Екатерина Мишаненкова

Чумазое Средневековье. Мифы и легенды о гигиене

Марии Николаевой, вместе с которой мы задумали эту книгу еще десять лет назад

Вступление

Любая научно-популярная книга – это прежде всего сборник ответов на какие-то вопросы. Вот и я перед тем, как начать писать, задумалась, на какие же вопросы я собираюсь ответить.

В целом – как люди в Средние века мылись, ходили в туалет и вообще поддерживали личную и общественную гигиену. И насколько хорошо у них это получалось, ведь говорят, что в те времена о чистоплотности никто даже и не слышал.

Следовательно, надо рассказать и о том, откуда взялись эти слухи и насколько они правдивы.

Но все это звучит несколько скучно, поэтому я по ходу работы стала формулировать более узкие вопросы. Часть из них мне задавали после предыдущих книг, а о каких-то я раньше и сама не задумывалась, потому что пока не занялась темой, не вникала в такие тонкости.

Например, что будет, если ударить ножом принцева слугу, решившего сходить по малой нужде посреди улицы?

Или: почему богословы считали, что замужней женщине можно краситься, а проститутке – нельзя, и как это связано с гигиеной?

А еще можно спросить, зачем рыцари были вынуждены мыться, что за девичники в ваннах устраивали богатые парижанки, почему царица Клеопатра стала косметологом, сколько уборных было в средневековом замке, как из-за мыла вырубили европейские леса и почему в Средневековье очень боялись плохих запахов…

Если вам тоже интересны ответы на эти вопросы – смело читайте дальше, это книга для вас.

Глава 1. Немного о мифах

Как ни странно, именно гигиеной из всех сторон средневековой жизни я заинтересовалась позже всего. В институте я занималась французской городской культурой XIII–XV веков, и с тех пор сохранила особый интерес к социальной сфере, быту, нравам, образованию, сексуальным отношениям, кулинарии, традициям и прочим материально-бытовым сторонам жизни средневекового человека. Но о гигиене долго не задумывалась, она мне казалась чем-то само собой разумеющимся.

И вдруг году так в 2006 в интернете стали активно появляться статьи о том, что в Средние века люди были жутко грязными и вонючими – никогда не мылись, одежду не стирали, рыцари ходили в туалет прямо под себя, в доспехи, а широкополые шляпы носили, чтобы защищаться от помоев и содержимого ночных горшков, постоянно выливаемых из окон. Статьи сопровождались даже ссылками на какие-то «факты»: что королева Изабелла Кастильская поклялась не менять белье, пока мавры не будут изгнаны из Испании, и мылась только два раза в жизни; что от Людовика XIV воняло «как от дикого зверя»; что король Фридрих Барбаросса чуть не утонул в нечистотах; что на окна британского парламента вешали ароматизированные занавески, чтобы защититься от вони, исходящей от Темзы; что по улицам текли реки нечистот и т. д.

Честно говоря, я была в шоке. Конечно, я не считала (исключая период раннего детства), что рыцари были идеально чистенькими и пахли розами – как минимум потому, что никто из окружавших меня мужчин так не пахнул. Но я была абсолютно уверена, что люди были такими же, как сейчас: любили чистоту и приятные запахи и всячески старались это поддерживать.

Средневековье и современность

Возможно, большую роль сыграло то, что я все детство почти каждое лето проводила в деревне, а потом прожила там несколько лет, уже будучи взрослой. Поэтому я не сомневалась, что гигиена в Средневековье была примерно такой же, как в современной русской деревне.

Ну а по логике, с чего бы ей особо отличаться? Для тех, кто слабо себе представляет сельскую жизнь, кратко обрисую, как там все делалось лет двадцать назад. А может, где-то делается и сейчас – просто конкретно в той деревне, где я бывала летом, уже проведены вода и газ, что сильно облегчило людям жизнь. Но двадцать лет назад единственным серьезным отличием от Средневековья во многих домах было наличие электричества.

Итак, деревня. Вода в колодце, ее надо набрать и принести. Туалет на улице – деревянная будочка с дыркой в полу, ведущей в выгребную яму, которую надо периодически чистить (для этого нанимали специальных людей). Раз в неделю – баня (дрова нарубить, печку натопить, воду наносить).

Пилигримы купаются в реке Иордан. «Путешествия Марко Поло», Франция, 1470–1475

В остальные дни недели все зависело от времени года. Летом просто – есть речка, можно каждый день купаться. Еще можно нагреть немного воды, зайти в ту же баню и там ополоснуться из ковшика. У самых больших любителей комфорта стояла еще одна будочка, над которой была прилажена бочка с водой – в солнечные дни, когда солнце хорошо ее прогревало, из нее можно было помыться в примитивном душе.

Зимой сложнее – ни речки, ни душа. Но на следующий день после помывочного дня баня еще довольно теплая, можно сходить туда и быстро ополоснуться. А те, кто особо чистоплотен, топили баню даже два раза в неделю. Ну и всегда оставался вариант нагреть ковшик, ополоснуть интимные места и ноги, протереть подмышки и каждый день менять нательное белье.

И при таких условиях ни от кого не воняло, все были опрятные, разницы с горожанами не было практически никакой. Да, такая примитивная гигиена занимала больше времени по сравнению с ванной и душем, но кто хотел быть чистым, тот был чистым, и для этого не требовалось каких-то особо геройских усилий.

Стирка, кстати, в эпоху до современных стиральных машин была квестом почти одинаковой сложности для городских и деревенских женщин. Ни о какой ежедневной стирке, как сейчас, и речи не было – не считая ручных постирушек личного белья и тому подобной мелочи. Грязную одежду обычно копили пару недель, а потом устраивали большую стирку, в которой принимали участие все члены семьи. Старые стиральные машинки, которые были до современных автоматических, бултыхали белье в горячей воде с порошком. Потом его надо было вытащить и отжать – счастливые обладательницы машинки с отжимом перекладывали его в центрифугу, а остальные отжимали сами или при помощи мужа. После отжима белье полоскалось и снова отжималось. Кому кажется, что это нетрудно – намочите хотя бы простыню и попробуйте отжать ее вручную. Только запястья не повредите.

Белье, которому надо было вернуть белизну, еще и кипятили с отбеливателем в большой кастрюле или котле, дыша дивными испарениями хлорки.

В деревне главное отличие стирки было в том, что белье не полоскали на месте, а грузили на тележку и отвозили на реку. В каком-то смысле это было даже проще – проточная мягкая речная вода быстро выполаскивала порошок. Но каково было рукам, особенно зимой, думаю, объяснять не нужно. Тем не менее люди тратили на это время, силы и здоровье, а в грязном ходить не желали.

Напоминаю, это я пока рассказываю не о Средневековье, а о том, что было всего несколько десятков лет назад. Так жили наши родители, бабушки и дедушки, а также все люди, которых мы видим в советских фильмах. Они стирали одежду этими варварскими на современный взгляд способами, мылись из ковшика, ходили в туалет в деревянную будку с дыркой в полу…

А мы? Разве мы сейчас не моемся из ковшика, когда на две недели летом отключают горячую воду? И сильно ли проседает в это время уровень нашей чистоты?

Маргинализация Средневековья

В спорах о средневековой гигиене сравнение с современностью часто называют некорректным по причине того, что в XX веке положено было следить за чистотой, и поэтому грязнули сразу выделялись, а в Средние века якобы все были грязными, поэтому никого это не заботило. В качестве основного аргумента приводится обычно то, что бомжи привыкают к неприятному запаху друг друга и уже не замечают его. Подозреваю, что самих людей, оказавшихся на улице, никто не спрашивал, это мнение, основанное на субъективном восприятии и уверенности в собственном превосходстве. О работе благотворительных организаций, которые предоставляют людям, живущим на улице, возможность не только поесть и переночевать, но и помыться, тоже на удивление мало кто знает.

Не менее удивительно желание сравнивать всех людей прошлого с представителями современных маргинальных слоев общества. Это касается не только гигиены, но и всего остального – образования, воспитания, моральных и нравственных устоев. Средневековый рыцарь непременно был мужланом, бившим жену и насиловавшим крестьянок, средневековая женщина была забитой рабыней, к тридцати годам превращавшейся в старуху, все были неграмотными, грязными и отвратительно себя ведущими. И почему-то непременно очень маленького роста, гораздо ниже, чем современные люди. А рыцарские романы, учившие защищать слабых, почитать Бога и служить Прекрасной даме, существовали где-то в параллельной реальности. Там же, где и картины с чистыми, наряженными в отглаженные платья людьми. Там же, где философские трактаты, учебники по воспитанию детей, сочинения ученых дам, книги хороших манер, труды по медицине, биологии, географии и прочим наукам.

Получается, что все это огромное наследие прошлого словно явилось к нам из другого мира, ведь оно никак не стыкуется с грязными неграмотными пигмеями. Эти труды требовали огромных вложений сил и средств, поэтому здесь не сгодится даже теория о существовании небольшой группы гениев, все это создававших. Кто-то же им за это платил. А в Средние века бизнес вели как сейчас – кто давал деньги, тот и заказывал, что гении будут создавать. И почему-то заказчики любили все красивое и чистое, а книги предпочитали о благородных людях, великих деяниях и большой любви.

«Вам нужны не факты, а эффекты»[1]

Если рассмотреть так называемые «факты», подтверждающие антисанитарию, то они представляют собой невероятную мешанину из фантазий и отдельных случаев, обычно либо не имеющих никакого отношения к Средневековью, либо сильно искаженных.

Так, например, ароматизированные занавески на окна парламента на самом деле вешали. Только было это не в Средние века, а летом 1858 года, причем это было исключительное событие, вошедшее в историю как «Великое зловоние» – в тот год особо жаркое лето привело к тому, что Темза оказалась переполнена сточными водами и зацвела, поэтому запах в Лондоне стоял действительно жуткий. К этому времени население давно уже не средневековой британской столицы составляло больше двух с половиной миллионов человек, горшки сменились на ватерклозеты, поэтому выросло количество сточных вод, а централизованной канализации так и не было. Жара усугубила все эти проблемы, и в итоге в 1859 году в Лондоне начали строить городскую канализационную систему. Это очень интересная и поучительная история, но произошла она один раз и к Средним векам не имеет никакого отношения.

Что касается испанской королевы Изабеллы, которая якобы дала обет не менять рубашку, пока мавры не будут изгнаны из Испании, из-за чего ей пришлось соблюдать этот обет двадцать лет, то она вообще пала жертвой собственной известности. Дело в том, что имя Изабелла в Испании очень популярно, и кроме королевы его носила еще ее праправнучка, дочь Филиппа II, жившая на рубеже XVI–XVII веков, то есть на сотню лет позже.

Майкл Фарадей отдает свою визитку «Отцу Темзе». Карикатура, комментирующая письмо Фарадея о состоянии реки, опубликованное в “The Times” в июле 1855 года

Принцесса Изабелла тоже была набожной и решительной, поэтому, по легенде, дала обет не менять белье, пока ее муж Альбрехт VII не возьмет осажденный им в 1601 году Остенде. Соблюдать обет ей пришлось три года, и это настолько впечатлило ее современников, что в честь принцессы даже был назван новый цвет – «изабеллин» или «изабелловый» (грязновато-белый с желтовато-розовым оттенком). Наряд такого цвета был даже в гардеробе английской королевы Елизаветы I в последние годы ее жизни.

Принцесса Изабелла оставила меньший след в истории, поэтому ее обет со временем начали приписывать знаменитой прапрабабушке, якобы давшей соответствующий обет до взятия Гранады. Однако Гранаду осаждали меньше года, и получается, что, если бы королева и дала подобную клятву, то рекорда праправнучки ей бы побить не удалось. И постепенно богатое воображение сочинителей заменило осаду Гранады на длившееся двадцать лет изгнание мавров. Ну а потом при помощи с древности известного метода обобщения единичный случай объявили обычным. И совершившая что-то вроде религиозного подвига принцесса Изабелла превратилась в «доказательство» немытости всей средневековой Европы.

О Барбароссе вкратце пишут примерно следующее: «Король Германии Фридрих Барбаросса (1152–1190) чуть было не погиб в туалете. В 1183 году в Эрфуртском замке пол над помещением, куда стекались нечистоты, провалился, и многочисленные рыцари и князья встретили ужасную смерть, утонув в нечистотах. Барбароссе удалось спастись, уцепившись за оконный проем, откуда его затем спустили на веревке». Что на этот счет сказать, я даже и не знаю. Ну во-первых, в Эрфурте нет замка, а то здание, фотография которого обычно сопровождает эту историю, является Эрфуртским собором. Во-вторых, никакого торжественного мероприятия, куда собралось бы столько знати, Барбаросса в 1183 году не устраивал. В-третьих, нет никаких данных о массовой гибели стольких знатных особ в 1183 году. Ну и наконец, никто никогда не строил парадные залы над выгребными ямами – в замках нечистоты из туалетов падали за стены, в ров или реку, а если не было такой возможности, то строилась специальная выгребная яма как можно дальше от жилых помещений, и из туалета туда проводились трубы (средневековым уборным будет посвящена отдельная глава, там я расскажу подробнее). После долгих поисков я нашла возможный источник этой легенды – книгу Аре Ваерланда “In the Cauldron of Disease” («В котле болезни»), написанную в 1934 году. К сожалению, не все, что напечатано на бумаге, основано на фактах, а Ваерланд ни в коей мере не историк, а диетолог, пропагандировавший здоровый образ жизни, и его рассказы о Средневековье не подкрепляются никакими источниками, это просто пересказ исторических баек и анекдотов.

Ну а что касается Людовика XIV, который, как и занавески британского парламента, и вовсе не имеет отношения к Средневековью (он жил в 1638–1715 годах), я лучше приведу небольшой отрывок из статьи Екатерины Наседкиной.

История и мифы

Откуда взялось большинство мифов о Средневековье, Короле-Солнце и других затерявшихся в глубине веков людях и эпохах? Все эти жуткие истории про грязь и антисанитарию, а также про инквизиторов, сжигающих ведьм, пояса верности, право первой ночи, тысячи любовников Екатерины II и фрейлин-проституток Екатерины Медичи с талиями 30 см.

Очень многие из них уходят корнями в XIX, а иногда и в XVIII века. В эпоху Просвещения и во времена бурно развивающейся науки стало принято смотреть на прошлые века как на времена темные, смутные и очень отсталые – по контрасту с их собственным блистательным и передовым временем. Иногда мифы сочинялись целенаправленно, чтобы показать какие-то недостатки режима – как, например, было с правом первой ночи. Иногда они вырастали из анекдотов и скабрезных историй, которые изначально придумывали для очернения каких-то политических врагов. А иногда дело было просто в уверенности, что в «темные века» было точно хуже, чем сейчас. Поэтому, если в просвещенном и индустриальном XIX веке рабочие жили в грязи, женщины были бесправны, детская смертность буквально зашкаливала, а ханжество цвело пышным цветом, в Средние века все должно было быть еще хуже.

На деле же было по-разному. Что-то, например медицина или образование, конечно, было хуже, а что-то было и лучше – вода чище, скученность меньше, нравы свободнее. Но мифы прижились и стали повторяться, в том числе и очень уважаемыми людьми – в основном в назидательных целях. В широких же кругах выдумки о средневековых (и не только) ужасах и вовсе приобрели огромную популярность, не уменьшающуюся до сих пор. С одной стороны, потому что большинство из них касается таких интимных сфер, как секс и гигиена, а это всегда притягательно, а с другой – потому что многим очень приятно ощущать себя чище королевы Изабеллы, добродетельнее Екатерины II и образованнее Карла Великого.

Живучести мифов помогает и то, что история открывает свои тайны очень неравномерно. Какие-то периоды и отдельные события могут считаться хорошо известными, а потом вдруг открываются засекреченные архивы или археологи раскапывают новый курган, и оказывается, что все прежние теории были неверными и надо все начинать заново. Помню, перед государственными экзаменами нам сообщили, что надо забыть то, что мы изучали на первом курсе о Древнем Востоке, за прошедшие пять лет это уже устарело. А иногда бывает наоборот – как в XIX веке что-то изучили, так с тех пор ничего не изменилось, и дореволюционный учебник полнее и актуальнее современного.

Поэтому ни одну книгу, ни одного историка, даже самого уважаемого, нельзя считать истиной в последней инстанции. Почти у всех авторов, на которых я ссылаюсь в этой книге, тоже есть ошибки и неточности, а также устаревшие данные, поэтому я какие-то использую, а какие-то уже нет, так как появились более новые и точные. Сама я тоже не первый раз пишу на тему средневековой гигиены, но даже в ту информацию, которая была в моей книге, вышедшей полтора года назад, я уже внесла некоторые коррективы. Просто открылись новые факты, это абсолютно нормально и даже хорошо, значит, тему продолжают изучать и есть надежда на новые данные, которые закроют существующие пробелы.

Екатерина Наседкина «С легким паром, Ваше Величество, или А мылся ли король-Солнце?» (отрывки)

Историкам хорошо известен ритуал утреннего подъема короля, предполагающего «утренний туалет, но который следует за некоторыми ночными омовениями, происходящими в полной тишине». [M. Gallo, 1992].

Итак, день начинается с дезинфекции рук: «король еще в кровати, первый комнатный лакей, держа в правой руке флакон с винным спиртом, поливает руки его Величества, под которыми он левой рукой поддерживает позолоченную тарелку» [Bensongne L’Etat de la France, Paris, Loyson 1698, p. 256]. Король моет лицо и рот, как советуют некоторые медицинские трактаты (притом такие трактаты датируются XVI веком, а в XVII веке многие трактаты, призывающие к гигиене, снабжены подробными инструкциями). Короля причесывают, потом его бреет один из цирюльников, раз в два дня: «Тот, чей день, бреет Его Величество, кладет ему салфетку, моет мылом, бреет, моет после бритья водой, смешанной с винным спиртом с помощью мягкой губки, и, наконец, чистой водой. В течение того времени, что бреют короля, комнатный лакей держит перед королем зеркало. Король сам вытирает лицо салфеткой» [Moi, Marie du Bois, gentilhomme Vendômois, valet de chamber de Louis XIV. Op cit p. 110]… В течение дня могло так случиться, что король «испачкан», вернувшись с игры в мяч, на которой он сильно вспотел. «Если Его Величество, придя с игры в мяч, не желает обтираться в кровати, два комнатных лакея накинув простыню ему на плечи, в нее заворачивают, предварительно ее хорошо нагрев, затем король вытирается на стуле или кресле с помощью своих цирюльников и лакеев, согреваясь в шофуаре (так называлось специально натапливаемое место, где можно согреться) [Bensongne, p. 292]. На цирюльников возложена обязанность не только брить монарха, но и заниматься всем телом. Их роль превышает ощупывания лезвия бритвы, потому как это они вытирают суверена на выходе из ванны или парильни» [там же р. 179]. А нас убеждали, что в Версале нет парилен!

…Луи имел привычку с юности и в течение всего отрочества к освежительным купаниям в реке. [JS p. 91 (1665) et 101 (1669)]. «Случалось, что он ходил купаться в Конфлан-Сент-Оноре во время пребывания Двора с Сент-Жермене» [Ла Порт в Мемуарах свидетельствует, что в 1651 году король купался вместе с Месье]. Дюбуа – комнатный лакей молодого монарха сообщает, что происходило днем 1648 года: «После полудня было жарко. Королева купалась и король, который тоже хотел купаться с ней, мне приказал пойти отыскать месье Вотьера, первого врача и его настоятельно просить дать согласие на то, чтобы Его Величество принял ванну вместе с королевой». [Moi, Marie du Bois, gentilhomme Vendômois, valet de chamber de Louis XIV. Op cit, p. 53]…

…6 июля 1651 года король купался в реке. Тогда существовал обычай мыться в длинной серой робе. [Mottеvillе op cit, p. 133] Во время королевского купания Капитан-Консьерж малого экипажа или Главный Хранитель тентов и павильонов двора, выбирал место наиболее чистое для купания, где он устанавливал навес на берегу реки и комнату для Его Величества, где король раздевался и затем одевался. Необходимость принять ванну целиком зависела от ощущения чистоты или «грязности», то есть субъективно, и не создавало ритуализации будней короля… В Фонтенбло есть и парильни и купальни, построенные во времена Франциска I. Вот свидетельства Пьера Дана: после описания парилен замка он отмечает «другую залу, где посередине ванна, а также бассейн в 3,5 фута глубиной (около 113 см) и 14 длинной (4,5 м) и 10 шириной (около 3,2 м), окруженный балюстрадой, куда вода спускается по бронзовым трубам, которые идут от вышеупомянутого чана» [P. Dan Le Trésor des merveillles de la maison royale de Fontainbleau, Paris, S. Cramoisy, 1642, p. 95]. Нетрудно догадаться, что это оборудование служило не только как украшение. Теперь что касается Версаля. Король имел в своем распоряжении ванные апартаменты, начатые в 1672 году, расположенные вблизи Больших апартаментов на первом этаже [W.R Newton L’Espace du Roi op cit, p. 144 sq.]. Вот описание, данное этим комнатам Фелибьеном дез Аво: «В одной из сторон комнаты наличествуют четыре колонны из фиолетового мрамора, основания и капители которых из позолоченной бронзы. Они служат для того, чтобы отделить место, где находится стол в виде стойки, на котором стоят все вазочки и другие необходимые для принятия ванны предметы. Кабинет как бы разделен надвое, так как часть, в которую первой попадаешь, размером 18 футов на 4, имеет посередине огромную мраморную ванную, а в другой части, которая сделана в виде алькова и где видны несколько ступеней, имеет размер 9 футов шириной и 3 туаза (6 футов = 1 туаз, итого около 6 метров) длиной. Это здесь несколько маленьких мраморных ванн. В последней комнате находится резервуар с водой» [Felibien des Avaux Description de Versailles, Paris; A. Chretien, 1703, pp. 44–46]. Совершенно очевидно, что наличие резервуара воды говорит о наполнении водой ванн. Об этом, кстати говорят и счета замка. 9000 ливров израсходовано в 1673 для мраморной ванны, тогда как в 1675 мраморщики потребовали 5000 ливров дополнительно. В этом же году Лефевр планирует следующие работы: закончить ванные апартаменты, спустить воду ванн в резервуар под землей. В 1677 году это 6000 ливров, которые указаны в пункте поступлений в виде двух дополнительных ванн. [Comptes des batiment du Roi; op cit, 1881]… Есть описание ванных Лувра, снабженных кранами горячей воды, содержащихся в записях, посвященных сиамскому посольству в 1686 году в «Дополнении к галантному меркурию». Еще более значимо упоминание в перечне от 1675 года кусков полотен, предназначенных для ванн, табурета для ванн и т. п. Притом все это происходило в парфюмированной атмосфере. «Когда король или Монсеньор нуждаются в ванне в комнатах или только помыть ноги, офицеры Стоянок согревают и наливают теплую воду, а король или Монсеньор находятся в ванне, когда жгут или испаряют ароматы; именно офицер Стоянки держит нагретую лопатку, на которой разлиты духи. [L’Etat de la France, Paris Guignard, 1698…]

…Насчет использования ароматных фонтанов, это делалось именно для приятного запаха, нежели для очищения кожи. В молодости король обильно использовал духи. Даже послу Сиама удалось побывать в кабинете духов в Фарфоровом Трианоне. Но позже, «учитывая, что король страдал ужасными мигренями, ему приходилось отдавать предпочтение ванне, дабы избавляться от неподходящих ароматов». [Louis Liger Le voyageur fidele ou le guide des etrangers dans la ville de Paris, Paris, P. Ribou, 1715, p. 377] Хотя король использовал «Воду Венгерской королевы» (которая была парфюмирована розмарином) – эквивалент нашего одеколона, но с целью обезболивания [S. Barbe Le Parfumeur Royale, Paris, A. Brunet, 1699, pp. 132–133 и Memoir Choisy, p. 41]. Требуется также уточнить существование парфюмированных аксессуаров, предназначенных для удаления неприятных запахов, вроде ароматных подушечек и других парфюмированных туалетных принадлежностей для кровати, появляющихся в королевских отчетах. [Inventaire du mobilier royale, op cin II “Diverses sortes de meubles”]…

…В отношении ухода за полостью рта – это отдельная тема, так как король действительно обладал весьма заурядными зубами. К тому же все руководства по личному уходу за телом ссылаются на необходимость очищать зубы утром и после еды. Дамикур в своих «Секретах отдаления старости», Дюшен с советом пользоваться зубочисткой из дерева мастики, розмарина или другого ароматного растения. Лойс Гийон в «Зеркале красоты» более конкретен – нужно препятствовать этой эрозии частыми полосканиями рта отваром шалфея в вине, наполнять рот порошком черного морозника с медом или камфарой, что, как говорят, полностью препятствует разрушению». А Бартелеми Мартан в «Диссертации о зубах» предлагает читателю чистить зубы каждое утро свежей водой и тонкой тканью. Эти предосторожности станут королю ненужными только к моменту полного выпадения зубов, то, что он и сам о себе говорил, очевидно, не имея комплексов по этому поводу.

Теперь поговорим о манерах за столом, ибо то, как люди принимают пищу, дает нам возможность судить об их чистоплотности. Итак, до завтрака метрдотель дает королю «первую сложенную салфетку, которой Его Величество моет руки перед едой. И эту часть ритуала они (метрдотели) не уступают никому, кроме принцев крови и легитимных сыновей». [L’Etat de la France, Paris Guignard, 1698, p.64]…

Что такое Средние века?

Прежде чем закопаться в глубины прошлого в поисках фактов, аргументов и теорий, надо сказать несколько слов о том, что подразумевается под Средневековьем и о каком времени пойдет речь.

Прежде всего надо понимать, что европейское Средневековье – это не просто отрезок времени. Это еще и набор специфических особенностей религиозной, экономической, культурной и политической жизни. Это феодализм, система вассалитета, христианское мировоззрение, политическая власть церкви, рыцарство, готика и т. д.

По общепринятой периодизации Средними веками считается период, который начинается с падения Западной Римской империи в 476 году и продолжается до конца XV – начала XVI века. Разные исторические школы называют разные даты: кто-то считает, что Средневековье закончилось с открытием Америки, кто-то – с началом Реформации, кто-то «растягивает» его до XVII века. А у одного из крупнейших современных медиевистов Жака Ле Гоффа и вовсе есть теория «долгого Средневековья», которую часто ошибочно принимают за отрицание промежуточных эпох и растягивание Средних веков до XIX века.

По сути же Ле Гофф совершенно правильно объяснял, что нельзя просто взять и закончить Средневековье какой-то определенной датой, ведь многие исторические процессы различались не только в разных странах, но и в разных сферах жизни. Если в Италии XIV века в культуре и науке уже наступило Возрождение, то в соседних странах царило Средневековье в его самом классическом виде. В то же время ренессансные тенденции в Италии не мешали существовать там рыцарям, турнирам и прочим визуальным признакам высокого Средневековья. А массовая культура, на которой воспитывались широкие слои населения, и вовсе что в Средневековье, что в эпоху Возрождения, была примерно одинаковой – не по литературным качествам, конечно, но по духу и, так сказать, по культурному коду.

Одна эпоха вырастала из другой, черпала в ней силы, от чего-то отказывалась, а что-то сохраняла и передавала последующим эпохам. И действительно, в каких-то сферах жизни средневековые отношения или характерная для Средневековья ситуация сохранялись до XIX, а где-то даже до XX века. В частности, в предыдущей книге «Блудливое Средневековье» я много писала о продолжительности жизни – цифры показывают, что человек XIV века и человек XIX века жил примерно одинаковое количество лет, а детская смертность почти не менялась до самого XX века.

Но поскольку в книге я не могу, да и не собираюсь пытаться объять необъятное, я приму за условные границы Средневековья 476–1500 годы. Ранний его период, до середины XI века, очень специфичен – христианская церковь почти не имела власти, браки заключались без священников, сохранялось оставшееся от античности рабство. Словом, гремучая смесь античности и варварства: вместо городов пока еще большие деревни, нет ни единой идеологии, ни единой культуры – увлекательный период, но совсем не похожий на Высокое и Позднее Средневековье. Разумеется, я буду захватывать его, рассказывая об эволюции тех или иных вопросов, связанных с гигиеной (так же как буду захватывать и более поздние периоды – Возрождение и Новое время), но в основном моя книга будет посвящена XII–XV векам – это и есть то самое классическое Средневековье, которое все с детства знают по романам, фильмам и сериалам.

Я постараюсь быть объективной и показать его во всей красе – без розовых очков, но и не замазывая черной краской. Средневековье – очень яркое, сочное время, это в некотором роде подростковый период современного человечества, когда максимализм соседствовал с практичностью, а аскетизм с жаждой плотских удовольствий.

Глава 2. Культура чистоты

Несколько лет назад в одной дискуссии о гигиене я услышала аргумент, в тот момент поставивший меня в тупик. В ответ на мой рассказ о средневековых ваннах – на изображениях, в письменных источниках, в археологических свидетельствах – мне сказали: «То, что ванны существовали, еще не означает, что ими пользовались».

Что на это ответить, я не знала. Для меня логическая цепочка была совершенно ясной – раз ванны были, то конечно ими пользовались, для чего же они еще были нужны? Человек, приведший аргумент, показался мне, мягко говоря, сумасшедшим, поэтому разговаривать с ним я больше не стала. Но потом, изучая тему глубже и читая всевозможные статьи о мифическом «грязном Средневековье», я поняла, что какая-то своя собственная логика у того человека была. Ни одно доказательство, ни один факт, даже если его можно увидеть и потрогать, не помогут, если противоречат сложившемуся в голове человека образу. Очень мало кто может критически осмысливать собственные стереотипы.

Для меня, как я уже сказала, стремление людей быть чистыми и способность поддерживать определенную чистоту даже при наличии самых примитивных условий было само собой разумеющимся. Поэтому для меня существование ванн означает, что в них мылись, а туалеты на стенах замков – что люди не хотели неприятных запахов внутри замка. Но для человека, верящего в то, что средневековые люди так отличались от современных, что им не мешали ни грязь, ни запах, и что церковь запрещала мыться, а рыцари были заперты в доспехи, как в консервную банку, поэтому не могли раздеваться для похода в туалет и справляли свои дела прямо туда, – что для него могут означать те же самые вещи? Что ванны использовались для разврата, а туалеты на стенах – чтобы гадить на головы врагов и создавать вокруг замков защитные укрепления из огромных гор навоза. Я не шучу, а повторяю то, что мне рассказывали на полном серьезе. Как можно было на это ответить? Что, видимо, развратников можно было узнать по чистоте – в воде чем ни занимайся, грязь она все равно будет смывать. А дождей в Средние века, получается, не было, раз они не смывали следы человеческой жизнедеятельности вокруг замков и те вырастали в огромные горы.

Но шутки шутками, а такие дискуссии дали мне понимание важного факта – действительно, существование ванн не для всех будет убедительным доказательством того, что в них мылись. Поэтому и книгу я решила начать не с описаний средневековых туалетов, водопровода, ванн, гигиенической косметики и тому подобного. И не с документов, изображений и археологических находок, подтверждающих их существование. Это все будет, но дальше, в следующих главах.

Эта глава будет посвящена культурной стороне средневековой гигиены. То есть не вопросу, как люди мылись в Средние века, а вопросу, почему они мылись.

Культура красоты

Я решила немного перефразировать название главы, чтобы фактически сразу же и ответить на заданный вопрос. Красота бесценна, отрицать ее значимость в жизни человеческого общества – значит лицемерить. Сколько ни говори об умственных способностях или прекрасных душевных качествах, все равно внешняя привлекательность человека оказывает на окружающих большое влияние.

Да и не только человека. Мы выбираем самого красивого на наш взгляд щенка, вешаем на окна красивые занавески, ставим на смартфон красивую картинку, украшаем торт. Красота радует глаз, улучшает настроение, доставляет удовольствие.

Как связаны красота и гигиена в наше время – все понимают. Мы моемся каждый день, пользуемся многочисленными шампунями, бальзамами, кондиционерами, лосьонами, кремами, тониками, гелями, скрабами и т. д. И все это не только для чистоты, но и чтобы быть красивыми. Для борьбы с грязью хватило бы воды и мыла. Но все прекрасно знают, что красота и привлекательность – это не только стройная фигура и правильные черты лица. Это чистая кожа без прыщей и пятен, шелковистые блестящие волосы, хорошие зубы и ногти, ну и конечно запах.

Когда заходит речь о гигиене в Средние века, эти простые истины многие почему-то сразу забывают. Не знаю, почему некоторые воспринимают обитателей средневекового мира не как людей, таких же, как мы, просто по-другому воспитанных, а как неких инопланетян, у которых не только психология другая, но и физиология. Однако это так и есть, потому что уверенность, что они никогда не мылись, соседствует с уверенностью, что грязное тело и волосы, а также неприятный запах не казались средневековым людям непривлекательными. Между тем, среди всевозможных аспектов средневекового быта именно вопрос о высокой ценности чистоты давно не вызывает у ученых никаких споров, настолько он изучен и многократно подтвержден как в художественной литературе, так и в многочисленных документах.

Средневековая сексуальность

Возвращаясь к теме средневековой сексуальности, хочу обратиться к работам Монсерат Кабре – профессора Барселонского университета, специализирующейся на истории средневековой науки (прежде всего медицины, здравоохранения, гигиены и сопутствующих тем). «Изучение истории человеческой красоты, – пишет она, – трудное занятие, поскольку это был сложный аспект средневекового опыта. Нередко красота рассматривается как совокупность положительных, желательных и исторически обусловленных идеальных черт, образующих некий канон. Часто этот предмет изучается не как значимый элемент средневековой культуры, а как незначительная, даже легкомысленная тема, не имеющая отношения к общественной жизни. Однако эта тема насыщена богатыми нюансами, которые порождают ряд важных вопросов».

В Средние века было много рассуждений о прекрасном, вероятно, столько же, сколько и субъективных представлений о телесной эстетике и личных идеалов красоты. О красоте рассуждали философы и богословы, писатели и политики. Есть, конечно, работы, полностью посвященные вопросу телесной красоты, но в большинстве случаев эту тему все-таки рассматривали как часть каких-то других, более широких и важных вопросов. Но в любом случае материала достаточно много, чтобы проанализировать средневековое отношение к красоте и сексуальности.

Здесь надо сделать важное уточнение. Монсерат Кабре тоже на этом останавливается отдельно…

Как я уже не раз говорила, Средневековье – это отнюдь не «монолит». Это тысяча лет существования десятков народов на огромной территории. Народов, которые приходили с других континентов, расцветали, вымирали, ассимилировались, уничтожались, захватывали другие народы и т. д. Они сильно менялись за эту тысячу лет, перенимали что-то друг у друга, враждовали друг с другом. И поэтому любые понятия, такие как «средневековая мода», «средневековая еда», «средневековая красота», – очень условны. Можно сделать очень примерные обобщения, которые будут характерны для большинства стран в некий период времени. Но исключения всегда останутся. Более того, средневековые философы не пришли к единому мнению ни по одному обсуждаемому ими за эту тысячу лет вопросу. Так же как сейчас люди не могут прийти к единому мнению, например, о воспитании детей, сексуальных меньшинствах, разоружении, экологии и т. п. По поводу красоты, кстати, тоже – каждый эксперт имеет свое мнение о том, какие каблуки надо носить, какие стрижки делать, каким спортом заниматься, что есть, как краситься… не говоря уж о глобальной войне «фитоняшек» и «бодипозитивных».

Вот и средневековые любители философствовать и анализировать были не особо едины в вопросах касательно красоты и сексуальности. Одни из них яростно дискутировали друг с другом, а другие жили с разницей в тысячи километров или сотни лет, поэтому даже не пересекались. Впрочем, отсутствие единства мнений связано еще и с другими объективными причинами. Согласитесь, то, что считалось красивым в суровых краях викингов, не всегда могло так же цениться где-то в солнечной Италии. Красота не универсальна, ее восприятие зависит от культурного кода, от воспитания, взглядов, общепринятых норм.

Но все же Средневековье не зря выделяется в отдельный период человеческой цивилизации. Большинство ведущих философов того времени (причем, что особенно интересно, независимо от их религиозной принадлежности – христиане, мусульмане и иудеи) соглашались с тем, что красота – это внутреннее потенциальное качество всех существующих созданий, пропорциональное степени их действительного совершенства. Красота считалась результатом состояния гармонии с природой. Она могла проявляться и, соответственно, восприниматься как в материальных сущностях, так и в духовных субстанциях, человеческие тела во многом считались выражением внутреннего «Я».

Однако и тут были свои тонкости. С одной стороны, красота в Средневековье понималась как эстетическое удовольствие, а уродство – как эстетическое отвращение. Но с другой стороны, уродство не было противопоставлено красоте, хотя это качества вроде бы взаимоисключающие. Лицо без неприятных следов, вызванных болезнью кожи, формально было ближе к совершенству, но не обязательно считалось красивым. В средневековом словаре было великое множество терминов для обозначения красоты и уродства, а также их градаций и тонкостей. Но важно понимать, что эти понятия всегда и при любых обстоятельствах так или иначе были связаны с моральными или духовными качествами. Красота воплощала собой добро, благость, любовь, а уродство – зло, отвращение, дьявольские силы.

Это иногда приводило к очень типичному для Средневековья лицемерию – когда тому, что вроде бы не одобрялось религией, находились религиозные же оправдания. Так, например, англо-нормандский текст XIII века “Ornatus Mulierum”, посвященный женской косметике, предваряется предисловием, где автор убедительно объясняет, что женщины должны сохранять и улучшать свою красоту, следуя божественному промыслу. Поскольку все женщины – наследницы Евы, они утратили свою изначально дарованную Господом красоту в результате божественного наказания за то, что в лице Евы поддались дьявольскому искушению. Но Дева Мария как бы искупила этот Евин грех, и теперь женщины должны равняться на ее божественную красоту и пытаться быть такой, как она, – и внутренне, и внешне.

Отрывки из текста Pierre Ruelle, “L’ornement des Dames“ (“Ornatus Mulierum”), XIII век

(Перевод с английского, а тот в свою очередь – с англо-нормандского, поэтому если захотите опробовать рецепты – это на ваш страх и риск).

Когда Бог создал женщину из ребра Адама, он дал ей неувядающую красоту. Но она потеряла ее по вине дьявола, после того, как отведала яблоко… Поэтому женщины, живущие в настоящее время и не виновные в том прегрешении, теряют большую часть их красоты из-за нарушения Завета.

Некоторые из них, будучи молодыми девушками, розовощеки, белокожи и прекрасны. Но как только они выходят замуж, их лица тускнеют. Другие просто никогда не были красивы.

Я пишу эту книгу для вас, чтобы вы могли поддерживать вашу красоту и узнать, как украсить себя. […]

Я назову авторов советов – Галена, Константина, Гиппократа – свидетельствующих, что я расскажу правду без утайки. Я не забуду ни об одном из них, великом или малом; я не забуду также, что я учился в Мессине у сарацинской женщины. Она была доктором для людей ее вероисповедания; […] Теперь я молюсь Богу, небесному Отцу, чтобы эта книга получила благодарность от женщин и чтобы я всегда был любим женщинами.

* Против потери волос.

Возьмите свежие или высушенные розы, мирт, подорожник и кожуру желудей и каштанов; вскипятите их в дождевой воде и этой водой мойте голову утром и вечером.

В Апулии я видел женщину, которая страдала от обильной потери волос. Тротула из Салерно вылечила ее следующим способом: она взяла куколь и сожгла его, а также взяла кору ивы, листья инжира (смоквы), пепел каштана, виноградной лозы и молочай. Она перемешала все это в оливковом масле; тогда, когда волосы были вымыты дождевой водой, она натирала этой смесью волосы четырежды. После этого женщина перестала терять волосы.

* Чтобы укрепить волосы.

Если вы хотите, чтобы ваши волосы стали длинными и густыми, возьмите большое количество ячменя и масличного молочая; сожгите их в неиспользованном горшке и перетрите смесь в порошок. Возьмите белый мед, смешайте с порошком и вотрите в место, где не хватает густоты волос. Ждите в течение двух дней. На третий день ополосните волосы водой, вскипяченной с алканной (красильной), мятой и шалфеем.

* Против перхоти.

Тротула устраняла перхоть следующим способом: она брала семена крапивы и вымачивала ее в течение двух или трех дней в уксусе. После этого она мыла волосы сначала с хорошим мылом, а затем с этим уксусом.

* Чтобы тонизировать волосы.

Иногда волосы слишком быстро седеют… Сначала вы должны дать человеку лекарство, чтобы очистить голову от выделений. После этого возьмите корни капусты, высушенные или свежие, варите их в ключевой воде, пока половина воды не испарится, и тщательно вымойте волосы в этой воде.

* Чтобы осветлить волосы.

Это способ, которым осветляют волосы сарацинские женщины. Они сжигают побеги виноградной лозы, смешивают пепел с равным количеством золы, добавляют приличную горсть дубовых чернильных орешков (галлов), затем варят все это полдня с уксусом. Они моют волосы с мылом, затем с этим составом и укутывают голову платком на всю ночь. Их волосы становятся прекрасными на долгое время.

Есть другой рецепт: сварить мыло вместе с шафраном и вымыть волосы с водой, в которой были распущены получившиеся квасцы. Укутать голову на ночь.

* Мазь для удаления волос.

Женщины из Салерно делают мазь […] для удаления волос везде, где бы им хотелось. Они берут полчашки сыпучей извести, сухой и чистой, просевают ее через ткань… Они помещают эту известь в горшок с кипящей водой и помешивают смесь. Когда они хотят знать, готова ли мазь, они погружают в нее крыло птицы; если перья отходят от крыла, значит, зелье можно использовать. Тогда они наносят эту горячую смесь на волосы руками, и мазь делает свое дело. Вы можете поступить аналогично.

* Для густоты волос.

Чтобы иметь густые волосы, отварите листья ивы, перетрите их с оливковым маслом и намажьте на волосы.

* Против выпадения волос.

Если у вас сильно выпадают волосы, смешайте жареные семена льна с оливковым маслом и несколько раз намажьте смесь на голову.

* Против коричневых пятен на лице.

Вы удалите коричневые пятна следующим способом: возьмите яйца двух куриц и поместите их в уксус, пока скорлупа не смягчится. После этого возьмите хорошую горсть порошка дикой горчицы, смешайте с яйцами и небольшим количеством уксуса. Процедите смесь через ткань, протрите ваше лицо этим составом и оставьте на ночь. Утром ополосните лицо чистой водой. Повторите процедуру несколько раз. Но не используйте этот рецепт при беременности, потому что он приведет к выкидышу.

* Для той же самой цели.

Это способ, которым коричневые пятна удаляла Тротула. Она брала процеженный мед и кипятила его. Смешивала мед с порошком дикой горчицы, имбирным порошком и белым ладаном и давала смеси остыть. Перед тем как лечь спать, она делала паровую ванну для лица и затем покрывала его медом. Утром она вытирала лицо льняной тканью.

* О макияже.

Есть отбеливающее средство, которое очень легко сделать. Поместите очень чистую пшеницу в воду на пятнадцать дней, затем размелите ее и перемешайте в воде. Процедите через ткань и позвольте ей высохнуть. Вы получите белила, которые будут столь же белы, как и снег. Когда вы захотите использовать их, смешайте с розовой водой и накладывайте на лицо, вымытое предварительно теплой водой. После этого просушите ваше лицо тканью.

* Для отбеливания зубов.

Если вы хотите отбелить зубы, возьмите чистую ячменную муку, мелкий порошок из квасцов и нагретую соль; смешайте с небольшим количеством растопленного меда. Если вы будете часто протирать зубы полученной смесью, они отбелятся.

Чем плоха женщина?

На этом важном моменте, касающимся Девы Марии, надо остановиться подробнее, потому что отношение к женщине в Средние века на современный взгляд было довольно странным. Странным даже для самых ярых антифеминистов – просто в силу глубокой разницы современного и средневекового мировоззрения. И Дева Мария с Евой были основой, фундаментом всех философских и богословских учений о женщинах.

Адам и Ева, «Злоключения благородных мужей и дам» Боккаччо, манускрипт 1479–1480 гг., Фландрия

Прежде чем перейти к сочащимся ядом и ненавистью высказываниям теологов о женщинах, поясню, что здесь, как и во всех остальных теориях Средневековья, в основе всего лежали практические проблемы, уже потом завернутые в пышную обертку высоких идей.

Раннесредневековая христианская церковь единственно правильным путем для истинно верующего считала сохранение девственности. Поэтому неудивительно, что женщина для богословов того времени была исключительно раздражающим элементом. Ведь как просто было бы остаться добродетельным, если бы не было женщин, этих адских созданий, порождающих у мужчин греховные мысли. Разумеется, в этих мыслях были виноваты не сами мужчины, искренне мечтавшие о чистоте, а дьявольская женская натура.

«Женщина, – писал Марбод Реннский, французский поэт и епископ XII века, – это искусительница, колдунья, змея, чума, хищница, сыпь на теле, яд, палящее пламя, опьяняющий туман».

Аквитанский святой X века аббат Одо Клюнийский напоминал своим монахам о предостережении Иоанна Златоуста касательно женщин: «Телесная красота ограничивается кожей. Если бы мужчины могли заглянуть под кожу, вид женщин вызвал бы у них отвращение… Если нам не нравится прикасаться к плевкам или испражнениям даже кончиками пальцев, как можем желать заключить в объятия мешок навоза?»

Жоффруа Вандомский, французский кардинал и богослов, предупреждал Хильдеберта Лаварденского (Турского архиепископа, поэта и богослова), что женский пол «ввел во искушение первого мужчину и сбил с пути истинного апостола Петра. Первого это привело к греху, второго – к отречению. Женский пол исполняет свое предназначение, как раба придверница: тех, кого он соблазняет, отлучаются от жизни, как апостол Петр, или допускают смерть в свою жизнь, как Адам в Эдеме».

Хильдеберт был в основном с ним согласен: «Женщина – создание хрупкое, она постоянна лишь в преступлении и всегда несет с собой вред. Женщина – это ненасытное пламя, высшая мера безрассудства, враг, который всегда поблизости, который учится сам и наставляет других всевозможным способам совершать дурное. Женщина – отвратительный forum, общедоступный предмет, существо, рожденное для обмана, успех для нее – это возможность совершить преступление. Всеядная во грехе, она позволяет любому пользоваться собой. Хищница, охотящаяся на мужчин, она, в свою очередь, становится их добычей».

И этот список цитат можно продолжать и продолжать. Такой была позиция церкви по отношению к женщинам. И то, что Жоффруа так негодовал из-за того, что вполне конкретная вдова графа Вандомского сумела одолеть его в тяжбе за землю, а Хильдеберт знал, о чем говорил, имея несколько бастардов от разных женщин, никакой роли не играло. Это действительно была официальная позиция, которой придерживались как лицемерные грешники, так и праведные мужи. По крайней мере, так дело обстояло к началу Высокого Средневековья.

Есть ли у женщины душа?

Существует распространенный миф о том, что на одном из Соборов католической церкви состоялось обсуждение и голосование по вопросу, есть ли у женщин душа. Но, несмотря на все приведенные мною цитаты (которых при желании можно набрать на несколько томов), эта история все же является мифом. Настолько далеко христианская церковь никогда не заходила.

Наоборот, можно сказать даже, что при всем безусловном и ярко выраженном антифеминизме, христианская церковь ставила женщину гораздо выше, чем кто-либо прежде. Именно она официально признала женщину не просто имуществом, но человеком, пусть и не равным мужчине, а как бы ухудшенным его вариантом.

«На этом же соборе поднялся кто-то из епископов и сказал, что нельзя называть женщину человеком. Однако после того как он получил от епископов разъяснение, он успокоился. Ибо священное писание Ветхого Завета это поясняет: вначале, где речь шла о сотворении Богом человека, сказано: “…мужчину и женщину сотворил их, и нарек им имя Адам”, что значит – “человек, сделанный из земли”, называя так и женщину и мужчину; таким образом, Он обоих назвал человеком. Но и Господь Иисус Христос потому называется сыном человеческим, что Он является сыном девы, то есть женщины. И ей Он сказал, когда готовился претворить воду в вино: “Что Мне и Тебе, Жено?” и прочее. Этим и многими другими свидетельствами этот вопрос был окончательно разрешен»

Св. Григорий Турский. «История франков». Рассказ о Втором Маконском соборе (585 г.), созванном королем Бургундии.

Дева Мария

Чему же, а точнее, кому женщины были обязаны таким своеобразным к себе отношением? Это нетрудно понять как из приведенного выше рассказа Григория Турского, так и из предисловия к книге о косметике. В христианстве вообще, и особенно в католицизме, есть два непререкаемых авторитета – сам Христос и его мать, Дева Мария, которая до того, как ее избрали для столь великой миссии, была все-таки обыкновенной земной женщиной.

Поэтому богословы все время находились в раздумьях, как совместить в одной системе ценностей ненавистную им Еву – женщину грешную, сбивающую мужчин с пути истинного, и Марию – символ святости и чистоты. Постепенно это вылилось в идею о том, что Ева принесла в мир грех, но потом Мария этот грех искупила. Не зря у Данте в раю Ева сидит у ног Девы Марии – в самом центре рая.

Августин Блаженный писал: «Через женщину – смерть и через женщину – жизнь». Ансельм Кентерберийский заявил еще конкретнее: «Таким образом, женщине не нужно терять надежды на обретение вечного блаженства, памятуя о том, что хотя женщина и стала причиной столь ужасного зла, необходимо было, дабы возвратить им надежду, сделать женщину причиной столь же великого блага».

Правда, раннесредневековых теологов очень смущало то, что Дева Мария была матерью. С одной стороны, то, что она родила Спасителя, и есть ее главное достоинство, но с другой – а как же грустные размышления того же Августина, что «мы рождаемся между мочой и калом»? Хочешь или нет, а Христос родился из того же презираемого богословами места. В конце концов своеобразный компромисс был найден – Дева Мария была и осталась девственной. Она зачала от Святого Духа, а потом и родила как-то так же (в физиологические подробности богословы старались не вдаваться), сохранив при этом девственность.

Добродетель

Конечно, даже тогда церкви приходилось признавать существование добродетельных женщин, ведь кроме Девы Марии были и ветхозаветные праведницы, и раннехристианские святые. Но если почитать жизнеописания этих святых (точнее, варианты, написанные в тот период) и любые поучительные истории о добродетельных женщинах, легко можно заметить одну особенность – все эти женщины либо девственницы, либо раскаявшиеся грешницы, занявшиеся умерщвлением плоти (как Мария Магдалина и Мария Египетская), либо питают отвращение к браку. Так, о замужних святых обязательно писалось, что они не хотели замуж, питали к супругу отвращение, и вообще их просто заставили.

Тут стоит немного остановиться на культе Марии Магдалины. Конечно, его нельзя было сравнить с поклонением Деве Марии, тем не менее, Магдалина – одна из самых популярных святых средневековой католической церкви. История прекрасной блудницы, видимо, будила в богословах греховные мысли, которые им хотелось оправдать. К XI веку Мария Магдалина стала рассматриваться как символ и образец спасения для грешниц: «Совершилось так, что женщина, впустившая смерть в мир, не должна пребывать в немилости. Смерть пришла в мир руками женщины, однако весть о Воскресении исходила из ее уст. Так же как Мария, Приснодева, открывает нам двери Рая, откуда мы были изгнаны проклятием Евы, так женский пол спасается от осуждения благодаря Магдалине».

Когда церковь пересмотрела свои принципы, решив, что добрым христианам позволено плодиться и размножаться, смягчился взгляд не только на женщину, но и на сексуальные отношения. Концепция стала выглядеть так: девственность – это идеал, быть добродетельной женой – тоже хорошо, вдовой – хуже, чем девственницей, но лучше, чем женой. Побыла замужем, выполнила свое предназначение по продолжению рода человеческого, а дальше надо хранить добродетель.

Внутренняя красота

Итак, образцом женщины, моральным и физическим совершенством, была Дева Мария. Ее красоту восхваляли и в литературных произведениях, и тем более в живописи – в принципе, по Мадоннам можно отследить, как менялся официальный идеал красоты на протяжении Средневековья, да и географически – по территории Европы.

Царица Иокаста, жена Эдипа, бросается на меч, узнав, что Эдип – ее сын. «The Fall of Princes», 1450-60, Англия.

В то же время представление о взаимосвязи между физической и нравственной красотой не было некой жесткой догмой, скорее это было гибкое и многослойное правило, которое можно было применять по-разному. Например, в религиозных трудах подчеркивалось, что нельзя, изуродовав человека, лишить его внутренней красоты. Мученик, будучи израненным и втоптанным в грязь, все равно оставался прекрасным. Это видно и по средневековой живописи – сцены страданий христианских святых не отличаются особым реализмом, их цель не показать грязь, страх и боль, не внушить страх и отвращение, а наоборот – вызвать у зрителя душевный подъем и восхищение. Мученики обычно грациозны и изысканны, одеты в драгоценные наряды, их прекрасные лица одухотворены или равнодушны – современные зрители часто удивляются тому, с каким безразличием святые в манускриптах взирают на проткнувшее их копье. Это не от бездарности художников, а от того, что изобразить искаженное смертной мукой лицо – значит пойти против правила, лишить героя его внешней, а значит, и внутренней красоты.

Кровь ран и грязь странствий

В светской традиции это правило тоже нашло свое воплощение, причем в отличие от своей религиозной версии сохранилось до наших дней.

Думаю, все помнят, что «шрамы украшают мужчину»?

«Нет под луною доли прекрасней битвы за страну свою», – говорила Шурочка Азарова в «Гусарской балладе». И в Средние века думали так же. Рыцарь, воин, покрытый ранами, полученными в сражениях за веру или за своего короля, воплощал собой идеал мужчины (светский, разумеется). И хотя эти раны, а потом шрамы, формально портили его физическое совершенство, они не уродовали его, потому что являлись свидетельством его достоинств.

Трудно даже оценить, насколько глубоко в нас укоренилось это правило. Откровенно сексуальный интерес женщин к шрамам активно эксплуатируется в литературе и кино – когда героиня спрашивает героя, откуда у него этот шрам, да еще и проводит по нему пальцем, все сразу понимают, что будет дальше. Если же девушка в романе или фильме пугается шрамов мужчины, испытывает к нему из-за этого неприязнь, это обычно свидетельствует о ее незрелости. Настоящая женщина, как Оленька у Сенкевича, говорит благородному воину, грудью своей защитившему Родину: «Я раны твои недостойна целовать»[2].

Разумеется, эта идея родилась не в Средние века, думаю, ей уже много тысяч лет, и скорее всего, мы воспринимаем шрамы как некое достоинство мужчины на подсознательном уровне – с тех времен, когда они свидетельствовали о победах в битвах с врагами и дикими зверями. Но именно в Средневековье этому уже существовавшему феномену было дано теоретическое объяснение, полностью соответствующее господствующей морали воинствующего христианства. И очень жизнеспособное, как оказалось.

Ну а конкретно в Средние века охотно эксплуатировался образ храброго стойкого рыцаря, израненного, в изрубленных врагами доспехах, покрытого кровью врагов и т. д. Объективно крайне неаппетитный образ, но красота, как я уже не раз говорила, объективной и не бывает.

Внезапно из звезды, что затмевает

Собою все светила, иль точнее

Сказать, из солнца этого на землю

Нисходит луч; подобно золотой

Черте он продолжается до тела,

На нем все раны ярко освещая:

И в клочьях окровавленного мяса

Я признаю почившего вождя.

Лежал он не ничком, а было к небу

Прекрасное лицо обращено,

Куда при жизни все его желанья

Стремились неуклонно. Как живая,

С угрозой смертной правая рука

Меча еще сжимала рукоятку;

А левая, покоясь на груди,

Безмолвную молитву выражала.

Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим».

Увядание красоты

Отдельно стоит рассмотреть такой путь исчезновения красоты, как старение. В Средние века, так же как и сейчас, все прекрасно понимали, что вечно молодой и красивой может быть только Дева Мария, а вот всем остальным предстоит когда-нибудь состариться.

«Бернар де Гордон из Монпелье в 1308 году делит жизнь человека на три стадии, – пишет Милла Коскинен в книге «О прекрасных дамах и благородных рыцарях». – Первая длится от 0 до 14 лет (детство), 14–35 (молодой возраст), 35–? (просто возраст). В другой своей работе он обозначает верхним пределом человеческой жизни 60 лет. То есть, в его понимании, у человека сразу после 60 начинается возраст «столько не живут». Данте в своем «Пире» делит жизнь совершенно по-другому: 0–25 (подростковый возраст), 25–45 (взросление), 45–70 (старение), 70–? (старость). Филипп де Новара, XIII век, предлагает следующее деление (не являясь, впрочем, медиком, но крестоносцем, поэтом, писателем и консервативным философом): 0–20 (юность), 20–40 (возраст расцвета), 40–60 (возраст созерцания), 60–80 (старость).

Что касается вариаций в рамках жизненных стадий женщин, то Винсент из Бове упоминает вскользь, что молодость женщины заканчивается после 50 лет, когда она теряет способность к деторождению».

Если оставить в стороне теории, которые основывались обычно на жизни высших классов, и перейти к статистике, то, например, английский историк Йен Мортимер, ссылаясь на документы XIV–XVI веков, пишет, что зажиточные английские крестьяне в первой половине XIV века жили в среднем до 48 лет, а во второй половине – до 52. Средняя продолжительность жизни была примерно такой же, как у людей, родившихся в первой половине XX века (по официальным данным Росстата), и даже выше, чем в большинстве современных африканских стран. Еще более интересную картину дают судебные архивы Пикардии, в которых, на радость историкам, обычно указывается возраст свидетелей. Так, при расследовании преступления в 1316 году в Бетюне было привлечено 39 свидетелей, из которых только троим было менее сорока лет, пятнадцать человек были старше пятидесяти, и еще трое – даже старше семидесяти лет. Конечно, нужно учитывать, что «возрастные» свидетели пользовались большим доверием, чем молодежь, и привлекать старались именно их, но все-таки данные подтверждают, что людей старше 40 и даже 50 лет в обществе хватало.

Уродливая старость

Но такого понятия, как «стареть красиво», в те времена не было. Старость, по общепринятому мнению, однозначно делала человека уродливым. В литературе Средневековья и Возрождения можно найти немало отталкивающих описаний стариков и особенно старух. Причем отвратительность их облика заключается не только во внешнем уродстве, – морщинах, землистого цвета коже, отсутствии зубов, редких волосах на голове (и при этом торчащих из ушей пучках), скрюченной фигуре и т. д. – но и в таких физиологических подробностях, как неприятный запах тела и рта, шамкающий голос и постоянное газообразование.

С другой стороны – посмотрим на вышеприведенные цифры. Настоящих стариков в то время почти и не было. Люди жили меньше, чем сейчас, но это не значит, что они раньше старели. В своих предыдущих книгах я очень много писала о возрасте в Средние века, подробно повторять то же самое не буду, напомню только, что даже женщины в большинстве своем замуж выходили, как и сейчас, после восемнадцати лет, а детей рожали до сорока, а иногда и дольше. Что уж говорить о мужчинах, которых не изнуряли многочисленные роды. То есть люди взрослели немного раньше, старели тоже немного раньше, но эта разница не столь принципиальна. Меньшая продолжительность жизни в то время объясняется прежде всего отсеканием стариков. Современная медицина научилась продлевать жизнь после того, как человек вышел из детородного возраста и природа его списала как ненужного. Если кратко, то можно сказать так: сейчас чаще доживают до старости, в том числе глубокой, а в Средние века чаще умирали пожилыми, до дряхлости мало кто дотягивал.

Это, вероятно, и является одной из причин такого почти суеверного ужаса перед старостью и ее проявлениями. Старики были редкостью и являли собой для достаточно молодого общества страшную картину распада человеческого тела при жизни. Отсюда и столь жуткие описания. Но если присмотреться, обычно они относятся к выдуманным персонажам, чей возраст и уродство необходимо как можно ярче подчеркнуть, – старым ведьмам, дряхлым злодеям и т. п.

Реальные же исторические личности, дожившие до преклонных лет, чаще всего ничем таким в исторических трудах и литературе не выделяются, даже наоборот – Алиенора Аквитанская, дожившая до восьмидесяти лет, продолжала считаться красавицей, поскольку в общественном мнении на ее внешность проецировалось отношение к ней как к королеве и благородной даме, и, следовательно, она обязана была оставаться красивой.

Рассказ Батской ткачихи

Исходя из вышесказанного, мы получаем такую картину: старость уродлива и ужасна, но благородных людей это не касается, они остаются прекрасны, потому что их освещает внутренняя красота.

На самом деле, конечно, большинство описанных признаков старения к той же Алиеноре не имели никакого отношения. Королева даже в восемьдесят лет – это не сгорбленная беззубая, плохо пахнущая старушка, а дама, затянутая в парчу, надушенная восточными благовониями, и даже если у нее (скорее всего) и были возрастные проблемы с зубами или волосами, то вставные зубы и парики к тому времени давно уже придумали. Богатство и власть в Средние века, как и сейчас, не только создавали вокруг человека нужную ауру, но и на самом деле сильно продлевали его молодость и красоту. И это все прекрасно понимали, если не разумом, то где-то в глубине души точно.

Поэтому неудивительно, что старость и уродство в искусстве неизменно были связаны с бедностью и с неприятными моральными качествами человека. Одним из самых ярких и интересных примеров этого является «Рассказ Батской ткачихи» из «Кентерберийских рассказов» Чосера[3].

Удержусь от искушения привести его здесь полностью, хотя рассказ прекрасно иллюстрирует столь любимый мною «женский вопрос» в Средневековье, напомню сюжет вкратце. В благословенные времена короля Артура, когда Англия процветала, один чересчур веселый и легкомысленный рыцарь обесчестил некую девицу. На подробностях Чосер не останавливается, и очень жаль, особенно учитывая, что король приговорил рыцаря к смерти, а королева и придворные дамы решили, что это несправедливо. Остается только гадать, в чем состояло это бесчестье, если:

… королева и другие дамы.

Не видя в этом для девицы срама,

Артура умолили не казнить

Виновного и вновь его судить.

Батская ткачиха, «Кентерберийские рассказы», издание 1483 года

Король уступил желанию королевы и передал судьбу преступника в ее милосердные руки. Правда, милосердие это было довольно своеобразное, на мой взгляд: королева сообщила рыцарю, что ему дается год на то, чтобы ответить на вопрос «Что женщина всему предпочитает?» Если не ответит, тогда его все-таки казнят.

Рыцарь отправился в странствие, опрашивая всех встречных женщин, но, разумеется, получал сотни разных ответов:

Те назовут богатство и наряды,

Те почести, те угожденью рады,

Тем лишь в постели можно угодить,

Тем бы вдоветь да замуж выходить.

Тем сердце лесть всего сильней щекочет,

А та сознаться в слабости не хочет,

Но ей хвала сокровищ всех милей.

Ведь льстивым словом нас всего верней

Или услугой самою ничтожной

И покорить и усмирить возможно.

А те свободу почитают главным,

И чтобы с мужем были равноправны.

И чтоб никто не смел их укорять,

Коль на своем затеют настоять.

После лирического отступления автора на тему болтливости женщин рыцарь понял, что вряд ли сможет выбрать из всех ответов самый лучший, а главное – правильный. Но на обратном пути к милосердной королеве он увидел поляну, на которой танцевали много прекрасных дам. Однако когда он подошел, они все исчезли:

А на пеньке преважно восседала

Невзрачная, противная старушка.

Дряхла на вид, ну, словно та гнилушка…

Догадливые читатели в этот момент, конечно, понимают, что рыцарь встретил фей, кто же еще будет танцевать на поляне и исчезать при приближении людей? Но рыцарь умом не блистал, поэтому он просто поговорил со старушкой, рассказал ей свою грустную историю, а та предложила его спасти в обмен на то, что он исполнит какое-то ее желание. Рыцарь дал ей слово, и она подсказала ему нужный ответ:

Что женщине всего дороже власть

Над мужем, что она согласна пасть,

Чтоб над любимым обрести господство.

Эдвард Берн-Джонс, иллюстрация к «Рассказу Батской ткачихи», 1896 г.

Королева и дамы признали, что да, именно этого они больше всего и хотели бы от жизни. Рыцаря помиловали, но тут старушка потребовала свою награду – и пожелала, чтобы он на ней женился.

Ответил рыцарь: «Я поклялся в этом,

И в самом деле связан я обетом.

Но для чего тебе супруга надо?

Иную выбери себе награду».

«Ну, нет, – ему ответила старуха,

И неприятен голос был для слуха. —

Пусть я уродлива, стара, бедна,

Но мной награда определена,

Я от нее никак не откажусь…

Здесь мы подошли к тому, о чем, собственно, идет речь в этой главе. Почти все основные «маркеры» присутствуют – женщина стара, бедна, уродлива и ее голос неприятен. То есть собраны необходимые отталкивающие черты, которые превращают вроде бы положительную до этого героиню (умную, спасительницу) в отрицательную. Это уже не милая благообразная старушка, а отвратительная ведьма, а рыцарь окончательно превращается в жертву и вызывает сочувствие из-за очередной свалившейся на него кары.

Деваться ему некуда, слово дано, поэтому он женится на старухе, мрачно терпит брачный пир, а потом так же мрачно лежит в постели, пока новоиспеченная супруга не начинает прозрачно намекать, что ему пора бы выполнить свой супружеский долг[4], да еще спрашивает, не может ли она ему чем-то помочь. Рыцарь отвечает:

Помочь! Какая мне поможет сила,

Помочь мне может разве что могила.

Ты так уродлива и так стара.

Я рыцарь королевского двора,

А ты безродная, так что ж дивиться,

Что ночь идет, а ты еще девица…

И здесь опять в наличии связка отрицательных черт – рыцарь испытывает отвращение к жене не только потому, что она уродлива и стара, но еще и потому, что она ему не ровня. Чисто теоретически, как человеку XXI века, мне очень хотелось бы посмотреть, что было бы, ответь тут старуха, что она какая-нибудь королева. Но это возможно только с современной точки зрения, а в средневековом произведении старуха не могла быть королевой, потому что это ломало бы канон – королева не может быть старой, уродливой и отвратительной.

Дальше идет совершенно блистательный монолог, в котором старуха объясняет рыцарю, что знатностью не стоит кичиться, среди потомков древних родов достаточно негодяев, а благородство – это божий дар, который дается вне зависимости от происхождения. Потом она говорит, что бедностью ее тоже нельзя попрекать – сам Господь был беден. И наконец разговор заходит о старости и уродстве:

Меня еще за старость ты корил,

Но кто тебе злокозненно внушил,

Что старость грех? Ведь все вы, джентльмены,

Толкуете, что старики почтенны,

И старика зовете вы «отец».

Еще упрек ты сделал под конец.

Да, безобразна я, но в том залог:

Тебя минует еще горший рок —

Стать рогоносцем, ибо седина,

Уродство и горбатая спина —

Вот верности испытанные стражи.

И дальше – кульминация того, к чему была вся эта длинная предыстория. Старуха делает рыцарю предложение, от которого нельзя отказаться:

Сам выбирай, хотя не угадаешь,

Где невзначай найдешь, где потеряешь:

Стара, уродлива, но и скромна.

И до могилы преданна, верна

Могу я быть, могу и красотою

И юностью блистать перед тобою,

Поклонников толпу в твой дом привлечь

И на тебя позор иль смерть навлечь.

Выбор сложный и явно не по силам рыцарю, который и до этого не блистал умом и сообразительностью. Однако пережитые несчастья его, видимо, многому научили, поэтому он ответил:

«Миледи и любовь моя, уж светел

Стал небосклон, мне, видно, не решить,

Что дальше делать и как дальше жить.

Решай сама, как мудрая жена,

Какая нам с тобою суждена

Судьба и жизнь; тебе я доверяю.

Что хочешь ты, того и я желаю».

Фактически это «белый флаг»: монолог старухи был настолько убедителен, что доказал рыцарю – она его настолько умнее, что он ее никогда не переспорит. Он сменил прежний раздраженный тон на уважительный и… переложил ответственность на ее плечи. И здесь они вернулись к тому, о чем его спрашивала королева, – что женщинам дороже всего. Рыцарь признал главенство своей жены, то есть дал ей то, чего она больше всего хотела.

«Так, значит, над тобой взяла я верх.

К моим ногам гордыню ты поверг?»

«Ты верх взяла, тебе и выбирать».

«Приди же, друг, меня поцеловать,

Ты это заслужил своим ответом,

Получишь верность и красу при этом…»

Фея, изображавшая старуху, превратилась в сказочную красавицу, супружеский долг был тут же радостно исполнен, и жили они долго и счастливо.

Рассказ прекрасен, на нем можно увлеченно разбирать феминистические тенденции в литературе XIV века и сравнивать его с историями о сэре Гавейне и леди Рагнелл (XV век) или «Что нравится дамам» Вольтера, где при аналогичном сюжете совсем по-другому расставлены акценты. Возможно, одна из моих следующих книг будет посвящена именно «женскому вопросу», тогда я обязательно рассмотрю эту легенду подробно со всех сторон. Ну а сейчас речь идет о связке уродство-старость-бедность-подлость, и это тоже очень важный аспект «Рассказа Батской ткачихи».

Выше я уже говорила о том, что уродливая старуха не могла оказаться королевой, потому что это нарушило бы все каноны. Королева всегда прекрасна. Положительные и отрицательные качества по средневековой традиции должны были идти в связке. Поэтому выбор, который старуха предлагала мужу, был немыслим. Старая и уродливая ведьма, силой заставившая жениться на себе прекрасного рыцаря, не могла быть положительной героиней, поэтому она не могла быть верной, честной и любящей. А юная красавица, которая к тому же умна и спасла рыцаря от смерти, не могла быть подлой злодейкой. Это был некий нонсенс, герою предлагалось выбрать белое, которое одновременно черное, или черное, которое одновременно белое.

Что в итоге сделал рыцарь? Он положился на ее уже точно известные ему положительные качества – ум, рассудительность и благородство. И этим как бы активировал всю связку – вместе с этими прекрасными душевными качествами получил, как и положено, прекрасные лицо и тело, гармонию внешнего и внутреннего.

Многозначная чистота

Помимо моральных аспектов средневековые философы и писатели, разумеется, описывали и чисто физические признаки красоты. Часть из них касалась пропорций лица и тела, но не меньшее значение придавалось такому понятию, как «чистота».

Слово достаточно многозначное, и под ним подразумевался в некотором роде целый список требований. Кроме моральной и душевной чистоты, о которых речь шла выше, была еще и чистота тела, причем не только в смысле отсутствия грязи. Чистое лицо – не просто умытое, но и без любых портящих его деталей, таких как оспины, пигментные пятна, краснота, прыщи, морщины. Поэтому неудивительно, что в Средние века существовало множество медицинско-косметических текстов (чаще всего арабского или античного происхождения, в переводе на латынь), объясняющих, как очистить лицо и тело от всевозможных несовершенств. То есть процветала, говоря современным языком, не только декоративная, но и терапевтическая косметология.

Поскольку старение причислялось к этим несовершенствам, многие рецепты содержат рекомендации, как заботиться о коже и волосах, чтобы как можно дольше сохранить молодой вид. Фактически средневековые косметологи работали над тем же, над чем и современные – пытались разгладить клиентам морщины, закрасить седину, очистить кожу, привести в порядок зубы и удалить волосы в неподходящих местах.

Красота на вкус и на запах

Еще одно очень важное уточнение, касающееся средневекового восприятия красоты. Единого канона, как я уже писала, не существовало, были некие общие понятия о красоте, но и те скорее теоретического, чем практического характера. Средневековье слишком длинный период времени, а Европа слишком большая, чтобы всем, везде и всегда нравилась одна и та же внешность.

Но кроме общепринятого мнения, что красота неотделима от благородства, чистоты и молодости, были все же и более практические тонкости. Самое главное в средневековом понимании красоты то, что она должна была восхищать не только визуально. Истинная красота должна была радовать все органы чувств. Зрение, конечно, имело наибольшее значение, но все же для общего эстетического удовольствия требовались и все остальные чувства.

То есть в настоящей красавице все должно было быть прекрасно – ее нежный голос радовал слух, ее кожа была мягкой, как шелк, от нее исходил приятный аромат. И даже такое клише, как «сладкий поцелуй» (или всевозможные упоминания медовых губ), тоже являлось частью этого идеала красоты – она должна была быть прекрасна и на вкус тоже.

Соответственно, уродство, как я уже упоминала, всегда сопровождалось противным голосом и мерзким запахом. До того, чтобы потрогать и попробовать на вкус, дело обычно уже не доходило, хотя и описания грубой, неприятной на ощупь кожи в литературе встречаются.

Гендерные различия

Поскольку равенства между мужчинами и женщинами в Средние века не было ни в каких вопросах, с красотой и ее значением дело обстояло точно так же. Как потенциальное качество человеческого существа, красота имела различную символическую ценность в зависимости от того, кто ею обладал – мужчина или женщина. Ценность женщины часто была напрямую связана с ее красотой, тогда как у мужчин на первое место ставились не физические, а нравственные характеристики. Так, например, когда Вильгельм Апулийский[5] писал хвалу южноитальянскому городу Салерно, он описывал красоту местных жен и честность мужей. Это характерно для любой средневековой литературы, от стихов до сухих хроник, – женщина всегда в первую очередь была прекрасна, а уже потом добродетельна, благородна и добра (а иногда даже умна), тогда как мужчина был в первую очередь благородным, храбрым и честным, а уже потом статным и красивым.

Этим гендерным подходом частично объясняется и то, что старухи в средневековой литературе обычно выступают в качестве отрицательных персонажей – ведьм, сводней или хотя бы просто злобных сварливых женщин. Потеряв красоту, они теряли в глазах авторов и все связанные с ней положительные черты.

Старики же изображались более нейтрально, потому что потеря внешней красоты для них была меньшим злом, они могли сохранить благородство и мудрость, которые в свою очередь как бы делали более приятным и их облик. В литературе даже закрепился такой образ благородного старца, основной чертой которого была мудрость – молодому воину полагалось быть храбрым, но мудрость традиционно сопутствовала возрасту. В связи с этим возникали забавные казусы, как, например, с описанием Карла Великого в «Песни о Роланде»:

Там, где цветет шиповник, под сосной,

Поставлен золотой чеканный трон.

Карл, Франции король, сидит на нем.

Седоволос он и седобород,

Прекрасен станом, величав лицом.

Песнь о Роланде

Карлу в то время было около тридцати шести лет, поэтому он никак не мог быть седовласым и седобородым. Но поскольку в поэме он выступает в амплуа мудрого правителя, «отца» народа, ему положено быть «благородным старцем». Еще один штрих для понимания «связок» внутренних и внешних качеств персонажей средневековой культуры.

Сексуальные страдания

Красота, что вполне естественно, в литературной традиции (и прежде всего в куртуазной, рыцарской) была тесно связана с сексуальным влечением. Андрей Капеллан[6] в своем трактате «О науке куртуазной любви» писал, что «любовь есть некоторая врожденная страсть, проистекающая из созерцания и неумеренного помышления о красоте чужого пола, под действием каковой страсти человек превыше всего ищет достичь объятий другого человека и в тех объятиях по обоюдному желанию совершить все, установленное любовью».

То есть куртуазная любовь при всей ее красоте, замысловатости, стремлении к подвигам и возвеличиванию предмета любви до небес, в основе своей имела все то же сексуальное влечение. И все, что рыцарь совершал ради дамы, он совершал, томимый плотским желанием. А вершиной, кульминацией их романтических отношений с возлюбленной выступал секс. Кстати, Андрей Капеллан, блюдя мораль и беспокоясь о том, что куртуазные отношения обычно предполагались между замужней дамой и неженатым рыцарям, советовал так называемую «простую» любовь заменить тем, что он называл «смешанной» любовью. Историки, изучавшие его трактат, в том числе и в переводах (тоже средневековых) на разные языки, сходятся на том, что он имел в виду применение таких способов сексуального контакта, которые позволяли бы получить удовольствие, но без риска появления незаконнорожденного потомства.

Все эти оригинальные подробности становятся более понятными, если принять во внимание, что формулировка Андрея Капеллана – это не фундамент, на котором начала строиться идея куртуазной любви, а скорее наоборот – вывод, результат размышлений об этом феномене, выросшем в рыцарской культуре. Еще до него сочиняли стихи трубадуры, воспевавшие красоту своих возлюбленных и свое неимоверное желание, причиняющее им жестокие страдания. Да и средневековые врачи оставили сведения о совершенно реальных недугах некоторых знатных господ, страдавших от любовной тоски, которая иссушала их и только усиливалась от неразумного излишнего созерцания красоты желаемого объекта.

Были и невизуальные формы красоты, которые также вызывали у мужчин страсть, сексуальное влечение. Это был и голос, который считался таким мощным оружием, что богословы вполне серьезно запрещали участие женщин в любых дебатах, потому что они, как сирены, заставят мужчин терять разум, и те не смогут рассуждать здраво. Некоторые философы даже считали голос большей силой, чем внешность. Как говорил Генрих Гентский[7] о влиянии женщин на мужчин: «Это происходит главным образом из-за сладости ее голоса и удовольствия слышать ее слова».

Куртуазная любовь

Здесь есть смысл остановиться подробнее на идее куртуазной любви. И не только для того, чтобы лучше пояснить место красоты в системе рыцарской культуры, но и чтобы понять, почему рыцарь (не говоря уж о благородной даме) не мог быть грязным вонючим хамом. Точнее, почему это не могло быть нормой, ведь, естественно, люди были разные, и из любого правила хватало как положительных, так и отрицательных исключений.

Жорж Дюби[8] в исследовании «Женщины при дворе» очень четко и понятно описывает появление и укоренение во Франции XII века новой не только для Средневековья, но и во многом для человечества в целом модели отношений между мужчиной и женщиной, которую современники назвали fine amour («утонченной любовью»). Именно эту модель эмоциональных и физических отношений между рыцарями и дамами сейчас принято называть «куртуазной любовью».

Влюбленные. «Рено де Монтобан», манускрипт, Брюгге, 1467–1469 гг.

«Модель проста, – пишет Дюби. – Фигура женщины – в центре: «госпожа» (dame). Термин происходит от латинского domina, «госпожа», и означает, что положение женщины – доминирующее, он же определяет статус: это женщина замужняя. Молодой человек, jeune (в те времена это означало неженатого юношу), замечает ее. Ее лицо, которое он видит, ее волосы (покрытые) и ее тело (скрытое под одеждой), которые он воображает, лишают его покоя. Все начинается с единого взгляда. Говоря метафорически, этот взгляд пронзает, как стрела, проникает прямо в сердце и воспламеняет желание. Раненный любовью (имейте в виду, что в словаре того времени «любовь» означает плотское вожделение), наш юноша уже ни о чем не помышляет, кроме как об обладании возлюбленной. Он приступает к осаде для того, чтобы взять и разрушить стены крепости, используя военную хитрость: обуздывая себя, он изображает преклонение перед дамой. «Дама» – жена господина, часто господина этого самого юноши. Во всяком случае, она хозяйка дома, в котором он часто бывает. В социальной иерархии того времени ее статус выше, чем его. В своем поведении он подчеркивает это различными способами. Он преклоняет колени – как вассал. Словами он свидетельствует свою преданность, и, как подданный, дает обет не исполнять службы ни для кого другого. Он идет еще дальше. Наподобие раба, он преподносит себя ей в дар.

Он больше не свободный человек. Женщина, со своей стороны, все еще вольна принять или отвергнуть предложенное им. В этот момент проявляется власть женщины. Мужчину испытывает женщина, избранная им, требуя, чтобы он доказал пылкость своих чувств. Но если, по окончании этого испытания, она принимает дар, если уши ее открыты, и она позволяет опутать себя словесной паутиной, то, в свою очередь, и сама становится пленницей, потому что в этом обществе любой дар подразумевает отдарок. Созданные по образцу договора вассальной верности, предполагавшего, что господин вознаграждает верную службу вассала той же мерою, правила куртуазной любви обязывали избранницу вознаградить верную службу, в конце концов – полной мерою. По своим устремлениям куртуазная любовь не была платонической, как думают некоторые. Это была игра, и, как во всех играх, игрока вела надежда на победу. Выиграть означало, как в охоте, захватить добычу…

…Молодой человек с надеждой ждал вознаграждения, милостей, которыми его избранница и госпожа должна была одарить его. Однако законы любви требовали, чтоб эти милости жаловались частями и понемногу, женщина таким образом снова приобретала преимущество. Она отдавалась, но не сразу. По предписанному ритуалу, сначала она позволяла себя поцеловать, затем целовала сама, после этого переходила к более пылким ласкам, целью которых было еще больше возбудить партнера. Куртуазный поэт описал заключительное испытание – assaig (essai) называли его трубадуры – последний тяжкий искус, быть подвергнутым которому грезил любовник. Это было наваждение, захватывающая дух фантазия. Любовник воображал себя возлежащим подле госпожи, которая разрешила ему приблизиться к своему нагому телу, но только до определенной точки. В самый последний момент правила игры требовали, чтобы он отпрянул назад, воздержался, чтобы доказать свою значимость, демонстрируя полный физический самоконтроль. Реальное обладание возлюбленной, тот момент, когда ее слуга мог обрести с ней блаженство, откладывался на неопределенное время».

Рыцарь или мужлан

Признаться честно, когда-то, когда я впервые стала изучать эту тему, такой неплатонический характер куртуазной любви стал для меня большим ударом. Я, как все юные девы, верила в то, что в служении Прекрасной даме все было чисто и возвышенно, а оказалось, что это был просто способ «задурить» женщинам голову и добиться от них секса.

Но на самом деле такой взгляд тоже крайне однобокий, и при более глубоком изучении феномена куртуазной любви становится понятно, насколько она все-таки была возвышенной при всей своей приземленности.

И вот здесь я снова дам слово Жоржу Дюби, потому что тема настолько тонкая, что лучше, если ее основные тезисы будут озвучены не мной, а уважаемым историком-медиевистом, одним из лучших французских специалистов по Высокому Средневековью.

«Люди в том обществе, – пишет Дюби, – делились на два класса. Один состоял из работников, преимущественно селян, живших в деревнях, так называемых вилланов. Другой – из господ, живших за счет труда других людей… Гость при дворе, знатный ли, простой ли кавалер из свиты государя, вступал в любовную игру. Он пытался обходиться с дамами весьма изысканно, чтобы обнаружить умение покорить их не силой, но лаской слов и движений, с целью показать, что он принадлежит к привилегированному меньшинству… Так он отчетливо демонстрировал дистанцию между собой и простым мужиком, который в итоге был отвержен, так как жил в невежестве и скотстве.

Практика куртуазной любви была первым и основным критерием различий внутри мужского общества. Вот почему эта модель, предложенная поэтами, стала такой действенной и почему была способна влиять определенным образом на отношения между мужчинами и женщинами… Дамам и девицам, вовлеченным в куртуазную любовную игру, подобали определенные знаки уважения, и они, пока длилась игра, наслаждались некоторой властью над партнерами».

То есть куртуазная любовь для рыцаря была символом того, что он принадлежит к числу благородных людей. Женщина оставалась сексуальным объектом, но в первую очередь куртуазность подразумевала не смену отношения к ней, а смену модели поведения. Это мужлан, простолюдин, мог относиться по-скотски к женщине, потому что только такое, почти животное отношение и было ему доступно. Благородный же человек должен был быть способен на куда более высокие чувства, и именно это было важным маркером его благородства.

Разумеется, это распространялось в первую очередь на женщин своего же круга. «Не в том дело, что их [рыцарей] сексуальная активность была сдержанна до минимума, – пишет Дюби, – для них не было проблемой найти на стороне отдушину для своей похоти среди множества проституток, служанок и незаконнорожденных, находящихся при всяком большом доме, или среди селянок, чьих дочерей они могли взять силой, когда захотят. Но такая добыча была слишком легкой. Удача принадлежала тому искусному рыцарю, который сможет совратить достойную женщину и обладать ею». Таким образом, был просто секс как удовлетворение физической потребности, и была любовь к Прекрасной даме, тоже чувственная, но подчеркнуто благородная, ибо она была доступна только благородному человеку.

Любовный подвиг

Куртуазная любовь выступала для рыцарей в некотором роде метафорической заменой подвигам, поискам Святого Грааля или еще каким-либо деяниям рыцарей Круглого стола. Молодые люди грезили о тех легендарных временах, когда можно было сразиться с колдуном или убить дракона, и в своем служении Прекрасной даме использовали ту же символику, что и те образцы рыцарства, на которых они равнялись. Поэтому куртуазная любовь в принципе не могла быть простой, она обязана была пройти через множество испытаний, в которых рыцарь показал бы свою храбрость, стойкость, благородство, и получил благосклонность дамы как заслуженную награду. Причем «заслуженную» здесь – ключевое слово.

Дополнительную остроту этой любовной игре придавало то, что средневековая женщина не была хозяйкой самой себе, она всегда принадлежала мужчине – сначала отцу, потом мужу. Определенная относительная свобода была у вдов, но это отдельная сложная тема, на которую я много писала в «Блудливом Средневековье». Но в любом случае что девица, что дама, что вдова обязаны были блюсти добродетель. И замужних женщин это касалось прежде всего – «достойная женщина была защищена строгими табу, поскольку законность наследования зависела от ее поведения; она должна была быть не только плодовитой, но и верной: никакое семя, кроме супружеского, не должно было попасть в ее лоно». Уличенная в неверности благородная дама рисковала своим положением, а иногда и жизнью, а уж ее любовник тем более имел мало шансов остаться в живых. И чем выше было положение дамы, тем опаснее, а значит и увлекательнее, было добиваться ее благосклонности.

Еще одной важной составляющей любовного подвига было признание рыцарем власти женщины над собой. В обществе, где женщина априори стояла ниже мужчины, это было одновременно и жестом смирения, и важной формальностью – влюбленный рыцарь клялся даме забыть себя, служить ей верно и пожертвовать ради нее жизнью, если понадобится, то есть давал практически те же обеты, что и своему сеньору. «Поэмы, развивающие тему куртуазной любви, – пишет Дюби, – придают особое значение самоотречению, подразумеваемому при служении даме, которое означает служение не равному, не другому мужчине, но низшему, женщине».

Модель поведения, которую я только что обрисовал, известна из стихов, написанных для развлечения придворных. Старейшие из этих стихов – это, предположительно, одиннадцать песен, позднейшими рукописями приписываемых некоему Гийому де Пуатье, которого традиционно считают девятым герцогом Аквитанским; он писал в начале XII в.

В последней трети XII в. их темы распространились при герцогских дворах Нормандии, Тюрингии, Шампани и Фландрии и проникли в другую литературную форму – роман. Модель окрепла и вышла на новый уровень, а затем начала очень быстро распространяться как по-провансальски, так и по-французски. Она оказала влияние на литературу того времени. Данте в начале XIV в. был во власти ее обаяния. Лирическая поэзия и романная проза являли собой опьяняющий напиток. По всей Европе и благородный дворянин, и простолюдин соревновались с их творцами, под их влиянием стремились обращаться с женщинами, как об этом рассказывал Пейре Видаль, как это предположительно делал Ланселот…

Встречаясь с источниками, требующими чрезвычайно деликатного обращения, люди, занимающиеся историей общества, не должны думать, что эти тексты всего лишь отражают картину повседневной реальности… В частности, они не должны допускать мысль, что жены господ постоянно вели себя как Гиневра, Энида или странная графиня Беатриса де Ди… Вышесказанное, тем не менее, означает, что придуманное поэтами связано с тем, как жили на самом деле люди, чье внимание они хотели привлечь… Чтобы быть хорошо принятым аудиторией, то, о чем повествовали поэты, не должно было сильно отличаться от реальной жизни слушателей. И, что более важно, эти произведения увлекали аудиторию и тем самым оказывали определенное влияние на то, как люди жили. Агиографическая литература тоже была предназначена менять поведение людей. Песни и романы, как и жития святых, выводили на всеобщее обозрение образцовые жизни, которым можно было подражать…

Жорж Дюби, «Женщины при дворе».

Рыцарь и дворянин

Я не зря сделала особый упор на то, что куртуазная любовь была для рыцарей одним из символов принадлежности к числу благородных людей. Социальным маркером, в числе многих других, о которых я уже писала, и тех, о которых будет сказано дальше. Благородный человек отличался от «черни» поведением, воспитанием, внешностью, одеждой, а также мыслями и чувствами… и даже запахом. Это, конечно, был идеал, но к этому идеалу все старались приблизиться, насколько это в их силах, потому что иначе можно было пережить страшное унижение – оказаться в глазах окружающих на одном уровне с простолюдином, что могло привести к полной, пожизненной потере статуса.

Поскольку мы воспитаны в основном на более поздней культуре, – Возрождения и Нового времени – понять это трудно. Вроде бы, если ты родился дворянином, то какие еще нужны подтверждения благородства, разве оно не врожденное?

Вот в этом и заключается особенность Средневековья. Дворянин и рыцарь – совсем не синонимы. Рыцарь мог быть дворянином, но мог и не быть, а свое благородство (все равно врожденное, потому что иначе он не стал бы достоин звания рыцаря) он должен был подтверждать своим поведением и поступками. Дворянин, в свою очередь, несмотря на знатное происхождение, мог быть объявлен недостойным рыцарского звания и исключен из круга благородных людей.

Как такое могло случиться, и как возникла подобная странная система? Это очень сложный и запутанный вопрос, по которому историки спорят уже много лет. Но в самых общих чертах дело обстоит так…

В Раннем Средневековье ни дворян, ни рыцарей вообще не было. Были члены аристократических родов – кто римского, кто варварского происхождения. Были мелкие помещики, служившие им за землю или за жалование. Были профессиональные солдаты, наемники. Всех их можно объединить одним условным термином «воины», но, думаю, любому понятно, что общее у них только одно – то, что они в силу происхождения, традиции или ради денег занимались военным делом.

Постепенно складывалась феодальная система, вассалитет, майорат (родовые земли, передающиеся старшему сыну), появилась даже официальная идея, что общество делится на три созданных Богом сословия – те, кто сражаются, те, кто молятся, и те, кто возделывают землю. Но от этого сословие сражающихся не стало более однородным, даже наоборот – после того, как право наследовать земли было закреплено за старшим сыном, младшим оставалось только пополнять ряды профессиональных воинов. И теперь в отряде феодала могли бок о бок сражаться безродный наемник, вассал и какой-нибудь племянник этого самого феодала. Причем тот же наемник мог удачно захватить богатого пленника, получить выкуп, разграбить город, жениться на незаконной дочери знатного вельможи, и его сын, тоже воин, становился уже не безродным наемником, а человеком благородного происхождения, вассалом или даже союзником этого вельможи.

Практически у всех политических систем доиндустриального периода есть одна общая черта – воинская служба в любой из них была сама по себе признаком некоего аристократизма. Профессиональные военные где-то сами правили государством, где-то были опорой власти, но в любом случае их роль была крайне высокой. В Средние века роль «воинов» достигла своего апогея, фактически короли были прежде всего военными вождями, и вся система вассалитета держалась именно на военной иерархии. Король давал баронам землю в обмен на вассальную клятву и обещание выступить на его стороне в случае военного конфликта, плюс привести с собой отряд из определенного количества воинов. Бароны делили полученную землю на части и раздавали своим людям, с которых в свою очередь тоже брали вассальную клятву и обязательство прийти к ним на службу. Когда начиналась война, король бросал клич, бароны собирали своих вассалов, те садились на коней, брали отряд и шли отрабатывать полученные поместья.

Я описала ситуацию очень схематично, в разных странах были свои особенности, но суть, думаю, ясна. Феодализм был системой, в которой власть принадлежала «воинам». Каким бы неоднородным ни было «сословие сражающихся», они все равно стояли над всеми остальными, кроме духовенства, – крестьянами, ремесленниками, торговцами и т. д. Но где-то века с XI эта система стала усложняться, и их привилегированное положение сложилось в новую систему, существовавшую внутри феодального строя, которая и получила название «рыцарство».

Рождение рыцарства

Флори[9] пишет, что рыцарство в XI и XII веках – это почетная профессия отборных воинов, которые являются исполнителями воли своих командиров – от непосредственных сеньоров до принцев. То есть рыцари – это в первую очередь отборные хорошо вооруженные конные воины.

С другой стороны, в это же время сложилось и дворянство – как слой наследственных землевладельцев, тех самых людей, что получали землю от короля или баронов, но уже не за личные заслуги, а наследуя от своего отца как поместье, так и вассальную клятву служить тому или иному сеньору. К ним добавились многочисленные потомки аристократии, не имеющие земли, но имеющие несколько поколений знатных предков.

В то же время в силу неоднозначного положения рыцарей, завоевавших власть и почет силой оружия, но часто не имевших благородных «корней», стала формироваться идеология рыцарства. Она придавала блеск и благородство самому понятию «рыцарь» и превращала в общественном сознании профессиональных вояк в некую элиту, благородную не столько в силу происхождения, сколько в силу принадлежности к этому избранному кругу. Более того, само слово «рыцарь» постепенно перестало означать просто воина, а превратилось в титул, получение которого обставляется пышной церемонией.

Возможно, это выглядит несколько запутанно, но взаимоотношения между рыцарством и дворянством были еще запутаннее. С одной стороны, чтобы стать рыцарем, надо было в первую очередь обзавестись соответствующим снаряжением, очень недешевым, то есть в основе всего были деньги. С другой – получилось, что параллельно существуют как бы две воинские элиты, одна из которых получила свой статус благодаря происхождению, а другая – благодаря принятию новых членов в «элитный клуб». Причем вторая стремилась к поглощению первой – довольно быстро посвящение в рыцари стало практически обязательным для любого молодого дворянина, делающего военную карьеру.

Устоявшаяся система, ставившая во главу всего благородство по происхождению, сопротивлялась, поэтому чем большую популярность приобретала идеология рыцарства, тем более закрытым и элитным становилось само рыцарское сословие. В итоге постепенно сложилась новая система, включающая в себя рыцаря – благородного человека, которого сочли достойным быть принятым в ряды элиты и который прошел обряд посвящения, пообещал быть защитником веры, правосудия, церкви, вдов и сирот. Теоретически сам он мог быть любого происхождения, но став рыцарем, становился и дворянином.

Рыцарская культура

Куртуазная рыцарская культура, как я уже сказала, складывалась одновременно с превращением рыцарства из конных воинов в элитную социальную группу – Гийом де Пуатье сформулировал ее основные постулаты еще в начале XII века. И значение этой культуры трудно переоценить, в европейской истории ей нет равноценных аналогов. Именно она сформировала тот облик Средневековья, который мы знаем, и в конечном счете определила путь европейской цивилизации.

Речь прежде всего о социальных отношениях, культуре поведения и зарождении феминистических тенденций – если в древних обществах различия в положении женщин разных стран были невелики, то в Средние века именно в феодально-рыцарской Европе дамы были выведены из области исключительно домашних дел (и заодно из закрытой исключительно женской части дома) и официально включены в социальную жизнь. Частично это можно объяснить влиянием христианства, но не надо забывать, что в христианской же России эти тенденции были принесены и насильственно привиты только Петром I. В Европе же куртуазные отношения плавно перешли в галантные, которые потом видоизменялись с учетом веяний времени и, к счастью, не совсем умерли даже сейчас: такие простые обычаи, как пропускать даму вперед, помогать ей надеть пальто, подавать руку и т. д. – это отголоски куртуазной культуры, требовавшей уважать даму, заботиться о ней и демонстрировать ей свое внимание и восхищение.

Рудольф фон Ротенбург получает венок из рук своей дамы, «Манесский кодекс», Цюрих, ок. 1300 г.

Безусловно, такое стремительное развитие принципиально новой идеи не могло происходить только само по себе, рыцарская культура активно поддерживалась власть имущими, самой верхушкой феодальной аристократии – среди трубадуров было немало знатных персон, включая королей. «Куртуазная поэзия, – пишет Дюби, – помогала укреплять основания феодального государства. Все свидетельства наводят на мысль, что эти поэмы сознательно использовались при воспитании рыцарей. Великие царственные покровители – такие как Гийом, герцог Аквитанский, и, полувеком позже, Генрих Плантагенет, герцог Нормандский, граф Анжуйский и супруг Элеаноры, – чьи богатые дворы задавали тон, вводили новую моду и предлагали покровительство поэтам, в противоположность строгости Капетингов и требованиям Церкви поощряли развитие светской культуры. Однако эти герцоги работали также над воссозданием государства и, в своей заботе о мире, двигали вперед то, что можно было бы назвать гражданской этикой. Нет сомнений, что они поощряли, если не инициировали, ритуал куртуазной любви и много жертвовали на его распространение. Это служило их политике. Практика fine amour явно была предназначена для демонстрации мужских ценностей. Мужчин побуждали возвысить свое мужество и развивать определенные добродетели…» «Куртуазная любовь способствовала установлению порядка введением морали, основанной на двух добродетелях: самоограничении и дружбе. Рыцарь был призван являть «сдержанность», держать себя в руках и ограничивать свои желания, особенно происходящие от инстинктов плоти. Грубое похищение было вне закона; похищение женщин проторило путь ритуалу ухаживания, честному (honnete) способу покорять достойных женщин».

Подтверждение благородства

Поддержка рыцарской культуры феодальными правителями понятна – военная элита была их опорой, и прививание толпе вооруженных мужчин таких ценностей, как верность, честь, благородство и т. д., было, безусловно, на руку любому правителю. А куртуазно-романтические отношения с дамами помогали держать в узде сексуальные порывы этих вооруженных мужчин, тем более что изначально рыцарская культура была направлена именно на молодежь. То есть это была еще и воспитательная система, предназначенная для обуздания мужской сексуальности, умиротворения и воспитания самой опасной и агрессивной части общества.

Создание кодексов чести и системы правил для молодежи какого-то (как правило, господствующего) класса – дело достаточно обычное. Но особенность рыцарской культуры в ее самозарождении и самоидентификации, то есть в том, что она появилась и стала развиваться самостоятельно, инициированная не каким-то одним монархом, не в пределах одного государства, а быстро охватив множество стран. То есть рыцарство выделилось в некую общность, не знающую границ, элитный клуб, в который входили представители разных стран. Они могли дружить, воевать, служить разным государям, заключать сделки и устраивать поединки, могли быть смертельными врагами, но кодекс у них оставался общий.

Этот феномен проистекал из того, о чем я говорила выше – в Средние века считалось, что благородство у человека врожденное, оно либо есть, либо его нет. А рыцари очень часто не имели знатных корней, они мечом выкроили себе имя, деньги, положение, пробились в правящий класс, но предъявить вереницу родовитых предков в качестве доказательства своего благородства не могли.

И тогда они это благородство стали доказывать (прошу прощения, но слово «благородный» в этом абзаце будет в каждом предложении, заменить его нечем). Рыцарский куртуазный кодекс складывался как система поведения достойного человека, отличающая его от черни. Благородство по-прежнему оставалось врожденным, но оно уже как бы не зависело от предков. Рыцарь своим поведением, видом, поступками доказывал, что он достоин своего высокого звания, что он изначально был благороден, поэтому и достиг своего положения. То есть получалось, что он стал благородным человеком не потому, что его посвятили в рыцари, а стал рыцарем потому, что изначально был благородным.

Такая система требовала максимального дистанцирования от простонародья и постоянного подтверждения своего статуса. Рыцарь обязан был следовать кодексу, чтобы подчеркивать свою принадлежность к избранному кругу, причем чем ниже он был по происхождению, тем жестче к нему были требования. Рыцарство достаточно долго было открыто для новых членов из низов, поэтому к тому времени, как они превратились в полузакрытую касту, куртуазная культура успела закрепиться и стать уже не просто обязательным сводом правил, но вошла в плоть и кровь «сословия сражающихся».

Дюби, рассказывая об эволюции рыцарской культуры, тоже подчеркивает укрепление ее позиций у правящего класса. «Общественная польза куртуазной любви оказалась так велика, что границы ее применения вскоре расширились, – пишет он. – Во Франции Капетингов в последней трети XII в. любовные ритуалы заняли место среди приготовлений к браку. После помолвки считалось подобающим, чтобы юная дама получала знаки любовного внимания от жениха, дабы он постепенно завоевал ее сердце, прежде чем овладеет ее телом в брачную ночь: в первой части «Романа о Розе» цветок, который любовник хочет взять, все еще бутон. Что касается женатых, то обычай позволял им выбирать amie (подругу) и служить ей, как jeune служил бы своей возлюбленной. Так все придворное общество начало влюбляться. Куртуазная любовь стала основным развлечением, которое выделяло «достойных» людей в толпе обычных, отличало их от селянства, которое предположительно занималось любовью наподобие зверей. В результате то, что поэты некогда описывали как подвиг, настолько опасный, что для большинства он был недосягаем, теперь стало необходимым навыком воспитанных мужчин и женщин. Решающим стало сохранение человеком сдержанности, что означало укрепление власти воли над телом: вот чему учили правила куртуазной любви мужчин и женщин высшего общества».

Если во времена зарождения рыцарской культуры благородные чувства и галантное поведение были чем-то очень трудным и новоиспеченным рыцарям приходилось этому учиться, преодолевая свое воспитание (или его отсутствие) и сдерживая грубые инстинкты, то уже через сто с небольшим лет это стало естественной нормой, которой представителей правящего класса и тех, кто надеялся попасть в их ряды, учили с детства.

Воспитание рыцаря

Здесь стоит сделать небольшое отступление, чтобы объяснить, как же именно воспитывали будущих рыцарей. К сожалению, широко распространено мнение, что в Средние века люди были повально неграмотными и невоспитанными, а конкретно рыцарю надо было уметь только драться, а читать и писать не обязательно. На деле же после получения какого-то начального образования – дома, в монастыре или в школе-пансионате, которые постепенно появлялись в крупных городах, мальчики начинали готовиться к единственно возможной для дворянина карьере – военной. То есть к тому, чтобы стать рыцарем.

Хотя нет, оговорюсь, был еще один вариант – стать священником. В таком случае ребенка оставляли в монастыре, где он и получал необходимое для будущего клирика образование.

Ну а жизнь будущего рыцаря, как пишет Мишель Пастуро[10], начиналась с долгого и непростого обучения сначала в родительском доме, а затем, с десяти или двенадцати лет, у богатого родственника, крестного или покровителя. В основном этим человеком был сеньор его отца. Цель начального, семейного и личного образования – научить элементарным навыкам верховой езды, охоты и владения оружием. Следующий этап, более длительный и более сложный, уже представлял собой настоящее профессиональное и эзотерическое посвящение. Он проходил в группе. На каждой ступени феодальной пирамиды сеньора окружало нечто вроде «рыцарской школы», где сыновья его вассалов, его протеже и, в некоторых случаях, его менее состоятельные родственники обучались военному мастерству и рыцарским добродетелям. Чем влиятельнее был сеньор, тем больше набиралось у него учеников.

Прислуживая ему за столом, сопровождая на охоте, участвуя в увеселениях, мальчики приобретали опыт светского человека. Кроме того, будучи пажом, ребенок учился хорошим манерам, игре на музыкальных инструментах, пению, танцам, стихосложению. Юный паж должен был усвоить такие ценности, как доблесть, храбрость, стремление к славе, великодушие, бескорыстное поклонение даме. А занимаясь лошадьми своего сеньора, поддерживая в порядке его оружие и, позже, следуя за ним на турнирах и полях сражений, они накапливали знания, необходимые военному человеку.

В какой-то степени обучение будущих рыцарей очень напоминает обучение будущих ремесленников. Те были сначала учениками, бесправными и бесплатными, потом становились подмастерьями – квалифицированными работниками, получающими жалование, и только если у них хватало денег или удачи открыть свое дело, они превращались в мастеров – полноправных и весомых членов общества. Дворянские же дети точно так же сначала были пажами, и прав у них было практически столько же, сколько у учеников ремесленника. Получив необходимые знания и навыки, они получали звание оруженосца и должны были носить его как минимум до достижения 21 года (при отсутствии чрезвычайных обстоятельств), после чего могли быть посвящены в рыцари. Но на самом деле стать рыцарем кому удавалось, кому нет – в те времена это было делом недешевым и хлопотным. Не всем это было по карману. А некоторые и добровольно предпочитали на всю жизнь оставаться в звании оруженосца.

И сразу проясним вопрос с чтением и письмом. В архивах сохранилось немало писем, в том числе и от средневековых рыцарей, адресованных их дамам, сеньорам, вассалам и просто другим рыцарям. Часть из них написаны секретарями, на остальных же есть приписка «писано собственной рукой такого-то».

«Д’Артаньян средневековой Бургундии, или Как начал свою карьеру капитан гвардии Оливье де Ла Марш». Куркин А. В.

Оливье де Ла Марш, скорее всего, родился в 1427 или 1428 гг. в родовом гнезде Ла Маршей и 25 марта был крещен в церкви Вилегодена. (21) Около 1434–1435 гг. родители, проживавшие тогда в замке Жуа, отдали своего отпрыска в школу при монастыре города Понтайе. Школа располагалась в одном лье от замка, поэтому чета Ла Маршей озаботилась поиском временного жилья для сына в самом городе. Восьмилетний Оливье был принят в доме Пьера де Сен-Мори, друга и союзника семьи Бутон. Для будущего историографа, капитана бургундской гвардии и блестящего придворного началась пора зубрежки и взросления.

Оливье имел живой склад характера, увлекался историями о храбрых рыцарях и прекрасных дамах и прилежно учил латынь… В 1439 г. умер Филипп де Ла Марш, и Жанна Бутон была вынуждена в целях экономии прервать обучение сына.

Семья переехала обратно в замок Ла Марш в Вилегодене, откуда даже скучное однообразие Понтайе представлялось ярким карнавалом. В общем, юного Ла Марша, грезившего рыцарскими подвигами, ожидала пресная судьба заштатного мелкопоместного дворянина. Однако Жанна Бутон, подозревая в сыне скрытые до времени таланты, постаралась во что бы то ни стало открыть перед ним двери в мир, достойный его происхождения. Удачный случай представился в 1440 г., когда брат Жанны Жак де Коберон женился на богатой и знатной девице Антуанетте де Сален-ла-Тур. Последняя приходилась родственницей известному шалонскому вельможе Гийому де Лурье и с подачи мужа рекомендовала сеньору де Лурье молодого Ла Марша. Оливье был принят в доме Лурье в качестве пажа Анны де Шамбр, жены хозяина. В Шалоне Ла Марш прожил больше года, обучаясь куртуазной и воинской науке и ожидая очередного подарка судьбы.

Событием, определившим всю дальнейшую жизнь нашего героя, стало посещение Шалона Великим герцогом Запада Филиппом Добрым (1442 г.). Во время пребывания многочисленного и пышного бургундского двора в городе, жители которого должны были выбирать между счастливой возможностью лицезреть своего сюзерена и тягостным бременем содержать его прожорливую свиту, Гийом де Лурье представил своего воспитанника Антуану де Круа и Антуану де Тулонжону. Последний, в память об отце молодого Ла Марша, некогда служившем в его роте, рекомендовал обмирающего от счастья юношу самому герцогу Филиппу. И чудо произошло! Могущественный принц в награду за верное служение рода Ла Маршей бургундскому дому велел зачислить Оливье в штат пажей своей конюшни.

Вся последующая жизнь Ла Марша оказалась накрепко связана с великолепным отелем герцогов Бургундских. Сперва Оливье, согласно приказу Филиппа Доброго, несколько лет служил оруженосцем конюшни герцога под началом премьер-оруженосца Гийома де Серси, получая скромное жалование в размере 3 су в день. Однако деньги ничего не значили для молодого человека, с головой погрузившегося в блистательный мир самого пышного двора Европы…

Воспитание леди

Я не буду рассказывать здесь обо всех мифах про «забитых и бесправных» средневековых женщин, об этом можно прочитать в моей книге «Средневековье. Полная история эпохи» (вышедшей под псевдонимом Кэтрин Грей), скажу лишь, что такие мифы – это большое преувеличение. Остановлюсь только вкратце на том, как воспитывали дочерей дворян, богатых фермеров, горожан и торговцев, и чему их учили.

В Средневековье на жизнь смотрели достаточно практично, поэтому в каждой маленькой девочке из приличной семьи видели будущую жену, мать и хозяйку дома. А следовательно, ее с детства и готовили к ведению домашнего хозяйства и выполнению прочих обязанностей, положенных ей по статусу.

Чем выше был этот статус, тем больше подразумевалось обязанностей. Дочь состоятельного купца или ремесленника должна была уметь управлять хозяйством, готовить, шить (и вообще рукодельничать), вести домашнюю бухгалтерию и т. д. Дочь знатного дворянина вдобавок ко всему этому должна была танцевать, музицировать, разбираться в литературе, искусстве, геральдике, генеалогии и политике. Причем последнее – обязательно, потому что период феодализма – это время гражданских войн и постоянного противостояния различных партий. Без знания, кто с кем в каких отношениях, кто кому кем приходится и какая предыстория у каждого конфликта, и шагу нельзя было ступить. Кроме того, знатной даме надо было немного разбираться и в военном деле, ведь в отсутствие мужа именно она управляла поместьем и защищала замок от посягательств.

Ну и, наконец, дочери аристократии и тем более королей вдобавок ко всему перечисленному (готовить и шить они тоже должны были уметь) обучались искусству дипломатии, иностранным языкам, читали античных и современных авторов – потому что им в случае необходимости (отсутствия мужа, а также вдовства и опеки над детьми) требовалось управлять графством, а то и целой страной. И надо сказать, знатным дамам нередко приходилось применять это умение на практике.

Манеры и поведение за столом

Поскольку представители знати, как я написала выше, воспитывались в своем кругу, проходили ученичество как пажи или воспитанницы, потом как оруженосцы и фрейлины, там, при дворе более или менее знатного сеньора они и учились манерам. Но, во-первых, такое воспитание, конечно, получали не все, а во-вторых, даже в Средневековье была довольно активная вертикальная мобильность, которая выражалась в переходе из одного социального слоя в другой.

Для таких приехавших из глуши «деревенщин» или выбившихся в люди вчерашних простолюдинов писались специальные «Книги манер». Самой известной из них является работа Джона Рассела, отрывки из которой я привожу ниже.

История благородного царя Александра (Македонского), около 1448 г., Бургундия

Рассел вообще был большим специалистом по этикету на любом уровне. В оставленных им наставлениях можно почерпнуть информацию о том, в каком порядке рассаживать гостей, начиная с Папы Римского и императора, как к кому обращаться и кто выше по статусу – принцесса, вышедшая замуж за простого рыцаря, или дочь простого рыцаря, вышедшая замуж за принца. Здесь я привожу отрывок всего лишь о том, как вести себя в гостях, но в следующих главах еще вернусь к нему и его советам, касающимся в том числе и гигиены.

Джон Рассел, «Книга Манер» (отрывки). Англия, 1460–1470 гг.

Перевод и стихотворное переложение: Юлии Давидовской и Ксении Галиловой

Коль хочешь о манерах ты узнать,

Изволь же эти строки прочитать.

Ведь если джентльмен ты, рыцарь или йомен,

То должен знать ты о хорошем тоне.

Когда к сеньору в дом его придешь,

То знай: вооруженным не войдешь.

Оставь оружие привратнику при входе,

И пусть доложат о твоем приходе.

…

Как в зал тебя к сеньору позовут,

То следует перчатки снять и худ.

Коль стол для первой трапезы накрыт,

Приветствуй тех, кто за столом сидит.

…

Коль стол разделишь с джентльменом ты,

Запомни правила, что так просты:

С соседом будь любезен и учтив,

О скромности своей не позабыв.

…

Свой тренчер положи перед собой.

Не горбись и сиди с прямой спиной.

…

Покуда перемену принесут,

Гостям вина иль эля подадут,

Не пей до срока, хлеб не пробуй также,

Хотя б страдал от голода иль жажды.

Иначе отощавшим нарекут

Или обжорой люди прозовут.

Следи за чистотой своих ногтей,

Чтоб от себя не отвратить друзей.

…

На тренчере ты хлеб не оставляй

Так в городе не принято, ты знай,

Кусок, какой съесть сможешь, отломи,

Остатки – беднякам прибереги.

В спокойствии трапезничай, мой друг,

Не ссорься с джентльменами вокруг,

Не спорь и не показывай гримас —

Невежей назовут тебя тотчас.

Не торопись едою рот набить,

Тогда не сможешь ты его закрыть.

И будешь походить на обезьяну,

Что снедью щеки набивает рьяно.

Вдруг кто с тобой беседу заведет,

Смолчать придется, ведь наполнен рот.

Не поддержать беседу – непочтенье

К трапезничающему окруженью.

…

Теперь тебе я дам совет такой:

Еду ты жуй лишь за одной щекой,

Не смейся, не болтай, коль полон рот,

Иначе тебя всякий засмеёт.

…

За чистотой перстов своих следи,

На скатерти пятно не посади.

…

Ножом иль зубочисткою в зубах

Не ковыряйся при других гостях.

…

Еще один совет запоминай:

О скатерть ты свой нож не вытирай.

Дуть на питье и пищу неучтиво,

Дождись, пока остынет, терпеливо.

…

За тем, как держишь ты себя, следи,

На лавке развалившись не сиди.

Ведь неприлично, если на обеде,

Коленями толкаешь ты соседей.

…

К насмешкам ты причин не подавай,

В напиток палец свой большой не окунай.

Не вздумай у соседей на виду

В солонку общую макать еду.

…

Как таз внесут для омовенья рук,

Не плюй в него, забрызгав все вокруг.

Побойся Бога и не плюй вовеки

Бессовестно при добром человеке.

Запомни сей учтивости урок,

Чтоб за столом себя держать ты мог.

За сим свое закончу наставленье.

Пусть нам Христос пошлет благословенье!

Признаки благородства

«Долгое время крестьяне были такими неряшливыми, – пишет Проспер Буассонад в книге «От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе», – что авторы сатир – fabliaux охотно заявляли, что вонь навозной кучи – любимый запах мужика, и описывали виллана как «вонючее существо, родившееся из ослиного навоза»… Сельские жители Запада в те дни выглядели тяжеловесными и неуклюжими, за что сатирики называли их «уродливыми скотами»…»

Трудно сказать, до какой степени Буассонад прав, приводя подобные примеры. В средневековой литературе сложился очень неприятный образ «мужлана», причем не только в рыцарской, но и в сатирической, которую тоже создавали образованные люди, принадлежащие к господствующему классу и, следовательно, свысока относившиеся к простонародью. Этот образ рисовался самыми черными красками, призванными подчеркнуть отличие мужичья от достойных людей. Скорее ближе к истине будет описание, данное Мортимером английскому простонародью XIV века: «Опять-таки, прежде всего стоит сказать, что некоторые люди действительно воняют. Старые, ослабшие люди, которые уже не могут искупаться в реке или помыться в тазу, полностью зависят от тех, кто за ними ухаживает, а если они живут одни, то могут и вовсе не мыться. Крестьянин-холостяк, у которого из одежды есть всего одна рубашка и туника, обычно считает стирку одежды частью процесса мытья. Учитывая, что мужчины вообще ничего не моют, кроме тарелок, этот процесс происходит довольно нечасто. В начале века крепостные очень редко моются целиком: они больше заботятся о чистоте лица и рук, а также внутренней, или духовной, чистоте[11]. Для них запах немытого тела – символ мужской силы. Весь уход за собой ограничивается тем, что жена периодически стирает рубашку и удаляет из нее вшей».

Я не зря так подробно разбирала тему куртуазной культуры – именно в ней очень тесно связаны вопросы красоты, сексуальности и гигиены. Рыцарь противопоставлялся «мужлану» и в эстетическом плане. Не только красавица должна была радовать рыцарей мягкой кожей, ароматным дыханием и медовыми губами, к истинному рыцарю предъявлялись похожие требования (с поправкой на гендерные различия, разумеется). Поэтому, несмотря на то, что в каждой стране были свои идеалы красоты, в куртуазной культуре утвердился общий эстетический идеал прекрасного благородного воина – с белой кожей, красивым лицом, длинными волнистыми волосами, сильным, прекрасно сложенным телом и приятным голосом. В противовес ему крестьянин обычно выводился смуглым, грязным, вонючим, с грубым голосом.

Здесь надо сделать очень важное уточнение. Все вышесказанное отнюдь не означает, что средневековые рыцари были чистенькими и благоуханными. Но зато означает, что они: а) хотели такими быть, б) общественное мнение требовало от них такими быть, в) и в конечном счете в большинстве своем они были действительно чистыми и благоуханными в сравнении с простолюдинами.

Я отношусь к средневековой гигиене без иллюзий. Невозможно пахнуть розами после целого дня в седле. Даже сейчас, со всеми дезодорантами, хоккеист после матча или солдат после кросса с полной выкладкой ароматны почти так же, как рыцарь после боя в доспехах. Человек потеет – это естественно. Но надо понимать, что рыцарь не шел прямо после боя в общество прекрасных дам. Он мылся и переодевался, чтобы выглядеть как благородный человек, а не как мужлан. Конечно, степень его чистоты была далеко не такой, как у современных людей, просто в силу отсутствия водопровода с горячей водой, но помыть волосы, омыть или обтереть тело, надеть чистое белье, пахнущее ароматными травами, и освежить дыхание – это все было нормой.

Степень чистоты прежде всего зависела от материального положения – богатые вельможи могли, как Карл Смелый, возить с собой личную ванну, а простому рыцарю или оруженосцу оставалось обливаться водой из колодца и почаще менять рубашку. Ну и, конечно, многое, как сейчас, зависело от человека: были как любители чистоты, для которых писались целые трактаты о всевозможных ароматических ваннах, притираниях и смесях для чистки зубов, так и грязнули, которых высмеивали средневековые сатирики, сравнивая с грубым мужичьем. И множество вариантов между этими двумя крайностями.

Глава 3. Красота по-средневековому

Из «Романа о Розе» Гийома де Лорриса и Жана де Мёна.

Итак, коль женщина стремится быть красивой иль таковой казаться, все в зеркало глядит, кокетничает, суетится, то объявляет Целомудрию войну… А дамы все Венере служат, не видя в том греха: кокетничают, красят лица, чтоб обмануть тех, кто их видит, по улицам гуляют, чтоб показать себя и возбудить у спутников желанье игр любовных. И за собой кокетство тащат всюду – в храм божий и на мостовую. И обольщают легче тех, кого надуть стремятся. Бесспорно, если подвести итог, то женщины позорят имя Бога. Они глупы, беспутны, не ценят красоту, им Богом данную. Любая на голову нацепит цветы, шелка, безделки золотые и городу всему идет хвалиться. Презренные, они идут на униженье, выпячивая напоказ столь жалкие уловки. Так женщина не ценит воли Бога и в глупой дерзости считает, что недодал он ей красы природной. Поэтому старается украсить естество цветами, шляпками и прочей дребеденью. Так поступают и мужчины, когда хотят красивее казаться. В нас нет почтенья к Богу, когда пренебрегаем красотой, нам от рожденья данной.

Эксперимент

Красота – понятие субъективное, с этим, наверное, давно уже никто не спорит. Иногда одному человеку кажется красивым то, от чего у другого волосы встают дыбом. К примеру, яркие насекомые – для кого-то это великолепные чудеса природы, которыми можно любоваться бесконечно, а у кого-то они вызывают ужас и отвращение.

Вроде бы с человеческой красотой все должно быть проще и менее индивидуально, однако в этом вопросе субъективизм работает еще сильнее. Как-то раз я проводила опрос, каких актеров женщины считают красивыми. Поучаствовало около трехсот женщин в возрасте 18–45 лет, все русские или хотя бы русскоязычные, то есть воспитанные в одной культурной среде. Первые результаты вызвали у меня настоящий ступор – называли многих актеров, которые, несмотря на свой безусловный талант, внешне были, как говорится, немного красивее обезьяны.

К счастью, опрос проводился в блоге, где можно было сразу получить обратную связь, поэтому я стала задавать вопросы, и ответы немного прояснили ситуацию – большинство женщин не видели разницы между «красивым» и «привлекательным». Если мужчина нравится, то он красив, и точка.

Второй опрос я делала уже с разбивкой – просила назвать красивых, но несексуальных, и некрасивых, но сексуальных актеров. Это немного помогло – некоторые участницы стали называть в первой группе артистов с классической внешностью – правильными чертами лица, большими глазами, прямым носом и т. д. Со второй группой по-прежнему было сложно, многие честно признавались, что не могут увидеть недостатки во внешности мужчин, которые кажутся им привлекательными и сексуальными.

Что мне дал этот опрос, и какое он имеет отношение к Средневековью? Для меня он стал практическим подтверждением двух важных выводов, о которых я уже не раз читала у исследователей. Во-первых, телесная красота неразрывно связана с привлекательностью, то есть личное субъективное мнение человека о том, кого можно считать красивым, всегда связано с его критериями привлекательности. Во-вторых, что не менее важно, все равно существует некий культурный код, мнение, традиции и взгляды на красоту того общества, в котором человек воспитан, и они, пусть в меньшей степени, тоже влияют на личное мнение.

Позже я проводила еще опрос, который подтвердил мое предположение, что представителей своего пола, то есть не являющихся для них сексуальными объектами (речь идет о гетеросексуальном большинстве, конечно), люди склонны оценивать более «объективно», то есть исходя из принятых в обществе критериев красоты.

Впрочем, это был эксперимент, нужный мне прежде всего для обратной связи, то есть возможности получить от опрашиваемых разъяснения того, как и почему они делали выбор. А результаты в целом точно такие же, какие у опросов, проводимых всевозможными журналами и сайтами. Самыми красивыми людьми года все время признаются сексуальные и популярные артисты и спортсмены, часто и близко не соответствующие общепринятым канонам красоты. Когда же заходит речь о красивых людях прошлого, то из портретов или фотографий обычно выбираются те, которые действительно подходят под современный канон красоты. То есть, когда речь идет просто об изображении, не воспринимаемом как сексуальный объект, критерии выбора сразу меняются.

Старинные портреты

Здесь я хочу остановиться на еще одном любопытном моменте. Разглядывая портреты Анны Болейн, Анны Австрийской, Эммы Гамильтон и других признанных красавиц прошлого, люди зачастую недоумевают, как эти женщины могли считаться красивыми. Это вызывает массу спекуляций подобного рода: а) в те времена все были такими страшненькими, что на их фоне эти дамы выглядели красивыми, б) слава их как красавиц придумана льстецами или вообще позднейшими писателями, в) в те времена были извращенные представления о красоте, доводимые на портретах до абсурда.

Анна Болейн, вторая половина XVI века, копия с утерянного оригинала 1533–1536 гг.

Анна Австрийская, мастерская Рубенса, около 1620 г.

Третий вариант на самом деле имеет под собой определенные основания, хоть и не всегда, и не везде. Для того чтобы это понять, не нужно быть искусствоведом, достаточно посмотреть на те же портреты Анны Болейн и Анны Австрийской, а потом на другие портреты, сделанные примерно в те же времена. Маловероятно, что заостренные лица с мелкими чертами, тонкими губами и бледной кожей, характерные для портретов XVI века, с приходом XVII века резко по всей Европе сменились на круглые, румяные, с пышными розовыми щечками, пухлыми губками и глазами навыкате. Понятно, что дело, с одной стороны, в развитии живописного искусства, которое позволило делать лица более живыми и индивидуальными, а с другой – в смене моды. И если в один период художники подчеркивают одни черты, то в другой – совсем другие. В моде тонкие губы и бледные лица – женщины будут густо мазаться белилами, сжимать губы, и желающий угодить им художник не поленится добавить немного бледности на портрете. В моде пухлые губки и румяные щечки – да здравствуют помада и румяна, а художник всегда постарается придать немного лишнего объема, красок и пририсовать ямочки даже там, где их почти нет. Думаю, в нашу эру фотошопа никто не будет их за это осуждать.

Это не просто предположения, сейчас при исследовании картин очень часто оказывается, что они дорисованы, а иногда и сильно перерисованы. Причем часто тем же художником. То есть нередко после окончания картины заказчик высказывал свое недовольство и пожелания, и художник «фотошопил» все, что тому не нравилось.

Подобная практика была широко распространена, причем не только с портретами заказчика. К примеру, о внешности многих средневековых исторических личностей мы можем сейчас судить в основном по их портретам, написанным не с натуры, а перерисованным с более ранних портретов. И если их сохранилось достаточно много, то часто оказывается, что перерисовывали не слишком точно, а иногда и намеренно с некоторыми изменениями.

Ричард III

Самый известный случай – портреты английского короля Ричарда III, благо его недавно выкопанные кости позволили восстановить реальный облик этого монарха и сравнить с сохранившимися изображениями.

Одна из особенностей портретов Ричарда III в том, что более ранние одновременно и более красивые. На поздних его внешность становится все неприятнее, хотя сходство остается достаточное, чтобы было понятно, с какого раннего портрета они перерисованы. Собственно, красивый мужчина без дефектов фигуры, изображенный на самых ранних портретах, долгое время был одним из главных аргументов тех, кто считал, что средневековые и ренессансные художники очень сильно льстили своим моделям и не рисовали их прыщи, шрамы и уж тем более горбы, да и лица делали максимально привлекательными.

Но вот кости откопали, облик восстановили, и оказалось, что и лицо, и фигура Ричарда III довольно сильно похожи на те самые ранние портреты. Наличие прыщей или шрамов теперь, конечно, уже не проверить, но ни горба, ни какого-то уродства в лице точно не обнаружилось.

Следующие интересные результаты дал анализ некоторых поздних портретов. Оказалось, что бывали случаи, когда они изначально были практически копиями ранних, но потом их перерисовали, делая лицо уродливее, а фигуру горбатой. О причинах таких перерисовок можно только догадываться, но исследователи довольно цинично предполагают, что заказчики были вроде современных нуворишей – когда в Англии была мода иметь в доме галерею портретов всех английских монархов, тщеславные богачи заказывали такую галерею, а потом требовали переделать портреты так, чтобы те соответствовали их представлению об изображенных исторических личностях. Что за Ричард III без горба, вы что, Шекспира не читали?

Анализ портретов Ричарда III вообще очень интересная тема, но, к сожалению, не соответствующая теме этой книги, поэтому я на ней не буду подробно останавливаться, а кому интересно, рекомендую лекции Елены Браун, доцента кафедры всеобщей истории РГГУ, специалиста по истории Англии XV века.

Живопись и мода

Раз уж речь зашла о картинах, нельзя обойти и еще некоторые мифы, связанные со средневековой живописью и имеющие самое непосредственное отношение к вопросам красоты.

К примеру, кто не слышал о том, что в Средние века женщины сбривали брови? А все для того, чтобы иметь вид больной рахитом. Вопрос, для чего представительницам господствующего класса изображать болезнь, возникающую от плохого питания и свидетельствующую о бедности, при этом обычно не задается. Вообще, облик женщины времен высокой готики очень долго рисовался самыми странными красками. Да и сейчас в интернете чего только не встречается.

…Женщины Италии, Франции и Нидерландов ввели новый канон привлекательности в аристократическом обществе. Они выбривали лоб, а горячими смесями выжигали на нем кожу, чтобы волосы больше не росли. Оставшиеся волосы они стягивали на затылке и надевали конусообразный головной убор под названием геннин… Ко всему этому набору элита сбривала брови…

…В Средневековье в тренде была плоскость. С помощью корсетов женщины утягивали грудь настолько, насколько это возможно…

…Другая модная тенденция начала XV века – беременность. При отсутствии таковой, чтобы не отстать от моды, девушки часто подкладывали под одежду (или привязывали) специальные кожаные подушки, неспешно прогуливались и выгибали спины…

О средневековой моде с просторов интернета

У меня, как у женщины, при прочтении такого сразу возникает вопрос – а где бы взять эту чудесную смесь, с помощью которой можно выжечь волосы так, чтобы они больше не росли, а кожа осталась гладкой и красивой как на средневековых портретах? Думаю, мой горячий интерес поймут читатели обоего пола. Одним приходится бриться каждый день, другим – то и дело ходить в салоны и тратить бешеные деньги на шугаринг, лазерную эпиляцию и тому подобные процедуры, а средневековые женщины, оказывается, решали эту проблему быстро и радикально, и следа не оставалось.

На этом фоне корсеты в Средние века уже не так привлекают внимание, хотя вообще-то носить их стали уже после того, как Европа вступила в Новое время – не ранее, чем в середине XVI века. Средневековая женщина в лучшем случае могла себе позволить туго зашнурованный лиф на плотной льняной подкладке. Да и грудь на средневековых картинах, не говоря уж о статуях, обычно присутствует, хоть обычно и достаточно компактная. Но это часть средневековых канонов красоты, о которых речь пойдет впереди.

Закроем сначала вопрос насчет бровей и беременностей. С бровями все просто – если рассмотреть средневековые портреты внимательно, окажется, что брови на них есть. Просто чаще всего они очень тонкие и светлые. Мода на выщипанные тоненькие брови, очень порицаемая моралистами, действительно была. Да и линию волос, бывало, корректировали в соответствии с модой на высокие одухотворенные лбы. Жоффруа де Ла Тур Ландри[12] в своей книге поучений дочерям “Livre pour l’enseignement de ses filles du Chevalier de La Tour Landry” еще в 1371 году писал: «Милые дочери, не выщипывайте ни брови, ни виски, ни волосы со лба, чтоб те казались выше того, как то назначила природа».

В выщипанных бровях, думаю, никто не видит ничего удивительного, мода на брови-ниточки многократно возвращалась, вспомним «Служебный роман». А недавняя причуда совсем удалять брови и рисовать их на лбу краской или татуировкой привела бы в шок любых средневековых модниц. Подбритые на затылке или висках волосы сейчас тоже уже никого не удивят, что только не сделает женщина, чтобы выглядеть красивее (в соответствии с собственными представлениями о красоте). В Средние века дело обстояло точно так же, но даже по портретам можно легко заметить, что мало кто доходил до фанатизма – у большинства женщин прекрасно видны корни волос под головными уборами, видимо сбривали или выщипывали их только самые ультрамодницы.

Поделюсь собственным опытом – на фестиваль по XV веку я надевала как раз усеченный эннен (он же геннин – в разных переводах). Волосы у меня длинные, лоб достаточно высокий, поэтому было несложно стянуть пучок, только не на затылке, а на макушке, чтобы затылок тоже открыть, ведь на средневековых изображениях всегда хорошо видны затылок и шея. Эннен хорошо сидел на голове, оставляя открытыми только корни волос на лбу, то есть точно в соответствии с модой XV века. Ничего выщипывать не понадобилось.

Куда делись брови?

Так откуда же взялся миф об отсутствии бровей? Частично, видимо, от неправильного перевода того же де Ла Тур Ландри и его современников, возмущавшихся выщипыванием бровей. Женщине сразу ясно, что речь идет только о корректировке, но, возможно, не разбирающиеся в моде мужчины-исследователи воспринимали это как полное их удаление.

Второй причиной могла стать вызывающая пристальное внимание Мона Лиза. В XIX веке любители искусства вдруг заметили, что у нее нет бровей. Предполагается, что первым об этом написал Стендаль. Видимо, тогда же и родилось предположение, что отсутствие бровей и ресниц – часть средневековой моды. Однако Джорджо Вазари[13], итальянский живописец и писатель, всего лишь через тридцать с небольшим лет после смерти Леонардо да Винчи описывая Мону Лизу, упоминал и ее брови тоже. А о ресницах вообще писал с восторгом: «Ресницы, сделанные наподобие того, как действительно растут на теле волосы, где гуще, а где реже, и расположенные соответственно порам кожи, не могли бы быть изображены с большей естественностью».

Въезд Изабеллы Баварской в Париж, Хроники Фруассара, Фландрия, конец XV в.

Поскольку сейчас мы своими глазами можем видеть отсутствие бровей и ресниц, искусствоведы сделали вывод, что Вазари либо не видел картину, либо видел давно, описывал по памяти, и память у него была не очень хорошая. Однако несколько лет назад французский исследователь Паскаль Котт просветил картину всеми возможными на нынешний день способами и в числе прочего сообщил, что брови и ресницы у Моны Лизы были, просто они частично выцвели, частично их стерли во время одной из небрежных реставраций еще до XIX века.

Изабелла Баварская, «Книга Королевы» Кристины Пизанской, 1410–1414 гг.

Похожая ситуация, по-видимому, и с другими картинами, которые приводят в пример в качестве отсутствия у средневековых модниц бровей. Большинство из них сейчас отреставрированы, и при желании их можно даже найти в интернете в хорошем качестве. И теперь видно, что брови у изображенных там женщин есть.

А заодно хочу привести здесь пару миниатюр, на которых изображена Изабелла Баварская, которой приписывается введение моды на сбривание бровей. Думаю, легко разглядеть, что изображается она всюду тоже с бровями. Учитывая ее репутацию женщины суетной и тщеславной, охотно верю, что именно она могла ввести в моду выщипывание бровей в ниточку. Но утверждать с уверенностью не могу, не находила таких данных.

Беременные платья

Легенда о средневековой моде на беременность имеет некоторые основания. Как минимум она соответствует культу Девы Марии, о котором речь пойдет немного дальше. Материнство было высшим предназначением женщины и ее естественным состоянием.

Но одновременно, если внимательно рассмотреть средневековые портреты и миниатюры, окажется, что конкретно беременных женщин там изображали крайне редко. И почти все они – либо Дева Мария, либо святая Анна, беременная самой Марией.

Если же взять самые известные картины, которые обычно демонстрируются для примера «беременной моды» – «Портрет четы Арнольфини» и изображение святой Екатерины кисти Яна ван Эйка – то прежде всего стоит заметить, что обе эти картины написаны одним художником. Обе изображенные дамы стоят, слегка выпятив живот вперед, а к животу у них прижато их приподнятое платье. Собственно, за счет толстых складок этого платья большая часть живота и появляется.

Портрет четы Арнольфини, Ян ван Эйк, 1434 г.

Святая Екатерина, Дрезденский триптих, Ян ван Эйк, 1437 г.

Ева, Гентский алтарь, Ян ван Эйк, 1432 г.

«Турнирная книга Рене Анжуйского», Фландрия, вторая половина XV в.

Свадьба Луи де Блуа и Марии Французской, Фландрия, 1480–1483 гг.

Если посмотреть на его же Гентский алтарь, а конкретно на изображение Евы, становится понятно, что идеальным женщинам ван Эйка никакая подушечка на животе и не нужна – у Евы довольно широкие бедра и округлый живот. Это изображение перекликается и с другими картинами средневековых и ренессансных художников, где нарисованы обнаженные женщины – у них практически у всех очень округлый животик, причем часто при наличии достаточно стройной талии – округлость начинается ниже.

Скорее всего, это действительно связано с тем, что средневековая женщина была в первую очередь матерью, поэтому и в фигуре важны были не нынешние спортивные плоские животы и узкие бедра, а крепкий таз и живот, способный выносить ребенка.

Свадьба. «Рено де Монтобан», манускрипт, Брюгге 1467–1469 гг.

Для примера приведем еще несколько картин других художников, где дамы так же, как у ван Эйка, прижимают к животу толстую складку своего приподнятого платья. Есть также картины, где они прижимают эту складку к боку, чтобы было понятно – это было нужно для удобства, чтобы не наступать на юбку, а не для того, чтобы изобразить беременность.

Но почему же дамы стоят и идут, выпятив живот вперед? Прежде чем ответить на этот вопрос, предлагаю обратить внимание, что так же стоят и многие средневековые мужчины. На картинах XV века это не очень заметно из-за особенностей мужской моды – жесткие складки верхней одежды скрывают фигуру. А вот на миниатюрах XIV века мужчины изображены в облегающей одежде, поэтому видно, что они так же, как женщины, слегка выпячивают живот, отклоняют спину назад и опускают плечи. У такой осанки есть даже специальный термин, который на русский язык можно перевести как «готическая сутулость».

Генрих фон Штретелинген, «Манесский кодекс», Цюрих, ок. 1300 г. Мужчина, так же как и его дама, демонстрирует прекрасный образец «готической сутулости».

Причина проста. Дело всего-навсего в обуви. Теоретически этот вопрос можно было обсуждать бесконечно, были версии и о том, что такой стиль изображения символизировал языки пламени, и что люди сутулились все из-за того же рахита (когда-нибудь я напишу книгу о средневековой еде, где наконец смогу подробно рассказать, почему средневековые аристократы не могли быть ни рахитичными, ни хилыми – нам бы есть столько мяса!). Но когда стали реконструировать средневековую обувь и попробовали ее носить, все вопросы касательно «готической сутулости» отпали сами собой.

Дело в том, что обувь как минимум до XVI века была вовсе не такой, как сейчас. Она была тонкой и мягкой, с очень тонкой плоской подошвой. А ходить в ней надо было не по мраморной плитке или хотя бы тротуарам, а в основном по земле, камням, колдобинам и т. д. Средневековые улицы не были образцом чистоты и удобства, а про дикую природу и говорить нечего.

Поэтому в Средние века люди ходили не как сейчас с пятки на носок, а с носка на пятку. То есть, вытягивали ногу, сначала ставили носок, как бы прощупывая, куда встают, и только после этого опускали пятку. Такая манера ходьбы и сейчас сохраняется у тех народов, которые ходят босиком или в самодельной обуви. И фигура при такой походке сразу приобретает черты «готической сутулости».

Когда я училась ходить в средневековых пуленах (мягкие туфли с длинными носами), я поняла, о чем речь. Сутулиться с такой походкой нельзя, потому что тогда вас будет заносить головой вперед. Поэтому вы выпрямляетесь и ступаете с носка на пятку – и сразу, безо всяких искусственных усилий, фигура принимает средневековые формы: бедра и живот пойдут немного вперед, плечи откинутся назад и опустятся, поясница прогнется. Походка будет выглядеть так: сначала вперед идут ноги, а потом тазобедренная часть подтягивает все остальное тело.

Рекомендую всем попробовать ходить босиком, чтобы убедиться на практике, это гораздо понятнее, чем читать любые объяснения. И заодно сразу станет ясно, почему дамы на изображениях прижимают платье к животу или просто держат руки на животе. При такой походке руки вдоль тела очень неудобно болтаются, а сложенные на животе удобно лежат и не мешаются.

Может показаться, что так очень сложно ходить, приходится постоянно думать, как ставить ногу, и получается очень медленно, да и фигура в букву S скручивается только на время ходьбы, а потом мы снова выпрямляемся… Но это просто от отсутствия практики и необходимости. Английские исследователи, занимающиеся этой темой, говорят, что нужно около полугода постоянного ношения средневековой обуви (или хождения босиком), чтобы походка с носка на пятку стала привычной, а осанка превратилась в «готическую».

Сохранилась такая осанка и в ранний период эпохи Возрождения. Рут Гудман[14], рассказывая, как положено было держаться знатным дамам, пишет: «В начале XVI века существовала одна общепринятая поза, в которой изображали всех женщин-модниц – неважно, сидела дама, стояла на коленях, стояла прямо или ходила; эту позу изображали и на гобеленах, и в иллюминированных рукописях, и на простых ксилографиях. Вы, конечно, можете сказать, что это просто такой художественный стиль, но он в самом деле очень точно соответствует нескольким кратким описаниям элегантного поведения и идеальной осанки для женщин того периода. По сути, главные элементы этой идеальной осанки – поданные чуть вперед бедра и вытянутая шея. Попробуйте сначала сделать это стоя, чтобы понять ощущения. Ноги вместе или в паре дюймов друг от друга, ступни направлены вперед, а теперь, держа ноги прямыми, подайтесь бедрами вперед и отведите плечи чуть назад. Ваш силуэт от кончиков пяток до шеи должен напоминать слегка изогнутую кривую. А теперь вытяните заднюю часть шеи, чтобы смотреть прямо вперед, а не вдоль носа».

В описываемое время сапожное ремесло уже сделало качественный рывок, и обувь стала намного прочнее, чем прежде, а ближе к концу XVI века появилось такое новшество, как каблук. Вслед за этим сменилась и походка – из скользящей она превратилась в семенящую. Поэтому такую осанку, которая у средневековых дам была с детства, молодым леди эпохи Возрождения приходилось вырабатывать искусственно.

Улучшение тела

Средневековые медицинские тексты практического характера описывают разнообразные способы «улучшения тела», дабы оно больше соответствовало канонам красоты. Большая часть рецептов предназначены для обоих полов, но есть и те, которые рекомендованы только для женщин и даже только для мужчин.

Самым распространенным способом улучшить свою внешность являлось, как и во все времена, окрашивание волос – есть средневековые рецепты покраски их в черный и рыжий цвета, а также осветления. В первую очередь это было все той же борьбой с признаками старости – седели в Средние века нередко, как и сейчас, в молодом возрасте, поэтому краски для волос были очень востребованы.

Вторая по популярности группа рецептов – это многочисленные средства для ухода за кожей или для улучшения запаха тела. Их много, и они тоже «унисекс», без разделения по половому признаку.

Авторы трактатов рекомендовали мужчинам и женщинам расчесывать волосы, мыть руки, чистить зубы и ногти, омывать тело – сохранилось великое множество рецептов смесей для ароматных и лечебных ванн, жидкого и твердого мыла, средств для гигиены рта и т. д. Некоторые из них я приведу дальше, когда от теории красоты и гигиены перейду к практическим примерам.

Все вышеперечисленное привычно и понятно современному человеку. Но можно выделить и очень необычные для нас рецепты, дающие понимание, что все-таки наши каноны красоты не всегда совпадают со средневековыми. К примеру, в медицинско-косметических трактатах часто встречаются рецепты по… уменьшению груди. Для этого рекомендовались всякие мази, припарки и даже хирургические операции. В Средние века красивой считалась именно маленькая грудь. Возможно, потому что прекрасной считалась юность и девственность. А возможно, дело было в том, что маленькая грудь показывала, что ее обладательнице не приходилось самой выкармливать ребенка, у нее есть кормилица.

Но каким бы удивительным это ни казалось в наше время, этот рецепт скрывает в себе еще более поразительные вещи. Дело в том, что он тоже был «унисекс» – рекомендации по уменьшению груди предназначались как женщинам, так и мужчинам. Впрочем, после того, как я встретила в переводе одного из трактатов описание уменьшения мужских тестикул хирургическим путем, я практически перестала еще чему-либо удивляться.

Исключительно женским косметическим средством считалась прежде всего косметика. В трактатах немало рецептов того, как красить лицо, придавать ему благородную бледность и свежий румянец, скрывать под притираниями изъяны кожи и морщинки. Разумеется, моралисты это крайне не приветствовали, но общество в целом относилось с пониманием, ведь красота являлась главным качеством, которое требовалось от женщины. А вот использование косметики мужчинами строго порицалось, тех, кто так делал, называли «женоподобными», и в средневековых текстах встречаются недвусмысленные намеки на то, что под этим термином подразумевается гомосексуализм.

Отдельная тема в средневековых медицинско-косметических трудах – волосы. Вот уж где гендерные различия были чрезвычайно важны! Общие для обоих полов рецепты по поводу волос – только те, что касаются окрашивания. Остальные делятся на две основные группы: многочисленные средства депиляции для женщин и всевозможные средства для роста волос (прежде всего на лице) у мужчин. Мужская волосатость понималась средневековой медициной как физиологический результат более высокого развития мужчины, она считалось признаком мужественности, тогда как отсутствие волос свидетельствовало о женственности. Многие средневековые врачи и философы характеризовали распределение волос на теле как выражение (вторичный половой признак) основного физиологического различия между мужчиной и женщиной: волосы у мужчин считались результатом избытка в их организме специфической мужской субстанции. А женщины, по их мнению, избавлялись от своего избытка специфической женской субстанции во время менструации.

Поэтому женщины делали то же, что и сейчас – выщипывали, сбривали, вырывали волосы со всего тела, кроме головы, а мужчины ухаживали за волосами, отращивали бороды и усы (а если не получалось – носили накладные) и гордились своей волосатостью. Периодически по разным практическим причинам бороды выходили из моды, но волосы – никогда, поэтому бритые наголо рыцари из фильмов – это фэнтези.

Идеальная женщина

Описания идеальной женской красоты в средневековой литературе гораздо более детальны и встречаются намного чаще, чем восхваления и описания мужской красоты. Исключением является исландская литература, где большее внимание уделяется именно мужской внешности.

Общеевропейский куртуазный идеал женской красоты сложился к XII веку и с небольшими вариациями просуществовал до самого заката Средневековья. Прекрасная дева или дама обязательно была белокожей, с легким румянцем, нежной мягкой кожей без каких-либо изъянов, высоким белым лбом, изогнутыми бровями, большими, широко расставленными, сияющими глазами, прямым носом, свежими розовыми губами и ароматным дыханием. Также она должна была иметь изящную шею, маленькую круглую упругую грудь и стройную фигуру. Волосы в идеале должны были быть белокурыми, но на юге Европы среди описываемых в романах красавиц встречались и темноволосые.

Все это дополнялось элегантной одеждой или, если по сюжету прекрасная дева была бедна, подчеркивалось, что она одета чуть ли не в ветошь, но все равно красива и держится с истинным благородством.

Из романа Кретьена де Труа[15] «Эрек и Энида»

…Небогат

Был этой девушки наряд;

Рубашка скромного покроя

И платье белое простое

Из домотканого холста.

Во всем сквозила нищета.

До дырок износилась ткань,

Жалка, убога эта рвань,

Но тело, скрытое под ней,

Тем и прекрасней и нежней.

И впрямь была она красива.

С любовью здесь такое диво

Природа мудро создала,

Его украсив, чем могла,

Самой себе на удивленье:

Как столь чудесное творенье

Могло на свет явиться вдруг?

Да, из ее не выйдет рук,

Какие б ни были старанья,

Еще такое же созданье.

Она сама свидетель честный,

Что девушки такой прелестной

Еще на свете не видали.

Скажу – поверите едва ли:

Был ярче блеск ее волос

Изольды светлокудрой кос.

И лилий чище и белей

Чело склоненное у ней.

По коже этой белоснежной

Румянец разливался нежный,

И было словно волшебство

Сиянье теплое его.

Светло, как две звезды большие,

Мерцали очи голубые.

Господь не часто создает

Глаза такие, нос и рот.

Глядеть поистине отрада

На них, не отрывая взгляда.

Природа против макияжа или… за него?

Человеческая красота в Средние века понималась как состояние гармонии с природой, согласно этой философии красивые и желанные тела принадлежали людям, которые действовали соответственно своему характеру и были прекрасны внутри не меньше, чем снаружи. Определенным выражением этой идеи была персонификация Природы в виде прекрасной и хорошо одетой дамы с мудрым и благородным выражением лица – именно так ее изображали средневековые художники. Это представление о красоте как гармонии стояло за философскими, религиозными и медицинскими взглядами ученых мужей того времени, считавших природу источником, судьей и образцом правильного образа жизни.

Из этого вытекало мнение, что врожденные черты человека можно подчеркнуть, но ни в коем случае нельзя изменить. То есть делать себя красивее, чем велит Божья воля, было нельзя, но вот подчеркнуть свои достоинства, а также улучшить что-то из благих побуждений или следуя воле природы считалось вполне позволительным. Это касалось, например, ухода за волосами и телом, о котором я писала выше – женщины, избавляясь от лишней растительности, и мужчины, стимулируя рост волос и бород, как бы выполняли свое природное предназначение, становясь более женственными и, соответственно, более мужественными.

Великий церковный мыслитель Фома Аквинский[16] в своем фундаментальном трактате «Сумма теологии» даже рассуждал на тему того, что украшение себя замужними женщинами вполне допустимо, если это позволяет им удержать своих мужей от греха прелюбодеяния. А Хилдегарда Бингенская считала, что и монахини должны заботиться о своей внешности, потому что они служат Богу и обязаны воплощать в себе его доброту и красоту.

Но украшение себя сразу становилось греховным, если это делалось для нарушения естественного порядка или обмана кого-либо. Однако мало кто из церковных деятелей был так лоялен к женщинам, как Фома Аквинский, поэтому со всех проповеднических кафедр все время летели громы и молнии в лучших женоненавистнических традициях, о которых я уже писала выше. Женщин обвиняли в том, что они пытаются приукрасить себя, чтобы обмануть доверчивых мужчин, ведь те могут подумать, что они и душой так же прекрасны, как и телом.

Не знаю, правда, что за душу мужчины искали у проституток, но по мнению французского теолога XII века Петра Кантора, например, или английского богослова начала XIII века Томаса Чобхэма, проститутки, которые «подделывают» свою красоту с помощью макияжа, должны возвращать деньги обманутым таким образом клиентам. Впрочем, учитывая, что Кантор предлагал сжигать содомитов заживо, к проституткам он относился еще очень даже мягко.

Любопытно, что мошенническое ухудшение внешности, то есть создание с помощью косметических средств имитаций ран или язв профессиональными нищими осуждалось исходя из той же самой философии. Люди, которые так делали, по мнению средневековых философов шли против природы, чтобы с помощью искусственного уродства апеллировать к благочестию людей и их милосердию. Это был такой же грех, как и приукрашивание себя, потому что он тоже делался с целью обмануть человека, воздействуя на его лучшие чувства.

Из «Романа о Розе» Гийома де Лорриса и Жана де Мёна

Если собой нехороша, пусть так себя украсит, чтоб несравненной стала. Когда она увидит, что весьма прискорбно, как опадает золото волос с ее главы, то надобно их сбрить, если болезнью попорчена краса. А ежели случится, что в гневе некий негодяй ей вырвет прядь и не сумеет она ту плешь закрыть косами, пусть принесут ей волосы умершей дамы иль шелковые нити, чтоб спрятать сей порок. А над ушами носит пусть рога такие, каких не встретишь у быка и у оленя и чтоб нахал их поломать не смог. Если она умеет красить косы, пусть красит соком разных трав, плодов, кореньев. Если она теряет цвет лица, что ей печалит сердце, пусть мази купит и, уединившись, красит ими щеки. Лишь должна остерегаться, чтобы никто не смог ни видеть, ни угадать уловки эти. Это навредить ей может. Если у ней белы и грудь и шея, пусть позаботится о том, чтоб ей всегда кроили большое декольте. Тогда любой заметит белизну и свежесть кожи и спереди и сзади. Это обаянья ей добавит. Коль у нее излишне полны плечи, то, чтобы нравиться на танцах и балах, пусть тонкого сукна наденет платье. Так ловко скроет недостаток этот. Если руки у ней обезображены прыщами, пусть болячки иголкой удалит или перчатки носит, скрывающие все изъяны. Коль грудь у ней излишне тяжела, наденет пусть на голову убор с вуалью, которую расправит на груди и по бокам подвяжет, затем пришьет, прикрепит иль завяжет. Так к балу подготовится она.

Как добрая служанка, пусть комнату Венеры в чистоте содержит. Коль образованна и на язык смела, иронией себя не стоит тешить. Нет обаянья в даме, когда она то вспыхнет, то нахмурится, то обожжет насмешкой, то злостью закипит. Если у ней уродливые ноги, ей следует обуться поизящней. Большую ногу может лишь узкий башмачок украсить. Короче, каждый свой изъян она должна скрывать искусно, коль не глупа. Если у ней зловонный запах изо рта, пусть натощак не говорит ни слова. И пусть следит во время разговора, чтоб рот ее подальше был от носа того, кто ей внимает. Коль на нее накатит смех, смеяться должно ей красиво и прилично, чтоб ямочки играли на щеках. Когда смеется, неприлично ей щеки надувать, кривляться. Нельзя при смехе губы размыкать, чтоб никогда зубов не видно было. Пристало даме лишь с закрытым ртом смеяться. Непристойно, когда она хохочет во всю глотку, ее, как пасть широкую, разверзнув. Коль у нее кривые зубы и их она при смехе обнажит, то нравиться не сможет. Ей стоит научиться плакать. Ведь дамам очень часто приходится хоть где-нибудь слезу пролить. Так не бывает, чтобы ей не нанесли обиды. Она всегда готова плакать. Все дамы плачут столько, сколько захотят. Поэтому мужчине нет резона волноваться, когда дождем польются слезы перед ним. Плач так же мимолетен, как беды женские.

Не должно даме все мысли перед каждым раскрывать. И за столом она должна вести себя прилично. Всем в обществе ей следует внушить, что все ее манеры безупречны. Пускай гуляет по гостиной взад, вперед, за стол последняя садится и, коль понятлива, себя заставит ждать. И за столом ей следует любому услужить. Она сама должна нарезать хлеб и всем его раздать. Чтобы показать любезность, обслужит пусть сначала тех, кто ест с ее тарелки. Пусть им положит крылышко иль ножку, нарежет мясо. Не должна скупиться на услуги, коль хочет, чтобы ею восхищались. И пусть остерегается в подливку засунуть свои пальцы до сустава. Не должно, чтоб у дамы от супа жирного лоснились губы. Не стоит ей те выбирать куски, что покрупней, чтоб в рот отправить. Лишь кончиками пальцев взять должна кусочек, смочить его подливой желтой иль зеленой и осторожненько себе отправить в рот, не допустив, чтоб капля упала на одежду. Ей также осторожно пристало пить, ни капли не роняя. Ее прожорливой и дикой все сочтут, коль это с ней случится. Нельзя в беседу ей вступать с куском во рту. Еду закончив, она должна салфеткой осушить свой рот, особенно же верхнюю губу, где часто остаются капли вина иль жира. Пить она должна лишь мелкими глотками. Если даже от жажды умирает, не должно залпом пить. Нельзя ей с верхом кубок наполнять, цедить нужно помалу и часто, чтоб не говорили, что пьет без меры, хлещет полной глоткой. Изящно наполняя чашу, пусть не берет край чаши в рот так жадно, как те простолюдинки, что заливают в глотку, как в водопровод, и кашляют, давясь глотками. Пить надо не пьянея, ведь пьяный, будь то женщина или мужчина, секретов не имеет. Как только женщина пьянеет – забыта сдержанность. Она болтает все, что в голову придет. И все ее покинут, случися с ней такая неприятность. Нельзя ни в коем случае ей за столом заснуть. На это и смотреть-то тошно. И с теми, кто за столом уснул, случаются препакостные вещи.

Пигмалион и Галатея. Роман о Розе, Фландрия, 1490–1500 гг.

Глава 4. Женское дело

Поскольку красота считалась главным качеством настоящей женщины, самые разнообразные средневековые авторы, включая отъявленных антифеминистов, пребывали в уверенности, что дамы не только любят себя украшать, но и являются большими знатоками в вопросе косметологии. Моника Грин, один из ведущих современных специалистов по истории средневековой медицины и конкретно женского здравоохранения и гигиены, отмечает, что роль женщин в косметологии была уникальной по сравнению с любой другой областью гигиены и медицины, исключая разве что акушерство. Средневековые ученые круги отрицали у женщин способности к наукам, но при этом охотно признавали их знания во всем, что касалось косметических процедур.

Клеопатра-косметолог

Признание женщин как авторов косметологической литературы уходит корнями в глубокую древность. Вопрос о том, писали ли они на самом деле на эту и другие темы, имеющие отношение к медицине, и сейчас остается предметом научных дебатов, поскольку сохранившиеся сведения о женщинах-писательницах и их произведениях немногочисленны и спорны. Но несмотря на трудность идентификации отдельных авторов и их текстов, ясно, что традиции признания авторитета женщин в области косметики Средневековью в наследство оставила еще поздняя Античность. Знаменитый врач Гален[17], чей авторитет в Средние века был непоколебим, признавал экспертами в области косметики нескольких женщин, включая некую Клеопатру, которую кроме него упоминают и другие медицинские источники, начиная со II века н. э.

Кем на самом деле была эта женщина и какие именно медицинские и косметологические труды она написала, неизвестно до сих пор, но в Раннем Средневековье она считалась авторитетной фигурой в медицинских вопросах, касающихся женщин. А по прошествии некоторого времени ее стали отождествлять с самой известной дамой, носившей это имя – египетской царицей Клеопатрой VII (69–30 гг. до н. э.), той самой, что обольстила Цезаря и Антония. Ей приписывали латинский трактат по гинекологии, известный в двух вариантах, и несколько других текстов, которые пользовались большой популярностью, в том числе и благодаря имени их предполагаемой создательницы.

Антоний и Клеопатра, «Злоключения благородных мужей и дам» Боккаччо, манускрипт 1479–1480 гг., Фландрия.

Во время Раннего Средневековья в Европе имя Клеопатры как автора было связано только с гинекологией, но арабская традиция приписывала ей также косметологический трактат – Абу Марван Ибн Зухр[18] ссылался на нее как на источник его косметических рецептов, а Куста ибн Лука[19] писал, что использовал ее работу, «посвященную увеличению женской красоты», в своих трудах по медицине и косметологии. К первой половине XV века много упоминаний, связывающих Клеопатру с косметологическим трактатом, появляется и в европейской научной литературе – видимо, после перевода на латынь ссылавшихся на нее арабских текстов.

Между тем среди манускриптов XII века действительно сохранился в единственном экземпляре весьма значительный труд, состоящий из сборника рецептов по гинекологическим вопросам, за которым следует раздел косметических рецептов по украшению женской груди, лица, рук и ног и улучшению запаха тела с помощью духов. Автором этого труда значится некая Метродора, и судя по всему, манускрипт является копией, а оригинал был написан в позднюю Античность или Раннее Средневековье. Один из рецептов, посвященных уходу за лицом, автор текста опять же приписывает египетской царице Клеопатре.

Более того, гинекологическая часть трактата Метродоры очень напоминает тот самый, сохранившийся в двух вариантах латинский текст поздней Античности или Раннего Средневековья о женских болезнях “De passionibus mulierum”, который в Средние века приписывали Клеопатре. Поэтому неудивительно, что постепенно все эти реальные и выдуманные Клеопатры: 1) та, на которую ссылаются греческие и арабские врачи, 2) та, что была автором труда по гинекологии “De passionibus mulierum”, 3) та, которую подозревали скрывающейся под именем Метродоры – слились в одну и превратились в еще одно лицо царицы Клеопатры, прославленной умом и красотой. Почему бы такой женщине и не написать труды по косметологии и гинекологии?

В Новое время о том, что царица Клеопатра могла быть автором такого научного труда, постепенно забыли, но традиция считать ее экспертом по красоте сохранилась и оказалась настолько живучей, что не исчезла даже по сей день. Кто из современных женщин ни разу не видел рецептов молочной ванны Клеопатры, кремов Клеопатры и прочих средств для улучшения внешности, приписываемых легендарной царице?

Тротула

Город Салерно в южной Италии XII века был фактически центром европейского медицинского образования, а его географическое положение благоприятствовало смешению различных народов, культур и традиций. В Салерно было сильно влияние арабской медицины, которое послужило интеллектуальным стимулом для создания новых текстов, в конечном итоге оказавших значительное влияние на европейскую науку.

Тротула Салернская (предположительно), из рукописи XIV в.

Одним из важнейших научных трудов, созданных в тот период, стал трактат Тротулы Салернской под названием «Женская косметика» (“De ornatu mulierum”) – подробное практическое пособие по косметологии, учившее женщин различным способам сохранения и улучшения их красоты и лечения кожных заболеваний. В трактате описаны средства для устранения морщин, уменьшения отечности лица и глаз, удаления нежелательных волос с тела, осветления кожи, выведения пятен и веснушек, чистки зубов, устранения неприятного запаха изо рта, восстановления волос, лечения губ и десен, а также даются уроки по макияжу. Описаны рецепты мазей и лечебных ванн, даются рекомендации по использованию лечебных трав и техники массажа. Для автора этого труда красота женщин связана с философией природы: красота есть признак здорового тела и гармонии со Вселенной.

На самом деле Тротула Салернская – женщина-врач, работавшая в Салерно в XII веке – вряд ли была единственным автором этого трактата (как и других приписываемых ей произведений). Исследования Моники Грин доказывают, что он составлен из работ трех разных авторов, один из которых явно был мужчиной. Но в Средние века «Женская косметика» была самым популярным в Европе трудом по косметологии, и авторство Тротулы считалось несомненным. Она была авторитетом номер один во всем, что касалось женского здоровья, и всех сопутствующих вопросов, включая косметологию.

Впрочем, в Средние века эти темы не слишком разделяли, наука о способах сохранения красоты считалась частью медицины. В этом смысле особенно интересен каталонский текст конца XIV века под названием «Тротула» (к тому времени это имя стало нарицательным для любого труда по женскому здоровью, примерно как «Ксерокс» для копировального аппарата или «Памперс» для подгузников), написанный предположительно по заказу какой-то дамы из Арагонской королевской династии. Этот трактат отличался от ему подобных прежде всего тем, что он, во-первых, адресован не врачам, а самим женщинам, во-вторых, посвящен и здоровью, и косметике, а в-третьих, состоит не из теоретических рассуждений, а из совершенно практических рецептов на тему гинекологии, сексуальной жизни, ухода за собой и заботы о своем здоровье. Такой комплексный и практический подход для XIV века был очень передовым явлением.

Любопытно, что нет ни одного средневекового труда, как научного, так и адресованного непрофессионалам, посвященного мужскому здоровью, не говоря уж о внешности. Все работы на медицинские и косметические темы либо общие для мужчин и женщин, либо только для женщин.

Рецепты Тротулы

Тексты, приписываемые Тротуле, условно можно разделить на медицинские и косметологические. Медицинские посвящены в основном женским гинекологическим проблемам, начиная от болей при менструации, заканчивая родами и лечением бесплодия. Среди них можно найти советы, что делать при выпадении матки, как избавляться от неприятного запаха влагалища, как уменьшить кровотечение (хоть при менструации, хоть из носа) как лечить различные заболевания половых органов (в том числе не только у самой женщины, но и у ее партнера).

Есть там и советы дерматологического характера, подходящие для представителей обоих полов, но адресованные прежде всего женщинам, потому что они воспринимались уже в какой-то степени как косметологические. Они касались лечения чесотки, удаления прыщей, раздражений и прочих кожных проблем. Вообще количество мазей, лосьонов и кремов для очищения кожи в средневековых косметологических трактатах всегда большое. И использовали их точно не только женщины – в расходных книгах многих знатных мужчин можно найти длинные списки всевозможных мазей и притираний или их ингредиентов. Даже у такого сурового короля-воина как Эдуард I (1239–1307) в списке расходов значатся ароматические смеси для ванн, духи с амброй и мускусом, пудра, масло для тела, мазь для ног и многое другое. Причем все это для него, а не для королевы, ее расходы записывались отдельно.

Чисто косметологические рецепты Тротулы касались типовых тем – духов, покраски волос, отбеливания кожи, смягчения потрескавшихся губ, удаления веснушек и т. п. Были и долгие процедуры, рассчитанные на целый день, как, например, удаление волос с тела.

Советы Тротулы по депиляции

Для того, чтобы женщина стала очень мягкой и гладкой и без волос с головы до пят, прежде всего пусть она пойдет в баню, и… пусть будет приготовлена паровая баня таким образом (точно так же, как делают женщины за Альпами). Возьмите горячие камни, поместите их в паровую ванну, и пусть женщина там сидит. Или поместите их в яму, сделанную в земле, затем налейте горячую воду, чтобы получился пар, и пусть женщина сидит над ней, хорошо укрывшись тканью, чтобы потеть. А когда она хорошенько вспотеет, пусть войдет в горячую воду и хорошенько вымоется, а потом пусть выйдет из ванны и хорошенько вытрется льняной тканью. После этого пусть она также помажется средством для депиляции, которое делается из хорошо просеянного порошка (приготовленного из листьев бешеного огурца, миндального молока, негашеной извести, орпимена, гальбанума, масла и ртути, ароматизированных порошками смолы мастикового дерева, ладана, корицы, мускатного ореха и гвоздики)… Однако позаботьтесь о том, чтобы его не варили слишком много и чтобы он не оставался слишком долго на коже… Но если случится так, что кожа будет обожжена от этого депилятора, возьмите успокаивающую мазь с розовым или фиалковым маслом или с соком молодило…

Вслед за этим примите теплую ванну с отрубями и намажьтесь хной, смешанной с белками яиц – это разглаживает кожу, и если был какой-нибудь ожог от депилятора, это удаляет его и делает тело чистым и гладким… Затем пусть она ополоснется теплой водой и, наконец, завернувшись в хорошо отбеленную льняную ткань, ляжет спать.

Женщины-медики

Раз уж зашла речь о Тротуле, то стоит упомянуть еще и об акушерстве и гинекологии – вот уж была область здравоохранения, от которой мужчины предпочитали держаться подальше. Как пишет Клавдия Опитц: «Традиционная и преобладающая мораль запрещала мужчинам обследовать женщин. Когда ученые и богословы озаботились предметом (главным образом в Италии, в медицинской школе в Салерно и других местах), он оставался большей частью теоретическим. И напротив, повитухи обучались на опыте, который передавали младшим женщинам, состоявшим при них ученицами, как в любом другом ремесле или торговле. Кажется, некоторый обмен информацией между этими двумя группами все же имел место к концу рассматриваемого периода, когда стали доступны переводы греческих и арабских текстов. Одним из указаний на это является появление в медицинской литературе XIII в. ссылок на кесарево сечение, прежде неизвестное в Европе. Другое указание – перевод и возрастающая частота использования фундаментальных гинекологических текстов, известных с XV в. как Liber Trotula…

Практика родовспоможения становилась все более профессиональной и «научной» в результате усилий, предпринятых городами для обеспечения хорошего акушерского обслуживания жителей. Множество городских документов показывает, что и врачи, и повитухи нанимались общиной для охранения здоровья горожан… В некоторых больших городах повитухи нанимались городским советом и получали регулярную плату… Нюрнберг платил им 1 гульден в квартал в 1381 г., а Брюгге – 12 грошей в день из расчета 270 дней в году… Законы определили условия деятельности и квалификацию практикующих родовспоможение. К концу Средних веков фактически каждый город в Европе имел такой свод правил, не только предписывая повитухам должное обучение и ограничения, но и делая их агентами общественной нравственности требованием от них отчета обо всех незаконных родах и подозрениях на детоубийство».

Женщина-медик. “Medical treatise”, Англия, вторая четверть XV в.

Другой медицинской практикой женщин заниматься особо не допускали. Но тем не менее и полностью запретить им это не удавалось – сохранилось немало свидетельств того, что женщины не только принимали роды и ухаживали за больными, но и работали практикующими врачами. Я не буду подробно останавливаться здесь на том, что хирург и терапевт в Средневековье были не просто разными специалистами, они вообще учились в разных местах, состояли в разных цехах и почти никак не пересекались. Главное – женщины бывали и теми, и другими.

«Только очень немногие женщины были приняты в университетские медицинские школы, – пишет Клавдия Опитц, – Франческа Романо, которая получила диплом хирурга в 1321 г. от герцога Карла Калабрийского, была исключением, которое подтверждает правило… В Париже в 1322 г. Жаклин Фелисия де Алемания была незаконно отстранена от практики, поскольку она не получила университетскую степень. То же запрещение было наложено на Иоанну Белоту и Маргариту из Ипра, обе были хорошо известными хирургами.

Однако в других странах Европы, где давление академических институтов было менее интенсивно, некоторые женщины-врачи имели высокий престиж и процветающую практику. Во Франкфурте дочь городского врача продолжала вести его пациентов после его смерти; в 1394 г. она дважды получила плату городского совета за лечение наемных солдат. В следующем столетии городские документы показывают, что во Франкфурте было 16 практикующих женщин-врачей, некоторые из которых были еврейками; они, как кажется, в основном специализировались на заболеваниях глаз и глазной хирургии. Насколько много было женщин-врачей, целительниц и цирюльниц-хирургов, оценить невозможно, поскольку огромная их часть никогда официально не регистрировались. Записи касаются только врачей, нанятых городскими властями, изгнанных из города или подвергнутых запрещению практиковать…

Тем не менее, официальные записи свидетельствуют о присутствии женщин во всех областях медицины в течение Средних веков и после, даже в качестве военных хирургов, лечащих раненых солдат – незначительное, но вездесущее меньшинство».

Отдельно можно сказать об Испании, на большой территории которой в силу арабского владычества подготовленные университетами врачи-теоретики были в меньшинстве, а основу здравоохранения составляли практики – хирурги-цирюльники и аптекари-терапевты, среди которых было и немало женщин. Даже после христианского завоевания Испании многие мусульманские врачи обоих полов продолжали практиковать, получали на это лицензии и успешно лечили как мусульман, так и христиан. В 1329 году в Валенсии под давлением цехового лобби женщинам запретили заниматься медициной, но этот закон еще долго существовал только формально, потому что многие богатые клиентки предпочитали лечиться у женщин, даже если у тех отобрали лицензию.

Женщины-врачи – реальные и легендарные

Тротула Салернская (Тротула де Руджеро), XI–XII вв., полулегендарная женщина-врач, работавшая в школе Салерно, автор текстов о женских болезнях и косметике: “Diseases of Women”, “Treatments for Women” и “Women’s Cosmetics”. Была одним из семи врачей Салерно, которые внесли вклад в энциклопедию медицинских знаний “On the Treatment of Illnesses”.

Абелла Салернская, середина XIV в., женщина-врач, работавшая в школе Салерно. Читала лекции по лечебному делу, женскому здоровью и о желчи, автор трактатов “De atrabile” («О меланхолии») и ”De natura seminis humani” («О происхождении человеческой природы»).

Алессандра Джилиани (1307 – 26 марта 1326), первая известная женщина-анатом, работала помощником Мондино де Лиуцци, известного в то время профессора в медицинской школе Университета Болоньи (который считается отцом современной анатомии, как автор основополагающего текста на эту тему, опубликованного в 1316 году). Изучала систему кровообращения и создание анатомических моделей, умерла в 19 лет от септической раны.

Якобина Феличе (она же Жаклин Фелисия), родом из Флоренции, училась в Болонье, работала врачом в Париже в 1315–1322 годах. В 1322 году была осуждена за незаконную практику (у нее не было лицензии). По показаниям в суде, она успешно справлялась с лечением даже в тех случаях, когда другие признавали больного бесполезным. По мнению одного из свидетелей, она была лучшим врачом и лучшим хирургом Парижа, но несмотря на показания о ее компетентности, суд заявил, что, со всей очевидностью, мужчины, благодаря своему полу, лучше разбираются в медицине, чем женщины. Ей запретили работать под угрозой отлучения от церкви.

Меркуриада – врач, хирург и автор медицинских текстов XIV века, работала в школе Салерно, написала тексты «Кризис», «Губительная лихорадка» и «Излечение ран».

Ребекка де Гуарна (XIV век) – итальянский терапевт, хирург и писатель. Автор работ о лихорадке (“De febrius”), урине (“De Urinis”, здесь рассматривается метод диагностики по образцу мочи) и эмбрионах (“De embrione”). Вместе с Абеллой, Меркуриадой и Франческой де Романа считается одной из «Дам из Салерно», которые посещали медицинскую школу в Салерно и способствовали «медицинскому возрождению» в Европе.

Констанс Календа, XIV век. Была хирургом, специализировавшимся на заболеваниях глаз. Дочь Сальватора Календы, который примерно в 1415 году стал деканом медицинского факультета школы Салерно, а после этого деканом факультета в Неаполе.

Калриче ди Дурисио – итальянский терапевт и хирург XV века. Получила образование в Салернской школе, специализировалась на заболеваниях глаз.

Доротея Боччи (1360–1436), более сорока лет заведовала в Болонском университете кафедрой медицины и философии, которой до этого руководил ее отец.

Критические дни

Несколько слов о чисто женской гигиенической проблеме, с которой средневековым женщинам приходилось как-то справляться без прокладок и тампонов.

Думаю, никого не удивит тот факт, что информации по этому вопросу практически нет. В поучительной литературе, «книгах манер», наставлениях для девушек, книгах рецептов и т. д. тема менструации и связанных с ней гигиенических средств стыдливо обходилась стороной почти до XXI века.

В нашей стране о менструации открыто заговорили только в 90-е, когда на экраны телевизоров триумфально вышла реклама прокладок. Кто в те годы был уже в сознательном возрасте, наверняка помнит, как люди негодующе писали в газеты, что нельзя говорить вслух о таких интимных вопросах, что это травмирует мужчин и превращает их в импотентов…

Средневековье какое-то?

Так и есть. До недавних пор в этом вопросе мы недалеко уходили от Средневековья. Хотя, напоминаю, в те времена народ стеснительностью не отличался. Как пишет Рут Гудман: «Общему совету «о ваших телесных процессах должны знать только вы сами, и лучше всего не намекать на них ни словом, ни действием» особенно строго следовали именно в этом случае. В популярных балладах много говорится о том, как люди отливают, пердят, блюют, облегчаются, плюют, рыгают и даже извергают семя, но я не нашла ни одной, в которой хотя бы самым завуалированным образом упоминаются ежемесячные истечения крови. О них молчат и в пьесах, и в поэмах, и в сборниках шуток, и в письмах, и в судебных протоколах. Относительно регулярно менструации упоминаются только в небольшом числе медицинских справочников. Даже здесь многие авторы стараются не говорить о женских телах, представляя мужское тело как образец для всего человечества и стесняясь говорить о женском теле, опасаясь «распутства», словно секс – прерогатива только женского начала».

Женская утроба – сточная канава

Именно сточная канава, это не преувеличение, я вынесла в заголовок мнение официальной медицины Высокого и Позднего Средневековья. Медицинская наука того времени базировалась на трудах античных и восточных ученых, которые переписывались, дополнялись, переосмысливались, но очень редко опровергались – в силу того, что для Средневековья было характерно уважение к авторитетам и традициям. Если кто-то хотел ввести в оборот некое новшество – неважно, в какой сфере жизни это было, хоть в законодательстве, хоть в медицине, хоть в моде, – это обычно преподносилось как «хорошо забытое старое», дескать, так делали наши далекие предки.

Практически до начала Нового времени господствовала теория о том, что женская утроба – что-то вроде канализации, которая выводит токсины и грязь из женского тела в форме менструальной крови. «В одном тексте 1586 года, – пишет Рут Гудман, – например, говорится: «Все врачи согласны в том, что утроба подобна сточной канаве». Древние религиозные верования также утверждали, что женщины во время менструаций «нечисты» и в их присутствии сворачивается молоко, скисает вино, запотевают зеркала и «портится» слоновая кость. В официальную христианскую доктрину эти верования не входили, но они были распространены среди широких слоев населения. Впрочем, на самом деле согласны были не все врачи… уже Томас Рейнольд, автор первого трактата по гинекологии на английском языке, «Рождение человечества» (1545), считал, что в менструации самой по себе нет ничего грязного. «Я не знаю у женщин никаких тайных выделений, которые они должны от кого-либо скрывать; ни одна часть женского тела не более и не менее отвратительная, чем мужская», – писал он».

Учитывая религиозность людей Средневековья, саму необходимость менструации никто не оспаривал – раз такова воля Божья, значит, это для чего-то нужно. В основном врачи делились на две группы. Первая «считала менструальную кровь «ядовитой», концентрированной смесью различных отходов жизнедеятельности и ядов. Немалая часть их практики заключалась в том, чтобы обеспечивать регулярное и полное выделение менструальной крови, ибо даже следовые ее количества могли привести к печальным последствиям для физического и душевного здоровья женщины. Они предлагали различные лекарства, которые «вызывали женские истечения» (эти лекарства, кстати, часто содержали абортивные средства вроде болотной мяты)». Бытовало даже мнение, что менструальная кровь наносит вред людям, вынужденным находиться вблизи женщины, у которой идут месячные.

Вторая группа врачей считала, что сама по себе менструальная кровь «не может быть «ядовитой», но «вредна лишь в изобилии», то есть когда ее слишком много или слишком мало». Они основывали свое мнение на том, что «господствующая медицинская теория утверждала, что во время беременности та же самая менструальная кровь перестает вытекать из организма, потому что она требуется для выкармливания ребенка через пуповину». «Считалось, что источником крови в человеческом теле является печень, – пишет Клод Томассе в «Природе женщин». – Как только внутри плода формировалась печень, по вене, соединявшей его с материнским организмом, начинала поступать менструальная кровь, а, значит, питание, и так вплоть до момента родов. Появившись на свет, дитя питалось материнским молоком, которое было не чем иным, как измененной менструальной кровью: так обеспечивался щадящий переход от одного вида пищи к другому».

Звучит дико, но и такой подход был большим шагом вперед, потому что в Средние века женскую репродуктивную систему обсуждали чуть ли не через силу. Как красноречиво жаловался Августин Блаженный: «Мы рождаемся между мочой и калом» – и действительно, эта мысль причиняла некоторым богословам настоящую моральную травму. Даже более-менее ученые труды, как пишет Харкнелл, «доносили среди прочего до читателя мнения о том, что от менструальной крови бронзовые предметы чернеют, гибнут посевы, а животные впадают в бешенство. Или о том, что во время менструации женщина способна передать свой проблемный темперамент невинному мужчине одним злым, косым взглядом, похожим на взгляд ведьмы. В латинском тексте XIII века, “De secretis mulierum”, «О женских выделениях», первоначально предназначенном для наставления клириков относительно появления на свет детей, но быстро приобретшем известность как убедительное философское обоснования мизогинии, даже предполагается, что «если взять волосы женщины, когда у нее менструация, и зимой посадить их в плодородную унавоженную землю, то потом весной или летом, когда их согреет тепло солнца, от них произрастет длинная толстая змея»».

Так что, с одной стороны, врачи вроде бы понимали, что эту тему надо изучать, потому что от этого зависит продолжение рода человеческого. Но воспитание и вся общественная мораль были резко против, тем более что месячным уже было дано объяснение с религиозной точки зрения, следовательно, не было нужды лишний раз «пачкаться» об эту тему.

Грехи Евы

Я уже писала о том, каким было официальное отношение к женщине и какую роль в этом антифеминистском настрое средневекового общества играла Ева. В этом контексте объясняли и менструацию. Женщина – слабое низкое создание, порочное по своей натуре, а менструальная кровь – это изливающаяся из нее грязь. Мужчина несравнимо выше и чище, поэтому из него грязь не льется.

Отсюда и нежелание обсуждать эту тему. Месячные рассматривались как некая позорная болезнь, о которой стыдно говорить. «Больные» женщины должны были сами как-то с ней справляться (благо она не заразная), скрывать ее от окружающих и не обсуждать при мужчинах. Хотя смотря до какой степени не заразная – некоторые «специалисты» утверждали, что дыхание женщины во время менструации может заставить загноиться рану, равно как и дыхание врача, недавно переспавшего с женщиной во время менструации. Так утверждал известный хирург из Ноттингемшира Джон Ардерн. Нетрудно догадаться, что так он по-видимому объяснял, почему загноилась рана у его пациента. Не от грязных же инструментов, а конечно от миазмов.

С беременностью дело обстояло лишь немногим лучше. Конечно, продолжение рода было слишком важным делом, чтобы его можно было полностью пустить на самотек, поэтому вопросы деторождения и связанные с ним физиологические подробности обсуждались чаще, чем менструация. Но и тут господствовала тема воздаяния женщинам за грех Евы – боль и опасность деторождения были «заслуженным Божьим наказанием», которое надо было претерпевать со смирением и благодарностью. С болью нужно было смиряться как с «милостью», которая позволяла женщине приблизиться к благословенному состоянию. Молитвы, рекомендуемые для женщин в родильных комнатах, часто включали в себя фразы, благодарящие Бога и принимающие мучения как «справедливую награду за мои многочисленные грехи».

Неудивительно, что вопросы, связанные с акушерством и гинекологией, все Средневековье были в руках женщин. Они не интересовались высокими мужскими теориями, а действовали как их бабки и прабабки, передавали друг другу опыт и обеспечивали достаточно высокий процент благополучных родов. Для сравнения с высказываниями богословов приведу слова все той же Тротулы из Салерно, которая, будучи женщиной, все же не обошла вниманием эту тему. Она сравнивала менструацию с «цветением», поскольку «так же, как деревья не приносят плоды без цветов, женщины в отсутствие этих цветов не способны выполнить своего предназначения, то есть зачать».

Святая Хильдегарда Бингенская, “Liber Scivias”, около 1210 г.

Рекомендации святой Хильдегарды Бингенской (1098–1179)

Женщина, испытывающая сильные боли при месячных, должна взять пижму, столько же пиретрума девичьего и чуть побольше коровяка. Она должна сварить их в воде, набранной из свободно текущего спокойного потока, прогретого солнцем и проветриваемого. Затем она должна положить камни в огонь и сделать сауну с указанной водой и травами. В сауне она должна положить теплые травы на скамью и сесть на них. Если они остыли, ей их нужно нагреть в такой же воде…

Тот, кто страдает от каменной болезни, должен взять петрушку, присоединить третью часть камнеломки и отварить их в вине. Процедить отвар через ткань и пить в сауне. Также отварить петрушку и третью часть камнеломки в воде и поливать ею горячие камни в сауне.

Средневековые тампоны

Как же женщины в Средние века обходились без прокладок и тампонов? Признаюсь честно, я так и не нашла источников на эту тему. Это неудивительно – ведь даже о самой менструации старались лишний раз не упоминать. А когда упоминали – как, например, Тротула, речь шла о чисто медицинских аспектах – в основном, что делать при болях или как уменьшить чересчур обильное кровотечение.

Когда данных нет, остаются предположения и теории. Я обратилась к книгам Рут Гудман – она не только независимый историк, но и экспериментатор, реконструирующий быт многих эпох, поэтому она точно не могла обойти вниманием этот вопрос.

Увы, она тоже ничего на эту тему не нашла и вынуждена была пользоваться более поздними источниками: «Я могу только догадываться. Молчание практически полное. У меня обычно два предположения: пояса или пессарии. Поскольку нижнего белья тогда не носили, любую впитывающую прокладку нужно было удерживать поясом. Именно так поступали в XIX – начале XX века – у нас есть и сохранившиеся предметы, и рассказы женщин. Подобные прокладки делались из сложенной ткани или тканевого мешочка, набитого одноразовым абсорбирующим материалом. Ткань требовала стирки, примерно такой же, как детские пеленки – сначала вымачивание в холодной воде, потом тщательное протирание. Если на современную – или по крайней мере недавнюю – практику можно хоть как-то ориентироваться, то конкретно этой стиркой занимались вне нормальной домашней рутины. В женских рассказах о практике XX века, в том числе и моих собственных родственниц, говорится, что эти предметы гигиены отстирывали и оттирали отдельно и приватно, каждая женщина – свои. Выставлять эти перепачканные ткани на обозрение даже других членов семьи было очень стыдно. Когда мои родственницы рассказывали мне о том, как дела обстояли в сороковых и пятидесятых, эти обычно общительные и прямолинейные женщины краснели и приходили в ужас от одной мысли о том, что женскую гигиеническую ткань можно стирать с обычным белым бельем.

Прокладки и пояса были довольно тяжелым и неудобным вариантом, так что, вполне возможно, определенная часть женщин предпочитала пессарии. Современным эквивалентом этого устройства в определенной степени можно назвать тампон. Использование медицинских пессариев в ту эпоху хорошо задокументировано; возьмем хотя бы вот это лекарство от недостаточных выделений из книги Кульпепера: «Если она не девственница, возьмите пролесник, отбитый в мешочке, и сделайте из него пессарий с цветками золототысячника. Или возьмите измельченный чеснок с маслом лаванды». Оговорка «если она не девственница» весьма важна. Сразу становится ясно, что пессарий нужно было вставлять во влагалище, и определенную роль должна была сыграть ткань. Кроме того, подчеркивается, насколько важно было для тогдашней культуры ничего не вставлять во влагалища девственниц, чтобы сохранить невинность для «дефлорации» в брачную ночь. Тампоны, если они и существовали (а я не могу категорически этого утверждать), предназначались для опытных замужних женщин, а не юных девушек.

Впрочем, и здесь возможны два практических метода. Один – удлинить медицинский пессарий: представьте себе маленький льняной мешочек, наполненный теми или иными абсорбирующими материалами; правда, в этом случае мешочек может порваться, и выйдет довольно неприятно. Другой вариант – полоска льняной ткани, туго скрученная в цилиндр. Сама по себе форма исторически подтверждена – она присутствует среди разнообразных повязок, пластырей и тканевых подкладок, которыми пользовались медики. Пародийная героическая поэма Джона Тейлора «Во славу чистого льна» (1630) рассказывает нам о судьбе изношенных рубашек, простыней и платков:

Утратят форму или истончатся —

Пойдут тогда на корпию хирургу,

На скрутку, на подкладку иль на пластырь,

Лечить чтоб раны с головы до пят.

Автор, конечно, не упоминает менструации как таковые, но использование скрученной старой, поношенной и, соответственно, весьма хорошо впитывающей ткани для остановки кровотечения говорит о многом. Такая скрутка весьма напоминает современные тампоны и доставляет намного меньше трудностей, чем пессарий. Небольшую полоску льна отстирать гораздо проще, чем прокладку или мешочек. Как настоящий экспериментатор, я попробовала все три метода на себе и хочу сказать, что скрученная полоска льна – лучший из всех. Лучше держится, удобнее, да и гораздо легче не испачкаться».

Экзотические эксперты

Возвращаясь к средневековой медицинской и косметологической литературе, хочу остановиться вот на какой детали. Несмотря на то, что, как я уже писала выше, иногда средневековые трактаты ссылались на различных авторитетных авторов, чаще всего это делалось лишь для того, чтобы придать своему тексту больший вес. Ни о каком авторском праве тогда и слыхом не слыхивали, компилировали из всех доступных трудов, не стесняясь, и большая часть научных и околонаучных трудов была пересказом пересказа чужих работ. В принципе, это до сих пор так – компиляцией, аналитикой и систематизацией чужих изысканий является достаточно большая часть научных работ и почти вся научно-популярная литература. В этом нет ничего плохого, это в некотором роде разделение труда – кто-то занимается практической работой, кто-то изучает эту практику, делает на ее основе выводы и строит теории, а кто-то систематизирует результаты и рассказывает их доступным языком широким слоям читателей.

Но в наше время каждый в этой цепочке обязан сообщать, откуда он взял материалы, и ссылаться на все использованные работы. Причем дело не только в авторских правах, но и в том, что так при желании можно проследить всю цепочку исследования и удостовериться, что автор не выдумал какие-то факты, а на самом деле имеет основания считать их верными.

В Средние века этого не было. Автор любого научного или художественного произведения мог свободно приписать все заслуги только себе, и рассказывать о том, откуда взята информация, или нет, было личным делом каждого. Но все-таки в научных работах по философии, богословию, математике и, конечно, медицине очень многие авторы предпочитали ссылаться на своих предшественников. Средневековое общество было очень консервативным, к заявкам на что-то новое, на какие-то открытия, относились достаточно подозрительно. Куда лучше воспринималась опора на опыт, традиции, авторитеты, на то, что это уже давно и успешно делали предки. В общем, все те же, знакомые нам и сейчас понятия: традиции, скрепы и заветы дедов и прадедов.

Поэтому если автор медицинского труда ссылается на Галена или на Тротулу, это прежде всего говорит о том, что Гален и Тротула пользовались авторитетом в те времена, когда был написан этот труд. Являлись ли их работы на самом деле источником для него или автор просто решил подкрепить свои утверждения громким именем, не всегда можно определить, но все же в основном им можно верить – поскольку труды самых знаменитых ученых были слишком хорошо известны, и поймать ссылающегося на них автора на лжи современникам было не очень трудно.

В тех случаях, когда автор не мог сослаться на кого-то из столпов средневековой или античной медицины, ему приходилось отыскивать какие-то другие авторитеты, которые могли придать вес его работе. В трудах по косметологии и женскому здоровью в основном использовались два пути. В первом случае авторы опирались как бы на коллективный опыт – писали, что «есть женщины, которые делают вот так», а затем приводили конкретные рецепты, объясняющие, как сделать определенную мазь, припарку, масло или воду, которые нужно нанести на поверхность тела или волос для достижения желаемого эффекта. Во втором случае авторы ссылались на каких-то лиц, которые пусть и не были сами знамениты, но могли являться экспертами в силу неких традиций.

Так, например, в средневековой Европе бытовало мнение, что мусульманки разбираются в медицине, косметике и парфюмерии гораздо лучше европеек. И определенный смысл в этом был, именно арабская культура стала преемницей античной, и действительно, как любят писать в каждой второй книге про гигиену, мыло и парфюм в Западную Европу привезли крестоносцы из Святой Земли. Не любое мыло, конечно, а туалетное, да и парфюм не любой, а экзотический, и не только из Святой Земли – испанцы восприняли многие традиции, в том числе и косметические, от своих соседей-мавров на родном Пиренейском полуострове. Но тем не менее факт остается фактом – культурный обмен между мусульманской и христианской культурами шел достаточно активно, и даже античное наследие часто приходило к европейцам через труды арабских мыслителей.

Такая ситуация среди прочего приводила к тому, что авторы медицинско-косметических трудов охотно ссылались на опыт мусульманских женщин. Обычно это звучало в духе: «сарацинские женщины для белизны лица делают такую мазь…». В этом смысле вполне показателен англо-нормандский трактат «Ornatus Mulierum», отрывки из которого я уже приводила. Автор ссылается на Галена, Гиппократа, Тротулу, а также на анонимных женщин из Салерно (широко известного как центр медицинской науки) и на знающих сарацинских женщин.

Иногда, кстати, в качестве авторитетного источника выступали и еврейские женщины, но реже – хоть евреи и считались носителями древних тайных знаний, все-таки предубеждение к ним в христианской Европе было сильнее, чем по отношению к мусульманам. Мусульман иначе как в крупных торговых городах никто и не видел (исключая Испанию, но она стоит особняком), обыватели знали о них в основном из художественной литературы и научных трудов, поэтому их было легко романтизировать и приписывать им какие-то особые знания и умения.

“Manual de mugeres”

На рубеже XV–XVI веков в Испании была издана книга под названием “Manual de mugeres[20] en el qual se contienen muchas y diversas reсeutas muy buenas” – что-то вроде сборника по домоводству. Сейчас “Manual de mugeres” хранится в библиотеке Пармы. Долгое время его датировали XVI веком, но в последнее время исследователи сдвинули дату его создания на 1475–1525 годы. Состоит он из 145 рецептов, которые можно разделить на три группы: косметические (87 рецептов), кулинарные (29), медицинские (26) и три рецепта, не относящихся ни к одной из групп – как убрать пятна с ткани, как окрасить ткань в коричневый цвет и чем склеить стекло.

Марина Владимировна Третьякова[21] в своей статье «Испанский женский справочник XVI века», провела интересный анализ рецептов с точки зрения современных знаний о медицине и косметологии. Так, например, она пишет, что «среди предлагаемых средств достойно упоминания снадобье, которым советовали пользоваться во время путешествия, причем его также можно было наносить на ночь и утром смывать водой. В его состав входили овес, очищенные косточки персика, сахар, благовония, масло неочищенного винного камня. С научной точки зрения входящие в его состав компоненты действительно способствовали защите кожи от обезвоживания и помогали ее увлажнению в жарком климате».

Рецепты по изготовлению «сулимана, или сулемы», популярного средневекового средства для пилинга и удаления прыщей и пигментных пятен, напоминают колдовство, потому что в них среди прочего входят ртуть, белый хлеб, молоко женщины, недавно родившей мальчика, и мясо черной курицы. «После него оставались следы и были побочные эффекты в виде конвульсий, черных зубов и болезни десен».

«Кремы для лица делали из горячей воды, мирры, буры, несоленого свиного жира, розовой воды, яблока, гвоздики, масла сладкого и горького миндаля, персикового масла, растительного масла, опиума, белого воска, жира козленка, сулимана, мозгов благородного оленя, жира цапли, масла мате, терпентина, семян тыквы и их масла, мозгов овцы, тинкаля, камфоры, коралла, гипса, крахмала, белой смолы кустарниковой полыни, селитры, алебастра, серпентина, свинцовых белил, жира свиньи, жира яичников курицы, жира козы или овцы, корней ариземы драконовой, семян опийного мака. Большая часть перечисленных компонентов обладает ценными и полезными свойствами, приносящими положительный эффект, но есть и некоторые, которые либо совсем бесполезны, либо опасны для здоровья».

Смесь для удаления веснушек вряд ли помогала средневековым красавицам, там нет отбеливающих компонентов, а средство для освежения лица изготавливалось на основе соды, поэтому было действенным, только если под освежением автор сборника подразумевал избавление от жирного блеска.

Зато полоскания для рта, предназначавшиеся для освежения дыхания и борьбы с заболеваниями десен, а также зубные порошки, вполне действенные и на современный взгляд: «В состав этих полосканий входили камедь, мастика, смола каламуса, шалфей, квасцы, горный окопник, коралл, галангал, корица, гвоздика, жженые косточки фиников, цветы дикого граната, пемза, трагантовая камедь, белое и красное вино, розмарин, кустарниковая полынь, листья и сок подорожника, вода из подорожника, мирра, розовая вода, винегар, листья оливы, кипрское яблоко, пережженный добела рог благородного оленя, морская соль, сало. Многие из этих компонентов бесполезны, но большинство из них являются антисептиками, обладают ранозаживляющим действием и до сих пор применяются в стоматологии.

В состав порошков для чистки зубов входили алебастр, порцеллан, сахар, коралл, корица, жемчуг, мускус, сердцевидки, водоросли, морская пенка. Отметим, что большинство этих веществ в настоящее время входит в состав современных зубных паст. Автор сборника рекомендовал после чистки зубов ополаскивать рот теплым белым вином, которое, как известно, обладает антисептическим и антибактериальным действием. Кроме того, нужно было протирать зубы и десны тканью».

Среди прочих рецептов интересны также действенные средства для лечения глазных воспалений, осветления и укрепления волос, а также удаления растительности с тех мест, где она нежелательна, и многочисленные ароматические масла, воды, палочки, шарики и т. д., включая тонизирующие (на основе опия и тонизирующих эфирных масел). «В сборнике приведено несколько рецептов по приготовлению пудр. Для этих средств брали цветы белой лилии, воду померанца, мускусную, розовую, мускус, цибет, листья дуба, порошок каменного дуба, кардинальский ирис, бензоин, стиракс. Такие пудры получались ароматическими и дезинфицирующими за счет компонентов, которые туда входили, например, дуба, благовоний».

С рецептами лекарств похожая картина – некоторые из них полезные и действенные, как, например, микстура от кашля с солодкой и душицей, масляная клизма или куриный отвар с грецкими орехами, корицей, гвоздикой и имбирем «при слабости сердца». Но многие рецепты бесполезны, какие-то смахивают на колдовство, а некоторые даже опасны.

«Обращает внимание на себя тот факт, – пишет Марина Владимировна, – что многие компоненты косметических и медицинских средств стоили дорого, считались пафосными ингредиентами, что позволяет предположить, что этот женский справочник предназначался для состоятельных слоев населения Пиренейского полуострова. Как несомненно и то, что он несет на себе следы многих заимствований из арабской культуры.

Анализируя все вышесказанное, нужно отметить, что многие среди предложенных рецептов имели правильную научную биохимическую и медицинскую основу, были грамотно рекомендованы для использования и до сих пор могут применяться в современной косметологии, в том числе и в домашних условиях.

Часть рецептов, которые предложил автор сборника, не всегда были полезны для здоровья, но должны были быть необходимы дамам, чтобы те имели ухоженные лицо и руки, благоухали разными ароматами, иногда умели при случае оказать первую медицинскую помощь».

Рецепты из “Manual de mugeres en el qual se contienen muchas y diversas reсeutas muy buenas” (1475–1525 гг.)

Рецепты приводятся только как примеры технологий и представлений о медицинских и косметических свойствах различных веществ времен Средневековья. Это перевод с английского, который, в свою очередь, является переводом с испанского, а тот – со староиспанского. Поэтому на каком-то этапе в рецепты могли вкрасться определенные неточности. Желающие что-то по ним приготовить делают это на свой страх и риск.

Порошок для зубов

Пять унций алебастра, четыре унции фарфора, шесть унций отличного сахара, одна унция белого коралла, еще одна унция корицы, пол-унции жемчуга и пол-унции мускуса. Измельчите все это вместе. Почистите зубы порошком и прополощите рот теплым белым вином.

Мыло для рук

Одна унция семян тыквы, и еще одна унция очищенных семян дыни, и еще одна унция семян редиса. Смешайте все вместе с двумя унциями кипрского мыла, разотрите его с медом и сделайте из него шарики.

Мазь для лечения абсцессов

Возьмите пол-унции семян айвы, которые нужно замочить в четырех унциях воды из цветков апельсина в полдень. Удалите слизь с помощью тонкой ткани. Три унции жира каплуна, утки или свежей курицы, а также еще три унции миндального масла и три унции белого воска. Растопите их и положите в теплую ступку. Положите с ними одно из семян и хорошо разотрите его теплым пестиком. Как только смесь остынет, достаньте хорошо взбитые белки двух яиц и положите их туда, чтобы хорошо перемешать. Храните ее в стеклянном сосуде. Мазь хранится тридцать дней в холоде или пятнадцать в тепле.

Помада для лица и рук

Возьмите полфунта несоленого свиного жира, разломанного на мелкие кусочки и очень хорошо растертого. Оставьте его на ночь, а потом растопите в новой сковороде, процедите через ткань и положите в розовую воду. Добавьте cuarto[22] из сладкого яблока и гвоздики и поставьте кипятить, пока вода не выкипит. Смешайте унцию масла сладкого миндаля, пол-унции масла горького миндаля, кварту масла персиковой косточки, одну унцию масла семян, еще одну унцию масла опийного мака и одну унцию белого воска. И все эти масла и воск положите туда. Процедите, чтобы удалить яблоко и гвоздику. Храните в стеклянном сосуде.

Мазь от ангины или боли в горле

Возьмите два фунта сока грецкого ореха в собачьи дни[23]. Поставьте его вариться, а когда он закипит, положите туда фунт хорошего меда. Варите, пока не загустеет до консистенции меда. Храните в стеклянном сосуде.

От боли в зубах или коренных зубах

Возьмите семена мяты и положите их на раскаленные угли. Вдыхайте дым ртом. Это остановит боль и убьет червей.

Порошок для уменьшения яркости лица

Порошок для уменьшения яркости лица – это морской порошок, называемый содой.

Средство для прекращения роста волос

Сок сладких лаймов взбейте с яичными белками. Расчешите волосы, нанесите на них смесь и припудрите толченым имбирем. После трех-четырех таких процедур волосы перестанут расти.

Мазь от стригущего лишая

Возьмите сало, добавьте сажи и сделайте из этого мазь. Побрейте голову того, у кого есть стригущий лишай, и смажьте ее этой мазью.

От прыщей на лице

Возьмите горчицу и молотую рукколу, белый мед и коровью желчь и хорошо перемешайте. Добавьте в смесь неочищенную шерсть и снова хорошо перемешайте. Высушите эту шерсть на солнце. Женщине, у которой пятна на лице, надо замочить эту шерсть в воде для лица на час или два. А потом положить на лицо ночью или днем по желанию.

Вода для десен

Наполните сосуд листьями подорожника и положите туда пол-унции мирры, а еще пол-унции каменных квасцов, растертых в порошок. Смешайте ее с половиной воды из розовых головок. Положите туда две унции белого уксуса и держите эту воду в бочонке. И если у вас плохие десны, полощите рот этой водой каждое утро, а также каждый раз, когда они причиняют вам страдания, а затем аккуратно промокайте десны льняной тканью.

Рецепт сохранения персиков свежими до Рождества

Возьмите полусозревшие персики вместе с плодоножками, чтобы персики не пострадали. Положите их в стеклянный сосуд, плодоножкой вверх, не слишком тесно. Налейте туда мед, чтобы он покрыл персики. Поставьте этот стеклянный сосуд под землю и накройте его другим стеклянным сосудом. А щели между сосудами хорошо замажьте, чтобы воздух не попадал внутрь. Оставьте их там на столько, сколько понадобится. Когда вы их достанете, они будут такие, как будто вы только что сняли их с дерева.

Рецепты приготовления ароматизированной воды

Чтобы сделать воду с запахом мускуса, возьмите одну часть воды из цветков апельсина, две части розовой воды, немного клеверной воды, еще немного миртовой воды и еще немного шиповника. Смешайте все эти воды вместе во флаконе и положите немного порошка (?), немного амбры, молотый мускус и немного цибета. Закройте флакон крышкой, поставьте его в солнечное место и перемешивайте каждый день.

Чтобы сделать воду, которая сильно пахнет

Возьмите фунт красных роз, и еще один (фунт) цветков апельсина, и еще (фунт) лавровых почек, и еще (фунт) луковиц лилии, и две унции гвоздики, и пол-унции лаванды. Измельчите гвоздику и лаванду, добавьте немного амбры и еще немного мускуса. Смешайте все это и варите на слабом огне.

Средство для подводки глаз

Тутти[24] девять раз пережечь в тигле, погасить в розовой воде, высушить, измельчить и протереть через очень толстое сито. Использовать для подводки глаз.

Глава 5. Мыльная тема

Надеюсь, я достаточно рассказала о культурных традициях Средневековья, способствующих распространению гигиены. Дальше речь пойдет в основном о совершенно практических вещах – о мыле, туалетах, водопроводе, стирке, банях и т. д. И здесь мне придется все больше переходить от общих вопросов к частным – то есть рассматривать не всю средневековую Европу в целом, а какие-то конкретные города и периоды времени.

Причина, думаю, понятна, Средневековье слишком большое, да и Европа тоже. Когда приводишь в пример одну ванну XII века в Германии, а другую XV века в Англии, это могут быть просто отдельные ванны, не означающие, как я уже говорила, что во всей Европе было принято мыться. Поэтому, будучи не в силах объять необъятное, я постараюсь использовать два варианта подачи информации: в целом, собирая множество похожих фактов из разных стран и веков, и в частности – рассматривая эволюцию производства мыла или строительства туалетов в отдельно взятой стране или городе.

В качестве такого города чаще всего будет выступать Лондон, по трем банальным причинам: во-первых, его история хорошо изучена, во-вторых, Англия очень бюрократическая страна, и сохранилось много средневековых документов, касающихся гигиены, а в-третьих, источники и литература по истории Лондона в основном написаны на английском языке, что дает мне возможность работать с оригиналами, а не только с переводами. Поэтому Англию и конкретно Лондон я изучала гораздо подробнее, чем другие города и страны.

Здесь сразу хочу сделать уточнение – средневековая Англия никогда не была самой чистой страной Европы. По уровню гигиены ей было далеко как до Италии, сохранившей остатки римских традиций и римского водопровода, так и до Испании, испытавшей сильное арабское влияние. Поэтому, рассматривая английские традиции гигиены, стоит всегда помнить, что это средний уровень, где-то было хуже, но где-то и лучше. Впрочем, хотя Англия и будет рассматриваться подробнее всего, другие страны я тоже постараюсь не забывать.

И начнем с базового материального вопроса – если люди мылись, то чем? Было ли у них мыло?

Самое древнее мыло

Когда именно было изобретено мыло, вопрос достаточно спорный. Известно, что еще у египтян были мази, в составе которых присутствовали щелочи, жир и различные растительные масла, но непонятно, применяли ли они что-то подобное в качестве моющего средства. А вот ассирийцы точно использовали смесь касторового масла и щелочи для мытья головы, хотя точные рецепты не сохранились, поэтому неизвестно, насколько это было похоже на мыло. Вообще, щелочь, полученная из золы растений, была известна почти всем народам с очень древних времен, но делали ли с ее помощью мыло, опять же непонятно.

У древнеримских авторов о мыле впервые упоминается в 14 году н. э. Его рецепт есть у Менекрата[25], что можно назвать большим везением, потому что от его многотомного труда сохранились лишь небольшие отрывки. Плиний Старший[26] в «Естественной истории» тоже пишет о мыле достаточно подробно и впервые называет его sapo – именем, от которого произошло название мыла во многих современных языках. Правда, по словам Плиния, это было изобретение галлов, предназначенное скорее не для мытья, а для придания волосам рыжеватого оттенка (и основными потребителями были мужчины). Его готовили из сала и золы бука и вяза, причем делали в двух вариантах – твердом и жидком. Плиний также пишет, что sapo использовали еще и для лечения кожных заболеваний.

О мыле уже конкретно как о моющем средстве начинают упоминать авторы II века н. э. Так, Аретей Каппадокийский[27] пишет, что галлы используют его для стирки одежды, и со своей стороны рекомендует мыло для мытья в бане. А Гален описывает изготовление мыла из бычьего, козьего или овечьего жира и щелока из золы с негашеной известью. Упоминает мыло и Серен Саммоник[28] в своем «Наставлении в медицине», но у него оно значится в качестве лекарственного средства для удаления пятен с кожи. Кстати, к IV веку мыльные мази для лечения прыщей на лице очень широко распространились и долго оставались популярными, особенно в арабской медицине.

Чем же мылись и стирали одежду в Древнем Риме, если мыло у них использовалось как средство от дерматитов? Прачечные (фуллоники) отмачивали одежду в щелочных растворах и потом тщательно ее выполаскивали в проточной воде. А для кожи использовались масляные скрабы и мыльные травы. Есть предположения, что у них все-таки были и мыловарни – в Помпеях нашли что-то похожее, но этот вопрос пока еще недостаточно изучен.

Средневековое мыло

В Раннем Средневековье мыловарение развивалось прежде всего в арабских странах, где мыло продолжали изготовлять по методу, изложенному Плинием и Аретеем. Но уже тогда в Алжире появляется и новый вид мыла, в котором вместо животных жиров используется оливковое масло. «Это мыло, приготовленное почти холодным способом, слегка желтоватого цвета, несколько прозрачное и желеобразной консистенции, но с очень малым содержанием воды. Оно сделано из оливкового масла и щелока, причем последний получают, позволяя воде просачиваться через смесь древесной золы и жженой извести. Арабы используют получаемый таким образом мазеподобный продукт для лечения кожных заболеваний, а также для бытовых целей и для стирки шерсти, предназначенной для ткачества»[29]. Другое подобное известное мыло, из оливкового и лаврового масла, делали в сирийском городе Алеппо.

Мыльнянка (Saponaria offi cinalis). “A guide to the wild fl owers” (1899)

В Европе мыло стали производить в почти промышленных масштабах где-то с 900-х годов н. э., хотя отдельные центры мыловарения стали образовываться гораздо раньше – первые гильдии мыловаров возникли в Италии еще в VII веке, а столетием позже они появились и во Франции. Причиной такого медленного распространения столь полезного продукта была, скорее всего, низкая плотность населения, благодаря чему долгое время хватало мелкого производства и разных мылящихся трав, таких как мыльнянка, сапиндус, гипсофил и так далее – наши предки знали много растений, которые хорошо мылятся в воде. Для стирки же продолжали использовать способы, проверенные еще римлянами. Однако численность населения росла, мыла требовалось все больше, и наконец первые крупные мыловаренные центры появились в Савойе и Марселе. Есть даже предположение, что итальянское название мыла – savon – происходит именно от города Савойи.

Новой вехой европейского мыловарения стало производство в XIV веке в Испании знаменитого кастильского мыла, которое делают до сих пор. Недавно, кстати, я тоже его опробовала – несколько непривычное на современный взгляд, мягче обычного, слегка тягучее и легко «раскиселивается», поэтому его надо держать на решетке, чтобы не лежало в воде.

В чем была его особенность? Мыло варили в каждой стране, и процесс его производства был примерно одинаковым, да и сейчас почти не изменился. На протяжении всей своей долгой истории химический процесс производства мыла вообще принципиально не менялся. Нейтральные масла или жиры кипятят со щелочью до реакции, в результате которой получаются мыло и глицерин. Если используется калий, получается мягкое мыло, если натрий, то твердое.

Мыло приготавливают кипячением в воде жирных масел со щелочами, такими как каустическая сода или каустический поташ. Жирные масла извлекают из растительных продуктов, например хлопкового, пальмового и соевого масел, животных продуктов, таких как животное сало и рыбий жир, и продуктов переработки орехов, в частности, кокосового масла. Жиры – это соединения глицерина и органических кислот, известных как жирные кислоты. Во время кипячения жиров со щелочами образуются глицерин и соли жирных кислот, т. е. мыла́. Натриевые мыла более густые и, как правило, твердые; калиевые мыла более мягкие или жидкие.

Энциклопедия «Кругосвет».

Однако качество получаемого мыла очень сильно зависит от качества материалов, используемых для производства. В первую очередь дело в жирах – долгое время мыло варили на животном жире, поэтому сколько бы его ни ароматизировали, оно все равно получалось вонючим и в лучшем случае напоминало современное хозяйственное. Туалетное мыло в Европу привозили из арабских стран, поэтому стоило оно очень дорого. Но со временем рецепт мыла на основе оливкового масла добрался из Алжира и Сирии в Испанию и южную Францию.

Вторым главным компонентом является щелочь, которую в Средние века получали при сжигании различных растительных материалов. В Испании нашлось отличное растение с большим содержанием натрия – солянка содоносная. В сочетании с местным оливковым маслом оно обеспечило хорошее качество мыла, которое при варке всплывало на поверхность, оставляя щелочь, растительную окраску и примеси оседать. В итоге, как я уже сказала, появилось первое в Европе твердое туалетное мыло – Jabon de Castilla, или кастильское мыло, также известное как Sapo hispaniensis или Sapo castilliensis. Для Средневековья это мыло стало настоящим прорывом. Производить его начали еще в XIV веке, а в XV веке, во времена правления королевы Изабеллы Кастильской, его начали делать под патронажем короны в больших количествах и продавать по всей Европе. Спрос был огромный в Кордове, например, оно стало одной из основных статей экспорта. В лондонских торговых записях 1500 года значится, что кастильское мыло стоило около 3 шиллингов 4 пенсов за 50 кг (в примерном пересчете на современный вес, потому что имелся в виду английский центнер, который варьировался от 45,36 до 50,84 кг), а севильское – 3 шиллинга 9 пенсов за 50 кг.

В самой Испании королевским указом даже был установлен максимум цены – 5 мараведи за фунт, чтобы избежать спекуляции. Для сравнения – мясо тогда стоило в районе 6 мараведи, а рыба в период подъема цен доходила до 9 мараведи за фунт. Чтобы был понятен порядок цен – судья в то время получал около 250 мараведи в день, а королевский чиновник – до 400. Поэтому для людей состоятельных туалетное мыло было так же доступно, как и сейчас, а простонародье пользовалось более дешевым хозяйственным мылом из животных жиров.

В уже упоминаемой мной книге по домоводству и косметологии “Manual de mugeres”, изданной в Испании на рубеже XV–XVI веков, в числе прочего были приведены не просто рецепты домашнего мыла, но и отдельные рецепты мыла для рук и лица. Видимо, настоящая дама уже тогда не могла мыть лицо мылом для рук.

Рецепт кастильского мыла

Для получения 58 фунтов мыла требуется:

1 арроба (18,25 литра) оливкового масла

1/3 груза дров (груз равнялся одному-полутора м^3)

1 фанега (55,5 литра) золы

1 фанега извести

González Jiménez “Ordenanzas del concejo de Córdoba” (1435)

Английское мыло

До Англии с ее обособленностью и малонаселенностью мыло, по-видимому, добралось позже, чем до ее континентальных соседей. Однако в англо-саксонских манускриптах есть рецепты «теста», которое делалось в котелке из смеси щелочи с жиром, а потом оставлялось для затвердевания. Через какое-то время получался продукт, называемый eald sape, который по-видимому ценился больше свежего, потому что был более мягким. Но каковы были масштабы изготовления такого мыла – вопрос пока открытый.

Примерно после 1000 года в деловых записях английских монастырей стали упоминаться закупки уже местного английского мыла. В 1192 году некий Ричард Девайзес жаловался на ужасный запах от мыловаренных мастерских в Бристоле и ехидно писал, что там все жители либо были мыловарами, либо сейчас ими являются. Это, конечно, преувеличение, но оно дает понимание, насколько важной была эта отрасль в таком значительном по средневековым меркам городе, как Бристоль, являвшемся морским портом и вторым после Лондона центром английской международной торговли.

К XIII веку в Англии крупных мыловаренных производств стало как минимум четыре – добавились Йорк, Халл и Ковентри, производившие свои собственные сорта мыла. Роберт из Глостера[30] в своей «Хронике» упоминает железо Глостера и мыло Ковентри как некие расхожие выражения, хорошо знакомые читателям (как нам тульские самовары или ивановские ситцы). В Лондон мыловарение пришло несколько позже, по одним данным в XIV веке – это мнение основано на топонимике города, по другим – только в XV веке. Во всяком случае в документах 1422 года среди прочих столичных гильдий уже точно упоминается и объединение «изготовителей мыла».

Но спрос на мыло в бурно растущей Англии XIV–XV веков превышал предложение, поэтому несмотря на собственное производство, приходилось ввозить его из-за границы. Так, например, по сохранившимся торговым документам 1329 года в Саутгемптон было завезено испанское мыло, изготовленное из оливкового масла, и черное мыло – вероятно, из Амьена или Абвиля в Пикардии.

Сундук с мылом из трактата “Hortus Sanitatis”, Германия, 1491 г.

«В Англии доступно мыло нескольких разновидностей, – пишет Мортимер. – Лучшее – кастильское, которое продают в брикетах (cakes)… Стоит оно 4 пенса за брусок. Более дешевое белое, серое и черное хозяйственное мыло производят в Англии. Этот вид мыла жидкий (одна бочка в 80-х годах XIV века стоила около 13 шиллингов 4 пенсов); для использования его сливают в миски. У прачек, склонившихся над тазами и стиральными досками либо утаптывающих одежду в ручье, на ногах от черного мыла серые пятна. Естественно, черным мылом белый лен стирать нельзя, так что приходится покупать более дорогое, белое. Жидким мылом нельзя мыть руки, оно тут же повредит кожу – достаточно взглянуть на волдыри, покрывающие руки и ноги прачек. Но зато его много где можно достать: Генрих Ланкастер обновил запасы мыла, отправляясь в Крестовый поход в Пруссию в 1391 году. В некоторых городах даже можно взять в аренду тазы и стиральные доски: Генрих поступил именно так, в 1396 году посетив Кале. Если у вас достаточно денег, то вы сможете быть чистыми где угодно».

В Англии довольно долго не делали собственного туалетного мыла, местные мыловарни варили мыло на топленом животном жире – говяжьем или бараньем. Позднее растущий импорт таких масел, как пальмовое, кокосовое, оливковое, льняное и хлопковое, расширил выбор сырья и способствовал производству более качественного туалетного мыла в таких морских портах, как Лондон и Бристоль.

Кроме растительных масел для производства мыла с континента ввозили, как это ни странно для нас сейчас, золу. Это на пару столетий отсрочило исчезновение английских лесов по сравнению, например, с Марселем, где активное мыловарение к концу Средневековья привело почти к полному исчезновению лесного покрова. В Англии леса были королевскими, видимо, поэтому корона их берегла, и гильдиям мыловаров приходилось закупать золу из-за границы. Британские леса вырубили позже, когда нужна была уже не только зола для производства мыла и стекла, но и понадобилось большое количество древесного угля для выплавки металлов.

В XV веке англичане производили белое и черное мыло, рецепты можно найти в некоторых рукописях Британской библиотеки. Для приготовления белого мыла смешивали папоротниковую золу и негашеную известь, а также делали щелок, который выдерживали в течение двух дней. Затем его выливали из отверстия в днище бочки в котел, в котором смешивали с маслом и жиром и доводили до кипения. Иногда добавляли бобовую муку и, когда масса становилась очень густой, ее формовали вручную. Черное мыло делалось с применением древесного угля, который дробили и перемешивали, чтобы получалась однородная сыпучая масса.

Чтобы понять объемы производства мыла, можно посмотреть промышленный рецепт в «Coestes to Make Soep» 1500 года. Он рассчитан на получение более чем пяти тонн (английская тонна с XIII века равна 2240 фунтам или 1016 кг) мыла.

Для этого производства требовалось:

* 2 тонны оливкового масла из Севильи,

* 3 тонны сала,

* щелочь из трех бочек золы – 36 баррелей (каждый баррель – около 150 литров, цифра примерная, потому что одновременно существовали разные виды баррелей), то есть 5400 литров),

* около 32 бушелей негашеной извести (бушель был равен примерно 36 литрам), то есть 1152 литра.

Дальше производство мыла продолжало только расти, испанские и французские рецепты перестали быть тайной, и к середине XVI века в Англии делали уже пальмовое, кокосовое, оливковое, льняное и хлопковое мыло, золу для изготовления которых ввозили из Дании. А простое бристольское серое мыло уже в 1523 году стоило всего один пенни за фунт и было доступно любому бедняку. Правда, через некоторое время власти вмешались и ограничили производство мыла из растительных жиров. Причина была в том, что из-за высокого спроса на жир выросли цены на сальные свечи, вот и пришлось пожертвовать чистотой ради света. Кроме того, дешевое серое мыло вытесняло с рынка более качественное мыло из растительных масел и грозило разорить его производителей.

Потом мыло стали делать из китового жира, что сильно стимулировало китобойный промысел. Правда, оно сильно воняло рыбой, но в Италии придумали, как его ароматизировать – готовое мыло растирали в пыль, добавляли розовую воду, мускус или другие сильно пахнущие вещества и скатывали в приятно пахнущие шарики. А чуть позже в Неаполе научились ароматизировать мыло уже в процессе изготовления.

Англия быстро пускала в оборот все эти рецепты и вскоре уже не покупала, а сама продавала мыло всей Европе. В XVII веке производилось более 5000 тонн мыла в год, и оно экспортировалось во многие страны, включая Россию.

«Другой способ приготовления белого мыла»

Рецепт мыла из английского манускрипта XIV века “Trinity Encyclopedia” в переложении Марка Кларка, автора книги “Tricks of the Medieval Trades: A Collection of 14th Century English Craft Recipes”.

“Trinity Encyclopedia”, по словам Марка Кларка, отличается от других подобных средневековых сборников рецептов тем, что предлагает очень подробные инструкции. Большинство подобных работ написаны без подробностей, с расчетом на читателей, которые уже знают основы (так же как и кулинарные книги, где рецепты пирогов чаще всего начинаются со слов «сделайте хорошее тесто»). «Trinity Encyclopedia» предлагает читателям десятки рецептов с пошаговыми указаниями, включая создание пигментов, крашение одежды, обработку кожи и даже улучшение внешнего вида жемчуга. Данный рецепт там так и называется: «Другой способ приготовления белого мыла» (я даю его в пересказе, в кавычках – цитаты из оригинала).

Что вам понадобится:

Зола дуба

Животный жир

Известняк – который после нагрева станет негашеной известью

Соль

Мука

Вода

Горшок

Кастрюля

Крепкая палка для перемешивания

Для приготовления мыла вам нужно положить «чистую золу дуба» в горшок размером три или четыре галлона, а затем добавить в нее два галлона «обжигающей горячей воды». Перемешайте, накройте крышкой и оставьте это на целый день. Эта смесь теперь называется щелочью. Затем добавьте в нее «две щедрые унции негашеной извести» и еще два галлона кипятка. Перемешайте и дайте постоять еще сутки.

Затем возьмите три кварты этого щелока и положите его в медную кастрюлю и дождитесь, пока он закипит, а затем, когда это произойдет, немедленно добавьте к нему полфунта хорошего чистого сала овцы, полностью заранее расплавленного. Затем возьмите хорошую большую палку и хорошо перемешайте. А когда жир полностью расплавится в щелоке, добавьте к нему пол-унции хорошей белой соли и хорошо перемешайте; затем возьмите четверть унции хорошей пшеничной муки и смешайте ее с небольшой порцией холодного щелока, а затем отожмите ее через льняную ткань в блюдо на манер крахмала; а затем положите тот же самый «крахмал» к другим вашим материалам в медной кастрюле, а затем хорошо перемешайте их все вместе палкой; а если он поднимется вверх, снимите черпаком и верните обратно, и постоянно перемешивайте, пока состав не станет настолько густым, что вы сможете видеть дно кастрюли во время перемешивания, а также таким, что если его ткнуть палкой, отверстие не будет затягиваться обратно – это истинный признак того, что готово.

В рецепте есть пометка, что щелок и жир могут плохо смешиваться друг с другом. Тогда вам нужно продолжать добавлять больше щелока – по одной кварте за раз – «до тех пор, пока ингредиенты не будут хорошо держаться вместе в кастрюле, не отделяясь друг от друга».

Когда он достигнет этого вышеуказанного состояния, снимите его с огня и положите в форму, предварительно смоченную водой, и поставьте его на ровный стол, и пусть он высохнет в той же самой форме в хороший кусок мыла, и тогда будет готов.

В конце рецепта написано, что вы можете делать и большее количество, если хотите, тогда вам просто понадобятся большие кастрюли и горшки и большее количество ингредиентов.

Глава 6. Ванна, баня или тазик?

Золото, обращенное в кал

Однако растущее производство мыла, возможно, не для всех является доказательством того, что им мылись. Поэтому логичным будет переход от мыльной темы к банной. Так мылись люди или не мылись, а мыло производили для каких-то неизвестных нам целей?

Но прежде чем перейти к исследованию средневековых ванн, хочу вспомнить забавную историю из книги Поджо Браччолини «Фацетии»[31] (1438–1452 гг.), в которой тесно переплелись вопросы религии, философии и гигиены:

«Один из наших друзей рассказывал в компании, что ночью ему приснилось, будто он нашел золото. «Смотри, – заметил один из присутствующих, – чтобы с тобой не случилось того же, что с моим соседом, у которого золото обратилось и кал». Мы попросили, чтобы он рассказал про этот сон.

«Мой сосед, – сказал он, – видел однажды, во сне, что дьявол повел его в поле, чтобы выкопать золото. Золота нашли много. Но дьявол сказал: «Нельзя унести сокровище сейчас же. Отметь место, чтобы ты один мог его узнать». Человек спросил, каким знаком можно его отметить. «Наложи здесь, – ответил дьявол, – это лучший способ, чтобы никто не догадался, что здесь есть золото, и ты один будешь это знать». Человек согласился, сделал то, что советовал дьявол и, проснувшись, почувствовал, что все последствия его сна в большом изобилии находятся в постели. Он встал весь замаранный, в нестерпимой вони и, чтобы выйти из дому, надел на голову капюшон, но оказалось, что в него ночью нагадила кошка. Изнемогая от потока нечистот, он побежал мыть голову и волосы. Так золотой сон обратился в чистый помет».

Эта неаппетитная история – из юмористической книги знаменитого итальянского гуманиста Поджо Браччолини, пользовавшейся огромной популярностью в XV–XVI веках. Особенно надо отметить, что книга была написана на латыни, то есть предназначалась для самой образованной части населения.

По этому рассказу, с одной стороны видно, над шутками какого уровня в Средние века веселились даже представители интеллектуальной элиты, но с другой стороны, понятен и его глубокий философский смысл. Однако сейчас речь не об этом, а об информации, которую из него можно почерпнуть касательно гигиены. Она минимальна, но демонстрирует простейшую истину – в Средние века люди, измазавшись в нечистотах, в том числе и в собственных, испытывали отвращение и тут же бежали мыться.

Бани Карла Великого

В основном все, о чем я пишу, относится к Высокому и Позднему Средневековью. Но несмотря на то, что ранее Средневековье я бы вообще рассматривала как совершенно отдельный исторический период, все-таки очень многие процессы и традиции следующих веков зародились именно в то время.

«Нравы и обычаи двора Карла Великого, – пишет Вирджиния Смит в книге “Clean: A History of Personal Hygiene and Purity”, – были отчасти франкскими, отчасти христианскими, отчасти римскими. Наиболее сильное влияние на одежду и манеры его придворных оказала богатая христианская Византия… Сам Карл Великий любил сражаться и пировать со своими музыкантами и семьей, собравшейся вокруг него, но также расслаблялся в римском стиле… Когда Карл Великий умер в 816 году, его наставник и друг, знавший его всю жизнь, Эйнхард, написал отчет об этом царствовании. Среди прочего он особенно отметил его большую любовь к термальным ваннам: «Он наслаждался паровыми банями на термальных источниках и любил упражняться в воде, когда это было возможно. Он был чрезвычайно сильным пловцом, и в этом виде спорта никто не мог превзойти его. Именно по этой причине он построил свой дворец в Ахене и постоянно жил там в течение последних лет своей жизни, до самой смерти. Он приглашал принимать ванны не только своих сыновей, но и знатных людей и друзей, а иногда даже толпу своих слуг и телохранителей, так что иногда в воде оказывалось не меньше сотни человек».

Лечебные ванны (“Balneum Tripergulae”) из «Codice Angelico», 1250–1270 гг.

Эйнхард был архитектором новой романской виллы Карла Великого в Ахене, построенной рядом с его византийской часовней, и, по-видимому, спроектировал обнаруженную современными археологами систему подвода воды из горячих источников на виллу, что обеспечивало ее отоплением и горячей водой».

Римское и сарацинское влияние

В Южной Европе были свои особенности, связанные прежде всего с тем, что, в отличие от более северных стран, в Италии (и в меньшей степени в Испании и на юге Франции) сохранялись довольно серьезные следы влияния древнеримской культуры. Традиции общественных бань как места для омовений и развлечений там существовали даже в те времена, когда им противопоставлялся аскетизм ранней римско-католической церкви. Но, как известно, стоило церкви из бедной и гонимой стать богатой и господствующей, как ее деятели охотно присоединились к светским правителям в поисках сибаритских удовольствий и развлечений.

В то же время у Испании был свой особый путь – после распада Римской империи там образовалось варварское королевство вестготов, но уже в начале VIII века его всего за несколько лет завоевали пришедшие из Северной Африки арабы. И последующие семьсот с лишним лет христиане с переменным успехом отвоевывали Пиренейский полуостров обратно. За столь долгий срок, разумеется, произошло очень сильное взаимопроникновение культур. Мавры и сарацины, чьими научными знаниями христианские ученые охотно пользовались, сарацинские женщины, так много знающие о косметике, – это большей частью именно испанские арабы, с которыми христиане много столетий торговали, воевали, обменивались посольствами и просто подолгу вынужденно жили рядом.

Похожая ситуация была и на Сицилии, которую в начале X века арабы отвоевали у византийцев. Но там они продержались не так долго – всего около двух столетий. Уже в конце XI века нормандцы из Южной Италии выбили их оттуда и основали Королевство Сицилия. Однако еще около двухсот лет там сохранялась высокая религиозная терпимость, христианская и мусульманская культуры сосуществовали рядом.

Влияние очень передовой на то время арабской культуры сказывалось и на гигиенических традициях. Великолепные ванны, любовь к благовониям – все это перенималось христианскими правителями. Первые нормандские правители Сицилии Роберт Гвискар и Рожер I с удовольствием жили во дворцах изгнанных сарацинских владык, построенных рядом с горячими источниками на севере острова. Сторонние наблюдатели с интересом или негодованием (если это был какой-нибудь церковный деятель) писали о том, как христианские рыцари, разгромив сарацин, нежились в их банях, а жены этих рыцарей наряжались в мавританские шелка и благоухали восточными ароматами.

Прощай, любовь, и вы, мои милашки,

Прощайте, бани, рынок, Большой мост,

Прощай, камзол, штаны, сорочки, пряжки,

Прощайте, зайцы, рыба, если пост.

Прощайте, седла, сбруя наборная,

Прощайте, танцы, ловкие прыжки,

Прощай, перина, пух и плоть живая,

Прощай, Париж, прощайте, пирожки.

Эсташ Дешан, французский поэт XIV века

Парижские бани

Исследуя средневековый Париж, Симона Ру, автор книги «Повседневная жизнь Парижа в Средние века», разумеется, упоминает и вопрос гигиены. Как и многие другие современные западные историки (а она не просто писательница, а профессор Парижского университета), она не останавливается на этой теме подробно, а лишь мимоходом упоминает ванны и бани в городских домах или объясняет, что при постройке Бурбонского дворца Карл VI разрешил отвести туда часть источников, снабжавших водой Лувр, потому что герцогу была нужна вода для бани. Во Франции тема гигиены хорошо изучена, подробно останавливаться на ней нет необходимости – то, что люди где-то мылись, для читателей Симоны Ру само собой разумеется.

Публичные бани. Валерий Максим, «Достопамятные деяния и изречения», Франция, около 1450 г.

Она вкратце пишет, что «в описях домов названы чаны для купания, тазы для мытья головы или ног и умывальники на ножке, устанавливаемые в зале, чтобы всегда можно было помыть руки. Поскольку ели руками, используя только нож для разрезания мяса на тарелке, обычай требовал, чтобы в конце трапезы гостям подавали кувшин, наполненный благоуханной водой, и те могли сполоснуть руки. Умывались, наверное, каждый день. Ванну принимали дома, если там имелись соответствующие емкости и служанки, чтобы принести и нагреть воды. Самые бедные должны были довольствоваться купанием в Сене – летом. Для обеспеченных парижан в столице имелись публичные бани: там парились или купались в горячей воде. В банях можно было заказать еду и вино и, как говорили проповедники, там околачивались проститутки, предлагая свои услуги. Однако, по имеющимся сведениям, непохоже, чтобы бани были исключительно «борделями», и в XIII–XIV веках ремесло банщика было признано наравне с другими; в бани пускали мужчин и женщин по очереди, но существовали и отдельные мужские и женские бани».

По данным налоговой переписи в 1249 году в Париже работало 26 общественных бань. Работали они, согласно городским правилам, шесть дней в неделю, а цены были доступными для большинства населения. Некоторые исследователи считают, что бань было гораздо больше, просто не все значились именно как бани, а могли скрываться под названиями других заведений или вовсе прятаться от налогов и нигде официально не фигурировать.

Регистры ремесел и торговли города Парижа, статут LXXIII (фрагмент)

Каждый, кто хочет быть банщиком в городе Париже, может им быть свободно, лишь бы работал по обычаям и кутюмам цеха, установленным всем цехом. Любой человек своему банщику платит за мытье 2 денье, а если он еще и купается, он платит 4 денье; и поскольку иногда дрова и уголь бывают дороже, чем в другое время, и кто-нибудь пожалуется, парижский прево устанавливает подходящую умеренную цену соответственно времени по донесению и клятве добрых людей этого цеха, каковые условия банщики и банщицы обещались и поклялись выполнять твердо и постоянно, без нарушений.

Лондонские ванны

В целом ситуация с гигиеной в Лондоне была примерно такой же, как в Париже, но я остановлюсь на некоторых подробностях, чтобы показать сходство между гигиеническими традициями разных стран и потом уже не рассказывать отдельно о Вене, Гамбурге, Флоренции и других крупных средневековых городах.

Итак, мылись англичане так же, как французы, либо дома, либо в общественных банях. Богатые люди – от зажиточных буржуа до королей – имели дома собственные купальни. Подготовка ванны – дорогой и трудоемкий процесс, ведь нужны дрова, чтобы нагреть воду, и слуги, чтобы носить ее в комнату и наполнять ванну. А сколько ведер воды в одной ванне? Минимум два десятка. Поэтому в ванне сначала сидели, наслаждаясь теплом, а потом мылись в той же воде. После ванны можно было ополоснуться чистой водой из ведра.

«В ванной комнате короля Эдуарда I, – пишет Мортимер, – была даже проточная вода, которую открывали медными кранами. Эдуард III построил в своих дворцах несколько ванных; в некоторых из них была не только холодная, но и горячая проточная вода. В ванных, обычно обложенных плиткой, лорды ставят деревянные ванны. Их прокладывают тканью. Ванну наполняют из кранов (в королевских ванных) или из котлов с горячей водой. В воду добавляют лепестки роз, специи, травы и другие источники сильных запахов. Обычно над ванной вешают полог, чтобы сидящего в ванне не продуло и чтобы сохранить тепло. Лорду дают большую губку, на которую он садится, а слуги моют его тело теплой розовой водой. В некоторых случаях в больших ваннах могут одновременно купаться двое мужчин или муж и жена. Они попивают прохладительные напитки, слушают игру музыкантов и наслаждаются теплой ароматной водой. В такие моменты жизнь прекрасна».

Домашняя ванна. “Omne Bonum”, Англия, ок. 1360–1375 гг.

Собственная ванна – это удовольствие только для богатых людей и одновременно символ статуса. Быть чистым – признак богатства, ведь если человек принимает ванну, значит, он может себе это позволить. Это было характерно не только для Англии – есть немало изобразительных и письменных свидетельств того, что ванны с собой возили даже в походы.

Из «Романа о Розе» Гийома де Лорриса и Жана де Мёна

Коли захочет, может сообщить ревнивцу: «Сеньор, пылает мое тело от болезни странной, то ль от подагры, то ль от лихорадки. Идти мне нужно в паровую баню. Дома лишь два котла, а это не купанье». Если подлец умом раскинет, то ее отпустит. Пусть она с собой возьмет служанку иль соседку, которая сама имеет друга. Так в баню отправится она. Только ни чанов, ни тазов искать ей не придется. Она тотчас помчится к другу. И уж там, коль очень захотят, начнут купаться вместе.

Жизнь без ванны

Для тех, кому собственная ванна не по карману, существовали городские бани. В Лондоне их было немало, рассчитанных на самые разные кошельки, но популярнее всего были Саутуоркские бани, где можно было не только помыться, но и поесть, выпить, принять ванну с ароматическими маслами и провести время в приятной женской компании. Поэтому многие обеспеченные (но не настолько богатые, чтобы иметь собственную ванну) горожане могли бы сказать о себе: «Каждый Новый год мы с друзьями ходим в баню…» В 1374 году таких бань было восемнадцать, и большинство из них располагалось в домах, принадлежащих епископу Винчестера – видимо, английские отцы церкви вполне благожелательно смотрели на купания и даже на сопутствующие им не всегда приличные развлечения.

«Роскошное купание, особенно в компании противоположного пола, – пишет Мортимер, – несет в себе определенную долю распутства. Так что будьте осторожнее в публичных купальнях и банях. В Саутуоркских банях вы, конечно, найдете немало горячей воды и пара, но женщины-фламандки, которые там заправляют, могут предложить вам не только потереть спину. Мытьем тел, как и стиркой одежды, занимаются только женщины, так что, когда обнаженного богача купает полуголая незамужняя бедная женщина, не может не возникнуть искушения. Особенно учитывая, что проституция в большинстве городов негласно разрешена».

Но ходить в бани, даже в обычные, без дополнительных услуг, удовольствие тоже не на каждый день. Для ежедневной гигиены оставались тазики, кувшинчики и ковшики. Летом можно было купаться в реке, в холодное время года оставались обтирания и омовения наиболее грязных частей тела в тазике. Людям, занимающимся грязной работой, приходилось купаться каждый день, невзирая на холод. Потому что – как уже было сказано – чистота была признаком статуса, символом респектабельности.

Мытье в домашних условиях. “Regimen Sanitatis”, Германия, 1429 г.

«Сложные отношения между чистотой, самосознанием, гордостью и респектабельностью требуют от людей содержать в чистоте и себя лично, – пишет Мортимер. – Наибольшее внимание привлекают лицо, зубы, кисти рук, туловище, ногти, борода и волосы. Можете себе представить, чтобы аристократ явился ко двору немытым, в грязной одежде, не задумываясь о том, что подумает о нем король и другие лорды? Чтобы король выбрал себе посла, который даже не может содержать себя в чистоте? Воняющий посол опозорит все королевство. В реальной жизни мужчины и женщины являются представителями друг друга: иждивенцами, родственниками, союзниками, друзьями. Их внешний вид в том числе подчеркивает статус и достоинство их близких и уважение, которым пользуются они и их друзья. Если вы пахнете, словно миазм, то люди будут избегать вас, как чумы. Вас посчитают аморальными, грешными или даже сумасшедшими. Если вы пахнете хуже, чем простолюдин, то не сможете ходить с гордо поднятой головой среди аристократов. Хотите, чтобы к вам относились серьезно? Хотите общаться с теми, кто стоит выше вас в обществе? Тогда постарайтесь пахнуть не как навозная куча во дворе, а как лаванда, рассыпанная по свежим камышам в вашей подстилке».

Запах в Средневековье был важным показателем статуса, к тому же в те времена считалось, что через миазмы передаются болезни. Все, кто думает, будто от средневековых людей воняло, сильно ошибаются – с неприятным запахом боролись изо всех сил. Если нельзя было мыться каждый день – чаще меняли белье. Оно было льняное, хорошо впитывало пот, а уж если его пересыпали солью и розовыми лепестками, и вовсе оказывало легкое дезодорирующее действие. А потом на помощь приходила парфюмерия – мускус, цибетин, лаванда и розовая вода создавали стойкие приятные ароматы.

Чтобы не пахло изо рта, жевали кардамон, солодку, анисовое семя, кумин и фенхель. Это не только помогало бороться с запахами, но оказывало благоприятное воздействие и на зубы. Кстати, уход за полостью рта находил отражение в том числе и в литературе. У Боккаччо влюбленные трут зубы шалфеем, а у Чосера в «Рассказе Мельника» персонажи жуют кардамон и солодку. «Женщинам иногда рекомендуют анисовое семя, кумин и фенхель, – рассказывает Мортимер об английских способах освежения дыхания. – Это делается скорее не для профилактики болезней зубов, а для того, чтобы изо рта приятно пахло. Свежее дыхание важнее всего. Зловонное дыхание, как считается, приводит к болезням… По тому же принципу считается, что дыхание прокаженных вызывает проказу, поэтому их изолируют от общества. В общем, ухаживают за полостью рта в первую очередь ради свежего запаха, а не сохранения зубов… Всё большая доступность сахара привела к тому, что кариес в XIV веке распространился шире, чем в англосаксонские времена. В среднем у взрослых англичан на момент смерти не хватает четырех-шести зубов. Врачи скажут вам, что зубные боли вызывают маленькие червячки, поедающие эмаль. В качестве лекарства предлагают мирру или опиум. Если у вас нет на них денег, то «возьмите свечу из бараньего жира, добавьте в нее семена синеголовника и сожгите эту свечу как можно ближе к зубу, держа внизу таз с холодной водой. Черви [которые грызут зуб] упадут в воду». Как вариант, можете обратиться к зубному врачу, который вырвет вам зуб. А потом, как Джон Гаддсден, просто вставьте протезы».

Действительно, протезирование зубов уже существовало, хоть и очень сильно отличалось от современного. Использовали для этого чужие зубы или протезы, выточенные из кости. А простейшие рецепты – прикрутить золотой проволокой вставные зубы к собственным – встречались во многих книгах по домоводству и домашнему лечению.

О гигиене в «Книге манер» Джона Рассела

“The Book Of Nurture By John Russell” – популярнейшее в XV веке руководство по этикету, манерам, воспитанию и домашнему хозяйству. «Эта книга интересна тем, что дает представление о домашней, семейной жизни английского аристократа, привычек в еде, правилах сервировки, поведении, нравах, – пишет Ирина Яхина, переводившая на русский язык отрывки из этой книги, касающиеся домоводства и гигиены. – Написана она в манере поучения. Автор в начале встречает отчаявшегося найти место службы юношу и обещает наставить его в премудростях ведения благополучного хозяйства, чтобы тот мог бы послужить хоть самому принцу: «Я научу, если ты будешь любить Бога и будешь верен своему господину».

Основная часть труда посвящена тому, как правильно подавать на стол, аккуратно разрезать пищу, положить, что с чем и почему, когда и как (и всё в стихах!): невероятное разнообразие блюд, соусов и десертов. А чего стоит перечисление званий и чинов в правильном порядке и то, как следует рассаживать за столом, никого не обидев, согласно рождению и положению, поместью и богатству, от короля до ремесленников!»

Так, Джон Рассел поясняет, что «рыцарь крови и владения выше бедного рыцаря» – то есть учитывается не только наличие рыцарского звания, но и происхождение. Для женщин это правило действует еще жестче, и леди королевской крови, даже если она бедна и замужем за простым рыцарем, все равно остается выше по положению, чем низкорожденная супруга знатного вельможи. Мэр Лондона выше мэра Квинборо, аббат Вестминстера стоит выше аббата Тинтерна, настоятель Кентерберийского выше приора Дадли. Но и это еще не все тонкости, потому что многое зависит от того, кем человек в данный момент служит – если король отправил посланника к лорду, то разместить его следует на степень выше его звания. Имел значение и, так сказать, стаж – доктор, получивший это звание 12 лет назад, стоял выше доктора, получившего свое звание, например, 9 лет назад.

Но самое интересное в книге Рассела – это советы, касающиеся гигиены и поведения (перевод Ирины Яхиной):

* «Подавай своему Господину для еды свежий хлеб; остальным – однодневный хлеб; для домашних – трехдневный хлеб (и будет профит, то есть выгодно); и для trencher (ломти хлеба, используемые в качестве тарелок) четырехдневный хлеб, это удобно».

* Далее следуют советы хранить соль белой и сухой в солонке из слоновой кости; скатерти и салфетки хранить всегда приятными и чистыми; ножи должны блестеть и ложки должны быть хорошо отмыты.

* Советы следить, чтобы вино не забродило и не текло, промывать краны холодной водой. Всегда носить с собой булавку, тряпку и льняные ткани.

* Советы как застелить стол, как накрыть приборы, приготовить вина, содержать все в чистоте, никогда не подавать никому несвежего напитка.

* Как правильно и ловко подать полотенце своему господину, когда он будет умываться перед едой.

* Как разрезать и положить хлеб.

* Любопытно наставление слуге всегда быть опрятно одетым, со свежими руками, очищенными ногтями, не кашлять, не плевать и не совать пальцы в чашки.

* Интересные мелочи: ложки должны подаваться завернутыми в полотенце; надо следить, чтобы у каждого гостя была салфетка, не пачкать стол грязным ножом и не прикасаться к хлебу после того, как разрезал.

* Весьма длинное и подробное наставление новоявленному слуге: не чесаться, не сморкаться, не ковырять в носу, не рыгать, не облизывать блюда, не расставлять ноги, не икать, не ковырять в зубах и не дышать на господина зловонным дыханием, и прочее, и прочее.

* Chamburlayñ, то есть камердинеру, слуге при комнате, советуется быть всегда чисто вымытым, аккуратно одетым, осторожным с огнем и свечами.

* Камердинер должен быть внимательным к хозяину, знать, какие вещи ему приятны. Готовить чистую рубашку и дублет, верхнюю и нижнюю котту, чулки, носки и тапочки «коричневые, как речная пиявка». И поутру вновь должно быть готово чистое белье, согретое у огня без дыма.

* Подробно, по пунктам, рассказано, в каком порядке лорда одевать, шнуровать, причесывать, подавать ему теплую воду для умывания и дневное платье. «Затем встань на колени и спроси своего господина: Сир, какое платье или гоун желаете вы надеть сегодня?», и, прежде, чем господин уйдет, аккуратно его почистить».

* Еще совет: в гардеробе господина следить, чтобы одежда выглядела светло, чистить мягкой щеткой хотя раз в неделю, следить за меховыми и шерстяными вещами, ибо моль близка и готова пожрать нечищеное.

* После ухода господина постель поправить, подушки взбить, следить за чистотой простыней и ночной вазы. И в «тайной комнате» застилать сукном, чтобы не было голого дерева в отверстии, положить там подушку, чистую ткань, приготовить тазик, воду и полотенце, чтобы господин мог умыться после посещения.

* Отдельный раздел в книге посвящен тому, как устроить ванну для лорда. Развесить простыни шатром над ванной и наполнить цветами и сладкими травами, приготовить пять или шесть губок, чтобы опираться на них и одну большую губку, чтобы сидеть на ней. Закрыть все простынями. Следить, чтобы дверь была закрыта. И взять таз, наполненный травами горячими и свежими, и мыть тело мягкой губкой, а после сполоснуть розовой водой теплой и приятной, и сопроводить господина до кровати. Приготовить носки и тапочки, подать белое и свежее белье и вытереть насухо.

* Здесь надо заметить, что имеется в виду обычная ванна, для мытья – это уточнение имеет смысл сделать, потому что есть распространенное мнение, что в Средние века в ваннах не мылись, а использовали их только для разврата или при лечении. Но медицинская ванна у Джона Рассела упоминается отдельно, и для нее он советует заварить:

“Holy hokke / & yardehok / peritory / and þe brown fenelle, centaury, walle wort / herbe Iohñ / Sentory / rybbewort / & camamelle, herb-benet, hey hove/ heyriff / herbe benet / bresewort / & smallache, scabious, broke lempk / Scabiose / Bilgres / wildflax / is good for ache; wethy leves / grene otes / boyled in fere fulle soft” – «мальву, постенницу, и коричневый фенхель, бузину, зверобой, золототысячник, подорожник и ромашку, плющ (будра плющевидная), подмаренник, гравилат, мыльнянку, сельдерей, веронику (Veronica beccabunga), скабиозу, Bilgres (возможно – белена чёрная), льнянку – это хорошо от болей; листья ивы, grene otes (зерно овса?)».

И посадить своего господина над судном, так горячо, как только он сможет вынести, и укутать его хорошо, закрыть со всех сторон. И какой бы болезнь ни была, она пройдет, так говорят мужчины. (Фитобочка практически.)

Трудно посчитать, сколько раз в этом лирическом наставлении упоминаются слова fayre – ясный, яркий, приятный глазу, и clene; feyre & clene; fayre y-wasche.

Мытая Европа

Напишу несколько слов и о других странах. В XIV веке в Вене имелось 29 общественных бань, в Нюрнберге – 9, в Эрфурте – 10. Во Франкфурте конца XIV века цех банщиков включал 25 специалистов, не считая подмастерьев и наемных работников.

В банях мылись даже монахи – несмотря на проповедь аскетизма, между физической чистотой и душевной слишком часто проводились параллели, чтобы их игнорировать. Устав клюнийцев предполагал посещение бань дважды в год, а устав бенедиктинцев – четырежды.

Фернан Бродель в книге «Структуры повседневности» пишет: «Бани были правилом во всей средневековой Европе – как частные, так и весьма многочисленные общественные. Люди встречались здесь столь же естественно, как и в церкви; и рассчитаны были эти купальные заведения на все классы, так что их облагали сеньориальными пошлинами наподобие мельниц, кузниц и заведений питейных. А что касается зажиточных домов, то все они располагали банями в подвалах; тут находились парильня и кадки: обычно деревянные, с набитыми, как на бочках, обручами».

Немецкие историки и археологи Хауке Кенцлер и Ингольф Эриксон в статье об общественных городских банях в Средневековье тоже пишут, что их наличие было нормой по всей Европе и что в городах было принято ходить в баню даже не раз в неделю, как в деревне, а два или три. Также они сообщают некоторые подробности, характерные прежде всего для бань в германских государствах – так, например, женщины в бане носили длинную сорочку без рукавов (это одеяние можно увидеть на сохранившихся миниатюрах XIV–XV вв.), а мужчины либо брэ (средневековый аналог трусов), либо рубашку. Одежда же сдавалась на хранение под ответственность сторожа. На головы купающиеся надевали соломенные шляпы, которые можно было получить прямо на месте.

Библия Венцеслава, Прага, 1380–1400 гг.

Банщица, прорисовка XIX века с миниатюры XV века

Перед приходом очередных посетителей банщики мыли все банные принадлежности и обливали пол водой. Для разогрева тела и заодно в качестве скраба использовали веники из березы или дуба. После парной и обработки веником мылись с мылом, ополаскивались и отправлялись к цирюльнику, который обычно работал там же при бане, чтобы постричься и побриться, а если нужно, то еще и сделать кровопускание, которым лечились от многих болезней. При желании можно было отдохнуть в ванне – большой кадке с водой.

Рождество богородицы. Фрагмент. Мастер Шоттенского алтаря. 1480 г. Вена.

Кенцлер и Эриксон, будучи археологами, отдельно останавливаются на археологических находках на месте средневековых бань – ножах, ножницах, расческах, чашах для крови, бритвах, масляных лампах и глиняных «тазах» для стирки одежды. Кроме того, найдено много посуды и игральных костей, и это подтверждает, что в банях не только мылись, но и развлекались не хуже древних римлян. Как именно – можно тоже увидеть на многочисленных изображениях. Впрочем, надо сделать одно уточнение – хоть на этих рисунках мужчины и нарисованы в ваннах вместе с женщинами, это не означает, что банщицы были еще и проститутками. Конечно, некоторые из них так подрабатывали, но нелегально. Женщину для плотских утех нужно было приводить с собой – разумеется, документы никто не спрашивал, все просто делали вид, что благородный господин пришел вместе с женой. На миниатюрах, в том числе и других стран, тоже можно заметить, что в банях мужчинам составляют компанию два вида женщин: одни, раздетые и в накрученных на головах покрывалах, купаются или пируют, а другие, полностью одетые, прислуживают гостям.

Вирджиния Смит цитирует описание курорта в городе Баден в 1416 году с его двумя центральными общественными банями и двадцатью восемью частными банями: «В некоторых частных банях мужчины свободно общаются со своими родственницами и подругами. Они заходят в воду три или четыре раза в день и большую часть времени проводят в банях, где развлекаются пением, питьем и танцами. В мелких бассейнах они также играют на арфе. Приятно видеть, как юные девушки настраивают свои лиры, словно нимфы, и их легкие одежды плавают на поверхности воды. Они действительно похожи на множество Венер, выходящих из океана… Мужчины носят только пару штанов. Женщины одеты в льняные сорочки без рукавов, которые… не закрывают ни шею, ни грудь, ни руки… Каждый имеет свободный доступ во все бани, чтобы увидеть всех гостей, поговорить и пошутить с ними. Когда дамы входят в воду и выходят из нее, они выставляют на обозрение значительную часть своей фигуры…»

Термальный курорт в Бате ведет свое начало примерно от 800 года, он был основан решением местных властей. В Будапеште термальные ванны также начали строиться по воле первого короля Венгрии, Стефана, в 1015–1027 годах. В Висбадене вокруг горячих источников была настоящая борьба, которая закончилась победой австрийских герцогов. В Бад-кройте в Швейцарии или в Баньи-де-Виньоли в Италии термальные источники находились во владении церковных властей. Да и обычные бани чаще всего принадлежали королю, архиепископу, как в Лондоне, или кому-то из местных магнатов. Все это была, конечно, прежде всего борьба не за чистоту, а за деньги – бани приносили очень большой доход.

Немного документов

«Саксонское зерцало», старейший германский правовой сборник первой четверти XIII века, статья 89: «Если кто-либо возьмет из общественной бани чужой меч, или платье, или умывальный таз, или ножницы, которые по общему мнению похожи на его вещи, то эту вещь можно задержать и требовать ее возвращения».

Валенсийский кодекс XIII века, статья 26: «Всякий, кто у женщины, которая будет мыться в бане, украдет одежду или отнимет, платит триста солидов».

Bjarkoaratten, общегородской кодекс Швеции, 1345 год, статья 18: «Тот, кто убьет другого в бане, должен заплатит двойной штраф. Тот, кто совершил кражу в бане на сумму более половины марки, спасет свою жизнь, заплатив сорок марок, или будет повешен».

Westgötalag, еще один шведский кодекс XIII века, 6 параграф раздела «Преступления, не искупаемые штрафом»: «…убьет в бане, убьет, когда он справляет нужду, выколет мужчине оба глаза, отрубит мужчине обе ноги, если кто убьет женщину, все это злодеяние».

“El fuero de sepulveda” – свод законов испанского города Сепульведа, примерно 1300 года: «Пусть мужчины идут сообща в баню во вторник, четверг и субботу. Женщины идут в понедельник и в среду. И евреи идут в пятницу и в воскресенье. Ни мужчина, ни женщина не дают больше одного меаха при входе в баню. Слуги мужчин и женщин ничего не дают, а также дети [не дают]. Также, если мужчина войдет в баню или в одно из помещений бани в женский день, платит десять мараведи. Также, если какая-либо женщина в мужской день войдет в баню или будет встречена там ночью и оскорбит ее кто-либо или возьмет силой, то не платит никакого штрафа и не становится врагом. Также мужчину, который в другой день возьмет силой женщину в бане или опозорит ее, должны сбросить. Пусть женщины свидетельствуют в бане, или в пекарне, или у источника, или у реки, или там, где прядут или ткут… Также, если христианин войдет в баню в день евреев или еврей в дни христиан и евреи ранят христианина или христиане еврея или убьют его, не платят никакого штрафа. Также хозяин бани обеспечивает тех, кто будет мыться, тем, во что набирают воду, и другими вещами; и если не сделает так, то платит он пять солидов истцу и судье. Также тому, кто украдет какую-либо вещь из [его] вещей или из тех, которые необходимы в бане, надлежит отрезать уши. Также, если [кто-либо] украдет какую-либо вещь, которой моются, платит десять менкалей и лишается ушей, а [если стоимость украденного] свыше двадцати [мараведи], должен быть сброшен»

Там же: «Любая работа, которую всякий в своем земельном владении сделает, пусть будет прочна и постоянна, чтобы никто не мог ни помешать, ни запретить делать любую работу, ни [построить] печь для выпечки хлеба, ни дом, ни баню, ни мельницу…»

Популярность общественных бань пошла на спад вместе с концом Средневековья. Колумб привез из Америки сифилис, одновременно в Европе начались религиозные брожения, и церковь стала «закручивать гайки», а потом появились пуритане и вовсе запретили мыться голыми на глазах у других людей, да и перенаселенность привела к новым эпидемиям. Уже в 1526 году Эразм Роттердамский писал: «Двадцать пять лет тому назад ничто не было так популярно в Брабанте, как общественные бани: сегодня их уже нет – чума научила нас обходиться без них».

Праздники в ванне

Купание во все времена было кроме мытья еще и способом приятного времяпрепровождения, поэтому между римскими термами, средневековыми общественными банями для богачей и современными саунами разница не так уж велика. Везде можно было помыться, перекусить, выпить, получить массаж и косметические услуги, а при желании и хорошей доплате еще и развлечься с противоположным полом.

Были и домашние праздники, отмечаемые купанием. Так, Кристина Пизанская[32] писала о своем посещении богатого купеческого дома в Париже: «В этой постели лежала женщина, которая должна была скоро рожать, одетая в алый шелк и обложенная подушками из того же шелка с большими жемчужными пуговицами… Бог знает, сколько денег было потрачено на увеселения, купания и различные светские развлечения по парижским обычаям для родивших женщин…»

Личная ванна. Валерий Максим, «Достопамятные деяния и изречения», Франция, вторая половина XV в.

Вирджиния Смит пишет, что «вечеринки» в ваннах были обычным делом для богатых французских женщин. После родов врачи заставляли их долгое время проводить в постели для восстановления, и когда подруги приходили к ним в гости, они не могли вместе куда-то отправиться, зато могли принести еду и вино и совместно отдыхать в ваннах.

Традиция хорошо проводить время в ваннах и банях распространялась и на довольно официальные мероприятия. Еще Карл Великий собирал советников в термах своего дворца в Ахене, и они решали государственные дела, с удовольствием нежась в горячей воде. Но превратить купания в роскошный праздник, смешанный с политикой, сумели в первую очередь бургундские герцоги, являвшиеся большими мастерами делать роскошное шоу из чего угодно.

Ванна Венеры, Мартин ле Франс, «Турнир дам», Париж, 1440 г.

Например, рассказывали, что Филипп Добрый в декабре 1462 года дал несколько банкетов в банях своего дворца для большей части местной знати, в том числе один для послов герцога Баварского и графа Вюртембургского, где были «приготовлены пять мясных блюд, чтобы полакомиться ими в банях». А в 1466 году во дворце герцога Бургундского в Брюгге были перестроены и обновлены купальные помещения – в преддверии свадьбы Карла Смелого и английской принцессы Маргариты Йоркской. Для герцога и его гостей были предусмотрены парилки и цирюльни, но главной достопримечательностью была большая емкость для купания, привезенная в Брюгге из Валансьена. Эта ванна была так велика, что для того чтобы доставить ее во дворец, пришлось проделать дыру в стене.

Дамы тоже устраивали полуофициальные празднества в банях – к примеру королева Шарлотта Савойская и ее придворные дамы веселились в 1476 году в Париже на пиру, где кроме накрытых столов им были приготовлены «богато украшенные ванны».

Конец банной культуры

Чтобы закончить с вопросами гигиены, я решила, что поскольку, рассказывая о Средневековье, я то и дело забегаю в чуть более поздние времена, стоит добавить несколько слов и о том, как мылись в эпоху Ренессанса и Новое время.

Увы, Колумб из Америки привез не только золото, но и сифилис. Людям потребовалось не так много времени, чтобы понять, что новое страшное заболевание распространяется не только половым путем, но и через общие бани. Наступавшая Реформация усилила рост ханжеских настроений – и дело даже не только в том, что в банях часто оказывали и интимные услуги, просто к самой наготе стали относиться куда негативнее, и «выставлявшиеся на обозрение значительные части фигуры» начали вызывать негодование у протестантских моралистов. Многие исследователи вопросов гигиены напоминают, что рост населения привел к вырубке лесов – на строительство и дрова, потом на мыло и стекло, а потом на древесный уголь и выплавку металлов. А это, в свою очередь, привело к удорожанию древесины, и ванны стали попросту слишком дороги.

Так что многовековая культура общих бань, существовавшая в Европе с античных времен, за короткий срок пришла в упадок.

Свою лепту внесли и врачи. Я не специалист по медицине Нового времени, поэтому не рискну строить предположения, явилось распространившееся в XVI веке мнение о том, что вода открывает поры для миазмов переносящихся по воздуху болезней, следствием исчезновения банной культуры или медики так решили потому, что в банях часто заражались венерическими болезнями. Как бы то ни было, это мнение укрепилось в медицине и продержалось очень долго. Людям обеспеченным тоже не советовали лишний раз мокнуть в воде, и вскоре ванна даже в богатых домах стала… не то чтобы редкостью, нет, ванны остались, просто мыться в них стали гораздо реже.

Мылись ли в эпоху Возрождения?

Так что же, стереотипы о Средневековье на самом деле надо перенести на эпоху Ренессанса и Новое время, в XVI–XVIII веках люди все-таки воняли? Или же о гигиене по-прежнему заботились, но на смену ваннам пришли какие-то другие способы поддерживать чистоту тела?

Помню, в одном американском фильме 40-х годов был забавный эпизод – барышня из большого города приехала на ферму, и ее родственники удивились целому арсеналу пузырьков и баночек, который она привезла. А потом еще больше удивились, когда услышали от нее, что это все для умывания. Так и спросили: «А мыло и вода не годятся?».

Прачки. Алхимический трактат “Splendor Solis”, Германия, 1531 г.

Думаю, женщины меня поймут, когда я напомню о скрабах, лосьонах, тониках, молочке для тела, геле для интимной гигиены, сухом шампуне, влажных салфетках и т. д. При помощи этих средств можно долго обходиться без ванны и даже без душа. Да, неудобно, непривычно, требует много времени, но гигиена не пострадает.

Как раз в эпоху Ренессанса и начали активно развиваться прототипы подобных средств. А уж XVII–XVIII века стали настоящим расцветом косметологии и парфюмерии.

Для бедного люда, а также особо ревностных пуритан, кто всякую розовую воду считал греховной роскошью, существовали и более простые способы поддерживать гигиену, проверенные еще в эпоху Средневековья (все-таки поход в бани и тогда был отнюдь не каждодневным и даже не всегда еженедельным мероприятием). Для этого надо было часто менять нательное белье, а по утрам до красноты растирать кожу льняными тряпицами (как тут не вспомнить рекомендации известной фотомодели растираться после сауны грубым полотенцем). Вода оставалась для интимной гигиены и для омовения рук.

Что касается стирки, то с ней ситуация даже улучшилась, поскольку мыло стало доступным для всех слоев населения. А широко распространившаяся с XVI века мода носить одежду с разрезами, чтобы была видна рубашка, еще больше подняла престиж чистого белого белья. Поэтому услуги прачек пользовались большим спросом.

И так ретиво я взялась за мыло,

Схватилась за хозяйское тряпье,

Что мне вода все юбки замочила.

А я… я слез ручьи лила в нее.

…

Была пора вечерняя близка,

Работа вся окончена дневная.

Прополоскав, мы выжали белье,

И каждая взялась сушить свое.

На кольях укрепили мы веревки,

Развесили сорочки, простыни.

Из пьесы Лопе де Вега «Девушка с кувшином», около 1618 г.

«Пятнадцать указаний Уильяма Вона по сохранению здоровья»

Это еще одна книга о гигиене, вышла она уже в начале XVII века и представляет собой сборник советов, многие из которых любопытно сравнить с упоминавшейся книгой Джона Рассела.

«Так, он советует после сна сперва хорошенько потянуться, – пишет переводившая книгу Ирина Яхина, – затем растереть тело ладонями или льняной тканью: грудь, спину и живот нежно, а руки и ноги крепко, пока не станут теплыми. После покинуть кровать и одеться, соответственно времени: летом преимущественно в шелк, и buffe, made of buckes skinne – кожаная куртка из оленьей кожи, поскольку она устойчива к ядам и заразным веяниям; а зимой – верхняя одежда из хлопка или friezeadow (полагаю что-то вроде фриза, суконной ткани наподобие байки с длинным волнистым ворсом. – Прим. авт.).

После следует причесаться расческой из слоновой кости, это очень оживляет память, кроме прочего».

Шестым пунктом следует – прочистить зубы и потереть их:

«…и потому как я не стал бы возлагать на вас большие расходы для изготовления зубной пасты; я поясню, как следовать четырем важным правилам, чтобы сохранить зубы белыми и vncorruyt (так в оригинале. – Прим. авт.), и обладать сладким дыханием.

Во-первых, хорошо промойте рот после того как съели мясо.

Во-вторых, спите с приоткрытым ртом.

В-третьих, выплюнете утром то, что собралось за ночь в горле: затем возьмите льняную ткань и тщательно потрите зубы внутри и снаружи, чтобы убрать мясные пары и желтизну зубов. Ибо это то, из-за чего начинается гниение и заражается дыхание. Но чтобы не случилось вашим зубам стать рыхлыми и грязными, я покажу вам воду намного лучше, чем пудры, которая укрепит их, прочистит рот, сделает здоровые десны и заставит плоть расти снова, если она отпадет».

Далее следуют советы умыть лицо, глаза и уши, и руки. И фонтанной воды дважды в день достаточно, чтобы глаза были свободны от всех страстей и «затуманиваний». Можно время от времени промывать глаза, если пожелаешь, розовой водой и фенхельной или настоем очанки, но особой надобности нет, пока есть хорошая вода.

По завершении умывания следует прочитать утренние молитвы. Приступать к делам без тревог и размышлений и запечатлеть в мыслях, что человек лишь управляющий (steward) при всём, что имеет, и Бог однажды потребует расчета.

Принимать пищу трижды в день…

Чашки должны быть серебряными или из серебра с позолотой.

Легкую пищу есть перед тяжелой и не смешивать разные виды мяса, ибо живот в конце концов заключит хозяина в свой тюремный дом и поразит таким же количеством болезней, как блюда разных сортов.

После обеда не нужно занимать ни тело, ни ум, но посидеть и поговорить о чем-нибудь приятном. А после умыться, вымыть руки и почистить зубы зубочисткой из серебра, или золота, или слоновой кости.

Не засиживаться допоздна, достаточно спать. Раздеваться у камина и согреть постель. Перед сном пожевать мастику, это избавит от дурных настроений (и для зубов, кстати, хорошо). И вечером не забыть помолиться».

Рецепт зубной пасты из книги «Пятнадцать указаний Уильяма Вона по сохранению здоровья» (перевод Ирины Яхиной)

Take halfe a glasse-full of vineger, and as much of the water of the mastick tree (if it may easily be gotten) of rosemarie, myrrhe, mastick, bole Armoniake, Dragons herbe, roche allome, of each of them an ounce; of fine cinnamon halfe an ounce, and of fountaine water three glassefulles; mingle all well together and let it boile with a small fire, adding to it halfe a pound of honie, and taking away the scumme of it; then put in a little bengwine, and when it hath sodden a quarter of an houre, take it from the fire, and keepe it in a cleane bottle, and wash your teeth therewithall as well before meate as after; if you hould some of it in your mouth a little while, it doth much good to the head, and sweetneth the breath. I take this water to be better worth then a thousand of their dentifrices.

Возьмите половину стакана уксуса и столько же воды мастикового дерева (если его можно легко достать), с розмарином, миррой, мастикой, болюсом, эстрагоном, квасцами, каждого из них по унции; тонкой корицы половину унции и три стакана фонтанной воды; смешайте все хорошо вместе и дайте кипеть на небольшом огне, добавляя к нему половину фунта меда, и удаляя накипь по мере варки; затем добавьте немного бензоя, и когда оно проварится четверть часа, снимите с огня, и храните в чистой бутылке, промывайте зубы перед едой и после еды; если немного попадает в рот, это очень хорошо для головы и облегчает дыхание. Я считаю, что эта вода лучше, чем тысяча иных средств для чистки зубов.

Полагаю, что используется именно бензойная смола, а не бензоин. Мастика – смола мастикового дерева. Болюс – глина, Armenian bole, используется как пигмент в живописи и пищевой краситель до сих пор, еще в XIX веке входит в состав зубного порошка, вяжущее средство. Фонтанная вода – чистая, питьевая. После разрушения античного наследия фонтаны служили в основном практическим целям и при этом фонтан воплощал райский символ, источник. Поэтому фонтанная вода для того времени, как для нас фильтрованная.

Поведение за столом

Нетрудно заметить, что хотя конкретные советы и рецепты у Рассела и Вона различаются, общий посыл и одобрение чистоты и благопристойности у них практически одинаковые. В эпоху Ренессанса люди стали вести себя более раскованно, да и количество «выскочек» увеличилось, но «Книги манер» по-прежнему уверенно учили их вести себя как положено среди порядочных людей.

Рут Гудман, предлагая «вредные советы», как вызвать наибольшее отвращение у англичан времен Тюдоров, пишет, что проще и надежнее всего сделать это за обеденным столом – там предоставляются большие возможности: «Во время обеденного ритуала все недостатки выпячивались особенно ярко, а плохих манер, связанных с едой, было множество. Любой неаккуратный прием пищи был отвратителен. Размазывание, расплескивание, разбрызгивание или проливание еды заставляло сидящих за столом кривить губы, раздувать ноздри и отворачиваться. Чем ближе еда была ко рту, тем отвратительнее. Желток, стекающий по воротнику, хуже, чем желток, капнувший на скатерть, но еще хуже – желток, стекающий по подбородку. Громкий хохот никогда не считался поведением, достойным джентльмена, но смеяться за столом, когда у вас рот полон еды, считалось просто омерзительным. Чесаться при всех – тоже неподобающее поведение, но если вы почешетесь за столом, люди сразу от вас отодвинутся. Чем более личной, телесной и интимной является ваша привычка, тем меньше люди готовы терпеть ее за столом.

Чистота и самоконтроль имели наибольшую ценность именно во время приема пищи. Прежде чем войти в комнату, вы должны были привести себя в порядок и поправить одежду – и конечно, обязательно помыть руки, почистить ногти и причесать волосы. Чистые руки нужно сохранять как можно более чистыми и нежирными на протяжении всей трапезы, активно пользуясь салфетками. То же верно для рта и губ: вы должны регулярно и «часто протирать и очищать рот». Рот не должен быть жирным, даже когда вы едите, не вытираясь салфеткой. Детей учили есть маленькими, контролируемыми порциями, не накладывать ложки с горкой, не грызть кости и не облизывать пальцы. Небольшие, изящные порции, пережевываемые с закрытым ртом, – вот единственный вежливый способ приема пищи; что касается хлюпанья и других звуков, которые можно издавать во время еды, – большинство авторов книг о хороших манерах были к ним совершенно нетерпимы. «Никогда не ешь супа громко, никогда в жизни», – предостерегает сэр Хью Роудс с особой горячностью».

Личный опыт

Возвращаясь к вопросам личной гигиены в эпоху Возрождения, стоит задаться вопросом, насколько все эти советы, как жить без ванной, работают на практике? К счастью, современные люди достаточно любопытны, чтобы проверять и не такое. В частности, все та же Рут Гудман, большая любительница проверять все на практике, следовала некоторым указаниям из книг о гигиене XVI–XVII вв., когда участвовала в создании документальных проектов, посвященных британской истории.

Например, она три месяца придерживалась описанных рекомендаций, то есть не принимала ванну, не мылась в душе, но носила льняное белье, которое меняла каждый день, и растиралась льняными тряпками. По ее словам, никто из окружающих не замечал никакого запаха, а ее кожа и вовсе была в лучшем состоянии, чем когда она каждый день мылась. При этом надо отметить, что богатые люди в эпоху Ренессанса иногда меняли белье не раз в день, а два-три раза – каждый раз, когда переодевались (в домашнее, на прогулку, в гости и т. д.)

Гудман участвовала в съемках программы «Тюдоровская ферма», где воссоздавали фермерский быт XVI века. Там она работала по дому и в поле, готовила еду в очаге, а условия гигиены были еще более жесткие – она так же растиралась, но меняла белье, как средневековые крестьяне, только раз в неделю. Для чистоты эксперимента ее коллега мылся каждый день, при смене белья тоже раз в неделю. По словам участников программы, от него неприятно пахло, а от нее – разве что дымом от очага.

Но нельзя забывать об индивидуальных особенностях организма, разном потоотделении. Будем ждать, когда такой эксперимент решится повторить целая группа добровольцев.

Чтобы закрыть тему, скажу о своем собственном опыте. Однажды я участвовала в мероприятии, реконструирующем жизнь на рубеже XV–XVI веков. Десять дней на свежем воздухе, в жару, в клубах пыли, возле кузницы, постоянно дымящей в мою сторону. Эксперименты я проводить не собиралась, поэтому душ принимала каждый день, но голову не мыла – во-первых, не было времени и условий сушить волосы, а во-вторых, они просто не пачкались. Льняной платочек на голове прекрасно защищал от пыли и копоти, но в то же время пропускал воздух, не давал голове вспотеть даже в тридцатиградусную жару, и к моему изумлению немытые пять дней волосы выглядели практически идеально. В то время передо мной не стояла цель провести эксперимент по средневековой гигиене, но теперь я жалею, что все-таки вымыла голову, а не посмотрела, в каком состоянии она была бы через все десять дней.

Летом 2020 года я собиралась вновь устроить на историческом фестивале эксперимент с волосами, а поскольку как раз пришло время отключения горячей воды, то, может быть, и рискнуть повторить опыт Рут Гудман, и к моменту написания этой книги уже должна была иметь возможность поделиться результатами. Но человек предполагает, а Бог насылает эпидемии, спасибо, что не чумы. Все мероприятия пришлось отменить, а эксперименты отложить до следующего лета.

Глава 7. Чистота и здоровье

«Теория миазмов»

Как я уже не раз упоминала, в том числе и в других своих книгах, в Средние века запаху придавалось очень большое значение, потому что в медицине господствовала так называемая «теория миазмов». Суть ее была в том, что плохой, гнилой, отравленный воздух является главной причиной большинства заболеваний.

Родилась эта теория еще в Древней Греции, предположительно в IV или V веке до н. э., и господствовала в медицине до самого конца XIX века. Хотя сам термин «миазмы» появился, скорее всего, только в XVII веке.

Но терминология не так уж важна, главное – суть. Еще Гиппократ[33] писал, что плохой, зараженный воздух может стать причиной чумы. Очень популярный в Средние века древнеримский архитектор Витрувий[34] в своих трудах предупреждал об опасности различных видов плохого воздуха – испарений болот, чумного воздуха и нездорового тумана. Расширил теорию плохого воздуха Гален, когда описывал четыре жидкости человека и индивидуальную восприимчивость к заражениям от дурного воздуха людей с разным балансом этих жидкостей. Эта идея поддерживалась большинством авторитетных медиков и была чем-то вроде предшественника современных теорий об иммунитете – во время эпидемий чумы, когда одни люди заражались, а другие нет, врачи объясняли это именно тем, что у них разный баланс четырех жидкостей в организме, а следовательно, разная восприимчивость к миазмам, которые заражают чумой.

О четырех жидкостях (из книги Жака Ле Гоффа «История тела в Средние века»)

Учение о гуморальных патологиях обычно приписывается греческому врачу Гиппократу (ок. 460–377 гг. до н. э.). Однако впервые речь о нем заходит в тексте зятя Гиппократа Полибия, который тоже происходил с острова Кос. Вот что он писал в трактате «Природа человека»: «В теле человека содержатся кровь, слизь, желтая желчь и черная желчь. Они и составляют природу тела, они и определяют болезнь и здоровье. При этом полное здоровье возможно тогда, когда жидкости, как в качественном, так и в количественном отношении, пребывают в верной пропорции между собой и смешиваются наилучшим образом. Болезнь наступает, если одной какой-нибудь жидкости становится слишком много или слишком мало и она отделяется от остальных. Больным становится не только то место, от которого она отхлынула, – страдание и боль ощущаются и в том месте, где она задерживается и накапливается, вследствие слишком сильной закупорки».

Подобная манера рассматривать болезнь как нарушение взаимодействия между четырьмя жидкостями распространилась на всю европейскую медицину. Достаточно вспомнить авторитетный текст Алкмеона Кротонского (около 500 г. до н. э.), врача и философа, происходившего из Южной Италии. Он утверждал… что «здоровье поддерживается равным соотношением (isonomia) характеристик: влажности, сухости, теплоты, горечи, сладости и других. А вот слишком сильное преобладание (monorchia) какой-нибудь из них приводит к болезни… Хотя медицина, восходившая к Гиппократу, и не воспроизводила терминологию Алкмеона, идея о «надлежащем смешении» все же протаптывала себе тропинку. Ее носителем стал прежде всего греческий врач Гален (около 129–200 гг.), оставшийся одним из главных авторитетов в средневековом врачебном искусстве.

Теория миазмов была вообще главным объяснением для всех эпидемий, включая чуму, в Средние века и эпоху Возрождения, да и в Новое время не утратила своей популярности. Самого термина «миазмы», как я уже сказала, еще не было, но средневековые авторы научных трудов обычно ссылались на «дурной воздух», «чумной воздух», «гнилой воздух». Причем, по их мнению, такой плохой заразный воздух существовал не сам по себе: был такой термин, как «гниение воздуха», то есть процесс превращения хорошего воздуха в плохой и опасный в результате каких-то причин. Все эти термины постоянно повторяются в «чумных трактатах» – небольших книгах, написанных в середине XIV века (всего сохранился 281 «чумной трактат», почти половина из которых датируются в районе 1348 года) с целью информирования широкой общественности о причинах чумы, средствах борьбы ней и ее профилактике.

Первый известный «чумной трактат» написал в апреле 1348 года мастер Жакме д’Аграмон, врач из Лериды в Каталонии. Уже там д’Аграмон уверенно утверждал, что большинство болезней происходит от чумного или испорченного воздуха. Его трактат очень подробно описывает различные свойства воздуха и процессы, посредством которых он может испортиться. Эта концепция чумы как следствия испорченного воздуха является основной и во всех последующих чумных трактатах. А восходит она к Галену и его определению чумы как болезни, возникающей в результате разложения воздуха.

В отчете медицинского факультета Парижского университета, датированном тем же 1348 годом, тоже говорится: «Мы полагаем, что нынешняя эпидемия или чума возникла из воздуха, испорченного по своей сути, но не изменившегося по своим свойствам». В этом отчете ученые мужи рекомендуют ароматерапию – благовония (поджигаемые) и парфюмы, которые «препятствуют гниению воздуха и удаляют из него зловоние и разложение, вызванное смрадом». В 1349 году испано-арабский врач Ибн Хатима написал трактат, в котором утверждал, что «непосредственной причиной чумы обычно является разложение воздуха, который окружает людей и который люди вдыхают».

Более поздние авторы использовали в основном схожую терминологию. В чумном трактате Жана Бургундского[35] “De epidemia” от 1365 года говорится о гнилом и чумном воздухе. Британский парламентский указ от 1388 года прямо запрещал сбрасывать навоз, внутренности животных и другие нечистоты в канавы, реки, воды или другие места, поскольку это приводит к порче и заражению воздуха, что вызывает «множество болезней и других невыносимых проблем со здоровьем». Архитектор эпохи Возрождения Альберти[36] писал в 1450 году о важности канализации для «сохранения здоровья и чистоты воздуха».

Чумной доктор. Томас Бартолин, «Анатомическая история», 1661 г.

Почему именно воздух портится и становится вредным и нездоровым, средневековые ученые объясняли по-разному. Наиболее распространенное мнение гласило, что непосредственными причинами гниения воздуха были разложение органических веществ (включая кожу и внутренности животных и человеческие трупы) и испарения от болот и затхлой стоячей воды. Некоторые считали, что плохой воздух может приносить ветер, особенно южный, а один немецкий трактат утверждал даже, что ядовитые газы высвобождаются из недр земли после землетрясений. Ну и куда же без религиозного и астрологического объяснений – некоторые авторы считали, что все дело в положении планет или вовсе в Божьем гневе, не поддающемся научному объяснению. Но одно оставалось неизменным – уверенность в том, что болезни вызываются плохим воздухом и через него же и передаются. Плохой запах был первым и основным признаком болезни.

Поэтому любого заболевшего врач при осмотре почти в буквальном смысле обнюхивал. Речь сейчас, естественно, не о чуме и ей подобных эпидемиях – когда болели все, предполагалось, что воздух уже точно полон миазмами и вдыхать его как раз не нужно. Поэтому чумные доктора и носили свои знаменитые маски с длинным носом – в них складывали ароматические вещества, чтобы защититься от миазмов. Это были такие своеобразные средневековые противогазы. Но когда в обычной ситуации, не во время эпидемии, врача приглашали к больному, запах учитывался при установлении диагноза, а одной из главных профилактик любых болезней считались чистый воздух и приятные ароматы.

Сам термин «миазмы» появился предположительно в XVII веке, а популяризовал его итальянский врач-эпидемиолог Джованни Ланчизи, который использовал его в своем труде о малярии “De noxiis paludum effluviss” (1717 г.). В XIX веке появилась теория о микробах как причине большинства заболеваний, но теория миазмов не сдавала свои позиции почти до самого конца XIX века, и ее поддерживали многие известные доктора. Окончательно ее развеяли только исследования Луи Пастера и Роберта Коха.

Снова Салерно

Был среди нормандских владений в Южной Италии уже упоминавшийся в предыдущих главах город Салерно, расположенный неподалеку от Неаполя. Сейчас это довольно известный курорт, впрочем, таковым же он был и при Римской империи, и в Средние века. Свежепостроенные бенедиктинские монастыри там соседствовали с прекрасно восстановленными римскими акведуками, общественными фонтанами и многочисленными банями – как общими, так и частными.

Между прочим, одни из лучших бань в городе были у мужского монастыря Святой Софии, они славились своими большими котлами, печами и обширным бассейном. Причем эти бани были доступны не только для членов их монашеской общины, но и для всех монахов, монахинь и приезжих священников, которые нуждались в омовении и отдыхе.

Но прежде всего Салерно, конечно, прославился не банями, а своей медицинской школой, которую по праву считают одним из первых высших образовательных учреждений в Европе. Существовала она с IX века и пользовалась огромным влиянием, которое не пошатнуло ни нормандское завоевание, ни то, что в конце XII века Салерно вместе с большой частью Южной Италии перешел под власть Священной Римской империи.

Там переводились на латынь труды Гиппократа, Галена, арабских и александрийских медиков, создавались трактаты, ставшие на несколько веков основой европейской медицины. Впрочем, уже к концу XIII века Салерно пришлось потесниться, университеты открывались по всей Европе, и новыми интеллектуальными центрами стали Болонья, Падуя, Монпелье, Париж, Оксфорд. Не говоря уж об исламских образовательных учреждениях в Багдаде, Каире или Кордове.

Новые университеты были полны энтузиазма в отношении грамотности, культуры и самосовершенствования. Идея здорового образа жизни активно пропагандировалась передовыми медиками, получившими университетское образование, при поддержке как христианской, так и исламской классической науки, действовавших на удивление синхронно. Не зря одним из главных канонов медицины стал труд великого персидского врача и философа Абу Али Хусейна ибн Сина, оставшегося в памяти человечества как Авиценна (980–1037 гг.).

О детях, находящихся еще в утробе матери, из «Поэмы о медицине» («Урджуса фит-тиб») Авиценны[37]

Как следует, о том веду я речь,

Дитя в утробе матери беречь.

Ничто зловредное его пусть не коснется,

Пусть мать питается не как придется,

А ест еду и влагу с пользой пьет,

Так, чтоб нормально развивался плод.

Пускай отбросов в пище будет мало,

Чтоб кровь она при этой очищала.

Коль кровь горит и жжение в груди,

Кровь не пускай, а только остуди.

А если соков началось волненье,

Лекарствами осуществляй леченье,

Во время родов следует стремиться,

Чтоб меньше в муках билась роженица.

Опасен для нее любой испуг

И чтоб она не оступилась вдруг.

Коль роды трудные и сильный жар,

Поможет ей из фиников отвар.

Необходимо масло разогреть

И маслом теплым чресла натереть.

Давать супы ей надо пожирнее,

Должна быть повитуха рядом с нею.

Популярная медицина

Существует стереотип, что наука в Средние века была сосредоточена в стенах монастырей и руках небольших групп специалистов. Однако это мало соответствует действительности. Даже в такой сложной сфере, как медицина, расцвет науки привел не только к повышению качества врачебной помощи, но и к широкому распространению учебников по теме, которую в наше время называют основами здорового образа жизни.

В пору высокого и позднего Средневековья число рукописных трактатов и книг для широкого круга читателей по всем религиозным и светским темам постоянно росло. И медицинские труды из них составляли примерно 3–4 %. Хотя, конечно, здоровым образом жизни знатные и богатые люди интересовались и раньше. В Англии, например, еще в англосаксонские времена существовали сборники народных рецептов со следами античной медицины, а уже с XI века получили распространение более научные, основанные на рекомендациях Галена книги с рекомендациями по питанию, поддержанию здоровья и лечению, перемежаемыми всевозможными мудрыми советами философского толка. Обычно их называли «Зеркала» – «Зеркало принцев», «Зеркало здоровья» и т. д. Это очень распространенный в Средние века и даже в начале Нового времени термин для обозначения поучительных книг, существующий во многих языках, – можно вспомнить, например, даже петровское «Юности честное зерцало». Смысл, думаю, ясен: зеркало = отражение, в данном случае отражение науки, опыта, информации.

Тюбингенский медицинско-астрологический календарь, Вюртемберг, 1430–1480 г.

Богатые люди могли себе позволить заказывать более роскошные книги, расписанные тонкими миниатюрами – медицинские календари, похожие на широко известные часословы, только посвященные не смене времен года, а режимам питания, таблицам советов по сохранению здоровья, спискам лекарственных растений и т. п.

“Regimen sanitatis Salernitanum”, титульная страница одного из первых печатных изданий, около 1500 г.

Но самым популярным во всей средневековой Европе учебником по здоровому образу жизни был «Салернский кодекс здоровья» (“Regimen sanitatis Salernitanum”). В русскоязычной литературе его почему-то обычно приписывают Арнольду из Виллановы и датируют 1480 годом, но это всего лишь год первого печатного издания, а Арнольд из Виллановы (живший в 1240–1311 годах) – только редактор и автор комментариев. «Салернский кодекс здоровья» известен как минимум с XII века, но некоторые исследователи считают, что он был написан еще в середине XI века. Более того, скорее всего, он был создан даже не в Салерно, косвенные признаки указывают на то, что большая его часть была переписана из арабских источников и, вероятнее всего, в Испании.

Как бы то ни было, “Regimen sanitatis Salernitanum” стал безумно популярным, чему немало способствовало то, что он был написан в стихах, поэтому советы из него было легче запоминать. Его много раз копировали, а после того как в 1480 году напечатали, он до 1846 года был еще и переиздан не меньше 240 раз. Кроме того, у него появилось немало подражателей, и образовался целый жанр книг, называемых “Regimens” – «Кодексов». Большая часть советов в таких книгах касалась питания – что можно есть, что нельзя, что с чем сочетается, какие продукты надо есть при каких болезнях и т. д. Решительно осуждались любые крайности – как обжорство, так и голодание. А для поддержания бодрости и хорошей физической формы рекомендовались (кроме правильного питания) ванны, физические упражнения и крайне модные в Средние века кровопускания.

Популярность «Кодексов» несколько упала после 1348 года, когда эпидемия чумы привела к появлению более узкоспециализированных книжиц с советами по профилактике и лечению болезни – тех самых «чумных трактатов». А потом по их образцу стали появляться подобные небольшие сборники на тему беременности, ухода за детьми, питания в дороге и т. п. Но после изобретения книгопечатания на большие сборники по здоровому образу жизни вновь появился спрос.

Отрывок из «Салернского кодекса здоровья», перевод Ю. Ф. Шульца

Если ты хочешь здоровье вернуть

и не ведать болезней,

тягость забот отгони

и считай недостойным сердиться.

Скромно обедай, о винах забудь,

не сочти бесполезным

бодрствовать после еды,

полуденного сна избегая.

Долго мочу не держи,

не насилуй потугами стула.

Будешь за этим следить —

проживешь ты долго на свете.

Если врачей не хватает,

пусть будут врачами твоими

трое: веселый характер,

покой и умеренность в пище.

Руки, проснувшись, омой

и глаза водою холодной,

в меру туда и сюда походи,

потянись, расправляя

члены свои, причешись

и зубы почисти. Все это

ум укрепляет и силу вливает

в прочие члены.

Ванну прими, а поев, походи

иль постой; охлажденья

бойся. Источников гладь

и трава – глазам утешенье;

утром на горы свой взор обрати,

а под вечер – на воды.

Утренний туалет

Благодаря таким «Кодексам» сейчас достаточно хорошо известен режим дня, рекомендовавшийся приличным людям и, видимо, многими соблюдавшийся по мере возможности.

Вставать было положено в надлежащее время – не слишком рано и не слишком поздно, потому что вреден как недосып, так и пересып. Зимой рекомендовалось спать больше, чем летом. Проснувшись, надо было освободить организм от отходов жизнедеятельности (сходить в туалет), а также прочистить нос, рот и горло – откашляться, сплюнуть, продышаться и даже спеть.

Следующий этап был – очистить глаза, лицо, руки и ноги путем омывания водой или вытирания льняными салфетками. Потом почистить зубы – тряпицей, шалфеем, пережевыванием смолистых веточек и т. д.

Часто советовалось протираться ароматической водой или мазаться душистыми кремами – в Средние века, как я уже писала, запахам придавалось большое значение, и в данном случае они, по мнению медиков, бодрили тело и радовали дух.

Перед завтраком рекомендовалась несложная зарядка, чтобы размяться и почувствовать голод. Утренний прием пищи должен был быть легким и умеренным, в то время было принято есть три раза в день – легкий завтрак, плотный обед и довольно плотный ужин.

Стирка

Поскольку белизна и чистота белья были символом достатка, престижа и благородства, неудивительно, что на работу прачек в Средние века был большой спрос. Они постоянно упоминаются в различных расходных книгах – начиная от книг простых горожан и заканчивая королевскими. Конечно, что-то стирали дома, но учитывая, что белья было много, а процесс стирки включал в себя замачивание, битье, полоскание, отжимание и сушку, в основном все, кроме бедняков, доверяли его профессионалкам.

В прачечных замачивали белье в растворе аммиака, чаще всего получавшемся из настоя мочи, использовали щелок и пропущенную сквозь золу воду. С распространением и удешевлением мыла оно стало заменять прежние моющие средства. Хотя для стирки белья, как пишет Ю. Давидовская (отечественный реконструктор и исследователь средневекового быта, проверяющая на практике всевозможные рецепты из книг по домоводству) в статье «Уход за одеждой в Средние века», «довольно долго широко использовалась мыльнянка или сапонария (лат. saponaria officinalis) – трава из семейства гвоздичных. В Англии существовали ее народные названия – bruisewort – «красный корень», dog cloves – «собачья гвоздика», fuller’s herb – «трава сукновала», latherwort – «мыльный корень». Изначально мыльнянка была широко распространена в Северной Европе, но францисканцы и доминиканцы перенесли эту культуру на Британские острова.

К XVI веку мыльнянка широко применялась для стирки и мытья посуды, а также использовалась суконовалами, так как с ее помощью процесс заваливания поверхности шерсти идет гораздо быстрее. Многие музеи до сих пор используют мыльнянку в качестве деликатного средства для чистки ценных тканей.

Стирка. «Декамерон», Франция, начало XV века

Стирка в домашних условиях производилась в бадье с горячей водой. Нижнее белье стиралось более тщательно и сушилось затем на шесте. Зачастую в воду при стирке добавляли для аромата орегано (лат. origanum vulgare).

После полоскания белье сушили и отбеливали, расстилая на траве и развешивая на солнце (белье обычно было льняным).

В богатых домах были собственные прачечные. Авторы известного труда по археологии средневековой Англии “Textiles and Clothing: Medieval Finds from Excavations in London, c. 1150–1450” пишут, что поскольку белое, отглаженное белье было одним из главных признаков высокого статуса, у важных персон были личные прачки. Так, судя по сохранившимся документам, у королевы Изабеллы, жены Эдуарда II, в 1311–1312 годах было две прачки, занимавшихся бельем, одна из которых, Жанна, стирала ее личное белье, а другая, Матильда, ухаживала за льняными тканями из ее домашней часовни. Приближенных королевы обслуживали другие прачки.

Долгое время считалось, что стирка была чисто женским занятием, но не так давно это мнение было опровергнуто. Мужчин-прачек было мало, но они все-таки существовали. Так, нижнее белье английского короля Эдуарда IV стирал его личный мужчина-прачка. Скорее всего, подобное практиковалось и другими высокопоставленными особами. В чем было дело – в стыдливости, боязни сглаза или уверенности, что мужчины все делают лучше, даже стирают, – еще предстоит разбираться.

Кстати, средневековых льняных изделий и даже их обрывков до наших дней дошло очень мало, да и те в основном – скатерти, дорогие узорчатые полотенца из Перуджи и церковные покрывала, которые редко использовались и, следовательно, редко стирались. Льняное волокно не очень долговечно, да и методы стирки в Средние века были далеко не такие щадящие, как сейчас. Поскольку белье, в отличие от верхней одежды, стирали часто, сорочки и простыни переживали несколько таких стирок ядреным щелочным мылом, после чего превращались в ветошь, которая шла на тряпки или разрывалась на лоскутки и использовалась для подтирания после туалета (и отправлялась в выгребные ямы, откуда современные археологи их остатки иногда и выкапывают).

Прачки кроме собственно стирки занимались и «глажкой» – льняные изделия еще влажными прогонялись через каландры с валиками. Кто видел советские ручные «выжималки» для белья, могут себе примерно представить, что имеется в виду. Это такая машинка с ручкой – ее крутят, и белье, проходя между валиками, отжимается и разглаживается. Авторы “Textiles and Clothing: Medieval Finds from Excavations in London, c. 1150–1450” пишут, что в средневековой Англии каландры использовались для разглаживания льняных тканей, в том числе и новых, перед продажей, и постиранных, тем более что лен после этой операции приобретал еще и некоторый глянцевый блеск. Кроме того, с их помощью проглаживали швы на изделиях, а также заглаживали складки на скатертях и полотенцах, чтобы они красивее смотрелись.

Те самые складки на скатерти. «История Оливье Кастильского», Брюгге, 1472–1483 г.

Для того чтобы разглаживать складки на одежде, существовали и более компактные приспособления – так называемые «гладильные камни», похожие на что-то вроде гриба из стекла. Перед использованием их нагревали над паром. Подобные приспособления для глажки просуществовали много столетий, с античности до XIX века, но параллельно с ними в Средние века появился и предок современного утюга. В XIII веке придумали использовать плоский кусок железа с ручкой, который грели над огнем, а потом брали с помощью прихватки и утюжили им ткань. В XV веке его догадались сделать полым и насыпать угли прямо внутрь, превращая его в грелку и утюг одновременно. Впрочем, и те утюги, что надо было греть на печке, тоже продолжали существовать.

Фабрицио. Вот и я.

Мирандолина (берет утюг). Хорошо нагрелся?

Фабрицио. Очень хорошо, синьора.

Мирандолина (Фабрицио, нежно). Что с вами? Вы какой-то смущенный.

Фабрицио. Да нет, ничего, хозяйка. Ничего.

Мирандолина (нежно). Вам нехорошо?

Фабрицио. Дайте мне другой утюг, если хотите, чтобы я поставил его на огонь.

Мирандолина. Правда, я боюсь, что вам нездоровится.

Кавалер. Да дайте же ему утюг, и пусть он уходит.

Из пьесы Карло Гольдони «Хозяйка гостиницы», 1753 г.

Чистка одежды

О чистке одежды надо сказать отдельно, потому что, в отличие от современности, в Средние века, да и потом еще несколько столетий, часто стирали только белье, а верхнюю одежду в основном чистили. Выбивали пыль, чистили щеткой, выводили пятна разными химическими составами – отбеливающей глиной с щелоком, золой, соком незрелого винограда и т. д. От жирных пятен избавлялись проверенным способом – мочой, иногда смешанной с другими не очень приятными веществами, например желчью быка.

На первый взгляд это кажется варварством и антисанитарией, но все не так просто. Между современной и средневековой одеждой все-таки большая разница. Сейчас наше белье состоит из нескольких небольших кусков материи, прикрывающих только интимные места, и одежда надевается почти на голое тело. Средневековый же человек был укутан в длинную рубашку – женщина от плеч и до пят, мужчина примерно до колен (мужская рубашка оборачивалась вокруг торса и ног и заправлялась в шоссы – средневековый вариант штанов), и верхнее платье тела почти не касалось.

Вторая разница состоит в том, что современная одежда небольшая по размеру и достаточно легкая, тогда как средневековая опять же окутывала человека сверху донизу, шилась из тяжелой шерсти, на подкладке, много весила и дорого стоила. Из современной одежды к ней ближе всего будет пальто – оно может выступать примерным аналогом средневековой верхней одежды.

Думаю, теперь нежелание то и дело стирать становится более понятным. Даже в наше время, при наших возможностях, пальто, плащи и куртки стирают отнюдь не каждый день. А иногда и вовсе не стирают, а сдают в чистку – практически как в Средние века.

Что касается чистящих веществ, то они на самом деле были аналогами некоторых современных химикатов. Так, например, винный камень содержит кислоту, помогающую в очистке шерстяных тканей, загрязнения на которых обычно имеют щелочную среду, а желчь быка уменьшает поверхностное натяжение воды и позволяет средству лучше проникать в структуру ткани.

К примеру, рецепт конца XV – начала XVI века:[38]

Шесть бычьих желчных пузырей, столько же дождевой воды, полфунта винного камня, два лота[39] квасцов, все это измельчить, добавить стакан уксуса, а также полтора лота молотого купороса, выпарить одну треть и использовать, как указано. [… Для использования возьмите новый лоскут ткани, смочите его водой и протрите им пятно или пятна. Когда лоскут высохнет, снова смочите его водой и растирайте до тех пор, пока пятно не исчезнет; затем возьмите теплую воду и промойте место, где было пятно.]

Это фактически кислотный пятновыводитель. Сочетание кислоты, желчи, солей винной кислоты и квасцов указывает на его использование в качестве средства от растительных и жировых пятен и, возможно, от ржавчины. Купорос, вероятно, добавляли с целью придания темного цвета ткани в тех местах, где кислота и квасцы могли удалить часть красителя. То есть можно предположить, что этот рецепт использовался для чистки темно-коричневых и черных тканей.

Рецептов возвращения цвета полинявшим или выцветшим вещам вообще было немало – одежда стоила дорого, а красители, особенно растительные, были не очень стойкими.

Как восстанавливается цвет зеленого шелка (из “Nuremberg Kunstbuch” – немецкого манускрипта конца XV века)

Если вы хотите знать, как можно восстановить цвет зеленого шелка, то возьмите виноградные лозы и сожгите их дотла, сделайте из золы раствор щелока, промойте им пятно и повесьте его сушиться; не позволяйте солнцу светить на него, дайте ему высохнуть, и получите хороший результат. Так же можно восстановить цвет зеленой или коричневой шерсти.

Хранение одежды

Содержать одежду, а также другие текстильные предметы, такие как скатерти, настенные ковры и т. д., в целости и сохранности было тоже целым искусством. Ткани были натуральные, поэтому легко плесневели и гнили от влаги, выгорали на солнце, впитывали неприятные запахи. И конечно, главным врагом одежды, по большей части шившейся из шерсти и меха, была моль.

Хранили все это в сундуках, причем надо учитывать еще одну средневековую особенность – знатные персоны, переезжая с места на место, возили с собой не только людей, но и мебель, и одежду, и ковры, и посуду. В общем, уезжая из замка, они оставляли там практически голые стены, приезжали со всем своим обозом, например, в поместье, и пустой дом за несколько часов превращался в уютный и хорошо знакомый. Нетрудно догадаться, что в умении паковать вещи для хранения и перевозки люди в то время достигли высокого профессионализма.

Конечно, одежду убирали в сундуки настолько чистой, насколько это было возможно, предварительно проветрив и вычистив щеткой. А белье, скатерти и салфетки – тщательно выстиранными. Для предотвращения появления неприятного запаха их перекладывали мешочками с душистыми травами – лавандой, анисом, ирисом, розой, рутой и другими сильно пахнущими растениями. В бухгалтерских книгах короля Эдуарда IV, например, можно найти регулярные выплаты «лавандовому человеку», поставлявшему «сладкие цветы и корни, чтобы сделать королевские одежду и белье более здоровыми и приятными».

Для борьбы с молью использовали полынь, валерьяну и руту. И обязательно периодически доставали всю одежду и проветривали ее, для чего выбирали сухой теплый день, чтобы не занести в сундуки влагу.

Паразиты

Блохи в Средние века – увы, не миф. И они оставались настоящим бичом человечества до самого недавнего времени. Казалось бы, в XX веке, когда в каждом европейском доме есть горячая вода, канализация, когда можно мыться и стирать одежду хоть несколько раз в день, с блохами, вшами и клещами стало возможно справиться. Но стоит сделать хоть небольшое послабление, и эти «милые насекомые» мгновенно расползаются, и выводить их потом долго и сложно.

Мало кто представляет, какую тотальную войну с насекомыми вели в советское время и как много сил понадобилось, чтобы ее выиграть. Но даже сейчас средства от педикулеза то и дело оказываются востребованными.

В Средние века тоже шла непрекращающаяся война с блохами. Но из-за отсутствия горячей воды и специальных средств, городской тесноты и скученности, присутствия в доме кошек и собак эта война в лучшем случае сводилась к ничьей. Блох и вшей травили, давили, ловили специальными ловушками, вычесывали из волос, вытряхивали из постельного белья и одежды, но они все равно возвращались.

Уже знакомый нам «Парижский горожанин» приводит такие способы борьбы с блохами: «Летом следи, чтобы в твоей комнате и в постели не заводились блохи, чего можно добиться шестью способами, как мне говорили. Я слышал от нескольких человек, что, если разбросать по комнате листья черной ольхи, блохи запутаются в них. Далее, я слыхал, что если ночью поставить в комнате одну или две доски, на которых режут хлеб, смазанные птичьим клеем или скипидаром, и в центре каждой из них установить зажженную свечу, то блохи поспешат на свет и приклеятся к доскам. Другой способ, который я сам изобрел и который помогает, – возьми грубую ткань и разложи ее по комнате, накрыв постель, и все блохи, запрыгнувшие на нее, будут пойманы, и ты сможешь вынести их вместе с тканью куда захочешь. Далее, овечьи шкуры. Я видел, как на кровать клали солому, а затем стелили простыни, и когда черные блохи прыгали на них, то на белом они были хорошо видны, и их легче было убить. Но самый лучший способ – это бороться с блохами, прячущимися в покрывалах, мехах и чехлах, которыми покрывают одежду. Ибо знай, что я пробовал этот способ, и когда покрывала, меха или одежды, в которых завелись блохи, складывают и плотно упаковывают в сундук, туго стянутый ремнями, или в мешок, хорошо завязанный и накрытый чем-нибудь тяжелым, то вышеназванные блохи оказываются без света и воздуха, и не могут вылезти наружу, и сразу же погибают».

Мортимер, рассказывая об Англии XIV века, пишет: «Искупавшись, вы еще и избавитесь от надоедливых насекомых, поселившихся на немытой коже. Ведущий английский врач Джон Гаддсден особенно рекомендует для избавления от паразитов купаться в соленой или сернистой воде. Он считает, что таким образом прочищаются поры, где размножаются вши…

Лечение от вшей. Из трактата «Hortus Sanitatis», Германия, 1491 г.

…Мужчины требуют от женщин в семье, чтобы те расчесывали им волосы, сидя у окна – так легче увидеть в волосах вшей и раздавить их. Но слишком частое расчесывание волос у мужчин не приветствуется. Моралисты пишут целые трактаты, в которых осуждают датчан – те якобы настолько себялюбивы, что каждый день причесываются, а каждую неделю принимают ванну. Женщины тоже попадают под огонь критики, в основном тоже из-за того, что уход за волосами считается себялюбием. Но не обращайте внимания на моралистов: большинство все-таки ценит чистоту. К тому же, поскольку женщинам запрещается появляться на людях с распущенными волосами, им приходится либо носить головной убор, либо делать прическу. А сделать прическу, предварительно не расчесавшись, невозможно. И мужчины, и женщины регулярно моют голову, для чего используют медные тазики. Вместо едкого мыла используется состав из пряностей, в частности корицы, солодки и кумина… К концу века люди стали внимательнее относиться к запахам: популярной (особенно в городах) стала парфюмерия, особенно мускус, цибетин, лаванда и розовая вода – надушившись ею, вы в буквальном смысле «пахнете розами». Летом часто купаются в реках: под конец дня сходить на реку вместе с другими работниками поместья – отличный способ отдохнуть…

…Когда вши и клопы сильно портят жизнь, а вы при этом пытаетесь еще и избавиться от неприятного запаха тела, то нет ничего важнее, чем хорошее чистое белье. Сам Гаддсден рекомендует регулярно менять одежду».

Мытье посуды

«Услышав, как современные люди походя называют Средневековье «грязным», – пишет Мортимер, – представьте себе домохозяйку XIV века, которая, засучив рукава, подметает холл, протирает столешницу, чистит одежду всей семьи, вытирает столовые приборы и промывает посуду. Представьте, как она с беспокойством рассматривает приближающуюся тучу, выложив на просушку постельное белье. Естественно, не за всеми домами так же хорошо ухаживают, но плохо пахнущие дома считаются рассадником греха, порчи и гнили. Никому не хочется, чтобы на него повесили такой ярлык; все стремятся к прямо противоположному: чистоте и респектабельности. В деревнях и городках, где все друг друга знают, чистота дома – это даже не просто вопрос порядочности. Это может быть важной составляющей вашей репутации».

В книге “Encyclopedia of Kitchen History” Мари Элен Снодграсс рассказывается, что в средневековом словаре Джона Гарланда (1220 г.) упоминается посуда, которую чаще всего чистят: котлы, бекдасне (кастрюли с ручками), кувшины, тарелки, сковороды, тазы, блюдца, бутылки с уксусом, миски и ложки, вертела, терки, крюки для мяса и жаровни.

В больших хозяйствах при замках, трактирах или госпиталях были специальные котлы, в которых грелась вода для купания и для мытья посуды. Медную утварь полировали соком ревеня или щавеля. Оловянную посуду чистили хвостником обыкновенным (Hippuris vulgaris). Стеклянную мыли в отдельном тазу, на дно которого стелили мягкую ткань, чтобы случайно не разбить, потому что стекло стоило дорого.

Жир отмывали с помощью мыльного корня (возможно, мыльнянки лекарственной, качима метельчатого или подобного им растения), который высаживали неподалеку от кухни.

Грязь на языке

Ну и наконец, нельзя обойти вниманием такой важный аспект, как отражение гигиенической темы в низовой культуре. А точнее – в тех ситуациях, когда люди и не стремились быть культурными. В книге «Блудливое Средневековье» я довольно много писала о средневековых ругательствах, чаще всего имеющих сексуальный подтекст. Здесь же хочу еще раз остановиться на тех оскорблениях, которые усиливались именно антигигиеническим подтекстом.

Для того чтобы ругательство превратилось в отборное оскорбление, существовало четыре удобные темы – отсутствие личной гигиены, болезни, извращения и сравнение с животными. Все они использовались прежде всего против женщин, потому что к ним и в средневековом обществе тоже предъявлялись более высокие требования касательно чистоты – как внешней, так и внутренней.

Чистота, как я уже говорила, была в Средние века неотъемлемым признаком порядочного человека. Назвать женщину грязнулей – уже значило обидеть ее до глубины души, унизить перед родными и соседями. Представьте, какой эффект производило выражение «ты грязная вшивая шлюха». Это похлеще, чем «проститутка», поскольку низводит женщину на уровень дешевой, общедоступной женщины, которой побрезгует приличный человек. Тем более что вши – этот бич человечества, борьба с которым не окончена до сих пор, – в сочетании со словами «грязная шлюха» приобретают особый смысл и означают уже лобковых вшей.

Перейдем к болезням. Можно сказать «гнойная шлюха» или «шелудивая шлюха» – в обоих случаях ясно, в каком именно месте подразумеваются гнойники или струпья. В эпоху Возрождения такие ругательства стали еще оскорбительнее, чем в Средние века: появился сифилис, и намеки на высыпания в интимной зоне стали восприниматься однозначно.

Если очень хотелось оскорбить женщину намеком на какие-то присущие ей извращения, надежнее всего было назвать ее «шлюхой с горелой задницей» или с «шелудивой задницей» – это открытый намек на частый анальный секс с разными мужчинами. В глазах средневековых людей пасть ниже, чем стать анальной проституткой, было практически невозможно.

Еще одна специфическая группа оскорблений, характерная именно для Средневековья, – это сравнение с животными. Конечно, ослами, козлами, кобелями, суками, жеребцами, свиньями и т. д. называют и сейчас. Но в наше время это просто грубые образные выражения, мы знаем, какой именно набор отрицательных качеств подразумевается под каждым животным (в нашей культурной традиции), и мы используем их для того, чтобы выразить целый спектр эмоций одним словом.

В Средние века подход был принципиально иной. О теории эволюции или хотя бы условном приравнивании животных к людям и речи не было. Человек стоял неизмеримо выше животного, потому что обладал бессмертной душой. Поэтому любое сравнение с животным было грубейшим оскорблением, ведь оно подразумевало принижение человека до уровня животного, лишение его божественной искры, а значит, и всякого права на уважение.

Большинство сравнений с животными тоже касались секса. Так, слово jade означало дешевую наемную лошадь – думаю, смысловая нагрузка в качестве ругательства ясна. Но за такое могли и в суд подать, потому что это был один из устоявшихся терминов, обозначавших проститутку, и оскорбленная женщина вполне могла повернуть дело против своего обидчика, требуя, чтобы тот либо доказал, что она занимается проституцией, либо понес наказание за клевету. Поэтому гораздо больше был распространен способ сравнивать с животными исподволь. Например, можно было сказать о женщине, что за ней все петухи/кобели/жеребцы бегают – таким образом, хоть ее прямо и не назвали курицей/сукой/кобылой, смысл был понятен.

Слово bitch тоже имело более оскорбительный смысл чем сейчас. В наше время «сука» – это более жесткий вариант «стервы» и, несмотря на грубость, имеет некоторый лестный оттенок. В Средние же века ничего лестного в этом слове не было, его значение было буквальным – «самка, дающая любому желающему». А уж если сказать salted bitch – фактически это означает «сучка в течке» – то это по степени оскорбительности уступало разве что «шлюхе с горелой задницей», означая не просто неразборчивую самку, а еще и гоняющуюся за мужчинами и унижающуюся перед ними ради секса.

Глава 8. Средневековая канализация

Надеюсь, на основные вопросы, касающиеся того, как в Средние века поддерживали чистоту тела и как относились к грязнулям, мне удалось ответить. Но вопросы гигиены не ограничиваются мытьем и стиркой. Люди ели, пили, а куда же они ходили в туалет? Прямо на улицы? Или дома в горшок, но потом выливали тоже на улицу? Надо сказать, средневековая литература действительно дала повод адептам «грязного Средневековья» считать, что содержимое ночных горшков выливали из окна на головы прохожим. В комедиях и фарсах немало эпизодов, где на незадачливых поклонников, устраивающих серенаду под окном возлюбленной, выливают некую дурно пахнущую жидкость. Зрители в театре животы надрывали от смеха, глядя на это зрелище.

Мне в связи с этим все время вспоминаются Денискины рассказы, где мальчик вылил на прохожего кашу. Интересно, далекие потомки, читая эту книгу, тоже будут делать вывод, что в XX веке было принято выбрасывать еду из окна на улицу?

Если же говорить серьезно, то да, такая проблема в средневековых городах была, и с ней активно боролись, примерно так же, как сейчас борются с несанкционированными свалками – то штрафами, то агитацией. Проблема бытового мусора в Средние века, кстати, тоже была, но об этом немного позже. А что касается содержимого ночных горшков, то его все-таки приходилось выливать либо в выгребную яму, либо в городскую канализацию.

Здесь надо сказать, что увы, но стоки из этой городской канализации действительно в итоге оказывались в реке. Даже в Париже, одном из самых передовых в этом отношении городов Европы, первая подземная клоака появилась только в XIV веке. Причина этого проста – не было особой нужды. Средневековый город по современным меркам – это всего лишь большая деревня, поэтому до поры до времени в качестве канализации прекрасно использовались реки.

Женщина выливает ночной горшок на голову музыкантам. Прорисовка XIX века с миниатюры XV–XVI вв.

Тем, кто придет в ужас, я сразу напомню, что стада коров до сих пор гоняют на реку, и там они справляют все свои надобности прямо в воду. Но вряд ли хоть один купальщик это замечает, даже если пляж находится всего в нескольких десятках метров от стойла. Ведь любая, даже самая маленькая река – это такая большая масса воды, что даже сотне коровьих стад ее не загадить. А крупные средневековые города обычно располагались на достаточно полноводных реках. У Дуная (на котором стоят Вена, Братислава, Будапешт и Белград) расход воды 7130 м^3/с, у Рейна (Кёльн, Страсбург, Дюссельдорф) – 2330, у Сены – (Париж) – 560. Это огромные массы воды, для которых отходы жизнедеятельности тысяч и даже десятков тысяч человек – сущая ерунда.

Женщина выливает ночной горшок на голову музыкантам. Прорисовка XIX века с миниатюры XV–XVI вв.

Проблемы начинались тогда, когда город начинал быстро расти. Причем по большей части дело было даже не в отправлении естественных надобностей, а в том, что люди выбрасывали в реки мусор и выливали химикаты (отходы кожевенного и красильного производства, которое тоже росло вместе с населением). Но даже Парижу, самому крупному городу средневековой Европы, пришлось дорасти до 100 тысяч жителей, прежде чем он стал испытывать серьезные неудобства из-за отсутствия канализации. Так что там сначала построили ливневки и канавы для отвода дождевой воды и заодно нечистот несознательных граждан, потом подземную канаву, и только в XVI веке занялись постройкой полноценной подземной канализации. Со временем к этому пришли и другие города, но в основном это было уже за пределами Средних веков.

Воды Темзы

Причины того, что другие столицы не торопились последовать примеру Парижа, легко понять по цифрам – население Лондона, на примере которого я и буду рассказывать подробно о средневековой канализации и туалетах, даже в пик расцвета этого города в начале XIV века по самым оптимистичным подсчетам не превышало 100 тысяч жителей. А более реалистичная цифра – 80 тысяч или даже меньше. После эпидемии чумы население уменьшилось в два раза, потом росло довольно медленно (чему способствовали гражданские войны) и только к 1550 году достигло 120 тысяч. А экологическая катастрофа, названная «Великим зловонием», разразилась только в середине XIX века, когда население Лондона было уже в районе 2,5 миллионов человек, и все эти люди, а также бурно растущие фабрики, сбрасывали отходы все в ту же Темзу. Поэтому, когда заходит речь о том, что из средневековых туалетов фекалии отправлялись в реки, не спешите ужасаться, туда же отправляются отходы жизнедеятельности многочисленных животных, для природы это норма. Весь вопрос в количестве. Реки прекрасно самоочищались, пока людей не стало слишком много.

И несколько слов о Темзе. Когда я перечисляла расход воды некоторых европейских рек, я не стала ее упоминать, потому что она стоит особняком. В сравнении даже с Сеной расход воды в Темзе невелик – от 18 до 350 м^3/с в зависимости от сезона. Да и сложно определить, какой он был в Средние века, до появления многочисленных шлюзов и корректировки русла. Но даже если он был меньше, чем сейчас, это не имеет большого значения, потому что на Темзе есть такое явление, как «нагонная волна», или «штормовой прилив». Когда на море начинается прилив, течение Темзы поворачивается вспять, и вода начинает прибывать. До того как в 1983 году построили Thames Barrier для защиты Лондона, приливная волна могла достигать семи метров и приносить разрушительные наводнения. У нас в России похожая ситуация в Санкт-Петербурге, который в 2011 году тоже защитили специальной дамбой.

Воды Темзы и сейчас каждый день поднимаются и опускаются, существуют даже специальные места для туристов, где они могут себя почувствовать на островах, отрезанных от суши во время приливов. А что касается вопросов гигиены, то именно нагонная волна и была тем самым средством, которое много веков очищало Темзу. Каждый день ее наполняли тысячи кубометров морской воды, которые потом уходили обратно в море, унося с собой грязь. Поэтому в средневековом Лондоне проблем с чистотой реки не было, в ней купались и некоторые люди умудрялись даже из нее пить (чего делать, конечно, не следовало). Не было и полноценной канализации. Но были каналы, канавы, канализационные стоки и выгребные ямы, и вот о них-то дальше и пойдет речь.

Средневековые туалеты

Как выглядели сами туалеты? Вариантов было несколько, в зависимости от места проживания и состоятельности его владельца.

Во-первых, всем знакомые деревянные (а иногда и каменные) будочки над выгребными ямами – это древнейшее изобретение человечества, почти не меняющее облик с зари цивилизации до наших дней. В Средние века они были примерно такими же, как и сейчас, – круглые отверстия в полу или сиденьях, внизу яма, которую либо через какое-то время засыпали, либо периодически чистили. Золотари занимались очисткой выгребных ям и вывозом отходов за пределы города.

Существовали не только частные, но и общественные туалеты. В целях экономии их часто размещали на мосту – чтобы отходы человеческой жизнедеятельности сразу падали в воду.

По такому же принципу часто делались и замковые туалеты. На стенах средневековых замков нередко можно увидеть выступы – это и есть замковые уборные. Обычно они бывали на каждом этаже – общие для всех обитателей и гостей, плюс личные туалеты для хозяев возле их покоев. Нередко они сконструированы так, чтобы все, что туда попадает, можно было смыть – самый ранний известный туалет со специальным уклоном для смыва датируется 1405 годом, но возможно, они делались и раньше, просто не сохранились.

Туалеты на стенах, Цюрих, изображение 1576 г.

И конечно, всегда существовал такой простой понятный предмет, как ночной горшок. Собственный туалет имелся не в каждом доме (речь не о домах богачей и знати), в общественный по темным улицам средневекового города было ходить опасно, поэтому куда проще и удобнее было использовать горшок, а утром его опорожнить.

О разнице между туалетами в домах разных сословий в Англии XIV века очень понятно рассказывает Мортимер. «Если дверь открыта, – пишет он о домах городской бедноты, – то в полумраке вы, возможно, разглядите единственную комнату, разделенную на две неравные части: в маленькой спят дети, а в большой спят и готовят еду взрослые. Туалета часто нет – только ведро, которое выносят в Шитбрук. Жители этих домов практически все время проводят на работе; едят они на улице, а естественные нужды справляют где получится, в идеале – в муниципальных туалетах на городском мосту».

Не слишком привлекательна и средневековая английская деревня: «Дом и сад окружены невысоким забором. Рядом с домом стоят бочки для дождевой воды и лежат кучи дров. Чуть поодаль – хижина, где находятся туалет, телега для работы, остатки сломанной телеги, еще одна телега для перевозки сена, конюшня, гусятник, курятник, амбар и, возможно, небольшая пивоварня и пекарня… Дрова лежат в непосредственной близости от дома. Туалет – вонючая дырка в земле – тоже близко (но не слишком близко) от двери». Смутно знакомая картина, похоже, со Средневековья до конца XX века в деревне мало что изменилось, и до многих мест цивилизация дошла только в последние несколько лет.

Тяжелее всего было путешественникам. В гостиницах были все те же горшки для состоятельных людей и вонючая будочка на улице для всех остальных – достаточно привычные условия. Но на корабле паломникам, желавшим увидеть Святую землю, приходилось по-настоящему плохо[40]: «Когда вы отправляетесь спать, рядом с вами стоит небольшой писсуар. Он сделан из терракоты, а не из стекла (потому что оно слишком легко бьется). Поскольку большинство пассажиров спит в трюме, особенно в плохую погоду, там обычно очень тесно. А еще там темно, так что к рассвету писсуар, в который вы хотите справить малую нужду или отправить через рот содержимое желудка, скорее всего, перевернут. Именно поэтому лучше всего спать в гамаке. С утра, проснувшись и почувствовав тяжесть в животе, вам придется отстоять длинную очередь на баке, где по обе стороны носа размещаются два сиденья. Засиживаться на неустойчивом сиденье над водой не очень рекомендуется, потому что за вами в очереди тоже стоят люди, а положение ваше уязвимо как никогда. На галере в Средиземном море, где почти все спят на палубе, вам придется перешагивать через людей, чтобы ночью добраться до гальюна на носу. Если луна не светит, то идти придется почти в полной темноте. Добраться еще и обратно до своей койки после этого практически нереально. Если вы выпадете за борт, справляя нужду, то это будет последняя ошибка в вашей жизни. Вы в буквальном смысле «умрете за туалет»… Но вот когда на корабль налетает шторм, вариантов практически не остается. Вам придется либо присесть в тихом уголке трюма (где из-за плохой погоды сгрудились практически все пассажиры), либо рискнуть быть смытым волной. Теперь вы, наверное, понимаете, почему в трюме так плохо пахнет…»

Монастырские туалеты для гостей примерно такие же, как обычные общественные в городах того времени: «Водостоки обычно проложены и покрыты плитняком. Они проходят под всеми туалетами, в том числе теми, что находятся в монашеских дортуарах и гостевых домах. Кстати, если уж заговорили о туалетах – удобства там весьма «публичные». Обычно три или четыре (иногда больше) деревянных сиденья стоят в ряд, причем без всяких перегородок. Сидеть и болтать с собратом-путешественником, пытаясь одновременно избавиться от содержимого кишечника, будет для вас очень необычно». Кстати, такая публичность (если она действительно была, потому что есть вероятность, что перегородки были деревянные и просто не сохранились), существовала только в монастырских туалетах, в общественных городских седалища были отделены друг от друга.

И наконец, уборные богатых людей: «Вы, скорее всего, думаете, что в туалетах здесь сильно воняет. – Необязательно. Новые туалеты довольно изысканны. Дощатое сиденье в уборной покрыто зеленой тканью, а отверстие затыкают подушкой, чтобы не пропустить никаких неприятных запахов и сквозняка. В некоторых замках содержимое туалета сразу падает далеко вниз, в ров. В других – в расположенную в нужном месте бочку, которую потом опустошает замковый «гонгфермер» (уборщик выгребных ям). А к концу века (XIV) для аристократов изобрели даже стульчаки. Их делают из железа, со съемными медными сосудами и покрытыми бархатом сиденьями. Но куда бы вы ни пошли, чтобы справить нужду, вы найдете кучу шерсти или льна, чтобы «вытереть заднюю часть». Некоторые великие лорды предпочитают хлопок, но его не всегда можно найти. Сделав свои дела, помойте руки – для этого вам дадут тазик и кувшин с водой».

Картина, думаю, достаточно понятная и в большом количестве пояснений не нуждается. У богатых людей были и чистые теплые туалеты, и вода для гигиены. Бедняки же довольствовались выносимыми горшками, существующими по сей день уличными будочками и общественными уборными. Степень чистоты этих туалетов и горшков зависела от состоятельности человека – конечно, у приличного горожанина служанка горшок выносила и мыла, а золотари регулярно чистили туалет во дворе дома. Бедным людям все приходилось делать самим, но если они не были совсем уж маргиналами и не хотели становиться отщепенцами в приличном обществе, они тоже старались поддерживать чистоту, насколько могли.

Королевские туалеты

О так называемых «гардеробных» – туалетах, находящихся в башнях или стенах замков и монастырей, а иногда подвешенных к ним снаружи, знают довольно многие. Часть из них сохранились до наших дней, и некоторые даже в хорошем состоянии. Определить, для чего они использовались и насколько были комфортны, было нетрудно[41].

Некоторые аристократы приказывали обустроить такие «гардеробные» на каждом этаже замка, причем отдельные для себя и семьи и отдельные для слуг. Бывали такие, кто пристраивал их к каждой спальне в своем замке или особняке, и такие, кто, наоборот, отводил под отправление естественных нужд какую-то часть постройки, отдаленную от жилых помещений. Например, в Нортумберленде, в замке Лэнгли, разрушенном в 1405 году, под туалеты была отведена отдельная башня, в которой на каждом из трех этажей располагалось по четыре «гардеробных» – то есть 12 на замок. Из каждой вел желоб для нечистот, которые сбрасывались в воду.

Сохранились подобные туалеты в замке Броутон в Оксфордшире, замке Раглан в Уэльсе, колледже святой Магдалины в Оксфорде и т. д., не говоря уж о десятках замков и монастырей за пределами Великобритании – туалеты строились везде по одному и тому же принципу, хоть в германском Бюрресхайме, хоть в карликовом государстве Сан-Марино, где мне довелось самой опознать и сфотографировать нависающие над рвом «гардеробные».

В документах можно найти дополнительные данные и об уборных в домах аристократии и королей. К примеру, о том, что в 1237 году шерифу графства Суррей было приказано в замке Гилфорда пристроить снаружи к стене специальную комнатку, примыкающую к спальне короля на первом этаже. Это был более современный и удобный вариант в сравнении с более ранними туалетами, например «гардеробной» XI века, встроенной в стену рядом с банкетным залом Лондонского Тауэра. Из туалетов, встроенных в стены замков, нечистоты стекали по внутреннему желобу наружу и потом текли в ров по стене, оставляя на ней соответствующие следы, тогда как в пристроенных наружных кабинках все отходы падали непосредственно в воду. Примерно тогда же была построена и новая королевская уборная в Вестминстере – ее расположили на арке над Темзой.

В некоторых случаях туалеты объединялись с каминами, так в 1238 году король приказал шерифу Саутгемптона устроить в Винчестерском замке в одной из комнат камин и уборную, а в 1239 году сделал похожие распоряжения насчет своей резиденции в Кларендоне, причем с указанием, что к туалету должен вести коридор длиной в 30 футов. Эрнест Сабин пишет, что «в толстых стенах дымоходов можно было легко и удобно сделать стоки для нечистот. Кроме того, такие уборные были теплыми и уютными местами в холодную зимнюю погоду». К сожалению, я не специалист по конструкции английских средневековых каминов и дымоходов, поэтому не очень понимаю, что именно он имеет в виду. В этом вопросе я еще буду разбираться, а пока придется просто принять как факт, что туалеты строились каким-то образом примыкающими к дымоходам каминов, причем попасть в саму уборную можно было только через специальный коридор.

Данцкер – туалет в отдельной башне, замок Тевтонского ордена в Мариенвердере. Фото из “Quelle &Meyer”, 1912 г.

В тех случаях, когда около замка не было реки или рва с водой (которые обычно оборудовали системой дамб и шлюзов, чтобы время от времени промывать), для королей, как и для простых смертных, выкапывалась выгребная яма, куда и шли стоки от туалетов. Так, в 1239 году были даны указания построить большой колодец для нечистот в Эверсвелле – бывшем дворце любовницы Генриха II в Вудстоке – и перестроить покои короля и королевы, чтобы из их туалетов стоки шли в этот колодец.

В 1259–1260 годах в Вестминстерском дворце была масштабная перестройка того, что можно назвать средневековой водопроводно-канализационной сетью. Был построен (по некоторым данным даже восстановлен некогда существовавший) водовод, по которому вода поступала в королевскую уборную (то есть это фактически был туалет со смывом и рукомойником) и другие помещения дворца, а также сооружен подземный канализационный коллектор для отвода нечистот из королевских кухонь. И хотя в документах не упоминаются канализационные трубы, можно понять, что они были, хотя бы по тому, что данная система была построена, чтобы отходы человеческой жизнедеятельности не портили воздух в замке, а сразу отправлялись в реку. Впрочем, есть другой документ, составленный около 1307 года, в котором сказано, что канализационные трубы Вестминстерского дворца, предназначенные для отвода нечистот из кухонь и туалетов короля, королевы и придворных, оказались местами забиты и повреждены (видимо, это результаты проверки). Поэтому был отдан приказ выкопать их, полностью очистить и отремонтировать.

Подводя небольшие промежуточные итоги, можно сказать, что туалеты в Средние века делались:

– в стенах замков;

– в башнях;

– в дымоходах каминов;

– в пристроенных к замку «чуланчиках» надо рвом или рекой;

– в мостах и арках над рекой.

Стоки из этих туалетов отправлялись:

а) в ров;

б) в реку;

в) в выгребную яму.

Хорошо видно, что конструкция и расположение туалетов преследовали цель сделать их максимально доступными и удобными, но одновременно – предотвратить попадание дурных запахов в жилые помещения.

Туалеты средневекового Лондона (XIII–XV века)

Но было бы неверным считать, что теплые домашние уборные, нечистоты из которых смываются водой и сбрасываются в ров или реку, – признак какого-то невероятного богатства и доступны только крошечному проценту избранных. Поэтому дальше я подробно расскажу о туалетах средневековых лондонцев самого разного достатка.

С замковыми уборными все понятно, их можно и сейчас увидеть, а кое-где даже попробовать на них посидеть[42]. А вот о чуланчиках для отправления естественных нужд в городских домах известно гораздо меньше, поскольку ни один из них не сохранился. Но это не означает, что их не было, просто средневековых городских домов в принципе осталось очень мало, их же строили не из каменных блоков, как замки, а в лучшем случае из камня и кирпича. К тому же все дошедшие до наших дней здания многократно перестраивались, и даже если снаружи до сих пор выглядят аутентично, внутри они давно вычищены от всех остатков Средневековья, за исключением разве что каминов.

Однако археология – не единственный источник знаний о прошлом: то, что не сохранилось, часто можно увидеть на изображениях или прочитать о нем в документах. К счастью, средневековый Лондон был очень бюрократическим городом, а англичане с их прецедентным правом достаточно трепетно относились к своим архивам, поэтому у современных исследователей есть возможность откопать в них много интересных сведений. И эти сведения подтверждают, что средневековые горожане любили комфорт ничуть не меньше, чем аристократы, и готовы были вкладывать силы, время и деньги в то, чтобы иметь возможность уютно сидеть на предшественнике унитаза.

Общественные уборные средневекового Лондона

Средневековые лондонские туалеты по способу утилизации отходов можно условно разделить на две группы:

1) туалеты, отходы из которых отправлялись в проточную воду (реку, канаву, клоаку) и в конечном счете исчезали в потоке Темзы;

2) туалеты, отходы из которых стекали в выгребную яму.

Среди уборных из первой группы лучше всего изучены общественные городские туалеты Лондона. Поскольку они были не в частной, а в муниципальной собственности, в архивах сохранилось много документов, касающихся их постройки, чистки, а также всевозможные судебные дела, так или иначе связанные с туалетами.

Общественных уборных в Лондоне было много. Причем нужны они были в основном не путешественникам и даже не горожанам, оказавшимся слишком далеко от своего дома, – не такой уж Лондон был и большой по площади город, да и у приличного местного жителя в большинстве районов имелись знакомые, к которым при крайней необходимости можно было заглянуть по этому деликатному делу. Основными клиентами общественных туалетов были жильцы домов с дешевыми квартирами, в которых не было собственных уборных. В таких случаях хозяин был обязан предоставить хотя бы один общественный туалет для обслуживания своих жильцов. В 1421 году проводилось расследование жалоб на некоего Ричарда Кларка, который сдавал квартиры без туалетов и без права пользования общественным. Его жильцы, лишенные удобств, в результате просто выплескивали содержимое горшков на мостовую к негодованию других жителей этой улицы и прихожан соседней церкви. Решение суда не сохранилось, но судя по другим подобным делам, Кларка должны были оштрафовать и заставить решить эту проблему.

Лондонский мост. Миниатюра из сборника стихов Карла Орлеанского, до 1483 г.

Подобных случаев было немало, и одним только Средневековьем они не ограничивались – к примеру, результаты проверки, проведенной местными властями в 1579 году, гласили, что в пятидесяти семи доходных домах на Тауэр-стрит проживало восемьдесят пять человек и на них арендодатели выделили всего три туалета, которых, разумеется, не хватало.

Иногда сведения об общественных уборных и их посетителях можно почерпнуть и из уголовных дел. Так, например, в 1290–1291 годах[43] Джон де Абиндон был убит, когда ночью выходил из общей уборной, расположенной около ворот Криплгейт. А в 1312–1313 годах некий человек из Чип Уорд шел по улице Ironmonger Lane из общественного туалета, встретил другого человека, поссорился с ним, и дело тоже закончилось убийством.

Еще одно интересное уголовное дело разбиралось в лондонском суде в 1307 году. Томас Скотт, человек принца, подал жалобу на двух горожан за то, что они напали на него и ранили ножом. Ответчики в свою очередь сообщили, что застали его справляющим нужду на улице (видимо, в переулке) и сказали ему, что это нужно делать в общественной уборной, после чего он напал на одного из них, и тому пришлось защищаться. В итоге Томасу Скотту пришлось отозвать свой иск, и его к тому же оштрафовали. Этот случай очень наглядно показывает, что, во-первых, «гости города» тоже обязаны были пользоваться общественными туалетами, во-вторых, что законы Лондона были обязательны и для людей, приближенных к власть имущим, а в-третьих, что жители города решительно боролись с теми, кто гадит на их улицах.

Сколько всего было в Лондоне общественных туалетов, сейчас установить уже невозможно. Три самых известных и часто фигурирующих в различных исторических исследованиях – на Темпл-Бридж (или пирсе) к югу от Флит-стрит, на Queenhithe и на Лондонском мосту. Четырехместное отхожее место на Темпл-Бридж, построенное над водой Темзы, согласно документам от 1360 года, обязано было содержаться орденом госпитальеров, которым король передал во владение отобранную у тамплиеров церковь (Temple Church) и прилегающие территории. Про уборную в Queenhithe известно, что она очищалась от грязи с помощью потока воды (очевидно, открытой канализации, то есть канавы с водой), который протекал под туалетом (количество «посадочных» мест точно неизвестно).

На Лондонском мосту была не одна уборная, а несколько – известно, что часть из них предназначались для жителей близлежащих доходных домов, в том числе и расположенных на самом мосту, а часть – для всех желающих. Были ли они все в одном месте или расположены на большом расстоянии друг от друга, а также на сколько именно человек рассчитаны, сведений нет. Падали отходы человеческой жизнедеятельности, разумеется, в Темзу.

Лондонский мост в 1616 году

Но все же уборные Лондонского моста – самые изученные, они находились в крайне оживленном месте, где постоянно что-то происходило. Так, например, известно, что в 1306 году на мосту существовал просторный туалет с минимум двумя входами, потому что какой-то человек так сбежал от своего кредитора – пошел якобы облегчиться, оставив того ждать снаружи, а сам удрал через другую дверь.

В 1377 году люди, жившие рядом с мостом или просто регулярно посещавшие его уборные, пожаловались, что «гардеробные» находятся в опасном состоянии, после чего местные власти их действительно отремонтировали. В 1382–1383 годах в конце Лондонского моста, вероятно, недалеко от прихода святого Магнуса, был построен новый туалет, который обошелся в сумму около 11 фунтов, что по тем временам соответствовало почти годовому заработку квалифицированного рабочего, обычно получавшего 7 пенсов в день. Правда, есть вероятность, что это был достаточно элитный туалет для работавших поблизости чиновников и представителей местных властей.

Здесь, думаю, стоит оговорить, что Лондонский мост был не просто мостом, оценить его масштабы можно по миниатюре и по тому, что к 1358 году на нем было расположено сто тридцать восемь лавок, плюс жилые дома. И почти все люди, жившие и работавшие там и в округе, зависели от построенных на мосту туалетов.

Кроме этих трех перечисленных широко известных мест с туалетами, общественные уборные в Лондоне располагались, как я уже упоминала, около ворот Криплгейт и около улицы Ironmonger Lane. Также были туалеты над Уолбруком[44] и в городской стене между церковью Всех Святых и воротами Бишопсгейт (судя по постановлению от 1415 года, требующему их убрать), на Брод-стрит (упоминались в документах 1422–1423 годов), на самом западе Лондона у ворот Ладгейт (упоминались в документах 1421–1422 годов), рядом с кладбищем Фенчерч (в 1421 году их сломали, потому что они пришли в негодность, и туда стало опасно заходить), и снова на Темзе, возле замка Бейнард (неподалеку от Собора святого Павла).

В 1401–1411 годах местные власти, отвечавшие за Лондонский мост и его окрестности, построили большой, полностью каменный (включая сидения) общественный туалет неподалеку от Нового рынка, на восточном конце Чип-стрит, рядом с Уолбруком. При его постройке, как следует из документов, было выкопано около 139 тонн земли – видимо, к туалетам провели канавы с проточной водой.

И наконец, еще две общественных уборных – одна, упоминаемая в завещании 1316 года, предположительно находилась на пристани, где разгружались виноторговцы, а другая располагалась около склада шерсти в Вестминстере, построенного в 1353–1354 годах на сваях над Темзой.

Два из этих туалетов, возможно, являются одним и тем же, просто упоминаемым в разные годы, но в любом случае даже так их насчитывается не меньше тринадцати. Причем Эрнест Сабин, собиравший эти данные, пишет: «Однако тот факт, что сведения даже об этом количестве были успешно извлечены из случайных документальных свидетельств, ясно указывает на то, что таких общественных уборных должно было быть гораздо больше. Так же и завещание Джона Филиппо в 1381 году, в котором он оставил некоторые помещения мэру, олдерменам и властям Лондона для строительства трубопроводов, общих уборных и так далее, указывает на интерес к созданию таких необходимых построек, существующий в умах некоторых граждан, настроенных на общественную деятельность».

Частные туалеты со «смывом»

Разумеется, над самой Темзой частных туалетов практически не было, поскольку мосты принадлежали городу. Но у горожан, желавших, чтобы нечистоты из их уборных смывались проточной водой, достаточно долго все же было два варианта.

Первый – это многочисленные притоки, каналы, рвы и канавы. Например, уже упоминавший приток Темзы Уолбрук, протекающий через центр города, по-видимому, всю свою историю использовался как открытая канализация, с помощью которой люди избавлялись от лошадиного навоза, собственных экскрементов и мусора из своих домов и конюшен. И хотя закон, разрешающий строить над Уолбруком уборные, появился только в 1383 году, можно не сомневаться, что это делалось уже многие годы, если не столетия, просто долгое время это не вызывало серьезных проблем, и вмешательство закона не требовалось.

Вообще, хочу обратить внимание, что большая часть средневековых законов, касающихся канализации, туалетов и содержания городских улиц в чистоте, а также судебных тяжб, так или иначе связанных с этими вопросами, относятся именно к XIV веку. Можно практически не сомневаться в том, что основная причина этого в том, что именно в XIV веке население средневекового Лондона достигло своих максимальных размеров, а потом пережило две крупные эпидемии чумы, тоже способствовавшие усилению заботы властей об общественной гигиене (все же от теории миазмов была немалая польза).

Видимо, этот рост населения и привел к тому, что в 1313–1314, а затем в 1344–1345 годах, некоторые горожане были вынуждены по решению суда сносить проточные клоаки и туалеты, которые они построили над водой. Их стало слишком много, и к тому же несознательные граждане через них избавлялись от всего домашнего мусора, поэтому речушки и каналы очень сильно засорялись. Но, несмотря ни на что, практика строительства отхожих мест над водой, по-видимому, продолжалась, пока наконец в 1383 году городские власти не решили, что пора отрегулировать этот вопрос законодательно. В результате по новому закону людям, чьи дома стояли рядом с проточными водоемами, было разрешено строить над водой отхожие места, но при условии, что они не будут выбрасывать через них мусор или другие отбросы, которые могут засорить водоем. Каждый, у кого имелась такая уборная, должен был ежегодно платить налог размером в два шиллинга, который шел городским коммунальным службам на содержание водоема в чистоте.

Следующие восемьдесят лет шло активное строительство частных туалетов над реками и каналами, но поскольку население снова стало расти, а сознательность явно осталась на прежнем невысоком уровне, между городом и отдельными жителями то и дело вспыхивали тяжбы, касающиеся загрязнения водоемов и других нарушений установленных правил. Наконец, в 1462–1463 годах лондонские власти постановили, что все отхожие места над Уолбруком должны быть снесены, сама речушка «убрана» под землю – в кульверт, а над ней построена мощеная дорога. Дело это было небыстрое, и тянулось еще почти сотню лет, но к концу XVI века Уолбрук все же почти полностью ушел под землю, где и протекает до сих пор.

В 1477 году запрет строительства частных туалетов над проточными городскими водоемами распространили на все речки, каналы и канавы Лондона. А все уже существующие подлежали сносу.

Река Уолбрук течет на севере города, в Сити; небольшая улица там носит ее имя. Джон Стоу еще в конце XVI века оплакивал ее исчезновение. «Этот поток, – писал он, – через который перекинулось немало мостов, был замурован в кирпичном склепе, сверху же замощен вровень с улицами и переулками, через которые некогда протекал; время шло, над ним возвели дома, таким образом Уолбрук оказался скрыт под землей, и теперь почти забыт».

Мы можем пройти вдоль этого воображаемого русла.

Оно начинается близ Ноливел-стрит в Шордитче; вполне возможно, здешний родник и является истоком Уолбрука. Тут имеются остатки римского святилища. Затем река текла к центру города, в южном направлении, которое сейчас обозначают Кертан-роуд и Бломфилд-стрит; по пути она протекала через стену, огибая церковь Всех Святых с запада; здесь, на глубине 20 футов, был обнаружен акведук. А далее к югу по течению была найдена арка, заросшая мхом; это доказательство того, что русло некогда проходило по поверхности.

Здесь Уолбрук поворачивает на юго-запад и достигает Токенхауз-ярд чуть на северо-востоке от нынешнего Банка Англии; в этом месте река становилась полноводнее за счет впадения двух небольших притоков и, пока русло шло поверху, через него было перекинуто четыре моста. На сводах, под которыми текла река, была воздвигнута церковь Святой Маргариты в Лотбери. Затем Уолбрук вновь плавно поворачивал на юго-запад, тек ниже вдоль здания Банка, а затем в Полтри, под церковью Святой Милдред. Эта церковь, разрушенная к настоящему времени, была построена заново на арке через реку в 1456 году. В источнике 1739 года Уолбрук описывается как «широкая и стремительная река… текущая под шпилем церкви Святой Милдред, глубиной в 16 футов». На пойменных почвах бывшего русла были построены Банк Англии и Мэншн-хаус.

От церкви Святой Милдред в Полтри река бежит к югу мимо римского храма Митры, который стоял на берегу по соседству. Затем спускается к Темзе по руслу в 50 ярдах к западу от современной улицы Уолбрук, где когда-то стояла церковь Святого Стивена-на-Уолбруке. Далее река течет по Клоук-лейн – улица получила название по проходившей здесь клоаке, или канализации. Связь церквей с рекой – или наоборот, если угодно, – подтверждается присутствием на Клоук-лейн в древности еще одной церкви – Святого Иоанна Крестителя-на-Уолбруке.

Затем она течет по Дайнгейт-хилл к Темзе – с огромной скоростью; в 1574 году произошел несчастный случай, когда 18-летний юноша хотел перепрыгнуть поток, но не сумел, и его увлекло прочь с «такой яростной силой, что никто не был способен помочь или спасти его, и вода несла его, пока он не ударился о тележное колесо, застрявшее перед шлюзом, у которого он и утонул, став добычей смерти». Эти самые яростные воды несутся теперь на глубине 35 футов. И по-прежнему указывают направления наземных дорог. Место резкого поворота реки называлось Элбоу-лейн (elbow – локоть), но позже было переименовано в Колледж-стрит. Канава, идущая вдоль Кэннон-стрит, до сих пор напоминает об исчезнувшей долине, через которую текла река.

…Она была около 12 футов в ширину и при этом сравнительно неглубока [в I веке н. э.]. Затем стала мелеть, но уже в XI–XII веках буквально возродилась – ее активно эксплуатировали и описывали как «прекрасный источник со сладчайшей водой». Бурное развитие и прирост населения Лондона привели к тому, что к XIII веку Уолбрук превратился в открытый слив, полный нечистот и отбросов. К XVI веку большая часть реки была загнана в трубы…

Из книги Питера Акройда «Подземный Лондон».

Судя по тому, как часто частные уборные мелькают в различных документах, до запрета они строились над городскими водоемами очень активно. Так, в 1357–1358 годах настоятель церкви Святого Ботольфа у Олдерсгейта был вызван в суд из-за того, что вокруг его недавно построенного над Хаундсдитчем (городским рвом шириной около 23 метров) туалета скопилось очень много нечистот, что причиняло серьезные неудобства проходившим мимо людям. В 1422 году в приходе Крипплгейт-стрит двух человек обвинили в том, что у одного из них был один, а у другого целых четыре туалета над общественной канавой, ведущей к городскому рву, и их отходы серьезно загрязнили ее и запрудили, к великому неудовольствию ближайших соседей. Нетрудно догадаться, что таких уборных было гораздо больше, чем упоминается в документах, просто большинство из них эксплуатировались более ответственно, не доставляли неудобств окружающим, поэтому в судебных архивах о них информации нет.

Одновременно с запретом строить туалеты над Уолбруком появилось аналогичное распоряжение и насчет Флита – еще одного притока Темзы. В 1463 году все частные уборные над ним приказали разрушить, а тем горожанам, которые были пойманы на сбросе нечистот в ров вокруг Флитской тюрьмы – еще и очистить участки рва около своих домов.

Флитом (от англосаксонского слова, означающего «приливный поток») ее называли в нижнем течении; в верхнем она звалась Хоулборн, в среднем – Тернмилл-брук. Издревле служа границей между Вестминстером и Сити, Флит в определенном смысле был стражем Лондона. Город не раз использовал эту реку как оборонительный рубеж… Она получила щедрую долю общего лондонского загрязнения и сберегла множество выброшенных и позабытых предметов. В пределах Кентиш-тауна, то есть довольно далеко от устья, был обнаружен якорь, что указывает на приличную глубину и ширину на этом участке; однако чаще Флит становился местом последнего упокоения для более локальных и обыденных элементов городской жизни – ключей, кинжалов, монет, медалей, шпилек и отходов таких приречных ремесел, как дубление кож. Реку приходилось периодически освобождать от ила и всевозможной грязи – чистка устраивалась раз в двадцать-тридцать лет. Обличители Лондона и его грязи неизменно упоминали Флит как один из примеров: вот как город испоганил поток, который некогда был чист и светел!..

…Он проходил через Кентиш-таун и Сент-Панкрас, и поныне печальные от соприкосновения с его водами; затем у Баттл-бриджа он, по словам Уильяма Хоуна, втекал в «увеселительные сады Великого Отчаяния», «где стоят деревья, которым словно бы и не положена листва, где подстриженные изгороди, кажется, хотят повалиться, где на бесконечных бордюрах вяло пробивается сорная трава». Затем Флит огибал Кларкенуэлл-хилл и касался камней тюрьмы Колдбат; затем тек мимо Саффрон-хилла – «Шафранного холма», за чьим ароматным названием скрывался один из худших трущобных районов Лондона; затем встречался с Тернмилл-стрит, о чьей скверной репутации уже было сказано. Далее шла улица Чик-лейн (позднее – Вест-стрит), которая не одно столетие была прибежищем преступников и убийц; здесь в воду бросали трупы убитых и ограбленных горожан. Вновь став в этом месте рекой смерти, приток Темзы достигал затем омерзительной тюрьмы Флит…

…В штормовую погоду ее уровень мог резко подняться, что приводило к наводнениям. В весенний паводок и после сильных дождей она превращалась в опасный поток, уничтожавший дома и целые улицы. Наводнение 1317 года погубило многих горожан, разрушило немало домов и сараев; в XV веке жители прихода Сент-Панкрас жаловались, что не могут добраться до церкви, «когда дороги плохи и вода высока».

Все попытки очистить и облагородить Флит проваливались. После Великого пожара, который полностью уничтожил пристани на Темзе со всеми находившимися там товарами, берега Флита были одеты в кирпич и камень; некую гармонию формы должны были поддерживать четыре вновь сооруженных моста. Но работы по благоустройству «Нового канала», как стали тогда называть Флит, не были успешными; медленная река опять сделалась грязной и зловонной, ее берега и близлежащие улицы по-прежнему слыли прибежищем воров, сутенеров и нищенствующих симулянтов. И вот на протяжении пятидесятилетия великих городских преобразований вся река была упрятана в кирпичную трубу. Ее, как поток постыдной вины, хотелось скрыть от людских глаз; город в буквальном смысле похоронил ее. В 1733 году ее замуровали от Флит-стрит до Холборнского моста, тридцать три года спустя – от Флит-стрит до Темзы. В начале следующего столетия под землю ушли ее северные участки, так что от этого некогда великого стража Лондона не осталось и следа.

Но дух Флита не умер. В 1846 году этот дух прорвался наружу: «тухлые зловонные газы», запертые в кирпичных туннелях, «вырвались наверх». «Волна сточных вод» смела три почтовые станции, об устои моста Блэкфрайарс разбился пароход. Позднее воды Флита всерьез мешали прокладке лондонского метро: туннели заливала темная зловонная жижа, и работы приходилось приостанавливать. Ныне Флит используется лишь как ливневый канал, выходящий в Темзу у моста Блэкфрайарс, но он по-прежнему нет-нет да и напомнит о себе. В штормовую погоду он иногда затопляет проезжую часть, котлованы при строительных работах вдоль его старого русла регулярно приходится осушать насосами. Словом, воды древних ручьев и источников, как встарь, текут по привычным руслам запертых ныне рек.

Из книги Питера Акройда «Лондон: биография»

Туалетные страсти – Лондон против короля

Вообще вокруг Флитского рва всегда было много разбирательств. Флитская тюрьма не принадлежала Лондону, она располагалась сразу за городской чертой и находилась в непосредственной юрисдикции короля. А дома вдоль окружавшего ее рва стояли на лондонской земле. Поэтому все конфликты между администрацией тюрьмы и местными горожанами фактически выливались в спор между королем и властями его столицы, крепко державшимися за свои привилегии самоуправления.

В 1355 году Эдуард III потребовал от лондонских олдерменов провести расследование в отношении тех граждан, которые создавали отвратительные антисанитарные условия, сильно угрожавшие здоровью заключенных Флитской тюрьмы. Присяжные пришли к выводу, что ров, которому по правилам полагалось быть шириной в десять футов и иметь глубину, достаточную, чтобы по нему могла проплыть лодка, груженная бочонком вина, был совершенно забит грязью из одиннадцати находящихся над ним отхожих мест и трех подведенных к нему канализационных труб. Грязи от них было столько, что Флитский ров совершенно заилился и перестал быть проточным.

К сожалению, нет никаких подробностей насчет этих трех канализационных труб, но по их наличию можно предположить, что у некоторых горожан в домах была личная водопроводно-канализационная система для очистки уборных и кухни, вроде той, что построили в Вестминстерском дворце. Только, разумеется, другого масштаба. Это подтверждается документом, датированным 1449–1450 годами, по которому некий Томас Брайтфилд должен был построить за свой счет в доме, где он жил, в приходе Святого Мартина, большую свинцовую емкость для сбора дождевой воды (с трубой, которая отводила бы излишки в городской водосток), и рядом с ней туалет. Так что, хотя сэр Джон Харрингтон[45] и заслуженно претендует на честь изобретения унитаза с водяным смывом, это не означает, что он был первым, кто придумал смывать нечистоты. Система промывки туалета и трубы для сброса кухонных отходов с помощью дождевой воды описана и еще как минимум в одном документе – в записи о многоквартирном доме в средневековом Лондоне, где тоже собирали дождевую воду в емкость, откуда она протекала через туалеты и кухню и уходила вместе с отходами в выгребную яму.

Еще веком с лишним ранее пыталась использовать смыв и некая Элис Уэйд, но выбрала она не самый разумный способ. В 1314–1315 годах разбиралась жалоба на то, что она провела из туалета в соларе [46] на верхнем этаже своего дома деревянную трубу к общему водосточному желобу. Соседи жаловались, что нечистоты из ее уборной закупоривают желоб и сильно воняют (тем более что он вообще был предназначен только для отвода дождевой воды). Суд велел Элис Уэйд удалить трубу.

Что касается Флитского рва, то его, по-видимому, в 1355 году все же очистили, потому что следующие 33 года в судебных документах больше нет никаких упоминаний о его состоянии. Но в 1388 году король (естественно, не сам, а через администрацию, которая выступала от его имени) направил шерифам Лондона письмо с жалобой на то, что некий Уильям Эрвин построил на своей земле несколько уборных, нечистоты из которых отводятся во Флитский ров, и собирается построить еще несколько, в результате чего ров загрязнится и будет вонять, что создаст неудобства для заключенных и посетителей тюрьмы – родственников и друзей заключенных, а также благочестивых людей, приходящих с целью благотворительности. Мэр Лондона Николас Экстон ответил, что получил эту жалобу, но прежде чем она пришла, упомянутый Уильям Эрвин успел построить на своей земле напротив Флитской тюрьмы каменную стену с отверстиями для очистки отхожих мест, расположенных в этой стене. Мэр заверил короля, что это нарушение будет устранено, а он лично вместе с остальными лондонскими олдерменами будет следить, чтобы такое не повторялось.

Этот случай интересен тем, что, во-первых, доказывает, что за чистотой Флитского рва следили задолго до того, как было приказано убрать все частные уборные над лондонскими водоемами. А во-вторых, он показывает, как были устроены многие туалеты без прямого смыва в водоемы. Вода в Темзе, а следовательно, в ее притоках и каналах тоже, ежедневно поднималась благодаря приливу. Если выгребную яму сделать на самом берегу, в виде каменного колодца с отверстиями над землей, но ниже уровня прилива, то туда ежедневно будет заливаться вода, а потом вытекать, унося с собой часть нечистот. Удобно, аккуратно, и не надо тратиться на очистку.

Тюрьма Ладгейт тоже не избежала судебных разбирательств с горожанами. Нечистоты из ее туалетов отправлялись в тюремный ров, но в 1441 году живший по соседству горожанин Николас Клемент умудрился построить какие-то сооружения, мешающие рву наполняться во время прилива. Руководство тюрьмы подало жалобу, и Клементу пришлось снести все постройки. Кстати, Ладгейт по решению властей с 1378 года был тюрьмой для горожан и священников, осужденных за мелкие преступления, в том числе за долги, а опасные преступники отправлялись в Ньюгейт. Но условия в тюрьме Ладгейт были такие хорошие, что в 1419 году ее пытались даже закрыть, потому что заключенные не хотели платить долги и уходить, а предпочитали продолжать жить там на государственном обеспечении.

Возвращаясь к способу очистки уборных приливной волной, надо сказать, что некоторые горожане использовали его совершенно законно, с разрешения городских властей. Сейчас трудно сказать, как именно они получали такое разрешение – то ли это были очень влиятельные и богатые люди, то ли их дома и устройство туалетов соответствовали каким-то не дошедшим до нас правилам. Но, например, в приходе церкви Святого Михаила на Крукед-лейн, от Темз-стрит до реки были построены несколько зданий, которые сначала принадлежали крупному торговцу рыбой, филантропу и мэру Лондона Джону Лавкину, а потом его бывшему подмастерью Уильяму Уолворту, тоже мэру Лондона, знаменитому тем, что он лично убил лидера крестьянского восстания Уота Тайлера. В соответствии с сохранившимися документами, в 1402 году Уолворт построил рядом с этими зданиями башенку, где находилась уборная, выгребная яма которой очищалась во время прилива водами Темзы безо всяких неудобств для соседей.

Туалеты с выгребной ямой

И все же, видимо, «смыв» нечистот в реки частным лицам разрешался довольно редко. С течением времени право размещать уборные над проточными водоемами Лондона стали получать только городские власти, королевские учреждения и некоторое количество очень важных персон (или достаточно богатых, чтобы заплатить за такое разрешение). Большинство частных туалетов было устроено так, чтобы отходы человеческой жизнедеятельности отправлялись из них в выгребные ямы.

Причем строили их так, что сама уборная обычно находилась около жилых комнат, а выгребная яма где-то подальше, и соединялись они трубами. Например, в 1308 году скорняк Уильям де Ханигтон приказал построить большой дом, в подвале которого была устроена выгребная яма с ведущими в нее двумя трубами от туалетов. А в 1330–1331 годах произошел случай, из-за которого некий Уильям Абель и его жена судились с соседом – труба из их уборной по договору вела в его выгребную яму, но он незаконно удалил ее.

Кстати, туалеты вообще были достаточно важной частью дома, чтобы упоминаться не только в документах, связанных с какими-то тяжбами, касающимися отхожих мест. Так, например, завещание некого Генри “le Gaugeur”, составленное в 1324 году, гласит, что Генри завещает своей жене часть дома, состоящую из небольшого зала, гостиной, комнаты с камином, коридора, ведущего к туалету и самого туалета.

Сохранилось также немало документов, касающихся строительства уборных, и по ним ясно, что это было недешевое удовольствие – в том числе и потому, что выгребная яма была не просто дырой в земле, а крепким помещением, выстроенным из камня. Судя по смете на строительство туалета одного из доходных домов около Лондонского моста в 1391–1392 годах, он обошелся владельцам в сумму около четырех фунтов, что равнялось зарплате квалифицированного рабочего за 4–5 месяцев.

В богатых домах выгребная яма располагалась на максимально возможном удалении от жилых помещений, была обложена камнем, и в нее от туалета вела труба. Иногда, как уже было сказано выше, яма могла быть даже одна на два соседствующих дома. Хотя слишком длинную систему труб лишний раз все-таки старались не строить, потому что они могли забиваться и вонять, и тогда приходилось нанимать людей, чтобы все это разобрать и прочистить.

Бедные же люди не могли себе позволить такой роскоши, как теплый домашний туалет с обложенной камнями ямой, поэтому у них уборная чаще всего находилась во дворе и представляла из себя небольшое деревянное строение, в котором выгребная яма располагалась непосредственно под полом. В лондонских сводках происшествий за 1326 год есть запись о печальном случае, когда некий Ричард Рейкер пошел в уборную, прогнившие доски пола под ним подломились, и он упал в выгребную яму, где его уже мертвым обнаружил его товарищ Уильям Скотт.

Количество туалетов с выгребными ямами постепенно росло, особенно после того, как в XIV и XV веках стали появляться запреты на строительство уборных над водоемами. И хотя в Средние века еще не понимали, что канализационные стоки загрязняют грунтовые воды, отчего вода в лондонских колодцах часто становилась непригодной для питья, к запаху от выгребных ям они относились очень серьезно. Поэтому просто так в любом месте сделать туалет было нельзя, по городским законам выгребная яма, обложенная камнем, должна была располагаться не менее чем в двух с половиной футах от соседского участка, а обычная, земляная, в трех с половиной футах.

Иллюстрация к книге Боккаччо «Декамерон». Хитрая дама заманила богатого гостя, ночью он пошел в туалет и провалился, потому что пол оказался подпилен. XV век, Франция.

Кстати, здесь стоит упомянуть еще один интересный момент. В интернете опять же ходит много баек о том, как в Средние века важные особы принимали гостей, сидя на «толчке», дамы прятали горшок под юбкой (интересно, как это представляют себе технически?), и вообще весело заседали дружной толпой в туалетах, ничего и никого не стесняясь. Ничего из этого не подтверждается фактами. Скорее, наоборот – конструкция средневековых туалетов свидетельствует о том, что они всегда были разделены на кабинки, никакого общего для нескольких персон помещения не бывало (кроме, возможно, монастырских туалетов, да и то не точно). Справление нужды было занятием приватным. В 1333 году в лондонском суде даже рассматривалось дело по этому вопросу – Эндрю де Обри и его жена Джоан подали жалобу на то, что соседи убрали крышу с общественного туалета, и из их окна стало видно сидящих там людей, что, по их мнению, было «отвратительно и совершенно невыносимо».

Как ходить в туалет

Заканчивая с темой туалетов, думаю, надо остановиться еще на вопросе, как именно в них ходили, ведь средневековый костюм был гораздо сложнее современного. Вдруг правы те, кто говорят, что самостоятельно из него высвободиться было невозможно, и рыцарям приходилось испражняться прямо в доспехи, а дамам постоянно таскать под юбками горшок.

Насчет женщин, думаю, все-таки ни у одного здравомыслящего человека сомнений нет. Даже в XIX веке, когда дамы были затянуты в корсеты, а их юбки благодаря кринолинам и турнюрам были максимально неудобны, при небольшой сноровке поход в туалет не составлял никаких проблем. Кто хочет узнать подробности, может найти на ютубе познавательный ролик “Victorian realities – how did they use the toilet??!” Но в целом процесс мало изменился – поднять юбки и присесть, больше ничего не требуется. До XVI века корсетов не было, а женский костюм представлял собой просто два-три надетых друг на друга платья с длинной юбкой. Могу по собственному опыту сказать, что посещать туалет в нем проще, чем, например, в современном платье невесты или выпускницы, снабженном кринолином или многочисленными оборками.

Что касается мужчин, то на этот счет очень остроумно пишет Рут Гудман: «Мужчинам, которые хотели сходить по-большому, однако все-таки приходилось обнажать зад, и, судя по моде тех времен, это было довольно затруднительно. И элегантно одетый мужчина, и его более бедные и практичные собратья прикрепляли чулки или брюки к дублету на поясе. То было продолжением давней мужской традиции: одежда, закрывающая ноги, крепилась к простому жилету, который носили под плащом или мантией. Ношение брюк на ремне – намного более современная привычка. В ранние годы одежду соединяли друг с другом узлами (points), позже основным типом соединения стали крючки. Сохранившиеся предметы одежды говорят нам о том, что способов соединения было несколько. Сэр Роуленд Коттон, депутат парламента и богатый джентльмен, например, носил кремовый атласный костюм, в который оделся, в частности, когда в 1618 году писали его портрет. Сейчас этот костюм – экспонат в Музее Виктории и Альберта в Лондоне, и на нем видны сорок отверстий для крючковых соединений вдоль пояса дублета и брюк. Они соединялись вместе в двадцати местах.

«Спрятавшийся», Вацлав Холлар, середина XVII в.

Каждое крепление представляло собой бечевку или ленту длиной около восьми дюймов (20 см) с металлическим наконечником, чтобы ее было легче продевать в отверстие. Сначала ленту продевали в отверстие в дублете снаружи внутрь, затем – в соответствующее отверстие на поясе брюк, опять-таки внутрь, затем к соседнему отверстию, через него наружу и наружу через соответствующее отверстие в дублете. Закреплялась конструкция простым узлом. Двадцать подобных креплений гарантировали, что костюм сэра Ричарда Коттона ровно и гладко сидел на нем, без растяжек и обвисания на поясе, и уж тем более с него не могло ничего внезапно сползти в самый неподходящий момент…

А теперь представьте, что вы в туалете, и вам не просто надо развязать два десятка узлов и потом завязать их обратно: половина этих узлов еще и находится у вас за спиной.

Первая возможная линия обороны – регулярные утренние визиты в туалет. Начиная с Эразма, все авторы практических инструкций для мальчиков из благородных семей и джентльменов советуют хорошенько посидеть в туалете, на закрытом стуле или ночном горшке, прежде чем одеваться – а потом надеяться, что больше вам в течение дня, «завязавшись», уже не потребуется обнажать зад. Но что, если все-таки потребуется? Богатые (и высокомерные) люди брали с собой слуг, которые отвязывали и снова подвязывали штаны; во время дефекации они, правда, уходили или хотя бы отворачивались…

Если же у вас нет слуг, на вас не давит придворная мода, а кишечник далек от надежности, то можете попробовать другие подходы. У простолюдинов штаны держались на намного меньшем числе креплений – их не очень беспокоил идеальный имидж, – но основная проблема оставалась неизменной независимо от того, богаты вы или бедны, и мужчинам удалось найти два довольно простых и практичных решения.

Брюки обычно довольно хорошо держались, даже если их закреплять только сбоку и спереди. Если вы считали, что вам придется пойти в туалет в одиночестве, то просто не завязывали крепления на спине. Чтобы снять штаны, вы просто ослабляли боковые крепления и высвобождали зад примерно таким образом, как изображено на картине «Спрятавшийся». Окончив свои дела, вы просто подтягивали штаны обратно и затягивали боковые крепления, которые оставались на местах. Впрочем, после подобного упражнения зад ваших штанов мог показаться несколько обвисшим. Те же, кто хотел оставаться независимым и элегантным, расстегивали дублеты, снимали весь костюм с плеч, вообще ничего не развязывая, и сбрасывали его на пол. Чтобы заново одеться, достаточно было натянуть дублет обратно на плечи и застегнуть его. Ваш портной, наверное, счел бы это просто ужасным поведением с вашей стороны, потому что хорошо скроенный и идеально подогнанный костюм слишком сильно натягивался во время этих маневров. (Большинство знакомых мне мужчин, регулярно носящих одежду елизаветинских времен, применяют именно этот подход; по их словам, там все очень просто и довольно быстро)».

Рут Гудман пишет о XVI–XVII веках, но все это годится и для Средневековья. Шоссы XIV–XV веков (штаны-«чулки», чаще всего из шерсти) точно так же крепились к дублету или жилету с помощью шнурков. Правда, в Средние века мода была проще, чем в Возрождение, и шнурков обычно требовалось не двадцать, а вполне хватало и семи. Под шоссами мужчины носили брэ – аналог трусов (и снимались они тоже аналогично трусам).

По примеру Гудман я опросила нескольких знакомых мужчин, которые часто носят костюмы XIV–XV веков, – они подтвердили, что тоже используют описанные у нее способы с развязыванием задних шнурков или со сниманием шоссов вместе с дублетом, к которому те привязаны. Что касается более раннего времени, то первоначально шоссы представляли собой пару чулок, привязанных к поясу и не сшитых в промежности, поэтому там все было еще проще.

Ну и наконец, доспехи. Даже наиболее закрытые и выглядящие монолитными латы позднего Средневековья в реальности представляют собой конструктор из множества деталей, соединенных ремешками. Поэтому для срочного похода в туалет рыцарю было достаточно снять перчатки и отстегнуть латную юбку (это можно сделать самостоятельно). Под ними были все те же шоссы, которые (если хотелось просто помочиться) можно было быстро развязать впереди, либо (если того требовал кишечник) надо было потратить еще пару минут на развязывание шнурков сзади. Все это ненамного сложнее, чем снять современную форму некоторых видов спорта или комбинезоны представителей некоторых профессий. Ну и к тому же надо понимать, что доспехи никогда не были повседневной одеждой, их надевали только в бой или на турнир, и, следовательно, редко проводили в них больше нескольких часов подряд (и все это время сильно потели, то есть теряли много жидкости).

Глава 9. Чистый город

Тема этой главы во многом пересекается с предыдущей, где я уже упоминала, что с ростом населения Лондона городские власти вынуждены были вводить определенные ограничения – в частности, запрещать сброс нечистот в реки и каналы.

Чистка выгребных ям

Дошли до нашего времени и документы, касающиеся такого важного вопроса, как чистка выгребных ям. Разумеется, занимались этим специальные люди, и стоило это тоже недешево. Стоимость зависела от количества нечистот, измеряемых «пипами»[47] и «танами». Так, Генри Айвори, занимавшемуся чисткой выгребных ям, в 1411–1412 годах платили: за 23 пипы – 41 шиллинг 8 пенсов, за 8 пип – 16 шиллингов, за 24 пипы – 40 шиллингов. Цены слегка варьируются, видимо, это зависело от того, на какую сумму договаривались с конкретным домовладельцем, а также от разных дополнительных условий вроде объема, расположения, сложности и т. д. В 1466 году коллега Айвори, Джон Лавголд, обратился к городским властям с просьбой предоставить ему монополию на очистку всех уборных в городе сроком на десять лет по цене 2 шиллинга 6 пенсов за тан. В итоге они сошлись на сумме в 2 шиллинга 2 пенса за тан, что намного меньше, чем несколькими десятилетиями раньше платили Генри Айвори. Но зато монополия.

Чистили уборные по ночам – на это указывает множество косвенных свидетельств. Официальные документы на этот счет сохранились только начиная с XVII века – распоряжения под угрозой большого штрафа вывозить нечистоты не раньше десяти вечера зимой и одиннадцати вечера летом. Но несомненно, что-то подобное существовало и раньше, просто не все документы дошли до нашего времени. Зато сохранились счета на большое количество свечей, закупленных для этой цели. А в отчете о ремонте уборной и очистке выгребных ям Ньюгейтской тюрьмы в 1281 году прямо сказано, что это заняло пять ночей и потребовалось для этого тринадцать человек. Люди, чистившие уборные, получали 7 пенсов за ночь, а каменщики (одни из самых высокооплачиваемых квалифицированных рабочих в Средние века), ремонтировавшие туалет, – 5 пенсов за ночь. Надо учитывать еще, что заработки в то время были прилично ниже, чем во времена уже упоминавшегося Генри Айвори: они выросли в середине XIV века, после эпидемии чумы, когда сильно уменьшилось количество рабочих рук.

Вывоз мусора

Однако не все отходы уходили в выгребные ямы. По улицам регулярно проезжали специальные повозки, вывозившие из города «твердые отходы», которые было положено выносить к их приезду. Думаю, некоторые читатели могут вспомнить свое детство, когда ведро выносили не в баки, а к мусорным машинам. Впрочем, существует такая практика и сейчас – в рамках борьбы со стихийными свалками в сельской местности по деревням пускают машины, к которым можно приносить мусор. Все новое, как обычно, оказывается хорошо забытым старым.

Надо понимать, что средневековый мусор очень сильно отличался от современного. В нем не было не только пластика, который еще не изобрели, но и многого другого, что сейчас заполняет мусорные контейнеры. Металл был дорог, и его, конечно, никогда не выбрасывали, бумага в Европе появилась только в XI–XII веках и была крайне ценной, любой ненужный кусочек дерева шел на растопку. Старую одежду даже в плохом состоянии всегда можно было продать или отдать старьевщикам, где ее перешивали и продавали беднякам. Ткань служила, пока не превращалась в ветошь, которой тоже находилось применение – совсем ни на что не годные лоскутки использовались в качестве туалетной бумаги (для этих целей также применялся непряденый хлопок и даже мох). Источники молчат о подробностях, но рискну предположить, что перед использованием лоскутки окунали в воду – в Средние века люди были вполне практичны и не могли не заметить, что так гораздо экономнее (так же как сейчас реклама призывает нас в целях экономии и удобства покупать влажную туалетную бумагу).

Так что в качестве «твердых отходов» выступал в первую очередь навоз. Дороговизна земли не позволяла держать в городах большое хозяйство, но все-таки лошади у всех состоятельных людей были, а кто-то мог держать и собственную корову, и всякую мелкую живность. Кроме того, видимо, среди вывозимого мусора были различные очистки от овощей, требуха и тому подобные отходы от приготовления пищи. Все это собирали и продавали фермерам в качестве удобрений. Выносили эти «твердые отходы», как я уже упоминала, к тому времени, как за ними должны были приехать, держать их сваленными в кучу на улице строго запрещалось, за это штрафовали.

Ночные горшки

Что касается очень популярного мнения о том, что ночные горшки в Средние века выливали прямо из окна на улицу, то, думаю, после всего прочитанного многим это уже покажется сомнительным. Хотя, конечно, некоторые так делали, ведь при неимении туалета в доме нужду справляли в горшок, а нести его с верхнего этажа в уличную общественную уборную, да еще и при нехватке времени, многим было лень. А по ночам и вовсе страшно. Но и оставлять на весь день в комнате, чтобы все провоняло, никто не хотел. В богатых домах проблемы не было, горшок выносили слуги и выливали в туалет, но в не слишком благополучных районах всякое бывало (и в этот момент ход моих мыслей прервал шум падающего под окно мусора – соседям-маргиналам иногда крайне лень выходить на улицу, и они выбрасывают его прямо с балкона – вот вам и Средневековье).

Штрафовать за выливание отходов из окон в Лондоне начали с конца XIII века, причем штрафы все росли, и к концу XIV века уже составляли целых два шиллинга. Для понимания суммы – это было примерно равно двухдневному жалованию пешего воина в доспехах или недельному заработку квалифицированного рабочего. А какая-нибудь «кухонная девчонка» – самая мелкая прислуга в доме – могла заработать эти два шиллинга только за целый год.

Основная проблема была, разумеется, в том, чтобы поймать нарушителей – в многоквартирных бедных домах, откуда чаще всего и выливались горшки, трудно было определить постфактум, из чего окна это выплеснули. В итоге в 1414 году было принято постановление о выплате вознаграждения тому, кто проинформирует власти о таком нарушении. Похоже, это сработало – по крайней мере в судебных архивах Лондона за XV век исков по таким делам почти нет.

Подобные меры существовали и в других странах. Есть легенда, что впервые мысль выплачивать доносчику часть штрафа за загрязнение улиц пришла в голову какому-то из германских средневековых князей. Как бы то ни было, работало это везде эффективно – соседей, желающих пожаловаться на творящееся безобразие, и раньше было достаточно, а уж после того, как за это начинали еще и платить, число борцов за гигиену тем более увеличивалось.

В лондонских архивах вообще сохранилось немало судебных разбирательств, касающихся расположения туалетов, запахов от них и даже шума от стока нечистот. Обычно все жалобы немедленно удовлетворялись, и нарушителю давалось сорок дней на то, чтобы все переделать в соответствии с правилами – вычистить туалет, построить стену, отгораживающую соседей от запахов, переместить трубу, а иногда и вовсе полностью все убрать и построить в другом месте.

Вмешательство властей

За все Высокое и Позднее Средневековье известен только один случай, когда Лондон действительно стал превращаться в грязный загаженный город, на улицах которого лежали горы мусора, а нечистоты выливались прямо в переулки – в точности как в некоторых популярных романах и гуляющих по интернету статьях о «грязном Средневековье». Произошло это в 1349 году, сразу вслед за первой ужасной вспышкой Черной Смерти, когда городское правительство было растеряно и дезорганизовано, регулярная уборка прекратилась, люди боялись выходить из дома и едва успевали хоронить умерших. Но продолжалось это недолго – вмешался король, который потребовал, чтобы лондонские власти бросили все силы на уборку города и очистили его от грязи и отвратительных запахов, способствующих распространению болезни (вспоминаем о теории миазмов).

В других городах и даже странах ситуация была похожая. «В январе 1421 г. по инициативе новоизбранного мэра Ковентри, – пишет белорусский историк Андрей Гордиенко, – городской совет принят новые санитарные правила. Остановимся на них подробнее. Итак: при приготовлении пищи отходы запрещалось кидать под стол или выбрасывать на улицу, выпас свиней разрешался только за городской стеной, там же должны были забивать скотину мясники. Горожанам запрещалось выбрасывать отходы у себя во дворе, на улице или в реку, они должны были вывозить их за пределы города на одну из трех свалок. Кроме того, жители города были обязаны следить за чистотой улицы перед своим домом, магазином или мастерской и убирать ее каждую субботу. Те, кто жил на берегу реки, должны были периодически чистить его, чтобы по время наводнений вода беспрепятственно уходила в отводные каналы.

Первая парижская свалка появилась в начале XIII в. Она была расположена там же, где и знаменитая городская виселица Монфокон. Этот полигон ТБО существовал до XVIII в. В XV в. за городскими стенами было создано еще несколько свалок. Именно сюда свозили твердые отходы мусорщики. В 1348 г. парижанам под страхом тюремного заключения было запрещено выбрасывать свой мусор на улицу. В 1404 г. предприятиям, расположенным на берегу Сены, главным образом скотобойням и кожевенным мастерским, было запрещено выбрасывать отходы в реку.

Аналогично обстояло дело и в Германии. Еще в XIII в. бургомистр Мюнхена запретил жителям выбрасывать мусор на улицу и в городские ручьи».

Водоснабжение Парижа (Из книги Р. Фюрона «Проблема воды на земном шаре»)

Когда Цезарь прибыл в Лютецию, примерно в 50 году до н. э., ее население пользовалось водой Сены и ее небольших притоков: Бьевр (который впадал в Сену у современного моста Аустерлиц), Фекан и Меннльмонтан. Существовало еще несколько источников, названия которых сохранились до наших дней: в долине реки Бьевр (источники Мюлар и Клерк), у подножья Монмартра (источник Бю, «улица Источников», «улица Ручейка») и у подножья Бельвиля (источник Сави, «улица Канав», «улица Каскадов»).

В галльско-римскую эпоху Лютеция стала более крупным населенным пунктом, и на склонах горы Сен-Женевьев появились многочисленные виллы. В эту эпоху существовали дворец Терм (на углу бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен), который стоял рядом с общественными банями (около Коллеж де Франс), театр (на месте лицея Сен-Луи), форум на улице Суффло.

Около 300 года при императоре Констанции Хлоре был построен первый акведук для подачи воды с холмов Ранжи и Виссу. Этот акведук при пересечении реки Бьевр поддерживался аркадами (отсюда название современного квартала Аркей); он заканчивался во дворце Терм. Через него поступало 500 куб. м воды в сутки. Существовали также общеизвестные бассейны у Пале-Рояля, вероятно, питавшиеся источниками Монмартра.

Нашествия варваров вызвали общий упадок и разрушение, все стало превращаться в развалины. Однако жизнь не прекращалась, и парижане выкопали колодец Любви, колодец Меча, колодец Под Вязом, Говорящий колодец, колодец Отшельника и т. д.

Только в IX веке монахи из монастырей Сен-Лазар и Сен-Лоран отвели воды некоторых ручьев и оборудовали два общественных водоема.

В самом Париже король Филипп-Август (1165–1223) приказал соорудить первый общественный водоем – Пилори (на углу улиц Монмартр и Монторгей).

При короле Людовике IX Святом был сооружен первый водоем Инносан, и примерно в то же время монахи аббатства Сен-Мартэн-де-Шан и рыцари ордена тамплиеров оборудовали водоемы Тампль, Мобюэ, Вер-Буа и Сент-Авуа. Два последних существуют и в наши дни в реконструированном виде.

В налоговой переписи 1292 года упоминается 58 водоносов.

В случаях нехватки воды у водоемов возникали ссоры. Королевский указ от 1369 года угрожает конфискацией ведер, штрафом, тюрьмой и кнутом водоносам, если они будут преграждать доступ к общественным водоемам остальным жителям, а также пивоварам, красильщикам и торговцам лошадьми, если они будут брать воду из водоемов для нужд своего ремесла.

В начале XVI века существовало всего 12 водоемов в самом городе и 5 – за его стенами. В то время население Парижа составляло 300 000–400 000 человек и, следовательно, оно должно было пользоваться водой из Сены или из колодцев, принадлежавших частным лицам. Генриха IV беспокоила нехватка воды, и он приказал построить у Нового моста водоподъемник Самаритэн, имевший колесо с ковшами, которое приводилось в движение силой течения Сены. Получаемая вода служила для снабжения Лувра, садов и некоторых общественных водоемов. Подъемник давал более 700 куб. м воды в сутки (он был уничтожен только в 1873 году).

Водные ресурсы средневековых городов

Возможно, покажется удивительным, что я, уделив столько времени туалетам, канализации, законам о чистоте и вывозу коммунальных отходов, водопроводу решила посвятить только несколько абзацев.

Но поскольку моя книга все-таки не научное исследование, а научно-популярный обзор вопросов, связанных со средневековой гигиеной, я подробно останавливаюсь прежде всего на темах, вокруг которых больше всего мифов. О туалетах и грязи на улицах что только не выдумывают, но вроде бы ни у кого не вызывает сомнения, что вода в Средние века была – ее пили, а иногда ею еще и мылись. По крайней мере даже те, кто считает, что средневековые люди мылись всего два раза в жизни, вряд ли отрицают, что делали они это именно водой.

Откуда эту воду добывали, думаю, тоже понятно. Из рек и из колодцев.

Колодец. «Рено де Монтобан», манускрипт, Брюгге 1467–1469 гг.

Как это ни удивительно, но из той же Темзы воду пили еще даже в конце XIX века. Не в Лондоне, конечно, а в верхнем течении реки, прежде чем она проходила через густонаселенные районы. Да что там Темза и XIX век, рыбаки до сих пор умудряются пить воду из Волги – разумеется, после пропускания ее через фильтр, но ведь фильтрацию воды тоже не сейчас придумали – еще на рубеже X–XI веков персидский инженер Аль-Караджи написал книгу «Добыча скрытых вод», в которой дано описание процесса фильтрации. Никто не стремился пить мутную речную воду, но если другой не было, ее очищали, пусть и примитивными методами.

Но в основном речную воду использовали для технических целей – мытья и стирки, а главными источниками питьевой воды для людей с древнейших времен были, разумеется, колодцы. Маргарет Джин Уилби в своей магистерской диссертации в Экстерском университете разбирала управление городскими водными ресурсами в Англии, Уэльсе, Шотландии и Ирландии в период с 1066 по 1540 год. Уделила она внимание и колодцам: «Они были важной частью городской жизни и использовались для обеспечения жителей водой в домашних, промышленных и религиозных целях. К сожалению, как археологические, так и документальные свидетельства часто ограничиваются краткими ссылками, точная датировка затруднительна, и вполне вероятно, что сохранившиеся примеры представляют собой крошечную долю от общего числа позднесредневековых городских колодцев, которые когда-то существовали. Методология, использованная в исследовании, позволила получить более полное представление о различных типах скважин, их технологии, распределении и месте в социальном устройстве общества, хотя выводы, которые можно сделать, носят предварительный характер».

Фонтан. Кристина Пизанская «Путь долгого учения». Франция, 1400–1410 гг.

Простейший тип средневекового колодца, как пишет Маргарет Джин Уилби, дошел до нас почти без изменений. Это была круглая или квадратная яма, выкопанная там, где высокий уровень грунтовых вод, и облицованная деревом или камнем. Вода в таких колодцах не всегда отличалась чистотой, особенно в городах, где к ней примешивались пусть прошедшие через почву, но все же опасные стоки из выгребных ям.

Богатые люди могли себе позволить колодцы, напоминающие современные поверхностные скважины – уходящие в землю на много метров, до чистых водоносных слоев. Они строились в основном при замках, монастырях и дворцах, поскольку это был технически сложный и дорогой процесс. Такие колодцы были облицованы камнем, над ними возводилась крыша или вообще целое здание, где устанавливались специальные приспособления для подъема воды с большой глубины. Впрочем, в XIX веке в Бристоле обнаружили такие колодцы даже в черте города, и судя по всему, они принадлежали не кому-то лично, а были общественными, городскими.

Фонтан в саду. «Рено де Монтобан», манускрипт. Брюгге, 1467–1469 гг.

И наконец, в некоторых крупных городах существовал пусть примитивный, но самый настоящий водопровод. «Хотя основные типы, дизайн и использование городского водоснабжения были одинаковыми во всех четырех странах, – пишет Маргарет Джин Уилби, – только некоторые английские города и Дублин (который находился под англо-нормандским политическим и церковным влиянием) имели системы водоснабжения, которые включали закрытые трубопроводы. Причины этого сложны, так как каждая страна имела свой политический и культурный контекст. Кроме того, в каждой стране, в каждом городе существует уникальное взаимодействие между типами водоснабжения, которые требуются различным слоям общества, и способностью советов и других органов удовлетворять эти потребности. Необходимо также отличать водопроводные системы городских замков, соборов, монастырей и частных домов (которые предназначались исключительно для их жителей) от тех, к которым имели доступ обычные граждане… Совокупность рассмотренных свидетельств указывает на то, что те города и поселки, которые построили общественный закрытый трубопровод, должны были обладать несколькими (но не всеми) из ряда критических факторов, которые перечислены ниже, в произвольном порядке:

i) необходимость изыскания новых источников водоснабжения для удовлетворения растущего спроса

ii) скорее светское, чем церковное управление

iii) нахождение в Англии или в пределах процветающего англо-нормандского анклава

iv) процветающая экономика и городской совет, имеющий определенную степень автономии от сюзеренитета

v) общественные деятели и поддерживающие их граждане, которые хотели бы иметь доступную (и, желательно, качественную) водопроводную воду и были готовы нести деловые и финансовые риски

vi) доступ по меньшей мере к одному источнику родниковой воды, расположенному достаточно высоко для того, чтобы трубопровод мог управляться гравитацией, но не слишком далеко от предполагаемой конечной точки

(vii) общественные деятели, которые смогли обеспечить юридические и финансовые права на доступ к источнику

viii) хорошие отношения с местным приходом, готовым сотрудничать в деле постройки водопровода

ix) богатый и процветающий купеческий класс, который способен и готов оказать финансовую помощь, возможно, частично мотивированный религиозными/ филантропическими мотивами

x) сильное чувство гражданской ответственности у горожан и желание содействовать экономическим интересам и статусу города, обеспечивая его удобствами.

Данные археологических раскопок и документов показали, что установка и обслуживание трубопровода требовали огромных технических знаний и строительных навыков. Однако отсутствие резервуаров, паровых насосов и больших литейных цехов неизбежно ограничивало возможности позднесредневековых гидрологов».

Вода в Лондоне XIII–XVI вв.

(Милла Коскинен)

Вода в Лондоне тоже была, да еще в разных видах. Кто-то мог набирать свою воду сам, из фонтанов – обычно всего в нескольких минутах ходьбы. Были «кондуиты» – трубы, по которым вода стекала в фонтан. У части лондонцев были собственные кондуиты, по ним вода поступала из фонтана прямо во двор. Под фонтаном здесь понимается просто скромная поставка воды, а не бьющие в воздух струи. В Лондоне были свои натуральные источники воды, но к XIII столетию они уже не могли обеспечить нужды всего населения. В 1237 году пикардийский купец дал 100 фунтов на проводку воды в Лондон из источников Тибурна. За это он получил торговые привилегии.

Вообще обеспечение столицы водой из отдаленных источников было почетной обязанностью каждого зажиточного лондонца. Тот же Ричард Виттингтон построил целых два кондуита, один на Биллингсгейт и другой на Крипплгейт. Он также дал денег на проводку воды в тюрьмы Ньюгейт и Лудгейт. Это было в 1432 году. Уильям Ламб перестроил Холбор кондуит в 1564 году, потратив на проект 1500 фунтов. В 1583 году Барнард Рандульф, сержант, дал 900 фунтов «на водяной кондуит».

Трубы делались либо из свинца, либо из цельного ствола дерева, в котором выжигалась сердцевина. Первый кондуит построил на Чипсайд Кросс вообще еще Эдуард I в 1290-м году, в память о своей королеве. Увы, он встроил его в статую Девы Марии, держащей Христа-младенца на руках, и статую вандализировали дважды, в знак протеста против католицизма: в 1554 году, и в 1581 году, и снова в 1596 году. Тогда реставратор заменил Деву Марию на языческую Диану, но, увы, изобразил ее с обнаженной грудью, и вандалы снова принялись за свое.

Второй значительный кондуит был известен, как Грейт Кондуит и располагался в середине Чипсайда, используя воду из Тибурна и Паддингтона. Кондуит на Флит Стрит питался водой из Паллингтона через Тибурн и Мэрилибон. Этот был еще и произведением искусства – там были расположены статуи ангелов с колокольчиками, которые начинали вызванивать определенные мелодии каждый раз, как включалась машина.

Разумеется, была масса носильщиков воды, и речной, и из кондуита, и из источников для тех, кому было некогда или лень заниматься этим самому. Неплохо носильщики зарабатывали в школьных общежитиях, где сонные подростки умывались перед началом учебного дня.

Машины, подающие воду, были огромными гидравлическими колесами, построенными датским инженером. Был у него и конкурент, некий английский джентльмен Бевис Балмер. Благодаря им, лондонцы получили воду в собственные трубопроводы где-то в отрезок времени между 1574 и 1592 гг. Это была система, где главная труба образовывала как бы ущелье, по которому тек главный поток, а от этой трубы делались отводы узкими трубками прямо в дома или во дворы. Эта вода предназначалась именно для кухонных и гигиенических потребностей. Для стирки, уборки и для животных воду надо было доставлять из кондуитов или реки. Одна из таких систем была построена в 1431 году монахами-картезианцами из Чартерхауса, от Барнсбери в Ислингтон, с многочисленными ответвлениями, и прослужила более 300 лет. В зоне снабжения были два госпиталя, св. Бартоломея и Христа.

Пить или не пить?

Перед тем как закрыть тему водоснабжения, думаю, есть смысл остановиться еще на нескольких моментах. Прежде всего на том, что с водопроводами была во многом такая же ситуация, как и с канализацией, – сначала скважины и сложная система трубопроводов строились в замках королей и вельмож, но с развитием городского самоуправления и самосознания они стали появляться и в городах. Во времена Позднего Средневековья магнаты и олдермены, а за ними и горожане средней руки начали стремиться к комфорту и жизненным благам, прежде доступным только аристократии.

Другой важный момент – опять же, как и в случае с канализацией, на систему водоснабжения сильно повлияли сначала бурный рост населения в XIV веке, когда людей в городах стало слишком много и чистой воды стало на всех не хватать, а потом – Черная смерть, которую, по мнению тогдашних медиков, вызывали миазмы, в том числе и от грязной воды. Оба этих фактора способствовали тому, что речная вода переставала считаться питьевой, да и примитивные мелкие колодцы по возможности заменялись глубокими.

И наконец, о чем еще не стоит забывать – в Средние века люди вообще воде не доверяли и пили ее по большей части в крайнем случае, когда ничего другого не было. Нормальными напитками средневекового человека были вино, пиво и эль (а для детей – молоко). Все эти напитки были очень слабоалкогольными, а кроме того эль являлся не только питьем, но в некотором роде и едой – из-за своей высокой калорийности. Современные исследователи подсчитали, что средневековый человек получал 60–70 % ежедневных калорий именно из эля. А пили его до 5 литров в день.

Сбор винограда из «Псалтыри» королевы Марии, Англия, 1310–1320 гг.

Не стоит ужасаться этим цифрам. «Когда мы читаем о солдатах или крестьянах, которым выдавали по восемь пинт (около 4 литров) эля в день, – пишет Рут Гудман, – не нужно представлять себе современные стандарты. Точное содержание алкоголя в исторических напитках установить крайне сложно, но современники давали очень четко понять, что существовало два основных вида напитков: сильно разбавленная «обычная» версия, которую ежедневно пили и мужчины, и женщины, и дети, и намного более крепкая – для празднеств и общественных мероприятий. Когда я пыталась готовить пиво и эль по рецептам XVI века, результаты выходили весьма разнообразными, но в общем и целом можно сказать, что мои домашние настойки («малые эли») были примерно втрое-вчетверо слабее, чем современное бочковое пиво, а «крепкие» эли по крепости были примерно между бочковым и бутылочным. Если выпить восемь пинт малого эля в течение дня, когда вы занимаетесь тяжелой физической работой, вы даже особо не порадуетесь, не говоря уж об опьянении – особенно учитывая то, насколько стойким становился организм, который с детства получал регулярные дозы этого напитка».

И да, эль действительно был гораздо безопаснее воды, но не из-за алкоголя (вряд ли он бывал крепче 2–3 градусов), а из-за того, что в процессе приготовления он проходил серьезную термообработку. О том, что воду можно обеззараживать кипячением, еще не знали, но что эль и пиво реже, чем простая вода, вызывали кишечные расстройства, видимо, заметили, хоть и не понимали причину. Кстати, и вино в северных странах редко пили просто так – хорошее было доступно только богачам, а дешевое было таким кислым, что его чаще использовали для приготовления глинтвейна и других напитков, которые тоже надо было варить.

Впрочем, средневековые еда и напитки, а также связанные с ними суеверия, традиции и заблуждения – это вообще очень интересная большая тема, требующая отдельного рассмотрения. А мой рассказ о средневековой гигиене на этом подходит к концу.

Заключение

Средневековье – бесконечная тема. Пока я писала эту книгу, мне, как обычно, приходилось работать с большим количеством источников и научной литературы, чтобы не быть голословной, а подтверждать свои слова фактами. И за это время я сверх необходимого мне материала нашла столько новых статей, вышедших в последние годы, прочла про такие интересные исследования и археологические находки, что то и дело жалела о не слишком большом объеме книги, нехватке времени и о том, что тема слишком узкая, поэтому я не могу рассказать о многих совершенно потрясающих вещах.

Археологи раскапывают средневековые туалеты, и из их отчетов можно узнать не только о том, как люди отправляли свои естественные надобности, но и что они ели, чем болели и что носили (по обрывкам ткани, используемой вместо туалетной бумаги).

Медицинские трактаты Тротулы и ее последовательниц поднимают темы гинекологии, медицины, положения и образования женщин, планирования беременности и воспитания детей.

Труды по домоводству и косметологии заставляют задуматься о тесных связях средневековой химии и суеверий, культурном и научном обмене христиан с сарацинами, торговых путях, по которым в Европу доставлялись кокосовое масло и экзотические специи.

Средневековье прекрасно и многообразно, и изучать его можно бесконечно. Быт, наука, секс, гигиена, культура, кулинария, вера, традиции, нравы, суеверия, торговля, война и многое-многое другое – все это сплетается в единый клубок, и стоит только потянуть какую-нибудь ниточку, к ней сразу же присоединяется множество других.

Что ж… я постаралась немного распутать хоть одну ниточку и не слишком отвлекаться на те, что тянутся вслед за ней. Надеюсь, на все обещанные вопросы я ответила, а также успела задать другие, не менее интересные, и тоже на них ответить. А на какие-то и нет – ведь изучать Средневековье можно бесконечно, и поиск многих ответов еще впереди.

Избранная библиография

• Aбpaмcoн M. Л. Cемья в реальной жизни и системе ценностных ориентаций в южно – итальянском обществе X–XIII вв. // Женщина, брак, семья до начала Нового времени.

• Акройд П. Лондон – биография.

• Акройд П. Подземный Лондон.

• Антонетти П. Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте.

• Арнаутова Ю. Тревоги повседневной жизни: болезни, представления о их причинах и лечении // Средневековая Европа глазами современников и историков. Книга для чтения. Часть III. Средневековый человек и его мир.

• Бартон Э. Повседневная жизнь англичан в эпоху Шекспира.

• Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса.

• Баччи Л. М.: Демографическая история Европы.

• Бессмертный Ю. Л. Брак, семья и любовь // Средневековая Европа глазами современников и историков. Книга для чтения. Часть III. Средневековый человек и его мир.

• Бессмертный Ю. Л. Брак, семья и любовь в средневековой Франции // «Пятнадцать радостей брака» и другие сочинения французских авторов XIV–XV вв.

• Бессметный Ю. Л. Жизнь и смерть в средние века.

• Бессмертный Ю. Л. Рыцарство и знать X–XIII вв. в представлениях современников (обзор литературы конца 60 – 70-х гг.).

• Бессмертный Ю. Л. Человек в кругу семьи.

• Блок М. Феодальное общество.

• Бойцов М. А. Города Германии до конца XV в.

• Браччолини П. Фацетии.

• Брюнель-Лобришон Ж., Дюамель-Амадо К. Повседневная жизнь во времена трубадуров XII–XIII веков.

• Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе.

• Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих.

• Веккьо С. Хорошая жена // История женщин на Западе.

• Винокурова М. В. Мир английского манора.

• Виолле-ле-Дюк Э. Жизнь и развлечения в Средние века.

• Гис Ф., Гис Дж. Брак и семья в Средние века.

• Гольдони К. Хозяйка гостиницы.

• Св. Григорий Турский. История франков.

• Гордиенко А. Туалетная тема.

• Горелов Н. Закуска для короля, румяна для королевы.

• Гудман Р. Искусство провокации.

• Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры.

• Гутнова Е. В. Город, бюргерство и феодальная монархия.

• Давидовская Ю. Уход за одеждой в Средние века.

• Даларен Ж. Глазами церкви // История женщин на Западе.

• Даркевич В. П. Светская праздничная жизнь Средневековья IX–XVI вв.

• Десимон Р. Дворянство, «порода» или социальная категория? Поиски новых путей объяснения феномена дворянства во Франции Нового времени.

• Дефурно М. Повседневная жизнь времен Жанны д’Арк.

• Дюби Ж. Женщины при дворе.

• Ибн Сина. Избранное.

• Казагранде К. Женщина под покровительством // История женщин на Западе.

• Каменская Т. «Роман Розы». Рукопись с миниатюрами из собрания Эрмитажа.

• Квеннел Ч., Квеннел М. История повседневной жизни Англии 1066–1499.

• Кенигсбергер Г. Средневековая Европа. 400-1500 годы.

• Кин М. Рыцарство

• Кириллова А. А. Завещания как источник по истории средневекового английского города XIV–XV вв. // Из истории западноевропейского средневековья.

• Клулас И. Повседневная жизнь в замках Луары в эпоху Возрождения.

• Коскинен М. О прекрасных дамах и благородных рыцарях.

• Краснова И. Л. Брак и семья в городе: Флоренция XIV–XV вв.

• Крылова Ю. Греховная повседневность бургундского двора: peccata linguae.

• Крылова Ю. Жоффруа де Ла Тур Ландри: автор и общество в позднесредневековой Франции.

• Крылова Ю. «Эта книга моя…»: владельцы и читатели «Книги поучений дочерям» Жоффруа де Ла Тур Ландри.

• Куркин А. В. Д’Артаньян средневековой Бургундии или Как начал свою карьеру капитан гвардии Оливье де Ла Марш. // Бургундские войны https://vk.com/club21105920

• Ле Гофф Ж., Трюон Н. История тела в Средние века.

• Левин Г. Р. Очерки истории Англии. Средние века и новое время.

• Лондонские олдермены XIV–XVI веков: завещания, договоры, описи имущества. Пер. Черновой А. Н.

• Лоррис Г., Мен Ж. Роман о Розе.

• Лучицкая С. И. Рыцарство.

• Люшер А. Французское общество времен Филиппа-Августа.

• Маргарита Наваррская. Гептамерон.

• Малинин Ю. П. Франция в эпоху Позднего Средневековья.

• Мартьянов А. Прогулки по Средневековью.

• Миронов Б. Н. Социальная история России периода Империи (XIX – начало XX в.). Т.1.

• Монтанари М. Голод и изобилие. История питания в Европе.

• Мортимер Й. Средневековая Англия. Гид путешественника во времени.

• Мосолкина Т. В. Повседневная жизнь английского средневекового города. Бристоль XIV–XV вв.

• Мосолкина Т. В. Социальная история Англии XIV–XVII вв.

• Мулен Л. Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы (X–XV вв.).

• Наседкина Е. С легким паром, Ваше Величество, или А мылся ли король-Солнце?

• Николас Д. Домашняя жизнь средневекового города: женщины, дети и семья в Генте XIV в.

• Никулина Т. С. Бюргерские завещания как источник по социально-культурной истории средневекового города (на материалах Любека).

• Носов К. Рыцарские турниры.

• Опитц К. Как жили в Позднем Средневековье // История женщин на Западе.

• Памятники права средневековой Испании. Фуэро Куэнки (1189-XIII в), Валенсийский кодекс. Фуэро Сепульведы.

• Пауэр Э. Люди Средневековья.

• Пастуро М. Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола.

• Песнь о Роланде.

• Пипонье Ф. Мир женщин // История женщин на Западе.

• Пиренн А. Средневековые города и возрождение торговли.

• Поньон Э. Повседневная жизнь Европы в 1000 году.

• Праздников А. Г. Английский город XIV–XV вв. Социальная структура и менталитет.

• Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV–XV веков / Составитель и ответственный редактор Ю. Л. Бессмертный.

• Рассел Д. Книга манер.

• Регистры ремесел и торговли города Парижа / Пер. Л. И. Киселевой, под ред. и с предисл. А. Д. Люблинской.

• Ренье-Болер Д. Литература и мистика // История женщин на Западе.

• Репина Л. П. Английский средневековый город.

• Репина Л. П. Гендерная ассиметрия в браке и семье // Женщины и мужчины в истории: Новая картина европейского прошлого.

• Ру С. Повседневная жизнь Парижа в Средние века.

• Рябова Т. Женщина в истории европейского Средневековья.

• Саккетти Ф. Новеллы.

• Салернский кодекс здоровья.

• Сванидзе А. А. Средневековые города Западной Европы: некоторые общие проблемы // Город в средневековой цивилизации Западной Европы.

• Скржинская Е. Об одном средневековом «курорте» // Средневековый быт.

• Смирнова Е. Д. Нобилитет как феномен западноевропейского Средневековья (историко-историографический аспект).

• Стефанович А. Петух на готическом соборе // Средневековый быт.

• Стоклицкая-Терешкович В. В. Основные проблемы истории средневекового города X–XV вв.

• Стриженый луг. Фаблио XIII в.

• Тассо Т. Освобожденный Иерусалим.

• Тогоева О. Истинная правда.

• Тогоева О. Можно ли говорить о запретном.

• Тогоева О. Продажная любовь.

• Томасе К. Природа женщины // История женщин на Западе.

• Третьякова М. В. Испанский женский справочник XVI века // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия История. Международные отношения. 2015. Т. 15, вып. 1

• Тушина Г. Городская власть и горожане в зеркале статутов XII-XIII веков // Город в средневековой цивилизации Западной Европы.

• Уваров П. Ю. Социальное единство и социальный контроль внутри городских стен.

• Флори Ж. Повседневная жизнь рыцарей в Средние века.

• Фоссье Р. Люди Средневековья.

• Фругони К. Женщина изображенная // История женщин на Западе.

• Фюрон Р. Проблема воды на земном шаре.

• Хартнелл Д. Голое Средневековье.

• Хачатурян Н. А. Политическая организация средневекового города.

• Хейзинга Й. Осень Средневековья.

• Чернова Л. Н. Под сенью Святого Павла: деловой мир Лондона XIV–XVI вв.

• Чернова Л. Н. Правящая элита Лондона XIV–XVI вв.: олдермены в контексте экономической, социальной и политической практики.

• Чосер Дж. Кентерберийские рассказы.

• Шекспир У. Комедии.

• Энциклопедический словарь Брокгауза Ф. А. и Ефрона И. А. – Т. IV.

• Ялом М. История груди.

• Ялом М. История жены.

• Ястребицкая А. Женщина и общество // Средневековая Европа глазами современников и историков. Книга для чтения. Часть III. Средневековый человек и его мир.

• Ястребицкая А. Л. Западная Европа XI–XIII вв.

• Ястребицкая А. Л. Семья в средневековом городе.

• A Renaissance Courtesy Book. Edited by Lewis Einstein.

• Adamson M. Food in Medieval Times.

• Ángeles Pérez Samper M. Los recetarios de mujeres y para mujeres. Sobre la conservación y transmission de los saberes domésticos en la época moderna.

• Ángeles Pérez Samper M. Recetarios manuscritos de la España moderna.

• Barron C. M. London in the Later Middle Ages. Government and People 1200–1500.

• Barron C. M. London 1300–1540 // The Cambridge Urban History of Britain.

• Bartlett R. The medieval world complete.

• Bennett M. and McSheffrey S. Early, Erotic and Alien: Women Dressed as Men in Late Medieval London.

• Block E. C., Bethmont-Gallerand S., Hardwick P., Jones M. Profane Imagery in Marginal Arts of the Middle Ages.

• Caballero-Navas C. The care of women’s health and beauty: an experience shared by medieval Jewish and Christian women.

• Cabre M. Beautiful Bodies // A Cultural History of the Human Body.

• Cabre M. From a Master to a Laywoman: A Feminine Manual of Self-Help.

• Calendar of Early Mayor’s Court Rolls: 1298–1307.

• Calendar of wills proved and enrolled in the court of Husting, London. A.D. 1258–1688 / Ed. by R. Sharpe.

• Classen A. Sexuality in the Middle Ages and Early Modern Times: New Approaches to a Fundamental Cultural-Historical and Literary-Anthropological Theme.

• Copley G. The Boke of the Lapedarye Stonys and Other Middle English Lapidary Manuscripts in England.

• Crowfoot E., Pritchard F., Staniland K. Textiles and Clothing: Medieval Finds from Excavations in London.

• Dennison T. Does the European Marriage Pattern Explain Economic Growth?

• Dawn M. H. Body and sacred place in medieval Europe, 1100–1389.

• Dyer C. Everyday Life in Medieval England.

• Dyer C. Standards of living in the later Middle Ages: social change in England c. 1200–1520.

• Egan G. The Medieval Household Daily Living c. 1150–1450.

• Flemish Manuscript Painting in Context. Edited by Elizabeth Morrison and Thomas Kren.

• Froissart J. The Chronicles of Froissart.

• Gibbs P. W. The history of the manufacture of soap.

• Getz F. M. Medicine in the English Middle Ages.

• Gies J., Gies F. Daily Life in Medieval Times.

• Gies J., Gies F. Life in a Medieval Castle.

• Gies J., Gies F. Life in a Medieval City.

• Goodman R. How to Behave Badly in Elizabethan England: A Guide for Knaves, Fools, Harlots, Cuckolds, Drunkards, Liars, Thieves, and Braggarts.

• Goodman R. How to Behave Badly in Renaissance Britain.

• Goodman R. How to be a Tudor: A Dawn-to-Dusk Guide to Everyday Life.

• Green M. Bodies, Gender, Health, Disease: Recent Work on Medieval Women’s Medicine.

• Green M. From «Diseases of Women» to «Secrets of Women»: The Transformation of Gynecological Literature in the Later Middle Ages.

• Green M. Making Motherhood in Medieval England: The Evidence from Medicine // Motherhood, Religion, and Society in Medieval Europe, 400-1400. Essays Presented to Henrietta Leyser.

• Green M. «Recent Work on Women’s Medicine in Medieval Europe».

• Green M. The Trotula: A Medieval Compendium of Women’s Medicine.

• Green M. Who/What is «Trotula»?

• Gravett C. English Medieval Knight 1400–1500.

• Hurwich, Judith J. Noble Strategies: Marriage and Sexuality in the Zimmern Chronicle.

• Kendall P. Yorkist Age.

• Kosso C., Scott A. The Nature and Function of Water, Baths, Bathing, and Hygiene from Antiquity through the Renaissance.

• Lacroix P. Manners, Custom and Dress During the Middle Ages and During the Renaissance Period.

• Lacroix P. Military and Religious Life in the Middle Ages and the Period of the Renaissance.

• Leed D. «Ye Shall Have It Cleane»: Textile Cleaning Techniques in Renaissance Europe.

• Lindquist Sh. С. M. The Meanings of Nudity in Medieval Art.

• Le Goff J., The Medieval World.

• Leyser H. Medieval Women.

• Litzler M. F. A Corpus of Middle English Medical Prologues in the Sloane Collection of the British Library: An Introduction to the Genre in Prose.

• Manners and Household Expenses of England in the thirteenth and fifteenth centuries, illustrated by original records.

• Mitchell L. Family life in the Middle Ages.

• Manual de mujeres en el qual se contienen muchas y diversas reсeutas muy buenas.

• McTavish L. Reproduction. С 1500–1750.

• Moffat R. The Medieval Tournament. Chivalry heraldry and reality.

• Monter E. W. ed. European Witchcraft.

• Navas C. C. Secrets of women: naming female sexual difference in medieval herbrew medical literature.

• Park K. The Secrets of Women: Gender, Generation and the Origins of Human Dissection.

• Park K. Managing Childbirth and Fertility in Medieval Europe.

• Phillips K. A Cultural History of Women in the Middle Ages.

• Poly J.-P. Regime domanial et rapports de production «feodalistes» dans le Midi de la France (VIII–X siecles).

• Rawcliffe C., Weeda C. Policing the Urban Environment in Premodern Europe.

• Rawcliffe C., Wilson R. Medieval Norwich.

• Richmond C. The Paston Family in the Fifteenth Century.

• Rider C. Magic and Impotence in the Middle Ages.

• Robertson S. Age of Consent Laws // Children and Youth in History, 2018.

• Ruelle P. L’ornement des Dames.

• Sabine E. Latrines and Cesspools of Mediaeval London.

• Singman J. L. Daily Life in Medieval Europe.

• Smith V. Clean: A History of Personal Hygiene and Purity.

• Snodgrass M. E. Encyclopedia of Kitchen History.

• Sterner C. A Brief History of Miasmic Theory.

• Tavormina T. The Middle English Letter of Ipocras.

• Taylor C. The Disposal of Human Waste: A comparison between Ancient Rome and Medieval London.

• The Book Of Nurture By John Russell.

• The York mercers and merchant adventurers, 1356–1917.

• Thrupp S. The merchant class of the Medieval London (1300–1500).

• Verberg S. A most Copious and Exact Compendium of Sope – Medieval Soap Recipes.

• Verberg S. Clean clothes make the man. Period recipes and techniques to clean fabric of all manner of stains.

• Ward J. Women in England in the Middle Age.

• Weir A. Elizabeth of York: A Tudor Queen and Her World.

• Wilby M. J. Control, co-operation and conflict: an interdisciplinary study of later medieval urban water management in Britain AD 1066–1540.

• Yalom M. Birth of the Chess Queen.

• Young, Bruce W. 2008. Family Life in the Age of Shakespeare.

Примечания

1

Из фильма «Весна» – мнение женщины-ученой о кино, с тех пор многократно подтвержденное кинематографом, да и литературой тоже.

2

Речь о героях исторического романа Генрика Сенкевича «Потоп».

3

Джеффри Чосер (ок. 1340/1345 – 25 октября 1400) – английский поэт, дипломат, политик и чиновник, «отец английской поэзии». Считается одним из основоположников английской национальной литературы и литературного английского языка. Первый видный поэт, который стал писать свои сочинения не на латыни, а на английском. Сын виноторговца, оруженосец короля, посол в Италии, Франции и Фландрии, муж сестры герцогини Ланкастерской – он как никто знал все слои английского общества, от простолюдинов до королей.

4

Удержусь от искушения вновь подробно рассказать, почему супружеский долг в Средние века понимался именно как долг и рыцарь обязан был доставить жене удовольствие. Все это есть в «Блудливом Средневековье».

5

Вильгельм Апулийский – средневековый норманнский хронист. Между 1096 и 1099 годами написал «Деяния Роберта Гвискара», где прославлял герцога Апулии.

6

Андрей Капеллан – средневековый автор. Около 1184–1186 гг. им был написан трактат «О любви в трех книгах» (De amore libri tres), также известный под названием «О науке куртуазной любви» (De arte honeste amandi). Это сочинение пользовалось широкой известностью и являлось единственным систематическим изложением концепции и этики куртуазной любви.

7

Генрих Гентский (1217–1293) – средневековый бельгийский философ и теолог.

8

Жорж Дюби (1919–1996) – французский историк-медиевист, член Французской академии, кавалер Ордена Почетного легиона.

9

Жан Флори (1936–2018) – французский историк-медиевист, доктор филологических и гуманитарных наук, специалист по рыцарству и военным идеологиям.

10

Мишель Пастуро (род. в 1947 г.) – французский историк-медиевист, специалист по геральдике, сфрагистике и нумизматике.

11

На примере Монтайу, французского города XIII века. См. Le Roy Ladurie, Montaillou.

12

Жоффруа IV де Ла Тур Ландри (между 1326 и 1330 – между 1402 и 1406) – средневековый французский дворянин и писатель из Анжу, участник Столетней войны, известный также как «Рыцарь Башни», автор «Книги рыцаря де Ла Тура Ландри, написанной в назидание его дочерям». Книга написана от первого лица на французском языке и представляет собой прозаический сборник назидательных новелл и анекдотов, а также наставлений, куртуазных правил и автобиографических сведений. Была очень популярна и многократно переписывалась и издавалась на протяжении XIV–XVI вв.

13

Джорджо Вазари (30 июля 1511 – 27 июня 1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель. Автор знаменитых «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550 г.), основоположник современного искусствознания.

14

Рут Гудман – британский историк, реконструктор, телеведущая и писательница. Участвовала в создании ряда документальных проектов, посвящённых британской социальной истории.

15

Кретьен де Труа (ок. 1135 – между 1180 и 1190) – средневековый французский поэт, основоположник куртуазного романа, один из наиболее значимых писателей Средневековья. Первый писатель в истории французской литературы, к пяти сочинениям которого применим термин «роман», основатель цикла произведений о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Первым литературно обработал легенду о Святом Граале.

16

Фома Аквинский (примерно 1225 – 9 марта 1274) – итальянский философ и теолог, один из самых авторитетных католических философов, канонизирован как святой. Фома Аквинский родился в семье графа Ландольфа Аквинского, учился в университетах Неаполя, Парижа и Кельна, против воли семьи вступил в доминиканский орден. Преподавал богословие в университетах Франции и Италии. Как теолог систематизировал ортодоксальную схоластику, связал христианское вероучение (в частности, идеи Августина Блаженного) с философией Аристотеля, сформулировал пять доказательств бытия Бога. Признавая относительную самостоятельность естественного бытия и человеческого разума, утверждал, что природа завершается в благодати, разум – в вере, философское познание и естественная теология, основанная на аналогии сущего, – в сверхъестественном откровении.

17

Гален (129 или 131 год – около 200 или 217 года) – древнеримский медик, хирург и философ греческого происхождения. Его теории доминировали в европейской медицине в течение 1300 лет. В Средние века он был практически непререкаемым авторитетом. Его трудами по анатомии пользовались до 1543 года, его теория кровообращения просуществовала до 1628 года. Студенты-медики изучали Галена до XIX века включительно. Теория Галена о том, что мозг контролирует движения при помощи нервной системы, актуальна и сегодня.

18

Абу Марван Ибн Зухр (от 1072 до 1094–1162) – арабский медик, третий представитель известной лекарской династии. Был придворным врачом в Севилье и считался одним из лучших медиков христианской и мусульманской Испании. Считается, что Ибн Зухр первым стал проверять новые лекарства на животных.

19

Куста ибн Лука, он же Константин из Гелиополя (820–912) – уроженец Сирии, ученый-христианин, писавший на арабском языке. Философ, математик, астроном, врач, знаток греческой науки, одна из ключевых фигур в передаче знаний античности к арабо-мусульманскому миру. Константин собирал, переводил с греческого на арабский и комментировал тексты многих античных писателей. Написал множество трудов по медицине, а также по астрономии и математике.

20

Встречается так же написание: “Manual de mujeres en el qual se contienen muchas y diversas reсeutas muy buenas”.

21

Марина Владимировна Третьякова была моим научным руководителем в студенческие годы, именно под ее руководством я проводила исследование по французской средневековой городской культуре XIII–XV веков и с тех пор прониклась интересом к нерыцарской части средневекового общества. Поэтому было особенно приятно (и полезно) во время поисков материала встретить ее статью, посвященную одному из самых ценных источников по косметологии Позднего Средневековья, рецепты из которого я как раз начала переводить.

22

Средневековая испанская мера, о которой мне не удалось найти точных данных.

23

Собачьи дни – самая жаркая часть лета, ориентировочно начинающаяся с середины июля. Название связано с тем, что в древности они начинались одновременно с появлением на небосклоне Сириуса – «Собачьей звезды». Сейчас земная ось отклонилась, и Сириус с жарой никак не связан, но название осталось.

24

Тутти – вещество на основе оксида цинка, очень популярное в Средние века, использовалось в косметологии и медицине.

25

Тиберий Клавдий Квирина Менекрат (умер в I веке н. э.) – медик времён ранней Римской империи, основатель логической медицины.

26

Плиний Старший (между 22 и 24 годами н. э. – 24 или 25 августа 79 года н. э.) – древнеримский писатель-эрудит, автор «Естественной истории» – крупнейшего энциклопедического сочинения античности.

27

Аретей из Каппадокии (вторая половина I века – первая половина II века) – видный древнеримский медик и философ, труды которого сохранились до настоящего времени. Известен в первую очередь работами по психиатрии, эндокринологии и другим областям медицины, укоренил в клинике термин «диабет», первым описал с клинической точки зрения обморок и целиакию, провел ценные исследования паралича.

28

Квинт Серен Саммоник (убит в декабре 211 или 212 г.) – древнеримский врач, писатель и ученый-антиквар. Обладатель величайшей частной библиотеки в античности. Предположительно автор поэмы “De medicina praecepta” («Наставление в медицине»), описывающей 64 болезни и методы их лечения, почерпнутые из Плиния и Диоскорида.

29

F.W. Gibbs M.Sc. The history of the manufacture of soap, Annals of Science (1939).

30

Роберт из Глостера (до 1260 г. – около 1300 г.) – английский летописец, монах-бенедиктинец, предполагаемый автор рифмованной «Хроники Роберта Глостерского» (англ. “The metrical chronicle of Robert of Gloucester”), описывающей легендарную версию истории Англии, от ее мифического первого правителя Брута Троянского до 1271 года (в других списках – 1280 года). Новейшие исследователи считают, что Роберт написал только часть «Хроники», посвященной второй половине XIII века, а более ранняя ее часть – работа других авторов.

31

Фацетия – аналог французского фаблио – обычно небольшой шуточный рассказ, типичный для городской литературы итальянского Ренессанса. Это мог быть веселый анекдот, в котором шла речь о каком-нибудь забавном приключении, смешной выходке, приводились остроумные ответы и решения различных казусов, подвергались осмеянию различные недостатки и пороки женщин, глупых горожан, представителей духовенства и т. д.

32

Кристина Пизанская (1364/1365 – 1430) – знаменитая французская средневековая писательница и философ, выступавшая против господствующих в Средние века женоненавистнических теорий. Ее «Книга о граде женском», в которой она создала образ идеальной женщины – умной, образованной, высокоморальной, и одновременно прекрасной жены и матери, считается точкой отсчета современного феминистического движения.

33

Гиппократ (около 460 года до н. э. – около 370 года до н. э.) – великий древнегреческий врач и философ, «отец медицины». Иногда трудно в это поверить, но человек, чьим именем до сих пор названа врачебная клятва, действительно существовал и действительно описал морально-этические принципы, обязательные для врача. Приписываемые ему медицинские труды составляли 60 томов (современные исследователи считают, что из них на самом деле ему принадлежат от 8 до 18 томов), они легли в основу всей дальнейшей античной и средневековой медицины.

34

Марк Витрувий Поллион (I век до н. э.) – римский архитектор и механик, ученый-энциклопедист.

35

Жан Бургундский – в данном случае имеется в виду льежский врач XIV века, не путать с бургундскими герцогами, носившими то же имя.

36

Леон Баттиста Альберти (18 февраля 1404 – 25 апреля 1472) – итальянский ученый, гуманист, писатель, криптограф, архитектор и ведущий теоретик искусства эпохи Возрождения.

37

Из книги «Ибн Сина. Избранное», Издательство ЦК Компартии Узбекистана, 1981 год.

38

Лот = 1/32 фунта

39

Лот = 1/32 фунта

40

Рассказ о путешествии на корабле взят Мортимером из трудов Феликса Фабера конца XV века, процитированных у Duby (ed.), Private Life: Revelations.

41

Большая часть материалов об английских средневековых туалетах и ссылки на документы взята из статьи Ernest L. Sabine “Latrines and Cesspools of Mediaeval London”.

42

По крайней мере, в Ферраре, в бывшей тюремной камере Джулио д’Эсте, брата-заговорщика герцога Альфонсо (третьего и последнего мужа Лукреции Борджиа), сохранился и туалет, конечно, с наглухо забитой дырой, и если бы там не было так холодно и страшно, я бы попробовала на него присесть, смотрителей там нет. Судя по гладкости камней, многие туристы так и делают.

43

Такая странная датировка обусловлена тем, что указывается датировка реестра судебных дел, откуда брался тот или иной пример.

44

Приток Темзы, сейчас протекающий под землей.

45

Сэр Джон Харингтон (4 августа 1560 – 20 ноября 1612) – английский поэт, крестник и придворный Елизаветы I. Известен своими зачастую непристойными литературными работами, а также тем, что создал первый реализованный на практике смывной туалет (ватерклозет), проект которого описал в аллегорическом трактате «Новое рассуждение на старую тему» с подзаголовком «Метаморфоза Аякса».

46

Солар – комфортная хорошо освещенная комната для отдыха хозяев на верхнем этаже средневекового дома.

47

Пипа – мера объема. 1 пипа = ½ тана = 2 хогсхеда = 4 барреля = 475–480 литров

Content

Екатерина Мишаненкова
Чумазое Средневековье. Мифы и легенды о гигиене

Вступление

Глава 1. Немного о мифах

Средневековье и современность

Маргинализация Средневековья

«Вам нужны не факты, а эффекты»

История и мифы

Что такое Средние века?

Глава 2. Культура чистоты

Культура красоты

Средневековая сексуальность

Чем плоха женщина?

Есть ли у женщины душа?

Дева Мария

Добродетель

Внутренняя красота

Кровь ран и грязь странствий

Увядание красоты

Уродливая старость

Рассказ Батской ткачихи

Многозначная чистота

Красота на вкус и на запах

Гендерные различия

Сексуальные страдания

Куртуазная любовь

Рыцарь или мужлан

Любовный подвиг

Рыцарь и дворянин

Рождение рыцарства

Рыцарская культура

Подтверждение благородства

Воспитание рыцаря

Воспитание леди

Манеры и поведение за столом

Джон Рассел, «Книга Манер» (отрывки). Англия, 1460–1470 гг. Перевод и стихотворное переложение: Юлии Давидовской и Ксении Галиловой

Признаки благородства

Глава 3. Красота по-средневековому

Эксперимент

Старинные портреты

Ричард III

Живопись и мода

Куда делись брови?

Беременные платья

Улучшение тела

Идеальная женщина

Из романа Кретьена де Труа «Эрек и Энида»

Природа против макияжа или… за него?

Глава 4. Женское дело

Клеопатра-косметолог

Тротула

Рецепты Тротулы

Женщины-медики

Критические дни

Женская утроба – сточная канава

Грехи Евы

Средневековые тампоны

Экзотические эксперты

“Manual de mugeres”

Глава 5. Мыльная тема

Самое древнее мыло

Средневековое мыло

Английское мыло

«Другой способ приготовления белого мыла»

Глава 6. Ванна, баня или тазик?

Золото, обращенное в кал

Бани Карла Великого

Римское и сарацинское влияние

Парижские бани

Лондонские ванны

Жизнь без ванны

О гигиене в «Книге манер» Джона Рассела

Мытая Европа

Немного документов

Праздники в ванне

Конец банной культуры

Мылись ли в эпоху Возрождения?

«Пятнадцать указаний Уильяма Вона по сохранению здоровья»

Поведение за столом

Личный опыт

Глава 7. Чистота и здоровье

«Теория миазмов»

Снова Салерно

О детях, находящихся еще в утробе матери, из «Поэмы о медицине» («Урджуса фит-тиб») Авиценны

Популярная медицина

Отрывок из «Салернского кодекса здоровья», перевод Ю. Ф. Шульца

Утренний туалет

Стирка

Чистка одежды

Хранение одежды

Паразиты

Мытье посуды

Грязь на языке

Глава 8. Средневековая канализация

Воды Темзы

Средневековые туалеты

Королевские туалеты

Туалеты средневекового Лондона (XIII–XV века)

Общественные уборные средневекового Лондона

Частные туалеты со «смывом»

Туалетные страсти – Лондон против короля

Туалеты с выгребной ямой

Как ходить в туалет

Глава 9. Чистый город

Чистка выгребных ям

Вывоз мусора

Ночные горшки

Вмешательство властей

Водные ресурсы средневековых городов

Пить или не пить?

Заключение

Избранная библиография

Примечания