Франсуа-Мари Друэ Вольтер

Трактат о терпимости

© ИП Сирота Э. Л. Текст и оформление, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Вольтер

1694–1778

Король общественного мнения

Вольтер – один из крупнейших мыслителей XVIII века, поэт, драматург, публицист, историк. Его называли «королем общественного мнения». В своих острых статьях и памфлетах Вольтер протестовал против войн, религиозного фанатизма, гонения инакомыслящих и выступал за просвещение и социальные свободы.

1694 – Мари Франсуа Аруэ (творческий псевдоним Вольтер) родился в Париже, в семье нотариуса.

1711 – после иезуитского колледжа устроился в адвокатскую контору, но занятие литературой увлекло юношу.

1717 – на год угодил в Бастилию за сатирические стихи в адрес герцога Орлеанского.

1718 – трагедия «Эдип», поставленная в «Комеди Франсез», принесла известность Вольтеру.

1725 – снова попал в Бастилию за очередную насмешку над вельможей. Выпустили с условием, что покинет Францию.

1726 – уехал в Англию, где провел три года, изучая политическое и социальное устройство страны, ее историю, философию, литературу.

1733 – опубликовал свои впечатления от пребывания в Англии – «Философские письма». Тираж конфисковали и сожгли, издателя посадили в Бастилию, а Вольтер бежал из Парижа в замок маркизы дю Шатле, на границе с Лотарингией.

1751 – принял приглашение прусского короля Фридриха II и поселился в Потсдаме.

1753 – переехал в Швейцарию, где купил три имения. Прожил здесь 25 лет, почти до самой смерти.

1762 – начал кампанию по реабилитации французского купца Жана Каласа, ставшего жертвой религиозного фанатизма и невинно казненного за убийство сына. Это громкое судебное дело дало повод Вольтеру написать памфлет «Трактат о веротерпимости».

1778 – возвратился в Париж, где его восторженно встретили. Назначен директором Академии. Незадолго до смерти, в апреле, вступил в парижскую масонскую ложу. Умер в мае от долго мучившего его онкологического заболевания.

Предисловие

«Трактат о веротерпимости» Вольтера, написанный два с половиной века назад, и сегодня звучит свежо и злободневно, так как его основная тема, толерантность к инакомыслящим, актуальна во все времена. Терпимость – один из основополагающих принципов гуманности, считает автор и призывает власти, церковь и каждого отдельного человека руководствоваться этим принципом в своих действиях.

Вольтер – крупнейший мыслитель XVIII столетия, и его вклад в становление и развитие философии Просвещения трудно переоценить. Его называли «некоронованным королем» общественного мнения. Статьи, памфлеты и книги Вольтера содержали острые высказывания на животрепещущие темы и часто издавались анонимно. При жизни автора они мгновенно распространялись по всей Европе, оказывая влияние на умы и сердца.

Поводом для написания «Трактата о веротерпимости» стала казнь французского купца Жана Каласа. Он был протестантом в католической стране, и, когда его сын покончил с собой, купца обвинили в убийстве – якобы он хотел помешать сыну перейти в «праведную» католическую веру. Суд признал купца виновным и приговорил к смерти через колесование. Приговор был исполнен, этот случай приобрел широкую известность и дошел до Вольтера. Философ, возмущенный предвзятостью судей, начал кампанию по реабилитации купца. Она увенчалась успехом – все обвинения были сняты.

Автор начинает «Трактат…» с введения, где рассуждает о свободе мысли и веротерпимости как прямом следствии такой свободы. Далее он обращается к случаю Жана Каласа, разбирая допущенные судебные ошибки и обличая религиозный фанатизм. Вольтер апеллирует к истории, приводит примеры терпимости и нетерпимости из разных эпох. «Все люди должны считать других своими братьями», – таков итог размышлений философа.

Трактат о веротерпимости, написанный в связи со смертью Жана Каласа

Введение

Полагаем, в наш просвещенный век каждый образованный европеец считает, что веротерпимость – это долг правосудия, предписанный гуманностью, совестью, Богом, это закон, охраняющий мир в обществе, а значит, способствующий процветанию государств. Если же в сословии литераторов, которые не отличаются ни достойной жизнью, ни достойными сочинениями, найдутся опровергатели этой точки зрения, то в качестве убедительных примеров можно привести принципы и политику, которых придерживаются в правительстве Соединенных Штатов Северной Америки, в парламентах Британского королевства, в нидерландских Генеральных штатах; можно привести и образ действий римского императора, российской императрицы, прусского и шведского королей. Повсюду в Северном полушарии – от полярного круга до 50 градуса широты, от Миссисипи до Камчатки – веротерпимость вступила в свои права без смут и крови. И хотя конфедераты в Польше, обосновывая намерение убить короля и вступить в союз с турками, подбавили религиозных доводов, это служит как раз доказательством того, что бессовестно так использовать религию и что веротерпимость необходима для спокойствия и мира.

Каждый служитель закона, верующий в Бога и признающий право на религиозные убеждения, должен отличаться веротерпимостью: он должен понимать недопустимость того, чтобы человеку приходилось выбирать между смертью и вероотступничеством. Служитель закона знает, что любая религия имеет под собой фундамент – определенного рода факты и доводы, толкование известных книг, идею ограниченности человеческого разума; он знает, что среди приверженцев любой религии есть высоконравственные и образованные люди; что противоположные точки зрения доказывают люди честные и много размышлявшие по этому поводу. Может ли служитель закона только лишь на основании того, что непоколебим в своей вере, называть врагами Господа тех, кто придерживается иных взглядов? Может ли он считать свое твердое религиозное убеждение юридическим аргументом для того, чтобы распоряжаться жизнью и свободой тех, кто придерживается иных взглядов? Разве не очевидным будет для него, что последователи других религий могут применить против него такие же «юридические доказательства», какие применяет он?

Теперь возьмем человека, который вообще не верит в Бога и считает религию сказкой. Станет ли он нетерпимо относиться к противоположным взглядам? Никогда. Свою аргументацию он строит совершенно иначе и в своих убеждениях исходит из совершенно иных принципов, а значит, и мотивы для веротерпимости у него другие.

«Веротерпимость – это долг правосудия, предписанный гуманностью, совестью, Богом, это закон, охраняющий мир в обществе, а значит, способствующий процветанию государств»

Если он считает людей, исповедующих любую религию, безумцами, может ли он считать религию преступлением и лишать прав этих людей, при том что их безумие не нарушает общественного спокойствия и не делает их неспособными в отношении своих прав? Может ли он относиться к ним с нетерпимостью, если терпит лгунов, которые исповедуют чуждые себе верования лишь ради того, чтобы наживаться за счет обманутых людей? В этом случае нужен способ получать юридические доказательства того, что тот или иной человек сам не верит в те нелепые взгляды, которые исповедует, но такого способа быть не может. Не послужит оправданием для такого закона нетерпимости даже тот довод, что эти убеждения способны привести к тяжелым последствиям. Только в том случае, если в этих убеждениях прямо проповедуется убийство как религиозный долг, можно расценивать такие взгляды как преступление, однако это будет не религиозная нетерпимость, а мера, направленная на сохранение порядка в государстве.

Если же посмотреть с точки зрения закона и соблюдения прав человека, то очевидно, что право на свободу совести, свободу исповедовать свои убеждения публично и руководствоваться ими в своих поступках, но так, чтобы не нарушать чужие права, – это право так же реально, как право человека на собственность и на личную свободу. Следовательно, притеснение этого права идет вразрез справедливости и закон против веротерпимости не может быть справедливым.

Разумеется, речь идет о постоянном законе, ибо мы допускаем, что если ревностность к какой-либо религии вызывает лихорадочное состояние в обществе, то на определенный период в данном конкретном государстве потребуется подобный закон, однако его введение будет в этом случае оправданно – как мера безопасности для тех, кого притесняют. Для блага всего человечества (а в этом видят свою цель все добродетельные сердца) просто необходима свобода совести, свобода религиозного культа и убеждений. В первую очередь потому, что только при такой свободе можно создать настоящее братство людей, ведь если невозможно объединить их в одной религии, то надо научить людей с разными религиозными взглядами относиться друг к другу как к братьям. Кроме того, свобода совести и убеждений поможет развиваться человеческому разуму, находить истинные ответы на вопросы, связанные с моралью. Ведь никто не станет отрицать, что познание истины – высшее достижение и благо людей.

В самом деле, невозможно принятие или существование в стране закона, который бы противоречил тому, что, по мнению просвещенных людей, соответствует правам граждан и благу всего общества, то есть закона, противоречащего общепризнанной истине. Ведь заблуждение не может победить такую истину – она крепко держится в умах. При любом политическом устройстве это единственное, что может служить барьером для злоупотребления силой. Разве настоящая цель политики не в том, чтобы сохранять внутри государства мир, от которого зависит и процветание страны, и ее реальная сила, и, в конце концов, счастье людей? Все перечисленные вещи нераздельны между собой, так же как нераздельны они с терпимостью, особенно в отношении религиозных взглядов, единственного, что важно для народа. В обширных государствах веротерпимость служит прочности правительства. В самом деле, у правительства достаточно средств, чтобы утихомирить отдельных личностей, если только эти личности не соберут и не поведут за собой столько народа, чтобы оказать сопротивление и полиции, и армии и выбить почву из-под ног правительства. Нетрудно догадаться, что такую опасную власть этим отдельным личностям могут дать лишь религиозные настроения в условиях, когда царит нетерпимость, ведь общество раскалывается всего на несколько лагерей, объединяющих большое количество людей.

При веротерпимости же, наоборот, исчезают причины для возмущений и столкновений в государстве. Ведь свобода культа порождает множество религиозных сект, эти группы малочисленны, не могут претендовать на господство в стране и поэтому не создают никаких волнений.

«Настоящая цель политики в том, чтобы сохранять внутри государства мир, от которого зависит и процветание страны, и ее реальная сила, и, в конце концов, счастье людей»

В протестантских государствах противники свободы культа настаивают на том, что католики хотят на руинах монархии установить власть церкви и поэтому нельзя терпеть католичество в стране. А в католических государствах, в свою очередь, считают, что протестантские общины враждебно настроены к абсолютной власти и поэтому нельзя терпеть протестантство. Для здравомыслящего человека это противоречие служит лишним подтверждением того, что веротерпимость необходима, дабы ни одна религия не превратилась в господствующую и не сделалась опасной.

Кое-кто говорит, что терпимость означает свободу мысли, поэтому неизбежно приведет к уничтожению морали, а следовательно, для счастья общества нетерпимость просто необходима. Зачем же так клеветать на человеческую природу? Выходит, что люди, начав мыслить и рассуждать, непременно станут порочными и бесчестными? Разве добродетель исчезнет, как только люди смогут свободно критиковать софизмы? Факты опровергают такое мнение: преступники в большинстве своем люди религиозные, свободомыслие им присуще редко. Свободное мышление есть результат умственных усилий, и не стоит путать его с нравственной распущенностью, приверженцы которой есть во всех странах. Безнравственность порождается грубыми инстинктами, а не разумом, в то же время уничтожить ее можно только с помощью разума.

Вы хотите видеть вокруг себя людей добродетельных и ценящих добродетель? Тогда общайтесь с людьми, которые стремятся просветить своих ближних, а не с теми, кто множит человеческие заблуждения. Если человек верит, что его религия истинная, то он должен стремиться к терпимости: во-первых, это даст ему право на терпимость к своей религии в тех государствах, где она не господствует, а во-вторых, это позволит его религии проникнуть во все умы. Ведь когда люди свободно могут защищать свои идеи, истина всякий раз торжествует. Приведем в пример такое заблуждение, как колдовство: оно практиковалось с древних времен, но с недавних пор, когда стало возможным рассуждать о колдовстве, оно стало очень редким явлением. Разве для того, чтобы люди разуверились в духах и ложных божествах, нужны палачи?

Так что и природа, и здравый смысл, и политика, и истинная вера – все призывает к терпимости. Однако по-прежнему есть сторонники гонений, и хотя в странах, где правительство просвещенное и гуманное, у таких фанатиков нет возможности расправляться с людьми, в их распоряжение отдают книги и ограничивают свободу печатного слова под угрозой наказания. Что же получается на деле? Печатаются тайные издания, в которых свобода слова доходит до разнузданности, и если эти книги содержат опасные суждения, а у автора дурная слава, то ни один порядочный человек не станет критиковать их, дабы не скомпрометировать себя, а защитниками таких вредных книг выступают недостойные люди. Вот что достигается мерами подавления.

Бывает, что уважаемые корпорации требуют не допускать в страну те книги, где их мнение подвергается критике. Вероятно, они не понимают, что фраза «Прошу вас помешать моему оппоненту опровергать мои идеи» означает то же самое, что «Я не верю в те истины, которые проповедую».

Как бы вы отнеслись к человеку, который противится тому, чтобы судья дал возможность высказаться обеим сторонам? Но когда речь идет об истине, вы-то как раз и представляете собой только одну из спорящих сторон, к какой бы религии вы ни относились. Судьями же выступают совесть и разум других людей. Разве есть у вас право мешать человеку в поиске истины? Разве есть у вас право препятствовать тому, чтобы он просвещал других? Если вы можете представить доказательства своей веры, то почему противитесь ее рассмотрению? А если доказательств нет и ваша вера поселяется в сердце лишь милостью Божьей, тогда разве нужно эту благодатную силу подкреплять человеческим насилием? Есть во Франции книга, которая сама по себе служит мощным аргументом против религии: реестр, в котором указаны доходы духовенства. Содержание сего документа не является тайной, при том что епископы не пожелали дать королю экземпляр реестра.

Это один из тех протестов, которые изумляют и народ, и философа и которые предполагают только один ответ: вернуть государству все полученное духовенством и установить религию на тех правилах жизни, которые были у общин, начавших в давние времена устанавливать христианство. Стали бы вы посещать лекции профессора физики, который получал деньги, преподавая одну систему, а потом лишился их, преподавая другую? Стали бы вы внимать словам человека, который одновременно призывает к смирению и приказывает величать себя «ваша светлость», который одновременно призывает к бескорыстию и занимается стяжательством? Еще один вопрос: почему духовенство, в чьем пользовании находится около пятой части государственных богатств, хочет вести войну, возложив расходы на плечи народа? Если духовенство видит в некоторых сочинениях угрозу для себя, то пусть оно не жадничает и хорошо заплатит за опровержение таких книг. Хотя оно вполне может позволить себе скупать все крамольные книги, которые издаются в Европе, – ежегодно это обходилось бы в сумму не более чем два миллиона, что не составило бы и пятидесятой доли налога на имущество церкви; никогда война не обходилась так дешево.

В одной брошюре написано, что те, кто свободно мыслит, отличаются нетерпимостью. Это вздор, ибо веротерпимость и свободомыслие – слова, близкие по значению. Доказательство, которое приводилось в брошюре, комическое: философы, сказано там, смеются над оппонентами и возмущаются преимуществами духовенства. Но подшучивание над глупыми доводами вовсе не означает отсутствие веротерпимости. Будь эти оппоненты, которые и рассуждать-то не умеют, людьми добродетельными и терпимыми, то нехорошо было бы высмеивать их, но они ведут себя вызывающе и занимаются придирками, так что насмешку можно рассматривать как акт справедливости. Впрочем, в любом случае здесь нет никакой нетерпимости: поднимать на смех и преследовать – разные вещи.

«Опасную власть отдельным личностям могут дать лишь религиозные настроения в условиях, когда царит нетерпимость»

Что касается нападок на чужие преимущества, то если они, эти преимущества, не имеют обоснования, в таком случае протестующий требует лишь восстановления своих прав. В чем же здесь нетерпимость, если возмущение направлено на того, кто отнял права? Возмущение может быть ошибочным, но нетерпимости здесь нет.

Еще полагают, что свободные мыслители образовывают секту и потому опасны. Но это тоже вздор. Главный их принцип: у каждого должна быть свобода размышлять и говорить то, что он думает. Поэтому секту они не могут образовывать. А то, что они объединяются против преследователей, чтобы защищать свое право на свободу, полученное человеком от природы, – из этого вовсе не следует существование секты.

Как был казнен Жан Калас

9 марта 1762 года в Тулузе был казнен Жан Калас. И это событие – убийство, совершенное правосудием, – заслуживает того, чтобы о нем знали и наши современники, и наши потомки. О тех тысячах людей, которые погибают на поле битвы, мы забываем быстро – и потому, что жертвы в войне неизбежны, и потому, что погибшие сами несли смерть противнику и умерли в сражении, а значит, не были беззащитными. На войне гибель и победа одинаково возможны, поэтому смерть не поражает нас и жалость не так сильна. Но когда жертвой фанатизма и пристрастного отношения становится невинный человек, почтенный глава семейства, когда он не может предъявить в свою защиту ничего, кроме своей добродетели, когда те, кто распоряжается его жизнью и приговаривает к смерти, рискуют лишь тем, что могут вынести ошибочный приговор, а за свою ошибку не понесут никакого наказания, – тогда свой голос начинают подавать граждане. Люди боятся за себя, они видят, что перед лицом суда, который должен защищать их жизнь, на самом деле ни один человек не может чувствовать себя защищенным. И их голоса объединяются в одно требование мести.

Это был необычный судебный процесс: религия, самоубийство, убийство. Правосудию надлежало установить истину: действительно ли отец и мать из религиозных побуждений повесили сына, сделал ли это брат и сделал ли это друг? Поступили ли судьи по закону и свободны ли они от подозрений в том, что приговорили невинного отца к колесованию, или в том, что не наказали и других виновных – мать, брата, друга?

Отец семейства – Жан Калас, шестидесяти восьми лет. Он сорок лет торговал в Тулузе, и все его близкие знакомые отзывались о нем как о хорошем семьянине. Калас, его жена и все дети, кроме одного, были протестантами. Своему сыну Луи, который отрекся от ереси, отец выплачивал небольшое содержание. Все говорило о том, что старику совершенно не был присущ уродливый религиозный фанатизм, разрушительный по своей природе. Калас даже согласился на то, чтобы Луи принял католическую веру. Кроме того, в доме Каласов тридцать лет жила ревностная католичка – служанка, вырастившая их детей.

Марк-Антуан, старший из сыновей, был образованным человеком, но отличался мрачным и буйным нравом, о его необузданных страстях знали все. Торговлей юноша так и не смог заняться, поскольку не имел склонностей к этому делу. Адвокатской практикой тоже не занялся, поскольку для этого требовалось свидетельство о католическом вероисповедании. И решил Марк-Антуан свести счеты с жизнью, о чем намекнул одному своему другу. Он много читал про самоубийство, и постепенно решение его окрепло.

«Веротерпимость необходима, дабы ни одна религия не превратилась в господствующую и не сделалась опасной»

И вот в один злополучный день, когда молодой человек проиграл все свои деньги, он решился исполнить задуманное. В тот вечер у Каласов на ужине был гость – прибывший накануне, 12 октября 1761 года, из Бордо друг семьи и самого Марка-Антуана, девятнадцатилетний юноша, который отличался кротким характером и высокой нравственностью, сын известного в Тулузе адвоката Лавэса. Все ужинали за одним столом – отец, мать, Марк-Антуан, Пьер (младший сын) и молодой Лавэс. После трапезы все перешли в маленькую гостиную, кроме Марка-Антуана – он куда-то пропал. Когда гость собрался уходить, Пьер вместе с ним спустился вниз, чтобы проводить. И здесь они увидели повешенного Марка-Антуана – на косяке двери, у входа в магазин, в одной рубашке. Сюртук лежал на прилавке. Покойник выглядел очень аккуратно: волосы причесаны, рубашка не помялась. На теле никаких следов от ушибов, никаких ран.

Мы не будем описывать всех деталей, о которых рассказал адвокат. Не будем описывать и страшное горе отца и матери – они кричали так, что слышали соседи. Гость и брат, тоже испытавшие ужасное потрясение, побежали, чтобы вызвать судебные власти и привести лекаря.

Пока Лавэс и Пьер занимались хлопотами, несчастные родители рыдали над телом сына, а местные жители уже столпились у их дома. Народ в Тулузе очень эмоционален, подозрителен и фанатичен; тех, кто исповедует другую веру, тулузцы считают чудовищами. Именно в этом городе жители вознесли хвалу Господу, когда скончался Генрих III, и поклялись, что убьют каждого, кто хоть словом обмолвится о том, чтобы признать королем нашего доброго Генриха IV. Именно тулузцы два века назад перебили четыре тысячи горожан-еретиков и с тех пор каждый год отмечают этот день так же радостно, как и весенний праздник «Цветочные игры». Отмечают с шествиями и фейерверками, сколько городской совет ни запрещал это омерзительное торжество.

В толпе, собравшейся у дома Каласов, один фанатик выкрикнул, что Марка-Антуана повесил отец. Этот крик сразу подхватили. Другой фанатик добавил, что завтра сын будто собирался отречься от ереси и поэтому семья и друг из-за ненависти к католикам отправили его на тот свет – так якобы диктует их религия. Мысль эта так быстро распространилась, что через минуту вся толпа была уверена в этом. Никто в городе не сомневался, что у протестантов так принято: если сын выбирает католичество, то родители должны убить его.

Когда страсти начинают бушевать, то их уже не остановить. Появился и быстро распространился слух, будто накануне протестанты Лангедока собрались, чтобы назначить палача, и исполнителем ритуальной казни выбрали молодого Лавэса. В течение суток он был извещен об этом в Бордо и вот приехал в Тулузу, чтобы помочь семейству Каласов расправиться с вероотступником.

Советник тулузского муниципалитета Давид, под действием этих слухов и из желания выслужиться с помощью скорой расправы над преступниками, повел дело с грубым нарушением правил. Троих Каласов, Лавэса и даже служанку-католичку заковали в кандалы.

Церковные власти пошли дальше – изданное ими послание было до того абсурдным, что перекрыло даже противозаконность судебного дела. Марк-Антуан умер кальвинистом, и если он сам свел счеты с жизнью, то его тело, как самоубийцы, должны были выбросить на свалку. Так велел обычай. Тем не менее он был погребен в церкви Св. Стефана с большими почестями, хотя кюре всячески протестовал против такого святотатства.

В провинции Лангедок имеются четыре братства «кающихся»: белое, черное, серое и голубое. Члены этих братств носят маски с отверстиями для глаз и длинные одежды, которые представляют собой мешок с капюшоном. В свой орден они хотели привлечь герцога Фитц-Джеймса, начальника лангедокских войск, но безуспешно.

Белое братство отслужило по Марку-Антуану молебен как по мученику. Церковный обряд происходил с такой торжественностью и пышностью, каких не удостаивали ни одного истинного мученика. И это было ужасающе. На помпезном катафалке установили скелет, который символизировал Марка-Антуана. В одной руке у него была пальмовая ветвь, в другой – перо, которое предназначалось для отречения от ереси, но на самом же деле, когда скелет приводили в движение, покойный подписывал смертный приговор отцу.

После всего этого оставалось одно: причислить беднягу, совершившего самоубийство, к лику святых. Люди считали его мучеником, молились на его могиле. Рассказывали, что один монах вырвал у покойного несколько зубов, дабы иметь нетленную реликвию. Одни горячо молили о чуде, другие говорили о том, какие чудеса Марк-Антуан уже якобы совершил. Так, одна глуховатая богомолка услышала звон колоколов, а один священник излечился от паралича, когда принял рвотное. Были составлены даже протоколы чудес. Автору этих строк известен случай, когда молодой тулузец несколько ночей молился на могиле новоиспеченного святого, но безуспешно – чуда он не вымолил и в результате сошел с ума.

Несколько белых братьев были среди судей. А это значило одно: Жан Калас будет казнен непременно.

Кроме того, приближался знаменательный день, в который горожане каждый год торжественно отмечали уничтожение четырех тысяч гугенотов: в 1762 году этому событию исполнилось ровно двести лет. Данное обстоятельство окончательно предопределило, что смертный приговор неминуем. Тулузу украшали для праздничного шествия, и воображение горожан распалялось все больше. Люди открыто говорили, что Каласы будут казнены на эшафоте, который станет лучшим украшением праздника, что эти вероотступники посланы нам провидением, дабы мы принесли их в жертву святой церкви. Есть два десятка свидетелей таких восклицаний. Были еще куда более кровожадные речи.

И это происходит в наше время, когда философия достигла таких высот, когда академии выступают за смягчение нравов. Создается впечатление, что фанатизм приведен в ярость успехами разума и теперь с еще большим ожесточением сопротивляется натиску здравого смысла.

Ежедневно тринадцать судей собирались на судебное заседание. Они не располагали, да и не могли располагать никакими доказательствами вины Каласов. Улик не имелось, зато было оскорбленное религиозное чувство. Шестеро из судей упорно стояли на том, чтобы отца, сына и Лавэса колесовать, а жену Каласа сжечь на костре. Остальные семеро, с более умеренной позицией, выступали за то, что нужно хотя бы провести расследование. Прения велись долго и с ожесточением. Один судья горячо выступил в защиту обвиняемых – он был уверен в том, что они невиновны и что вообще не могли совершить этого преступления. Он призывал людей проявить человеколюбие, а не жестокость. Этот человек стал публичным защитником Каласов в домах тулузцев, где задетые религиозные чувства требовали смерти несчастной семьи. Другой судья, напротив, был известен своим фанатизмом и так же рьяно доказывал вину подсудимых, как первый защищал их. Все это привело к такой шумихе, что и тот и другой вынуждены были отказаться от дела и уехать из города.

К сожалению, вышло так, что тот судья, который оправдывал Каласов, не взял назад своего отказа. Между тем второй, хоть и не имел права судить, все же приехал и проголосовал против обвиняемых. Именно с помощью его голоса группа, которая требовала колесования, получила перевес, так как вердикт был вынесен большинством голосов всего лишь восемь против пяти, когда один из шестерых судей, расположенных в пользу Каласов, после долгих раздумий все же перешел в противоположный лагерь.

Казалось бы, в таком случае, когда судят за убийство сына и приговаривают отца к самой страшной казни, необходимо единодушное мнение судей. Доказательства такого ужасающего преступления должны быть убедительны для всех, и если осталось хоть малейшее сомнение, то это должно смутить судью, решившего вынести смертный приговор.

«Общайтесь с людьми, которые стремятся просветить своих ближних, а не с теми, кто множит человеческие заблуждения»

Наша неразумность и несовершенство наших законов ощущаются каждый день. Но особенно отчетливо видно их убожество, когда перевеса всего в один голос достаточно, чтобы колесовать человека. Разве не так?

В Афинах, чтобы вынести смертный приговор, необходим был перевес в пятьдесят голосов. Какой вывод мы можем сделать из этого? Что греки были более мудрыми и человечными, чем мы, – но пользу из этого знания мы не выносим.

Разве можно себе представить, что шестидесятивосьмилетний старик, с отекшими и ослабевшими ногами, мог один задушить и потом повесить сына, молодого человека двадцати восьми лет, невероятно сильного и ловкого? Сделать это Жан Калас мог лишь с помощью жены, другого сына, приезжего гостя и служанки – в тот роковой вечер они все были вместе и ни на минуту не расставались. Однако и это предположение не более вероятно, чем первое. Служанка – ревностная католичка. Как она могла допустить, чтобы Марка- Антуана, которого она вынянчила, гугеноты убили лишь потому, что он хотел обратиться в ее веру? Как молодой Лавэс мог приехать из Бордо с единственной целью убить друга, если не знал о его предполагаемом отречении? А мать – разве могла она поднять руку на сына, которого любила? Наконец, как они могли без ожесточенной борьбы задушить юношу, который один по силе был равен им всем вместе, как справились с ним, не нанеся ни ран, ни даже синяков, не разорвав его рубашку? Разве его отчаянные крики не должны были привлечь внимание всей округи?

Совершенно очевидно, что даже если произошло убийство, то виновны в нем должны быть все, кто находился в доме, ибо они ни на минуту не расставались. Однако совершенно очевидно также, что подсудимые не совершали убийства. Очевидно и то, что в одиночку отец не мог этого сделать, тем не менее его одного приговорили к колесованию.

Аргументация приговора лишена здравого смысла так же, как и все остальное в этом деле. Те члены суда, которые решили прибегнуть к колесованию, уверили остальных судей, что немощный старик под пытками палача признается и выдаст соучастников. Каково же было их удивление, когда умирающий на колесе Жан Калас сказал, что Бог свидетель его невиновности, и попросил Господа простить судей.

Второй вердикт суда противоречил первому – они освободили мать, брата, служанку и Лавэса. Один из советников дал понять судьям, что своим вторым решением они показали несправедливость приговора в отношении Жана Каласа и выдали себя. Ведь если во время так называемого убийства обвиняемые были вместе, то освобождение остальных служит неопровержимым доказательством того, что казненный отец был невиновен. И тогда судьи вынесли вердикт: изгнать Пьера Каласа. Это решение было таким же абсурдным, таким же непоследовательным, как и предыдущие приговоры. Пьер либо виновен, либо нет. В первом случае его, как и отца, следовало приговорить к колесованию. А если вины на нем нет, то и изгонять его не за что. Но судей напугало то впечатление, которое произвели колесование отца и его благочестие в момент смерти, и они, чтобы спасти свою репутацию, решили помиловать сына. Как будто это помилование не стало с их стороны очередным злоупотреблением власти! Они посчитали, что после той страшной несправедливости, которую суд уже совершил, безосновательное изгнание молодого человека, не имеющего ни поддержки, ни средств, не будет расцениваться как еще одно беззаконие.

«Каждый служитель закона, верующий в Бога и признающий право на религиозные убеждения, должен отличаться веротерпимостью: он должен понимать недопустимость того, чтобы человеку приходилось выбирать между смертью и вероотступничеством»

Судьи начали угрожать Пьеру, который был заключен в темницу, что его ждет та же участь, что и отца, если он не откажется от своей веры. Юноша рассказал об этом под присягой: «В тюрьме ко мне наведался монах-якобинец. Он пригрозил, что если я не отрекусь, то буду казнен так же, как отец. Клянусь в этом перед Богом, 23 июля 1762 г. Пьер Калас».

Покидая Тулузу, Пьер встретил аббата-проповедника, и тот вернул юношу в город. Пьера поместили в доминиканский монастырь, где он вынужден был выполнить все обряды и принять католичество. Религия была удовлетворена – это стало своеобразным актом мщения за католическую веру, а ценой была кровь отца.

Дочерей Каласов тоже заточили в монастырь. Их несчастная мать осталась одна-одинешенька, без средств к существованию, убитая горем. Ей пришлось пережить казнь мужа, смерть одного сына и изгнание другого, у нее отняли дочерей, лишили всего имущества, отобрали всякую надежду – ей оставалось только замкнуться в себе и умереть. Несколько человек, которые изучили это ужасное дело и вникли во все обстоятельства, были столь потрясены несправедливостью и жестокостью в отношении Каласов, что принялись уговаривать вдову искать защиты у трона. Но силы ее к этому времени почти угасли. Потом, она была урожденной англичанкой – в детстве ее привезли сюда, во французскую провинцию, так что одно слово «Париж» пугало ее. Если в столице Лангедока творится такое беззаконие, то уж в столице королевства, по ее мнению, нравы совсем варварские. И все же она преодолела свой страх и физическую слабость – долг перед памятью мужа взывал отомстить за его убийство. И вдова Калас, еле живая, отправилась в Париж, где, против ожидания, встретила теплый прием, нашла сочувствие и поддержку, чему была очень изумлена.

В Париже здравый смысл одерживает победу над фанатизмом, какое бы сильное сопротивление тот ни оказывал. А в провинции, наоборот, побеждает почти всегда фанатизм.

Защищать Каласов взялся известный адвокат парижского парламента – господин де Бомон, он составил заключение, под которым пятнадцать адвокатов поставили свои подписи. Адвокат Луазо, которому тоже не занимать красноречия, представил записку, в которой дело разъяснялось в пользу Каласов. А господин Мариет, занимающий место адвоката в совете, написал убедительное юридическое прошение.

Деньги, которые эти великодушные люди получили от издания своих речей в защиту семьи, они отдали вдове. Весь Париж, да и вся Европа сочувствовали бедной женщине и требовали правосудия. Свой вердикт общественное мнение вынесло задолго до того, как дело было рассмотрено в совете.

И хотя министерство, как всегда, было завалено делами, хотя чиновники привыкли созерцать чужое горе, что притупляет жалость и даже может ожесточить сердце, все же призыв к милосердию в отношении Каласов здесь услышали. Судьи вернули дочерей матери, и когда женщина и девочки, одетые в траур, рыдали от переполнявших их эмоций, судьи сами расчувствовались до слез.

Однако врагов у Каласов оставалось предостаточно, ибо дело касалось религии. Те, кого прозвали во Франции ханжами, ничуть не стесняясь заявляли, что колесовать невиновного старика-кальвиниста было правильнее, чем если бы восемь судей Лангедока признались в совершенной ошибке. Свою позицию они мотивировали тем, что «судей больше, чем Каласов», то есть ради сохранения чести судебного сословия стоило уничтожить всю семью Каласов. Им и в голову не приходит, что честь любого человека, в том числе судей, как раз и заключается в готовности исправлять допущенные ошибки.

Французы не верят, что папа и его кардиналы совсем уж непогрешимы. А разве восемь тулузских судей святее папы? Все здравомыслящие люди, совершенно не причастные к процессу Каласов, считали, что вердикт, вынесенный в Тулузе, будет обжалован по всей Европе даже в том случае, если по частным соображениям дело не будет пересмотрено в совете.

Так обстояло это в высшей степени необычное дело, когда у людей отзывчивых и непредубежденных возникло желание представить публике свои размышления, которые касаются веротерпимости, милосердия, снисходительности. Аббат Уттвиль в своем высокопарном сочинении, в основе которого лежат заблуждения, назвал сострадание и терпимость чудовищной догмой, тогда как разум видит в них неотъемлемую черту человеческой природы.

Либо тулузский суд под влиянием фанатичной толпы приговорил невинного человека к колесованию – и это неслыханно, либо этот человек вместе с женой удавили своего сына, в чем им помогал другой их сын, – и это противоестественно. И в первом, и во втором случае священной религией злоупотребили и случилось страшное преступление. Какой должна быть религия – милосердной или жестокой до варварства? Выяснить это нужно в интересах всего человечества.

О последствиях казни Жана Каласа

Если кающееся белое братство послужило причиной того, что невинный человек был казнен, что целая семья была доведена до разорения, гибели и позора, тогда как этот позор должен был пасть не на казненного и его семейство, а на тех, кто нарушил правосудие; если поспешность белых братьев привела к тому, что к лику святых причислили самоубийцу (которого, как требует наш варварский обычай, нужно было выбросить на свалку), а добродетельный человек, глава семейства, был колесован, то под впечатлением от этих трагических событий кающиеся белые братья должны в самом деле каяться до конца своей жизни. А судьи должны последовать их примеру – тоже каяться и горько плакать, но, конечно, не в длинных белых одеждах и масках, какие носят в братстве. Их слезы и раскаяние должны не скрываться маской, а быть видны всем.

К любым братствам мы относимся с уважением, они выполняют воспитательную роль. Но никакая, даже самая огромная польза от них государству не сможет перевесить то чудовищное зло, которое они сотворили. Кажется, что братства эти держатся на фанатизме, который направляет католиков Лангедока на гугенотов. Кажется, что люди присягнули Господу в ненависти к своим ближним, потому что их религиозности хватает только на ненависть и расправу, а не на то, чтобы любить и проявлять участие.

«Когда люди свободно могут защищать свои идеи, истина всякий раз торжествует»

А если бы во главе братств стояли энтузиасты, как, например, было в конгрегациях ремесленников и где видения были так развиты, что стали искусством и своеобразной системой, как выразился один красноречивый судья? А если бы в братствах устроили так называемые «комнаты для размышления», темные камеры с нарисованными на стенах рогатыми чертями, крестами, мечами, огненной геенной, а сверху было начертано имя Иисуса? Подходящее зрелище для людей, чьи глаза ослеплены, воображение распалено, а в сердце только рабская покорность духовным наставникам!

Мы знаем, сколь опасны бывают монашеские ордена. Эти времена мы помним слишком хорошо.

«Братцы» и флагелланты – эти секты были причиной смут. Именно от таких сообществ ведет начало Лига. Какая нужда была у них выделяться среди населения? Быть может, члены братств считали, что, вступив в объединение, они становятся выше других людей, более совершенными? Ведь это оскорбительно для всей нации. Неужели их желанием было, чтобы членами братства стали все христиане? Вот уж действительно, была бы картина, когда все в Европе ходили бы в капюшонах, а на лицах были бы маски с круглыми дырочками для глаз. Неужели такой смехотворный наряд Богу более угоден, чем обычный кафтан? К тому же этот наряд – форма бунтовщиков, одежда, призывающая противника вооружаться; этот наряд может спровоцировать гражданскую войну, и последствия ее были бы роковыми, если бы неистовство фанатиков оказалось сильнее мудрости короля и его министров.

Мы превосходно знаем, какой ценой заплатило человечество за разногласия, которые были у христиан в вопросе догматов. С IV века и до наших дней кровь лилась рекой и в битвах, и на эшафотах. Ограничимся теми кошмарами и войнами, которые возникли в эпоху Реформации, и обратимся к их истокам во Франции. Быть может, лаконичный рассказ с конкретными фактами о многочисленных ужасах поможет прозреть некоторым слепцам и затронет отзывчивые сердца.

Об идее Реформации в XVI веке

Когда науки начали возрождаться и разум людей прояснился, то стали привычными сетования на злоупотребления церкви. И обоснованность этих сетований была признана всем миром.

Александр VI занял папский престол с помощью открытого подкупа, и доходы, которые ему приносила тиара, делили между собой его пятеро незаконнорожденных сыновей. Кардинал герцог Борджиа, сын папы Александра VI, умертвил Вителли, Гравина, Оливеретто, Урбино и еще несколько десятков вельмож, чтобы завладеть их землями. Папа Юлий II, движимый теми же интересами, изгнал Людовика XII, королевство отдал другому, а сам, облаченный в боевые доспехи, сжег и разорил большую часть Италии. Папа Лев X добывал деньги для своих утех и забав, продавая индульгенции так, будто это овощи на рынке. Те, кто воспротивился такому церковному разбою, поступали правильно в отношении морали. Но насколько они были правы в политике?

Они рассуждали так: поскольку Иисус Христос не требовал ни сбора в пользу церкви, ни резервов, поскольку он не продавал ни льгот, ни индульгенций, то, значит, и они свободны от того, чтобы за все перечисленное платить иностранному государю. Если бы сбор в папскую казну, процессы в римском суде и существующие поныне льготы обходились бы нам лишь в 500 тысяч франков ежегодно, то и в этом случае за 250 лет, со времен Франциска I, мы заплатили бы 125 миллионов франков (или примерно 250 миллионов, если перевести на нынешние деньги). Без всякого богохульства можно сказать, что своим предложением отменить эти платежи, которые так странны для потомков, еретики не нанесли значительного ущерба государству – умения считать в них было больше, чем злого намерения. К этому добавим, что они говорили на греческом и знали античную историю. И чего уж скрывать тот факт, что при всех их заблуждениях еретики помогли развитию человеческого разума, который из-за средневекового варварства пребывал в невежестве.

«Для блага всего человечества необходима свобода совести, свобода религиозного культа и убеждений»

Но еретики не верили в чистилище, и это была их ошибка, так как его существование давало монахам большой доход. Они не поклонялись мощам, а их должно было почитать, так как это давало еще более значительный доход. Наконец, они замахнулись на церковные догматы. Поэтому еретиков просто сжигали. Король, который оказывал им покровительство и платил им содержание в Германии, в Париже возглавил ту самую процессию, после которой были казнены многие из этих несчастных. Казнь была изуверской: людей подвешивали к концу балки, которая крепилась к дереву и раскачивалась, как качели. Внизу разжигали большой костер, и еретиков то опускали в пламя, то поднимали. Их муки от раза к разу становились все ужаснее, и смерть приходила к ним медленно. Это была самая чудовищная и самая долгая казнь из всех, что изобрело варварство.

Незадолго до того, как скончался Франциск I, несколько членов прованского парламента, которых церковники подстрекали против населения Мериндоля и Кабриера, обратились к королю с просьбой послать войско в те края, чтобы исполнить смертный приговор в отношении девятнадцати человек, поскольку местные жители этому мешали. В результате солдаты истребили шесть тысяч человек, не пощадили никого – убивали и детей, и женщин, и стариков. Тридцать городов превратились в пепелища. Об этих племенах до той поры никто и не слышал. А все их преступление состояло в том, что они были вальденсами. Три столетия назад они поселились здесь, в пустынной местности среди гор, и благодаря их тяжелому труду эти земли стали плодородными. Размеренная мирная жизнь этих людей была похожа на то, как на заре человечества жили пастушеские племена. С ближайшими городами вальденсы были связаны лишь тем, что привозили продавать фрукты. Военного дела они не знали и не умели защищаться. Их всех перерезали, как животных, загнанных в ловушку.

После смерти короля Франциска I (который прославился больше своими поражениями и амурными делами, нежели жестокостью) кровавые события – истребление тысяч еретиков, особенно казнь советника парламента Дюбура, а потом и резня в Васси – заставили преследуемых взяться за оружие.

Расправы продолжались – повсюду горели костры, а палачи усердствовали в пытках, однако количество еретиков сильно увеличилось. На место смирения пришло яростное сопротивление, жестокости они обучились у противника. Франция утонула в крови за девять гражданских войн, а заключенный мир оказался страшнее войны – в истории не найдется преступления, которое может сравниться с Варфоломеевской ночью. И Генрих III, и Генрих IV были убиты Лигой. Первого заколол монах-якобинец, второй пал от руки изувера из секты флагеллантов.

Находятся люди, которые полагают ужасными вещами свободу совести, гуманность, терпимость. Но ответьте со всей откровенностью: приводили ли эти «ужасные вещи» к таким страшным бедствиям?

У каких народов допускается веротерпимость и опасна ли она

Некоторые полагают, что если к заблудшим, которые возносят молитвы Богу на ужасном французском языке, проявить отеческую снисходительность, то это позволило бы им поднять оружие и снова лилась бы кровь под Дре, Жарнаком, Кутра, Монконтуром, Сен-Дени и т. д. Я не пророк и не могу этого предвидеть, но, по-моему, нет никакой логики в выводе: «Раз эти люди взбунтовались в ответ на мое зло, значит, они поднимут бунт и в ответ на мое добро».

Я осмелюсь обратиться с призывом к тем, кто возглавляет правительство, и тем, кто в будущем займет высокие посты, самым детальным образом разобраться в следующем: на самом ли деле стоит опасаться, что доброта вызывает недовольство в той же степени, что жестокость; случится ли при одних обстоятельствах то, что происходит при других; на самом ли деле времена, нравы и взгляды не меняются?

Нет сомнения, что гугеноты, так же как и католики, были ослеплены ненавистью и их руки тоже в крови. Но должны ли быть у современного поколения нравы столь же варварские, как у предков?! Исторический опыт, достижения науки, гуманные книги, смягчающее влияние со стороны общества – разве это не подействовало на тех, кто управляет сознанием масс? Разве можно не увидеть, что практически вся Европа за последние полвека стала другой?

Нравы повсюду смягчились, а политика правительства стала тверже. Вдобавок мы имеем королевскую полицию, подкрепленную постоянной многочисленной армией, а это значит, что феодальная анархия уже канула и что не вернутся времена, когда между посевом и жатвой крестьяне-католики и крестьяне-кальвинисты наспех сколачивали отряды и воевали между собой.

Новые времена несут новые заботы. И сейчас глупо было бы разрушать Сорбонну за принятые когда-то давно здесь решения: за то, что Орлеанскую девственницу послали на костер, за то, что Генрих III был лишен права на французский престол и отлучен от церкви, за то, что великий Генрих IV был изгнан. Нелепо сейчас преследовать те сословия королевства, которые в период религиозного изуверства занимались такими делами; в этом не было бы никакой справедливости, а кроме того, это просто глупо, все равно что пичкать сейчас жителей Марселя слабительным лишь по той причине, что в 1720 году в городе случилась чума.

Разве должны сейчас французы идти войной на Рим и разбить его, как разбил его Карл V со своей армией лишь по той причине, что папа Сикст V пообещал в 1585 году отпустить грехи на девять лет вперед французам, поднявшим оружие против короля? Или будет разумнее просто не дать Риму больше заниматься такими авантюрами?

Религиозный догматизм, злодеяния под прикрытием ложно понятых христианских постулатов порождают ненависть, которая тоже несет реки крови и везде вызвала такие же разрушительные последствия, какие были во Франции, Англии, Германии и даже в Голландии; тогда как в наше время в перечисленных государствах не случается смут из-за различия в вероисповедании: католики, кальвинисты, лютеране, евреи, анабаптисты, греки, социнианцы и другие живут здесь как братья и каждый вносит свой посильный вклад на пользу общества.

В Голландии уже нет больше опасений, что некий новоявленный Гомар затеет диспут и в результате великий пенсионарий будет обезглавлен. В Лондоне нет больше опасений, что разногласия пресвитериан и англикан касательно литургии и стихаря приведут к тому, что прольются реки крови и король окажется на эшафоте.

Ирландии, население которой теперь стало многолюдным и разбогатевшим, не придется больше видеть, как католики два месяца убивают во имя Господа своих же сограждан, но исповедующих другую веру – протестанство: живыми закапывают их в землю, матерей вздергивают на виселицу и привязывают к ним на шею дочерей, чтобы они задыхались вместе, и наслаждаются этим зрелищем. Не придется больше видеть Ирландии, как ее граждане, исповедующие католицизм, разрезают беременным женщинам живот, чтобы вытащить неродившихся младенцев и бросить собакам и свиньям на съедение. Не придется видеть Ирландии, как католики связывают иноверца и, вложив ему в руку кинжал, вонзают лезвие в грудь его родственников – отца, матери, жены, дочери, изображая взаимное убийство и с проклятиями уничтожая всю семью. Обо всех этих ужасах свидетельствует Репен де Тойрас, ирландский офицер. Это подтверждают все английские историки и все источники. Безусловно, подобное больше не повторится. Философия, родная сестра религии, отняла оружие у тех безумцев, которые во имя суеверий творили кровавые дела; и человеческое сознание, освободившись от долгого дурмана, поразилось тому, как далеко может завести фанатизм.

«Для того чтобы люди разуверились в духах и ложных божествах, не нужны палачи»

У нас во Франции имеется плодородная провинция, в которой лютеранство победило католицизм. Лютеране управляют Эльзасским университетом, частично занимают должности судей, и ни одно религиозное столкновение не нарушало мира этой земли с той поры, как на провинцию простирается власть французских королей. Чем это обусловлено? Тем, что в Эльзасе никого не преследовали. Не совершайте насилия над человеческим сердцем – и все сердца будут принадлежать вам.

Я не заявляю, что граждане, исповедующие другую веру, чем король, должны непременно получать должности, которые принадлежат господствующей религии. Например, в Англии католиков считают сторонниками оппозиционной партии, они не занимают должностей и, более того, платят налоги в двойном размере. Тем не менее во всем остальном они наделены теми же правами, что и другие граждане.

Существуют подозрения, что некоторые французские епископы не хотят, чтобы в их епархии были кальвинисты (так как это невыгодно и не делает чести), и что в этом заключается главное препятствие для веротерпимости. Я не могу в это поверить. Епископы во Франции – это люди благородного происхождения, благородных помыслов и поступков. Они великодушны и милостивы, отдадим им в этом справедливость, и они понимают, что беглые прихожане, которые вынуждены скитаться на чужбине, останутся верны своей вере; а когда беглецы вернутся на родину, то будут уже просвещены духовными наставниками и последуют их примеру. И обратить таких людей в свою веру – это честь для пастыря, доход церкви только увеличится от этого, а чем больше будет паства, тем значительнее будет доход прелатов.

У епископа Вармийского были в Польше двое прихожан: фермер и сборщик налогов, первый – анабаптист, второй – социнианец. Епископу предложили прогнать их по той причине, что один не хотел признавать единосущность Святой Троицы, а у другого сына крестили только в пятнадцатилетнем возрасте. В ответ епископ Вармийский сказал, что этим двоим будет вечное проклятие на том свете, однако на этом они оба чрезвычайно полезны для него.

А теперь покинем границы нашей узкой области и бросим взор на остальной земной шар. Под владычеством великого султана мирно живут два десятка народностей, исповедующих разную религию: в Константинополе спокойно себе живут двести тысяч греков. Греческого патриарха назначает сам муфтий и представляет императору. С терпимостью относятся в империи и к латинскому патриарху. Султан, назначая латинских епископов на некоторые греческие острова, использует такую формулировку: «Повелеваю направиться на остров Хиос, где надлежит служить епископом, придерживаясь старинных обычаев и исполняя пустые обряды». В Турции полно брахманистов, гвебров, иудеев, коптов, монотелитов, несториан, христиан св. Иоанна, якобитов. В анналах имперской истории вообще нет упоминаний о мятежах, вызванных перечисленными религиями.

Теперь бросим взор на Персию, Татарию, Индию – и здесь мы найдем спокойствие и веротерпимость. В обширной Российской империи Петр Великий оказывал покровительство всем религиям, что не нанесло никакого удара по политическому строю, а торговля и сельское хозяйство получили развитие от этого.

В Китае правительство за четыре тысячи лет существования знало только культ ноашидов и поклонялось одному богу, однако оно с терпимостью относится к поклонению Будде и к тому, что в империи пребывают многочисленные бонзы, которые могли бы стать угрозой, если бы не содержались за счет дальновидных китайских правителей.

Впрочем, самый дальновидный и, пожалуй, самый великодушный среди китайских государей – великий император Юнчжень – известен в том числе тем, что изгнал иезуитов, однако причина не в его нетерпимости, а в нетерпимости самих иезуитов. В своих «Любопытных письмах» они упомянули слова, сказанные этим благородным правителем: «Мне известно, как нетерпима ваша вера и какими преступлениями вы прославились в Японии и на Манильских островах. Вы сумели обмануть моего отца, но не рассчитывайте на то, что обманете и меня». Если вы ознакомитесь со всей речью императора перед иезуитами, то убедитесь, что его действительно можно назвать самым мудрым и самым милосердным из людей. Как он мог смириться с тем, что в его стране находятся европейские физики, уже однажды подстрекавшие одного из принцев крови к мятежу и использовавшие в качестве предлога демонстрацию термометров и ветроиспускателей, устроенную для двора? И что сказал бы мудрый Юнчжень, когда познакомился бы с нашей историей, прочитал про эпоху Лиги и Пороховой заговор?

«И природа, и здравый смысл, и политика, и истинная вера – все призывает к терпимости»

Хватит того, что император знал о безобразной грызне доминиканцев, иезуитов, капуцинов – тех, кто прибыли в его государство с другого конца земли, чтобы нести божественную истину, а на деле занимались проклятием друг друга. У государя не было другого выхода, кроме как выдворить из страны чужеземных смутьянов. Однако сделал он это мягко и проследил за тем, чтобы в пути они не испытали обид! Их изгнание само по себе пример человеколюбия и терпимости. Самыми терпимыми были японцы: в этой империи двенадцать религий мирно уживались друг с другом. Тринадцатую намеревались основать иезуиты, однако весьма скоро после своего прибытия в Японию они решили, что кроме их религии не должно быть другой. Что за этим последовало, мы знаем: страшная гражданская война, не уступающая по ужасам войне Лиги, опустошила империю. Христианская религия захлебнулась в крови; японцы в итоге закрыли границы, отгородив свою страну от остального мира, и стали считать европейцев дикими зверями, наподобие тех, от которых очистили свой остров англичане. И напрасны были попытки министра Кольбера наладить торговлю с японцами: это мы в них нуждались, а они в нас – нисколько, поэтому остались непреклонными.

Таким образом, пример нашего континента убеждает в том, сколь опасна и бесполезна политика нетерпимости.

А теперь обратим взор на другое полушарие и посмотрим на жизнь в Каролине, где законодателем был философ Локк. Там достаточно было пожелания со стороны семи отцов семейств – и законодатели одобряли утверждение какого-либо культа. Причем такая свобода не приводила к беспорядкам. Сохрани Господь, чтобы я считал это в качестве достойного образца для Франции. Я привел это в качестве примера того, до каких пределов может дойти веротерпимость и при этом не посеять никаких раздоров между людьми. Однако то, что в новообразованной колонии приносит пользу, для древнего королевства не подходит.

Что я могу сказать о наивных и простых людях, иронично прозванных квакерами, о людях, которые были так нравственны, так стремились к добру и, увы, без успеха пытались привить остальному человечеству понятие мира? В Пенсильвании квакеров насчитывается около ста тысяч, эту землю они сами сделали своей счастливой родиной, где нет религиозной вражды и распрей, а название их города – Филадельфия – служит постоянным напоминанием о том, что все люди на земле – братья, и все народы по примеру квакеров должны проникнуться веротерпимостью.

И еще одно: религиозная нетерпимость стала причиной множества расправ и кровопролитий, а веротерпимость не вызвала ни одной войны. Это две соперницы: одна – мать, готовая, чтобы ее сына погубили, вторая – мать, уступающая сына ради того, чтобы он жил. Теперь пусть делают выводы о них.

Я здесь веду речь лишь о благе народов. Долг призывает меня к тому, чтобы уважать богословие, и в статье я подразумеваю лишь физическое и духовное благо общества. И прошу читателя без всякого пристрастия и предубеждения оценить эти истины, исправить их и развить. Читатели, которые вникают в содержание и обмениваются своими суждениями, в своих взглядах всегда идут дальше автора.

Является ли нетерпимость человеческим законом

Закон природы – это естественное право, которым наделены все люди. Вы вырастили ребенка и имеете право ждать от него признательности и уважения как к отцу. Вы обработали своими руками землю и имеете право на плоды, которые она принесет. Вы пообещали или вам дали обещание, значит, оно должно быть исполнено.

Человеческий закон может исходить лишь из такого закона природы; и всеобщий принцип жизни гласит: «Не делай другому человеку того, чего не хочешь по отношению к себе». Как человек, следующий этому принципу, мог бы сказать своему ближнему: «Либо ты будешь веровать в то, во что верую я и во что ты сам не можешь веровать, либо умрешь»? Между тем так говорят в Испании, Португалии, Гоа. В некоторых государствах уже ограничиваются тем, что говорят только: «Веруй, иначе я возненавижу тебя. Веруй, иначе я сделаю тебе столько зла, сколько смогу. Если ты не моей веры, значит, ты чудовище и у тебя вообще нет веры; пусть же соседи, весь город, вся провинция ненавидят тебя».

Если бы люди жили по закону нетерпимости, то японец ненавидел бы китайца; китаец испытывал бы отвращение к сиамцу; сиамец подвергал бы гонениям жителей Ганга, а те напали бы на население долины Инда; монгол, повстречав малабарца, вырвал бы у него сердце; малабарец заколол бы перса; перс убил бы турка; а все вместе они обрушились бы на христиан, которые сами уж сколько времени пожирают друг друга.

Таким образом, нетерпимость – это дикий и жестокий закон. Он даже более чудовищен того закона, по которому живут тигры. Ибо тигр разрывает жертву, чтобы насытиться, а люди убивают друг друга ради догмы.

О том, насколько вредны ложь и гонения

Человечество слишком долго было опутано ложью. Пришло время узнать хотя бы часть правды, рассеять туман легенд, который окутывает и историю Древнего Рима, начиная со времен Тацита и Светония, и историю других народов древности.

Возьмем, к примеру, басни о том, что римляне, эти благородные прародители наших законов, приговорили девственниц-христианок из знатных семей к изнасилованию и определили их в проститутки. Можно ли поверить, что так поступил народ, известный своей строгостью и серьезностью, народ, сурово каравший блудных весталок?

Такие гнусности описаны Рюинаром в «Искренних деяниях», однако разве стоит им верить безусловно, как «Деяниям апостолов»? Болланд упоминает об одной истории из «Искренних деяний», которая случилась в городе Ансире.

Управитель Феодект приказал отдать семь девственниц-христианок, которым было по семьдесят лет, на забаву местным юношам. Но поругания девам не пришлось испытать, что вполне понятно. И тогда управитель приказал, чтобы эти девственницы в голом виде прислуживали на празднествах в честь богини Дианы, хотя прежде на этих весельях все закрывались покрывалом. Святой Феодот, служивший, правда, кабатчиком (что нисколько не охлаждало его пыла), из боязни, что девы поддадутся искушению, молил Господа умертвить их, и его мольбы были услышаны. Управитель повелел привязать каждой камень на шею и бросить их всех в озеро, но вскоре после этого святые девы явились Феодоту – они не хотели, чтобы рыбы съели их тела, и попросили святого кабатчика не допустить этого.

«Фраза „Прошу вас помешать моему оппоненту опровергать мои идеи“ означает то же самое, что „Я не верю в те истины, которые проповедую“»

Ночью Феодот вместе с приятелями отправились к озеру, которое охраняли солдаты. Путь им освещало небесное светило. Когда они добрались до того места, где стоял караул солдат, то вооруженный копьем небесный всадник быстро разогнал стражу. Феодот вытащил из озера тела девственниц, за что предстал перед управителем и был обезглавлен, а небесный всадник ничуть не помешал этому.

Мы преклоняемся перед истинными мучениками и почитаем их, о чем не устанем повторять; однако в сказку, рассказанную Рюинаром и Болландом, трудно поверить.

По этому случаю напомню еще одну сказку – о святом Романе. Как повествует Евсевий, когда юного Романа присудили к сожжению и бросили в огонь, то стоявшие вокруг евреи стали ругать Иисуса Христа за то, что вот Седрах, Мисах и Авденаго вышли невредимыми из огненной печи, а здесь Господь безучастно относится к тому, что сжигают его последователя. Но только они сказали эти слова, как и Роман сошел с костра невредимым. И тогда император Диоклетиан помиловал приговоренного, а судье сказал, что с Богом связываться не хочет. Для Диоклетиана это были странные слова! Однако, несмотря на милосердие императора, судья велел отрезать язык Роману. И приказал это сделать не палачам, которые тут же находились, а врачу. После того как врач проделал эту операцию, Роман, который еще с малых лет был заикой, теперь заговорил совершенно свободно. На врача посыпались обвинения, и он, чтобы доказать, что сделал операцию надлежащим образом, повторил это на первом случайном человеке – отрезал язык ровно так же, как у Романа. Высокоученый автор пишет, что этот случайный человек незамедлительно умер, поскольку без языка люди жить не могут – так учит анатомия. Если эти нелепости действительно принадлежат перу Евсевия, а не приписаны кем-то позднее, достойна ли такая история серьезного отношения?

Есть также повествование, автор которого неизвестен, о святой Фелицате и ее семи сыновьях, которые были преданы мучениям по приказу Антонина, мудрого и благочестивого императора.

Возможно, что этот неизвестный автор, в котором рвения было больше, чем правдивости, решил создать что-то наподобие истории Маккавеев. Его повествование начинается так: «Святая Фелицата была римлянкой и жила во времена, когда царствовал Антонин». Сразу становится очевидным, что современником Фелицаты автор не был. Так, он пишет, что претор вынес приговор в трибунале на Марсовом поле. Но в Риме вершили суд в Капитолии, а Марсово поле, прежде служившее местом для проведения комиций, при царствовании Антонина было местом ристалищ, военных парадов и игр. Уже одно это противоречие подтверждает справедливость нашей догадки.

Также в рассказе говорится, что Антонин после суда поручил разным судьям позаботиться, чтобы приговор был исполнен. Такой практики не было ни в те времена, ни в любые другие.

Есть еще одна басня – про то, как святого Ипполита волокли лошади. В Древнем Риме не было такой казни, а сказка эта родилась из сходства имен: Ипполит, сын Тесея, погиб такой смертью.

«Когда речь идет об истине, вы представляете собой только одну из спорящих сторон в суде, к какой бы религии вы ни относились. Судьями же выступают совесть и разум других людей»

Укажем и на то обстоятельство, что сами христиане в большинстве своих историй о мучениках повествуют о том, как христиане толпой посещают осужденного в тюрьме и никто им в этом не препятствует, как они провожают его к месту казни, где потом собирают кровь казненного, как они хоронят мученика, а его останки используют, чтобы творить чудеса. Но если в те времена сама христианская вера подвергалась гонениям, то почему же не убивали таких очевидных ее приверженцев? Почему их не приговаривали к казни за колдовство, которое они совершали при помощи останков? Почему не расправлялись с ними так, как мы делали с последователями других религиозных движений: альбигойцами, вальденсами, гуситами, членами протестантских сект? Этих иноверцев мы убивали целыми толпами, резали, сжигали их, невзирая на пол и возраст. Но разве есть в достоверных древних источниках упоминания о гонениях на христианство, которые хоть немного напоминают по размаху Варфоломеевскую ночь или бесчинства в Ирландии? Разве было хоть что-нибудь похожее на тот варварский праздник, который ежегодно устраивают в Тулузе, когда проводятся уличные шествия в честь убийства четырех тысяч горожан, случившегося двести лет назад, и люди похваляются этим зверством и возносят хвалу Господу?

Правда ужасна, но мы должны ее признать: это мы, христиане, сами гонители и палачи. И кого же мы притесняли, с кем расправлялись? С нашими братьями по вере. Это мы с распятием в руках разрушали города, сжигали на кострах, проливали реки крови, начиная со времен царя Константина и до тех ужасов, что творились в Севеннах.

Слава Господу, что сейчас такого зверства нет. Но время от времени мы по-прежнему приговариваем к виселице невинных бедолаг в Балансе, Виваре, Монтобане, Пуату. С 1745 года были повешены восемь «протестантских священников», или, как мы их еще называем, «проповедников от Евангелия». Все их преступление заключалось в том, что молитвы за здоровье короля они произносили на местном наречии и что частицу просфоры и каплю вина давали глупым крестьянам. В Париже об этом неизвестно – в столице предпочитают удовольствия и совсем не знают про то, какие события происходят во французской провинции или в других государствах. Суд над «проповедниками» вершится очень быстро – разбирательство длится не больше часа, эта расправа еще более скорая, чем над дезертирами. Король непременно помиловал бы этих бедняг протестантов, если бы узнал о них.

Между тем с католическими священниками так не обращаются ни в одной протестантской стране. В Ирландии и Англии насчитывается свыше сотни католических священников, которых знают все, но никто не тронул их во время последней войны.

Неужели здравомыслие будет доходить до нас в самую последнюю очередь, после всех других народов? Они уже изменили свои убеждения, а мы когда изменим? Чтобы французы приняли учение Ньютона, понадобилось целых шестьдесят лет. Мы только-только начинаем прибегать к прививкам для спасения жизни наших детей. Мы лишь недавно начали применять науку земледелия. А когда же мы примем принципы человечности и будем следовать им? Как мы смеем осуждать язычников за то, что они истязали людей, если мы сами сотворили столько жестокости?

Предположим, что римляне погубили большое количество христиан лишь за веру. В таком случае эти действия можно только осудить. Но разве мы можем допускать, чтобы подобные несправедливости происходили у нас? Разве, осуждая других за гонения, мы сами можем быть гонителями? Возможно, найдется человек до такой степени фанатичный и лишенный совести, что обрушится на меня с восклицаниями: «Зачем вы раскрываете перед всеми наши ошибки и грехи? Зачем доказываете ложность наших чудес и легенд? Ведь заблуждения бывают полезными, они подпитывают набожность людей; не вскрывайте застарелую язву, иначе погибнет все тело!»

Такому человеку я бы ответил: «Своими ложными чудесами вы разбиваете веру в подлинные чудеса; своими вздорными легендами, коими вы украшаете евангельскую истину, вы убиваете веру в сердцах. Как часто люди, которые хотят получить знания и не имеют для этого времени, говорят: „Я обманут – мне лгали те, кто учил меня религии. А следовательно, религии вообще нет; и лучше всецело положиться на природу, чем быть жертвой заблуждения; лучше я буду зависеть от законов природы, чем от выдумок людей“. Но есть и такие, которые, к сожалению, идут еще дальше в этом отрицании: они не хотят быть скованными ни ложью, ни истиной; они выбирают атеизм; они становятся на дурной путь из-за чужой лжи и жестокости».

Вот к каким результатам приводят пагубные суеверия и благочестивый религиозный обман. Люди обычно не идут до конца в своих рассуждениях и останавливаются на полдороге. Чего, например, стоят следующие выводы: «Иаков Ворагинский, составитель „Золотой легенды“, и иезуит Педро Рибаданейра, автор „Венца святых“, в своих повествованиях говорили одну чушь, а следовательно, Бога нет. Католики убили множество гугенотов, а те, в свою очередь, истребили множество католиков, а следовательно, Бога нет.

«Веротерпимость и свободомыслие – слова, близкие по значению»

Исповедь, причастие, таинства – всем этим пользовались, чтобы творить кровавые дела, а следовательно, Бога нет».

Я же сделал бы другой вывод: «Бог есть. Потому что после своей короткой земной жизни, на протяжении которой люди и отрекались от Него, и совершали Его именем преступления, Бог все-таки утешает людей в их страшных бедах. Ибо, если мы вспомним религиозные войны, кровавые папские расколы, обманы, имевшие ужасные последствия, ненависть, которую из-за разных убеждений разжигали между верующими, если вспомним все это, то поймем, что у людей давно есть земной ад».

Нетерпимость бессмысленна

Наша история, наши проповеди и катехизисы, наши речи и трактаты о нравственности – все это пропитано терпимостью и говорит о священном долге быть снисходительными. Но почему же на практике мы нарушаем теорию, которую не устаем декларировать? Почему мы так непоследовательны и какой злой рок заставляет нас делать это? Наши деяния идут вразрез нашим же нравственным позициям, а происходит это по той причине, что нам выгодно поступать не так, как мы учим; но при этом совершенно нет выгоды в том, чтобы устраивать гонения на инакомыслящих и порождать в них ненависть к нам. Еще раз повторяю: нетерпимость бессмысленна. Мне могут возразить, что не так уж бессмысленно поступают те, кто совершает насилие над совестью ближнего и наживается на этом. Таким людям я посвящаю следующую главу.

О том, какой разговор случился между умирающим и варваром

В одном провинциальном местечке к умирающему наведался здоровый человек, чтобы надругаться. Этот варвар сказал:

– Несчастный, ты должен незамедлительно принять мой образ мыслей. Вот, подпиши бумагу. Ты должен признать, что книга, которую мы оба с тобой не читали, содержит пять истин. Ты должен тотчас же признать правоту Ланфранка в споре против Беренгария, правоту святого Фомы в споре против святого Бонавентуры, взять сторону Второго Никейского собора против Франкфуртского собора. Ты должен немедленно разъяснить мне, почему в словах «Отец мой превыше меня» в то же время есть и другой смысл: «Я так же велик, как он». Объясни мне, как Небесный Отец передает сыну своему все, за исключением отцовства? Отвечай немедленно, или тело твое окажется на свалке, дети не получат никакого наследства от тебя, жена твоя лишится всего имущества, и вся семья пойдет побираться, но никто не подаст им даже куска хлеба.

Умирающий: Я плохо понимаю ваши слова. Слух мой слаб, и я с трудом улавливаю ваши угрозы. Но они так обеспокоили меня, что теперь мне страшно умирать. Прошу вас, сжальтесь!

Варвар: Я должен сжалиться! Какая у меня может быть жалость, раз ты не хочешь принять мои взгляды.

Умирающий: Мои чувства притупились, а мысли убегают… Пришли мои последние минуты – сознание мое затуманилось и память уже померкла. Как я могу заниматься спорами?

Варвар: Ну, раз ты не можешь принять мою веру, тогда хотя бы скажи, что принимаешь. Этого будет достаточно.

Умирающий: Но не могу же я ради того, чтобы угодить вам, дать ложную клятву! Ведь я вот-вот предстану перед Господом и он покарает меня за клятвопреступление.

Варвар: Какая разница! Зато тебя похоронят на кладбище, твоя жена и дети получат наследство и будут иметь средства для жизни. А ты просто умрешь лицемером. Лицемерие – хорошая штука, это дань, которую порок отдает добродетели. Чуточку лицемерия, дружок, что тебе стоит?

Умирающий: Я сожалею, вы либо отрицаете Бога, либо презираете его, если вынуждаете меня лгать на смертном одре. Но вам тоже придется однажды предстать перед Господом и держать ответ за эту ложь.

Варвар: Наглец! Я отрицаю Бога?!

Умирающий: Простите меня, брат мой, но я думаю, что вы не знаете Бога и не знали никогда. Тот, кого я почитаю, укрепляет сейчас мой дух, чтобы своим слабеющим голосом я сказал вам: если вы веруете, то должны проявить ко мне милосердие. Бог даровал мне жену и детей, не доводите их до нищеты и погибели. А с моим телом можете поступать по своему усмотрению. Только заклинаю вас: веруйте в Бога.

«При всех своих заблуждениях еретики помогли развитию человеческого разума, который из-за средневекового варварства пребывал в невежестве»

Варвар: Оставь свои рассуждения и исполняй то, что я приказываю. Я так хочу и повелеваю.

Умирающий: Но зачем вы мучаете меня?

Варвар: Зачем?! Чтобы получить доходную должность. Если ты подпишешь, то я смогу стать каноником.

Умирающий: О, пришел мой последний миг. Брат мой, я умираю. Когда я предстану перед Господом, я буду просить его смягчить вашу душу и направить на путь истинный.

Варвар: Да ну тебя к черту! Не подписался – и не надо. Я поставлю подпись вместо тебя.

Письмо, которое следует дальше, подтверждает ту же мораль.

Проект, предложенный иезуиту Ле Телье неким духовным лицом

Преподобный отец,

Следуя приказанию Вашего преподобия, я излагаю в этом письме самые действенные способы, как избавить от врагов Иисуса и его ближних. Я полагаю, что в нашем королевстве осталось гугенотов не больше пятисот тысяч. Одни считают, что их миллион, другие – что сто пятьдесят тысяч. Но каково бы ни было их число, вот мои соображения, кои я смиренно отдаю Вам на рассмотрение, ибо так велит мой долг.

1. Всех протестантских священников надо изловить сразу, в один день, что не составит труда, и повесить их всех в одном месте – и для назидания, и для большей красочности зрелища.

2. Отцов и матерей, по моему мнению, надлежит убивать в постели, ибо если расправляться с ними на улице, то могут возникнуть волнения и кое-кто из них сможет удрать, а такого никак нельзя допустить. Сия экзекуция необходима и естественна как воплощение наших принципов. Ибо множество известных теологов доказывают, что еретика нужно убить. Следовательно, нужно убить всех еретиков.

3. Протестантских девиц я бы приказал на следующий же день выдать замуж за католиков, поскольку полагаю, что в послевоенное время чрезмерно уменьшать население королевства не следует. Что касается четырнадцати-пятнадцатилетних мальчиков, чьи умы уже наполнились вредными идеями, кои выбить будет трудно, то я считаю, что всех их надо кастрировать, чтобы это отродье не плодилось. А маленьких мальчиков надо отдать в ваши коллежи, где их будут воспитывать и сечь до той поры, покуда труды Молины и Санчеса они не выучат наизусть.

4. Таким же образом нужно поступить, по моему мнению, и с эльзасскими лютеранами, всеми без исключения, поскольку в 1704 году, в день, когда случилась битва под Гохштедтом, я видел, как две эльзасские старухи смеялись.

5. Более сложным, думаю, будет вопрос о янсенистах. По моему мнению, их не меньше шести миллионов, но Вас, человека такого большого ума, это не может испугать. Под янсенистами я имею в виду и все недостойные парламенты, кои выступают за свободу галликанской церкви. Вы сами рассудите, какими способами лучше усмирить бунтарские умы, – это подскажет присущая Вашему преподобию предусмотрительность. Пороховой заговор не был удачен по той причине, что один из заговорщиков решил спасти жизнь другу. Но у Вашего преподобия нет друзей, так что и неудачи страшиться нечего – изобретение монаха Шварца, называемое pulviis pyrius (лат. «огненный порошок». – Ред.), позволит с легкостью взорвать парламенты по всему королевству. По моим расчетам, на каждый парламент потребуется 36 бочек пороха. Если 12 парламентов помножить на 36 бочек, то получится 432 бочки. Одна бочка стоит 100 экю, а в сумме это будет 129 тысяч 600 ливров – пустяковая сумма для Вашего преподобия, генерала.

После того как парламенты будут взорваны, их функции Вы возложите на членов вашей конгрегации, прекрасно знающих законы королевства.

6. Кардинала де Ноайля не составит большого труда отравить, ибо он простодушен и ко всем относится без подозрений.

Те же самые способы Ваше преподобие использует для того, чтобы некоторых епископов, проявляющих упорство, обратить в истинную веру. Нужно издать папский указ, чтобы передать их епархии иезуитам, и тогда все епископы станут нашими сторонниками и со знанием дела, проявляя разборчивость, назначат священников. Таковы мои соображения, если Ваше преподобие благосклонно примет их.

В отношении янсенистов говорят, что они причащаются самое меньшее раз в году, на Пасху. Поэтому хорошо было бы в святые дары присыпать того яда, с помощью которого свершился правый суд над королем Генрихом VII. Может, найдется такой критикан, который возразит мне, что есть опасность отравить и молинистов этим крысиным ядом. Конечно, довод серьезный, однако разве бывают безупречные проекты, разве бывают теоретические построения, у которых нет слабого места? Если бы такие мелкие проблемы нас удерживали, мы ничего никогда не довели бы до конца. Вдобавок речь идет о самом высшем благе из всех возможных, и если мы хотим его добиться, то нечего смущаться того, что действия ради этого высшего блага вызовут и некоторые нежелательные последствия, ибо эти мелочи не заслуживают внимания.

«Чем меньше догм, тем меньше споров. Чем меньше споров, тем меньше бед»

И нам совершенно не в чем себя упрекать, поскольку ясно, что всем, кто одобряет реформацию, и всем янсенистам уготован ад, а значит, мы просто приблизим тот момент, когда они окажутся в нем.

Ясно и то, что молинистов ждет рай, поэтому если мы случайно, без злого умысла окажемся виновны в их гибели, то мы таким образом приблизим час их блаженства. И в том, и в другом случае мы просто будем служить орудием в руках провидения.

Если найдутся такие, которые испугаются большого количества жертв, то Ваше преподобие разъяснит им, что со времени расцвета церкви и до 1707 года, а это примерно четырнадцать веков, из-за богословия было перебито свыше пятидесяти миллионов человек, тогда как я предлагаю зарезать, повесить или отравить всего шесть с половиной миллионов человек.

Возможно, кое-кто скажет, что я неправильно посчитал и нарушил тройное правило арифметики. То есть наши оппоненты приведут такие подсчеты: если за четырнадцать столетий по причине богословских дилемм и антидилемм было убито в сумме пятьдесят миллионов, то в год это будет 35 тысяч 714 с остатком человек. А значит, если убить сколько я предлагаю, то жертв будет больше на 6 миллионов 464 тысячи 285 с остатком человек.

Но ведь это детская придирка, я бы даже назвал ее порочной. Ибо мои меры направлены на то, чтобы спасти жизнь всех католиков до конца света. А если оправдываться на все такие обвинения, то слишком много времени уйдет на разговоры.

С нижайшим почтением к Вашему преподобию, вечно преданный и уважающий Вас, крайне благочестивый Р…а, рожденный в Ангулеме, префект конгрегации, 6 мая 1714 года

Сей проект так и остался лишь проектом, поскольку сначала у Ле Телье возникли трудности, а потом, на следующий год, он был изгнан.

О том, какой диспут случился в Китае

Когда император Камеи только начинал царствовать, один мандарин в Кантоне услышал, что в соседнем доме поднялся сильный шум. Он справился, не убивают ли кого в этом доме. Ему ответили, что там спорят между собой иезуит и капеллан из Батавии. Тогда мандарин повелел, чтобы спорщиков привели к нему. Он угостил гостей чаем с вареньем и поинтересовался, в чем причина их ссоры.

Иезуит сказал, что как человеку, который всегда прав, ему весьма огорчительно общаться с теми, кто вечно ошибается; что свои взгляды поначалу он объяснял весьма сдержанно, но в какой-то момент его терпению пришел конец.

Мандарин деликатно сказал им, что вежливость необходима в споре, что в Китае не принято сердиться, и попросил объяснить, о чем они спорили.

«Ваша светлость, – сказал иезуит, – эти два господина отказываются подчиниться решению Тридентского собора».

«Я удивлен, – сказал на это мандарин. И добавил, обратившись к двум другим участникам спора: – Господа, по моему убеждению, вы должны с уважением отнестись к решению большого собрания. Что такое Тридентский собор, я не знаю, но группа людей всегда более компетентна, чем один человек. Великий Конфуций учит, что никакой человек не должен считать, что осведомлен больше других и что лишь он наделен разумом. Если вы согласны с этим, то поступите правильно, признав мнение Тридентского собора».

Тогда заговорил датчанин: «Ваша светлость, вы говорите очень мудро. Мы уважаем большие собрания, как это и следует делать, и мы согласны с мнением соборов, состоявшихся до Тридентского».

«Если это так, то я прошу прощения, – сказал мандарин. – Возможно, вы правы. Получается, что вы с голландцем придерживаетесь одного взгляда и вместе обрушились на бедного иезуита?»

«Вовсе нет, – ответил голландец. – Этот господин стоит на таких же несуразных и крайних позициях, как и тот иезуит, который сейчас льстиво разговаривал с вами. Такое терпеть невозможно».

«Но я не понимаю вас, – произнес мандарин. – Вы все трое христиане. Все трое прибыли в нашу империю, чтобы проповедовать здесь христианство. Как же вы не придерживаетесь одних и тех же догматов?» На что иезуит ответил: «Ваша светлость, поскольку эти два господина – смертельные враги и оба не согласны со мной, то совершенно очевидно, что неправы они оба и только я один прав».

«Это не совсем очевидно, – возразил мандарин. – Может быть и так, что ошибаетесь вы все трое. Поэтому я хотел бы выслушать каждого».

Сначала иезуит произнес пространную речь, и пока он говорил, голландец и датчанин пожимали плечами. Мандарин не понял ни слова из сказанного иезуитом. Потом заговорил датчанин, на которого оба его оппонента смотрели с жалостью. Из этой речи мандарин понял еще меньше. То же самое произошло, когда выступил голландец. В конце концов все трое стали говорить одновременно, бросая друг в друга оскорбления. С большим трудом мандарин утихомирил их и сказал: «Если хотите, чтобы в нашей империи терпели ваше учение, то прежде всего вы сами должны быть терпимы и вести себя так, чтобы можно было вас терпеть».

«Человеческая неразумность и несовершенство законов ощущаются каждый день. Но особенно отчетливо видно их убожество, когда перевеса всего в один голос достаточно, чтобы колесовать человека»

Когда иезуит выходил от мандарина, он встретил миссионера-якобинца и сказал ему: «Я победил в споре, потому что правда всегда торжествует». На что якобинец возразил: «Будь я там, вы бы не победили, потому что я поймал бы вас на лжи и уличил в идолопоклонстве». Вспыхнула перепалка, они вцепились в волосы друг другу. Мандарин, узнав о драке, приказал обоих посадить в тюрьму. А когда помощник мандарина поинтересовался, сколько времени держать их под арестом, судья ответил: «До тех пор, пока между ними не возникнет согласие». «Тогда они пробудут в тюрьме до конца своей жизни», – сказал помощник. «В таком случае, – решил мандарин, – они пробудут в заключении, пока не смогут простить друг друга». «Нет, – ответил помощник, – они не смогут простить». «Ну хорошо, – сказал мандарин, – пусть посидят до тех пор, пока хотя бы не притворятся, что простили друг друга».

Добродетель важнее знаний

Чем меньше догм, тем меньше споров. Чем меньше споров, тем меньше бед. И скажите мне, что это не так.

В чем назначение религии? В том, чтобы сделать человека счастливым и в этой жизни, и в будущей. Что необходимо людям для счастья в грядущей жизни? Быть праведными.

А в этой жизни что нужно человеку для счастья, насколько оно позволено ему жалкой природой человеческой? Быть снисходительным.

Тот, кто попытался бы заставить всех людей мыслить одинаково, безумец. Ведь гораздо легче с оружием в руках подчинить себе целую Вселенную, чем получить власть над умами хотя бы одного-единственного города.

Почему Евклид в свое время без труда доказал человечеству геометрические истины? Потому, что ни одна из них не подвергает сомнению аксиому о том, что дважды два – четыре. Однако в случае с метафизикой и теологией все обстоит по-другому.

Однажды епископ Александр и священник Арий затеяли спор о том, является ли Слово (Логос) эманацией Отца Небесного и каким образом это происходит. Евсевий и Сократ оставили нам свидетельства ответа спорщикам императора Константина. «Вы величайшие безумцы, – написал он. – Вы спорите о вещах, которых не можете понять»… Стоило обеим сторонам проявить благоразумие и признать правоту императора – и христианский мир не утопал бы в крови целых три столетия.

Ведь это действительно безумно и ужасно – объявить людям примерно следующее: «Друзья мои, мало быть хорошими подданными государю, любящими родителями, благовоспитанными детьми, добрыми соседями, верными друзьями, мало быть добродетельными, остерегаться неблагодарности, возносить молитвы Иисусу Христу. Всего этого мало. Нужно проникнуть в тайны Вселенной, знать, как зародилась в ней жизнь. А коль вы не можете отличить „единосущие“ в ипостаси, то будете вечно гореть в аду, о чем мы вам и объявляем. А для начала мы вас зарежем».

И что сказали бы Архимед, Посидоний, Варрон, Катон или Цицерон в ответ на подобное умозаключение?

Константин вовсе не принуждал обе стороны к молчанию; он мог задать вопрос спорщикам: кто дал им право смущать мир? «Разве вы представляете на земле святое семейство? – спросил бы он. – Разве так важно, сотворен ли Логос или зародился, если люди хранят верность ему, если в проповедях их – разумные правила, которыми они стремятся руководствоваться? Пусть я в своей жизни совершил немало ошибок – но и вы тоже; я так же честолюбив, как и вы; я обманывал и был жесток – ради империи; на моей совести убийство почти всех моих близких, и я страдаю от сознания этого; я вижу искупление своих грехов в умиротворении Римской империи; не препятствуйте мне в стремлении закончить дни мои в мире, это единственное благо, которое способно искупить мою прежнюю жестокость». Возможно, его речь не возымела бы должного влияния на спорщиков, но, может быть, его самолюбию льстило возглавить Вселенский собор – в пурпурной мантии, в венце, сверкающем драгоценными камнями.

«Нет никакой логики в выводе: „Раз эти люди взбунтовались в ответ на мое зло, значит, они поднимут бунт и в ответ на мое добро“»

А вот вам то, что открыло врата многим бедствиям, хлынувшим из Азии и вскоре наводнившим Запад. Фурия, вооруженная софизмом и острым клинком, вылетела из каждого спорного в толковании стиха Священного Писания; она завладела сердцами людей, вселив в них исступленную жестокость. Гораздо меньше бед принесли с собой гунны, герулы, готы, вандалы, и самое большое совершенное ими зло – это то, что они сами в итоге вступили в эти фатальные споры.

О всеобщей терпимости

Вряд ли нужно владеть в совершенстве ораторским искусством и быть изысканно красноречивым, чтобы объяснить людям простую истину: христиане должны терпимо относиться друг к другу. Даже более того: я утверждаю, что мы должны считать братьями всех людей. Неужели турок – мой брат? А также китаец, еврей или житель Сиама? Тем не менее это так. Ведь все мы – дети одного Отца, создания одного Бога.

Однако сейчас эти народы презирают нас, обвиняя в идолопоклонстве. И все же они сильно ошибаются. Мне кажется, что я мог бы поколебать гордое упрямство имама или буддийского монаха, обратившись к ним с такими словами:

«Наша планета – всего-навсего точка, маленький шар, который вертится в пространстве так же, как множество других шаров; мы затеряны в этом беспредельном пространстве. И человек, ростом всего-то в пять футов, для Вселенной мало что значит. Представьте себе, что где-то в Аравии или в Кафрии одно такое крошечное существо говорит другому, живущему с ним по соседству: „Слушайте только меня, меня просветил Бог всех сущих миров! Девятьсот миллионов мурашек, таких же как мы с вами, существуют на земле, но только мой муравейник любим Богом, а все остальные для него отвратительны. Поэтому лишь в мой муравейник придет счастье, все же другие до скончания дней будут прозябать в несчастье“».

Прервав мою речь, они бы с удивлением спросили: «Кто этот безумец, произносящий такие глупости?» И мне пришлось бы объяснять им, что это они и есть, я лишь повторяю их слова. Возможно, потом мне удалось бы смягчить их гнев, хотя эта задача не из легких.

А обратившись затем к христианам, например к доминиканцу-инквизитору, я отважился бы сказать ему:

«Известно ли вам, брат мой, что каждая итальянская провинция говорит на своем диалекте и язык жителей Венеции или Бергамо отличается от наречия их соотечественников, живущих во Флоренции? Academia della Crusca учредила свой словарь – непогрешимый закон, которому необходимо следовать; и руководствоваться грамматикой Буон-Матейи надлежит неукоснительно. Так, может быть, вы считаете, что ректор академии или сам Буон-Матейи были бы вправе отрезать язык тем венецианцам и жителям Бергамо, кто не пожелал бы забыть свой диалект?»

«Это разные вещи, – ответил бы доминиканец-инквизитор. – Когда речь идет о спасении души, инквизиция для вашего же блага бросает вас в темницу, руководствуясь показаниями единственного свидетеля, и неважно, кто он – наветчик или преступник; ради спасения вашей души вам не предоставляют адвоката для защиты; вы не знаете, кто ваш обвинитель; инквизитор обещает помиловать вас, но в итоге признает вас виновным. А то, что вас приговаривают к пяти видам пыток, потом наказывают плетьми, отправляют на галеры или торжественно сжигают на костре – так это для вашего же блага. У кого же могут вызвать возражения столь благочестивые действия? Вот и отец Ивонэ, доктор Кюшалон, Занхинус, Кампегиус, Ройас, Фелинус, Гомар и другие согласны с этим».

Осмелюсь ответить: «Возможно, вы и правы, брат мой. Я не сомневаюсь в ваших благих намерениях осчастливить меня. Но, может быть, я могу спасти свою душу и без этого?»

Хоть и не всегда подобные бессмысленные злодейства засоряют землю, но все же их было так много, что описания этих ужасов вместил бы солидный том, потолще Евангелия, которое, кстати, их не приемлет. Преследовать в этой краткой жизни тех, кто мыслит иначе, жестоко. Но особенная жестокость – накладывать на них вечное проклятие. Смею заметить, что не нам, песчинкам мироздания, знать Божий промысел. Я не намерен спорить с теми, кто утверждает: «Спасение души невозможно без церкви»; я с большим уважением отношусь к ней и ко всему тому, чему она учит людей. Но понимаем ли мы всю широту Господнего всепрощения? Способны ли мы познать пути его? Кого же нам бояться и надеяться на кого? Кто сказал, что мало всего лишь быть верными сынами церкви? Да и разве вправе кто-либо из людей за Бога решать судьбу человека в вечности?

Да, мы носим траур по королю Швеции, Дании, Англии или Пруссии. Но разве мы допускаем мысль, что все они отщепенцы, горящие в аду вечным огнем? Около сорока миллионов европейцев не принадлежат к римской церкви. Так что же, мы вправе заявить каждому из них: «Милостивый государь, я не сяду с вами за один стол, не хочу иметь с вами никаких дел и даже разговаривать, ибо вы осуждены на вечное проклятье»?

Представьте себе посла Франции, размышляющего в душе своей на приеме у иноземного правителя: «Его величество подверглось обряду обрезания, а значит, оно вечно будет гореть в адском пламени». И как бы он в таком случае беседовал с правителем, пребывая в уверенности, что тот является смертельным врагом Господа Бога? Мог ли он быть послом в этом государстве? Можно ли с такими мыслями вообще вступать в деловые отношения с кем бы то ни было? Что он может сделать для своего государства и для мира, если уверен, что имеет дело с отщепенцами?

«Не совершайте насилия над человеческим сердцем – и все сердца будут принадлежать вам»

О, поклоняющиеся Богу милосердному! Первая заповедь Его гласит: «Возлюбите ближнего своего», и когда бы вы, молясь Богу и при этом повинуясь велению своего жестокого сердца, засорили бы софизмами и бессмысленными спорами этот чистый и святой закон, когда бы вы посеяли войну из-за одного какого-то слова или даже одной буквы в вашем алфавите, пребывая в уверенности, что народы, забывшие или вообще не знающие какие-либо определенные слова или обряды, должны быть обречены на муки вечные, – тогда я, рыдая обо всем роде человеческом, обратился бы к вам с такими словами:

«Давайте перенесемся в дни Высшего Суда, перед которым предстанет каждый, и каждого Господь будет судить не по словам, а по делам его. Видите ли вы всех, всех умерших в наш век и во все прошедшие столетия? Вот все они предстали перед лицом Всевышнего. Видите ли вы среди них мудрого Конфуция, законодателя Солона, величайших мыслителей Пифагора, Залевка, Сократа, Платона, божественных Антонинов, добряка Траяна, Тита, Эпиктета и еще многих мужей, бывших образцами добродетели для всего человечества? И есть ли в вас уверенность, что Отец наш и Создатель скажет им: „Вы – чудовища, обрекаю вас на ужасные мучения, и пусть будут они вечными, как и я сам. Ступайте с богом. А вам, Жан Шатель, Равальяк, Дамьен, Картуш и другим возлюбленным сынам моим, отошедшим в царство мое с молитвой на устах, я дарую блаженство на веки вечные. Станьте по правую руку от меня и разделите со мной власть мою“».

Как бы вы приняли такие мои слова? Не бежали ли бы в ужасе от меня? Но, право, мне нечего вам больше сказать.

Молитва к Богу

Пришло время обратиться не к людям, а к Тебе, Творец наш и Создатель всего сущего на земле, в иных мирах и во всех временах. Если позволено ничтожным созданиям, малым песчинкам в бесконечной Вселенной обращаться с просьбами своими к Тебе, давшему нам все, к Тебе, чьи почитаемые законы вечны, неизменны и непоколебимы, обрати тогда милосердный взгляд свой на неизбежные человеческие слабости и пороки, чтобы не навлекли они бед на наши головы. Ведь сердце нам дано Тобою не для ненависти, а руки – не для убийства. Так дай же нам сил вынести тяжкое бремя жизни преходящей и помогать друг другу на пути этом. Мы, люди, суть малые атомы во Вселенной, и так же как мало различаются атомы меж собой, так и мы в несходстве своем неравны друг перед другом в наших глазах, но все мы равны перед лицом Твоим. Сделай же так, чтобы ничтожные различия наши – в прикрывающей ли бренное тело одежде, в несовершенных ли наших языках, в обычаях ли неразумных или в немудрых законах, в неправедных ли речах наших – не стали поводом к взаимной ненависти и гонениям. И да терпят те, которые в молитвах Тебе зажигают свечи в храме, тех, которым довольно света солнца Твоего. Одни во имя любви к Тебе облекаются в белые одежды, другие – из той же любви покрываются черным полотном. Но пусть они не питают ненависти друг к другу. Пусть одни возносят хвалу Тебе на языке старинных книг, а другие – на современном наречии, и пусть и те и другие будут равны перед Тобой. Пусть облеченные в лиловые одежды, владеющие несколькими кусками презренного желтого металла или клочком земли, которая есть лишь жалкая горстка праха, без гордыни вкушают то, что люди зовут «богатством» и «могуществом». В сердцах же других, не имеющих суетных благ этих, пусть не поселится зависть, ибо нечему здесь завидовать и нечем гордиться – Тебе-то о том известно.

Пусть помнят люди истину Твою: все мы – братья. Как боятся сыны Твои разбойника, отнимающего силой плоды трудов у ближнего, так пусть страшатся они насилия над душами других людей. Если неотвратима война на землях наших, то хотя бы в мирное время пусть сердца человеческие не разрываются на части от ненависти друг к другу. Да употребим мы, люди, краткий миг жизни своей на то, чтобы на всех наречиях – от Сиама до Калифорнии – вознести хвалу Тебе, нам этот краткий миг даровавшему.

Постскриптум

Я писал эти строки с искренним намерением смягчить души людей и заставить их быть снисходительными. А в это же время другой человек сочинял книгу, преследуя цель прямо противоположную. Однако у каждого свой взгляд на вещи. Человек этот явил миру краткий свод правил о религиозных преследованиях под названием «Религия в согласии с бесчеловечностью».

В своих выводах автор опирается на пример блаженного Августина, известного тем, что, пользуясь своей силой, часто менял убеждения. Долгое время в своих проповедях этот святоша взывал к мягкости, но впоследствии стал на путь жестоких преследований инакомыслящих. В своде правил автора можно найти также цитаты из Боссюэ, епископа Мо, гонителя знаменитого Фенелона, и архиепископа Камбрэ, который додумался до того, что Бог якобы вполне заслуживает любви ради него самого.

Я признаю красноречие и Боссюэ, и епископа Гиппонского, правда, грешившего порой непоследовательностью. И все же вслед за мольеровской Армандой из «Ученых женщин» я бы осмелился сказать им:

Когда за образец берешь кого-нибудь,

В нем лучшее найди, на то похожим будь.

Епископу Гиппонскому, например, я бы сказал: «Ваше преосвященство, ваши взгляды сильно изменились. Но я хотел бы, с вашего позволения, разделить ваши прежние мнения, так как считаю, что они были лучше».

А к епископу Мо я бы обратился с такими словами: «Ваше преосвященство, я не сомневаюсь в том, что вы – великий человек, в пользу этого говорит хотя бы ваша ученость, в чем вы не уступаете блаженному Августину, а в красноречии вы порой даже превосходите своего собрата. И все же для него, не менее красноречивого в других областях и к тому же более доброжелательного, чем вы, ваши выпады были бы мучительны. К чему вам это?»

Автор упомянутого священного пасквиля о бесчеловечности, конечно, не Боссюэ и не Августин; но я хотел бы видеть его во главе великого трибунала в Гоа – по моему мнению, из него получился бы отличный инквизитор. Судя по его высказываниям, этот человек обладает государственным умом и исповедует высокие политические принципы. Вот, например, такой его совет соотечественникам: «Если в вашей среде иноверцев много, используйте убеждение, щадя их чувства; но если их среди вас немного, то лучшим решением станут виселица и галеры: тогда вы вздохнете свободно». О таком подходе можно прочитать в его труде.

Слава Богу, я отношу себя к добрым католикам, я не страшусь того, что гугеноты называют «мученичеством». Но на всякий случай скажу: если автор цитируемого пасквиля когда-нибудь займет пост первого министра (по крайней мере, надежду на это он озвучивает в своем труде), я в тот же день уеду в Англию.

Пока же мне остается лишь благодарить Бога за то, что воззрения подобных личностей остаются у нас всего лишь плохими теориями. Тем временем наш автор в своих измышлениях причисляет к сторонникам нетерпимости даже Бейля. Опираясь на слова Бейля о неотвратимости наказания для бунтовщиков и мошенников, он делает вывод, что огня и меча заслуживают и мирные верующие. Ловко придумано, не правда ли?

Стоит отметить, что почти вся эта книга суть подражание «Апологии Варфоломеевской ночи», и ее автор выступает в роли самого апологиста либо его эха. Но в любом случае нам остается надеяться, что ни «учитель», ни «ученик» не будут допущены к управлению государством.

А если бы вдруг такое случилось, я бы из своего далека отправил им это послание с целью обратить внимание на одно предложение из святейшего пасквиля: «Разве необходимо для блага одной двадцатой части населения пожертвовать благополучием целой нации?»

Хорошо, предположим, что во Франции действительно на двадцать католиков приходится один гугенот. Но откуда уверенность в том, что один этот гугенот съест двадцать католиков? Или что двадцать католиков обязательно съедят гугенота? И главное, на каком основании этому гугеноту можно запретить жениться? Автор не слышал о епископах, аббатах, монахах, чьи землевладения находятся в Дофинэ, Жеводане, в районе Агда или Каркассона? А разве на землях этих служителей церкви нет крестьян, не уверовавших, к несчастью своему, в превращение хлеба и вина в тело и кровь Иисуса? Кто возьмет на себя смелость утверждать, что эти землевладельцы – епископы, аббаты, монахи, как и вообще все члены общества, не заинтересованы в том, чтобы семьи этих крестьян были многочисленны? Разве рождение детей – право лишь тех, кто причащается определенным образом? Считать так было бы несправедливо и бесчестно.

«Религиозный догматизм, злодеяния под прикрытием ложно понятых христианских постулатов порождают ненависть, которая несет реки крови и вызывает разрушительные последствия»

«Ущерб от отмены Нантского эдикта гораздо меньший, чем приписывается», – заявляет далее наш автор.

Что ж, практически все историки склонны к преувеличениям, возможно, преувеличен и вред от отмены Нантского эдикта. Тем не менее смею утверждать, что ошибка всех приверженцев религиозных преследований состоит в полном отрицании того вреда, в котором их справедливо упрекают. Поэтому не стоит беспрекословно верить ни парижским докторам, ни амстердамским проповедникам.

В подтверждение своих мыслей приведу слова одного французского маршала, сказанные несколько лет назад: «Было ли преследование протестантов необходимым, я не знаю. Но я знаю, что это нужно прекратить».

Когда я опубликовал письмо одного иезуита отцу Ле Телье, в котором автор предлагает применить бочки с порохом против иноверцев, мне показалось, что я зашел слишком далеко, что мне никто не поверит, а само письмо назовут вымыслом. Но куда делась моя деликатность, когда в «Религии в согласии с бесчеловечностью» я встретил такое гуманное высказывание: «Полное уничтожение протестантов во Франции ослабило бы страну не более, чем кровопускание больному крепкого телосложения».

Несколькими страницами ранее этот добросердечный христианин говорил, что на двадцать католиков во Франции приходится один гугенот. А теперь он хочет пролить кровь двадцатой части нации, причем приравнивает сию «процедуру» к обычному кровопусканию. Избави нас Бог от подобных врачевателей!

Но если наш автор не видит ничего дурного в истреблении одной двадцатой части населения, то что может помешать знакомому отца Ле Телье предложить взорвать порохом или отравить третью часть нации? Так что в предположении о подлинности письма отцу Ле Телье нет ничего неправдоподобного.

В заключение наш святоша сообщает, что нетерпимость – очень даже хорошая вещь, «ибо она не осуждалась Иисусом Христом». Но разве только это не осуждал Иисус Христос? Разве кому-то придет в голову лишь по этой причине причислять к лику святых, например, тех, кто решил поджечь Париж с четырех сторон?

Какой вывод следует из всего вышесказанного? В ответ на мягкий, милосердный голос природы враг ее – нетерпимость – тут же исторгает рычание; и стоит человечеству заговорить о мире, фанатизм тут же начинает ковать мечи. О судьи, поставленные над народами, принесшие мир в Европу! Вам предстоит сделать выбор между торжеством миролюбия и вакханалией человеконенавистничества!

Заключение

Но вернемся к делу Жана Каласа. 7 марта 1763 года в Версале состоялось заседание Государственного совета, на котором под председательством канцлера собрались все государственные министры. Докладчиком по делу Каласа был Тиру де Крон. Нужно отдать ему должное: только так возможно было выступать в подобной ситуации. Его речь, пронизанная простотой и искренностью, вмещала в себя беспристрастность судьи, корректность образованнейшего человека и подлинное красноречие государственного деятеля. В ожидании решения Государственного совета в галерее дворца собралось огромное количество людей разного звания. Как вскоре доложили королю, собрание единогласно приняло решение запросить материалы процесса у тулузского парламента, а также потребовать объяснить мотивы приговора, по которому Жан Калас был казнен через колесование. Его величество решение совета поддержал.

Что ж, есть все-таки справедливость в нашем обществе и человечность присуща людям. И очень важно, что эти качества восторжествовали в совете короля, который любим своим народом и достоин этой любви. Мы видели, что делом одной никому не известной семьи занимались так же скрупулезно, как будто речь шла о важнейших вопросах государства, о мире или войне. И в обсуждении участи членов этой несчастной семьи оказались задействованы и сам король, и его министры, и канцлер, и весь Государственный совет. Поистине, мы увидели торжество справедливости и подлинную защиту интересов рода человеческого – именно этими высокими мотивами руководствовались все судьи. Хвала Господу милосердному, ибо все наши добродетели – от Него.

Подчеркнем, что с этим несчастным Каласом, приговоренным восемью тулузскими судьями к смерти несмотря на ничтожность улик, приказы королей и действующие законы, мы никогда не были знакомы. Так же как не знали мы ни его умершего странной смертью сына Марка-Антуана, ни его достойной вдовы, ни ее невинных дочерей, которые принесли свое горе к подножию королевского трона, преодолев в пути двести миль.

Никого из них мы не знали. Бог свидетель, двигало нами лишь чувство справедливости и стремление к истине и миру, когда говорили мы о терпимости. Ведь именно дух нетерпимости погубил Жана Каласа.

Мы далеки от намерения оскорбить тулузских судей, по предположению совета утверждая, что они ошиблись. Однако, как и вся Европа, мы хотим услышать от них оправдания и даем им такую возможность. Им надлежит при знать, что их ввели в заблуждение ничтожные, сомнительные улики и исступленные крики толпы. Также им следует попросить прощения у вдовы казненного и приложить все силы для восстановления этой разоренной и ни в чем не виноватой семьи, разделив усилия людей, поддерживающих Каласов в горе. Отец семейства безвинно умерщвлен в результате их ошибки, и если сироты пожелают принять их справедливое раскаяние, судьям предстоит заменить детям отца. Их дело – предложить свою помощь, а право семьи – отказаться от такого предложения.

«Читатели, которые вникают в содержание и обмениваются своими суждениями, в своих взглядах всегда идут дальше автора»

Мы считаем, что первым подать пример раскаяния следует муниципальному советнику Тулузы господину Давиду. На нем клеймо первого гонителя, ибо он позволил себе оскорблять умирающего на эшафоте. Столь изощренную жестокость трудно простить. Но милостивый Господь наш прощает, и людям тоже надлежит простить раскаявшегося в своем беззаконии.

20 февраля 1763 года мне пришло письмо из Лангедока. «Ваш труд о терпимости, как мне представляется, пропитан правдой и гуманизмом, – пишет его автор. – Но у меня есть опасения, что семье Каласов он может принести больше вреда, чем пользы. Восьмерых судей, настоявших на колесовании, он может только раздразнить, и они потребуют от парламента Вашу книгу сжечь. А голос разума утонет в воплях фанатиков, которые непременно найдутся…»

Вот что я могу ответить писавшему.

Без сомнения, нет ничего легче, чем сжечь книгу, если она хорошая. И тулузские судьи могут это сделать. Такое случалось уже, например, с ценнейшими «Письмами провинциалу». И вообще, никому не возбраняется жечь в своем доме книги или бумаги, если они не нравятся.

Каласам, которых, как я уже сказал, я никогда не знал, эта книга ни пользы, ни вреда причинить не может. Не имеет влияния мой труд и на решения Королевского совета. Ведь судит он по законам и по справедливости, непредвзято и непреклонно, он опирается на документы и протоколы, но уж никак не на произведение, не являющееся юридическим документом, да и сущность его далека от разбираемого дела. Никакие книги, выступающие «за» или «против» восьми тулузских судей, в защиту или против терпимости, ни Государственный совет, ни какой-либо трибунал не сочтут судебными документами.

Я считаю свой труд в защиту терпимости всего лишь ходатайством, смиренно преподнесенным гуманностью властям и здравомыслию. Я бросаю в почву семя и надеюсь, что оно даст свои плоды.

Я возлагаю надежды на добродетельность нашего государя, на просвещенность его министров, на время и на разум, чей свет уже брезжит повсюду.

Прислушайтесь к голосу природы:

«Я позволила вам прийти в этот мир беспомощными и несведущими, – провозглашает она. – Я дала вам краткий миг существования на земле, чтобы, уйдя, вы удобрили ее своими бренными телами. Спасайте, поддерживайте друг друга, если вы слабы и беспомощны. Просвещайте друг друга, коль вы невежественны. Никогда вы не будете мыслить одинаково, ведь это я создала вас такими разными. Поэтому даже если всего лишь один человек придерживается иного мнения, чем все остальные, вы должны его простить. Разве не я дала вам руки, чтобы вы могли пахать землю, разве не я озарила ваш путь на земле лучом разума? Это я посеяла в ваших душах сострадание, так не погубите этот слабый росток; помните: он ниспослан вам свыше, чтобы вы поддерживали друг друга на своем пути. Услышьте мой голос и не заглушайте его своей мелочной и враждебной суетой.

«У каждого человека должна быть свобода размышлять и говорить то, что он думает»

Я посылаю вам общие нужды, которые соединяют вас, хотя бы вы этого даже и не хотели. Вы так легко развязываете войны из-за вечных своих ошибок и нелепых случайностей. Но даже в разгар жестоких сражений я все равно соединяю вас. Даже внутри одной нации вы пребываете в бесконечных распрях между знатью и органами управления, между теми и другими и церковью, между крестьянами и жителями городов – и я одна останавливаю их тяжелые последствия. Все эти члены одного общества понятия не имеют о своих правах, но, сами того не желая, уже слышат мой голос в своих сердцах. Только благодаря мне торжествует справедливость в судах, ведь без меня в них царили бы смута и раздоры. Какое хаотичное нагромождение законов, часто творимых в минутных порывах, на злобу дня и на скорую руку! В каждой провинции, в каждом городе – свои законы, которые к тому же часто противоречат друг другу. Такие законы могут породить лишь распри, и только я могу утвердить справедливость. Слушайте мой голос, и суд ваш будет хорош. И не пытайтесь примирить противоположные мнения, иначе вы рискуете впасть в заблуждение.

Своими руками я создала основу грандиозного здания; простого и крепкого, вход в которое был открыт всем, и все чувствовали себя в нем в безопасности. Но люди загромоздили его грубыми и ненужными украшениями, и здание рухнуло. Тогда они разобрали руины на камни и стали бросать ими друг в друга, метя в голову. А я кричала им: „Опомнитесь, люди! Зачем вам эти ужасные развалины, которые вы сами же и сотворили? Разберите их и живите со мной в мире и согласии под крышей вечного дома, который я построила“».

Вольтер

Избранные афоризмы

«Веротерпимость – это долг правосудия, предписанный гуманностью, совестью, Богом, это закон, охраняющий мир в обществе, а значит, способствующий процветанию государств»

«Каждый служитель закона, верующий в Бога и признающий право на религиозные убеждения, должен отличаться веротерпимостью: он должен понимать недопустимость того, чтобы человеку приходилось выбирать между смертью и вероотступничеством»

«Право на свободу совести, свободу исповедовать свои убеждения публично и руководствоваться ими в своих поступках, но так, чтобы не нарушать чужие права, – это право так же реально, как право человека на собственность и на личную свободу»

«Свобода совести и убеждений помогает развиваться человеческому разуму, находить истинные ответы на вопросы, связанные с моралью. А познание истины – высшее достижение и благо людей»

«Настоящая цель политики в том, чтобы сохранять внутри государства мир, от которого зависит и процветание страны, и ее реальная сила, и, в конце концов, счастье людей»

«Опасную власть отдельным личностям могут дать лишь религиозные настроения в условиях, когда царит нетерпимость»

«Веротерпимость необходима, дабы ни одна религия не превратилась в господствующую и не сделалась опасной»

«Свободное мышление есть результат умственных усилий, и не стоит путать его с нравственной распущенностью. Безнравственность порождается грубыми инстинктами, а не разумом, а уничтожить ее можно только с помощью разума»

«Общайтесь с людьми, которые стремятся просветить своих ближних, а не с теми, кто множит человеческие заблуждения»

«Если человек верит, что его религия истинная, то он должен стремиться к терпимости: во-первых, это даст ему право на терпимость к своей религии в тех государствах, где она не господствует, а во-вторых, это позволит его религии проникнуть во все умы»

«Когда люди свободно могут защищать свои идеи, истина всякий раз торжествует»

«Для того чтобы люди разуверились в духах и ложных божествах, не нужны палачи»

«Фраза „Прошу вас помешать моему оппоненту опровергать мои идеи“ означает то же самое, что „Я не верю в те истины, которые проповедую“»

«И природа, и здравый смысл, и политика, и истинная вера – все призывает к терпимости»

«Веротерпимость и свободомыслие – слова, близкие по значению»

«Когда речь идет об истине, вы представляете собой только одну из спорящих сторон в суде, к какой бы религии вы ни относились. Судьями же выступают совесть и разум других людей»

«У каждого человека должна быть свобода размышлять и говорить то, что он думает»

«Религиозный догматизм, злодеяния под прикрытием ложно понятых христианских постулатов порождают ненависть, которая несет реки крови и вызывает разрушительные последствия»

«Читатели, которые вникают в содержание и обмениваются своими суждениями, в своих взглядах всегда идут дальше автора»

«Философия, родная сестра религии, отняла оружие у тех безумцев, которые во имя суеверий творили кровавые дела; и человеческое сознание, освободившись от долгого дурмана, поразилось тому, как далеко может завести фанатизм»

«Не совершайте насилия над человеческим сердцем – и все сердца будут принадлежать вам»

«Религиозная нетерпимость стала причиной множества расправ и кровопролитий, а веротерпимость не вызвала ни одной войны. Это две соперницы: одна – мать, готовая, чтобы ее сына погубили, вторая – мать, уступающая сына ради того, чтобы он жил»

«Нетерпимость – это дикий и жестокий закон. Он даже более чудовищен того закона, по которому живут тигры. Ибо тигр разрывает жертву, чтобы насытиться, а люди убивают друг друга ради догмы»

«В ответ на мягкий, милосердный голос природы враг ее – нетерпимость – тут же исторгает рычание; и стоит человечеству заговорить о мире, фанатизм тут же начинает ковать мечи»

«Осуждая других за гонения, мы сами не должны быть гонителями»

«Люди обычно не идут до конца в своих рассуждениях и останавливаются на полдороге»

«Ложные чудеса только разбивают веру в подлинные чудеса; вздорные легенды, коими украшают евангельскую истину, только убивают веру в сердцах»

«Если хотите, чтобы в чужой стране терпели ваше учение, то прежде всего вы сами должны быть терпимы и вести себя так, чтобы можно было вас терпеть»

«Чем меньше догм, тем меньше споров. Чем меньше споров, тем меньше бед»

«Назначение религии в том, чтобы сделать человека счастливым и в этой жизни, и в будущей. Для счастья в грядущей жизни людям нужно быть праведными, а для счастья в этой жизни – быть снисходительными»

«Тот, кто попытался бы заставить всех людей мыслить одинаково, безумец. Ведь гораздо легче с оружием в руках подчинить себе целую Вселенную, чем получить власть над умами хотя бы одного-единственного города»

«Никто из людей не вправе решать за Бога судьбу человека в вечности»

Content

Франсуа-Мари Друэ Вольтер
Трактат о терпимости

Король общественного мнения

Предисловие

Трактат о веротерпимости, написанный в связи со смертью Жана Каласа

Введение

Как был казнен Жан Калас

О последствиях казни Жана Каласа

Об идее Реформации в XVI веке

У каких народов допускается веротерпимость и опасна ли она

Является ли нетерпимость человеческим законом

О том, насколько вредны ложь и гонения

Нетерпимость бессмысленна

О том, какой разговор случился между умирающим и варваром

Проект, предложенный иезуиту Ле Телье неким духовным лицом

О том, какой диспут случился в Китае

Добродетель важнее знаний

О всеобщей терпимости

Молитва к Богу

Постскриптум

Заключение

Вольтер Избранные афоризмы