Вольтер

Эстетика

© Зонина Л. А., наследники, перевод на русский язык, 2018

© Наумов Н. В., наследники, перевод на русский язык, 2018

© Марков А. В., вступительная статья, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Александр Марков. Свободная стихия критичности

Вольтер – писатель, не просто сделавший эпоху под названием Просвещение, ставший главным творцом и проводником этой эпохи. Последующие поколения вспоминают его всякий раз, когда нужно поставить под сомнение расхожий оптимизм, обыденное восприятие искусства или распространенную готовность принять культурные предрассудки за действительные убеждения. Речь Вольтера осеняет последующую литературу, как европейскую, включая русскую, так и американскую – Вольтер подружился с Бенджамином Франклином и благословил его на труды. «Вольтерьянец» – образ смелого вольнодумца, ставящего под сомнение любые авторитеты, при этом не погубившего в себе ни живое чувство, ни здравый смысл. Вольтеровское кресло с высокой мягкой спинкой – мебель для уединенных трудов, будто замена епископского или королевского трона; кабинет, наполненный книгами как святынями, вполне может быть новым храмом бога-разума, и не нужно для этого разорять существующие храмы, как делали французские революционеры. Не трибуна, не «шаткий треножник», как у других просветителей, а инструмент самого спокойствия посреди внимательных занятий. Вольтеру был поставлен памятник при жизни – здесь его наследником стал Виктор Гюго. Вольтеру присягал Ницше, посвятивший столетию со дня смерти Вольтера в 1878 г. книгу «Человеческое, слишком человеческое», в которой решил противопоставить оптимизму Вагнера свою неизбывную меланхолию. Лев Толстой в Ясной Поляне и Солженицын в Вермонте – наследники Вольтера в Ферне: именно Вольтер впервые в истории не просто удалился на многие годы в свое имение, чтобы заниматься литературным трудом вдали от городского шума (как это делали Гораций или Петрарка), но и организовал свое имение, поставив хозяйство на научную основу, научив жителей ремеслам, создав небольшие предприятия и наладив должный быт – конечно, некоторым формам индустриального хозяйствования он научился у англичан (в России позднее такими англоманами-хозяйственниками были славянофилы, во главе с А.С. Хомяковым), но сама потребность занять людей ремеслами, а не просто извлечь доход – просветительская задача, которую решала «Энциклопедия наук и ремесел», главный памятник Просвещения. Наконец, наследники Вольтера есть и в наши дни – Мишель Онфре, Ричард Докинз или интеллектуальные наследники Айн Рэнд – по-разному «вольтерьянцы»: их объединяет гедонизм, описанный как главное достоинство самой природы; неприятие всего метафизического как ведущего к разочарованиям; культ здравого смысла как главного завоевания ума; наконец, обращение к широкой, желательно, всемирной публике.

Мы понимаем, что образ циничного гедониста, ядовитого скептика, предприимчивого государственного деятеля, антирелигиозного публициста или хитрого политика – это лишь отражения настоящего образа Вольтера, и поэтому сразу выясним, кем же он был. Прежде всего, Франсуа-Мари Аруэ, как он был назван при рождении, как никто другой делал из своей биографии настоящее произведение искусства, настоящее житие. Обычно чудеса детства и быстрое возрастание, речи для всех и точные со веты для каждого, поучительная кончина и посмертные знамения – это всё житийный канон, и казалось бы, что дальше от житий святых, чем жизнь Вольтера, громко смеявшегося над всеми святыми? Но на самом деле, Вольтер и писал о себе, и распространял о себе слухи, и поддерживал репутацию так, что эпизоды его жизни становились столь же осмысленными, сколь и эпизоды жизни святых. У Вольтера этому искусству научился Пушкин – пушкинисты, такие как Юрий Лотман и Давид Бетеа, всегда подчеркивают, что Пушкин сознательно строил свою биографию как дело чести и главный способ социального присутствия, – но Пушкин не смог бы сделать этого, если бы не прочел рано многие тома Вольтера. Различие в том, что Вольтер увлекаем страстями, он всегда хочет себя показать миру, хочет быть первым, а Пушкин готов смотреть на то, почему увлекают страсти, хочет на других посмотреть больше чем себя показать, и готов скорее прислушиваться к голосу музы, чем заявлять о себе. Пушкин изменил все нравственное содержание построения биографии, сохранив лишь принцип: в биографии любое событие тогда событие, когда ты сам помог ему сбыться как необходимому. Если Пушкин говорил о внутренней необходимости как чести, Вольтер требовал необходимости как при знания.

Так, был слух, что новорожденный Франсуа-Мари не подавал признаков жизни: его положили на стул, ожидая доктора, но неожиданно дед младенца в темноте попытался присесть на стул, и младенец вдруг задышал, посмеявшись разом над смертью и дряхлым пускающим газы стариком; обратив, говоря богословским или классицистско-трагедийным языком, бесславие во славу. И предсмертный триумф Вольтер организовал себе сам: в Париже была поставлена его трагедия «Ирина», где византийский двор был выведен как гнездо порока и извращенности, – и как обличитель лукавой политики Вольтер был принят всеми: к престарелому мудрецу выстраивались очереди поклонников, а актеры не могли толком играть, потому что аплодисменты заглушали реплики со сцены. Оба эпизода, рассветный и закатный – типичное избранничество и всемирное учительство житий: только если избранничество – ответ на благословение, то здесь младенец благословил себя сам собственным выживанием, и если всемирное учительство – примирение всего мира, здесь – готовность принять всех, приехавших в Париж как всемирную столицу.

Даже псевдоним Вольтер – анаграмма (перестановка букв) Arouet l(e) j(eune) – Аруэ-младший, причем по правилам латинских инскриптов u записано как v, а j – как i. Конечно, анаграмма может напомнить о буквенных ключах масонов, и Вольтер разделял цели некоторых из масонских лож, но важнее, что символизмом нужно было наполнить каждый поступок жизни и каждую букву имени, чтобы жизненная удача сработала так же невзначай, как вдруг популярным становится псевдоним.

Первые уроки литературы мальчику дал его крестный аббат де Шатонёф, сочинявший сам сатирические стихи, знавший их во множестве наизусть и прививший ребенку вольнодумство с малых лет. Может, великая роль наставника – тоже одна из «житийных» условностей, но произведения де Шатонёфа и весь его облик не оставляют сомнения, что перед нами типичный сын эпохи, либертен. Либертинаж – искусство соблазнения женщины, но не взглядом, улыбкой, репутацией или богатством, а двумя равно действенными инструментами – безупречной риторикой и безупречной привлекательностью. Либертен вовсе не ставит целью соблазнить в грубом физическом смысле, он ставит прямо противоположную цель – показать себя искусным ритором, создателем таких речевых конструкций, перед которыми никто не сможет устоять, он скорее естествоиспытатель социального мира, чем страстный влюбленный. Имена некоторых либертенов, как Казанова, Калиостро, маркиз А. де Сад, и их литературный «предок» Дон Жуан и библия либертинажа роман в письмах «Опасные связи» Ш. де Лакло, известны всем, о некоторых славных либертенах знают лишь специалисты. Но общий признак либертенов – умение не только хорошо говорить, но и записывать на бумаге все свои мысли, – чтобы соблазн стал из подвластной случайности ситуации хорошо работающим механизмом. Либертинаж вдохновил Вольтера не столько на любовные подвиги, в которых в сравнении со многими современниками он был весьма умерен, сколько на умение писать быстро и продуманно, на соблазнительной мускулатуре многократно рассчитанной речи – семьдесят томов безупречных сочинений тому порука. Провокация превращалась в экспертизу, а письмо – в способ прочувствовать происходящее, как пахарь чувствует почву, егерь – лес, а охотник – пищевую цепочку. Без сатир и вольнодумства здесь не обойтись, – но не обойтись и без интуиции, прежде всего без понимания, в какой точке политического небосклона ты находишься сейчас.

Аруэ не пошел по стопам отца-юриста, но предпочел литературную карьеру. В абсолютистской Франции трагедия господствовала среди других жанров: именно в ней власть узнавала себя как в зеркале. Но невозможна литература, состоящая лишь из трагедий – и потому невольно другие, более мелкие, жанры позволяли посмотреть на блеск двора как бы наискосок. Что сделал Вольтер – проэксплуатировал этот косой жанровый взгляд. За сатиру на регента он отправился в Бастилию, куда попал после и за чужие стихи, а после освобождения трагедией «Эдип» заявил о себе как новом Софокле (говорят, во время премьеры разыгралась буря, и Вольтер пошутил, что на небе тоже теперь вместо Бога хозяйничает регент) – и если в сатире он делал намек на посягательство регента на родную дочь, то в «Эдипе» тоже изображен инцест – понятно, что здесь важно не «как было на самом деле», но законы сатиры, в которых власть ослепляет, а властолюбие чинит насилие даже над самыми родными. Критикуя Софоклов вариант «Эдипа», Вольтер негодовал, что у античного классика протагонист слишком много говорит о себе, и слишком мало интересуется историей, тогда бы он не совершил бы роковой ошибки. Вольтеровский Эдип – не столько властолюбец, сколько разумный правитель, пытающийся улучшить людей вокруг, но именно поэтому не замечающий, какие ошибки он уже невольно допустил.

После ряда приключений, когда Вольтера побили слуги господина де Рогана (они, правда, милостиво не колотили его по высокоученой голове), а он вызвал их господина на дуэль, молодой трагик был вынужден уехать в Англию, где неустанно изучал английскую просвещенную философию, узнав в подробностях все новости логики и техники. Во Франции «Философские письма», подытожившие английскую командировку, были запрещены, а скандальная поэма «Орлеанская дева», в которой культ Жанны д’Арк объявлен корыстным суеверием, вынудила бежать из Парижа. Вольтер пятнадцать лет прожил в замке со своей возлюбленной Эмили дю Шатле, любовницей знаменитых математиков, переводчицей трудов Ньютона на французский, адаптировавшей английскую терминологию механики под континентальное дифференциальное исчисление – литературные доходы Вольтера позволили расплатиться с долгами и привести в порядок замок, создав в нем естественно-научные лаборатории. Дю Шатле занималась изучением свойств огня на основе дифференциального исчисления, а Вольтер тем временем писал философские и естественно-научные труды, высмеивал оптимизм создателя дифференциального исчисления Лейбница, что потом приведет его к созданию философских повестей. Одновременно он искал места придворного историографа, по своему блистательному пониманию связи значительных событий. Одно время Вольтер скрывался в Нидерландах, обвиненный в безбожии, но находил всегда возможность восстановить доверие высокопоставленных лиц, в чем бы его ни обвиняли и что бы он ни вытворял в ловких пернатых рифмах. Ко двору он вернулся на несколько лет писать большую Историю, но не угодив маркизе де Помпадур, он отправился в Пруссию быть главным научным консультантом короля Фридриха II. Хотя в Пруссии дела Вольтера шли как нельзя лучше, обвинение в финансовых махинациях (Вольтер был блестящим финансистом) и зависть со стороны Академии наук Пруссии заставили Вольтера вернуться во Францию. После, хотя как советника его ценили и австрийская императрица Мария-Терезия, и русская императрица Екатерина II, Вольтер не поехал на очную службу ни к той ни к другой, предпочитая любить монархов на расстоянии. На самой границе со Швейцарией мыслитель приобрел имение, превратив его в город Ферне, славный ремеслами и философией – сейчас город называется Ферне-Вольтер. Церковь, построенную им, Вольтер посвятил просто «Богу», как Богу чистой мысли, а не Богу былой религиозности. Имение процветало: улицы были чисты, жители опрятны, а работа делалась не с меньшим удовольствием, чем праздничный обед. Умение планировать, обосновывать любое решение, рассчитывать последствия исторических решений – уникальные таланты Вольтера, великого историка своей эпохи и выдающегося писателя. Его годовой доход доходил до 200 тысяч ливров, огромной суммы, и складывался из книжных гонораров (Вольтер выпускал часто по книге в неделю, иногда это были памфлеты по 30 су, расходившиеся на ура, иногда – более серьезные книги), ренты, политических консультаций и лоббирования, торговых и банковских операций. Некоторый антисемитизм (евреев Вольтер считал слишком суеверным народом) и антимонархизм Вольтера не мешали ему находить общий язык с еврейскими предпринимателями и придворными всех дворов, и в этой сладостной самозабвенности общения он забывал малоприятные черты собственного характера. Так Вольтер встал в один ряд с философами разных эпох, от Фалеса или Платона, как богатейших людей своих полисов, промышленников и чемпионов, до нынешних глав инновационных корпораций, любящих размышлять над книгами.

Трагедии Вольтера в настоящее время ставятся редко, слишком схематичными и предсказуемыми кажутся в них характеры. Но Вольтер вовсе не ставил целью раскрыть бездны человеческой непредсказуемости, ему нужно было показать, как даже разумный человек может оказаться внутри трагической ситуации. Вообще, как писатель Вольтер драгоценен не столько в своих текстах, сколько в своих продолжениях. Кого-то он благословил, как Стерна, кого-то не успел увидеть. Вольтерьянство стало необходимой частью всей европейской литературы: приключения чудака, критика философской наивности, понимание больших (исторических во всех смыслах) последствий малых жанров – всё это Вольтер передал и романтизму, и реализму. Материя, по Вольтеру, обладает таким множеством свойств, которых хватит и на «душу», а вот история обладает одним свойством – объяснять, что милости нет в природе, поэтому и люди ей научатся не сразу. Но есть покой и воля, или, как бы сказал неуемный Вольтер, благоразумие и решительность.

Эстетические взгляды Вольтера можно подытожить в нескольких формулах. Прежде всего, для Вольтера вкус – не критерий развития цивилизации, а ее итог. Вкус – вовсе не начальная интуиция, а такое же завоевание цивилизации, как общественная гигиена или транспорт. Вольтер прославлял вкус так же, как позднее технократы воспевали достижения техники. Далее, для Вольтера здравый смысл – необходимый принцип грамотных сочинений, которые должны приобрести историческую значимость. А влиять сочинения на историю могут, если авторы знают не одну лишь технику письма, но различные речевые техники: как говорить обходительно, как придавать речи пластичность. Тогда сочинения меняют историю так же, как ее меняет внедрение какого-то нового изобретения. Главным свойством хорошего произведения оказывается мера, но понятая не как у прежних классицистов как противоположность эмоциональных увлечений, но как единственная возможность отнестись к произведению эмоционально, а не только аналитично. Произведение воспитывает чувства, – но для Вольтера это не пробуждение чувств, а объяснение того, что чувства уместны даже там, где большинство людей бесчувственны. Именно уместность чувства была для Вольтера главным аргументом против традиционной религиозности, традиционного благодушия или доверия Промыслу или природе – всё это неуместные чувства, которые разумный человек должен обмануть. Тогда как настоящие, уместные чувства, пробуждающие охоту жить, требуют доверия. Конечно, такая концепция чувства далека от любых более современных социальных идеалов; и герой Достоевского точно заметил, что Вольтер верил в Бога, но мало, и столь же мало любил человечество. Но была бы полифония Достоевского полноценной без этой охоты жить как легкого трепета естествоиспытателя? И Вольтер понял, что желание жить – это не отбывание социальной роли, но часть эксперимента, который не может не окончиться благополучно, как поцелуй не может не закончиться счастьем.

Красоту Вольтер понимает двояко: как идеал, которым проверяет себя вкус («о вкусах не спорят» именно потому, что слишком бесспорен идеал красоты для хорошего вкуса), но и как результат развития человечества, которое придумывает себе красоту так же, как придумывает истоки своей истории. Вольтер, как и Кант, видит в умении полагать начало истории ту особую манифестацию социальных навыков, которая и ведет к лучшей социальной организации; только если в учении Канта эта социальная организация называется «вечным миром», то в учении Вольтера – красотой. Существуют хранители красоты и вкуса – особенно образованные люди, как в политике есть хранители мира, а в экономике – хранители финансов. Также вкус может портиться, как могут портиться международные отношения или доверие в области финансовых операций, – и как в таких случаях множатся шпионаж или фальшивая монета, так и при утрате вкуса множатся уродливые произведения. Для Вольтера важно было создать всеевропейскую или даже всемирную интеллектуальную биржу, которая позволяет проводить только правильные операции – говоря новейшим языком инновационных финансов, он научил всех заниматься майнингом интеллектуальной криптовалюты; и каждый писатель после Вольтера, как бы он ни относился к Вольтеру, содержал свою ферму майнинга, превращая любой литературный сюжет в функционирующее производство ценностей.

Стиль Вольтера – по преимуществу энциклопедический стиль, ставший отличительным знаком эпохи Просвещения; в некотором смысле, создавший эту эпоху. Этот стиль в начале ХХ века нашел творческое продолжение в философском словаре Лаланда, а в начале XXI века – в философском словаре непереводимостей Кассен. Словарная статья соединяет тогда постоянное переизобретение истоков: что должно было значить слово изначально, как оно должно было работать исходя из собственной минимальной данности, – с пространными экскурсами, как при столкновении с современностью это понятие развертывает собственные сюжеты, с которыми уже потом приходится иметь дело другим философам. Просвещение – это всегда не только пропагандистский, но и образовательный проект сотрудничества: выяснение того, как философы разного характера могут увидеть один и тот же здравый смысл необычного сюжета.

Вольтер остается для нас одним из примеров того, как можно квалифицированно, используя данные различных языков, говорить о законах природы и искусства. Как можно, не сводя дело к отдельным примерам и доказательствам, видеть, как работают одни и те же принципы в разных странах и разные эпохи. Как можно, неспешно рассуждая о самом существенном, самом увлекающем в искусстве, воспитывать в себе чувствительность, ведущую к действию – очищению и преображению природы. «И славен буду я, доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит». Вольтер бы сказал, что он будет жив, пока жив хоть один человек, умеющий по-хозяйски распоряжаться словами, не как ближайшими заплатами для мысли или рычагами для действия, но как словами идеального интеллектуального хозяйства, идеального институционального понимания искусства, такого, что правители сразу научатся должным управленческим решениям. Что-то в писаниях Вольтера для нас уже избыточно; но сталкиваясь с новыми принципами управления, с технологиями дискуссий, с обустройством сетей взаимодействий, мы замечаем лукавую улыбку Вольтера над всем этим. Вольтер требует от нас работать увлекательно, но не слишком увлекаться достигнутым.

Вольтер. Эстетика

(сборник)

Статьи из «Философского словаря[1]»

Древние и новые[2]

Великая тяжба древних и новых все еще не разрешена, она тянется с серебряного века, сменившего золотой. Люди всегда утверждали, что доброе старое время было куда лучше настоящего. Нестор в «Илиаде», увещевая, как мудрый посредник, Ахилла и Агамемнона, начинает свою речь словами[3]: «Мне довелось некогда жить с людьми, с которыми вам не сравняться, нет, никогда я не видел и не увижу мужей, столь великих, как Дриас, Сеней, Эксадиус и богоравный Полифем».

Будущее отомстило за этот нелестный комплимент Нестора, которого напрасно превозносят те, кому мила лишь седая древность: никто не знает ныне Дриаса, никто ничего не слышал о Сенее или Эксадиусе, что же до богоравного Полифема, то он пользуется не слишком доброй славой – не считать же за знак божественности единственный огромный глаз во лбу и привычку поедать людей в сыром виде.

Лукреций, не колеблясь, утверждает[4], что природа выродилась (кн. II, ст. 1160–1162):

Истощена земля, природа захирела,

И жалкий человек рукой окостенелой

Бесплодные поля не в силах оживить.

Древность полна похвал другой, еще более давней древности.

Нам верить свойственно в любые времена,

Что некогда и ночь была не так темна,

И реки молока текли с веселым звоном,

И был зимою луг покрыт ковром зеленым,

И властелин земли, бездельный человек,

Самодовольно жил среди ленивых нег.

Он, призванный к труду, любил одну лишь праздность и т. д.

Гораций в своем Послании Августу изящно и убедительно оспаривает этот предрассудок. «Неужели, – говорит он, – наши стихи подобны нашему вину[5]: чем старее, тем дороже?» И продолжает:

Indignor quidquam reprehendi, non quia crasse[6]

Compositum illepideve putetur, sed quia nuper;

Nec veniam antiquis, sed honorem et praemia posci.

…

Ingeniis non ille favet plauditque sepultis;

Nostra sed impugnat; nos nostraque evidus odit etc.

Мне попался этот отрывок в свободном переложении:

Прекрасна красота всегда,

И новизна ей не вредна.

Восславим же ее творенья!

Но петь хвалы мы не должны

Бездарным виршам старины,

Достойным смеха иль презренья.

Не потому кричит Зоил:

– Ах, книги древних! Кладезь истин! –

Что мертвых страстно возлюбил:

Ему живущий ненавистен.

Ученый и изобретательный Фонтенель высказывает такое суждение: «Вопрос о превосходстве древних над новыми, ежели в нем однажды как следует разобраться, сводится к выяснению, были ли некогда деревья в нашей сельской местности выше, нежели теперь. Если они действительно были выше, то Гомер, Платон, Демосфен не найдут себе равных в последние столетия, но если наши деревья столь же высоки, сколь деревья былых времен, то и мы можем сравняться с Гомером, Платоном и Демосфеном.

Разъясним этот парадокс. Если древние были умнее нас, значит, их мозг был лучше устроен, состоял из более твердых или более тонких волокон, содержал больше жизненных соков; но почему мозг мог быть в те времена устроен лучше? Тогда и деревья должны были быть выше и красивее, ибо если природа была моложе и мощнее, то ее мощь и молодость должны были сказаться на деревьях в той же мере, что и на мозге человека» («Вольные рассуждения о древних и новых…» т. IV, изд. 1742 г.).

Позвольте сказать прославленному академику, что вопрос отнюдь не в этом. Речь идет не о том, чтобы выяснить, может ли природа произвести в наши дни гениев столь же великих и произведения столь же прекрасные, как во времена греческой и латинской древности; мы хотим знать, есть ли они у нас на самом деле. Вовсе не исключено, что в лесу Шантийи произрастают дубы не менее высокие, чем в Додоне[7], но коль скоро предполагается, что дубы Додоны разговаривали, очевидно, у них было огромное преимущество перед нашими, которые, по всей вероятности, так никогда и не заговорят.

Ламотт, человек остроумный и талантливый, заслуживший признание произведениями в различных жанрах, поддерживал в одной из од[8], где было немало удачных строк, сторонников новых. Вот один из стансов этой оды:

Не преисполнен я почтенья

К далеким предкам, лжебогам:

В нас тот же светоч разуменья,

Дар песен свойственен и нам.

Ужели, в ослепленьи неком,

К одним лишь римлянам и грекам

Была щедра природа-мать,

А остальным земным народам

Она, как пасынкам-уродам,

Во всем решила отказать?

Можно было бы ему ответить: относитесь к старшим с уважением, но без преклонения. Подобно Вергилию и Горацию, вы обладаете умом и дарованиями, но ум у вас, быть может, иной. Быть может, и гений их был выше вашего, и творили они на языке более богатом и гармоничном, нежели языки современные, являющие собой смесь чудовищного наречья кельтов и испорченной латыни.

Ничего странного в природе нет; но вполне вероятно, что она одарила афинян землей и небесами более благоприятствующими воспитанию определенного рода дарований, нежели Вестфалия и Лимузен. Не исключено также, что афинское правительство, действуя в лад с климатом, вложило в голову Демосфена нечто, чего воздух Кламара и Ла Гренуйера, а также правительство кардинала де Ришелье отнюдь не вкладывали в голову Омера Талона и Жерома Биньона[9].

Кто-то ответил в свое время Ламотту следующим куплетом:

Богам старайся поклоняться,

Пусть даже чужд тебе их род.

Но если предок твой – Гораций,

Неблагодарен ты, Ламотт.

Природа-мать не бессердечна:

К Данше она скупа, конечно,

Зато Расин – какой богач!

Тибулла[10] баловала с детства,

Зато лишен ее наследства

Бедняга Лашапель, хоть плачь!

Этот спор решается делами. Была ли древность до эпохи Плутарха[11] богаче великими произведениями искусства, нежели последние века, начиная с века Медичи и кончая веком Людовика XIV?

Китайцы более чем за двести лет до начала нашей эры выстроили Великую стену, но она не спасла их от татарского нашествия. Египтяне за три тысячи лет до того отяготили землю своими удивительными пирамидами, имевшими в основании около девяноста тысяч квадратных футов. Никто не сомневается, что, если бы сейчас затеяли столь же бесполезные сооружения, их трудно было бы воздвигнуть, даже вложив много денег. Великая китайская стена – памятник страха; пирамиды – памятники тщеславия и предрассудков. То и другое – свидетельство долготерпения народа, но отнюдь не высшего гения. Ни египтянам, ни китайцам не удалось бы изваять ни одной статуи, подобной тем, какие создают наши скульпторы сегодня. […]

О Буало и Расине

Буало и Расин, защищая древних против Перро… остерегались касаться астрономии и физики. Буало ограничился оправданием Гомера[12], он ловко обошел молчанием недостатки греческого поэта… Буало добивается одного – поднять на смех Перро, врага Гомера. Перро плохо понял какое-то место или, хорошо его понимая, плохо перевел. Буало этого довольно, он использует сие ничтожное преимущество и ополчается против Перро, обзывает его невеждой, плоским писателем. Перро хоть и часто ошибался, но нередко бывал и прав[13], отмечая противоречия, повторы, монотонность в описании битв, долгие речи во время сражений, непристойности, непоследовательность поведения богов в поэме и прочие серьезные промахи, совершенные греческим поэтом. Одним словом, Буало скорее удалось высмеять Перро, нежели оправдать Гомера.

О несправедливости и недобросовестности Расина в споре против Перро по поводу Еврипида и о неточности Брюмуа

Расин пользовался тем же приемом, ибо в язвительности нисколько не уступал Буало. Хотя не сатира (в отличие от Буало) создала ему славу, он не отказывал себе в удовольствии поймать противника на ничтожной и вполне извинительной ошибке в истолковании Еврипида, сознавая при этом собственное превосходство перед тем же Еврипидом. Он также вдоволь глумится над Перро и его сторонниками за их критику «Алкесты» Еврипида[14], придравшись к тому, что эти господа были, себе на горе, введены в заблуждение опечатками в издании Еврипида и приняли несколько реплик Адмета за реплики Алкесты; но это не меняет дела, Адмет у Еврипида держится в разговоре с отцом недостойно – так было бы сочтено в любой стране, – он яростно упрекает отца за то, что тот не умер ради него.

«Что я слышу, – отвечает ему царь, его отец, – к кому вы столь надменную речь обращаете? К лидийскому или фригийскому рабу? Или вам неведомо, что я рожден свободным и фессалийцем? (Прекрасная речь в устах царя и отца!) Вы оскорбляете меня, как последнего из людей. Где существует закон, велящий отцам умирать ради детей? На земле каждый живет для себя. Я выполнял мои обязанности по отношению к вам. В чем моя вина перед вами? Требовал ли я, чтобы вы умерли ради меня? Вам дорог этот свет, а разве мне он не дорог?.. Вы обвиняете меня в трусости… Вы сами трус, вы, не краснея, принуждаете вашу жену даровать вам жизнь, умерев за вас… Вправе ли вы после этого обзывать трусами тех, кто отказывается сделать для вас то, на что у вас самого не хватает мужества?.. Послушайтесь меня, умолкните… Вы любите жизнь, но другие любят ее не меньше… Поверьте, что, если вы не перестанете меня оскорблять, вам придется выслушать жестокие истины».

Тут вступает хор. «Достаточно, слишком много уже сказано с обеих сторон, остановитесь, старец, перестаньте бранить сына».

Хору надлежало бы скорее сделать суровый выговор сыну за грубость в разговоре с отцом, за горькие попреки в том, что тот не умер.

Конец сцены выдержан в том же духе.

«Ферет (сыну). Ты обвиняешь отца, не будучи им оскорблен.

Адмет. О, я отлично понял, что вы хотите долго жить.

Ферет. А ты? Разве не опускаешь ты в могилу ту, которая умерла ради тебя?

Адмет. Ах, самый подлый из людей, это доказательство твоей трусости.

Ферет. Во всяком случае, ты не можешь сказать, что она умерла ради меня.

Адмет. Да будет воля неба, понадоблюсь и я тебе.

Отец. Лучше женись сразу на нескольких женщинах, чтобы они своей смертью обеспечили тебе более долгую жизнь».

После этой сцены выходит слуга и в полном одиночестве сообщает о прибытии Геракла. «Это чужеземец, – говорит он, – который сам открыл дверь и уселся за стол, он гневается, что ему недостаточно быстро подают еду, он непрестанно подливает вино в свою чашу, хлещет то красное, то белое, не перестает пить и распевать дурные песни и совсем не предается горю по царю и его супруге, коих мы оплакиваем. Нет сомнений, что это какой-то проходимец, бродяга и убийца».

Может показаться странным, что Геракла принимают за ловкого пройдоху; не менее странно и то, что Геракла, друга Адмета, не знают в доме. И еще более странно, что Гераклу ничего не известно о смерти Алкесты в момент, когда ее опускают в могилу.

Не следует спорить о вкусах, но ясно, что таких сцен в наше время не потерпели бы даже на ярмарке.

Брюмуа, которому мы обязаны «Театром греков» и не слишком тщательным переводом Еврипида, всячески защищает сцену между Адметом и его отцом; никому не додуматься, как он это делает. Начинает он с того, что греки не находили ничего предосудительного в вещах, которые, на наш взгляд, непристойны и чудовищны; отсюда следует заключить, что они были не совсем такими, какими мы их себе представляем, одним словом, взгляды переменились». Можно возразить, что просвещенные нации никогда не меняли своих взглядов на необходимость уважения детей к родителям.

Кто усомнится, – добавляет Брюмуа, – что на протяжении столетий менялись представления и о более важных нравственных правилах». Возразим: более важных правил не существует.

«Француз оскорблен, – продолжает он, – и так называемый французский здравый смысл требует, чтобы оскорбленный подверг себя риску поединка и либо убил обидчика, либо погиб сам, спасая свою честь».

Ответим, что этого требует не только так называемый «французский» здравый смысл, но и здравый смысл всех народов Европы без исключения.

«Мы не вполне ощущаем, насколько смешным покажется это правило через две тысячи лет и как оно было бы освистано во времена Еврипида».

Это правило жестоко и неумолимо, но не смешно, и оно отнюдь не было бы освистано и во времена Еврипида. Имеется немало примеров поединков и у греков, и у азиатов. В самом начале первой книги «Илиады» мы видим Ахилла, наполовину вытащившего свой меч из ножен. Он готов был уже сразиться с Агамемноном, если бы Минерва не явилась, чтоб оттащить его за волосы, и не заставила вложить меч в ножны.

Плутарх сообщает о поединке Гефестиона и Кратера[15], их разнял Александр. Квинт Курций[16] рассказывает, что два других воина Александра бились в его присутствии, один был вооружен по всей форме, у другого, атлета, была только дубинка, причем именно он одержал победу над противником.

К тому же, прошу прощения, какое отношение имеет поединок к попрекам, коими обмениваются Адмет и его отец Ферет, обвиняя друг друга в чрезмерной любви к жизни и в трусости?

Я ограничусь этим примером слепоты переводчиков и толкователей: если уж Брюмуа, самый беспристрастный из всех, заблуждается до такой степени, чего ждать от остальных? Но если бы Брюмуа, Дасье и им подобные были здесь, я охотно спросил бы их, так ли уж остроумна, на их взгляд, речь, которую Полифем держит у Еврипида[17]: «Мне не страшны молнии Юпитера. Не знаю, выше ли, могущественнее ли, чем я, этот Юпитер. Что мне за дело до него? Когда он проливает дождь на землю, я запираюсь в моей пещере, я ем телячье жаркое или дичь, а потом растягиваюсь во весь рост, выпиваю залпом большой кувшин молока, развязываю плащ и испускаю звук, который стоит раскатов грома». У толкователей Еврипида, должно быть, не слишком чувствительный нос, ежели им не отвратителен звук, испускаемый наевшимся до отвала Полифемом.

Они говорят, что афинский партер смеялся этой шутке и «что у афинян глупость никогда не вызывала смеха». Как! Афинская чернь была умнее двора Людовика XIV? Разве чернь не одинакова повсюду?

Из этого не следует, что у Еврипида и тем более у Софокла нет ничего прекрасного, но их недостатки еще значительней. Смеем утверждать, что прекрасные сцены Корнеля и трогательные трагедии Расина столь же превосходят трагедии Софокла и Еврипида, как оба эти грека превосходят Фесписа[18]. Расин чувствовал свое огромное превосходство над Еврипидом, но хвалил греческого поэта, дабы унизить Перро.

Мольер в лучших своих пьесах превосходит чистого, но холодного Теренция[19] и балагура Аристофана, так же как и фигляра Данкура[20].

Таким образом, существуют виды поэзии, где новые писатели возвышаются над древними, и другие, весьма немногочисленные, где мы стоим ниже их. К этому и сводится весь спор.

Сопоставление некоторых прославленных произведений

Разум и вкус повелевают, думается мне, различать у древнего писателя, равно как и у нового, дурное и хорошее, которые нередко соседствуют. Должно испытывать восторг перед стихом Корнеля, коему нет равного ни у Гомера, ни у Софокла, ни даже у Еврипида, приближающегося к Корнелю:

«Но что же должен был он сделать? – Умереть».

Однако с той же трезвостью и справедливостью надлежит осудить строки, которые следуют за этим стихом.

Восхищаясь возвышенной картиной в последней сцене «Родогуны»[21], разительным контрастом персонажей, мощью красок, человек со вкусом заметит, однако, и другое – сколь много ошибок совершает автор, создавая эту ужасающую сцену, до какой степени поведение Родогуны не согласуется с ее характером, какими извилистыми путями нужно было пройти, чтобы достичь этой величественной и трагической развязки.

Тот же беспристрастный судья не устанет воздавать должное Расину за искусное и изящное построение его трагедий, которые, быть может, только одни и были со времен Эсхила и до великого века Людовика XIV задуманы безупречно от первой до последней реплики. Его тронет это изящество, эта чистота языка, эта правдивость характеров, которую не встретишь у других писателей; величие без напыщенности, которое, собственно, только и есть величие, естественность, которая никогда не впадает в пустую декламацию, в софистические прения, в мысли, равно ложные и изощренные, нередко выраженные при этом весьма замысловато, в адвокатскую риторику, уместную скорее в провинциальных школах, нежели в трагедии.

Но он же заметит у Расина недостаток силы и однообразие некоторых характеров, галантность, а подчас даже жеманство объяснений в любви, уместные скорее в идиллии или элегии, нежели на театре, где им подобает дышать страстью. Он посетует, найдя во многих отменно написанных сценах лишь приятное изящество, а не пламенное красноречие, которое захватывает и увлекает; ему будет огорчительно, что он испытывает лишь легкое волнение и вынужден ограничиться одобрением, тогда как ему хотелось бы, чтобы его ум был поражен, а сердце потрясено.

Точно так же он будет судить и о древних – не по их именам и не по времени, когда они жили, а по самим их творениям; привлекать должна не трехтысячелетняя древность, а сам предмет. Коли дарик[22] худо отчеканен, какая мне радость от того, что на нем изображен сын Гистаспа[23]? Монета Варена[24], новее, но куда красивее.

Если бы живописец Тимант[25] выставил сейчас рядом с полотнами Пале-Рояля свою картину заклания Ифигении, писанную четырьмя красками, и если бы он нам сказал: «Умные люди в Греции заверили меня, что я проявил замечательную искусность, прикрыв лицо Агамемнона из опасения, как бы его страдания не заслонили страданий Клитемнестры и слезы отца не нанесли урона величию монарха», – истинные ценители ответили бы ему: «Сие есть ухищрение ума, а не находка живописца, покрывало на лице вашего главного персонажа портит картину, вы погрешили против вашего искусства. Взгляните на шедевр Рубенса[26], который сумел передать на лице Марии Медичи родовые муки, изнуренность, радость, улыбку, нежность, притом не в четырех цветах, а всеми красками природы. Если вы хотели, чтобы Агамемнон несколько скрыл свое лицо, он мог это сделать, прижав руки ко лбу, к глазам, но нельзя было набрасывать на него покрывало, которого мужчины никогда еще не носили и которое столь же неприятно для взора, столь же неживописно, сколь и не соответствует одеянию царя. Вам надлежало показать слезы, которые герой пытается скрыть, вам надлежало показать мышцы его лица, искаженные судорогой преодолеваемых страданий; вам надлежало передать в его позе величие и отчаяние. Вы грек, а Рубенс бельгиец, но бельгиец одержал верх».

Об одном месте у Гомера

Однажды сошлись в библиотеке лорда Честерфильда флорентиец – литератор, человек здравомыслящий и со вкусом, – оксфордский профессор и шотландец, превозносивший поэму Фингала[27], сочиненную, по его словам, на языке Уэльского края, который до сих пор еще употребителен в Нижней Бретани.

«Сколь прекрасна древность! – вскричал он. – Поэма Фингала передавалась из уст в уста на протяжении почти двух тысяч лет и дошла до нас неискаженной. Вот до какой степени истинная красота властвует над умами людей!» И он прочел собравшимся начало поэмы Фингала:

«Кухулин сидел у стен Туры под деревом с трепещущей листвой, его копье опиралось на замшелый утес, щит лежал в ногах, на траве. Кухулин был погружен в воспоминания о великом Карбаре, герое, убитом им на войне. Моран, сын Фитхла, Моран, часовой океана, предстал перед ним.

„Встань, – сказал он, – встань, о Кухулин. Я вижу корабли Сварана, врагам нет числа, и немало героев приближается к нам по черным волнам моря“.

Кухулин с синими глазами ответил ему: „О, Моран, сын Фитхла, вечно ты дрожишь, твой страх умножает число врагов. Не царь ли это пустынных гор идет мне на помощь по равнинам Уллина?“ – „Нет, – сказал Моран, – это сам Сваран, он огромен, как ледяная гора, я видел его копье, оно подобно высокой сосне, ободранной ветрами, щит его подобен восходящей луне; он сидел на прибрежной скале и был подобен туче, покрывающей горы“» и т. д.

«Да, это поистине слог Гомера! – сказал тогда оксфордский профессор. – Но что еще замечательнее, эта поэма напоминает мне образцы высокого древнееврейского красноречия. Мне так и слышатся отрывки прекрасных псалмов:

„Проси у меня, и дам народы в наследие тебе. Ты поразишь их жезлом железным, сокрушишь их, как сосуд горшечника, сокрушишь зубы нечестивых“.

„Всколебалась земля и подвиглись основания гор, ибо разгневался бог на горы и обрушил на них град и горящие угли“» […]

Флорентиец, выслушав с большим вниманием псалмы, прочитанные доктором, и первые строки Фингала, оглашенные шотландцем, признался, что его не тронуло все это азиатское великолепие и что он предпочитает простой и благородный слог Вергилия.

При этих словах шотландец побледнел от гнева, а оксфордский доктор с пренебрежением пожал плечами, но лорд Честерфильд подбодрил флорентийца поощрительной улыбкой.

Раззадоренный флорентиец, чувствуя поддержку, сказал им: «Господа, нет ничего легче, как преувеличивать, насилуя природу, нет ничего труднее, как ей подражать. Я из тех, кого в Италии именуют improvisatori, и без труда могу неделю кряду говорить с вами подобными стихами в восточном стиле, ибо куда как нетрудно выражаться напыщенно, небрежными стихами, отягощенными эпитетами, которые вдобавок, как правило, повторяются, могу громоздить одну битву на другую и рисовать, химеры».

«Как? – сказал профессор. – Вы можете создать у нас на глазах эпическую поэму?» – «Да, но только не разумную поэму, писанную правильным стихом, как у Вергилия, – ответил итальянец, – а поэму, в которой я отдамся произволу мыслей, не заботясь об их упорядочении». – «Бьемся об заклад, что это невозможно», – сказали шотландец и оксфордец. «Хорошо, предложите мне тему», – возразил флорентиец. Лорд Честерфильд предложил историю Черного принца, который, взяв верх в битве при Пуатье, установил мир после одержанной победы.

Импровизатор сосредоточился и начал так:

«О, муза Альбиона, о дух, ведущий героев, воспойте со мною не бесплодный гнев мужа, неумолимого к друзьям и недругам, не героев, коим боги благоприятствуют поочередно, не имея на то никаких оснований, не осаду города, что так и не будет взят, не невероятные подвиги легендарного Фингала, но истинные победы, одержанные героем столь же скромным, сколь отважным, повергшим во прах своим мечом королей, но отнесшимся к побежденным врагам с уважением.

Уже Георгий[28], Марс Англии, спустился с высот эмпирея верхом на бессмертном своем скакуне, пред которым самые гордые кони Лимузена бегут, подобно блеющим овцам и нежным ягнятам, что всем стадом, теснясь друг на друга, устремляются в хлев, дабы укрыться, завидев страшного волка со сверкающими глазами, вздыбленной шерстью и пастью, исторгающей пену, который, вышед из тьмы лесов, угрожает стадам и пастухам яростью своих зубов, жадных до крови.

Мартен[29], славный хранитель жителей плодородной Турени, Женевьева[30], добрая богиня народов, утоляющих жажду водами Сены и Марны, Дени[31], который на глазах у людей и бессмертных нес свою голову в руках, – все они задрожали при виде великолепного Георгия, пересекавшего просторное лоно небес.

Голова его покрыта золотым шлемом, украшенным бриллиантами, которыми были замощены площади небесного Иерусалима в дни, когда сей град открылся взору смертных на время сорока дневных оборотов лучезарного светила и его непостоянной сестры, одаряющей своим мягким сиянием ночной мрак.

В его руке грозное и священное копье, которым полубог Михаил[32], исполнитель кар, ниспосланных Вседержителем, пригвоздил в первые дни творенья извечного врага мира и Создателя. Самые прекрасные перья ангелов, хранителей престола, отделенные от их бессмертных спин, вьются на его шлеме, вокруг которого царят ужас, братоубийственная война, неумолимая ненависть и смерть, которая кладет конец всем бедствиям и злосчастиям смертных. Он подобен комете, рассекающей в своем стремительном полете орбиты пораженных светил, оставляя далеко за собой след бледного и страшного света, предвещающего слабым людям падение королей и наций.

Он остановился на берегах Шаранты, и грохот его бессмертного оружия долетел до самых сфер Юпитера и Сатурна. Он сделал два шага и достиг тех мест, где сын великодушного Эдуарда ожидал сына неустрашимого Филиппа де Валуа».[33]

Флорентиец продолжал в том же духе более четверти часа. Слова исходили из уст его, как выражается Гомер, гуще и изобильнее, нежели снега, выпадающие зимой, однако слова его не были столь холодны; они напоминали скорее те быстрые искры, что вылетают из пышущего пламенем горна, когда циклопы куют молнии Юпитера на звонкой наковальне.

Его противники были наконец вынуждены попросить, чтобы он умолк, признав, что оказалось куда легче, нежели они полагали, расточать гигантские образы, призывая себе на помощь небо, землю и ад, но они продолжали настаивать, что вершина искусства состоит в переплетении трогательного и нежного с высоким.

«Есть ли, к примеру, что-либо столь же высоконравственное и в то же время исполненное томной неги, как зрелище Юпитера, возлежащего со своей супругой на горе Ида?» – сказал окс фордец.

Тогда взял слово лорд Честерфильд. «Господа, – сказал он, – я прошу прощения за то, что вмешиваюсь в ваш спор; возможно, у греков и считалось интересным зрелище бога, возлежащего на горе со своей супругой, но я не вижу, что здесь тонкого или привлекательного. Соглашусь с вами, что косынка, которую комментаторам и подражателям угодно было назвать поясом Венеры, – образ прелестный, но мне так и не удалось понять, ни почему она обладала свойствами снотворного, ни как представляла себе Юнона ласки повелителя богов, ежели она его усыпила. Нечего сказать, очарователен бог, который засыпает от подобного пустяка. Клянусь вам, меня в дни моей юности не так легко было погрузить в дрему. Не знаю, благородно ли, приятно ли, интересно ли, умно ли, прилично ли, чтобы Юнона говорила Юпитеру: „Если уж вы непременно хотите ласкать меня, отправимся на небо[34] в ваши покои, выстроенные Вулканом, где такие крепкие запоры, что никто из богов не сможет туда проникнуть“.

Я не могу также понять, каким образом Сон, коего Юнона просит усыпить Юпитера, оказывается божеством столь бодрым. В мгновение ока он прибывает на гору Ида с островов Лемноса н Имброса – неплохо отправляться одновременно с двух островов! Затем он влезает на сосну и тотчас устремляется к кораблям греков, ищет Нептуна, находит его, заклинает даровать в этот день победу греческой армии и столь же стремительно возвращается на Лемнос. Я не встречал никого проворнее этого Сна.

Наконец, если уж в эпической поэме непременно нужно, чтобы кто-то с кем-то спал, то мне, признаюсь, во сто раз любезнее свидания Альцины с Роже и Армиды с Рено[35].

Пойдемте, дорогой мой флорентиец, вы прочтете мне эти две очаровательные песни Ариосто и Тассо».

Флорентиец не заставил себя просить. Лорд Честерфильд был в восторге. Шотландец тем временем перечитывал Фингала, оксфордский профессор перечитывал Гомера, и все были довольны. Скажем в заключение: счастлив тот, кто, расставшись с предрассудками, чувствителен к достоинствам и древних и новых авторов, равно ценит в них прекрасное, равно видит слабости и их прощает.

Драматическое искусство[36]

Драматические произведения: трагедия, комедия, опера

«Panem et circenses»[37] – заповедь для всех народов. Чем истреблять жителей Карибских островов, не лучше ли было бы пленить их разными зрелищами, балаганами, фокусами, музыкой. Они бы легко покорились. Есть свои зрелища для людей всякого состояния; чернь жаждет, чтобы услаждали ее взор. Это присуще и многим высокопоставленным особам. Души просвещенные и чувствительные нуждаются в трагедиях и комедиях.

Сей род искусства начинается повсюду с повозок Фесписа[38], вослед являются свои Эсхилы, далее Софоклы и Еврипиды, гордость нации, а затем все клонится к упадку: таков закон развития человеческого духа.

Не буду здесь говорить о греческом театре. В современной Европе о нем написано больше толкований, нежели Еврипид, Софокл, Эсхил, Менандр и Аристофан вместе создали драматических произведений. Приступим сразу к новой трагедии.

Ею так же, как и возрождением всех иных искусств, мы обязаны итальянцам. Правда, начали они в тринадцатом веке, а может, и раньше, с фарсов, сюжеты которых весьма неуместно черпали из Ветхого и Нового Завета. Это недостойное заблуждение немедля охватило Испанию и Францию: театр пошел по порочному пути, подражая опытам святого Григория Богослова, который стремился противопоставить театр христианский языческому театру Софокла и Еврипида. Святой Григорий сообщил своим пьесам известное красноречие и достоинство, итальянцы же и их подражатели не вкладывали в свои ничего, кроме пошлости и шутовства.

Наконец, около 1514 года прелат Триссино, автор эпической поэмы под названием «Italia liberata da’Gothi»[39], создал свою трагедию «Софонисба», первую в Италии и тем не менее правильную. Он соблюл в ней все три единства – места, времени и действия. Он ввел в нее хор на манер древних. Ей не хватало только таланта. Она была растянута и высокопарна. Но, сообразуясь со временем, когда она была создана, ее надлежит оценить как истинное чудо. Пьеса была представлена в Виченце, и город специально выстроил по сему случаю великолепный театр. Все литераторы того прекрасного века съехались на спектакли и рукоплескали этому достойному всяческого уважения начинанию, как оно того заслуживало.

В 1516 году папа Лев X почтил своим присутствием «Розамунду» Ручеллаи. Тогдашние трагедии, а их творили все наперебой, были писаны правильным, чистым и естественным слогом; но вот что странно – почти все они отличались некоторой холодностью, ибо трудно освоить диалог в стихах, и гении, искусство которых властвует над душами, весьма редки; «Торрисмондо» Тассо[40] оказался еще безжизненней прочих трагедий.

Только в «Pastor Fido» Гварини впервые появились трогательные сцены, которые заставляли проливать слезы, брали за сердце и потому невольно запоминались наизусть; отсюда и выражение retenir par coeur – «то, что трогает сердце», запечатлевается в памяти.

Еще ранее кардинал Биббиена возродил истинную комедию, сыграв в отношении ее роль Триссино, вернувшего итальянцам трагедию. Уже в 1480 году, в пору, когда остальные народы Европы прозябали в совершенном неведении изящных искусств, когда повсюду еще царило варварство, этот прелат поставил на театре свою «Каландрию», пьесу интриги и истинного комизма, которой, как и «Мандрагоре» Макиавелли, можно поставить в упрек разве что излишнюю вольность нравов.

В течение почти столетия итальянцы одни владели театром так же, как и ораторским искусством, историей, математикой, всеми жанрами поэзии и всеми художествами, где дух направляет руку.

У французов на всем протяжении пятнадцатого и шестнадцатого веков ставились, как известно, лишь жалкие фарсы.

Испанцы, при всей их искусности и величии духа, сохранили до наших дней прескверный обычай уснащать самым низменным шутовством самые серьезные сюжеты; дурной пример, поданный однажды, способен растлить всю нацию, и привычка обращается в тиранию.

Об испанском театре

«Autos sacramentales»[41] оскверняли испанский театр гораздо дольше, нежели «Мистерии страстей», «Действа о святых», «Моралите» и «Матушка Дура»[42] позорили театр французский. «Autos sacramentales» игрались в Мадриде еще совсем недавно. Сам Кальдерон создал их свыше двух сотен.

Передо мной одна из самых известных пьес такого рода, напечатанная в Вальядолиде без года издания – «Devocion de la missa»[43]. В ней действуют мусульманский король Кордовы, христианский ангел, публичная девка, два солдата-шута и дьявол. Один из шутов, по имени Паскаль Вивас, влюблен в Аминту. У него есть соперник – Лелио, солдат-магометанин.

Дьявол и Лелио замышляют убить Виваса и полагают, что это сойдет им с рук, поскольку Вивас совершил смертный грех. Но Паскаль просит отслужить мессу тут же на сцене и сам прислуживает у алтаря. Дьявол таким образом теряет свою власть над ним.

Во время мессы начинается сражение, и изумленный дьявол видит Паскаля в гуще боя, хотя тот и продолжает служить мессу. «Ох! Ох! – говорит дьявол. – Я отлично знаю, что одно тело не может одновременно находиться в двух местах, если не считать святого таинства, к которому этот чудак питает такое благоговение». Дьяволу и невдомек, что христианский ангел принял облик доброго Паскаля Виваса и сражался вместо него во время богослужения.

Как можно легко догадаться, король Кордовы терпит поражение, Паскаль женится на своей маркитантке и пьеса заканчивается хвалой мессе.

В любой другой стране такой спектакль сочли бы кощунственным и инквизиция жестоко наказала бы за него, но в Испании он считался назидательным.

В другом литургическом действе Иисус Христос в квадратном парике и дьявол в двурогом колпаке ведут ученые прения, бьются на кулаках, а под конец вместе отплясывают сарабанду.

Некоторые пьесы подобного жанра оканчиваются словами: ite, comedia est[44].

Другие пьесы, весьма многочисленные, не имели литургического характера, это трагикомедии и даже трагедии; одна из них называлась «Сотворение мира», другая – «Власа Абсалона». На театре играли «Солнце, покорное человеку», «Бог – щедрый плательщик», «Мажордом Бога», «Благоговение перед почившими». И все эти пьесы именовались la Famosa comedia[45].

Кто поверит, что в сей бездне грубых пошлостей время от времени сверкали искры гения?.. Возможно, некоторые из этих варварских пьес не так уж далеки от пьес Эсхила, где греческая религия была предметом театральной игры, как религия христианская во Франции и Испания.

Что такое, в самом деле, Вулкан, который приковывает Прометея к скале[46] по повелению Юпитера? Что такое Сила и Отвага, которые служат Вулкану как помощники палача, если не греческий «auto sacramentale»? И если Кальдерон наводнил чертями мадридский театр, разве Эсхил не наводнил фуриями афинский? И если Паскаль Вивас служит на сцене мессу, разве нет в трагедии об Эвменидах[47] старой пифийской жрицы, которая совершает на сцене все свои священные обряды? Сходство представляется мне разительным.

Трагические сюжеты разрабатывались испанцами на тот же лад, что и литургические действа, с той же неправильностью, непристойностью и сумасбродством. Как бы ни был трагичен сюжет пьесы, в ней непременно присутствуют один или два шута. Мы сталкиваемся с ними даже в «Сиде»[48]. Вполне понятно, что Корнель от них отказался.

Известна пьеса Кальдерона об Ираклии, написанная за двадцать лет до «Ираклия» Корнеля. Хоть в ней и полно несусветных бредней, но некоторые места весьма красноречивы и попадаются строки истинно прекрасные. Таково, к примеру, четверостишие, столь счастливо переведенное Корнелем:

Тебе милее казнь, чем мой престол великий?

Фока, ты нищим стал! Как ты богат, Маврикий!

Два сына спустятся в могилу за тобой,

Но не взойдет мой сын на трон вослед за мной!

(«Ираклий», IV, 4)

Предшественником Кальдерона во всех сумасбродствах этого грубого и нелепого театра был Лопе де Вега, но и он нашел их уже установившимися. Лопе де Вега такое варварство было противно, но все же он ему покорился. Он желал нравиться невежественному народу, любителю ложных чудес, который хотел, чтобы услаждали не столько его душу, сколько взор. Вот как сам Лопе де Вега говорит об этом в своем «Новом искусстве сочинять комедии»:

В далекие года вандальский сочинитель

Искусством эллинов и римлян пренебрег.

Был разумением не менее убог

Наш бедный варвар-прародитель.

Теперь в искусстве нет ни вкуса, ни ума,

А кто их сохраняет все же,

Того презренье ждет и под конец – сума.

Он в нищете умрет на одиноком ложе.

Невеждам я служу, хоть это и не гоже.

Надежно заперт Еврипид,

Софокл забыт, Теренций тоже,

Строчу, как бешеный, для дураков… О стыд!..

Лакей читателя, стараюсь и тружусь:

Он платит денежки, я угождать обязан.

Его желаниями связан,

Успеха я ищу, которого стыжусь.

Извращенный испанский вкус, в сущности, не проник во Францию, но коренной порок французского театра был более серьезным, это – скука; скуку вызывали бесконечно растянутые декламации, где не было ни связи, ни интриги, ни интереса. Написаны они были вдобавок на языке еще не сложившемся. Арди и Гарнье[49] писали слогом нестерпимым и плоским; разыгрывались эти пошлости не в театре, а на подмостках.

Об английском театре

Английский театр, напротив, отличался живостью, однако в испанском вкусе: шутовство сочеталось с ужасами. В сюжет одной трагедии вбиралась вся жизнь человека, действующие лица перемещались из Рима, Венеции на Кипр, самый гнусный сброд показывался на театре вместе с принцами, а принцы изъяснялись нередко языком этого сброда.

Я заглянул в издание Шекспира, выпущенное сэром Сэмюэлем Джонсоном[50], и увидел, что издатель говорит об «ограниченности ума» иностранцев, удивляющихся, что в пьесах великого Шекспира «римский сенатор выступает как шут, а король показывается на сцене пьяным».

Я не намереваюсь заподозрить сэра Джонсона ни в склонности к глупым шуткам, ни в чрезмерном пристрастии к вину, но я нахожу несколько странным, что он причисляет шутовство и пьянство к красотам трагического театра; не менее удивительны и его доводы. «Поэт, – говорит он, – пренебрегает случайными сословными или национальными различиями, подобно художнику, который, будучи удовлетворен тем, как он написал лицо, не обращает внимания на складки одежды». Сравнение было бы точнее, если бы он говорил о художнике, который, избрав благородный сюжет, ввел бы в него нелепый гротеск, написал, к примеру, Александра Великого в битве при Арбеллах верхом на осле или жену Дария, которая кутит с мужичьем в кабаке.

Подобных живописцев ныне нет в Европе, а если у англичан таковые имелись, то о них можно было бы сказать словами Вергилия:

Et penitus toto divisos orbe Britannos[51].

Взгляните на точный перевод первых трех актов «Юлия Цезаря» Шекспира во втором томе сочинений Корнеля.

Там Кассий говорит, что Цезарь, «когда его лихорадило», «не прочь был выпить», там сапожник обещает «подбить подметки» трибуну, там можно услышать, как Цезарь восклицает, что он всегда прав, когда действует несправедливо, там же Цезарь говорит, что опасность и он явились на свет в одном помете, но поскольку он старше и поскольку опасности хорошо известно, что Цезарь более опасен, чем она, то все, что ему угрожает, следует всегда позади него.

Прочтите прекрасную трагедию «Венецианский мавр». Вы найдете в первой же сцене дочь сенатора, которая «играет с мавром в зверя о двух спинах, и от этого совокупления родятся африканские жеребцы». Вот как выражались в ту пору на трагической сцене Лондона. Гений Шекспира и не мог быть не чем иным, как только воспитанником нравов и духа эпохи. […]

Но есть нечто куда более невероятное… это то, что Шекспир все-таки гений. Итальянцы, французы, литераторы всех иных стран, не побывавшие в Англии, принимают его за ярмарочного скомороха, фигляра, стоящего куда ниже Арлекина, за презреннейшего из шутов, когда-либо развлекавших чернь. И однако у того же самого человека встречаются места, возвышающие воображение и пронзающие сердце.

Сама истина, сама природа говорят его языком без всякой примеси искусства. Это возвышенно, хотя автор не прилагает никаких усилий.

В трагедии «Смерть Цезаря»[52] Брут, упрекая Кассия в попустительстве хищениям, которые совершают в Азии его ближние, говорит: «Припомни мартовские иды: припомни кровь Цезаря. Мы пролили ее во имя справедливости. Неужто тот, кто нанес первые удары, кто первым наказал Цезаря за покровительство разбою, сам запятнает руки лихоимством?»

Цезарь, приняв, наконец, решение отправиться в сенат, где его должны убить, говорит так: «Трус умирает много раз задолго до смерти, а храбрый умирает только однажды. Из всего, чему я в жизни удивлялся, ничто меня не поражало больше страха. Коль скоро неизбежна смерть, так пусть она придет».

В той же пьесе Брут, вступив в заговор, говорит: сна лишился с тех пор, как заговорил об этом с Кассием. Промежуток между ужасным замыслом и его исполнением похож на страшный сон. Смерть и дух спорят в сердце, собравшись на совет. Оно потрясено, подобно стране, где вспыхнуло междоусобье».

Не следует забывать также о прекрасном и незабываемом монологе Гамлета, который был воспроизведен на французском языке[53] с тщанием, коего требует язык нации, скрупулезной до чрезмерности во всем, что касается благопристойности.

Небытие иль жизнь – вот ныне выбор мой,

Страдать иль умереть – судьбины нет иной.

О небо, помоги, дай мужества и силы!

Позорный гнет сносить, смиряться до могилы,

Иль сразу кончить все, покинуть эту твердь?

Зачем же медлю я? И что такое смерть?

Предел всем горестям, мое отдохновенье,

Сон после долгого, горячечного бденья.

Уснешь – и все кругом замрет. А что, как вдруг

Сон сменится чредой неизреченных мук?

Нам с детских лет грозят, что с жизнью скоротечной

Не все кончается, что пыткой бесконечной

Загробный мир грозит. О страшный переход!

Одна лишь мысль о нем – и в сердце мрак и лед.

Но если бы не он, не этот ужас странный,

Кто стал бы жизнь терпеть, сносить ее обманы,

Лжецов-священников кощунственную ложь,

Коварство женское, заносчивость вельмож?

И кто своей души томленьем и недугом

Делился бы с пустым и равнодушным другом?

Сияла бы нам смерть, как факел, впереди…

Но страх сжимает грудь, он говорит – «Пожди!»

И бегство от скорбей несчастным запрещает,

И в робких христиан героев превращает.

Какое заключение вывести из этого контраста величия и низости, высокой разумности и грубого безумья, наконец, из всех иных контрастов, которые мы видим у Шекспира? То, что он был бы величайшим поэтом, живи во времена Аддисона.

Этот прославленный муж, чей талант расцвел в царствование королевы Анны, умел, быть может, лучше всех английских писателей поверять свой гений вкусом. У него был правильный слог, воображение, выражавшееся с чувством меры, изящность, сила и естественность в стихе и в прозе. Друг благопристойности и правил, он желал, чтобы трагедия была исполнена достоинства, и его «Катон» именно таков.

С первой строки стихи этой трагедии достойны Вергилия, а чувства – Катона. Нет в Европе театра, где сцена Юбы и Сифакса не была бы встречена аплодисментами как верх искусности, умелого развития характеров, прекрасных контрастов, чистоты и благородства слога. Литературная Европа, знакомая с пьесой по переводам, рукоплещет философским истинам, высказываемым Катоном.

Строки, которые произносит в пятом акте этот выдающийся деятель[54] философии и Рима, читая «Трактат о бессмертии души» Платона, тогда как на столе пред ним лежит обнаженный меч, уже давно переведены на французский. Мы должны привести их здесь.

О да, Платон, ты прав, душа не знает тленья!

Ей внятны Господа заветы и веленья:

Не потому ль она, предчувствием полна,

От благ мирских бежит и гибель ей страшна?

Века бескрайние, меня вы унесете!

Я цепи разобью и чувств моих и плоти,

И сброшу тяжкий груз всех суетных тревог,

И грозной вечности переступлю порог.

О милосердная и роковая вечность!

Сиянье и туман, провала бесконечность!

Откуда я пришел? Куда сейчас иду?

В краях заоблачных что я в тот миг найду,

Когда порвется связь со всей тщетой гнетущей?

Где будет этот дух, себя не познающий?

Каков он, мир иной, без граней и времен?

Но если есть Господь, возрадуйся, Катон!

Сомненья прочь, Он есть, и я – Его творенье.

В душе у праведных Его напечатленье,

А грешный не уйдет от страшного суда.

Но где свершится он, сей страшный суд? Когда?

Здесь целомудрие растоптано пороком.

Добро в плену у зла и слезы льет потоком,

Удача правит всем, и только жалкий тать,

Подобный Цезарю, здесь может процветать.

Так поспешим бежать на волю из темницы!

О Истина, ты мне сверкнешь, как луч денницы.

Тут, на земле, мы спим, и ты нам не видна:

Жизнь – сон, и только смерть – восстание от сна.

Пьеса имела большой и вполне заслуженный успех, в ней были прекрасные подробности, этим успехом она была обязана недвусмысленным намекам на недавно происходившие в Англии политические беспорядки, разбросанным во многих местах трагедии. Однако обстоятельства, с которыми были связаны эти намеки, канули в прошлое, и хотя стихи «Катона» красивы, а поучения благородны и справедливы, пьеса в целом холодна, так что сейчас мы ощущаем лишь ее холодность. Нет ничего прекраснее, чем вторая песнь Вергилия, но прочтите ее со сцены – она покажется скучной: сцене необходимы страсти, живой диалог, действие. Поэтому вскоре все вернулись к грубым, но привлекательным неправильностям Шекспира.

О хорошей французской трагедии

Я оставляю в стороне все посредственное; несметное множество наших слабых трагедий ужасает, ими можно заполнить сотню томов – это огромный склад скуки.

Хороших пьес или хотя бы таких, которые, не будучи полностью хорошими, содержат отличные сцены, насчитывается не более двадцати, зато смею утверждать, что это малое число замечательных произведений стоит выше всего, что было когда-либо создано в этом жанре, не исключая Софокла и Еврипида.

Свести в одно место героев древности, заставить их изъясняться французским стихом и говорить то, что им приличествует, заставить их входить и выходить, когда надлежит, заставить зал проливать из-за них слезы, одарив их чарующей речью, в которой не будет ни напыщенности, ни просторечий, нигде не нарушать пристойности и непрерывно возбуждать интерес – дело столь трудное, что произведение такого рода – истинное чудо, и остается только удивляться появлению во Франции двадцати таких чудес.

Не следует ли, однако, отдать предпочтение тем из этих шедевров, которые говорят сердцу, а не только уму? Тот, кто стремится вызвать лишь восхищение, может стяжать отзыв: «Как это прекрасно», но не заставит пролить слезы. Четыре-пять сцен, хорошо подготовленных, глубоко продуманных, мастерски написанных, вызывают своего рода почтение, но это чувство быстропреходяще, и оно оставляет душу спокойной. Есть сцены в высшей степени красивые, написанные в манере, которой даже не ведали древние, но этого мало, трагедии необходимо нечто большее, чем красота. Надлежит постепенно овладеть сердцем зрителя, взволновать его, пронзить его душу, подкрепляя эту магию соблюдением правил поэзии и всех правил театра, которые почти неисчислимы.

Посмотрим, какую пьесу, соединяющую все эти преимущества, мы можем предложить Европе.

Критики не позволят нам дать в качестве самого совершенного образца «Федру»[55], хотя роль Федры от начала и до конца не имеет себе равных по трогательности и мастерству разработки. Они скажут, что роль Тезея слишком слаба, что Ипполит слишком француз, Арикия недостаточно трагична, Терамена можно обвинить в том, что он без удержу расточает любовные поучения своему воспитаннику; все эти слабости, по правде говоря, украшены слогом столь чистым и трогательным, что, читая пьесу, я их не замечаю. Но попытаемся все же найти такую пьесу, которую по справедливости нельзя упрекнуть ни в чем.

Не такова ли «Ифигения в Авлиде»[56]? С первой строки я чувствую себя заинтересованным и растроганным, мое любопытство возбуждено уже стихами, которые произнесены одним из военачальников Агамемнона, гармоничными, чарующими стихами, каких не создавал в ту пору ни один поэт.

Рассвет едва блеснул – ваш факел, мой вожатый.

Одни мы бодрствуем в Авлиде, сном объятой.

Ни разу в темноте не шелохнулся лист.

Всю ночь и ветр был нем и свод небесный чист.

Войска, Нептун и ветр в объятьях дремы темной.

[…] Какие чувства! Какие прекрасные стихи! Какая естественность!

Не могу удержаться от того, чтобы не прервать себя на мгновение и не поведать миру, что некий шотландский судья[57], удостоивший свою страну сводом правил поэзии и вкуса, заявляет в главе двадцать первой «Повествований и описаний», что ему отнюдь не нравится строка:

Войска, Нептун и ветр в объятьях дремы темной.

Если бы он знал, что этот стих воспроизводит стих Еврипида, он, возможно, пощадил бы его, но он предпочитает ответ солдата в первой сцене «Гамлета».

Все, как мышь, притихло.

«Вот где естественность, – говорит он, – вот как должен отвечать солдат». Да, господин судья, в казарме, но не в трагедии; знайте, что французы, на которых вы обрушиваетесь, приемлют простоту, но не низменность и грубость. Следует прежде удостовериться в безупречности собственного вкуса, а потом уж выдавать его суждения за закон, мне, право, жаль тяжущихся, если вы их судите так, как судите стихи. Но вернемся к «Ифигении».

Найдется ли обладающий здравым смыслом и чувствительным сердцем человек, который с восторгом, смешанным с жалостью и страхом, не слушает рассказа Агамемнона, не ощущает, что стихи Расина проникают в глубину его души? Интерес, беспокойство, тревога возрастают после третьей сцены, когда Агамемнон оказывается между Ахиллом и Улиссом.

Страх – эта душа трагедии – усиливается в следующей сцене. Улисс стремится убедить Агамемнона принести Ифигению в жертву интересам Греции. Роль Улисса отвратительна, но восхитительное искусство Расина сообщает ей интерес.

Я слаб, как слабы все, и я отец к тому же:

Удар, постигший вас, в меня вселяет ужас.

Стенания отца могу ли осуждать?

Нет, вместе с вами я и сам готов рыдать!

Ифигению обрекли на смерть уже в первом акте, Ифигению, у которой столько оснований льстить себя надеждой стать супругой Ахилла; ее предадут закланию на том самом алтаре, пред которым она собиралась обручиться с возлюбленным. […]

С искусством, достойным его гения, Расин во втором акте выводит на сцену Эрифилу прежде, чем мы видим Ифигению. Если бы счастливая возлюбленная Ахилла предстала зрителю первой, Эрифила, ее соперница, показалась бы несносной. Эта роль непременно нужна в пьесе, поскольку подводит ее к развязке, она же – главная пружина действия, именно Эрифила, сама того не ведая, поселяет жестокие сомнения в сердце Клитемнестры и вызывает ревность Ифигении; достойно еще большего восхищения то искусство, с которым Расин заинтересовывает зрителя в судьбе самой Эрифилы. Она всегда была несчастна, она не знает родителей, она была пленена на пепелище родного города, ее тревожит мрачное предсказание оракула, и в довершение всех бед она невольно воспылала страстью к тому самому Ахиллу, чьей пленницей является.

Он долго нес меня, в объятиях сжимая,

А я, без чувств, без сил была как неживая,

Потом пришла в себя в безжалостных руках,

И в сердце мне заполз невыразимый страх:

Ужель придется мне, дрожа и холодея,

Увидеть этот лик, ужасный лик злодея?

На ненавистного я глаз не подняла

И на корабль его, отворотясь, взошла.

Потом узрела. Нет, не страшен он, Дорида!

Что я могу сказать? Горчайшая обида

Рассеялась как дым, и гнев совсем погас,

И слезы хлынули из помраченных глаз.

Нельзя не признать, что таких стихов до Расина не писали; не только никто не ведал пути к сердцу, но почти никто не ведал и тонкостей стихосложения, искусства метрической паузы.

Потом узрела. Нет, не страшен он, Дорида!

Никто не знал счастливого сочетания долгих и кратких слогов, согласных звуков с последующими гласными, которые сообщают стиху плавность течения и доставляют неизъяснимое удовольствие чувствительному и верному слуху.

Сколь нежное и пленительное впечатление производит вслед за тем появление Ифигении! На глазах у той же Эрифилы она устремляется к отцу – отцу, принявшему, наконец, решение принести ее в жертву; каждое слово этой сцены поворачивает кинжал в сердце, в словах Ифигении нет никаких преувеличений, как у Еврипида: «Я хотела бы быть безумной, чтобы вас развеселить, чтобы вам понравиться». Во французской пьесе все благородно, трогательно, просто. Сцена завершается ужасными словами: «Дитя, тебе пойти придется!» Смертный приговор вынесен, все сказано.

Утверждают, что эти душераздирающие слова есть и у Еврипида, нам прожужжали об этом уши. Нет, у него таких слов нет. В наш век пора уже нам избавиться от досадного упорства вечно превозносить греческий театр в ущерб театру французскому. […]

После различных естественных и умело подготовленных автором событий, способствующих усложнению завязки, мы видим на сцене Клитемнестру, Ифигению, Ахилла в радостном ожидании свадьбы; присутствие Эрифилы и контраст ее страданий с веселостью матери и обоих влюбленных усиливает красоту сцены. Появляется Аркас, вестник Агамемнона; он пришел сообщить, что все готово для счастливого свадебного обряда. Но какой удар!

Он ждет у алтаря… чтобы ее заклать…

В один стих сливаются восклицания Ахилла, Клитемнестры, Ифигении, Эрифилы, выражающие их противоречивые чувства. Клитемнестра падает к ногам Ахилла:

…Не вспоминай моей былой гордыни:

Уничижение мне подобает ныне…

К тебе бежали мы, но именем твоим

Ее влекут на смерть. Иль ты неумолим?

Скажи, что делать ей? У алтаря молиться, –

Там, где ее же кровь должна сейчас пролиться?

Она твоя, твоя! Теперь лишь ты один

Ее отец, супруг, опора, господин!

Вот истинная трагедия! Прекрасная в любые времена, для любой нации! Горе варварам, которых эти пленительные совершенства не растрогали бы до глубины души!

Я знаю, что в трагедии Еврипида уже заключен прообраз этой ситуации, однако там он подобен мрамору в карьере, Расин же воздвиг дворец.

Поразительно, хотя и достойно комментаторов, настроенных всегда несколько враждебно к собственному отечеству, что иезуит Брюмуа в «Рассуждении о театре греков» делает такое критическое замечание: «Предположим, что Еврипид явился с того света и посетил представление „Ифигении“ г-на Расина… не возмутит ли его Клитемнестра у ног Ахилла, поднимающего ее, и множество иных вещей, которые имеют отношение либо к нашим нравам, на наш взгляд, более цивилизованным, нежели нравы древности, либо к правилам благопристойности?» и т. д.

Читатели, обратите внимание на то, что Клитемнестра и у Еврипида бросается в ноги Ахиллу и при этом даже не сказано, что он ее поднимает.

Получается, что во «множестве иных вещей, которые имеют отношение к нашим нравам» Еврипид не грешил против обычаев Франции, а Расин – против обычаев Греции. Доверяйте после этого уму и справедливости комментаторов.

Поскольку в этой трагедии интерес разгорается от сцены к сцене, которые одна совершеннее другой, решающая сцена Агамемнона, Клитемнестры и Ифигении возвышается надо всем, что мы видели ранее. Ничто не производит на театре большего впечатления, нежели персонажи, сначала прячущие страдания в глубине души, а затем позволяющие вырваться наружу тем чувствам, которые их обуревают; сердце зрителя разрывается между жалостью и ужасом, когда Агамемнон, сам удрученный горем, является за дочерью, чтобы вести ее к алтарю под предлогом, что вручит ее герою, с которым она обручена. И Клитемнестра отвечает ему прерывающимся голосом:

Готова дочь моя. Идем, но только, мнится, ты кое-что забыл, супруг мой.

Агамемнон.

Я, царица? Не понимаю.

Клитемнестра.

Все ль ты приготовил,

царь?

Агамемнон.

Калхас давно пришел,

и весь в цветах алтарь.

Я делаю лишь то, что долг повелевает.

Клитемнестра.

А жертва? Мой супруг о жертве забывает.

Слов: «А жертва? Мой супруг о жертве забывает» – у Еврипида нет. Известно, сколь возвышенно продолжение сцены, но это не выспренность декламации, не выспренность изысканных мыслей или словесных преувеличений, это возвышенность отчаяния матери в самом проникновенном и самом ужасном своем выражении, возвышенность благородных и трогательных чувств юной принцессы, ощущающей свое злосчастие. В следующей сцене Ахилл выказывает гордость, возмущение, ярость разгневанного героя, при этом Агамемнон нисколько не теряет достоинства, а это было всего труднее.

Никогда Ахилл не был более Ахиллом, нежели в этой трагедии. Иноземцы не смогут сказать о нем того, что они говорят об Ипполите, Ксифаресе, Антиохе, царе Комагены, даже о Баязете[58]; они именуют их мсье Баязет, мсье Антиох, мсье Ксифарес, мсье Ипполит и, признаюсь, не без оснований. Эта слабость Расина – дань, уплаченная нравам его эпохи, галантности двора Людовика XIV, вкусам, которые были почерпнуты французами из романов, и даже образцам, созданным самим Корнелем, не сочинившим ни одной трагедии, где не было бы любви и, более того, сделавшим эту страсть основной пружиной таких трагедий, как «Полиевкт, подвижник и мученик», «Аттила, король гуннов» и о святой Теодоре…

Лишь в последние годы французы осмеливаются сочинять светские трагедии без любовной интриги. Нация столь привыкла к этой безвкусице, что еще в начале нашего века рукоплескала влюбленной Электре и четырехугольнику двух влюбленных пар[59] в трагедии на самый ужасающий сюжет античности, меж тем как «Электра» Лонжпьера была освистана, и не только потому, что отличалась декламацией на античный лад, но и потому, что в ней вовсе не говорилось о любви.

Во времена Расина, да и позднее, почти до нашего времени, главными персонажами на театре были «любовник» и «любовница», как в ярмарочных балаганах – Арлекин и Коломбина. Актера так и брали на роль любовника.

Ахилл любит Ифигению, таков его долг, он смотрит на нее как на свою жену, но гордость и ярость в нем сильнее нежности, он любит, как должно любить Ахиллу, и говорит, как говорил бы у Гомера, будь тот французом.

Г. Люно де Буажермен, издавший Расина со своими комментариями, хотел бы, чтобы развязка «Ифигении» совершалась на сцене. «Мы можем сожалеть лишь об одном, – говорит он, – о том, что Расин писал свою пьесу во времена, когда сцена не была, как теперь, очищена от толпы зрителей, некогда заполнявших ее; поэт не преминул бы показать в действии ту развязку, о которой ныне только рассказывается. Мы увидели бы на одной стороне сцены убитого горем отца, совершенно потерянную мать, двадцать царей, застывших в ожидании, алтарь, костер, жреца, нож, жертву – и какую жертву! А на другой – угрожающего Ахилла, мятежную армию, кровь, готовую вот-вот пролиться; тут появлялась бы Эрифила, Калхас указывал бы на нее, как на единственную причину небесного гнева, и эта принцесса, схватив священный нож, вскоре испускала бы дух от нанесенных ею себе ударов».

На первый взгляд подобная идея допустима. Это действительно сюжет для прекрасной картины, ибо на картине живописуется одно мгновение; нелегко было бы, однако, добиться, чтобы на театре подобное действие, длящееся несколько минут, не оказалось холодным и смешным. Мне всегда представлялось очевидным, что разъяренный Ахилл, который обнажил меч, но не вступает в бой, двадцать героев, застывших в одной позе, подобно персонажам на гобелене, Агамемнон, «царь царей» пренебрегаемый всеми, недвижный среди всего этого волнения, будут выглядеть как кружок королевы, составленный из восковых фигур, раскрашенных Бенуа[60].

Волнует зримое сильнее, чем рассказ,

И то, что стерпит слух, того не стерпит глаз.

(Буало, «Поэтическое искусство», III, ст. 53–54)

Более того, смерть Эрифилы охладила бы зрителей, а не взволновала. Если и дозволено проливать кровь на театре (во что я верю с трудом), то убивать можно лишь персонажей, на которых сосредоточен интерес зрителей. Тогда его сердце поистине взволнуется, замрет в ожидании удара, ощутит в себе самом кровоточащую рану; зритель наслаждается, страдая, когда видит, как падает Заира, сраженная кинжалом Оросмана, который ее боготворит. Убивайте, если угодно, того, кого любите, но никогда не убивайте лицо безразличное, публика останется вполне безразлична к этой смерти – а Эрифилу никто не любит. Расин добился того, что до четвертого акта зритель относится к ней терпимо, но с момента, когда Ифигения подвергается смертельной опасности, об Эрифиле сначала все забывают, а вслед за тем проникаются к ней ненавистью: ее смерть произведет не больше впечатления, чем смерть одной из ланей Дианы. Мне рассказали недавно, что в Париже попробовали разыграть спектакль, предложенный г. Люно де Буажерменом, – из этого ничего не получилось. Надлежит знать, что рассказ, написанный Расином, стоит выше любого театрального действия.

О «Гофолии»

Я начну с того, что именно в «Гофолии» замечательна развязка, показанная в действии, именно в этой трагедии происходит самое интересное узнавание, каждый актер играет здесь значительную роль. Гофолию не убивают на сцене, царский сын спасен и возведен на престол – все в этом спектакле вызывает восторг зрителей.

Я воздал бы хвалу этой пьесе, выдающемуся творению человеческого духа, если бы и без того все, кто обладает в Европе вкусом, единодушно не отдавали бы ей предпочтения. Можно осудить характер и поступки первосвященника Иодая – его заговорщицкая деятельность, его фанатизм могут подать весьма дурной пример; ни один монарх от Японии до Неаполя не желал бы иметь подобного первосвященника: он непокорен, дерзок, восторжен, неумолим, кровожаден, он подло обманывает свою царицу, он посылает священников заколоть эту восьмидесятичетырехлетнюю женщину, которая отнюдь не посягала на жизнь юного Иоаса и «хотела воспитать его как собственного сына». Признаюсь, что, размышляя об этом событии, можно возненавидеть первосвященника как личность, но его создатель вызывает восхищение, мысли автора покоряют, думаешь, чувствуешь вместе с ним. Избранный сюжет, вполне достойный уважения, не допускает критики, которой его можно было бы подвергнуть, будь то сюжет вымышленный. Зритель предполагает вместе с Расином, что Иодай был вправе сделать все, что он совершил; исходя из этой посылки нельзя не согласиться, что пьеса великолепно построена, проста и возвышенна. Достоинства этого произведения тем больше, что из всех сюжетов этот – самый трудный для разработки.

Печатно высказывалось не лишенное оснований мнение, что Расин воспроизвел в этой пьесе несколько мест из трагедии «Лига», принадлежащей перу государственного советника Матье, историографа Франции при Генрихе IV, писавшего совсем недурные для своего времени стихи, Констанс в трагедии Матье говорит[61]:

Я Господа боюсь и больше никого…

Всевышний нам отец, мы под Его защитой:

Даст корм воробушкам, не обойдет ворон,

И от своих щедрот всех напитает Он –

Любую тварь в лесах, горах и луговинах.

Он милосерд и благ.

У Расина:

Я Господа страшусь, мне страх иной неведом…

В нужде не бросит нас всеведущий Господь:

Он малому птенцу дает и корм, и воду,

И в щедрости Своей животворит природу.

Плагиат кажется очевидным, и все же это отнюдь не плагиат; нет ничего естественнее совпадения мыслей по одному и тому же поводу. К тому же Расин и Матье не первые, кто выразил мысли, которые легко найти во многих местах Священного Писания.

О шедеврах французской трагедии

Что можно поставить в один ряд с такими общепризнанными во Франции и других странах шедеврами, как «Ифигения» и «Гофолия»? Мы назвали бы значительную часть «Цинны», лучшие сцены «Горациев», «Сида», «Помпея», «Полиевкта», финал «Родогуны», великолепную, неподражаемую роль Федры, стоящую выше всех иных ролей, роль Акомата[62], столь же прекрасную в своем роде, четыре первых акта «Британика», всю «Андромаху», за исключением одной кокетливой сцены, полностью роли Роксаны и Монимы[63], восхитительные как одна, так и другая, хотя и противоположные по жанру, истинно трагические куски из нескольких других пьес. Но что мы имеем, кроме двадцати хороших трагедий, из более чем четырех тысяч написанных? Ничего. Тем лучше. Мы уже говорили в другом месте[64]: прекрасное должно быть редким, иначе оно перестало бы быть прекрасным.

Комедия

Говоря о трагедии, я не осмелился излагать ее правила, хороших трактатов больше, чем хороших пьес, и если молодой человек, одаренный талантом, желает постичь важнейшие правила сего искусства, ему достаточно прочесть, что говорит об этом Буало в своем «Поэтическом искусстве», и глубоко этим проникнуться. Повторю то же самое о комедии.

Я оставляю в стороне теорию и ограничусь историческим обозрением. Спрошу только: почему греки и римляне писали все свои комедии в стихах, тогда как новые авторы часто пишут их в прозе? Не в том ли дело, что проза куда легче стихов, а люди в любом роде искусства стремятся преуспеть, не слишком себя затрудняя? Фенелон сочинил своего «Телемаха» в прозе, потому что не умел написать его в стихах.

Аббат д’Обиньяк[65], который, будучи королевским проповедником, считал себя в силу этого самым красноречивым человеком в королевстве, так же как он полагал себя учителем Корнеля потому лишь, что прочел «Поэтику» Аристотеля, сочинил в прозе трагедию, которую невозможно было поставить и которой так никто никогда и не прочел.

Ламотт, давший убедить себя, что его ум намного превосходит его поэтическое дарование, просил у публики прощения, что унизился до стихосложения. Он создал оду в прозе и трагедию в прозе, и его высмеяли. По-иному обстоит дело с комедией. Мольер написал своего «Скупого» в прозе с тем, чтобы потом переложить в стихах, но пьеса оказалась столь хороша, что артисты пожелали сыграть ее как она есть, и никто впоследствии не осмелился к ней прикоснуться.

Напротив, «Каменный гость», которого так некстати стали именовать «Каменным пиршеством», был после смерти Мольера переложен в стихах Тома Корнелем, и его ныне играют в этом переложении.

Полагаю, никому не придет в голову переписать стихами «Жоржа Дандена». Слог пьесы столь простодушен и забавен, такое множество острот из нее вошло в поговорку, что, думается, им могла бы только повредить попытка облечь их в стихи.

Я полагаю, не столь ложна мысль, что есть шутки для прозы и шутки для стихов. Один рассказ станет бесцветным, если его зарифмовать, иной же шутке для успеха нужна рифма. Полагаю, что господин и госпожа де Соганвиль[66] или госпожа графиня д’Эскарбаньяс[67] были бы далеко не столь забавны, если бы выражались в рифму. Однако мне представляется, что в больших пьесах, где есть портреты, поучения, монологи, где персонажи обладают четко выписаными характерами, таких, как «Мизантроп», «Тартюф», «Школа жен», «Школа мужей», «Ученые женщины», «Игрок»[68], стихи совершенно необходимы. Я всегда придерживался мнения Мишеля Монтеня, который сказал, что «мысль стремительней воспаряет, если нажать на все стопы поэзии».

Не будем повторять здесь того, что всеми говорилось о Мольере, достаточно известно, что в своих хороших пьесах он возвышается над комическими авторами всех древних и новых наций.

Депрео сказал:

Но Парка ножницы безжалостно взяла,

И навсегда от нас его укрыла мгла.

Тогда признали все Мольера дивный гений.

Меж тем Комедия, простертая на сцене.

Давно немотствует, и некому помочь

Ей снова встать с колен и горе превозмочь.

(Буало, «Послание 7-е», 33–38)

Буало был прав. С 1673 года, когда Франция потеряла Мольера, и вплоть до «Игрока» казначея Франции Реньяра, сыгранного в 1697 году, не было написано ни одной сносной комедии; следует признать, что после Мольера никто, кроме Реньяра, не писал хороших комедий в стихах. Единственная комедия характеров после Мольера – «Тщеславный» Детуша[69]; публика, как правило, рукоплескала всем ее персонажам, за исключением, как ни жаль, самого Тщеславного, главного действующего лица пьесы.

Поскольку нет ничего труднее, как рассмешить порядочных людей, все свелось в конце концов к любовным комедиям, которые были в меньшей степени изображением смешных сторон жизни, чем первыми опытами мещанской трагедии; эти своего рода ублюдки, не будучи ни комическими, ни трагическими, свидетельствовали о бессилии создать как трагедию, так и комедию. Сия разновидность, однако, обладала одним достоинством – она возбуждала интерес, а интерес – верный залог успеха. Некоторые писатели сочетали с талантом, которого требует этот жанр, дар пересыпать свои пьесы звучными стихами. Таким образом этот жанр упрочился.

Несколько человек забавлялось как-то в своем замке постановкой маленьких комедий, близких к фарсам, именуемым «парадами»; в одной из них, сыгранной в 1732 году[70], главным героем был купеческий сын из Бордо, добрый человек, хотя и неотесанный, моряк, который по возвращении из долгого путешествия в Индию, думая, что потерял жену и сына, вступал в Париже в новый брак.

Его жена, наглая особа, переселяясь в столицу, строила из себя знатную даму, спускала большую часть мужнина состояния и женила сына на благородной барышне.

Сын, превосходя даже мать наглостью, разыгрывал из себя вельможу и с высоты своего превосходства презирал жену, являвшую собой образец добродетели и благоразумия. Молодая женщина, ни на что не жалуясь, подавляла его достойными манерами, платила втайне его долги, когда он играл и проигрывал под честное слово, и от имени подставных лиц делала ему весьма любезные преподношения, чем только разжигала фатовство молодого человека. В конце пьесы моряк возвращался и наводил порядок.

Одна парижская актриса, девица незаурядного ума по имени мадемуазель Кино[71], увидев этот фарс, решила, что из него можно сделать весьма интересную комедию совершенно нового для французов жанра, противопоставив на сцене молодого человека, который полагает, что любить собственную жену смешно, его достойной супруге, которая вынуждает в конце концов своего мужа выразить ей свою любовь во всеуслышание. Мадемуазель Кино настаивала на том, чтобы автор сделал из фарса правильную пьесу, написанную благородным слогом, но поскольку тот отказался, она испросила разрешения дать этот сюжет г. Лашоссе[72], молодому человеку, который хорошо писал стихи и изъяснялся правильным слогом. Так публика получила «Модный предрассудок» (в 1735 году).

Рядом с пьесами Мольера и Реньяра эта пьеса казалась холодной, она напоминала грузного человека, который танцует скорее правильно, нежели грациозно. Автор хотел сочетать остроумие с добрыми чувствами, он ввел в пьесу двух маркизов, на его взгляд комичных, но на самом деле неестественных и безвкусных. Один из них говорит другому:

Когда у двух мужчин избранница одна –

Кого ей предпочесть? Чьи наградить страданья?

Поверьте, слабый пол достоин состраданья.

Персонажи Мольера выражались иначе. Отныне комическое было изгнано из комедии. Его заменила патетика; утверждали, что так повелевает хороший вкус, но повелевало бесплодие.

Это не означает, что одна-две патетические сцены не могут произвести весьма хорошего впечатления. Мы находим тому примеры у Теренция, у Мольера, но после сцен такого рода следует опять перейти к простодушному и забавному живописанию нравов.

Жанр слезной комедии привлекателен, ибо требует меньшего труда, но в самой этой легкости причина его упадка. Короче, французы разучились смеяться.

Когда комедия была изуродована, тому же подверглась и трагедия, на сцене появились варварские пьесы, и театр пал. Но он еще может подняться.

Об опере

Своим появлением на французской сцене трагедия и опера обязаны двум кардиналам, ибо под покровительством Ришелье прошли годы учения Корнеля, одного из пяти авторов, работавших в качестве подмастерьев над драмами, план которых принадлежал министру и в которые он частенько вставлял дурные стихи своего сочинения; тот же Ришелье, ополчившись на «Сида», имел счастье пробудить в Корнеле то благородное негодование и великодушное упорство, которые подвигли его на создание замечательных сцен «Горациев» и «Цинны».

Кардинал Мазарини познакомил французов с оперой, которая поначалу была попросту нелепа, хотя сам министр и не прилагал к ней рук.

В 1647 году он впервые пригласил труппу итальянских музыкантов в полном составе, с декоратором и оркестром; в Лувре была представлена трагикомедия «Орфей»[73] в итальянских стихах и с музыкальным сопровождением; Париж нашел спектакль скучным. Весьма немногие понимали по-итальянски, почти никто не знал музыки и все ненавидели кардинала; празднество, стоившее громадных денег, было освистано, вскоре шутники той поры устроили «большой балет и народные пляски бегства Мазарини, исполненные на французской сцене им самим и его сторонниками». Вот и вся благодарность, которую он получил за свое желание понравиться французам.

До него с начала XVI века во Франции ставили балеты; балетная музыка для одного или двух голосов, иногда в сопровождении хора представляла собой, в сущности, григорианское церковное пение. Сирены, дочери Ахелая[74], пели в 1582 году на бракосочетании герцога де Жуаёза, но то были странные сирены.

Кардинала Мазарини не смутил нелюбезный прием, оказанный итальянской опере; став всемогущим, он вновь пригласил своих итальянских музыкантов, которые в 1654 году исполнили трехактную оперу «La nozze di Peleo e di Fetide»[75]. Людовик XIV танцевал в ней; нация была очарована, увидев, как ее король, юный, величественный, с лицом столь же приятным, сколь благородным, танцует, вернувшись в свою столицу после изгнания, но тем не менее кардинальская опера и во второй раз показалась Парижу скучной.

Мазарини не сдавался; в 1660 году он пригласил синьора Кавалли, который дал в большой галерее Лувра пятиактную оперу «Ксеркс»; французы зевали больше, чем когда-либо, и сочли себя, наконец, избавленными от итальянской оперы со смертью Мазарини, породившей в 1661 году множество смешных эпитафий и почти столько же глумливых песенок[76], сколько было создано против него при жизни.

Однако с этого момента французам захотелось иметь оперу на родном языке, хотя в стране не было ни одного человека, способного написать трио или сносно играть на скрипке. Уже в 1659 году некий аббат Перрен[77], полагавший, что умеет писать стихи, и некий Камбер[78], интендант, ведавший двенадцатью скрипками королевы-матери, которые именовались «Французской музыкой», поставили в деревне Исси музыкальную пастораль, превосходившую по скуке и «Hercole amante»[79] и «Nozze di Peleo».

В 1669 году тот же аббат Перрен и тот же Камбер вступили в товарищество с маркизом де Сурдеаком, крупным механиком, который, не будучи совершенным безумцем, обладал весьма своеобразным разумом и который окончательно разорился на сем предприятии. Начало казалось многообещающим, первой была сыграна «Помона», где было много разговору о яблоках и артишоках.

Затем были представлены «Горести и радости любви» и, наконец, Люлли, первая скрипка Мадемуазель, став «главным распорядителем музыки короля», завладел залом для игры в мяч, уже разорившим маркиза де Сурдеака. Неразоряемый аббат Перрен утешился в Париже сочинением элегий и сонетов и даже переводом «Энеиды» Вергилия в стихах, которые он именовал героическими. […]

Имя Перрена часто встречается в «Сатирах» Буало, который зря нападал на него, ибо не следует смеяться ни над очень хорошим, ни над очень плохим: смеяться надлежит над людьми, которые, будучи посредственностями, а мнят себя гениями и заносятся чересчур высоко.

Что касается Камбера, то он с досады покинул Францию и отправился исполнять свою отвратительную музыку к англичанам, которые нашли ее великолепной.

Люлли, которого вскоре стали называть «господином де Люлли», весьма удачно вступил в товарищество с Кино, чьи достоинства он понимал; Кино, однако, так и не стали называть «господин де Кино». Люлли в 1672 году поставил в своем зале для игры в мяч в Белере «Празднества Любви и Вакха», сочиненные сим любезным поэтом, но ни стихи, ни музыка не были достойны славы, заслуженной авторами в дальнейшем. […] В этой опере так же, как в «Кадме»[80] и «Алкесте»[81], были шутовские сцены. Дурной вкус господствовал тогда в балетах, разыгрываемых при дворе, а в итальянской опере было полно арлекинад. Кино не постыдился унизиться до такого рода нелепостей:

В слезах гримасничаешь ты,

А я невольно улыбаюсь…

Пойми же, наконец, малютка:

Весьма дурного вкуса шутка –

Перечить мне и возражать…

Друзья мои, увы, увы!

Боюсь, чудовище не напитали вы!..

Как так! Дракон издох? Иль притворился он?..

Жизнь мгновенна, быстрокрыла.

Всех могила

Заберет.

Смерть от мук освобождает:

Тот страдает,

Кто живет.

(«Кадм», акт II, сцены 1 и 3; акт III, сцены 3 и 4)

Но и в «Кадме» и в «Алкесте» Кино принадлежат прелестные поэтические отрывки. Люлли удалось неплохо передать их, приспособив свой талант к духу французского языка. И поскольку к тому же он был весьма любезен, развращен, ловок, корыстен, льстив и, следовательно, любим великими мира сего, а Кино был мягок и скромен, Люлли обратил всю славу на себя. Он убедил всех, что Кино был у него в поэтах-подмастерьях и работал по его указаниям, что если бы не он, Люлли, Кино был бы известен лишь по «Сатирам» Буало. Поэтому Кино при всех своих заслугах так и остался предметом глумления Буало и покровительства Люлли.

Нет, однако, ничего более прекрасного, более возвышенного, чем хор прислужников Плутона в «Алкесте» (акт IV, сцена 3):

Вал всевластный

В порт прекрасный

Безопасный

Мчит людей…

Смерть встречая,

Мира чая,

Слез не лей!

Речь, с которой Геракл обращается к Плутону, достойна величия сюжета (акт IV, сцена 5):

Мое к тебе вторженье

Ты преступленьем не зови:

Простив за дерзновенье,

Будь милостив к любви.

Очаровательная трагедия «Атис»[82], разнообразные красоты, то благородные, то изысканные, то простодушные, рассеянные по другим его пьесам, должны были бы возвести Кино на вершину славы, но они укрепили лишь славу Люлли, в котором увидели бога музыки. У него в самом деле был редкий декламационный дар: он рано почувствовал, что французский язык обладает преимуществом чередования женских и мужских рифм и что, следовательно, французское музыкальное произношение должно отличаться от итальянского. Люлли создал тот особый речитатив, который подходит нашей нации, речитатив, единственным достоинством которого могла быть точная передача слова. Нужны были еще актеры, он воспитал их; занимался с ними Кино, он внушал им дух роли, душу пения. Буало (сатира X, 141–142) говорит, что в стихах Кино

…общие места затерты и запеты,

Но музыкой Люлли божественно согреты.

Напротив, это Кино подогревал Люлли. Речитатив хорош только в той мере, в какой хороши стихи, эта истина подтверждается тем, что после содружества Кино и Люлли, созданных один для другого, в опере едва насчитывается пять-шесть сцен, где есть сносные речитативы.

Ариетты Люлли весьма слабы, это венецианские баркаролы. Для легких арий такого рода нужны были любовные песенки столь же нежные, как и музыка. Люлли сначала сочинял мелодии для всех этих дивертисментов, поэт подбирал к ним слова. Люлли принуждал Кино быть бесцветным, но подлинные поэтические удачи Кино, разумеется, не состояли из «общих мест, затертых и запетых». Много ли найдется у Пиндара од более гордых и гармоничных, чем этот куплет из оперы «Прозерпинам»[83]?

Гиганты злобные нас боле не страшат:

Богам кощунственно грозили,

На приступ неба шли и скалы громоздили,

И вот раздавлены, у наших ног лежат.

Под огненной скалой, громадой из громад,

Их дерзкий вождь пал в вихрях пыли,

Потоком изрыгнув бессильной злобы яд.

Грома Юпитера гигантов победили;

Могучий их раскат –

Многоголосый гимн необоримой силе.

И прелестью своих услад

Покой и мир нас осенили.

Что бы там ни говорил адвокат Броссет[84], но ода на взятие Намюра с ее «обломками пик, мертвыми телами, скалами и кирпичами» столь же дурна, сколь хороши эти строки Кино. Суровому автору «Поэтического искусствам», не знавшему соперников в своем неповторимом жанре, следовало бы быть справедливее к человеку, не знавшему соперников в своем, к человеку, вдобавок любезному в обществе, никогда и никого не оскорблявшему и унизившему Буало тем, что он оставил его нападки без ответа.

Наконец, можно причислить к шедеврам поэта четвертый акт «Роланда»[85] и трагедию «Армида»[86]; даже музыка речитатива здесь близка к совершенству. Эти оперы, сюжеты которых взяты у Ариосто и Тассо, были самой высокой данью уважения, которой когда-либо удостаивались эти поэты. […]

В «Энциклопедии», в статье «Выражение», принадлежащей автору нескольких плохих опер и комедий, можно прочесть странные слова: «Вообще вокальная музыка Люлли не что иное, повторяем, как чистый речитатив, и сама по себе не выражает никаких чувств, рисуемых словами Кино. Это столь неоспоримо, что достаточно подставить в ту самую мелодию, которую долгое время считали отменно выразительной, слова противоположного смысла, как она приложится к новым словам ничуть не хуже, чем к прежним. Не говоря уже о первом хоре в прологе к „Амадису“, где Люлли выразил „пробудимся же“ так, как будто ему надлежало выразить „заснем же“, возьмем для примера и доказательства один из самых прославленных его отрывков.

Прочтите прежде прелестные стихи, вложенные Кино в уста жестокой, дикой Медузы („Персей“, акт III, сцена 1):

Я поселяю смерть и страх в людских сердцах.

Мой небывалый лик всех превращает в камень.

Юпитеровых стрел, сверкнувших в небесах,

Не так ужасен пламень,

Как лед в моих глазах.

Каждый ощутит, что мелодия, являющаяся истинным выражением этих слов, не может сопровождать иные слова, если они имеют противоположный смысл; между тем песня, вложенная Люлли в уста чудовищной Медузы, здесь и дальше столь приятна и, следовательно, столь не совпадает со смыслом слов, что вполне подошла бы для торжествующей Любви, если бы ей надо было нарисовать свой портрет»… Что же касается меня, то я придерживаюсь противоположного мнения. […]

Прекрасное[87]

Коль скоро мы привели высказывание Платона о любви, отчего бы не привести и сказанного им о прекрасном; ведь прекрасное пленяет нас. Возможно, некоторым будет любопытно узнать, что говорил о прекрасном этот грек более двух тысяч лет тому назад.

«Когда человек, пройдя очищение[88] в священных таинствах, видит прекрасное лицо, пленяющее божественной формой, или бесплотный образ, он испытывает прежде всего тайное содрогание, некий благоговейный страх; он взирает на этот лик как на божество… когда красота вливается в его душу, проникая через глаза, он согревается, крылья его души орошены, они теряют твердость, которая сдерживала их рост, они тают; стержни, набухшие у основания крыльев, стремятся найти себе выход, проникая душу» (ибо душа тогда имела крылья), и т. д.

Я готов поверить, что нет ничего прекраснее этой речи Платона, но она не дает нам ясного представления о природе прекрасного.

Опросите у самца жабы, что такое красота, прекрасное, to kalon? Он ответит, что это – жаба-самка с ее огромными, круглыми, выпученными глазами на маленькой головке, с плоским ртом до ушей, желтым брюшком, коричневой спинкой. Спросите гвинейского негра; для него прекрасное – черная лоснящаяся кожа, глубоко посаженные глаза, приплюснутый нос.

Спросите черта, он ответит вам, что прекрасное – это пара рогов, четыре когтя и хвост. Поинтересуйтесь, наконец, мнением философов, вы услышите в ответ невообразимую чепуху: философам необходимо некое соответствие архетипу прекрасного в его сущности, соответствие to kalon. Однажды я был вместе с неким философом на представлении трагедии. «Сколь это прекрасно!» – говорил он. «А в чем вы видите здесь прекрасное?» – спросил я его. «Да в том, – сказал он, – что автор достигает своей цели». На следующий день он принял лекарство, принесшее ему облегчение. «Лекарство достигло своей цели, – сказал я ему, – сколь исполнено оно прекрасного!» Он понял, что понятие «прекрасное» неприложимо к лекарству и что о красоте можно говорить лишь в применении к предмету, внушающему нам чувство восхищения и удовольствия. Он согласился, что трагедия возбудила в нем эти чувства. Именно в этом проявилось прекрасное – to kalon.

Мы совершили путешествие в Англию; там играли ту же пьесу в отменном переводе; зрители единодушно зевали. «О! – сказал он. – У англичан и у французов разное представление о to kalon». И он заключил после долгих раздумий, что прекрасное зачастую весьма относительно, точно так же как почитаемое пристойным в Японии, в Риме считается непристойным, а то, что модно в Париже, не модно в Пекине. Это избавило его от труда сочинять пространный трактат о прекрасном.

Бывают поступки, прекрасные в глазах всех. Два военачальника Цезаря, смертельные враги между собой, бросают друг другу вызов, но победителем будет признан не тот, кто прольет за деревьями, как то принято у нас, кровь противника, встав в третью или четвертую позицию, а тот, кто лучше защитит римский лагерь от нападающих варваров. Одному из них, храбро отражавшему натиск врагов, грозит гибель, тогда другой летит на помощь, спасает его жизнь и довершает победу.

Друг идет на смерть ради друга, сын ради отца… алгонкин, француз, китаец – любой скажет, что это прекрасно, что поступки такого рода его радуют, что он ими восхищается.

Столь же единодушным окажется мнение о великих нравственных правилах, будь то заповедь Зороастра: «Если сомневаешься в справедливости дела, воздержись…» – или заповедь Конфуция[89]: «Забудь оскорбления, но никогда не забывай благодеяний».

Негр с круглыми глазами и приплюснутым носом, который не назовет прекрасными наших придворных дам, не колеблясь назовет таковыми эти поступки и правила. Даже дурной человек признает прекрасными добродетели, хотя и не тщится им подражать. Следовательно, прекрасное, которое поражает лишь наши внешние чувства, воображение и то, что именуется умом, подчас относительно. Не таково прекрасное, если оно говорит сердцу. Вы встретите немало людей, которые вам скажут, что не нашли ничего прекрасного в трех четвертях «Илиады», но никто не станет отрицать, что прекрасна преданность Кодра[90] своему народу, если только эта история правдива.

Брат Аттире[91], иезуит родом из Дижона, исполнял обязанности рисовальщика при загородном доме императора Канг-И в нескольких лье от Пекина.

«Сия сельская усадьба, – говорит он в одном из писем к г. Дассо, – превосходит размерами город Дижон; в ней тысяча жилых домов, вытянувшихся в одну линию, при каждом из дворцов свои дворы, цветники, сады и водоем, все фасады украшены золотом, лаком и росписями. В обширном парке насыпаны искусственные холмы высотой от двадцати до шестидесяти футов. Долины орошаемы несметными каналами, которые вдалеке соединяются, образуя пруды и моря. По этим морям можно совершать прогулки в покрытых лаком и позолотой челнах длиной в двенадцать-тринадцать саженей и шириной в четыре сажени. На челнах устроены великолепные салоны, а по берегам каналов, морей и прудов рассеяны дома, каждый из которых выдержан в ином вкусе. При каждом доме свой сад и водопад. Из долины в долину ведут извилистые дорожки, украшенные беседками и гротами. Ни одна долина не походит на другую; самая обширная из всех окружена колоннадой, за которой стоят здания, покрытые золотом. Покои в домах соответствуют великолепию их внешнего вида; через каналы на известном расстоянии друг от друга перекинуты мосты, они ограждены беломраморными перилами с изваянными на них барельефами.

Посредине широкого моря воздвигнута окала, а на скале квадратный чертог, в котором насчитывается свыше ста покоев. Из этого квадратного чертога открывается вид на все дворцы, палаты, сады необъятной усадьбы – число их превышает четыре сотни. Когда император дает празднества, все дома в одно мгновение озаряются светом и отовсюду видны потешные огни.

Это еще не все: в конце водоема, именуемого морем, устроена богатая ярмарка, ведают ею императорские чиновники. Корабли плывут по морю и пристают подле ярмарки. Придворные рядятся в купцов, во всякого рода мастеровых; один содержит трактир, другой – кофейню, один разыгрывает вора, другой стража, который за ним гонится. Император, императрица и все придворные дамы являются торговать ткани, мнимые купцы стараются их надуть. Их срамят за то, что они торгуются о цене, попрекают дурными привычками; их величества отвечают, что имеют дело с мошенниками, купцы сердятся, делают вид, будто хотят уйти; их уговаривают, император скупает весь товар и устраивает лотерею для двора. Затем следуют всякого рода зрелища».

Когда брат Аттире вернулся из Китая в Версаль, он нашел его маленьким и скучным. Немцы, которые приходили в восторг, гуляя по рощам, были удивлены, что брату Аттире столь трудно угодить. Вот лишний довод, чтобы отказаться от сочинения трактата о прекрасном.

Буффонада, бурлеск[92]

Низменно комическое

Не лишен был проницательности толкователь, первым сказавший, что слово «буффон» берет начало от Буфо – имени некоего афинского заклателя быков, удравшего, когда ему наскучило его дело. Не имея возможности наказать беглеца, которого и след простыл, ареопаг свершил свой суд над топором жреца. Этот фарс, как говорят, разыгрывался ежегодно в храме Юпитера и получил название «буффонад». Историйка не слишком достоверна. Буффон не имя собственное, bouphonos означало «заклатель быков». Греки никогда не именовали шутку bouphonia. В самом же обряде, при всей его видимой вздорности, может заключаться мудрое, гуманное начало, достойное истинных афинян.

Раз в год один из низших жрецов-заклателей, точнее, священный мясник, уже готовый к жертвоприношению, убегал, словно охваченный ужасом, чтобы напомнить людям, что во времена более мудрые и счастливые богам бывали приносимы лишь цветы и плоды и что варварский обычай отдавать на заклание невинных и полезных животных возник только тогда, когда появились жрецы, захотевшие получать доход от крови и жиреть за счет народа. Ничего шутовского здесь нет.

Слово «буффон» издавна было в ходу у итальянцев и испанцев, оно означало – mimus, scurra, joculator – мим, шут, жонглер. Менаж вслед за Сомэзом[93] производит его от bocca inf ata – надутый; действительно, шута представляют обычно круглолицым, толстощеким. Итальянцы говорят buf one magro – «тощий шут», имея в виду неловкого шутника, чьи остроты не смешны.

Шут, буффон, буффонада – принадлежность низменно комического, ярмарки, балагана, всего, что потешает чернь. От них, к стыду ума человеческого, берет начало и трагедия. Феспис был шутом раньше, чем Софокл стал великим мужем[94].

Отвратительные буффонады оскверняли в XVI и XVII веках испанские и английские трагедии. Постыдное шутовство бесчестило королевские дворы еще более, чем театры. Ржавчина варварства въелась столь глубоко, что люди вовсе утратили вкус к развлечениям, достойным порядочных людей. Буало говорит о Мольере:

Присматривался к ним внимательно Мольер;

Искусства высшего он дал бы нам пример,

Когда б, в стремлении к народу подольститься,

Порой гримасами не искажал он лица,

Постыдным шутовством веселье не губил.

С Теренцием – увы! – он Табарена слил.

Не узнаю в мешке, где скрыт Скапен лукавый,

Того, чей «Мизантроп» увенчан громкой славой.

Но следует принять во внимание, что и Рафаэль не гнушался рисовать гротески[95]. Мольер не пал бы столь низко, если бы его зрителями были только Людовик XIV, принцы Конде[96], Тюренн[97], герцоги де Ларошфуко[98], Монтозье[99], Бовилье[100], г-жи де Монтеспан[101] и де Тианж, но он работал также и для парижского народа, в ту пору еще весьма неотесанного; буржуа любили грубый фарс и за него платили. В моде был «Жодле» Скаррона[102]. Прежде чем возвысишься над своим веком, приходится приспосабливаться к его уровню, да в конце концов не грех иногда и посмеяться. Что такое «Война мышей и лягушек[103]» приписываемая Гомеру, если не буффонада, не бурлескная поэма?

Славного имени себе подобными творениями не заработаешь, а свое опозорить недолго.

Буффонада не всегда выдержана в бурлескном стиле. «Лекарь поневоле», «Проделки Скапена» написаны отнюдь не в стиле «Жодле» Скаррона, Мольер не уснащает своих комедий площадными словечками, как Скаррон. Самые низменные его персонажи не щеголяют балаганными шутками. Буффонада у него заключена в самом предмете, а не в слоге. Бурлескный стиль – это стиль «Дона Яфета Армянского»[104].

Узнайте же, что я – прямой потомок Ноя;

Забрался он в ковчег, туда и присных сгреб,

А прочий грешный люд меж тем в воде утоп.

Я чистотой кровей вполне могу гордиться:

Хрусталь в сравнении – лишь мутная водица.

Желая сказать, что хочет прогуляться, он говорит, что «намерен запустить свое ходячее достоинство». Желая дать понять, что с ним не удастся побеседовать, он говорит:

В моем присутствии словами не блудите.

Тут что ни слово – жаргон нищих, базарный говор; он даже сочиняет словечки в таком же духе:

Как изгадюкала, проклятая гадюка!

[…] Примерно в таком же вкусе написан «Вергилий наизнанку»[105], но всего отвратительней «Мазаринада» Скаррона:

Отнюдь не Цезарь этот Жюль.

Мужского рода, но скажу ль? –

Публичной девке соприроден

И разве что для фарса годен.

Проваливая все дела,

Ты разоришь страну дотла.

Прелату из Сорбонны рьяно

Ты подражаешь, обезьяна,

Но с кардиналом Ришелье

Схож, как орангутанг в белье.

Срамными знаменит частями.

Ступай и хвастайся штанами!..

Поставь в известность Ватикан,

Что пуст дырявый твой карман.

Что все мы в луже безобразной,

Из-за тебя, пройдоха грязный.

Эти пакости тошнотворны, а продолжение столь мерзостно, что рука не подымается переписывать. Этот человек был достойным сыном времен Фронды. Нет, пожалуй, ничего более удивительного, чем уважение, которым он пользовался при жизни, если не считать того, что произошло в его доме после его кончины[106].

Сначала именовали бурлескной поэмой «Налой» Буало[107], но бурлескным был только сюжет поэмы, слогом же она отличалась приятным и тонким, подчас даже возвышенным.

Итальянский бурлеск иного свойства, нежели наш, и многим его выше – это бурлеск Аретино, архиепископа Лаказа, Берни[108], Мауро[109], Дольчи[110]. Пристойность здесь нередко принесена в жертву остроумию, но бесчестные слова, как правило, изгнаны. «Capitolo del forno»[111] архиепископа Лаказа затрагивает, по правде говоря, сюжет, из-за которого аббат Дефонтен[112] и ему подобные попадали в Бисетр, а Дюшоффур – на Гревскую площадь; ни одно слово, однако, не коробит целомудренный слух, обо всем можно только догадываться.

Трое или четверо англичан достигли совершенства в этом жанре: Батлер[113] в «Гудибрасе», где изображена гражданская война, разжигаемая пуританами, которые подвергаются осмеянию; доктор Гарт в своей поэме о распре аптекарей и лекарей[114]; Прайор в «Истории души»[115], где он весьма забавно смеется над своим сюжетом; Филипп в своей пьесе «Brillant Shelling»[116].

«Гудибрас» настолько же выше творений Скаррона, насколько человек из хорошего общества выше какого-нибудь кабацкого сочинителя песен с площади Ла Куртий. Героем «Гудибраса» был реальный человек. Он был военачальником у Ферфакса[117] и Кромвеля, звали его сэр Сэмюэль Льюк.

Поэма Гарта о лекарях и аптекарях написана не столько в бурлескном стиле, сколько в стиле «Налоя» Буало; в ней больше воображения, разнообразия, простодушия и т. д., чем в «Налое», и всего поразительней, что глубокая эрудиция облечена здесь в прекрасную форму благодаря тонкости и изяществу стиля. Начинает он примерно так:

О Муза милая, о том хочу узнать я,

Как в граде Лондоне аптекарская братья

Вступила с медиками в бой во благо нам:

Их меж собой стравить пришло на ум богам.

Но как позволили они, тузя друг друга,

Больным здоровыми вставать с одра недуга?

И как осмелились на шлем сменить парик,

Пилюлю на ядро, клистир на острый штык?

Им слава грезилась, затем и воевали,

Свою теряли жизнь, а нашу продлевали

Прайор, бывший вплоть до Утрехтского мира полномочным послом во Франции, берет на себя роль посредника в опоре философов о душе. Его поэма выдержана в стиле «Гудибраса», получившем название «doggerel rhymes»[118], что равнозначно «stilo Bernesco»[119] итальянцев. Выясняется великий вопрос: пребывает ли душа вся во всем или она помещается позади носа и глаз, никуда не выходя из своей конуры? Следуя последнему воззрению, Прайор сравнивает душу с папой, который, никогда не покидая Рима, рассылает повсюду своих нунциев и соглядатаев, дабы знать, что творится в христианском мире.

Осмеяв различные системы взглядов на душу, Прайор предлагает свою. Он замечает, что двуногое животное в младенчестве изо всех сил сучит ножками, когда имеют глупость его пеленать; отсюда он умозаключает, что душа входит в новорожденного через ноги, годам к пятнадцати она поднимается до середины тела, затем вступает в сердце, потом в голову, откуда и выходит ногами вперед, когда животное испускает дух. В конце этой неподражаемой поэмы, изобилующей искусными стихами и мыслями, столь же тонкими, сколь забавными, мы находим прелестную строку Фонтенеля:

Игрушки есть на все лета.

Прайор просит судьбу одарить его погремушками на старость:

Give us play things for our old age[120].

Разумеется, ни Фонтенель не взял этой строки у Прайора, ни Прайор у Фонтенеля. Произведение Прайора написано за двадцать лет до Фонтенеля, а Фонтенель не знал английского.

Поэму заключает вывод:

Не для меня пример Катона:

У нас, в трагедии одной,

Он, на основе слов Платона,

Уйти решает в мир иной.

Ну, а по мне Платон хваленый

Исполнен скукою зеленой,

А скука злость вселяет в нас.

Возьмите ж от меня тотчас

Рене, Декарта, Цицерона

И дайте мне бокал граненый –

Усладу и души, и глаз!

Будем различать во всех этих поэмах забавное, легкое, естественное, вольное от гротескного, буффонного, низменного и, главное, нарочитого. Знатоки разбираются в оттенках, а ведь в конечном итоге судьбу произведений решают они.

Лафонтен иногда снисходил до бурлескного стиля.

Однажды некий карп-чудак

Стал проповедовать из лодки,

Но кончил дни свои, увы! – на сковородке.

(Басня X, кн. IX)

Федр[121] в своих баснях никогда не пользуется этим стилем; хотя он и отличается большей точностью и чистотой слога, но не обладает изяществом и простодушной мягкостью Лафонтена.

Данте

Вам угодно познакомиться с Данте. Итальянцы называют его божественным, но это божество сокрытое, немногим внятен сей оракул; у него есть и свои толкователи, но это, возможно, еще одна причина остаться непонятным. Слава Данте пребудет вечно, ибо его не читают. Есть в нем два десятка строк, знакомых всем наизусть; этого довольно, чтоб избавить себя от труда проникнуть в остальное.

Божественный Данте был, как говорят, человек несчастный. Не думайте, что он слыл божественным в свою эпоху и был пророком в своем отечестве. Правда, он был приором, не приором монастыря, а приором[122] Флоренции, то есть одним из сенаторов.

Он родился в 1260 году[123], как говорят его соотечественники. Бейль[124], писавший в Роттердаме currente caiamo[125] для издателя Данте примерно четыре века спустя, относит его появление на свет к 1265 году; ошибка на пять лет не заставит меня относиться к Бейлю с большим или меньшим почтением: для меня главное – безошибочность вкуса и умозаключений.

В ту пору искусства рождались на свет в отечестве Данте. Флоренция, подобно Афинам, была исполнена ума, величия, легкомыслия, непостоянства и политических распрей. Большим доверием пользовалась партия «белых», она именовалась так в честь синьора Бьянки. Противники «белых» звали себя «партией черных», дабы разительней от них отличаться. Флорентийцам, однако, этих двух партий было недостаточно. Они делились также на гвельфов и гибеллинов[126]. Большинство белых принадлежало к гибеллинам, императорской партии, а черные склонялись к гвельфам, сторонникам папы.

Эти партии равно любили свободу, делая, однако, все, что было в их силах, дабы с ней покончить. Папа Бонифаций VIII[127] хотел воспользоваться их раздорами, чтобы свести на нет императорскую власть в Италии. Он объявил Шарля де Валуа, брата французского короля Филиппа Красивого[128], своим викарием в Тоскане. Викарий прибыл вооруженным до зубов, изгнал «белых» и гибеллинов, возбудил к себе ненависть «черных» и гвельфов. Данте был «белым» и гибеллином, он подвергся изгнанию в числе первых, дом его был сметен с лица земли. Из этого легко заключить, как он благоволил остаток своей жизни к французскому королевскому дому и папам; утверждают, однако, что он совершил путешествие в Париж[129] и, став от скуки богословом, принимал деятельное участие в университетских словопрениях. Добавляют также, что, хотя он и был гибеллином, император Генрих VII[130] ничего для него не сделал. Данте направился ко двору Фридриха Арагонского, короля Сицилии, откуда вернулся не богаче, чем прежде. Ему пришлось довольствоваться маркизом Маласпиной[131] и князем Вероны[132]. Маркиз и князь вознаградили его не щедрее, он умер бедным в Равенне в возрасте пятидесяти шести лет. Во всех этих местах он и сочинял свою комедию рая, чистилища и ада; эта мешанина была сочтена прекрасной эпической поэмой.

В начале поэмы он встречает у входа в ад льва и волчицу. Внезапно перед ним является Вергилий, чтоб его ободрить; Вергилий говорит, что и он по рождению ломбардец; с тем же основанием Гомер мог бы заявить, что он по рождению турок. Вергилий любезно предлагает показать Данте ад и чистилище и проводить его до врат святого Петра, но признается, что не может войти с ним в рай.

Тем временем Харон перевозит их обоих в своей ладье. Вергилий рассказывает, что ему довелось вскоре после своего прибытия в ад видеть властителя, пришедшего за душами Авеля, Ноя, Авраама, Моисея и Давида. Продолжая свой путь, они обнаруживают места, любезные взору: в одном находятся Гомер, Гораций, Овидий и Лукан, в другом – Электра, Гектор, Эней, Лукреций, Брут и турок Саладин, в третьем – Сократ, Платон, Гиппократ и араб Аверроэс.

Наконец пред ними предстает подлинный ад, где Плутон выносит приговоры осужденным. Путешественник узнает нескольких кардиналов, нескольких пап и немало флорентийцев.

Писано ли сие в стиле комическом? Нет. Выдержано ли в жанре героическом? Нет. В каком же вкусе создана эта поэма? В довольно странном.

Но есть в ней строки столь удачные и простодушные, что они не устарели за четыреста лет и не устареют никогда.

Впрочем, поэма, где папы помещены в ад, достойна особого интереса: комментаторы истощили всю свою проницательность, стараясь определить в точности, кого проклял Данте, и опасаясь ошибиться в столь серьезном предмете. […]

Изящество[133]

Слово «изящество» – élégance – по мнению некоторых, происходит от латинского electus – избранный. Иного латинского слова, с которым может быть связано его происхождение, мы не видим; в самом деле, все, что изящно, отмечено отбором. Изящность – сочетание точности и приятности.

Понятие изящности применяют к скульптуре и живописи. Elegans signum[134] противопоставляется signum rigens[135], изображение соразмерное, округлые очертания которого выражены пластически, изображению слишком жесткому, дурно выработанному.

Суровость древних римлян сообщила слову «elegantia» смысл уничижительный. Они видели в изящности притворство, жеманство, недостойные степенной серьезности древних. «Vitit non laudis fuit»[136], – говорит Авл Гелий. Они называли «изящными мужчинами» примерно тех, кого мы сейчас именуем петиметрами, bellus homuncio[137], а англичане – «красавчиками»; ко времени Цицерона, однако, когда нравы стали в высшей степени цивилизованными, слово «изящ ный» приобрело похвальный смысл. Цицерон сотни раз пользуется им, чтобы отметить лоск, присущий человеку или речи; в ту пору говорили даже «изящная трапеза», чего мы никогда не скажем.

Понятие изящества в языке французском, как и у древних римлян, связано со скульптурой, живописью, красноречием и в особенности с поэзией. В отношении к живописи и скульп туре оно не вполне совпадает с понятием «грации».

Понятие «грация» приложимо главным образом к лицу, никто не скажет «изящное лицо», как говорят «изящные контуры»: причина здесь в том, что грации всегда присуща некая одушевленность. […]

Изящность речи не есть красноречие, но она часть его, красноречие не сводится к гармонии, мере, но требует и ясности, и меры, и отбора слов.

Есть в Европе языки, где изящная речь редкость: жесткие окончания, изобилие согласных, необходимость многократного повтора вспомогательных глаголов в одном предложении оскорбляют ухо даже местных уроженцев.

Речь может быть изящна, не будучи хорошей, поскольку изящество лишь достоинство словесной формы, но речь не может быть совершенной, не будучи изящной.

Поэзия нуждается в изяществе в еще большей степени, нежели красноречие, ибо оно – часть гармонии, столь необходимой стиху. Оратор может убедить и даже взволновать речью, лишенной изящества, чистоты, гармонии. Поэма не произведет впечатления, если она не изящна: изящество – одно из основных достоинств Вергилия. Гораций в своих сатирах и посланиях не столь изящен; посему он и в меньшей степени поэт, sermoni propior[138].

Камень преткновения как в поэзии, так и в ораторском искусстве в том, что изящество не должно быть достигнуто за счет силы, поэту здесь, как и во всем остальном, приходится труднее, нежели оратору, ибо коль скоро гармония есть основа его искусства, он не может допустить стыка неблагозвучных слогов; подчас он оказывается перед необходимостью несколько пожертвовать мыслью ради изящности выражения; затруднения такого рода неведомы оратору. Следует заметить, что в изяществе всегда есть легкость, однако не все, что легко и естественно, непременно изящно. […]

О комедии редко говорят, что она написана изящно. Наивность и стремительность обиходного диалога исключают это достоинство, свойственное иным родам поэзии.

Изящество, на первый взгляд, противопоказано комическому: вещь, высказанная в изящной форме, не вызывает смеха, однако стихи «Амфитриона» Мольера, если не считать прямых острот, по большей части изящны. Смешение богов и людей в этой единственной в своем роде; пьесе, а также неправильные стихи, складывающиеся в мадригалы, быть может, являются тому причиной.

Мадригалу изящество нужнее, нежели эпиграмме, ибо мадригал ближе к стансам, а эпиграмма ближе к комическому; мадригал создан для выражения тонкого чувства, а эпиграмма – смешного.

В величественном изящество не должно бросаться глаза, это ослабило бы впечатление. Похвала изяществу! Фидиева Юпитера[139] Олимпийца была бы сатирой на него, обратить внимание на изящность Праксителевой Венеры вполне допустимо.

Эпопея

Эпическая поэма

Слово «ēpos» означало у греков «речь», следовательно, эпическая поэма и была речью, а в стихи ее облекали потому, что в ту пору еще не возник обычай повествовать в прозе. Это кажется странным, но тем не менее соответствует истине. Некий Фересид[140] слывет первым греком, прибегшим к прозе для написания истории, наполовину правдивой, наполовину лживой, как почти все истории древности.

Орфей, Лин[141], Тамирис[142], Мусей[143], предшественники Гомера, писали только стихами. Гесиод, современник Гомера, создал свою «Теогонию» и поэму «Труды и дни» в стихах. Гармония греческого языка столь властно влекла людей к поэзии, что правило, втиснутое в стих, легко запечатлевалось в памяти; законы, предсказания, мораль, богословие – все было в стихах.

О Гесиоде

Он использовал сказания, которые издавна были распространены в Греции. По беглой манере его рассказа о Прометее и Эпиметее ясно видно, что он полагает, что их имена хорошо знакомы всем грекам. Он упоминает их для того лишь, чтобы показать, что человеку надлежит трудиться и что ленивая праздность, к которой другие толкователи мифов сводили блаженство человека, есть посягательство против порядка, установленного Верховным Существом.

Попытаемся познакомить здесь читателя с его басней о Пандоре, слегка изменив, впрочем, первые ее строки в согласии с представлениями, полученными нами после Гесиода, ибо ни одна мифология никогда не была единообразной:

В седую старину похитил Прометей[144]

Божественный огонь и одарил людей.

Так искры разума, что движет всей Вселенной,

В наследство перешли к людской породе тленной.

Юпитер в ярости вскричал: За этот грех,

Предатель мерзостный, я накажу их всех!

Вулкана он призвал; тот сотворил Пандору.

С Венерой сходная, очарованье взору,

Цвела прелестница небесной красотой.

К ней неотступно льнул амуров легкий рой;

О тайнах женского изящного убора

Все ей поведали три Грации и Флора;

Дар красноречия Минерва поднесла;

Уменье властвовать Юнона припасла;

Меркурий научил соблазнам неустанным,

Предательству в любви, бессовестным обманам,

И ученицею учитель побежден.

Людскому роду был сей страшный дар вручен,

И грозные слова промолвил бог гневливый:

– Вот наказанье вам; его любить должны вы.

Ларец диковинный Пандоре он послал.

В каменьях дорогих, тот ярче звезд блистал.

– Должно быть, скрыты в нем, в ларце бесценном, клады:

То знак любви богов. Они осыпать рады

Благами род людской. Мы станем, наконец,

Бессмертны, как они. – В единый миг ларец

Пандорою открыт, и все бичи природы

На волю вырвались. В далекие те годы,

Живя в неведеньи, знал счастье человек,

И долог, долог был его беспечный век,

Затем что нищета, пороки и тревога

Бежали в трепете прочь от его порога.

Душой и сердцем чист, он радовался дням,

и т. д.

Если бы Гесиод всегда писал так, насколько бы он превзошел Гомера!

Вслед за тем Гесиод описывает пресловутые четыре века, упоминание о которых мы впервые находим именно у него (во всяком случае, среди древних авторов, дошедших до нас). Первый век предшествует появлению Пандоры, это времена, когда люди и боги жили вместе. Железный век – век осады Фив и Трои[145]. «Я живу в пятом веке, – говорит Гесиод. – О, как бы я хотел не родиться». Сколько людей, угнетенных завистью, фанатизмом и тиранией, повторяли эти слова вслед за Гесиодом!

В поэме «Труды и дни» встречаются пословицы, оставшиеся навечно, вроде «Горшечник завидует горшечнику»; Гесиод добавляет: «Музыкант – музыканту и даже нищий – нищему». Здесь же мы находим впервые басню о соловье, попавшем в когти ястреба[146]. Тщетно поет соловей, чтобы того разжалобить, ястреб его сжирает. Гесиод заключает не что «голодное брюхо глухо», но что тирана не поколебать талантом.

В его поэме можно почерпнуть сотню правил, сделавших бы честь Ксенофонтам[147] и Катонам[148].

Советы Гесиода земледельцу удостоились подражания Вергилия[149]. Есть также прекрасные места и в «Теогонии». Амур, который рассеивает хаос, Венера, которая, будучи рождена в море от детородного члена божества, вскормлена на земле и всегда сопровождаема Амуром, соединяет в себе воедино небо, море и землю – символы поистине восхитительные.

Отчего же Гесиод прославился меньше Гомера? Мне кажется, что при равных их достоинствах греки должны были отдавать предпочтение Гомеру; он пел ратные подвиги и победы, одержанные над азиатами, извечными их врагами. Он прославлял царствующие дома Ахеи и Пелопоннеса, он описывал самую памятную войну первого европейского народа против нации, которая из всех известных в ту пору азиатских народов достигла наивысшего расцвета. Его поэма одна почти осталась памятником той великой эпохи. Не было города, не было рода, который не почитал себя прославленным тем, что его имя упомянуто в сих скрижалях доблести. Уверяют даже, что долгое время спустя после Гомера некоторые тяжбы греческих городов касательно пограничных земель решались по его стихам. После смерти он стал судьей тех самых городов, где, по преданию, нищенствовал при жизни. Это также подтверждает, что поэты у греков появились задолго до географов.

Удивительно, что среди греков, столь гордившихся эпическими поэмами, которые обессмертили сражения их предков, не нашлось никого, кто воспел бы дни Марафона, Фермопил, Платей, Саламина[150]. Герои этого времени ничем не уступали Агамемнону, Ахиллу и Аяксам.

Тиртей[151], военачальник, поэт и музыкант, подобно прусскому королю в наши дни[152] вел войну и воспел ее. Своими стихами он воодушевил спартанцев против мессенцев и одержал победу.

Но его произведения утеряны. Мы не находим упоминаний о появлении эпических поэм в век Перикла, великие таланты обратились к трагедии; так Гомер остался одиноким, и слава его росла день ото дня. Перейдем к его «Илиаде».

Об «Илиаде»

Меня укрепляет во мнении, что Гомер происходил из греческой колонии, расположенной в Смирне, изобилие метафор и описаний в восточном стиле. Земля, что громыхает под ногами движущейся армии подобно молниям Юпитера, которые сотрясают гору, где погребен гигант Тифей, ветер, что проносится, чернее ночи, вместе с бурями, Марс и Минерва с их свитой из Ужаса, Бегства и ненасытной Распри, сестры и подруги братоубийственного бога войны, который поднимается, едва ее завидит, и, попирая ногами землю, достигает небес своим надменным челом; в «Илиаде» полно образов такого рода, это и побудило скульптора Бушардона[153] оказать: «Читая Гомера, я ощутил себя ростом в десять футов».

Поэма Гомера, для нас вовсе не интересная, высоко ценилась греками. Боги Гомера смешны, если взглянуть разумно, но не таков взгляд суеверия. Мы смеемся и пожимаем плечами при виде богов, которые оскорбляют друг друга, сражаются между собой, сражаются с людьми, страдают от ран, истекают кровью, но таковы были древние верования Греции и почти всех азиатских народов. Каждая нация, каждая малая народность имела свое особое божество, предводительствовавшее ею в битвах.

Обитатели заоблачных высей и звезд, которые, как полагали, живут за облаками, ведут между собой жестокую войну. Война ангелов против ангелов с незапамятных времен лежит в основе религии браминов. Война Титанов, сынов неба и земли, против богов, господствовавших на Олимпе, была первым мифом греческой религии. Тифон у египтян бился с Оширетом, именуемым нами Озирисом, и рассек его на куски.

Г-жа Дасье в своем предисловии к «Илиаде» весьма разумно замечает, вслед за Евстафием, епископом Фессалоникийским[154], и Юэ, епископом Авраншским, что у всех народов, живших по соседству с древними евреями, были свои боги, покровители воинства. В самом деле, разве не говорит Иеффай аммонитянам: «Не владеете ли вы тем, что дал вам Хамос, бог ваш? И мы владеем всем тем, что дал нам в наследие господь бог наш».

И разве мы не видим бога иудеев побеждающим в горах, но терпящим поражение в долинах?

Что до людей, сражающихся с бессмертными, то это также одна из идей общепринятых; Иаков бьется ночь напролет с ангелом, посланным богом, и если Юпитер посылает лживый сон предводителю греков, то господь посылает лживого духа царю Ахаву. Символы такого рода встречались часто и никого не удивляли. Следовательно, Гомер изобразил свой век, изобразить века грядущие он и не мог.

Мы вынуждены повторить здесь, что затея Ламотта унизить Гомера и перевести его достаточно странна, еще более странно было сокращать Гомера с целью его исправить. Вместо того чтобы распалить свой гений, попытавшись передать великолепные картины, созданные Гомером, Ламотт захотел придать ему остроумия: такова мания большинства французов, им достаточно какой-нибудь игры слов, которую они именуют «остротой», ничтожной антитезы, поверхностного противопоставления. Расин и Буало редко платили дань этому пороку. Но сколько авторов, сколько людей даже одаренных отдало дань детским шалостям, которые истощают и ослабляют все виды красноречия! […]

Гомер не лишен крупных недостатков, это признает Гораций[155], в этом сходятся все люди со вкусом; только комментатор может быть ослеплен настолько, чтоб их не замечать. Даже Поп, сам переводивший греческого поэта[156], пишет, что «это сельский край, обширный, но невозделанный, где путнику попадаются естественные красоты всякого рода, расположенные без того порядка, в котором являются они в саду, разбитом по правилам, это изобильный питомник, где есть посадки всех плодов, величественное древо, раскинувшее свои ветви слишком широко и требующее подрезки».

Г-жа Дасье принимает сторону обширного края, питомника и древа, она хочет, чтобы ничто не подрезалось. Нет сомнений, что г-жа Дасье возвышалась над своим полом, что она, как и ее супруг, имела большие заслуги перед литературой, но, обратясь в мужчину, она обратилась в комментатора и в этой роли зашла столь далеко, что побуждает счесть Гомера дурным поэтом. Она проявила такое упрямство, что оказалась неправа даже в споре с г. де Ламоттом. Она накинулась на него, как школьный наставник, а Ламотт ей ответил, как то сделала бы учтивая и остроумная женщина. Он перевел «Илиаду» весьма худо, но против г-жи Дасье выступил отменно.

Мы не станем говорить здесь об «Одиссее», которой коснемся, когда дойдем до Ариосто.

О Вергилии

Мне представляется, что вторая, четвертая и шестая книги «Энеиды» столь же выше всего написанного греческими и латинскими поэтами, сколь статуи Жирардона[157] превосходят все, что было создано до него во Франции.

Часто говорят, что Вергилий позаимствовал немало строк у Гомера и что даже в своих подражаниях стоит ниже его, однако в трех песнях, о которых я говорю, он отнюдь не подражал Гомеру. Именно здесь он является самим собой, именно здесь он трогает и волнует сердце. Быть может, он не был создан для описания ужасных, но утомительных подробностей сражений. Гораций сказал о нем еще прежде написания «Энеиды»:

…Molle atque facetum[158]

Virgilio annuerunt gaudentes rure camoenae […]

Гомер никогда не исторгал слез. Истинный поэт, на мой взгляд, тот, кто тревожит душу и умиляет ее, остальные – лишь мастера красиво поговорить. Я далек от того, чтоб возводить это суждение в правило. «Я высказываю свое мнение, – говорит Монтень, – не потому, что оно правильно, но потому, что оно мое».

О Лукане[159]

Если вы ищете у Лукана единства места и действия, вы его не найдете; но где бы вы нашли его? Если вы надеетесь ощутить волнение, ощутить интерес, не ждите этого от долгих и подробных описаний войны, суть которой передана весьма сухо, а образы напыщенны, но если вы жаждете глубоких мыслей, смелых и возвышенных философских речей, вы их найдете из всех древних авторов у одного Лукана. Нет ничего величественнее обращения Лабиенна к Катону у врат храма Юпитера-Аммона, если считать ответа самого Катона.

О Тассо

Буало порицал мишурный блеск Тассо[160], но ежели в золотой ткани и есть сотня блесток ненастоящего золота, это простительно. В величественном мраморном чертоге, воздвигнутом Гомером, немало неотесанных камней. Буало это знал и чувствовал, но не говорил. Должно сохранять справедливость.

Отсылаем читателя к тому, что говорится о Тассо в «Опыте об эпической поэзии»[161]. Здесь следует, однако, сказать, что итальянцы знают его стихи наизусть. Если в Венеции, сидя в ладье, кто-нибудь прочтет вслух один из стансов «Освобожденного Иерусалима», ему откликнется следующим стансом соседняя ладья.

Услышь Буало подобный концерт, он не нашелся бы, что ответить.

Тассо достаточно известен: не стану повторять здесь ни похвал, ни критических замечаний. Я уделю больше внимания Ариосто.

Об Ариосто

«Одиссея» Гомера представляется первоначальным образцом «Морганте»[162], «Влюбленного Роланда»» и «Неистового Роланда»[163], но, что не всегда случается, последняя из этих поэм, без спору, лучшая.

Спутники Улисса, обращаемые в свиней; ветры, заключенные в козий мех; музыканты с рыбьими хвостами, пожирающие всякого, кто к ним приблизится; Улисс, который следует в чем мать родила за повозкой прекрасной принцессы, закончившей большую стирку; Улисс, который просит подаяния в рубище нищего, а вслед за тем с помощью сына и двух слуг убивает всех любовников своей престарелой супруги, – от этих вымыслов пошли все романы в стихах, писанные впоследствии в этом вкусе.

Но роман Ариосто отличается такой полнотой и разнообразием, таким изобилием всевозможных красот, что мне не однажды случалось, прочтя его до конца, испытывать лишь одно желание – перечитать все сначала. Вот каково очарование естественной поэзии! В наших прозаически» переводах я никогда не был в силах прочесть ни одной песни поэмы Ариосто.

Больше всего это чарующее творение прельщало меня тем, что автор, неизменно возвышаясь над своим предметом, пишет о нем шутливо. Он без натуги говорит вещи самые возвышенные, венчая их подчас насмешливой строкой, которая не выглядит ни неуместной, ни натянутой.

Это одновременно и «Илиада», и «Одиссея», и «Дон Кихот», ибо главный герой романа, странствующий рыцарь, сходит с ума, подобно испанцу, но он куда забавнее. Более того, к Роланду все испытывают интерес, меж тем как никому не интересен Дон Кихот, представленный у Сервантеса только безумцем, над которым все непрерывно подшучивают.

Основа поэмы, объемлющей столько событий, та же, что и у нашего романа «Кассандр»[164], некогда весьма модного, а ныне совершенно забытого, ибо, будучи столь же длинным, как «Неистовый Роланд», он не содержит в себе ни одной из красот Ариостовой поэмы; но пусть и были бы в нем эти красоты, изложенные французской прозой, довольно пяти или шести стансов Ариосто, чтобы их затмить. Основа поэмы сводится к тому, что большинство героев и принцесс, уцелевших на войне, встречаются после бесчисленных приключений в Париже, подобно тому, как герои «Кассандра» встречаются в доме Полемона.

«Неистовый Роланд» обладает достоинством, вовсе неведомым Античности, – это вступления к песням. Каждая из этих песен, точно зачарованный дворец, прихожая которого выдержана всякий раз в ином вкусе – то в высоком, то в простом, то даже в гротескном. Ариосто либо нравоучителен, либо весел, либо галантен, но неизменно естествен и правдив.

Взгляните хотя бы на вступление к сорок четвертой песне поэмы (всего их сорок шесть, причем поэма отнюдь не кажется растянутой), писанной рифмованными стансами, в которых не ощутимо никакой принужденности, поэмы, доказавшей необходимость рифмы для всех новых языков, очаровательной поэмы, доказавшей, и это особенно важно, бесплодность и грубость варварских эпических поэм, где авторы скинули ярмо рифмы, ибо не имели сил его нести, как однажды сказал Поп[165] и написал Луи Расин[166], который в данном случае был прав. Вот скорее подражание, чем перевод этого вступления.

Скорей в лачуге друга обретешь,

Чем во дворцах, в сияющих чертогах,

Где правят лицемерие и ложь.

Где все погрязли в суетных тревогах,

И лесть кадит тлетворный фимиам,

И даже наслаждение – обман.

Князья и папы над святым Писаньем

В любви клянутся с иудиным лобзаньем,

Но в глубине души любой из них

Мечтает уничтожить остальных.

Ни совести, ни верности, ни права.

Мед на устах, в сердцах – одна отрава;

Что им Господь и весь Господень мир,

Когда корысть – единый их кумир!

Вряд ли найдется среди нас невежда, «которому неизвестно, что Астольф отправился в рай (песнь XXXIV) за здравым смыслом Роланда, потерявшего разум от страсти к Анжелике, и что затем он вручил его герою в тщательно закупоренной склянке.

Пролог к тридцать пятой песне намекает на это приключение.

О, если бы какой-нибудь герой,

Могучий, смелый, мне вернул из рая

Мой ускользнувший разум! Ах, Аглая,

В утрате этой ты одна виной!

Я, как Роланд да и любой влюбленный,

Из-за тебя брожу умалишенный.

И незачем так высоко искать,

Кто разума жестокий похититель:

Твой дивный взор – сей дерзновенный тать, –

Унес добычу он в свою обитель.

К твоей груди, измучен, покорен,

Он жадно льнет, любовию волнуем:

Верни его мне взглядом, поцелуем –

Навеки чтит он только твой закон!

Этого molle et facetum[167] Ариосто, его светского изящества и чистоты слога, умения пошутить, которым проникнуты все песни поэмы, не только не передал, но даже не ощутил Мирабо[168], переводчик Ариосто, ему и в голову не пришло, что Ариосто посмеивался над собственными вымыслами. […]

У Ариосто был дар легко переходить от описания ужасных картин к картинам самым сладострастным, а от них – к высоконравственным наставлениям. Но что в нем еще поразительней, это умение пробудить живой интерес к своим героям и героиням, хотя тех и невероятное множество. В его поэме почти столько же трогательных событий, сколько гротескных приключений, и читатель до того свыкается с этим пестрым чередованием, что переходит от одних к другим без всякого удивления.

Не знаю, какой шутник пустил первым остроту, приписываемую кардиналу д’Эсте[169]: «Messer Lodovico, dove avete pigliato tante coglionerie?» Кардиналу следовало бы добавить: «Dove aveto pigliato tante cose divine?»[170] Посему его и называют в Италии «il divino Ariosto»[171].

Он был учителем Тассо. Армида создана по образцу Альцины. Путешествие двух рыцарей, которые отправляются освободить Рено от чар, полнейшее подражание путешествию Астольфа. Надлежит также признать, что фантастические вымыслы, которыми изобилует «Неистовый Роланда, куда уместнее в сюжете, где серьезное переплетено с забавным, нежели в серьезной поэме Тассо, сам сюжет которой, казалось бы, требует описания нравов более суровых.

Не обойдем молчанием и другое достоинство, присущее одному Ариосто, я имею в виду прелестные вступления к каждой песне.

Прежде я не осмеливался причислять его к эпическим поэтам[172], я рассматривал Ариосто лишь как первого поэта среди гротескных» но перечитав, я нашел его столь же возвышенным, сколь забавным, и нижайше воздаю ему должное. Сущая правда, что папа Лев X издал буллу в защиту «Неистового Роланда» и предал отлучению от церкви тех, кто станет худо говорить о сей поэме. Я не желаю подвергать себя угрозе отлучения.

Значительное преимущество итальянского языка или, скорее, редкостное достоинство Тассо и Ариосто сказывается в том, что поэмы столь длинные и писанные не просто рифмованным стихом, но стансами с перекрестными рифмами, ничуть не утомляют слуха и мы почти никогда не ощущаем стесненности поэта.

Напротив, у Триссино, сбросившего ярмо рифмы, чувствуется натянутость, при этом он теряет в гармонии и изяществе.

Спенсер[173] в Англии попытался написать рифмованными стансами свою «Королеву фей», он стяжал всеобщее уважение, но никто не смог его прочесть.

Я полагаю, что рифма необходима народам, язык которых лишен ясно выраженной мелодии, образуемой чередованием долгих и кратких слогов, и посему не допускает использования дактилей и спондеев, сообщающих пленительность стиху в языке латинском.

Я никогда не забуду, как на мой вопрос, почему Мильтон не пользовался рифмой в своем «Потерянном рае», знаменитый Поп ответил мне: «Потому что не умел».

Я убежден в том, что рифма, непрестанно раздражая поэтический гений, если позволительно так выразиться, подстегивает его и одновременно ставит перед ним препятствия; я убежден, что, заставляя поэта переворачивать свою мысль на разные лады, рифма тем самым понуждает его точнее мыслить и правильнее выражаться. Нередко художник, отдавшись легкости белого стиха и внутренне ощущая нехватку в нем гармонии, думает возместить этот недостаток чрезмерностью образов, чуждой природе. Он лишает себя, наконец, заслуги преодоления трудности.

Что же касается поэм в прозе, могу сказать, что эти чудища моему пониманию недоступны. Я вижу здесь одну неспособность писать стихами. Удовольствия от них столько же, сколько от концерта без инструментов. «Кассандра» Кальпренеда, если угодно, поэма в прозе, я признаю это, но вся она не стоит десяти стихов Тассо.

О Мильтоне

Если бы Буало, даже не слыхавший о Мильтоне, в то время совершенно неизвестном, прочел «Потерянный рай», он мог бы повторить сказанное им о Тассо:

Зачем изображать прилежно Сатану,

Что с Провидением всегда ведет войну?

(«Поэтическое искусство», III, ст. 205–206)

Одни эпизод Тассо превратился у английского поэта в сюжет целой поэмы, он растянул то, что было неприметно брошено в творило поэмы итальянцем. […]

На строки [Тассо], которые Мильтон даже перевел полностью, опирается вся его поэма. Тассо не налегает на пружины, хотя суровость его веры и сюжета, почерпнутого из времен крестовых походов, могли бы к этому склонить. Он при первой возможности расстается с дьяволом, чтобы представить читателю свою Армиду, прелестную Армиду, достойную Альцины Ариосто, по образцу которой она и создана. Он не вкладывает длинных речей в уста Велиала, Маммоны, Вельзевула и Сатаны.

Он не воздвигает для бесов палат, не делает из них великанов, не обращает их затем в карликов, чтобы они могли разместиться со всеми удобствами в этих палатах. Он не превращает Сатану в баклана или жабу.

Что сказали бы придворные и ученые Италии с их тонкостью суждения, если бы Тассо перед тем, как отправить властителя мрака к Гидрасту, отцу Армиды, дабы разжечь в нем жажду мести, задержался у врат ада, дав дьяволу возможность побеседовать со Смертью и Грехом, и если бы Грех поведал Сатане, что является его дочерью (предполагается, что Грех женского рода), которую тот произвел на свет из головы, что впоследствии Сатана стал любовником своей дочери и прижил с нею ребенка, названного Смертью, что Смерть (предполагается, что Смерть мужского рода), переспав с Грехом, породила бессчетное множество змей, непрестанно вползающих и выползающих из лона Греха?

На взгляд итальянцев, свидания и забавы такого рода могут встречаться в эпической поэме лишь как отдельные эпизоды. Тассо вовсе пренебрег ими, ему не хватило умения превратить Сатану в жабу ради более полного просвещения Армиды.

Чего только не говорили о войне добрых и злых ангелов, почерпнутой Мильтоном из «Гигантомахии» Клавдиана[174]! Две долгие песни поглощает рассказ Гавриила сначала о битвах против самого Бога, происходящих на небе, а затем о Сотворении мира. Сетовали на то, что поэма Мильтона вся составлена из отдельных эпизодов, но какие это эпизоды! Гавриил и Сатана обмениваются бранными словами, ангелы сражаются на небе между собой и с самим Богом. На небе есть свои ханжи и свои безбожники. Абдиель, Ариель, Ариох, Рамьель повергают Молоха, Вельзевула, Нисроха, они скрещивают мечи, бросают друг другу в голову горы с растущими на них деревьями, со снегами, покрывающими вершины, и реками, стекающими к подножию. Такова, как видите, прекрасная и простая природа! На небесах грохочут пушки, эта небылица также взята у Ариосто, который, впрочем, еще сохранял некоторую благопристойность. Такого рода вымыслы не пришлись по вкусу французским и итальянским читателям. Поостережемся выносить суждение, предоставим каждому свободу чувствовать отвращение или удовольствие, когда ему заблагорассудится.

Заметим, однако, что басня о войне гигантов против богов представляется более разумной, нежели басня о войне ангелов, если слово «разумный» вообще приложимо к таким небылицам. В басне о гигантах предполагалось, что они – дети Неба и Земли и востребуют часть своего наследства у богов, равных им по силе и могуществу. Боги отнюдь не были создателями титанов. И как одни, так и другие обладали телами. В нашей религии все обстоит по-иному. Бог – чистое, беспредельное, всемогущее бытие, создатель всего сущего, его творения не могут ни вести против него войну, ни швырять в него горами, ни стрелять по нему из пушек.

Поэтому подражание войне гигантов, басня об ангелах, восставших против самого бога, содержится только в апокрифических книгах, приписываемых Еноху[175], жившему в первом веке нашей эры; эта басня достойна прочих нелепостей раввинизма.

Итак, Мильтон описал эту войну. Он не поскупился на самые смелые картины. Здесь одни ангелы верхом на конях, другие рассечены надвое ударом меча, причем половинки тут же воссоединяются; там Смерть, которая «поднимает нос, дабы принюхаться к запаху трупов», еще не существующих. Дальше она поражает своей «каменящей дубиной холод и сушь». А затем холод и жар, сушь и сырость оспаривают друг у друга власть над миром и «ведут боевые ряды эмбрионов». Самые каверзные вопросы самой отталкивающей схоластики рассматриваются более чем в двадцати местах, при этом Мильтон употребляет термины схоластического богословия. Одни бесы в аду тешатся спорами о благодати, свободе воли, предопределении, меж тем как другие играют на флейтах.

И наряду с подобными небылицами Мильтон вдруг подчиняет свое поэтическое воображение пересказу первых глав «Книги Бытия», посвящая ему две песни. […]

Нетрудно обнаружить в произведении Мильтона среди всех его красот какой-то дух фанатизма и узколобой свирепости, свойственный Англии времен Кромвеля, когда у каждого англичанина в руках были Библия и пистолет. К богословской чепухе, высмеянной искусным Батлером, автором «Гудибраса», Мильтон относится с совершенной серьезностью. Вот почему двор Карла II проникся к этому произведению отвращением, равным тому презрению, которое он питал к самому Мильтону.

Легко судить, мог ли сей желчный педант, защитник самого чудовищного преступления, понравиться учтивому и изысканному двору Карла II, лордам Рочестеру, Роскомону, Уоллерам, Коули[176], Конгривам, Уичерли. Все они прониклись отвращением и к человеку и к поэме. О существовании «Потерянного рая» им вообще было едва известно. Во Франции не знали ни поэмы, ни имени автора.

Кто посмел бы сказать Расинам, Депрео, Мольерам, Лафонтенам, что существует эпическая поэма об Адаме и Еве? Итальянцы, познакомившись с этим произведением, наполовину богословским, наполовину бесовским, где целые песни посвящены прениям ангелов и бесов, отнеслись к нему без всякого почтения. Тем, кто знал наизусть Ариосто и Тассо, невыносимы были жесткие звуки Мильтона. Расстояние между итальянским и английским языком слишком велико.

Мы во Франции ничего не слышали об этой поэме, пока автор «Генриады»[177] не дал о ней некоторое представление в девятой главе своего «Опыта об эпической поэзии». Он был также первым (если я не ошибаюсь), кто познакомил нас с английскими поэтами и объяснил открытия Ньютона и взгляды Локка. Но когда его спросили, что он думает о гении Мильтона, он ответил: «Греки советовали поэтам приносить жертвы грациям, Мильтон принес свою жертву дьяволу».

В ту пору возникла мысль перевести английскую эпическую поэму, о которой г. де Вольтер отзывался в некотором отношении весьма похвально. Трудно с точностью установить, кто ее перевел. Перевод приписывается двум лицам, работавшим совместно, можно, однако, с уверенностью утверждать, что он весьма неточен. […]

В этой, не похожей ни на что другое поэме есть, разумеется, прекрасные куски, и я прибегну, как всегда, к самому убедительному доводу, а именно, что их помнит в Англии каждый, кто мало-мальски интересуется литературой. Таков монолог Сатаны, когда, вырвавшись из глубин ада и впервые узрев наше солнце, выходящее из рук Создателя, он восклицает:

О солнце, факел дня, к кому безмерно благ

Жестокий мой тиран, непримиримый враг,

На небосводе ты царишь богоподобно,

И огненный твой день меня терзает злобно.

Ты отуманило венец ночных светил,

Поток твоих лучей, все в мире затопил.

Животворящего подобье и созданье,

В былые времена, увы твое сверканье

Легко затмил бы я и с горней высоты

Смотрел бы, как чело смиренно клонишь ты…

И вот я в бездне бездн. Виной – моя гордыня.

Неблагодарен был, за что плачу поныне.

Вселенной двигатель, меня он сотворил

И детище свое любовью осенил.

Я на него восстал, и за свое дерзанье

Заслуженно несет мятежник наказанье.

О да, я преступил за милосердья грань,

И на моем челе карающая длань.

Так что ж, раскаяться? Смиренно умалиться?

Нет, ненависть моя вовеки будет длиться!

Не покорюсь ему, во прах я не паду:

Не раб на небесах, а властелин в аду.

Любовь Адама и Евы воссоздана с изящной и даже трогательной негой, неожиданной для гения, отличающегося известной жесткостью, и для слога Мильтона, зачастую весьма неровного. […]

Ум, остроумие

Раздел I[178]

Однажды у человека, слывшего сердцеведом, спросили, стоит ли играть некую трагедию; он ответил, что сомневается в ее успехе, ибо пьеса слишком остроумна. «Как! – скажут многие. – Разве это порок в наш век, когда все только и стремятся быть остроумнее, когда и пишут только ради того, чтобы доказать остроту ума, когда публика рукоплещет даже самым ложным мыслям, если они блестящи?» Да, разумеется, на первом представлении будут рукоплескать, но уже на втором станут скучать.

Под острым умом у нас понимают то неожиданное сравнение, то тонкий намек; иногда это самовольная игра словом, которое дается в одном смысле, тогда как его следует понимать в ином, изящная связь между двумя необщепринятыми идеями – редкая метафора; в одном случае это поиски содержания предмета, с первого взгляда незаметного; в другом – искусство либо соединить два далеко отстоящих понятия, либо, напротив, разделить понятия, кажущиеся слитными, противопоставить их друг другу; подчас это умение высказать свою мысль лишь наполовину, позволив о ней догадываться. Словом, я рассказал бы вам обо всех разнообразных возможностях выказать остроту ума, если бы у меня было его побольше, но все эти бриллианты (я говорю не о фальшивках) вовсе не уместны или уместны лишь изредка в произведении серьезном, которое должно увлечь публику. Причина в том, что здесь автор выставляет напоказ себя, а публика хочет видеть одного героя. Герой же всегда находится либо во власти страсти, либо перед лицом опасности. Ни опасность, ни страсть в остроумии не нуждаются. Приаму и Гекубе не до эпиграмм[179], когда их дети истекают кровью, а Троя пылает. Дидона не вздыхает мадригалами[180], бросаясь в костер, чтобы заклать себя. Демосфен не выражается красиво, когда воодушевляет афинян на войну[181]; если бы он заботился о красоте выражения, он был бы ритором, тогда как он – государственный муж.

Пленительное искусство Расина неизмеримо возвышается над тем, что именуется «остроумием». И если бы Пирр всегда выражался таким слогом:

Я пленник, я в цепях… О, тяжко, тяжко мне!

Кто раздувал огонь, тот сам теперь в огне…

Ты превзошла меня своим жестокосердьем.

(Расин, «Андромаха», I, 4)

Если бы Орест только и говорил: «Жестокосерднее, чем скифы, Гермиона», – оба персонажа не тронули бы публику; она заметила бы, что «истинная страсть редко ищет подобных сравнений» и что «настоящее пламя, поглотившее Трою, несоизмеримо с пламенем любви Пирра», так же как жестокость скифов, приносящих на заклание людей, несоизмерима с жестокостью Гермионы, которая не любит Ореста. Цинна говорит о Помпее:

Да, смерть Помпеева богам была нужна

Как знак, что новые настали времена:

Лишь он, прославленный, лишь он, превозносимый,

С собою в мир теней мог взять свободу Рима.

(Корнель, «Цинна», II, 1)

Мысль выражена с блеском, здесь много ума и даже впечатляющего величия. Я убежден, что хороший актер, произнеся эти стихи искусно и вдохновенно, стяжает рукоплескания зрителей, но я убежден, что трагедия «Цинна», будь она вся написана в таком духе, не долго бы удержалась на театре. Действительно, с какой стати небо должно оказать Помпею честь обратить римлян в рабов после его смерти? Было бы куда правдивее просить противоположного; душа Помпея должна была бы скорее добиться от небес сохранения навечно той свободы, за которую он, как предполагается, сражался и умер.

Не стал ли бы «Цинна» в этом случае всего лишь произведением, исполненным изысканных и сомнительных мыслей? Насколько выше всех этих блестящих идей стоят простые и естественные строки:

Ты Цинна, помнишь все, но мне готовишь смерть…

Я, я тебя прошу – друзьями будем, Цинна!

(Корнель, «Цинна», V, 3)

Это совсем не то, что называется «остроумием»; здесь – величие и простота, в которых состоит истинно прекрасное.

Когда в «Родогуне» Антиох говорит о своей возлюбленной, которая его покидает, сделав ему недостойное предложение убить мать:

Бежит, но в Парфию, стрелою нас пронзив, –

он проявляет остроумие, он разит Родогуну эпиграммой, он искусно сравнивает последние слова, сказанные ею, со стрелами, которые выпускают убегающие парфяне; предложение убить мать возмутительно вовсе не потому, что Родогуна удаляется: уйдет она или останется, сердце Антиоха равно пребудет пронзенным.

Таким образом, эпиграмма ложна, и, если бы Родогуна не покидала сцены, для этой скверной эпиграммы не нашлось бы места.

Я специально выбираю примеры из лучших авторов, чтобы они были нагляднее. Я не изыскиваю у них остроты и игру слов, неуместность которых бросается в глаза: каждого рассмешат слова Изифилы в трагедии «Золотое руно»[182]; она говорит Медее, намекая на ее чародейство:

Я лишь привлечь могу, ты ж чаровать умеешь.

Когда Корнель пришел в театр, трагедия, как и прочие жанры литературы, пестрела такого рода несообразностями; он же позволял их себе весьма редко. Я имею здесь в виду только остроты, вполне допустимые в иных родах словесности, но отвергаемые серьезным жанром. К их авторам можно бы отнести слова Плутарха, переведенные со столь счастливым простодушием Амио[183]: «Ты говоришь метко, да не к месту»[184].

Мне вспоминается один из блестящих оборотов, цитируемый как образец во многих произведениях, отличающихся вкусом, и даже в «Трактате об образовании» покойного г. Роллена[185]. Этот отрывок взят из прекрасной речи Флешье[186], произнесенной над гробом великого Тюренна. Поистине, в сей надгробной речи Флешье почти сравнялся с непревзойденным Боссюэ[187], которого я называл и называю единственным красноречивым человеком среди множества писателей изящных, но мне кажется, что епископу Мо не следовало употреблять оборота, о котором я говорю. Вот он:

«Могущественные враги Франции, вы живы, и дух христианского милосердия запрещает мне желать вам смерти…» и т. д. «Вы живы, а я с этой кафедры оплакиваю мудрого и добродетельного военачальника, чьи намерения были чисты» и т. д.

Подобное обращение было бы к месту в Риме[188] времен гражданской войны после убийства Помпея или в Лондоне, после казни Карла I, ибо в обоих случаях действительно речь шла об интересах Помпея и Карла I. Но приличествует ли высказывать с кафедры в изящной форме пожелание смерти императору, испанскому королю и имперским князьям-выборщикам, положив на другую чашей весов военачальника, преданного королю, их противнику? Надлежит ли сравнивать устремления военачальника, единственный смысл которых – ревностное усердие монарху, с политическими интересами коронованных особ, врагу которых он служил? Что сказали бы о немце, желающем смерти королю Франции в связи с потерей генерала Мерси[189], чистоту устремлений которого никто не ставит под сомнение? Почему же все риторы неизменно превозносили эту фигуру? Да потому, что фигура сама по себе прекрасна и патетична, они не обращали, однако, внимания на сущность и сообразие мысли. Плутарх сказал бы Флешье: «Ты сказал метко, да не к месту».

Возвращаюсь к моему парадоксу, что все эти блестки, именуемые остроумием, не к месту в великих произведениях, созданных, чтобы просвещать или трогать. Я сказал бы даже, что их следует изгнать также из оперы. Музыка выражает страсти, чувства, образы, но существуют ли аккорды, могущие передать эпиграмму? Кино был порой небрежен, но всегда естествен.

Из всех наших балетов наиболее изукрашен – или скорее отягощен – этим эппиграматическим умом «Триумф искусств», сочиненный человеком любезным[190], отличавшимся тонкостью мысли и выражения; но он, злоупотребив дарованием, отчасти способствовал упадку литературы в пору, последовавшую за веком Людовика XIV. В его балете Пигмалион, оживив статую, говорит ей:

Движеньем первым ты призналась мне в любви.

Помню, в юности мне доводилось выслушивать восторженные отзывы об этой строке. Но кто не заметит, что движение тела статуи здесь спутано с движением сердца, и что фраза грешит против законов языка, что это, в сущности, острота, шутка? Как могло случиться, что человеку, обладавшему таким умом, не хватило его, чтобы избежать столь явного промаха? Тот же автор, презиравший Гомера и переводивший его в искрением убеждении, что своим переводом улучшает греческого поэта, а сокращая, делает его удобочитаемым, вздумал придать Гомеру остроумие. Именно у него в момент появления Ахилла, помирившегося с соплеменниками и готового к мести, весь греческий лагерь восклицает:

Ахилл непобедим, коль победил Ахилла.

Нужно быть поистине влюбленным в остроумие, чтобы вложить каламбур в уста пятидесяти тысяч воинов.

Подобная игра воображения, остроты, прихотливые обороты, меткие шуточки, оборванные на полуслове изречения, надуманные просторечия, на которые ныне не скупятся, уместны лишь в небольших произведениях, предназначаемых для развлечения. Фасад Лувра, созданный Перро[191], прост и величествен. Мелкие украшения не повредят изяществу кабинета. Острите, как хотите – или как можете, – в мадригале, в легких стихах, в сцене комедии, ежели она не исполнена ни страсти, ни простодушия, в похвальном слове, в небольшом романе, в письме, где вы веселитесь сами, чтобы повеселить друзей.

Я отнюдь не ставлю в упрек Вуатюру, что его письма чересчур остроумны, напротив, я нахожу, что им недостает блеска, хотя он и усердствует изо всех сил. Говорят, учителя танцев неловко кланяются, ибо слишком стараются сделать свой поклон изящным. Думаю, что Вуатюр нередко оказывался в таком же положении: его лучшие письма лишены естественности, чувствуется, каких усилий ему стоило найти то, что само собой приходит на ум графу Антуану Гамильтону[192], г-же де Севинье и другим дамам, которые, не задумываясь, пишут пустячки такого рода куда лучше, нежели Вуатюр, вкладывающий в них столько труда. Депрео, дерзнувший сравнить Вуатюра с Горацием в своих первых сатирах, переменил мнение, когда вкус его с возрастом созрел. Я знаю, что для дел нашего мира не суть важно, был или нет Вуатюр великим гением, принадлежит ли ему лишь несколько изящных писем или все его шутки должны быть сочтены за образец, но мы, люди, подвизающиеся на поприще искусства и любящие его, мы внимательно присматриваемся к тому, что прочим безразлично. Хороший вкус в литературе для нас столь же важен, как для женщин хороший вкус в убранстве, и если суждение не продиктовано пристрастием, можно, по-моему, смело утверждать, что у Вуатюра не так-то много вещей совершенных и что весь Маро[193] легко сводится к нескольким хорошим страницам.

Это не значит, что мы стремимся умалить их славу, напротив, мы хотим с точностью установить, чем они заслужили свою славу, достойную всяческого уважения, и каковы подлинные красоты, заставившие закрыть глаза на их недостатки. Надлежит знать, чему следовать и чего избегать, именно в этом заключаются истинные плоды углубленного изучения изящной словесности, именно так поступал Гораций, когда он как критик изучал Луцилия[194]. Гораций нажил себе врагов, но просветил всех, в том числе даже своих врагов.

Желание блеснуть и сказать на новый лад то, что уже сказано другими, – источник новых выражений и вычурных идей. […] Если так будет продолжаться, язык Боссюэ, Расинов, Корнелей, Паскалей, Буало и Фенелонов скоро покажется устарелым. Зачем избегать общепринятого выражения и вводить иное, если оно означает в точности то же самое? Новое слово извинительно тогда только, когда оно совершенно необходимо, понятно и звучно; мы вынуждены создавать новые слова в физике: новое открытие, новая машина требуют нового слова. Но совершаются ли новые открытия в человеческом сердце? Существует ли величие иное, чем величие у Корнеля и Боссюэ? Существуют ли страсти иные, чем страсти, в которые проник Расин, которых коснулся Кино? Существует ли евангельская мораль иная, чем у отца Бурдалу[195]?

Тот, кто сетует на недостаточную плодовитость нашего языка, в самом деле столкнется с бесплодием, но в себе самом: rem verba sequuntur[196]. Когда человек охвачен идеей, когда ум точный и пылкий владеет мыслью, она выходит из головы, облеченная в соответствующие выражения, подобно тому, как Минерва явилась во всеоружии из головы Юпитера. Все это подводит нас наконец к положительному заключению, что не следует изыскивать ни мысли, ни ойроты, ни выражения и что во всех великих творениях искусство проявляется в умении рассуждать, не излишествуя в доводах, в умении писать, не тщась описать все, в умении волновать, не стремясь непременно разжигать страсти. Спору нет, я даю здесь добрые советы. Следую ли я им сам? Увы! Нет.

Раздел II

Слово esprit, когда оно означает некое душевное качество, – это одно из тех расплывчатых понятий, которым говорящий всякий раз придает, как правило, свой смысл; оно выражает нечто иное, чем рассудок, гений, вкус, талант, проницательность, широта, изящество, тонкость, в то же время в нем должно заключаться нечто от всех этих достоинств; можно было бы его определить как «изобретательный разум».

Это родовое слово всегда нуждается в другом, его определяющем; и когда говорят: «Вот произведение, исполненное ума», «вот человек, не лишенный ума», с полным основанием можно спросить: какого? Высокий ум Корнеля не похож ни на точный ум Буало, ни на простодушный ум Лафонтена, ни на ум Лабрюйера, который проявляется в особом искусстве описания, и вовсе не ум Мальбранша[197], сочетающий в себе соображение и глубину.

Когда говорят, что у человека «здравый ум», то под этим подразумевают не столько ум, сколько разумность. Твердый, мужественный, отважный, высокий, низкий, слабый, непостоянный, мягкий, вспыльчивый и т. д. ум означает характер и склад души и не имеет никакого отношения к тому, что в обществе понимают под выражением «быть остроумным».

Ум, в общепринятом значении этого слова, имеет много общего с остроумием, однако не означает в точности того же, ибо термин шумный человек» никогда не истолковывается как уничижительный, тогда как «остряк» подчас звучит иронически.

Откуда это различие? Дело в том, что «умный человек» не означает ни человека, превосходящего умом других, ни человека, отмеченного талантом, тогда как «острослов» означает и то и другое. В словах «умный человек» нет никаких притязаний; «острослов» – это вывеска, претензия на некое искусство, требующее определенной культуры, остроумие – это своего рода ремесло, которое может быть предметом зависти и насмешек.

В этом смысле прав был отец Буур[198], когда он, как передает кардинал Дюперрон, пояснял, что немцы не претендуют на остроумие, ибо в противном случае немецкий ученые не занимались бы только произведениями, требующими усидчивости, и трудоемкими изысканиями, где не дозволителен ни цветистый слог, ни стремление блеснуть, ни сочетание остроумия с ученостью.

Те, кто пренебрежительно относится к гению Аристотеля, осуждая его «Физику», которая и не могла быть хорошей, поскольку не опиралась на опыты, были бы все удивлены, прочитав «Риторику» и обнаружив, что Аристотель превосходно объяснил, в чем заключается искусство говорить умно: он учит, что оное искусство не сводится к употреблению слов, подходящих, но не заключающих в себе ничего нового; надлежит использовать метафоры и фигуры, смысл которых ясен, а выражение энергично; подтверждение он приводит несколько примеров и, среди других, слова Перикла о битве, где погиб цвет афинских юношей: «У года отняли его весну».

Аристотель прав, утверждая, что новое необходимо.

Первый человек, который сказал, желая передать раздельность наслаждения и горечи, что нет розы без шипов, проявил ум. Сие нельзя сказать о тех, кто повторяет это вслед за ним.

Остроумная речь не ограничивается метафорами; использует новые обороты, позволяющие легко восстановить мысль во всей полноте, высказывая ее лишь частично, это и есть «тонкость», «изящество» ума. Такая манера тем приятнее, что приладит в движение ум собеседника и позволяет его оценить.

Намеки, аллегории, сравнения дают обширное поле находчивой мысли; явления природы, притчи, истории, запечатленные памятью, подсказывают одаренному воображению острые слова, и оно вставляет их к месту.

Будет небесполезно привести примеры остроумия разного рода. Вот мадригал г. де Ла Саблиера[199], всегда высоко ставившийся людьми со вкусом:

Дрожит Аглая: Гименей

Амура нежного сильней,

А ну как вздумает того он домогаться,

С чем ей расстаться мочи нет?

Вот приняла бы мой совет –

И было б нечего бояться

Автор, кажется, не мог ни лучше скрыть, ни лучше дать понять то, что он думает, но боится выразить словами.

В другом мадригале еще больше блеска и приятности, он намекает на басню:

Равно прекрасна ты с сестрицей – случай редкий.

Кого ж избрать мне – вот вопрос?

Амур, как ты златоволос,

Такою, как она, был увлечен брюнеткой.

А вот еще один, весьма старинный. Он принадлежит Берто[200], епископу Сеезскому, и стоит выше двух предыдущих, ибо соединяет в себе ум и чувство:

Я встретил прежнюю любовь

И в плен готов был сдаться вновь

В порыве страстном и едином,

Похож на беглого раба,

Кого опять свела судьба

С его жестоким властелином.

Такого рода острословие всем любезно, оно отличает тонкий и изобретательный «ум» нации.

Камень преткновения в том, что и такое остроумие приемлемо далеко не всюду. Ясно, что в серьезных произведениях прибегать к нему надлежит с умеренностью именно потому, что оно служит украшением. Великое искусство – в сообразности.

Тонкая, замысловатая идея, верное и красочное сравнение обращаются в недостаток, когда говорить должны лишь разум или страсть или когда затронуты великие интересы; в этих случаях остроумие не само по себе ложно, а неуместно, прекрасное, когда оно не к месту, перестает быть прекрасным.

Это порок, в который никогда не впадал Вергилий, но который можно иногда поставить в упрек Тассо, как ни восхитителен он в остальном; корень этого порока в том, что автор, переполненный мыслями, хочет показать себя, тогда как должен показывать только своих персонажей. Постичь, как и где следует применять остроумие, можно, но лучше всего, читая немногие истинно гениальные произведения, написанные на древних языках и на нашем.

«Ложное остроумие» не то, что «неуместное остроумие»; это не только ложная мысль, ибо мысль может быть ложной, и, не будучи замысловатой, это мысль и ложная и искусственная.

Я уже отмечал, что некий весьма умный человек[201] переведший французскими стихами Гомера, полагал, что придаст красоты сему поэту, сущность которого в простоте, если наделит его украшениями. Он говорит по поводу примирения Ахилла с греками:

И лагерь закричал, неистовый от пыла:

Ахилл непобедим, коль победил Ахилла.

Во-первых, из того, что человек обуздал свой гнев, еще не вытекает, что он не потерпит поражения; во-вторых, может ли целая армия, внезапно вдохновясь, в один голос отпустить остроту?

Если людей строгого вкуса это коробит, то как их должны возмущать всевозможные надуманные остроты, мудреные мысли, которым нет числа в произведениях, достойных в остальном уважения? Терпимо ли в математическом труде рассуждение, что «если бы Сатурн исчез, его место занял последний из спутников, ибо сановные вельможи всегда удаляют от себя своих наследников»? Терпимо ли утверждение, что Геркулес был сведущ в физике и «никто не мог устоять перед философом такой силы»? Вот к каким крайностям приводит стремление непременно блеснуть и поразить чем-то новым.

Подобное мелкое тщеславие порождает на всех языках игру слов – наихудший вид ложного остроумия.

Ложный вкус отличен от ложного остроумия, ибо последнему всегда свойственны натянутость, преднамеренное стремление к дурному, тогда как первый – зачастую просто привычка делать плохо, не требующая никаких усилий, непроизвольное подражание установившемуся дурному образцу.

Отсутствие связи и меры в восточных небылицах – проявление дурного вкуса, но это скорее нехватка ума, нежели дурное его приложение.

Низвергающиеся звезды, разламывающиеся горы, отступающие реки, распадающиеся солнце и луна, ложные и громоздкие сравнения, нарочитая противоестественность свойственны восточным авторам, ибо в странах, где никогда не существовало публичных выступлений, истинное красноречие и не могло развиться, а быть напыщенным куда легче, чем точным, тонким и изящным.

Ложное остроумие – нечто прямо противоположное этим пошлым и напыщенным идеям, оно проявляется в утомительном поиске развязных острот, нарочитом стремлении высказать в загадочной форме то, что уже сказано другими в форме естественной, желание сблизить несовместные идеи, разделить то, что должно быть слито, установить ложные связи, смешать, противу всякого благоприличия, шутливое с серьезным и малое с великим. […]

Преувеличение[202]

Уму человеческому свойственно преувеличивать. Первые писатели сделали первых людей выше ростом, одарили их жизнью в десять раз более продолжительной, чем наша, предположили, что вороны живут триста лет, олени – девятьсот, а нимфы – три тысячи. Если Ксеркс[203] вступает в Грецию, то за ним идет четыре миллиона. Если народ выигрывает сражение, он, как правило, почти не теряет воинов, зато убивает несметное множество врагов. Возможно, именно в этом смысле сказано в псалмах: «Omnis homo mendax»[204].

Тому, кто о чем-нибудь повествует, следует соблюдать величайшую точность, если он слегка преувеличивает, чтобы заставить себя слушать. Именно это, однако, привело к тому, что путешественники вышли из доверия, их рассказы всегда недостоверны. Если один видел капусту величиной с дом[205], то другому попался котел, сделанный для этой капусты, и только упорное единодушие надежных свидетелей сообщает, в конце концов, печать вероятности необыкновенным рассказам.

Преувеличения особенно часты в поэзии. Все поэты стремились привлечь внимание людей поразительными образами. В «Илиаде» стоит какому-нибудь богу шагнуть три раза, как он оказывается на другом конце света. Горы не стоили бы и упоминания, если бы они стояли на месте: они должны скакать, как козы, или таять, как воск.

Оде преувеличения были присущи во все времена. Поэтому чем более нация проникается философским духом, тем более падают в цене оды, исполненные восторга, но ничему не способные научить людей.

Для умов образованных и развитых трагедия пленительней всех иных поэтических жанров. Но пока вкус нации еще не образовался, пока она находится на переходе от варварства к духовной культуре, все почти в трагедии огромно и неестественно.

Ротру, который обладал поэтическим даром и писал как раз в эту переходную эпоху, в 1636 году, создавая своего «Умирающего Геракла», вложил в уста героя такую речь:

О сущего душа, светило мирозданья!

Мне были суждены далекие скитанья.

Везде, куда ты льешь свой животворный свет.

Гремели отзвуки Геракловых побед,

И ужас я навел на тот предел заветный.

Где не сиял вовек твой ясный луч рассветный:

Вступил бестрепетно я в царство темноты

И многое узрел, чего не зрело ты.

Робел и сам Нептун и прятались тритоны,

Когда я бороздил их дол влажно-зеленый,

И даже ветр, презрев Юноны ярый гнев,

При имени моем смирялся, онемев.

О горе мне! Людей очистил я обитель,

Воспрянул человек. Но в страхе небожитель…

По этим строкам видно, до какой степени преувеличение, напыщенность, нарочитость были еще в моде, поэтому следует многое простить Пьеру Корнелю.

Прошло всего три года с момента, тогда Мере начал приближаться к правдоподобию и естественности в своей «Софонисбе». Он был во Франции первым, кто не только создал правильную пьесу, где строго соблюдены триединства, но и познал язык страстей и сообщил правдивость диалогу. В его пьесе нет ничего преувеличенного, ничего напыщенного. Автор отдал дань пороку прямо противоположному, это – простодушие и вольность обращения, уместные лишь в комедии. Простодушие Мере в ту пору всем пришлось по душе. […]

Испанская преувеличенность вскоре вновь отвоевала себе место в «Сиде» Пьера Корнеля, который был подражанием Гильену де Кастро[206] и Батисту Диаманте[207], авторам, имевшим успех в Мадриде.

Все эти высокопарные образы перестали нравиться образованным людям только тогда, когда учтивость двора Людовика XIV внушила французам, что скромность должна быть подругой доблести, что следует предоставить другим заботу хвалить нас, что ни воины, ни министры, ни короли не говорят напыщенно, но что высокопарный слог – противоположность возвышенному.

Сегодня никому не нравится, когда Август говорит[208], что «он подчинил себе все страны, все народы» и что зон властен над землей, ему послушны воды», сегодня вызывает улыбку, когда Эмилия говорит Цинне:

Какое звание с твоим сравниться может?

Тут преувеличение переходит все границы. Не так еще давно римские всадники из самых древних родов – какой-нибудь Септим или Ахиллас[209] – были наемниками Птоломея, царя Египта. Римский сенат мог полагать себя стоящим выше царей, но у рядового римского гражданина не могло быть таких нелепых притязаний. Титул царя был ненавистен Риму, как и звание господина, «dominus», но отнюдь не презренен. Он был столь мало презренен, что о нем мечтал честолюбец Цезарь, убитый только потому, что его домогался. Сам Октавий в трагедии говорит Цинне:

Я обещал тебе Эмилию, а в Риме

Нет, Цинна, женщины прекраснее и чтимей:

Когда б взамен ее империю я дал,

Не выиграл бы ты, но много потерял.

Так что в словах Эмилии есть не только преувеличение, но и неправда.

Юный Птоломей еще более впадает в преувеличение[210]», когда, говоря о битве, которой не видел и которая происходила в шестидесяти лье от Александрии, описывает «реки, окрашенные кровью, ускорившие свой бег в братоубийственном половодье; горы мертвецов, лишенных посмертных почестей и понуждаемых природой мстить за себя, источая из гниющих обрубков дух войны, способный погубить всех, оставшихся в живых, и надменное отступление Помпея, который полагает, что Египет, несмотря на войну, спасши небо, спасет и землю и подставит плечо пошатнувшемуся миру».

Совсем не так говорит о сражении, из которого он вышел, Митридат у Расина:

Я побежден. Помпей напал на лагерь спящих.

Полуодетые, толпой теней дрожащих

Метались воины и вглядывались в ночь.

Отвага? Но она нам не могла помочь.

Еще во власти сна и первого испуга,

Мы не врагов своих – разили друг мы друга.

Гул битвы скалами был удесятерен.

Бой средь кромешной тьмы – о, как ужасен он!

Смешались мужество и трусость в беспорядке.

Те сражены, а те бежали без оглядки…

Повсюду слух прошел, что я погиб в бою –

Вот почему я жив и здесь один стою.

(Расин, «Митридат», II, 3)

Он говорит как человек. А царь Птоломей – как высокопарный и нелепый поэт.

Последнее убежище преувеличения – надгробная речь, каждый знает заранее, что непременно столкнется в ней с преувеличением, и никто не ждет от этих образцов красноречия ничего, кроме витийства. Немалым достоинством Боссюэ было умение тронуть и взволновать, выступая в том роде искусства, который кажется созданным, чтобы наводить скуку.

Басня[211]

Вполне вероятно, что басни в духе тех, которые приписываются Эзопу и которые на самом деле куда древнее, впервые были созданы в Азии народами, попавшими под чужеземное иго; свободным людям ни к чему было бы постоянно рядить истину в личину; с тиранами приходится говорить притчами, да и этот окольный путь опасен.

Вполне возможно также, что поскольку любовь к вымыслам и сказкам в природе человека, остроумные люди развлекались их сочинением, не имея ничего иного на уме. Как бы там ни было, но природа человека такова, что басня возникла ранее истории.

У евреев, поселенцев достаточно поздних по сравнению с соседними народами Халдеи[212] и Тира[213], но по отношению к нам народа весьма древнего, басни, весьма похожие на басни Эзопа, встречаются уже со времен Судей[214], то есть начиная с 1233 года до нашей эры, если доверять предлагаемым расчетам.

В Книге Судей[215] сказано, что у Гедеона было семьдесят сыновей, «происшедших от чресл его, потому что у него было много жен», и еще един сын, по имени Авимелех, – от служанки. Так вот, этот Авимелех убил шестьдесят девять братьев своих на одном камне, ибо так велел обычай, и евреи, исполненные восхищения и почтения к Авимелеху, нарекли его царем под дубом близ города Милло, впрочем, недостаточно известного в истории.

Иоафан, самый младший из братьев, ускользнувший от избиения (как водится в древних рассказах), воззвал к евреям и поведал им историю о деревьях, которые некогда пошли искать себе царя. Не очень понятно, как деревья могли пойти, но коль скоро они говорили, то могли, по-видимому, и ходить. Они обратились прежде всего к маслине и сказали: царствуй. Маслина ответила, что не оставит заботу о туке своем ради царствования над ними. Смоковница сказала, что предпочитает свои фиги тяготам верховной власти. И лоза предпочла свой виноград. Наконец, деревья обратились к терновнику; терновник ответил: «Если вы поистине поставляете меня царем над собой, то идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то выйдет огонь из терновника и пожжет кедры ливанские».

Басня, правда, грешит против правдоподобия, ибо огонь не выходит из терновника, но по ней видно, что басни были в ходу уже в глубокой древности.

Басня я о животе и членах, которой воспользовались для усмирения мятежа в Риме[216] около двух тысяч трехсот лет тому назад, искусна и безупречна. Чем древнее басни, тем они аллегоричнее.

Не является ли древняя басня о Венере, как ее передает Гесиод[217], аллегорическим изображением природы в целом? Детородный член упал из Эфира на берег моря, Венера родилась из этой драгоценной пены, ее первое имя – Возлюбленная детородного органа – Philometis; существует ли образ более чувственный?

Эта Венера – богиня красоты; красота теряет приятность, если ее не сопровождают Грации; красота рождает Амура – любовь; у Амура есть стрелы, пронзающие сердца; на глазах его повязка, скрывающая пороки любимого существа; у него есть крылья; любовь налетает мгновенно и столь же быстро улетает.

Мудрость зачата в мозгу властителя богов под именем Минервы; душа человека – божественный огонь, на который Минерва указала Прометею, а он воспользовался этим огнем, чтобы одушевить человека.

Нельзя не увидеть в этих баснях живую картину природы. Большинство других басен – это либо древние истории, подвергшиеся искажению, либо причуды воображения. О древних баснях можно сказать то же, что и о наших современных сказках: есть среди них нравоучительные, которые прелестны, а есть и безвкусные небылицы.

Басням изобретательных народов древности грубо подражали народы грубые; тому примером басни о Вакхе, Геракле, Прометее, Пандоре и множество других, которыми забавлялся древний мир. Варвары, до которых дошли о них смутные слухи, ввели эти басни в свою дикарскую мифологию, а впоследствии осмелились утверждать, что придумали все сами. Увы! Бедные, никому не ведомые и невежественные народы, не знавшие никаких искусств – ни полезных, ни приятных, – народы, к которым не проникло даже понятие о геометрии, смеете ли вы утверждать, что придумали что-либо? Вы не умели ни отыскать истину, ни ловко соврать.

Самая прекрасная басня греков – басня о Психее. Самой забавной была басня о Матроне Эфесской[218].

Самая красивая среди новых басен – басня о Безумии[219], которое, выколов глаза Любви, вынуждено служить ей поводырем.

Басни, приписываемые Эзопу, аллегории, советы слабым, как по возможности уберечься от сильных. Их переняли все мало-мальски просвещенные народы. С наибольшей приятностью разработал их Лафонтен: среди его басен около восьмидесяти представляют из себя шедевры простодушия, изящества, тонкости, подчас даже поэзии. Вот еще одна из заслуг века Людовика XIV – он породил Лафонтена. Лафонтен, почти не прилагая усилий, открыл секрет, как заставить себя читать, и благодаря этому получил во Франции большую известность, чем первый творец басен.

Буало никогда не причислял Лафонтена к писателям, прославившим сей великий век; основные доводы или придирки Буало сводились к тому, что Лафонтен сам ничего не придумал. Некоторым извинением Буало могло послужить, что Лафонтен нередко грешил против правил грамматики и стиля; он мог бы избежать ошибок, которых суровый критик простить не мог. Это относится к кузнечику, который, пропев все лето, отправляется к соседу муравью жаловаться на голод и говорит ему, что «до августа, даю слово», он выплатит долг и проценты, а в ответ слышит: «Вы пели? Я рад, что ж, теперь попляшите».

Это относится к волку, который, увидав клеймо на собачьем ошейнике, говорит псу: «Такой ценой я не хотел бы никаких сокровищ». Точно сокровища в обиходе у волков!

И к «жучиному роду, устроившемуся, как сурки, на зимних квартирах».

И к упавшему астрологу, которому говорят: «Несчастное животное, и ты еще рассчитываешь прочесть то, что у тебя над головой?» Коперник, Галилей, Кассини, Галлей[220] отлично читали то, что у них над головой, и лучший из астрономов может упасть, отнюдь не будучи несчастным животным.

Предсказания астрологов действительно нелепое шарлатанство, но нелепость состоит не в том, чтобы рассматривать небо, а в том, чтобы верить или стараться заставить поверить других, что астролог читает на небе нечто, чего на самом деле он там не читает. Многие из басен Лафонтена, в которых плох сюжет или слог, действительно заслуживали критики Буало. […]

Г-жа Ла Саблиер[221] называла Лафонтена басенником, который приносит басни с той же естественностью, что орешник – орехи.

Действительно, стиль его был всегда одинаков, и оперу он написал тем же слогом, каким говорил о кролике Жано и коте Роминагробисе.

Он говорит в опере «Дафнах»[222]:

Я время знал, когда и в одиночку

Красавицы гуляли по лесочку,

А ныне пастухи подобны злым волкам:

Красавицы мои, беречься нужно вам!..

Ну, право, смех и грех,

Когда Юпитер от любви дуреет:

Не трогайте, о боги, тех,

Кто вам противиться и смеет и умеет.

Мне на тебя, девица,

Не надивиться!

И все же, несмотря на это, Буало следовало бы отдать должное заслугам этого неподражаемого простака (он так его именует) и поддаться вместе со всеми читателями очарованию стиля его лучших басен.

Лафонтен не родился изобретателем, он не был ни возвышенным писателем, ни человеком безошибочного вкуса, ни одним из первых гениев великого века; неумение правильно выражаться на своем языке – весьма заметный его недостаток. Тут он много ниже Федра, но он неподражаем в некоторых великолепных вещах, которые нам оставил; их немало, они на устах у всех, кто должным образом воспитан, и они даже способствуют воспитанию, они дойдут до наших далеких потомков, доступны всем людям, всем возрастам, тогда как произведения самого Буало доступны лишь людям, посвятившим себя литературным занятиям.

Среди тех, кого именуют янсенистами, существовала небольшая секта твердолобых и пустоголовых, которая возжелала запретить прекрасные басни древности, заменить Овидия святым Проспером, а Горация Сантелем[223]. Если их послушать, художникам не следует отныне изображать ни Ириду на радуге, ни Минерву с ее щитом, а Николь и Арно[224] сражающихся против иезуитов, мадемуазель Перье, прибывающую из Иерусалима в Пор-Рояль после того, как она излечилась от глазной болезни с помощью шипа из венца Христова, советника Карре де Монжерона, преподносящего Людовику XV сборник конвульсий святого Медарда[225], или святого Овидия, воскрешающего мальчиков.

В глазах этих мрачных мудрецов Фенелон – всего лишь идолопоклонник, который ввел Купидона к нимфе Эвхариссе[226], подражая нечестивому автору «Энеиды».

Плюш[227] в конце своей басни о небе, озаглавленной «История», пускается в пространные рассуждения, пытаясь доказать, что постыдно иметь ковры с изображениями персонажей, взятых из «Метаморфоз» Овидия, что Зефира и Флору, Вертумна и Помону[228] надлежит изгнать из версальских садов. Он призывает Академию изящной словесности противодействовать сему дурному вкусу и говорит, что только она одна в силах возродить изящную словесность. […]

Другие ревнители чистоты, скорее суровые, нежели мудрые, не так давно соизволили осудить древнюю мифологию как сборник детских сказок, недостойных общеизвестной строгости наших нравов. Было бы грустно, однако, сжечь Овидия, Гомера, Гесиода и все наши прекрасные ковры, и наши картины, и наши оперы; во многих баснях, в конечном итоге, больше философии, нежели в этих господах, именуемых философами. Если они щадят простодушные сказки Эзопа, зачем проявлять безжалостность к возвышенным басням, которые в почете у рода человеческого, на них воспитавшегося? Они не свободны от вещей безвкусных, но в чем нет примесей? В веках, тем не менее, останется сосуд Пандоры, на дне которого сокрыты утехи рода человеческого; бочки Юпитера, изливающие поочередно добро и зло; туча, заключаемая в объятия Иксионом[229], – символ и наказание честолюбца; и смерть Нарцисса – воздаяние за самовлюбленность. Есть ли что-либо возвышенней Минервы, божества мудрости, рожденного из головы царя богов? Есть ли что-либо истинней и любезней богини красоты, обязанной не расставаться с Грациями? Не предупреждают ли нас богини искусств, дочери Памяти, подобно Локку, что без помощи памяти нам нельзя вынести ни малейшего суждения, невозможно высечь ничтожнейшей искры ума? Стрелы Амура, его повязка, его ребячливость, Флора, ласкаемая Зефиром, и т. д. – разве все это не чувственные символы природы? Эти басни пережили религии, их освящавшие; храмов египетских, греческих, римских богов давно уже нет, а Овидий остался. Можно разрушить предметы верований, но не предметы наслаждения, нас вечно будут влечь к себе исполненные истины и ласкающие взор образы. Лукреций не верил в богов, о которых говорилось в баснях, но прославлял природу под именем Венеры. […]

Если темная древность видела в этих образах только богов, можно ли особенно ставить ей это в упрек? Мудрецы поклонялись душе, творящей мир; это она управляла морями под именем Нептуна, небесами под обликом Юноны, полями и лесами под видом Пана. Она была божеством воителей под именем Марса, все они – одушевленные ее атрибуты. Бог же был один – Юпитер. Златая цепь, с помощью которой он возносит низших богов и людей, была ярким символом единства Верховного Существа. Народ заблуждался относительно этого, но что нам до народа?

Постоянно задают вопрос, как греческие и римские должностные лица допускали осмеяние в театре тех самых божеств, которым поклонялись в храмах? Но это ложное толкование; в театре смеялись вовсе не над богами, а над глупостями, приписываемыми этим богам теми, кто искажал древнюю мифологию. Консулы и преторы с одобрением относились к тому, чтобы на сцене весело разыгрывались приключения двух близнецов[230], но они не потерпели бы публичных нападок на культ Юпитера или Меркурия. Та к что многое, в чем усматривают противоречия, отнюдь их не содержит. Я видел на театре нации просвещенной и остроумной приключения, взятые из «Золотой легенды»[231]; неужели сего достаточно, чтобы обвинить эту нацию в потворстве глумлению над религией? Не следует бояться, что кто-нибудь обратится в язычество потому лишь, что слышал в Париже оперу «Прозерпина»[232] или видел в Риме свадьбу Психеи, написанную в папском дворце Рафаэлем. Басня формирует вкус и никого не делает идолопоклонником.

Прекрасные басни Античности обладают еще тем преимуществом перед историей, что они преподают мораль в чувственной форме: это уроки добродетели, тогда как почти вся история есть торжество преступлений. В басне Юпитер сходит на землю, чтобы наказать Тантала[233] и Ликаона[234]; а в истории наши Танталы и наши Лимоны суть земные боги. Бавкида и Филемон[235] добились того, что их хижина стала храмом; наши Бавкиды и наши Филемоны присутствуют при том, как сборщики податей пускают с молотка те самые котелки, которые у Овидия превращены богами в золотые сосуды.

Я знаю, сколь многому учит нас история, сколь она необходима, но, по правде говоря, ей нужно изрядно помочь, дабы извлечь из нее правила поведения. Пусть те, кто знаком с политикой только по книгам, не забывают строк Корнеля:

Пример недавних дней служил бы мне уроком,

Когда бы мог пример быть мудрости истоком.

Величье он сулил, пророчил бездну бед, –

Как в зеркалах кривых, в примерах правды нет.

(Корнель, «Цинна», II, 1)

Генрих VIII[236], тиранивший парламент, министров, жен, совесть и кошельки своих подданных, жил и умер мирно. А добрый, достойный Карл I погиб на эшафоте. Наша прелестная героиня Маргарита Анжуйская[237] безуспешно самолично сражалась в двенадцати битвах против англичан, подданных своего мужа. Вильгельм III[238] без единой битвы изгнал Якова II из Англии. В наши дни мы оказались свидетелями того, как была истреблена царствующая фамилия в Персии и троном завладели чужеземцы. Тому, кто не видит ничего, кроме событий, история представляется обвинительным актом Провидению, тогда как прекрасные басни служат ему оправданием. Очевидно, что в баснях мы находим и полезное и приятное. Те, кто не отличается ни тем, ни другим, нападают на басни. Пусть они болтают, а мы будем читать Гомера и Овидия, так же как Тита Ливия и Рапен-Туараса[239]. Вкус отдает предпочтение, фанатизм отсекает.

Искусства все в родстве, все из семьи богов:

Их ссорить, разделять – что может быть напрасней?

История твердит – вот человек каков,

А должен быть каким – вещает басня.

Гений[240]

Раздел I

Гений, daimon – мы уже говорили о нем в статье «Ангел». Трудно выяснить точно, были ли персидские пери придуманы раньше, чем демоны греков, но это вполне вероятно.

Возможно, что души умерших, которые именовались степями, пианами, считались демонами. Геркулес у Гесиода говорит, что совершил свои подвиги по повелению некоего демона.

Daimon, или демон Сократа[241], пользовался такой известностью, что Апулей, автор «Золотого осла», который, впрочем, считался чародеем, говорит в трактате о гении Сократа: «Поистине, нужно быть неверующим, чтобы его отрицать». Как видите, Апулей рассуждал точь-в-точь, как брат Гаррас и брат Бертье: «Ты не веришь в то, во что верю я, следовательно, ты неверующий». То же самое янсенисты говорили брату Бертье: «Прочим же смертным о том ничего неизвестно». Демоны, как утверждает отменно религиозный и отменно непристойный Апулей, являются силами, связующими эфир и земную юдоль. Они живут в нашей атмосфере и относят наши молитвы и наши заслуги богам. От богов демоны приносят помощь и благодеяния, выполняя роль толмачей и послов. Их заботами, как говорит Платон[242], осуществляются откровения, предвещания, чудеса […]

Святой Августин удостоил Апулея опровержением; вот его слова: «Не можем мы также сказать[243], что демоны повременно и не смертны, и не бессмертны, ибо все, в чем есть жизнь, либо живет вечно, либо в смерти теряет жизнь, благодаря которой оно живое. Апулей же утверждает, что, если говорить о времени, демоны вечны. Что же получается, если не то, что демонам, занимающим срединное положение, должно быть присуще одно из двух вышележащих качеств и одно из двух нижележащих? В противном случае они не будут посередине и впадут в одну из двух крайностей; и поскольку из двух признаков, существующих как с одной, так и с другой стороны, им не могут не быть присущи два, то они, чтобы занять срединное положение, должны, как мы уже показали, получить по одному сверху и снизу; и поскольку вечное существование не может быть им дано снизу, где его нет, то единственно они и могут получить его сверху – следовательно, ради установления того промежуточного положения, которое им принадлежит, что, кроме злосчастия, могут они получить снизу?»

Вот что значит рассуждать глубокомысленно.

Поскольку мне не доводилось видеть гениев, демонов, пери и духов, ни злых, ни добрых, я не могу говорить о них со знанием дела и отсылаю к людям, которые их видели.

Римляне не пользовались словом genius для обозначения редкостного таланта, как это делаем мы, у них для этого существовало слово ingenius. Мы же употребляем одно и то же слово «гений» и когда говорим о гении-хранителе какого-нибудь города в древности, и когда имеем в виду гений механика, музыканта.

Термин «гений», по-видимому, должен означать непросто большой талант, но талант, наделенный творческой изобретательностью. Именно творческая изобретательность представляется даром богов, ingenium quasi ingenitum[244], своего рода божественным вдохновением. И художник, какого бы совершенства он ни достиг в своем искусстве, не считается гением, если не изобретает ничего нового, не обнаруживает оригинальности; своим вдохновением такой художник обязан предшественникам, пусть даже он и превзойдет их искусностью.

Вполне вероятно, что многие играют в шахматы лучше, нежели изобретатель этой игры, и могли бы выиграть у него те зерна пшеницы, которыми индийский царь пожелал его наградить[245]. Но изобретатель был гением, а те, кто его обыграет, могут гениями и не быть. Пуссен, ставший великим художником, ранее, чем увидел хорошие картины, был гением живописи. Люлли, не нашедший во Франции ни единого хорошего музыканта, обладал музыкальным гением.

Что лучше: стать без учителей гением в своем искусстве или достичь совершенства, подражая мастерам и превзойдя их?

Если вы зададите вопрос художникам, мнения, вполне вероятно, разделятся; если вы зададите его публике, она ответит без колебаний. Предпочтете ли вы прекрасный гобелен ковру, созданному во Фландрии, когда это искусство делало свои первые шаги? Лучше ли современные эстампы первых гравюр на дереве? Сегодняшняя музыка – первых арий, напоминающих григорианское пение? Современная артиллерия – первых пушек, изобретенных человеком гениальным? Все ответят вам: «Да». Любой покупатель скажет вам: «Я признаю, что изобретатель челнока был гениальнее, нежели мануфактурщик, изготовивший мое сукно, но мое сукно лучше, чем сукно изобретателя».

Каждый мало-мальски разбирающийся человек признает, что мы чтим гениев, создавших первый набросок искусств, однако ближе нам умы, усовершенствовавшие эти искусства.

Раздел II

Статья «Гений» в большом Словаре[246] была писана людьми, отнюдь ему не чуждыми. Мы позволим себе сказать после них только несколько слов.

Некогда у каждого города, каждого человека был свой гений; если человек создавал нечто необыкновенное, люди воображали, что он вдохновляем гением. Девять муз были девятью гениями, к ним обращали мольбы, вот почему Овидий говорит:

В нас, людях, бог живет и нас одушевляет.

Но, в сущности, есть ли гений нечто иное, нежели талант? И что такое талант, если не счастливое предрасположение к какому-либо искусству? Почему мы говорим génie de la langue – «дух языка»? Да потому, что в каждом языке есть свои окончания, свои артикли, свои причастия, свои более или менее длинные слова, следовательно, необходимо наличествуют некие свойства, которых нет у других языков.

Дух французского языка наилучшим образом приспособлен для беседы, ибо его построение, по необходимости простое и правильное, никогда не стесняет ума. В греческом и латыни больше разнообразия. Мы уже заметили, в другом месте[247], что можем сказать: «Теофил позаботился о делах Цезаря», расположив слова только в этом порядке и никак иначе; в греческом же и латыни существует дюжина способов расставить пять слов этого предложения нисколько не нарушая его смысла.

Лапидарный стиль более соответствует духу языка латинского, нежели французского и немецкого.

Génie de la nation – «дух нации» – это ее характер, нравы, основные таланты и даже пороки, отличающие один народ от другого. Достаточно посмотреть на французов, испанцев и англичан, чтобы ощутить эти различия.

Мы уже говорили, что особый гений человека, проявляющийся в искусстве, не что иное, как талант, но так называют только талант, стоящий очень высоко. У скольких людей был поэтический, музыкальный, живописный талант! Было бы смешно называть их гениями.

Гений, ведомый вкусом, никогда не совершит грубой ошибки; мы не найдем их ни у Расина после «Андромахи», ни у Пуссена, ни у Рамо[248].

Гений, лишенный вкуса, впадает в грубейшие ошибки, и хуже всего то, что сам он их не замечает.

Стиль жанра[249]

Как стиль исполнения, избираемый художником, зависит от предмета изображения, как отличается стиль Пуссена от стиля Тенирса[250], архитектура храма от архитектуры жилого дома и музыка оперы-трагедии от музыки оперы-буфф, точно так же каждому роду словесности свойствен особый стиль и в прозе и в поэзии. Достаточно известно, что стиль исторического повествования не похож на стиль надгробной речи, посольская депеша не должна быть написана как проповедь, комедии не следует пользоваться ни смелыми оборотами оды, ни патетическими выражениями трагедии, ни метафорами и сравнениями эпопеи.

У каждого жанра есть свои различные оттенки, но, в сущности, все жанры можно свести к двум – простому и возвышенному. Эти роды, объемлющие множество других, в равной мере требуют некоторых непременных достоинств: точности и уместности мыслей, изящества, сообразности средств выражения, чистоты языка. Эти качества необходимы любому произведению, какова бы ни была его природа; различия состоят в идеях, соответствующих данному сюжету, в тропах. Так, персонажу комедии не подобают ни возвышенные идеи, ни идеи философские, пастуху не подобают идеи завоевателя, дидактическому посланию не следует дышать страстью, и ни в одном из перечисленных произведений не должно употреблять смелых метафор, патетических восклицаний или сильных выражений.

Между простым и возвышенным есть немало оттенков; чем искуснее они подобраны, тем высшего совершенства достигают красноречие и поэзия. Вергилий умеет подчас быть возвышенным в эклогах. Строка:

Ut vidi, ut perii, ut me malus abstulit error[251] –

звучала бы в устах Дидоны[252] так же прекрасно, как и в устах пастуха, ибо она естественна, правдива и изящна и чувство, в ней выраженное, подобает человеку любого сословия. Но стих:

Castaneasque nuces mea quas Amaryllis amabat[253] –

был бы в устах персонажа героического неуместен, ибо предмет его слишком незначителен для героя.

Под незначительным мы не понимаем ни низменного, ни грубого; низменность и грубость не отличие определенного рода словесности, а порок.

Эти два примера отчетливо показывают, в каких случаях смешение стилей дозволено, а в каких недопустимо. Трагедия может опуститься с высот, она даже обязана это сделать: простота, как учил Гораций, нередко подчеркивает величие.

Так, два прекрасных стиха Тита (Расин, «Береника», II, 2), столь естественные и нежные:

Я вижу каждый день ее лет пять подряд,

И каждый день меня пронзает этот взгляд… –

не прозвучали бы неподобающе и в высокой комедии, тогда как стих Антиоха:

Для страждущей души пустынным стал Восток… –

не приличествовал бы любовнику комедии, ибо прекрасное образное выражение «пустынным стал Восток» слишком возвышенно по стилю для простоты, которой требует комедия. Мы уже упоминали в статье «Ум» о некоем авторе, который в труде о физике, утверждая, что Геркулес был физиком, добавлял, что перед философом такой силы никто не мог устоять. Другой автор, выпустивший недавно книжечку против прививок, которая, как он считает, имеет отношение к физике и морали, говорит в ней, что «если в обиход войдет искусственная оспа, смерти не выпутаться».

Недостатки такого рода – плод нелепого жеманства. К другому пороку ведет небрежность, она сказывается в том, что к простому и благородному слогу, которого требует история, примешиваются народные словечки, пошлые выражения, порицаемые благопристойностью. Мы слишком часто наталкиваемся у Мезерэ[254] и даже у Даниэля[255], который, живи много позже, должен бы был писать правильнее, на какого-нибудь «генерала, который пустился вдогонку за врагом и, не теряя времени попусту, расколошматил его в пух и прах». Подобного низменного слога мы не найдем ни у Тита Ливия[256], ни у Тацита[257] ни у Гвиччардини[258], ни у Кларендона[259].

Заметим, что, когда автор уже создал свой стиль в определенном жанре, ему редко удается изменить его, меняя предмет. Лафонтен пишет свои оперы в стиле, который естествен для него в сказках и баснях. Бенсерад[260] воспользовался, переводя «Метаморфозы» Овидия, шутливым стилем, уже стяжавшим успех его мадригалам. Совершенное искусство – в умении сообразовывать стиль с предметом изображения, но кому дано властвовать над собственными привычками и употреблять свой гений, как ему вздумается?

Вкус[261]

Раздел I

Вкус, то есть чутье, дар различать свойства пищи, породил во всех известных нам языках метафору, где словом «вкус» обозначается чувствительность к прекрасному и уродливому в искусствах; художественный вкус столь же скор на разбор, предваряющий размышление, как язык и нёбо, столь же чувствен и падок на хорошее, столь же нетерпим к дурному; нередко он бывает столь же неопределенен, сбивчив и теряется перед необходимостью судить, хорошо ли то, что ему предложено, и подчас требуются время и сила привычки, чтобы воспитать вкус.

Вкусу мало видеть и понимать красоту произведения, ему необходимо эту красоту почувствовать, растрогаться. И ему мало смутного ощущения, смутной растроганности, ему нужно разобраться во всех оттенках; ничто не должно ускользнуть от мгновенного распознавания, этим вкус художественный также походит на вкус физический. Подобно тому, как гурман мгновенно ощутит и распознает смесь двух ликеров, так человек со вкусом, знаток в мгновение ока заметит смешение стилей, заметит слабое рядом с приятным. Он испытывает восторг перед строкой «Горациев»:

Один против троих, что мог он?

– Умереть.

И не сможет не ощутить неудовольствия, прочитав следующий стих:

Иль в дивной ярости во прах врагов стереть.

(Корнель, «Горации», III, 6)

Подобно тому как дурной вкус в пище услаждается лишь чрезмерно острыми и изысканными приправами, дурной художественный вкус находит приятность лишь в изощренных украшениях и нечувствителен к прекрасной природе.

Извращенный вкус в пище сказывается в пристрастии к тому, что другим людям противно, это своего рода болезнь. Извращенный вкус в искусстве сказывается в любви к сюжетам, возмущающим просвещенный ум, в предпочтении бурлескного – благородному, прециозного и жеманного – красоте простой и естественной; это болезнь духа. Художественный вкус куда более поддается воспитанию, нежели вкус физический, ибо что касается последнего, то хотя иногда люди и начинают в конце концов любить вещи, к которым они ранее испытывали отвращение, но природе вообще не угодно было одарить людей способностью приобретать необходимые им чувства.

Однако и воспитание художественного вкуса требует длительного времени. Чувствительный, но несведущий юноша поначалу вовсе не различает частей музыкального хора, его глаза не различают на картине ни переходов, ни светотени, ни перспективы, ни сочетания красок, ни правильности рисунка, но мало-помалу его уши научаются слушать, а глаза видеть; присутствуя на первом в своей жизни представлении, прекрасной трагедии, он будет взволнован, но не различит в ней никаких достоинств – ни соблюдения единств, ни тончайшего искусства, благодаря которому ни один персонаж не входит и не выходит со сцены без причины, ни еще более великого искусства свести воедино все разнообразие интересов, ни, наконец, всех прочих трудностей, преодоленных автором. Лишь привычка и раздумья сделают его способным внезапно ощутить наслаждение, различив недоступное прежде. Вкус исподволь воспитывается в нации, его не имевшей, ибо она мало-помалу воспринимает дух своих лучших художников. Она привыкает смотреть на картины глазами Лебрена, Пуссена, Лесюера[262]; слушать музыкальную декламацию сцен Кино ушами Люлли, а арии и симфонии ушами Рамо; читать книги лучших своих писателей, постигая их умом. И если на заре времен, когда изящные искусства только возникают, вся нация проникается любовью к авторам, имеющим множество недостатков и впоследствии забытым, причиной тому естественные красоты, присущие этим авторам и доступные всем, тогда как их погрешности еще неразличимы. Так, Луцилий высоко ценился римлянами, пока его не затмил Гораций; французы наслаждались Ренье[263], пока не появился Буало, и ежели древние авторы, спотыкающиеся на каждом шагу, все еще пользуются славой у некоторых народов, значит, у них не нашлось пока писателя с чистым и правильным слогом, чтобы открыть им глаза, как Гораций открыл глаза римлянам, а Буало французам.

Говорят, что о вкусах не следует спорить; это справедливо, когда речь идет об отвращении к одной пище, о пристрастии к другой; об этом не спорят, ибо телесные пороки неисправимы. Иначе обстоит дело в искусстве: поскольку в искусстве есть истинные красоты, то существует и хороший вкус, который их различает, и дурной, который их не воспринимает, а недостатки ума – источник испорченности вкуса – поддаются исправлению. Встречаются, конечно, холодные души, предвзятые умы, их нельзя ни воспламенить, ни образумить; вот с ними о вкусах спорить не следует, потому что у них вообще нет никакого вкуса.

Вкус произволен, когда это касается тканей, убранства, выезда, всего, что не возвышается до изящных искусств; в этом случае он скорее заслуживает названия прихоти. Именно прихоть, а не вкус порождает всевозможные новые моды.

Вкус нации может испортиться, подобное несчастье постигает ее, как правило, вслед за веком наивысшего расцвета искусств. Художники, боясь показаться подражателями, ищут окольные дороги, они отходят от прекрасной природы, воплощенной их предшественниками, их усилия не совсем лишены достоинств, и эти достоинства заслоняют недостатки. Публика, влюбленная во все новое, устремляется за ними, но вскоре пресыщается, тогда появляются новые художники, которые прилагают новые усилия, чтобы понравиться, и отходят от природы еще дальше, чем первые; вкус теряется, кругом все ново, одно нововведение сменяет другое, публика ничего не понимает и вообще тоскует о веке хорошего вкуса; он уже не вернется, отныне это сокровищница, хранимая несколькими высокими умами вдали от толпы.

Есть немало обширных стран, куда вкус так и не проник; это страны, где общество неразвито, где мужчины и женщины никогда не собираются вместе, где религия запрещает ваятелям и живописцам изображать существа одушевленные. Когда общественная жизнь едва теплится, дух никнет, его острота притупляется, и вкусу не на чем образоваться. Когда одни изящные искусства отсутствуют, остальные редко находят себе пищу, ибо все искусства поддерживают друг друга и связаны между собой. По этой причине азиаты так и не создали хороших произведений ни в одном почти жанре[264], и вкус остался достоянием лишь нескольких европейских наций.

Раздел II

Существует ли хороший и дурной вкус? Да, без сомнения, хотя люди и расходятся во взглядах, нравах и обычаях.

Наилучший вкус в любом роде искусства проявляется в возможно более верном подражании природе, исполненном силы и грации.

Но разве грация обязательна? Да, поскольку она заключается в придании жизни и приятности изображаемым предметам.

Никто не станет спорить, что если один из двух людей груб, а другой утончен, то вкуса больше у второго.

Еще до того, как наша литература достигла наивысшего расцвета, Вуатюр, который, несмотря на свое пристрастие к пустячкам, иногда отличался тонкостью и приятностью, написал великому Конде по случаю его болезни:

Всего важнее – быть в живых,

Должны вы это знать и сами.

Простите мне мой дерзкий стих –

Но что находите вы в них,

В опасностях, любимых вами?

Давным-давно известно всем –

Вы дивной доблестью богаты,

И если б Амадиса шлем,

Его волшебный меч и латы

Хранили вас, от пуль закляты,

Поверьте мне, я был бы нем.

Но маги слабы стали ныне,

Таких доспехов нет в помине,

Увы! – повывелись они.

Всех без разбору ждет могила:

Кровь труса или кровь Ахилла

Равно струится в наши дни.

Но если так, и смерть спокойно

В любую голову свинец

Швыряет – и всему конец! –

Тот, у кого она достойна,

Ее обязан уберечь,

А вашу голову подавно

Нельзя ронять бесцельно с плеч.

О, не рискуйте своенравно,

Не торопитесь в землю лечь!

Что б там надежда ни шептала –

Величия как не бывало,

Когда земной кончаем срок.

Сеньор, сеньор, как это мало –

В гробу лежащий полубог!

Эти стихи до сих пор почитаются написанными со вкусом, они – лучшее из всего, созданного Вуатюром.

И в ту же пору Л’Этуаль[265], слывший гением, Л’Этуаль, один из пяти авторов, работавших над трагедиями кардинала Ришелье, Л’Этуаль, один из судей Корнеля, сочинил, уже после Малерба[266] и Ракана[267], такие стихи:

Кабак! Преславная обитель!

Я твой всегдашний посетитель,

И ужинать вольготней мне

В кругу приятелей любезных

Не на голландском полотне,

А на салфетках затрапезных.

Не найдется читателя, который не согласился бы, что стихи Вуатюра – стихи придворного, наделенного хорошим вкусом, а стихи Л’Этуаля написаны грубым невежей.

Досадно, что о Вуатюре приходится говорить: на сей раз он проявил вкус. Во множестве стихов… он показал вкус отвратительный. […]

Разве пресловутое «Письмо карпа щуке», принесшее ему такую известность, не отличается принужденным острословием, чрезмерной растянутостью и разве не весьма далеко оно от природы? Не перемешаны ли в нем тонкость и грубость, истинное и ложное? Достойно ли говорить великому Конде, прозванному щукой в придворном кружке, что при его имени «у китов на севере проступают капли пота» и что приближенные императора не раз подумывали, как бы зажарить его и съесть, слегка посолив?

Свидетельствуют ли о хорошем вкусе бесконечные послания, писанные для того только, чтобы показать свое остроумие в игре слов и неожиданных концовках? Разве не противно, когда Вуатюр говорит великому Конде по случаю взятия Дюнкерка: «Убежден, что вы могли бы взять и Луну зубами»!

Думается, что дурной вкус был привит Вуатюру Марино[268], явившимся во Францию вместе с королевой Марией Медичи. Вуатюр и Костар[269] часто цитируют его как образец в своих письмах. Они восхищаются его описанием розы, дочери апреля, девственницы и королевы, которая сидит на престоле, усеянном шипами, в золотом венце и алом плаще, величественно держа свой скипетр из цветов, в окружении сладострастных зефиров – своих придворных и министров. […]

Дурной вкус Бальзака[270] был иного свойства. Его дружеские письма поразительно напыщенны. Кардиналу Лавалетту[271] он пишет, что ни в Ливийских пустынях, ни в пучине моря никогда не водилось столь жестокого чудовища, как подагра и что ежели бы тираны, самая память коих нам ненавистна, располагали подобным орудием пыток, то они терзали бы христианских мучеников именно ломотою.

Все эти напыщенные преувеличения, нескончаемые размеренные периоды, противные эпистолярному стилю, все это пустопорожнее витийство, уснащенное латынью и греческим, по поводу двух достаточно посредственных сонетов, о которых якобы спорили двор и город, или по поводу жалкой трагедии «Ирод-детоубийца» принадлежат эпохе, когда вкус еще не был воспитан. И даже «Цинна» и «Письма к провинциалу»[272], поразившие нацию, еще не очистили ее от ржавчины.

Знатоки различают даже в творчестве одного человека время, когда его вкус только воспитывался, время, когда он совершенно образовался, и время упадка. Кто, будучи хоть немного образован, не почувствует, сколь разительно отличаются прекрасные сцены «Цинны» от двадцати последних трагедий того же автора?

Когда Отон в любви Камилле изъяснялся[273],

Он был ли пылок с ней? Иль холоден остался?

Как слушала она? И что он говорил?

И быстро ли ее словами покорил?

Есть ли среди людей, причастных к изящной словесности, хоть один, который не заметит, что вкус Буало в «Поэтическом искусстве» куда совершеннее, нежели в «Сатире о парижских затруднениях», где он рисует кошек на водосточных трубах и где вкус его еще весьма далек от тонкости?

Как малое дитя, тот плачет и мяучит,

А тот рычит, как тигр, – должно быть, голод мучит, –

И в довершение, чтоб доконать меня,

Вдруг начинается мышей и крыс возня.

Ежели бы он тогда вращался в хорошем обществе, ему посоветовали бы употребить свой талант на предметы более достойные, чем кошки, крысы и мыши.

Подобно тому как постепенно воспитывает свой вкус художник, воспитывает вкус и нация. Веками она коснеет в варварстве, пока не забрезжит на ее небосклоне слабая заря, затем, наконец, наступает ясный день, вслед за которым нацию ждут лишь долгие, печальные сумерки.

Мы давно пришли к убеждению, что, несмотря на все старания Франциска I[274] привить французам вкус к изящным искусствам, истинный вкус утвердился только ко времени Людовика XIV; мы уже сетуем, что настали времена упадка.

Греки в эпоху Восточной Римской империи не скрывали, что утратили вкус, который господствовал в пору Перикла. Современные греки соглашаются, что у них вкуса нет вовсе.

Квинтилиан признавал, что вкус римлян к его времени испортился.

Мы уже говорили в статье «Драматические искусство», как сетовал Лопе де Вега на дурной вкус испанцев.

Итальянцы первыми заметили признаки всеобщего упадка вскоре после бессмертного «seichento»[275] и увидели, как у них на глазах гибнет большинство искусств, ими созданных.

Аддисон часто нападает на дурной вкус своих соотечественников в разных родах искусства, то смеясь над статуей адмирала в квадратном парике, то выражая презрение к каламбурам в серьезных произведениях, то порицая введение шутов в трагедию.

Но если лучшие умы какой-либо страны сходятся на том, что их отечеству в отдельные времена недоставало вкуса, то же самое может быть подмечено и соседями, если очевидно, что среди нас у одного человека вкус хороший, а у другого – дурной, ничуть не менее очевидно, что из двух современных наций одна обладает вкусом грубым и неразвитым, а другая – тонким и естественным.

К сожалению, когда произносишь вслух подобные истины, вызываешь возмущение всей нации; точно так же человек с дурным вкусом становится на дыбы, когда хочешь его поправить.

Лучше уж подождать, пока нацию, у которой вкус развит, наставят время и образцы. Так, испанцы уже приступили к преобразованию своего театра, а немцы пытаются его у себя создать.

О вкусе, свойственном каждой нации

Существуют красоты, единые для всех времен и народов, но есть также красоты, свойственные только данной стране. Ораторское искусство всегда должно быть убедительно, страдание – трогательно, гнев – яростен, мудрость – спокойна; но детали, которые могут понравиться гражданину Лондона, на жителя Парижа могут не произвести никакого впечатления; англичане успешно черпают сравнения, метафоры из морской жизни, чего не сделают парижане, поскольку им редко приходится видеть корабли. Все, что имеет отношение к свободе англичанина, его правам, его обычаям, тронет англичанина больше, нежели француза.

Климат холодной и влажной страны порождает определенный вкус в архитектуре, внутреннем убранстве, одежде, и вкус этот сам по себе не плох, однако в Риме или на Сицилии его не переймут.

Феокрит[276] и Вергилий в своих эклогах воспевали тень и прохладу вод; Томсон[277] в своих описаниях времен года должен был дать описания прямо противоположные.

У нации просвещенной, но замкнутой окажется достойным осмеяния совсем не то, что у нации, живущей богатой духовной жизнью, но до нескромности общительной; посему и комедии этих народов совершенно различны.

Поэзия народа, который держит женщин взаперти, отличается от поэзии народа, который ничем не стесняет их свободы.

И тем не менее всегда пребудет истиной утверждение, что созданные Вергилием картины лучше, нежели описания Томсона, и что на берегах Тибра более вкуса, нежели на берегах Темзы, что естественные сцены «Pastor Fido» стоят неизмеримо выше пасторалей Ракана, что Расин и Мольер – божества по сравнению с другими театральными авторами.

О вкусе знатоков

Вообще тонкий и безошибочный вкус состоит в мгновенном различении прекрасного среди недостатков и недостатка среди красот.

Знаток тотчас обнаружит смесь двух вин, почувствует, что именно придает вкус блюду, меж тем как ощущения его сотрапезников будут смутными и ошибочными.

Не заблуждение ли полагать, что слишком тонкий вкус и чрезмерная искушенность – несчастье, поскольку они обостряют отвращение к недостаткам и притупляют чувствительность к красотам, короче говоря, что теряет тот, кому трудно угодить? Разве не верно, напротив, что истинное наслаждение дано только людям со вкусом? Они видят, слышат, чувствуют все, ускользающее от тех, кто обладает менее чувствительным складом души и меньшим опытом.

Истинному ценителю музыки, живописи, архитектуры, поэзии, медалей и т. д. доступны ощущения, о которых не подозревает невежда; обнаружить погрешность ему лестно и приятно, ибо это помогает ощутить прекрасное. Таково преимущество хорошего зрения перед дурным. У человека со вкусом иные глаза, иные уши, иное осязание, чем у невежды. Знатока коробят дешевые драпировки Рафаэля, но благородная правильность его рисунка знатока восхищает. Истинному ценителю приятно заметить, что сыновья Лаокоона совершенно непропорциональны фигуре отца, но группа в целом его потрясает, тогда как остальных зрителей она не трогает.

Прославленный скульптор, который подвизался также на поприще словесности и инженерного искусства и создал огромную статую Петра I в Петербурге, справедливо критикует позу Моисея Микеланджело и его тесное одеяние, нисколько не похожее на восточный костюм, что, впрочем, не мешает ему восторгаться выражением лица Моисея.

Примеры хорошего и дурного вкуса, взятые из французских и английских трагедий

Я не буду здесь говорить ни о тех английских авторах, которые, переводя пьесы Мольера, оскорбляли его в своих предисловиях, ни о тех, которые, сделав из двух трагедий Расина одну и вдобавок отяжелив ее новыми событиями, сочли себя вправе критиковать благородную простоту этого великого человека, принесшую столь прекрасные плоды.

Из всех авторов, писавших в Англии о вкусе, уме воображении и претендовавших на здравомыслие в критике, наибольшим авторитетом пользуется Аддисон; его произведения весьма полезны. Хотелось бы только, чтобы он пореже приносил свой собственный вкус в жертву, чтобы угодить своей партии и обеспечить быстрый сбыт листкам «Зрителя», которые сочинял вместе со Стилем.

И все же ему нередко хватает мужества отдать парижскому театру предпочтение перед лондонским, он говорит о недостатках английской сцены, работая над своим «Катаном», он остерегся подражать стилю Шекспира. Если бы он сумел воссоздать страсти, если бы достоинству его слога отвечал жар души, Аддисон стал бы преобразователем вкуса нации. Пьеса, в которой нашли выражение политические пристрастия автора, имела разительный успех. Но когда распри утихли, от трагедии «Катон» не осталось ничего, кроме отменно красивых стихов и душевного холода. Ничто так не способствовало утверждению власти Шекспира. Не существует страны, где простонародье разбиралось бы в красоте стихов; английское простонародье самому благородному и мудрому красноречию предпочитает принцев, которые осыпают друг друга ругательствами, развязных женщин, убийства, казни преступников, появление на сцене призраков и колдунов. […]

Уорбартон[278], епископ Глочестерский, толковал Шекспира вместе с Попом, но его комментарий касается только слов. Автор трехтомных «Основ критики[279]» порой критикует Шекспира, но он куда критичнее относится к Расину и другим нашим трагикам.

Английские критики единодушно упрекают нас в том, что все герои наших трагедий – французы, все они – персонажи из романов, такие же любовники, как герои «Клелии[280]», «Астреи» и «Заиды»[281]. Автор «Основ критики» особенно сурово пенял Корнелю, зачем у него Цезарь говорит Клеопатре:

Нет слов, чтоб рассказать, как эта цель сладка!

Сражалась за нее везде моя рука.

В Фарсале бился я, душою не слабея,

Царица, за тебя, а не против Помпея.

Я победил его, свершивши чудеса,

Но вел не Марс меня, – вела твоя краса.

Неуязвим и яр, я наносил удары,

Затем, что, дивная, твои всесильны чары.

(Корнель, «Смерть Помпея», I V, 3)

Английский критик находит эти пошлые комплименты смешными и вздорными, он, нет спору, прав; это было уже сказано до него французами, мыслившими здраво. Мы считаем непреложным правилом указание Буало:

Ахилл не мог любить как Тирсис и Филена,

И вовсе не был Кир похож на Артамена!

Мы отлично знаем, что, коль скоро Цезарь в самом деле любил Клеопатру, Корнелю следовало вложить ему в уста иные слова, но, главное, эта любовь совсем неуместна в трагедии о смерти Помпея. Мы знаем, что Корнель, у которого ни одна пьеса не обходилась без любви, никогда не изображал эту страсть должным образом, если не считать нескольких сцен «Сида», взятых из испанской пьесы. Но в то же время все нации согласятся с нами, что он проявил несравненный гений, глубокое понимание, высочайшую силу духа в «Цинне», в некоторых сценах «Горациев», «Помпея», «Полиевкта» и в последней сцене «Родогуны».

Если почти во всех его пьесах любовь безвкусна, мы сами первые это признаем, мы не спорим, что в последних пятнадцати или шестнадцати его творениях все герои – резонеры. Стих этих пьес тяжел, темен, лишен гармонии и изящества. Но, будучи в трагедиях своей лучшей поры неизмеримо выше Шекспира, он и в остальных никогда не падал так низко, как английский трагик, и если он вкладывает в уста Цезаря слова неуместные, то все же Цезарь у него не болтает вздора, как у Шекспира. Его герои не волочатся за Като, как король Генрих V[282], и среди них нет принца, который восклицал бы, подобно Ричарду II: «О, земля моего королевства, не дай пищи моему врагу[283], пусть встретит он на своем пути лишь пауков, впитавших твой яд, и мерзких жаб. Пусть они язвят стоны злодея, преступно попирающие тебя. Взрасти моему врагу чертополох, а если пожелает он сорвать с груди твоей цветок, пусть спрятанную в нем найдет змею».

Мы не найдем у Корнеля наследника престола, который в беседе с военачальником[284] позволял бы себе ту очаровательную непосредственность, с которой изъясняется у Шекспира принц Уэльский, будущий король Генрих. […]

Редкость людей с истинным вкусом

Становится грустно, когда видишь, какое поразительное множество людей, особенно в странах холодного и влажного климата, начисто лишено вкуса, чуждается изящных искусств и ничего не читает, разве что перелистает раз в месяц какой-нибудь журнал, чтобы быть в курсе происходящего и иметь возможность при случае поговорить о вещах, о которых имеет самое смутное представление.

Поезжайте в провинциальный городок, вы редко найдите там одну-две книжные лавки. Случаются и такие, где их вовсе нет. Книг не сыщешь ни у судьи, ни у каноников ни у епископа, ни у субинтенданта, ни у акцизного, ни у сборщика соляной подати, ни у зажиточных горожан; все они невежественны – в просвещенности мы недалеко ушли от двенадцатого века. А как редки люди со вкусом в главных городах провинций, даже в тех, где есть академии!

Истинный вкус находит прибежище лишь в столицах крупных государств, да и тут он удел немногих, простонародью он недоступен. Не до вкуса буржуазным семьям, которые поглощены заботами о состоянии, домашними хлопотами и тупым бездельем, знающим лишь одно развлечение – карты. Изящным искусствам наглухо закрыт доступ во все места, имеющие отношение к юриспруденции, финансам и торговле. Позор для духа человеческого, что вкус, как правило, достояние людей богатых и праздных. Я знавал в Версале одного конторского служащего, обладавшего природным умом, он говорил: «Увы, мне недостает времени приобрести вкус».

Не думаю, что в таком городе, как Париж, где население перевалило за шестьсот тысяч, найдется три тысячи человек, обладающих вкусом к изящным искусствам. Стоит появиться на сцене чему-либо замечательному, что случается редко, да иначе и быть не может, как мы слышим: весь Париж очарован; печатают, однако, это произведение самое большее в трех тысячах экземпляров.

Вы можете объехать всю Азию, Африку, половину северных стран – где встретите вы истинный вкус к красноречию, поэзии, живописи, музыке? Почти весь мир находится в варварском состоянии.

Итак, вкус подобен философии, он – достояние немногих избранных.

Для Франции было великим счастьем, что в Людовике XIV она обрела короля с врожденным вкусом. […]

Овидий зря говорит, что бог создал нас для созерцания неба: «Erectos ad sidera tollere vuttus»[285] (почти все люди склоняются к земле).

Почему бесформенная статуя или дурно написанная картина с изуродованными фигурами никогда не почитались шедеврами? Почему никогда шаткий и лишенный пропорций дом не рассматривался как прекрасный памятник архитектуры? Почему резкие и дисгармоничные звуки в музыке не радовали слуха ни одного человека? И откуда же пошло, что весьма дурные варварские трагедии, писанные в площадном стиле, пользовались успехом даже после превосходных сцен Корнеля, трогательных трагедий Расина и тех немногочисленных хорошо написанных пьес, которые были созданы после этого изящного поэта? Только в театре мы сталкиваемся с тем, что успех подчас имеют произведения безобразные, как трагические, так и комические.

В чем тут причина? Да в том, что только на театре властвует иллюзия; успех спектакля зависит от двух или трех актеров, подчас даже от одного, а, главное, от клаки, которая прилагает к сему все свои усилия, тогда как люди со вкусом не прилагают никаких. Эта клака верховодит иногда целым поколением зрителей. И она тем очевиднее добивается своего, что ставит себе целью не столько возвысить одного автора, сколько принизить другого. И только в театре порой необходимо целое столетие, чтобы вернуть творению его подлинную цену.

Но, в конечном итоге, империей искусств правят люди со вкусом. Пуссен был вынужден покинуть Францию[286], уступив свое место плохому художнику. Лемуан покончил с собой от отчаяния[287]. Ван Лоо был уже готов предложить свой талант другой стране[288]. И только ценители искусства вернули им их истинное место. Нередко самое дурное произведение, независимо от жанра, пользуется необыкновенным успехом. Некоторое время зритель не замечает промахов, варваризмов, ходульности чувств, смешной напыщенности, потому что клака и дурацкий восторг толпы вызывают опьянение, при котором чутье притупляется. Только знатоки в конце концов выводят публику на истинный путь, в этом и заключается единственное отличие наций просвещенных от невежественных, ибо парижская чернь нисколько не возвышается над любой иной чернью; в Париже, однако, хватает образованных умов, чтобы направлять толпу. Толпой легко руководить в момент народных движений, но чтобы образовать ее художественный вкус, требуется немало лет.

Воображение[289]

Раздел I

Воображение – это ощущаемая каждым чувствующим существом возможность представлять себе умозрительно чувственно воспринимаемые предметы. Эта способность зависит от памяти. Мы видим людей, животных, сады – органы чувств передают нам эти восприятия, память их удерживает, воображение сочетает. Вот почему древние греки называли Муз «дочерьми памяти».

Весьма существенно отметить, что способности воспринимать, удерживать, сочетать идеи стоят в ряду явлений безотчетных. Невидимые пружины нашего существа – дело рук природы, а не человека.

Быть может, этот божественный дар – воображение – и есть то единственное орудие, с помощью коего мы сочетаем идеи, даже самые метафизические.

Вы произносите слово «треугольник», но вы произносите лишь звук пустой, если не представляете себе при этом образ некоего треугольника. Идея треугольника возникла у вас, безусловно, потому только, что вы его видели, если вы зрячи, или осязали, если вы слепы. Вы не можете думать о треугольнике вообще, если ваше воображение не представляет себе, хотя бы смутно, какой-то треугольник. Вы заняты счетом, но нужно, чтобы вы себе представляли складываемые единицы, иначе будет работать только ваша рука.

Вы произносите отвлеченные понятия – «величие», «истина», «конечное», «бесконечное», но есть ли в слове «величие» что-либо, кроме движения вашего языка, сотрясающего воздух, если перед вами не стоит образ некоего величия? Что могут значить слова «истина», «ложь», если вы не заметили уже, благодаря вашим чувствам, что одна вещь, о существовании которой вам говорили, в самом деле существовала, а другая не существовала? И не на основе ли этого опыта вы создаете общую идею истины и лжи? И когда вас спрашивают, что вы понимаете под этими словами, можете ли вы не представлять себе некий чувственный образ, напоминающий, что вам доводилось слышать о том, что было, но нередко и о том, чего вовсе не было?

Разве не исходят ваши понятия «справедливого» и «несправедливого» из поступков, которые вам показались таковыми? Ребенком вы начали читать под руководством учителя, вам хотелось хорошо складывать слова, но складывали вы их плохо, учитель побил вас, вам это показалось весьма несправедливым. Вы видели, как рабочему отказывают в плате за его труд, и еще многое другое в том же роде. Разве отвлеченная идея справедливости и несправедливости не есть неясное соединение в вашем воображении всех этих случаев?

Разве «конечное» в вашем уме – не образ некоей меры, имеющей определенные пределы? А «бесконечное» – не образ той же самой меры, продолженной беспредельно? И разве все эти операции, совершающиеся в вас, не напоминают чтения книги? Вы читаете о разных вещах, не обращая никакого внимания на буквы алфавита, без которых, однако, вы не могли бы получить об этих вещах никакого представления; на мгновение сосредоточьтесь на буквах, по которым скользил ваш взгляд, и вы их заметите. Точно так же все ваши рассуждения, все ваши познания опираются на образы, запечатленные в вашем мозгу. Вы этого не замечаете, но остановитесь на мгновение, задумайтесь об этом, и вы увидите, что эти образы – основа всех ваших понятий. Предоставляю читателю взвесить, проверить и углубить эту идею.

Прославленный Аддисон начинает свои «Одиннадцать опытов о воображении», украсившие листки «Зрителя», с того, что только зрение поставляет идеи воображению. Следует, однако, признать, что к сему причастны и иные чувства. Слепорожденный слышит в своем воображении музыку, звуки которой не поражают уже его слуха, во сне он сидит за столом, предметы, которые сопротивлялись или покорялись его рукам, ведут себя точно так же и в его сознании.

Одно лишь зрение снабжает нас картинами, и поскольку это своего рода «осязание», достигающее звезд, огромная его протяженность больше обогащает воображение, чем все остальные чувства, вместе взятые.

Есть два рода воображения: одно только удерживает впечатления, другое сочетает полученные образы, различным образом комбинируя их. Первое получило название «пассивного воображения», второе – «активного». Пассивное немногим отлично от памяти, оно свойственно как людям, так и животным. Поэтому охотник и его пес в своих снах равно преследуют зверя, равно слышат звук рогов и один во сне вскрикивает, а другой повизгивает. И люди и животные в данном случае не просто предаются воспоминаниям, ибо сны никогда не бывают точным образом пережитого. Подобный вид воображения также сочетает предметы, однако действует при этом не разум, а память.

Это воображение не нуждается в помощи нашей воли ни во сне, ни наяву; оно рисует себе то, что видели наши глаза, слышит то, что мы слышали, осязает то, что мы осязали, независимо от нас, что-то при этом добавляет, что-то отбрасывает. Здесь властвует внутренняя необходимость, поэтому принято говорить, что «никто не хозяин своему воображению».

Все это достойно удивления и показывает, сколь ничтожна наша власть над собственным воображением. Как получается, что иногда во сне мы слагаем стройные и убедительные речи или стихи несравненно лучше, нежели могли бы сочинить на тот же предмет бодрствуя? Что порой мы даже решаем математические задачи? А ведь тут мы, безусловно, имеем дело с сочетанием идей, которые ни в коей мере от нас не зависят. Однако, если неоспоримо, что связные мысли рождаются во сне помимо нашей воли, кто заверит, что они и наяву не образуются таким же образом?

Существует ли человек, который может предвидеть, какая мысль придет к нему через минуту? Не даны ли нам идеи, наподобие движения мышц? И если бы отец Мальбранш ограничился утверждением, что все идеи даны в Боге[290], можно ли было бы это оспорить?

Эта пассивная способность, независимая от размышления, – источник наших страстей и заблуждений; она не только подчинена нашей воле, но, напротив, обусловливает ее, толкая нас к одним предметам, отвращая от других, в зависимости от того, как она их нам рисует. Представление об опасности внушает страх, представление о хорошем возбуждает бурные желания, одно только воображение разжигает пыл честолюбия, распрей, фанатизма, оно одно множит душевные болезни, побуждая слабый мозг, сильно чем-либо пораженный, вообразить, что тело, частью которого он является, стало неким иным телом; оно одно заставляло многих думать, что они в самом деле одержимы или околдованы и что они, действительно, летали на шабаш, если им говорили, что они туда летали. Этот род рабски угодливого воображения – обычный удел непросвещенного народа; сильное воображение некоторых людей использовало его как орудие господства. То же пассивное воображение, свойственное умам неустойчивым, подчас приводит к тому, что в детских головах обнаруживаются явные следы впечатлений матери – тому есть множество примеров. Пишущий эту статью сам видел случаи столь поразительные, что мог бы в них усомниться, если бы не верил собственным глазам. Это действие воображения совершенно необъяснимо, как, впрочем, и все, что совершает природа. Не намного понятнее, как происходит восприятие, как нами удерживаются воспринятые образы, как они нами упорядочиваются; между нами и пружинами нашего бытия – бесконечность.

Активное воображение – это воображение, соединяющее с памятью размышление и соображение. Оно сближает далекие предметы, оно разделяет те, которые перемешаны, сочетает их, преобразует; кажется, что оно творит, меж тем как на самом деле оно только упорядочивает, ибо человеку не дано творить представления; он может лишь изменять их.

Активное воображение является, таким образом, в сущности, способностью, столь же нам неподвластной, как и воображение пассивное; одно из доказательств этой неподвластности в том, что, если вы предложите ста людям, в равной мере невежественным, вообразить новую машину, девяносто девять из них, как они ни будут стараться, не вообразят ничего. А коли сотый что-то вообразит, не очевидно ли, что он наделен особым даром? Этот дар именуется «гением», и мы усматриваем в нем нечто вдохновенное, божественное.

Этот дар природы проявляется как творческое воображение в искусстве, в построении картины или поэмы. Творческое воображение тоже не может обойтись без памяти, но пользуется ею как орудием, с помощью которого создает свои творения.

Увидев, как с помощью палки поднимают большой камень, который руками невозможно было сдвинуть, активное воображение придумало рычаги, а затем и сложные движущие силы, которые суть не что иное, как скрытые рычаги; чтобы построить машину, необходимо сначала нарисовать себе в уме и машину и ее действие.

Отнюдь не о таком воображении в простонародье говорят, что оно, как и память, – враг разумения. Его действие, напротив, неотделимо от глубины разумения, оно непрестанно сочетает свои образы, исправляет свои ошибки, возводит все свои здания в строгом порядке. Поразительное воображение проявляется в прикладной математике; у Архимеда воображение было развито не менее, чем у Гомера. С помощью воображения поэт творит своих героев, наделяет их характерами, страстями, придумывает фабулу, усложняет завязку, подготавливает развязку, этот труд требует также глубочайшего и в то же время тончайшего разумения.

Все, связанное с творческим воображением, требует искусности, даже роман. К тем, кому искусности не хватает, умы образованные питают презрение. Басням Эзопа присуща здравость суждения, ими не устанут наслаждаться все народы. В волшебных сказках берет верх воображение, но к вымыслам воображения, лишенным упорядоченности и здравомыслия, нельзя отнестись с уважением, волшебные сказки читают, потакая собственной слабости, однако осуждают разумом.

Второй вид активного воображения – это образное воображение; обычно именно его-то и именуют воображением. Оно сообщает особую прелесть беседе, ибо непрестанно привносит в нее то, что людям всего любезней, – новую пищу для ума. Оно живописует то, что холодный ум едва намечает, оно подсказывает самые убедительные доводы, оно подыскивает примеры, и когда такой талант проявляет себя с чувством меры, подобающей любому таланту, он покоряет общество. […]

В поэзии образное воображение должно главенствовать больше, чем где-либо. В прочих родах словесности оно приятно, здесь – необходимо. Гомеру, Горацию, Вергилию почти всегда присуща образность, даже тогда, когда это незаметно. Трагедия менее нуждается в образах и живописных выражениях, нежели эпическая поэма или ода, но украшения такого рода, когда они к месту, чаще всего производят восхитительное впечатление в трагедии. Человек, не будучи поэтом[291] и решившись писать трагедию, может вложить в уста Ипполита слова:

С тех пор, как вас узрел, охоту я забросил.

(Прадон, «Федра и Ипполит», I, 2)

Тогда как у истинного поэта Ипполит говорит:

Все опостылело – стрельба, охота, кони…

(Расин, «Федра», II, 2)

В образах, подсказанных воображением, не должно быть нарочитости, напыщенности, чрезмерности. Птоломею, когда он говорит перед советом о сражении, при котором он не присутствовал и которое происходило вдалеке от его дворца, не следует рисовать такую картину:

Там горы мертвецов, не преданных могиле,

Жестоко мстят за то, что их земли лишили,

И, тленья смертного распространяя смрад,

Зловещей немочью они живым грозят.

(Корнель, «Смерть Помпея», I, 1)

Принцессе не следует заявлять императору:

Сгустится кровь моя и станет черной тучей,

И поразит его огнь молнии летучей.

(Корнель, «Ираклий», I, 3)

Каждый ощутит, что истинное страдание не станет тешиться столь изысканной метафорой.

Активное воображение, творя поэтов, награждает их вдохновением; греки обозначали словом «вдохновение» внутреннее волнение, которое возбуждает ум и преображает автора в того, чьими устами он говорит, ибо вдохновение проявляется именно в чувствах и образах. Будучи во власти вдохновения, автор говорит в точности то, что сказало бы выводимое им лицо.

Увидела его – забуду ль ту минуту,

Огонь и лед в крови, души раздор и смуту?

Померкнул свет в глазах, и онемел мой рот.

(Расин, «Федра», I, 3)

В этом случае воображение, сочетая пыл и мудрость, не станет громоздить бессвязные фигуры, не скажет, к примеру, о человеке, чье тело и ум отяжелели:

Прикрыт он мясом, жиром обнесен[292], –

или что природа

Его души творя жилище – тело,

О ножнах, не о лезвии радела.

В ораторском искусстве воображение не так уместно, как в поэзии.

Причины понятны. Обычная речь не должна особенно отклоняться от общепринятых идей. Оратор говорит на том же языке, что и все, поэт же кладет в основу произведения вымысел; воображение – сущность его искусства, тогда как для оратора оно – лишь придаток.

Некоторые находки воображения обогатили, говорят, прекрасными деталями живопись. Чаще всего приводят в пример художника[293], который, рисуя заклание Ифигении, накинул вуаль на лицо Агамемнона; прием этот, однако, не столь уж прекрасен, было бы куда лучше, если бы художнику удалось изобразить на лице Агамемнона борьбу страданий отца, властности монарха и почтения к богам; нашел же Рубенс секрет искусства, показав во взгляде и позе Марии Медичи и родовые муки, и радость от того, что она произвела на свет сына, и удовлетворение, с которым она глядит на новорожденного.

Вообще плоды воображения живописцев, если они лишь проявления изобретательности, скорее делают честь уму художника, чем сообщают красоту произведению искусства. И всевозможные аллегорические сюжеты – ничто перед прекрасной работой кисти, которая и придает истинную цену картине.

В любом роде искусства прекрасно воображение естественное; ложное воображение проявляется в соединении предметов несовместных; причудливое – рисует предметы, не имеющие ни логической, ни аллегорической связи, лишенные всякого правдоподобия, вроде духов, которые, сражаясь друг с другом[294], кидают горы, поросшие лесами, палят в небо из пушек и прокладывают мощеную дорогу в хаосе, или вроде Люцифера, обращающегося в жабу, или вроде ангела, разорванного надвое пушечным ядром, но тут же срастающегося и т. д. […] Мощное воображение проницает предмет, слабое – скользит по поверхности, нежное – отдыхает на приятных картинах, пылкое – громоздит образ на образ, мудрое – с разбором сочетает все эти различные свойства, лишь изредка приемля причудливое и всегда отбрасывая ложное.

Если источник всякого воображения – богатая и развитая память, то память перегруженная для него губительна. Так, человек, набивший себе голову именами и датами, располагает не тем запасом, который необходим для создания образов. Воображение людей, занятых расчетами или каверзами, как правило, бесплодно.

Когда воображение слишком пылко, слишком сумбурно, оно может выродиться в бред, но подобная болезнь органов мозга чаще удел воображения пассивного, ограниченного восприятием предметов и покорного впечатлениям, чем воображения активного и трудолюбивого, накапливающего и сочетающего представления, ибо активное воображение всегда прибегает к суждению, тогда как пассивное ему неподвластно.

Небесполезно, быть может, здесь уточнить, что под словами «восприятие», «память», «воображение», «суждение» мы подразумеваем не результаты действия отдельных органов, из которых один имеет дар чувствовать, второй – вспоминать, третий – воображать, четвертый – судить. Люди более склонны, чем это принято думать, считать, что эти способности различны и существуют отдельно. Однако все перечисленные действия, которые познаются нами лишь по их результатам, совершаются одним существом, и это существо непознаваемо.

Раздел II

У животных, как и у вас, есть воображение, тому свидетель ваша собака, которая охотится в своих снах.

«Предметы вырисовываются в фантазии», – утверждает наравне с другими Декарт. Да, но что такое фантазия? И каким образом вещи вырисовываются в ней? При помощи некоей тончайшей материи? «Не знаю!» – таков ответ на все вопросы, относящиеся к первопричинам.

Ничто не поддается разумению без определенного образа. Для того чтобы вы могли воспринять крайне неясную идею бесконечного пространства, необходимо, чтобы у вас предварительно возник образ пространства в несколько футов. Чтобы воспринять идею Бога, необходимо, чтобы образ чего-то более могущественного, чем вы сами, долго будоражил ваш мозг.

Бьюсь об заклад, вы не творите ни одного представления, ни одного образа. Ариосто отправил своего Астольфо[295] на Луну лишь после того, как он долгое время слышал разговоры о Луне, святом Иоанне и паладинах. […]

У того, кто щедрее черпает образы из запасов памяти, и воображение богаче.

Трудность не в том, чтоб накапливать эти образы без удержу и отбора. Вы могли бы целый день мысленно рисовать без труда и напряжения прекрасного старца с окладистой седой бородой, облаченного в просторные одеяния, который восседает на туче, несомой толстощекими младенцами с парой красивых крылышек, или летит на гигантском орле; и всяческих богов и животных вокруг него; золотые треножники, спешащие на его совет; колеса, которые вращаются сами собой и, вращаясь, движутся, четырехликие, многоглазые, многоухие, многоязыкие и многоносые; а меж этих треножников и колес толпу мертвецов, воскресающих под раскаты грома; небесные сферы, которые танцуют, производя гармоничную музыку, и т. д. и т. п.; в домах для умалишенных нет недостатка в воображении такого рода.

Мы отличаем воображение, которое располагает события в поэме, романе, трагедии, комедии, которое наделяет характерами и страстями персонажей; такое воображение требует самого глубокого суждения и самого тонкого сердцеведения, такой дар необходим поэту, но его недостаточно – перед нами пока лишь план чертога.

Воображение, позволяющее наградить всех персонажей красноречием, приличным их состоянию и уместным в их положении, – вот великое искусство.

Необходимо еще образное воображение, благодаря которому каждое слово, не поражая ум, являет ему образ. […] Вергилий щедр на живописные выражения, которыми он обогатил прекрасный латинский язык и которые так трудно передать на наших европейских наречиях, горбатых и хромых потомках великого и стройного мужа, не лишенных, однако, собственных достоинств, что позволило создать с их помощью вещи в своем роде прекрасные.

Удивительное воображение проявляется в математике. Математику необходимо прежде всего ясно представить себе в уме фигуру или изобретаемую машину, ее особенности или действие.

Если воображение великого математика должно отличаться предельной точностью, воображение великого поэта должно быть отменно сдержанным.

Оно никогда не должно создавать образов несовместных, бессвязных, чрезмерных, недостаточно приличествующих сюжету.

Пульхерия в трагедии «Ираклий» говорит Фокасу:

Сгустится кровь моя и станет черной тучей,

И поразит его огнь молнии летучей.

Надуманные преувеличения такого рода недостойны юной принцессы, которой, если она, допустим, и слыхала, что гром образуется из земных испарений, не следует заключать из этого, что пары крови, пролитой в доме, образуют молнию.

Здесь говорит поэт, а не юная принцесса. У Расина мы не найдем столь неуместных образов; следует, однако, сказать, справедливости ради, что преувеличенность этого образа промах еще терпимый, и только нагнетание подобных фигур может нанести произведению урон непоправимый. […]

Крупный недостаток некоторых авторов, явившихся на сцену после века Людовика XIV, в том, что они непрерывно стремятся показать богатство своего воображения и утомляют читателя переизбытком изысканных образов, а также многократным повторением рифм, из которых по крайней мере половина совершенно не нужна. Все это и привело к тому, что такие стихотворения, как «Вер-Вер», «Монастырь», «Тени»[296], некогда бывшие в моде, ныне забыты.

Omne supervacuum pleno, de pectore manat[297].

В большом «Энциклопедическом словаре»[298] различается воображение пассивное и активное. Активное – это именно то, о котором у нас шла речь, это дар создавать новые картины из всех, запечатленных нашей памятью.

Пассивное воображение, даже когда мозг исполнен живого волнения, немногим отличается от памяти. Человек, у которого активное и властное воображение, проповедник Лиги во Франции или пуританский проповедник в Англии[299], взывает к черни громовым голосом, с горячим взором и безумными жестами он изображает Иисуса Христа, молящего Предвечного Отца о справедливом возмездии за новые раны, нанесенные ему сторонниками короля, за гвозди, вбитые сими нечестивцами в его ноги и руки. Отомстите за Бога Отца, отомстите за кровь Бога Сына, встаньте под знамена Святого Духа; некогда Святой Дух был голубем, ныне это орел, мечущий молнии. Люди, у которых воображение пассивное, потрясенные этими образами, этим голосом, этими жестами кровожадных мошенников, устремляются прямо с мессы или проповеди убивать сторонников короля и зарабатывать себе виселицу.

Пассивное воображение разжигается то на проповедях, то на спектаклях, то на Гревской площади, то на шабаше.

Литература[300]

Слово «литература» – один из тех расплывчатых терминов, которых так много во всех языках. Таково и слово «философия», которым обозначают то изыскания метафизика, то доказательства геометра, то мудрость человека, постигшего суетность света, и т. д. Таково также слово «дух», которое употребляется по всякому поводу и всегда нуждается в пояснении, ограничивающем его смысл; и таковы все слова, которые выражают общие понятия и точное значение которых определяется лишь предметом, к которому они прилагаются.

Литература – это, собственно, то, чем была грамматика у греков и римлян, слово «литера» первоначально означало то же, что «гамма», – и только. Но так как буквы алфавита – основа всех знаний, со временем грамматиками стали называть не только тех, кто преподавал язык, но и тех, кто занимался филологией, изучением поэтов и ораторов, схолиями, толкованием исторических событий.

Грамматиком именовали, например, Афинея[301], который жил при Марке Аврелии[302], автора «Пира мудрых» – беспорядочного собрания цитат и сведений, как истинных, так и ложных, которое в то время имело успех. Авла Гелия, жившего при Адриане[303], причисляли к грамматикам за его «Аттические ночи», в которых мы находим множество критических заметок и изысканий. «Сатурналии» Макробия[304], написанные в четвертом веке, ученое сочинение, назидательное и приятное, тоже считалось трудом хорошего грамматика.

Под литературной образованностью, в которой и состояло значение грамматики Авла Гелия, Афинея, Макробия, во всей Европе понимают знание произведений изящной словесности, знакомство с историей, поэзией, красноречием, критикой.

Человек, читавший в подлиннике древних авторов, сравнивший переводы их сочинений и комментарии к ним, в большей мере приобщился к литературе, нежели тот, который предпочел ограничиться чтением хороших авторов своей страны и не имел другого наставника, кроме влечения к легко достижимому удовольствию.

Литература – это не особое искусство, а освещение, в котором предстают изящные искусства, освещение нередко обманчивое. Гомер был гений, Зоил[305] – литератор. Корнель был гений, а журналист, пишущий о его шедеврах, – человек литературных занятий. Расплывчатый термин «литература» без различия прилагается к произведениям поэта, оратора, историка, хотя авторы этих произведений могут выказывать весьма различные познания и обладать какими угодно качествами, которые мы связываем с понятием словесности. Однако Расина, Буало, Боссюэ, Фенелона, более искушенных в литературе, нежели их критики, было бы весьма неуместно называть литераторами, так же как о Ньютоне и Локке было бы мало сказать, что это – умные люди.

Можно быть литературно-образованным человеком, не будучи ученым. Всякий, кто с пользой для себя прочел главные произведения латинских авторов на своем родном языке, приобщился к литературе, но их знание требует более обстоятельного и углубленного изучения. Было бы недостаточно сказать, что «Словарь» Бейля – литературный сборник; было бы недостаточно даже сказать, что это – весьма ученый труд, потому что отличительная особенность и высочайшее достоинство этой книги состоит в глубокой диалектике, и если бы она не была энциклопедией мышления еще в большей мере, нежели собранием сведений и примечаний, по преимуществу довольно бесполезных, она не пользовалась бы славой, которую столь заслуженно приобрела и которая сохранится за ней навсегда. На «Словаре» воспитываются литераторы, и его автор выше их.

Изящной литературой называется такая, предметом которой является то, что обладает красотой: поэзия, красноречие, искусно написанные исторические сочинения. Простая критика, всякого рода компендиумы, различные толкования авторов, изложение воззрений древних философов, хронология не относятся к изящной литературе, потому что эти изыскания лишены красоты. Поскольку люди условились называть красивым всякий предмет, который сам по себе вызывает приятные чувства, все то, что только правильно, труднодостижимо и полезно, не может притязать на красоту. Так, мы не говорим: красивая схолия, красивая критика, красивое толкование, но говорим: исполненный красоты отрывок из Вергилия, Горация, Цицерона, Боссюэ, Расина, Паскаля. Хорошую диссертацию, столь же изящную, сколь и справедливую, трактующую трудный предмет и усыпающую цветами тернистый путь к постижению истины, еще можно отнести к литературе, не лишенной красоты, хотя и не сравнимой с произведениями творческого гения.

Среди свободных искусств, которые называются также изящными, ибо коль скоро в них нет красоты, коль скоро они не служат великой цели доставлять наслаждение, они почти перестают быть искусствами, многие не являются предметом литературы: таковы живопись, архитектура, музыка и так далее. Эти искусства сами по себе не имеют отношения к словесности, к искусству выражать мысли; таким образом, нельзя называть литературным произведением книгу, которая учит архитектуре, музыке, фортификации, диспозиции войск и так далее – это сочинение прикладного характера, но если напишут историю этих искусств…

Новое, новизна[306]

Похоже на то, что первые слова «Метаморфоз» Овидия «In nova fert animus»[307] – девиз человеческого рода. Никого не трогает восхитительное зрелище солнца, которое каждый день восходит или, вернее, кажется восходящим, но все спешат поглазеть на крохотный метеор, который на мгновение появляется в скоплении паров, окружающих землю и именуемых небом. […]

Книгоноша не станет обременять себя Вергилием или Горацием, но запасается новой книгой, пусть отвратительной. Он отводит вас в сторону и говорит: «Не хотите ли книг из Голландии?»[308].

Женщины испокон века жалуются на мужчин, которые изменяют им с первой встречной, хотя часто ее единственное достоинство – новизна. Многие дамы (надо в этом признаться, несмотря на наше бесконечное уважение к ним) поступают с мужчинами точно так же, как поступили с ними те, на кого они жалуются; история Джокондо[309] куда древнее, чем Ариосто.

Это всеобщее пристрастие к новизне, пожалуй, – благодеяние природы. Нас увещевают: довольствуйтесь тем, что имеете, не желайте ничего лучшего, обуздывайте ваше любопытство, смиряйте ваш беспокойный дух. Это прекрасные поучения, но если бы мы всегда следовали им, мы до сих пор питались бы желудями, спали под открытым небом, и у нас не было бы ни Корнеля, ни Расина, ни Мольера, ни Пуссена, ни Лебрена, ни Лемуана, ни Пигаля[310].

Предисловия

Письма, написанные в 1719 году, содержащие критику «Эдипа» Софокла, «Эдипа» Корнеля и «Эдипа» самого автора[311]

Письмо третье, содержащее критику «Эдипа» Софокла

Сударь, недостаток учености не позволяет мне исследовать, действительно ли «трагедия Софокла воспроизводит природу посредством речи, меры и гармонии[312], а именно это Аристотель называет приятно украшенной речью»[313]. Я не стану также обсуждать, является ли эта трагедия «пьесой первого рода, простой и усложненной: простой, поскольку в ней одна развязка, усложненной, поскольку узнавание сопровождается перипетиями». Я просто перескажу Вам места, меня возмутившие, по поводу коих я желал бы, чтобы меня просветили те, кто, зная древних лучше меня, охотнее прощают им их слабости.

Сцена открывается у Софокла хором фиванцев, простершихся пред алтарями и молящихся, со слезами и стенаниями, чтобы боги ниспослали конец ужасным бедствиям. Эдип, освободитель и царь Фив, появляется меж них.

«Я – Эдип, – говорит он им, – я тот, кого все прославляют». Думается, однако, что фиванцам не было неизвестно, что его зовут Эдип. Что касается славы, которой он похваляется, то г. Дасье видит тут искусный прием Софокла, показывающего таким образом характер Эдипа, его гордыню.

«Дети мои, – говорит Эдип, – что привело вас сюда?» Верховный жрец отвечает ему: «Вы видите перед собой юношей и старцев. Я, говорящий с вами, – верховный жрец Юпитера. Наш город подобен кораблю, разбитому бурей; он вот-вот развалится, ему уже не под силу бороться с волнами, которые обрушиваются на него». Жрец пользуется случаем, чтобы описать чуму, хотя Эдипу все это известно так же хорошо, как имя и сан верховного жреца. И делает ли речь жреца патетичнее сравнение зачумленного города, полного мертвыми и умирающими, с кораблем, разбитым бурей? Ужели сему проповеднику было неведомо, что великое ослабляется сравнением с малым?

Все это отнюдь не служит доказательством того совершенства, на уровень которого, как утверждали несколько лет назад, Софокл поднял трагедию; и не столь уж ошибочным представляется, что в наш век перестали восхищаться поэтом, который не находит приема искуснее для знакомства со своими персонажами, как вложить в уста одного: «Я – Эдип, я тот, кого все прославляют», и в уста другого: «Я – верховный жрец Юпитера». Эту примитивность сейчас уже никто не считает благородной простотой.

Описание чумы прерывается прибытием Креона, брата Иокасты, которого царь посылал испросить совета у оракула и который начинает с того, что говорит Эдипу:

«Креон. Государь, некогда был у нас царь по имени Лай.

Эдип. Я знаю об этом, хотя и не видал его никогда.

Креон. Он был убит, и Аполлон желает, чтобы мы наказали убийц.

Эдип. Был ли Лай убит в своем доме или вне города?»

Неправдоподобно уже то, что Эдип, царствующий так давно, не знает, как умер его предшественник; но то, что Эдипу неизвестно даже, было ли совершено убийство в городе или вне его пределов, и что при этом он никак не объясняет и ничем не оправдывает своего неведения, уже столь нелепо, что, признаться, я не нахожу этому даже названия.

Говорят, это ошибка, содержавшаяся в самом сюжете, и автор тут ни при чем: точно в обязанность писателя не входит исправление сюжета, ежели он порочен! Я знаю, что мне самому можно поставить в упрек примерно такую же ошибку; но я и к себе проявлю не больше снисхождения, чем к Софоклу, и надеюсь, что искренность, с которой я признаюсь в собственных слабостях, послужит оправданием тому, что я дерзнул отметить их у одного из древних.

Столь же неразумным представляется мне вопрос Эдипа, нет ли кого-нибудь из свиты Лая, кто вернулся бы в город и кого можно было бы расспросить; ему отвечают, что один из сопровождавших злосчастного царя спасся и, вернувшись в Фивы, сказал, что Лай был убит разбойниками, коих число было не малым, а большим.

Как возможно, чтобы свидетель смерти Лая говорил, что его господин пал от удара многих рук, тогда как на самом деле Лай и вся его свита были убиты одним человеком?

В довершение несообразностей Эдип, во втором акте, говорит, что, по слухам, Лай был убит проезжими людьми, но нет никого, кто утверждал бы, что видел это; а Иокаста в третьем акте, говоря о смерти царя, так объясняет Эдипу: «Поверьте, государь, слуга, сопровождавший Лая, доложил, что господин его был убит разбойниками: он не может и сейчас сказать ничего другого, не может отказаться от своих слов: его слышал вместе со мной весь город».

Фиванцы были бы куда больше достойны жалости, если бы загадки сфинкса было разрешить не легче, чем все эти противоречия. Но что еще удивительнее, а вернее, уже вовсе не удивительно после всех отступлений от правдоподобия[314], это то, что Эдип, узнав, что Форбас еще жив, даже и не думает посылать за ним; он теряет время, расточая проклятия и вопрошая оракулов вместо того, чтобы отдать приказ привести к нему единственного человека, который мог бы пролить свет на свершившееся. И даже хор, заинтересованный в скорейшем прекращении мора в Фивах, не переставая давать советы Эдипу, не дает ему только одного совета – допросить свидетеля гибели царя; хор лишь просит Эдипа послать за Тирезием.

Наконец в четвертом акте является Форбас. Тот, кто совсем не знает Софокла, вообразит, без сомнения, что Эдип, которому не терпится узнать убийцу Лая и вернуть жизнь фиванцам, поспешит допросить его о смерти покойного царя. Ничего похожего. Софокл забывает, что месть за убийство Лая составляет сюжет его пьесы: Форбасу ни слова не говорят о сем деле, трагедия заканчивается, а Форбас и рта не раскрывает, чтобы рассказать о смерти царя, своего господина. Продолжим, однако, рассмотрение следующих актов Софоклова творения.

Узнав от Креона, что Лай был убит разбойниками, которых было не мало, но много, Эдип, согласно некоторым комментаторам, отвечает так: «Могли ли разбойники покуситься на его жизнь, если у Лая не было при себе денег?» Большинство же комментаторов понимает это место по-иному: по их мнению, Эдип говорит: «Могли ли разбойники покуситься на его жизнь, если им не дали денег?» Но в этом истолковании ничуть не более смысла, чем в первом: известно, что разбойники не нуждаются в посулах, чтобы решиться на черное дело.

Раз уж толкователи часто вкладывают в уста писателей все, что им вздумается, чего бы им стоило придать сим авторам хоть немного здравомыслия?

В начале второго акта Эдип, вместо того чтобы призвать Форбаса, велит привести Тирезия. Царь и прорицатель сразу же начинают гневаться друг на друга. Наконец Тирезий говорит: «Это вы убийца Лая. Вы себя считаете сыном Полиба, коринфского царя, но это не так, вы – фиванец. Некогда вы были прокляты отцом и матерью, изгнаны из нашего края; вы сюда вернулись, убили своего отца, взяли в жены свою мать, вы виновны в кровосмешении и отцеубийстве; и если вы считаете, что я лгу, скажите, что я не пророк».

«Bce это нисколько не походит на обычные пророчества с их двусмысленностью: трудно высказаться с меньшей неясностью, а если присовокупить к словам Тирезия, что некий пьяница уже упрекал когда-то Эдипа в том, что тот не сын Полиба, и оракул Аполлона предсказывал ему, что он убьет отца и женится на матери, вы сочтете пьесу законченной в начале второго акта. Вот еще одно доказательство того, что Софокл не достиг совершенства в своем искусстве, ибо он не умел ни подготовить событий, ни скрыть, хотя бы за тончайшим покровом, их развязку.

Пойдем дальше. Эдип называет Тирезия «безумцем» и «старым колдуном», однако, если у него самого не зашел ум за разум, он должен видеть в Тирезии истинного пророка. И каким изумлением, каким ужасом должен быть он поражен, услышав из уст Тирезия все то, что ему некогда предрек Аполлон! Какой переворот должен совершиться в нем, когда он обнаруживает роковую связь между выслушанными в Коринфе упреками в том, что он всего лишь мнимый сын Полиба, и фиванским оракулом, который говорит ему, что он фиванец! Между Аполлоном, предсказавшим, что он возьмет в жены собственную мать и убьет собственного отца, и Тирезием, от которого он узнает, что чудовищный жребий его свершился. Однако, словно утратив память об этих ужасных событиях, Эдип не находит ничего лучшего, как заподозрить в Креоне, своем «давнем и верном друге» (он сам так его называет), убийцу Лая, не имея на то никаких оснований, никакого повода, не подтверждая никакими доводами своих подозрений и (если называть вещи своими именами) проявляя тем самым сумасбродство, равного которому мы не найдем ни у новых, ни даже у древних писателей.

«Как! Ты дерзаешь предстоять предо мной! – говорит он Креону. – У тебя хватает смелости войти в этот дворец, у тебя, бесспорного убийцы Лая, у тебя, явно вступившего в заговор, чтобы похитить у меня корону!

Ответствуй именем богов, разве ты обнаружил во мне трусость или безумие, располагающие к столь дерзостному замыслу? И разве есть намерение безумней, чем посягать на царский престол, не имея ни армии, ни друзей, точно можно без всякой поддержки захватить царство?»

Креон отвечает ему: «Вы перемените мнение, если дадите мне время высказаться. Неужели вы думаете, что найдется человек, который предпочтет царскую власть с ее страхами и тревогами покойной жизни частного лица, который без треволнений властвует под чужим именем?»

Принц, обвиненный в заговоре против своего государя и не сумевший привести в свое оправдание ничего, кроме пустых слов Креона, весьма нуждался бы в милосердии повелителя. После всех этих пространных речей, не имеющих отношения к сюжету, Креон спрашивает Эдипа: «Вы хотите изгнать меня?»

«Эдип. Я хочу для тебя не изгнания, я приговариваю тебя к смерти.

Креон. Вы прежде должны доказать, что я виновен.

Эдип. Ты говоришь как человек, решивший мне не подчиняться.

Креон. Потому что вы несправедливы.

Эдип. Я принимаю меры предосторожности.

Креон. Я тоже должен принять их со своей стороны.

Эдип. О, Фивы! Фивы!»

В момент, когда они произносят сии возвышенные речи, появляется Иокаста и хор просит ее увести царя; предложение весьма мудрое: после всех безумств, совершенных Эдипом, было бы совсем нехудо посадить его под замок.

«Иокаста. Я уведу мужа, когда узнаю причину беспорядка.

Хор. Эдип и Креон беседовали о вещах весьма неясных. Люди часто обижаются из-за несправедливых подозрений.

Иокаста. Это исходило от обоих?

Хор. Да, госпожа.

Иокаста. Так что же они говорили?

Хор. Уже достаточно сказано, госпожа. Принцы не зашли слишком далеко, и этого довольно». И действительно, точно этого было довольно, Иокаста ни о чем больше не спрашивает у хора.

Именно в этой сцене Эдип рассказывает Иокасте, как однажды за трапезой какой-то пьяный человек попрекнул его тем, что он – мнимый сын Полиба. «Я пошел, – продолжает он, – к царю и царице, я стал расспрашивать о своем рождении. Их обоих весьма рассердили сделанные мне упреки, но, как нежно я их ни любил, это оскорбление, получившее огласку, все же легло мне камнем на сердце и разбудило во мне сомнения. И я отправился втайне от них в Дельфы. Аполлон не удостоил меня точным ответом, но он сказал мне нечто неслыханно отвратительное и чудовищное: что мне суждено взять в супруги собственную мать, что от меня пойдет злосчастный род, который поразит ужасом людей, что я стану убийцей своего отца».

Итак, пьеса опять закончена. Иокасте предрекли, что сын ее обагрит руки ж крови Лая и преступно осквернит ложе матери. Она оставила сына на Киферомском холме, приказав проколоть ему ступни (как она сама признается в той же сцене): у Эдипа до сих пор остались шрамы от этих ран. Он помнит, что его попрекали тем, что он не сын Полиба. Разве Эдипу и Иокасте этого недостаточно, чтобы понять свое злосчастие? Разве они могут еще сомневаться? Не смешна ли подобная слепота?

Я знаю, что Иокаста не говорит в этой сцене, что ей предстояло выйти замуж за собственного сына, но это еще один промах. Ибо когда Эдип говорит Иокасте: «Мне предсказали, что я оскверню ложе матери и что отец падет от моей руки», Иокаста должна тотчас ответить: «То же было предсказано моему сыну» – или, по крайней мере, должна дать зрителю почувствовать, что в этот миг убедилась в постигшем ее несчастье.

Неведение Эдипа и Иокасты – неумелый прием поэта, который, ради того чтобы сообщить пьесе должный размер, оттягивает до пятого акта узнавание, очевидное уже во втором, нарушая законы здравого смысла, дабы внешне не преступить законы театра.

Этот Эдип, разгадавший загадки сфинкса, не понимает самых очевидных вещей. Когда коринфский пастух приносит ему известие о смерти Полиба и сообщает, что тот не был его отцом и что Эдип был оставлен неким фиванцем на холме Киферон, что ноги его были проколоты и перетянуты ремнями, Эдип все еще ничего не подозревает; его только страшит мысль, что он, возможно, рожден в незнатной семье. Хор, не покидающий сцены на протяжении всей пьесы, не обращает никакого внимания на то, что должно было бы открыть Эдипу глаза на его происхождение. Хор, который выдается за собрание людей просвещенных, обнаруживает столь же мало проницательности, как и сам Эдип. И в то время как фиванцы должны были быть охвачены состраданием и ужасом при виде злосчастий, свидетелями коих они являются, хор восклицает: «Если дано мне судить о грядущем, если я не ошибаюсь в моих предположениях, о Киферон, не пройдет и дня, как вы поведаете нам, где отчизна и мать Эдила, и мы восславим вас хороводами, возблагодарим за радость, дарованную нашим государям. А вы, государь, от кого из богов ведете род вы? Какая нимфа зачала вас от Пана, бога гор? Или вы – плод любви Аполлона? Ибо и Аполлону любы горные кручи. А может, то Меркурий или Вакх, также пребывающие на вершинах?» – и т. д.

Наконец на сцене появляется тот, кто некогда оставил Эдипа на Кифероне. Эдип расспрашивает его о своем происхождении; г-н Дасье, вслед за Плутархом, осуждает это любопытство, которое мне, напротив, представляется единственным разумным поступком из всего, что Эдип совершает на протяжении пьесы, если бы еще только справедливое желание познать себя не соседствовало с нелепым самообманом. Таким образом, в четвертом акте Эдипу все о себе известно. И пьеса, в очередной раз, окончена.

Г-н Дасье, переведший Софоклова «Эдипа», утверждает, что зритель горит нетерпением узнать, какое решение примет Иокаста и как именно Эдип свершит над собой проклятия, которые он обрушил на убийцу Лая. Испытывая глубокое почтение к сему ученому мужу, я придерживался того же мнения, читая его перевод. Представление моей пьесы раскрыло мне глаза, и я понял, что греческих поэтов можно безбоязненно хвалить сколько душе угодно, но подражать им опасно.

Я взял у Софокла часть рассказа о смерти Иокасты и постигшей Эдипа катастрофе. Я заметил, что внимание зрителей и их удовольствие ослабевают при рассказе об этой развязке: охваченные ужасом в момент узнавания, они испытывали одно лишь отвращение в конце пьесы. Возможно, тому причиной посредственность стихов; возможно, зритель, уже знающий развязку, сожалеет, что не слышит ничего нового; возможно также, что, после того как ужас достиг предела, все последующее неизбежно кажется вялым. Как бы там ни было, я счел себя обязанным отсечь этот рассказ, в котором было не более сорока строк, меж тем как у Софокла он занимает весь пятый акт. Не следует, очевидно, прощать древнему писателю двести или триста лишних стихов, коль скоро новому не прощают и сорока.

Г-н Дасье предуведомляет в своих примечаниях, что пьеса Софокла отнюдь не кончается в четвертом акте. Но разве самая необходимость это доказывать не свидетельствует о том, что на самом деле трагедия окончена? Нет никакой нужды в подобных примечаниях к пьесам Корнеля и Расина, разве что Горации[315] дают основание для таких комментариев, но от них пятый акт «Горациев» не становится менее слабым[316].

Не могу умолчать здесь об одном месте из пятого акта пьесы Софокла, которым восхищался Лонгин[317] и которое перевел Буало:

Тебе, злосчастный брак, я был обязан жизнью,

Но годы протекли – и снова кровь моя

В том лоне роковом, откуда вышел я.

Ты, Гименеи, скрепил постыдные объятья,

И вот произошли отцы-сыны и братья

Супруги-матери, весь ужас, весь позор…

Как страшен, о судьба, твой злобный приговор!

Во-первых, надлежало как-то передать, что эти матери и мужья все сокрыты в одном лице, ибо любое супружество приводит к возникновению всех этих родственных связей. Во-вторых, сегодня Эдипу не простили бы сих странных изысканий обстоятельств своего преступления и вытекающих из него ужасов; подобная тщательность перечисления всех кровосмесительных связей не только не усугубляет жестокости действия, но, напротив, как бы ослабляет ее.

В двух строках Корнеля сказано куда больше:

Они вели меня – и мной убит родитель;

Они вели меня – и я кровосмеситель[318].

Стихи Софокла принадлежат декламатору, а стихи Корнеля – поэту.

Как видите, в моей критике Софокла я обращаю внимание только на слабости, которые остаются таковыми всегда и везде; противоречия, нелепости, пустое витийство являются пороками в любой стране.

Меня отнюдь не удивляет, что, несмотря на сии несовершенства, Софокл вызывал восхищение: гармония его стиха, патетичность его слога могли пленять афинян, которым при всем их уме и культуре еще не дано было иметь правильных представлений об искусстве, делавшем тогда первые шаги.

Софокл еще соприкасался с тем временем, когда трагедия только возникала; Эсхил, современник Софокла, был первым, кому пришло в голову вывести на сцену несколько персонажей. Самый неловкий набросок первооткрытий какого-нибудь искусства трогает нас не меньше, нежели прекрасное в его самых завершенных формах, после того как совершенство было уже однажды достигнуто. Поэтому Софокл и Еврипид, при всем их несовершенстве, имели у афинян такой же успех, как у нас Корнель и Расин. И мы, порицая трагедии греков, должны почитать гений их создателей: в их недостатках виновато время, красотами они обязаны лишь самим себе; есть все основания полагать, что, родись эти поэты в наши дни, они усовершенствовали бы то искусство, едва ли не создателями которого были в свое время.

Правда, ныне мы уже не испытываем к ним прежнего высокого почтения, их творения либо забыты, либо вызывают пренебрежение, но я полагаю, что это забвение и пренебрежение следует отнести к несправедливости, кою можно поставить в вину нашему веку. Их произведения, вне всякого сомнения, заслуживают, чтобы их читали, и если они, будучи слишком слабыми, не могут снискать нашего одобрения, то множество красот, в них рассеянных, не позволят полностью пренебречь ими.

Еврипид, который, на мой взгляд, неизмеримо выше Софокла и который был бы величайшим из поэтов, родись он во времена более просвещенные, оставил творения, обнаруживающие высокий талант, несмотря на все их несовершенства.

Да и как иначе можем мы думать о поэте, у которого сам Расин многое заимствовал? Те места, что переведены из Еврипида этим великим человеком в его неподражаемой трагедии «Федра», принадлежат не к самым слабым в его творении.

Сидеть бы мне сейчас в густой тени дубрав!

Хочу увидеть вновь: несется колесница,

И золотая пыль из-под колес клубится.

…Но что твердят безумные уста?

Зачем тебе опять я вверилась, мечта?

Мне не вернуть его! О боги, вы жестоки!

Энона, отвернись: стыдом пылают щеки…

С отчаяньем борюсь – меня сильней оно,

Твержу себе – не плачь! – и плачу все равно!

Эта сцена почти полностью переведена слово в слово из Еврипида. Читателю, плененному переводом, не следует, однако, воображать, что пьеса Еврипида хороша: это единственное прекрасное место в трагедии, более того, единственное разумное – и только его воспроизвел Расин. И как никому не взбредет в голову относиться положительно к «Ипполиту» Сенеки[319], хотя Расин взял у этого автору признание Федры, точно так же не следует превозносить «Ипполита» Еврипида на основании тех тридцати или сорока стихов, которые оказались достойны подражания величайшего из наших поэтов.

Мольер иногда брал целые сцены у Сирано де Бержерака[320], говоря в свое оправдание: «Эта сцена хороша, она принадлежит мне по праву, я отбираю свое добро всюду, где его нахожу». Расин мог сказать примерно то же о Еврипиде. Что до меня, то, высказав Вам много дурного о Софокле, я чувствую себя обязанным сказать о нем все хорошее, что мне известно; в этом мое отличие от злых языков, которые, начав с похвал, кончают всегда тем, что выставляют человека в смешном свете.

Признаюсь, не будь Софокла, я, возможно, так и не довел бы до конца моего «Эдипа», я даже не взялся бы за него. Я начал с того, что перевел первую сцену моего четвертого акта; сцена, где верховный жрец обвиняет царя, полностью принадлежит Софоклу, ему же принадлежит сцена с двумя старцами. Я желал бы быть ему обязанным еще чем-либо и признался бы в этом столь же добросовестно. […]

Письмо четвертое, содержащее критику «Эдипа» Корнеля

Сударь, сообщив Вам мое мнение об «Эдипе» Софокла, я скажу теперь, что думаю о пьесе Корнеля. Я, разумеется, ставлю французского трагика значительно выше, чем греческого, но еще выше я ставлю истину и обязан быть верен ей в первую очередь. Я полагаю даже, что человек, неспособный почувствовать слабости великих людей, не может и оценить их по достоинству. Вот почему я дерзаю критиковать Корнелева «Эдипа» и делаю это совершенно свободно, не опасаясь ни того, что Вы заподозрите меня в зависти, ни того, что упрекнете меня в желании с ним сравняться. Я посягаю критиковать именно потому, что восхищаюсь. Я питаю к прославленному поэту почтение, полагаю, куда более истинное, нежели почтение тех, кто судит «Эдипа» по имени его создателя, а не по творению, и кто, возможно, с презрением отверг бы в любом другом произведении то, чем восхищается у автора «Цинны».

Корнель правильно почувствовал, что простота или, скорее, сухость трагедии Софокла не позволяет должным образом заполнить пьесу такой протяженности, какая принята у нас. Тот, кто полагает, что сюжеты, обработанные некогда Софоклом и Еврипидом: «Эдип», «Филоктет», «Электра», «Ифигения в Тавриде», – сюжеты счастливые, легкие в работе, глубоко ошибается: нет сюжетов более неблагодарных и трудных, это сюжеты для одной, самое большее двух сцен, и отнюдь не для трагедии в пяти актах. Я знаю, на театре не увидишь событий ужасней и трогательней, но именно это делает успех столь труднодостижимым. Эти события необходимо сочетать со страстями, которые их подготавливают; когда страсти слишком сильны, они заглушают сюжет, когда слишком слабы – чахнут сами. Корнель вынужден был пролагать путь между этими двумя крайностями, восполняя сухость сюжета творческой мощью своего гения. Поэтому его и привлек эпизод Тезея и Дирцеи[321], и хотя этот эпизод стяжал всеобщее неодобрение, а Корнель издавна придерживался славного правила признавать свои ошибки, но этой он так и не признал; поскольку эпизод был полностью сочинен им, он в предисловии поставил его себе в заслугу – даже самым великим и самым скромным людям трудно уберечься от самообольщения.

Нельзя не признать, что Тезей играет роль, странную для героя. В разгар самого чудовищного бедствия, которое только может обрушиться на народ, он выходит на сцену со словами:

Ужасен лик чумы. Еще ужасней мука,

Что любящим сердцам всегда несет разлука.

В третьей сцене он говорит Эдипу:

Тезей

Поведал бы тебе о тайне чувств моих,

И, может быть, тогда ответ твой благосклонный

Вернул бы мир душе, страданьем уязвленной.

……………………………………………..

Она в твоем дворце живет, –

Предмет моей тоски, желаний и забот,

Она лелеема тобою, как Йемена,

Как с Антигоной, с ней ты нежен неизменно:

То Дирка[322] их сестра. Огонь ее очей

Воспламенил меня…

Эдип

Что слышу я, Тезей!

Мне очень жаль, но ты опережен царицей:

Дочь за племянника она отдать стремится.

Я слово дал ему. Но Дирка не одна:

Ужель прекраснее своих сестер она?

Тезей

Ни с Антигоною, ни с нежною Исменой

Не стану сравнивать ее красы смиренной.

Я признаю: они – творения венец,

Но……………………………………………..

Я младших двух сестер ничем не оскорблю,

Сказав, что все-таки я старшую люблю.

Нельзя не признать, что это немногим отличается от речей Гийо-Горжю и Табарена[323].

Меж тем тень Лая требует принесения в жертву принца или принцессы его крови. Дирцея – единственная, в чьих жилах еще течет кровь царя, – готова заклать себя на могиле отца; Тезей, который хочет умереть вместо нее, внушает ей, что он ее брат, не переставая при этом, несмотря на вновь открывшиеся родственные узы, говорить о своей любви к ней.

По-прежнему влечет меня твоя краса…

И сердце, заглушив невнятный голос крови,

Взывает горестно к тебе, к твоей любови.

Мечтая об одном: вкусить ее дары.

Нет, нет, не вижу я в тебе своей сестры!

Однако – кто бы мог в это поверить? – уже в той же сцене Тезей устает от собственной выдумки. Он не выдерживает роли брата и, не дожидаясь, пока будет обнаружен истинный брат Дирцеи, открывает ей обман, чем вновь ставит ее перед угрозой смерти, от которой сам хотел ее избавить. При этом он говорит Дирцее:

Когда идем на ложь, любимую спасая.

Хвалиться не грешно: прекрасна ложь такая.

Наконец, когда Эдип признает, что убийца Лая он сам, Тезей, вместо того чтобы пожалеть несчастного царя, вызывает его на поединок, а в конце пьесы женится на Дирцее. Таким образом, страсть Тезея составляет истинный сюжет трагедии, а злосчастия Эдипа – лишь ее эпизод.

Дирцея, персонаж еще более неудачный, чем Тезей, только и делает, что бранит Эдипа и свою мать. Она говорит Иокасте без обиняков, что та недостойна жить:

О да, обдуманно ты в новый брак вступила.

Послушай правду, мать: пусть ты меня носила

Под сердцем некогда, но знаю твердо я,

Что в этих жилах кровь струится не твоя.

А кровь родителя, кровь царственного Лая.

Она твердит: вовек свята любовь благая,

Но не достоин жить, кто мог так низко пасть

И чести предпочел неистовую страсть.

Удивительно, что Корнель, почувствовав этот недостаток, признал его только для того, чтобы простить. «Непочтительность Дирцеи по отношению к матери, – говорит он, – не может быть сочтена театральной ошибкой, поскольку мы не обязаны делать совершенными тех, кого показываем»[324]. Нет, разумеется, мы не обязаны из всех персонажей делать достойных людей, но благопристойность требует, чтобы у принцессы столь добродетельной, что она готова пожертвовать жизнью ради блага своего народа, достало бы добродетели также и на то, чтобы не оскорблять жестоко собственную мать.

Иокаста, роль которой должна бы быть интересной, поскольку она разделяет все несчастья Эдипа, в пьесе Корнеля даже не является их свидетелем; она вовсе не выходит на сцену в пятом акте, когда Эдип узнает, что он ее сын. Одним словом, Иокаста – персонаж совершенно ненужный, призванный лишь разглагольствовать с Тезеем и прощать дерзости дочери, которая, как говорит Иокаста, действует

Как сан ее велит, как ей любовь внушает.

В заключение рассмотрим роль Эдипа и вместе с тем внутренние связи пьесы.

Эдипа занимает прежде всего брак одной из его дочерей, и лишь потом он проникается сочувствием к бедствиям фиванцев; он куда более достоин за это осуждения, нежели Тезей, поскольку тот не несет ответственности за спасение фиванского народа и может, не совершая преступления, внимать голосу страсти.

Однако, поскольку в первом акте надлежало все же как-то упомянуть о предмете, составляющем сюжет пьесы, его касаются двумя словами в пятой сцене. Эдип подозревает, что боги разгневались на фиванцев за то, что Иокаста некогда бросила сына на Кифероне, обманув тем самым оракулов, предрекавших, что этот сын убьет отца и возьмет в супруги мать. Мне кажется, он должен скорее думать, что боги удовлетворены поведением Иокасты, удушившей чудовище в колыбели; вполне вероятно, что преступления этого сына и были предсказаны только затем, чтобы ему помешали их совершить.

Иокаста столь же безосновательно подозревает, что боги наказывают фиванцев, не отомстивших за смерть Лая. Однако она сама утверждает, что месть была невозможна: как же может она думать, что наказана богами за то, что не совершила невозможного? Еще менее оправдан ответ Эдипа:

Но как разбойников нам было наказать?

Никто не видел их, не смог бы опознать.

Коль правду говоришь, я, сам того не зная,

Быть может отомстил уже за гибель Лая.

В том месте, в тот же день один я двух убил.

А третий негодяй бежал, что было сил.

У него нет причины считать тех трех путников разбойниками, коль скоро в четвертом акте, когда пред ним предстает Форбас, Эдип говорит ему:

Ты был одним из трех, мешавших мне пройти

На узкой той тропе. Я вас убрал с пути.

Ежели он сам задержал их, ежели напал на них потому только, что они не уступили ему дороги, он отнюдь не должен был счесть их ворами, которые, как правило, не придают значения нормам вежливости и больше думают о том, чтобы ограбить прохожего, нежели о том, чтобы оспаривать у него право первенства.

Но я вижу здесь ошибку еще более грубую. Эдип признается Иокасте, что он сражался с тремя незнакомцами в то самое время и в том самом месте, где был убит Лай. Иокасте известно, что у Лая было всего два спутника. Разве не должна она заподозрить, что Лай пал от руки Эдипа? Она, однако, не обращает никакого внимания на это признание из страха, что пьеса окончится в первом же акте; она закрывает глаза на обстоятельства, свет на которые проливает Эдип, и до конца четвертого акта больше нет речи о смерти Лая, хотя именно она является сюжетом пьесы. Сцену занимает любовь Тезея и Дирцеи.

В четвертом акте, увидев Форбаса, Эдип восклицает:

Вот он, разбойник тот, который убежал!

Вели его схватить! На пытку негодяя!

Он соучастник был в убийстве гнусном Лая!

Почему надо считать Форбаса разбойником? Почему надо утверждать с такой уверенностью, что он – сообщник убийцы Лая? На мой взгляд, обвинения Корнелева Эдипа против Форбаса столь же безосновательны, как и обвинения Эдила Софоклова против Креона.

Я уже не говорю об исполинских деяниях Эдипа, который один убивает троих у Корнеля и семерых у Софокла. Но не странно ли, что шестнадцать лет спустя Эдип вспоминает во всех подробностях облик этих людей: «Один был чернобород и свиреп на вид, со шрамом на лбу и косиной в глазах; у второго было свежее лицо, пронзительный взор, залысины спереди, седеющие волосы на затылке». И в довершение неправдоподобия Эдип добавляет:

Я на него похож и станом, и лицом.

Об этом сходстве надлежало говорить не Эдипу, а Иокасте, которая, поскольку она жила как с одним, так и с другим, могла судить об этом куда лучше Эдипа, видевшего Лая одно мгновение. Софокл обработал это место именно так, но Корнель либо вовсе не читал Софокла, либо полностью пренебрег им, он не позаимствовал у греческого поэта ни красот, ни ошибок.

Как же, однако, получается, что Эдип один убил Лая, а Форбас, раненный подле царя, утверждает, что тот был убит разбойниками? Это противоречие трудно примирить; Иокаста вместо всякого объяснения, говорит, что

…Это вздор, пустая небылица!

Форб ею свой позор от нас укрыть стремится.

Неужто трагическая завязка «Эдипа» в мелкой лжи Форбаса? И нашлись люди, которых приводил в восторг этот детский лепет; один человек, высоко ценимый при дворе за свой ум, даже сказал мне, что это самое прекрасное место у Корнеля.

В пятом акте Эдип, устыдившийся тем, что взял в супруги вдову царя, павшего от его руки, говорит, что желает уйти в изгнание и вернуться в Коринф. Это не мешает ему послать за Тезеем и Дирцеей, чтобы прочесть

….в их беглых взорах

О дерзких замыслах и тайных заговорах.

Что ему тайные козни Дирцеи и посягательства этой принцессы на корону, от которой он навсегда отрекся?

Наконец, мне представляется, что Эдип, узнавая, сколь чудовищно все, с ним случившееся, остается слишком холоден. Я знаю, он невиновен и добродетель его может черпать утешение в непредумышленности содеянного, но ежели ему достает твердости духа, чтобы ощутить, что он всего лишь жертва жестокого жребия, должен ли он казнить себя за это злосчастие? А если он в неистовстве и отчаянии выкалывает себе глаза, должен ли он сохранять достаточно хладнокровия, чтобы в столь ужасную минуту говорить Дирцее:

Я знаю, кто твой брат. А ты, царевна, знаешь?..

Тезея можешь ты бестрепетно любить.

…

Судьба, чтобы толкнуть меня на преступленье,

Укрыла тайною мое происхожденье

И сделала меня, несчастного слепца,

Супругом матери, убийцею отца.

Как заблуждаемся мы, смертные, жестоко,

Надеясь обмануть предначертанья рока!

Желая ускользнуть, мы в западню бежим,

И то свершается, пред чем всю жизнь дрожим.

Должен ли он оставаться на сцене и обращать к Тезею и Дирцее речь, в коей свыше восьмидесяти стихов, тогда как Иокаста, его супруга и мать, ничего еще не ведает о его злоключениях и на сцене даже не появляется?

Таковы примерно основные пороки, замеченные мною в «Эдипе» Корнеля.

Быть может, я превышаю свои права, но я говорю о его ошибках с той же искренностью, с какой восхищаюсь красотами, рассыпанными в его творениях, и хотя прекрасные места этой пьесы, как мне представляется, не поднимаются до высот иных его трагедий, я все же не питаю надежды когда-либо с ними сравняться, ибо этот великий человек возвышается всегда над всеми даже тогда, когда не полностью равен себе самому.

Я не говорю уже о стихосложении; известно, что никогда его стих не был столь слаб и недостоин трагедии. В самом деле, Корнель ни в чем не знал середины, он скатывался вниз с той же легкостью, с какой воспарял к величию.

Надеюсь, сударь, Вы простите мне мою дерзость, если только может быть сочтено дерзостью находить дурным то, что дурно, и почитать имя писателя, не впадая в раболепие.

Да и какие же ошибки тогда стоит замечать? Уж не ошибки ли авторов посредственных, чьи пороки, как и творения в целом, никому не известны? Критику надлежит обращать внимание на промахи людей великих, ибо если, потворствуя предрассудку, мы станем восхищаться и их ошибками, мы вскоре неизбежно эти ошибки повторим, и может случиться, что у сих прославленных писателей мы почерпнем лишь пример того, как писать дурно.

Письмо пятое, содержащее критику нового «Эдипа»

Сударь, я подошел наконец к самой легкой части моих рассуждений, то есть к критике моего собственного произведения, и, дабы попусту не терять времени, я начну с первого его недостатка – слабости сюжета. По существу, пьеса «Эдип» должна кончаться в первом акте. Противоестественно, что Эдип не знает, как умер его предшественник. Софокл вовсе не дал себе труда исправить эту ошибку; Корнель, желая спастись от нее, сделал еще хуже, чем Софокл; я преуспел не больше, чем они. У меня Эдип говорит Иокасте:

Стоустую молву я слышал, и не раз:[325]

Фиванцем Лай убит – увы! одним из вас.

Когда, покорствуя желанию народа,

Я занял трон его спустя два с лишним года,

И говорить тогда о мщении не мог:

Я охранял тебя, царица, от тревог.

Тебе нужна была опора и защита –

Была для дум иных моя душа закрыта.

Этот комплимент не представляется мне достаточно веским оправданием неведения Эдипа. Боязнь не угодить супруге, говоря с ней о ее первом муже, отнюдь еще не препятствие для выяснения обстоятельств смерти предшественника; причиной тут лишь излишняя осторожность и недостаток любопытства. Не подобает также Эдипу ничего не знать об истории Форбаса: государственный министр – лицо не столь незначительное, чтобы его пребывание в тюрьме на протяжении многих лет могло остаться незамеченным. Хотя Иокаста и говорит:

Я спрятала его в одном дворе близ Фив,

От гнева горожан несчастного укрыв, –

очевидно, что назначение этих строк – предупредить критику; это промах, который пытаются скрыть, но который, тем не менее, остается промахом.

Но есть ошибка еще более разительная, она вдобавок не вытекает из сюжета, и я полностью за нее ответствен: это роль Филоктета. Возникает впечатление, что он прибывает в Фивы только для того, чтобы стать жертвой обвинения, причем подозрения, падающие на него, достаточно необоснованны. Он появляется в первом акте, возвращается вновь в третьем; речь о нем идет только в первых трех актах, в двух последних о Филоктете не говорится ни слова. Он способствует завязке пьесы, однако развязка совершается без какого бы то ни было его участия. Таким образом, перед нами как бы две трагедии, одна из которых касается Филоктета, а другая – Эдипа.

Я хотел придать Филоктету характер героя; боюсь, однако, что довел величие его души до самохвальства. К счастью, я прочел у г-жи Дасье, что человеку, который оклеветан, пристойно превозносить себя[326]. Филоктет находится именно в таком положении: клевета вынуждает его говорить хорошо о себе самом. В иных обстоятельствах я попытался бы сделать его более учтивым и более гордым. Окажись он в том же положении, что Серторий и Помпей, я взял бы за образец героическую беседу сих великих мужей[327], хотя и не мог бы рассчитывать на то, что с ним сравняюсь. Но поскольку Филоктет оказывается скорее в положении Никомеда[328], я счел себя обязанным сделать так, чтобы и речи его напоминали этого юного принца… Некоторые думают, что Филоктет был бедным конюшим Геркулеса, заслуги которого сводились к тому, что он носил за своим господином его стрелы и, без устали говоря о Геркулесе, пытался с ним сравняться. Нет между тем никаких сомнений, что Филоктет был греческим принцем, соратником Геркулеса, настолько прославленным своими подвигами, что боги даже поставили в зависимость от него судьбу Трои. Не знаю, может я и превратил его кое-где в хвастуна, но он был, бесспорно, героем.

Что касается его неосведомленности в момент прибытия в Фивы, то я нахожу ее ничуть не менее предосудительной, чем неведение Эдипа. Гора эта, где на глазах у Филоктета скончался Геркулес, не так далека от Фив, чтобы он не мог легко узнать обо всем, что произошло в этом городе. По счастью, неведение Филоктета, порочное само по себе, послужило мне предлогом для изложения сюжета пьесы, которое, как мне кажется, было принято благосклонно; это убеждает меня в том, что красоты произведения рождаются подчас из его пороков.

Авторы трагедий, как правило, натыкаются на препятствие противоположного порядка. Сюжет приходится излагать персонажу, который сам осведомлен не хуже рассказчика. Дабы ввести зрителей в курс дела, автор вынужден вкладывать в уста главных действующих лиц то, что они, по всей вероятности, говорили уже тысячу раз. Верхом совершенства было бы такое сочетание событий, при котором актеру приходилось бы произносить лишь то, чего он до этого момента никак не мог сказать. Такова, к примеру, первая сцена «Баязета»[329]. Акомат не может быть осведомлен о том, что происходит в армии, Осману не могут быть известны новости сераля, их взаимная откровенность вводит зрителя в курс дела и возбуждает в нем интерес. Прием этот осуществляется с искусностью, на которую был способен, по-моему, один только Расин.

Правда, существуют сюжеты трагедий, где автор настолько стеснен странностью событий, что ему почти невозможно свести завязку к изложению столь сдержанному и правдоподобному. Я утешаю себя тем, что сюжет «Эдипа» именно таков, и мне кажется, что, когда столь мало принадлежишь самому себе, следует больше заботиться об интересе, нежели о точности, ибо зритель прощает все, кроме вялости, и коль скоро он взволнован, он редко исследует, были ли у него для этого веские причины.

Что касается любовных воспоминаний Иокасты и Филоктета, я осмелюсь настаивать, что без этого обойтись невозможно. В самом сюжете я не мог найти ничего, что могло бы заполнить первые три акта, мне едва хватило содержания на два последних. Тот, кто знает театр, то есть ощущает трудности композиции столь же отчетливо, как и ее просчеты, согласится со мной. Главные герои трагедии должны быть непременно наделены страстями. До чего ничтожную роль пришлось бы играть Иокасте, если бы у нее не было хотя бы этих воспоминаний о законной любви, если бы она не дрожала за жизнь человека, коего некогда любила!

Поразительно, что Филоктет все еще любит Иокасту после столь долгой разлуки: он напоминает странствующих рыцарей, главным занятием которых было блюсти вечную верность возлюбленной. Но я не могу согласиться с теми, кто находит Иокасту чересчур старой, чтобы возбудить страсть; она могла быть выдана замуж юной, и в пьесе столь часто упоминается о крайней молодости Эдипа, что, не слишком подгоняя время, вполне допустимо считать Иокасту тридцатипятилетней. Женщины были бы весьма несчастны, если бы в таком возрасте не возбуждали любви.

Пусть Иокасте у Софокла и Корнеля перевалило за шестьдесят, их фабула для меня не закон, я не обязан принимать все их вымыслы; ежели им дозволено воскрешать в некоторых пьесах давно умерших и умерщвлять других, кои еще были живы, мне простительно скинуть несколько лет Иокасте.

Но я замечаю, что вместо обещанной критики произношу речь в защиту собственной пьесы. Скорее же вернемся к критическому разбору.

Третий акт не завершен, непонятно, почему актеры покидают сцену. Эдип говорит Иокасте:

Пойдем же во дворец: я истину узнаю,

Хотя ее уже, о горе! прозреваю.

………………………………Пойдем, пойдем скорей

И в бездну погрузи иль ужас мой рассей.

У Эдипа, однако, нет никаких причин выяснять свои сомнения за кулисами, а не на сцене; поэтому, сказав Иокасте, чтобы она за ним следовала, он через минуту возвращается вместе с ней, и, таким образом, третий и четвертый акты, по существу не прерываясь, разделены лишь взмахом палочки.

Первая сцена четвертого акта удалась лучше других; не могу тем не менее не поставить себе в упрек, что Эдип и Иокаста рассказывают в этой сцене то, что уже давно должны были поведать друг другу. Действие зиждется только на их неведении, которое достаточно неправдоподобно; я вынужден был прибегнуть к чуду, чтобы замаскировать этот недостаток сюжета.

Я вкладываю в уста Эдипа слова:

И вот я, наконец, добрался до Фокиды.

(Все вспомнилось теперь, и непонятно мне,

Как мог я позабыть об этом грозном дне:

Должно быть, то судьба, чей замысел неведом.

Мне просветлила взор, готовя к новым бедам)

Два воина мне вдруг загородили путь, и т. д.

Эдип явно должен был еще в первом акте рассказать об этом приключении в Фокиде, ибо, как только он узнает от верховного жреца, что боги требуют наказания убийцы Лая, его долг – провести тщательное и неотложное дознание обо всех обстоятельствах этого убийства. Ему должны сообщить, что Лай был убит в Фокиде, и он, зная, что именно в это время сам сражался в Фокиде с двумя чужеземцами, не может не заподозрить, что Лай пал от его руки. Как ни печально, но я был вынужден, дабы скрыть сей порок сюжета, предположить месть богов, лишивших Эдипа на время памяти, чтобы вернуть ее ему впоследствии. Следующая сцена, диалог Эдипа и Форбаса, представляется мне менее удачной, нежели в пьесе Корнеля. У меня Эдип уже знает о своем злосчастии до того, как Форбас его окончательно в том убеждает; Форбас не оставляет зрителю никаких сомнений, ничем его не поражает, следовательно, и не может вовсе заинтересовать. У Корнеля Эдип, напротив, даже не подозревает, что убийца Лая – он сам, и мнит себя мстителем за царя; он убеждается в своей вине, пытаясь убедить Форбаса, что тот – убийца. Этот прием Корнеля был бы достоин восхищения, если бы у Эдипа были хоть малейшие основания подозревать Форбаса и если бы вся завязка пьесы не зиждилась на детской лжи.

………………… Это вздор, пустая небылица:

Форб ею свой позор от нас укрыть стремится.

Я прерву на сем критику моего произведения, мне кажется, я признал важнейшие его недостатки. Нельзя требовать большего от автора, и, возможно, даже критик не обошелся бы со мной хуже. Если меня спросят, почему я не исправил того, что сам осуждаю, я отвечу, что в произведении часто бывают недостатки, с которыми автор вынужден, хочет или не хочет, мириться; впрочем, возможно, что в признании своих ошибок не меньше чести, чем в их исправлении. Присовокупляю также, что я устранил не меньше промахов, чем их осталось: каждое представление моего «Эдипа» было для меня суровым испытанием, когда я прислушивался к пожеланиям и критике публики, изучая ее вкус, дабы образовать свой собственный. Следует признать, что принц де Конти был тем, кто сделал мне самые тонкие и здравые замечания[330]. Будь он частным лицом, я ограничился бы восхищением перед ясностью его суждений, но поскольку как по своему уму, так и по своему рангу он стоит выше других, я дерзаю здесь молить его принять под свое покровительство изящные искусства, в которых он столь сведущ.

Я забыл упомянуть, что взял две строки из «Эдипа» Корнеля. Одну в первом акте (сцена 1):

В нем женщина, орел и лев слились в одной.

Вторую – в последнем; это перевод из «Эдипа» Сенеки:

Nec sepultis mistus et vivis tamen

Exemptus…

Но волей рока

Он словно отделен от мертвых и живых.

Я не постеснялся украсть эти два стиха, поскольку, желая сказать в точности то же самое, что и Корнель, я не мог выразить этого лучше, я предпочел дать два хороших стиха Корнеля, нежели два моих собственных, но плохих. […]

Письмо шестое, содержащее рассуждение о хорах

Сударь, мне остается сказать только о хоре, введенном мною в пьесу. Я превратил его в персонаж, который появляется в ряду других действующих лиц и иногда присутствует на сцене безмолвно, ради того только, чтобы сообщить больший интерес действию и большую пышность зрелищу.

Поскольку каждому человеку свойственно считать, что избранный им путь единственно правильный, мне представляется, что только тот способ введения хора, на который я отважился, и мог стяжать успех у нашей публики.

У древних хор заполнял промежутки между действиями и не покидал сцены. Это создавало немало неудобств: хор то рассказывал о происшедшем в предыдущих действиях, что было утомительным повторением, то предупреждал о том, что должно было случиться в следующих актах; последнее лишало зрителя удовольствия внезапности. Наконец, хор говорил о чем-либо, вовсе чуждом сюжету, и, следовательно, вызывал скуку.

Еще неуместнее представляется мне постоянное присутствие хора на сцене. Интрига интересной пьесы требует, как правило, чтобы основные действующие лица поверяли друг другу тайны. Но можно ли поделиться тайной со всем народом? Забавно глядеть на то, как Федра у Еврипида признается толпе женщин в своей кровосмесительной любви, в которой ей должно быть страшно признаться и себе самой. Возможно, возникнет вопрос: зачем же древние хранили столь тщательно обычай, приводящий к нелепостям? Дело в том, что они видели в хоре основу и опору трагедии. Таковы люди – они почти всегда принимают происхождение предмета за его сущность. Древним было известно, что начало сего зрелища – в сборище пьяных поселян, которые пели хвалу Вакху, и они хотели, чтобы на сцене сохранялось сборище актеров, которые пели бы хвалу богам, напоминая тем самым об идее, составленной народом о происхождении трагедии. Долгое время драматическая поэма была всего лишь хоровым представлением, персонажи, введенные в него, рассматривались как эпизодические; еще и сейчас встречаются ученые, у которых хватает смелости утверждать, что мы не имеем ни малейшего представления об истинной трагедии, коль скоро изгнали из нее хоры. Это равносильно требованию показывать в одной пьесе Париж, Лондон и Мадрид потому лишь, что таков был обычай наших отцов, когда во Франции возникла комедия.

Г-н Расин, введя хоры в «Гофолию» и «Эсфирь»[331], подошел к этому куда осмотрительней, нежели греки, у него хоры появляются только в промежутках между действиями, и ему пришлось положить немало труда, чтобы сообщить этому правдоподобие, которого неизменно требует искусство театра.

С чего вдруг запеть толпе иудеек после того, как Эсфирь поведала свои приключения Элизе? Необходимо, чтобы Эсфирь приказала им спеть ей:

Подруги, спойте песнь – ту самую, в которой…

Я не говорю уже о прихотливом сочетании пения и декламации в одной и той же сцене; следует, во всяком случае, признать, что поучения, положенные на музыку, должны показаться весьма холодными после диалогов, исполненных страсти, которые составляют существо трагедии. Хор был бы весьма некстати после признания Федры или беседы Севера и По лины[332].

Та к что я всегда останусь при мнении, если только сама жизнь меня не опровергнет, что вводить хор в трагедию следует весьма осторожно, в должном месте и тогда только, когда он необходим для украшения сцены; к тому же существует весьма немного сюжетов, где это новшество окажется на своем месте. Хор был бы совершенно неуместен в «Баязете», «Митридате», «Британике»[333] и вообще во всех пьесах, интрига которых зиждется на интересах частных лиц, он соответствует лишь пьесам, где речь идет о благе целого народа.

Сюжет моей пьесы затрагивает прежде всего интересы фиванцев, речь идет о их жизни или смерти, и нет ничего выходящего за рамки благопристойности в том, что на сцене время от времени появляются те, у кого более всех интереса там находиться.

Письмо к отцу Поре, иезуиту[334]

Посылаю Вам, дражайший отец мой, новое издание «Эдипа», только что вышедшее в свет. Я постарался по мере моих сил стереть бледные краски неуместной любви, невольно нанесенные мною на мужественные и ужасные черты, которых требует сюжет.

Прежде всего я хочу сказать Вам в свое оправдание, что, как ни был я молод, создавая «Эдипа», я уже тогда сочинил его примерно таким, каким Вы видите его сегодня; воспитанный чтением древних и Вашими уроками, я почти не знал парижских театров и работал так, будто жил в Афинах. Советы я испрашивал у г. Дасье, который был там как дома; он порекомендовал мне ввести хор во все сцены на манер греков, что было равносильно совету пройтись по Парижу в одеянии Платона. Мне стоило большого труда добиться, чтобы парижские актеры соизволили исполнить хор хотя бы в двух-трех сценах, и еще большего труда – принудить их принять трагедию, где почти вовсе не было любви. Артистки подняли меня на смех, обнаружив, что в пьесе отсутствует роль возлюбленной. Сцена взаимного признания Эдипа и Иокасты, заимствованная отчасти из Софокла, была сочтена безвкусной. Одним словом, актеры, отличавшиеся в ту пору мелким щегольством и большим самомнением, отказались играть мою пьесу.

Будучи весьма юным, я счел, что они правы; я испортил мою пьесу, дабы стяжать их благосклонность, опошлив нежными чувствами сюжет, столь мало им соответствующий. Увидев, что немного любви в трагедии все же есть, они ко мне смягчились, однако большую сцену Иокасты и Эдипа они отвергли напрочь, они глумились над Софоклом и его подражателем. Я проявил стойкость, я объяснял, я пустил в ход друзей, наконец лишь благодаря влиянию покровителей мне удалось добиться, чтобы «Эдипа» сыграли.

Был там актер по имени Кино (Дюфрен)[335], говоривший вслух, что в наказание за мое упрямство следовало бы сыграть пьесу такой, какова она есть, с ее никуда не годным четвертым актом, переведенным с греческого. На меня смотрели, впрочем, как на наглеца, посмевшего взяться за сюжет, в коем столь преуспел ранее Пьер Корнель. Тогда «Эдипа» Корнеля находили великолепным, я же считал его весьма неудачным произведением, не осмеливаясь, однако, высказать это вслух; я сказал об этом лишь десять лет спустя, когда уже все пришли к тому же мнению.

Для того чтобы справедливость восторжествовала, нередко требуется долгий срок; ее воздали несколько раньше обоим «Эдипам» г. де Ламотта[336]. Достопочтенный отец Турнемин, очевидно, передал Вам небольшое предисловие[337], где я вступаю с ним в полемику. Г-н де Ламотт отличается замечательным присутствием духа, он отчасти напоминает того греческого атлета, который, будучи поверженным, утверждал, что взял верх.

Я с ним не согласен ни в чем, но Вы научили меня, как должно вести войну порядочному человеку. Мои возражения написаны с такой учтивостью, что я просил его самого просмотреть предисловие, в каждой строке которого пытаюсь доказать, что он неправ; он самолично одобрил мое скромное полемическое сочинение. Вот как следовало бы сражаться литераторам, вот каким оружием они пользовались бы, если прошли бы Вашу школу, но они, как правило, язвительней адвокатов и невоздержанней янсенистов. Гуманная словесность стала весьма негуманной; здесь оскорбляют, клевещут, строят козни, сочиняют куплеты. Забавно, что считается дозволенным говорить людям в письменном виде то, чего никто не осмелился бы сказать им в лицо! […]

Предисловие к «Эдипу» издания 1730 года

«Эдип», который выходит в этом новом издании, впервые был сыгран в конце 1718 года. Публика приняла его весьма снисходительно. С тех пор трагедия не сходила со сцены и, несмотря на ее слабости, еще сейчас смотрится с удовольствием; я приписываю это отчасти тому, что ей всегда везло с исполнителями, отчасти – пышности и патетичности самого зрелища.

Отец Фолар, иезуит, и г. де Ламотт, член Французской академии, оба обработали впоследствии тот же сюжет[338], и оба избегли допущенных мною ошибок. Не мне говорить об их пьесах, моя критика и даже мои похвалы равно показались бы подозрительными. Тем паче в мои намерения не входит предлагать в связи с этой трагедией некую поэтику; я убежден, что все тонкие рассуждения, которыми нам прожужжали уши в последние годы, не стоят одной гениальной сцены, и что из «Полиевкта» или «Цинны» можно почерпнуть куда больше, нежели из всех предписаний аббата д’Обиньяка[339]; Север и Полина – истинные учителя в искусстве. Множество книг, написанных о живописи знатоками, не обогатят ученика так, как один взгляд на портрет, созданный Рафаэлем.

Начала всех искусств, связанных с воображением, доступны и просты, все они почерпнуты у природы и разума. Прадонам и Буайе они были известны не хуже, чем Корнелям и Расинам[340]; разница была и будет лишь в их приложении. Музыка авторов «Армиды» и «Иссе»[341] подчиняется тем же правилам, что и музыка самых плохих композиторов; Пуссен исходил в своей работе из тех же начал, что и Виньон[342]. Поэтому писателю в такой же мере бесполезно предварять трагедию разговором о правилах, в какой живописцу неуместно предуведомлять публику рассуждением о своих картинах или музыканту пытаться доказать, что его музыка должна нравиться.

Но коль скоро г. де Ламотт желает установить правила, прямо противоположные тем, которыми руководствовались наши великие мастера, то справедливо встать на защиту этих древних законов, не потому, что они древние, но потому, что они хороши и нужны, а также потому, что в человеке его достоинств они могут встретить опасного противника.

О трех единствах

Г-н де Ламотт прежде всего желает упразднить единство действия, места и времени.

Французы первыми среди современных наций возродили эти мудрые правила театра; другие народы долгое время отвергали иго, казавшееся слишком суровым, но поскольку это иго было справедливым, а разум в конце концов одерживает верх, то со временем покорились и они. Сегодня в Англии авторы даже предпочитают уведомлять перед началом своих пьес, что длительность происходящего равна длительности представления, они пошли дальше нас, бывших в сем их учителями. Все народы начинают считать варварскими те времена, когда самые крупные гении, такие как Лопе де Вега или Шекспир, не придерживались этих правил, они признают даже, что обязаны нам тем, что мы вывели их из этого варварства. Неужто нужно, чтобы француз употребил сегодня весь свой ум, дабы снова нас в него ввергнуть?

Если бы мне нечего было оказать г. де Ламотту кроме того, что Корнель, Расин, Мольер, Аддисон, Конгрив, Маффеи – все соблюдали законы театра[343], этого одного было бы уже довольно, чтобы остановить каждого, кто намеревается их преступить, однако г. де Ламотт достоин того, чтобы его опровергали, ссылаясь больше на доводы разума, нежели на авторитеты.

Что такое театральная пьеса? Представление некоего действия. Почему одного действия, а не двух или трех? Да потому, что ум человеческий неспособен объять одновременно несколько объектов, потому что интерес, дробясь, скоро угасает, потому что даже на картине нам противно видеть сразу два события, потому, наконец, что сама единая природа внушила нам сие предписание, которое должно пребывать, как и она, неизменным.

По той же причине необходимо единство места, ибо одно действие не может совершаться одновременно в нескольких местах. Если персонажи, которых я вижу в первом акте, находятся в Афинах, как могут они во втором оказаться в Персии? Не написал же г. Лебрен на одном полотне Александра в Арбеллах и в Индии?[344] «Меня ничуть не удивило бы, – говорит г. де Ламотт, – если бы нация здравомыслящая, но менее преданная правилам, примирилась с тем, что видит в первом акте, как Кориолану выносят приговор в Риме[345], в третьем – как его вольски принимают, в четвертом – как он осаждает Рим и т. д.». Во-первых, я не могу себе представить, чтоб здравомыслящий и просвещенный народ не был предан правилам, коль скоро все они зиждутся на здравом смысле и все созданы для его удовольствия. Во-вторых, кто не ощутит, что здесь перед нами три трагедии и что подобный план, будь он даже воплощен в прекрасных стихах, не порождает ничего, кроме пьесы Жоделя или Арди[346], зарифмованной нашим искусным современником?

Единство времени естественно вытекает из двух первых. Вот, я полагаю, наглядное, тому доказательство. Я присутствую на представлении трагедии, то есть некоего действия; сюжет есть свершение этого единственного действия. В Риме составляется заговор против Августа; я хочу знать, что случится с Августом и заговорщиками. Ежели поэт растянет действие на пятнадцать дней, он должен сообщить мне, что произойдет в течение пятнадцати дней, ибо я здесь присутствую, дабы быть осведомленным о том, что происходит. Однако если он показывает события, случившиеся в течение пятнадцати дней, то это по меньшей мере пятнадцать различных действий, как бы ни было незначительно каждое из них. Это уже не осуществление заговора, к которому нужно было подойти как можно быстрее, это пространная история, лишенная интереса, поскольку ей недостает живости и поскольку момент разрешения, которого я только и жду, отдаляется. Я пришел в театр вовсе не ради того, чтобы услышать историю героя, а ради того, чтобы увидеть одно событие его жизни. Мало того, зритель находится в театре всего три часа; следовательно, и действие должно занимать не более трех часов. «Цинна», «Андромаха», «Баязет», «Эдип» – будь то «Эдип» великого Корнеля, г. де Ламотта или даже мой, если мне дозволено его упомянуть, – длятся не дольше. И если некоторые другие пьесы требуют более долгого времени, эту вольность можно допустить лишь ради красот произведения, но, чем эта вольность значительней, тем скорее она переходит в слабость.

Мы часто простираем единство времени до суток, единство действия – до ограды дворца. Будь мы суровей, некоторые прекрасные сюжеты оказалось бы невозможно осуществить; будь мы снисходительней, это открыло бы путь злоупотреблениям. Ибо стоит установить однажды, что театральное действие может происходить в течение двух дней, как какой-нибудь автор употребит на него две недели, а другой и два года, и если строго не ограничить место действия, то не придется долго ждать пьес, подобных старинному «Юлию Цезарю»[347] англичан, где Кассий и Брут в первом акте находятся в Риме, а в пятом – в Фессалии.

Эти правила, когда им следуют, не только препона ошибкам, но и источник подлинно прекрасного, так же как точное соблюдение правил красоты в архитектуре необходимо ведет к построению здания, радующего взор. Очевидно, что, придерживаясь единства действия, места и времени, трудно создать пьесу, лишенную простоты; отсюда достоинства всех пьес г. Расина, те самые, которых требовал Аристотель[348]. Г-н де Ламотт, отстаивая трагедию своего сочинения, отдает предпочтение не благородной простоте, а множеству событий, он опирается на довод, что «Береника»[349] обычно ставится невысоко, тогда как «Сид» до сих пор пользуется всеобщим уважением. Действительно, «Сид» трогательнее «Береники», но «Береника» достойна осуждения только потому, что это скорее элегия, нежели простая трагедия, меж тем как «Сид», действие которого подлинно трагично, обязан своим успехом отнюдь не множеству событий, напротив, он нравится, несмотря на это множество, так же как он трогает несмотря на инфанту, а вовсе не благодаря инфанте.

Г-н де Ламотт полагает, что возможно подняться над всеми этими правилами, придерживаясь единства интереса, которое, как он утверждает, им придумано и которое он именует парадоксам; но его единство интереса представляется мне не чем иным, как единством действия. «Если несколько персонажей, – говорит он, – различным образом заинтересованы в одном и том же событии, и если все они достойны того, чтобы я занялся их страстями, то в этом случае мы имеем единство действия, а не единство интереса».

Взяв на себя смелость поспорить с г. де Ламоттом по этому незначительному поводу, я перечитал речь великого Корнеля о трех единствах; лучше выслушать мнение великого мастера, нежели мое. Вот как говорит он:

«Итак, я полагаю, и я это уже говорил, что единство действия состоит в единстве интриги и единстве опасности». Пусть читатель прочтет это место у Корнеля, он легко решит, кто прав – г. де Ламотт или я. Даже если бы я не мог опереться на веское суждение великого поэта, разве нет у меня довода еще более убедительного? Это – опыт. Перечитайте лучшие из наших французских трагедий, в них непременно окажутся персонажи, чьи интересы не совпадают, но все эти разные интересы так или иначе связаны с интересами главного героя, этим определяется единство действия. Если, напротив, отдельные интересы не имеют отношения к главному действующему лицу, все линии не сходятся в едином центре, интерес раздваивается, раздваивается также и то, что именуется в театре действием.

Будем же придерживаться, подобно великому Корнелю, трех единств, которые объемлют собой и все прочие правила, то есть прочие красоты.

Г-н де Ламотт именует их правилами произвольными и утверждает, что наши трагедии могут отлично обойтись без них, коль скоро ими пренебрегает наша опера; это, по-моему, все равно что пытаться преобразовать законное правление по образцу анархии.

Об опере

Опера – спектакль столь же причудливый, сколь и великолепный, где зрение и слух наслаждаются больше, чем ум, спектакль, где подчинение музыке приводит к самым нелепым недостаткам, где приходится петь ариетты на развалинах города и танцевать вокруг могилы, где мы видим дворец Плутона и дворец Солнца, богов, демонов, магов, чудеса, чудовищ, замки, которые возникают и рушатся во мгновение ока. Мы терпим все эти сумасбродства и даже находим в них удовольствие, ибо мы здесь в волшебной стране, и стоит только потешить нас зрелищем, красивыми танцами, красивой музыкой, несколькими интересными сценами, мы уже довольны. Было бы так же нелепо требовать от «Алкесты»[350] единства действия, места и времени, как пытаться ввести танцы и демонов в «Цинну» или «Родагуну».

Однако, несмотря на то что для опер три единства необязательны, лучшие из опер все же те, где эти правила нарушаются в меньшей степени, а в некоторых из них, если я не ошибаюсь, мы находим даже соблюдение единств, где они необходимы и естественны, способствуя возбуждению интереса у зрителя. Как же может г. де Ламотт попрекать легкомыслием нашу нацию за то, что мы осуждаем в одном зрелище то, что одобряем в другом? Не найдется никого, кто не смог бы ответить г. де Ламотту: «Я с полным основанием жду от трагедии большего совершенства, нежели от оперы, ибо в трагедии мой интерес не дробится, удовольствие мое не зависит от сарабанды и па-де-де, и ей надлежит усладить лишь мою душу. Я восхищаюсь умением человека вывести и развить в одном месте, в один день одно событие, которое мой ум воспринимает не утомляясь и которое постепенно овладевает моим сердцем. И чем яснее мне, сколь трудна эта простота, тем больше она меня чарует, и если впоследствии я хочу осмыслить свое удовольствие, то могу согласиться с г. Депрео, который говорит:

Одно событие, вместившееся в сутки,

В едином месте пусть на сцене протечет».

«За меня, – мог бы сказать он, – веское мнение великого Корнеля, и более того, его пример, удовольствие от его произведений, большее или меньшее в зависимости от соблюдения им этого правила».

Г-ну де Ламотту мало того, что он пожелал отнять у театра его основные правила, он хочет отнять у него также поэзию и предлагает нам трагедию в прозе.

О трагедиях в прозе

Этот искусный и плодовитый автор, только и писавший, что стихи или прозаические произведения по поводу собственных стихов, выступает против искусства, к которому сам причастен, проявляя к нему то же презрение, которое он проявлял к Гомеру, им же, впрочем, переведенному[351]. Никогда ни Вергилию, ни Тассо, ни г. Депрео, ни г. Расину, ни г. Попу[352] не пришло бы в голову выступать против гармонии стиха так же, как г. Люлли против музыки или г. Ньютону против математики. Попадались люди, которым иногда была присуща слабость считать себя стоящими выше своего ремесла, что является верным средством оказаться ниже его, но такие, которые стремились бы его унизить, пока не встречались. Слишком многие презирают поэзию, поскольку ее не знают. В Париже полно людей, обладающих здравым смыслом, но бесчувственных к гармонии; музыка для них всего лишь шум, а поэзия представляется им замысловатым безумием. Ежели эти люди узнают, что заслуженный человек, который выпустил пять или шесть книг стихов, придерживается того же мнения, не сочтут ли они себя вправе видеть во всех других поэтах безумцев и лишь в нем одном – человека, вновь обретшего разум? Поэтому ему нельзя не ответить во имя чести искусства и, осмелюсь сказать, во имя чести страны, отчасти обязанной своей славой у иноземцев именно совершенству этого искусства.

Г. де Ламотт утверждает, что рифма – варварский прием[353], придуманный не столь уж давно.

Однако все народы земли, за исключением древних римлян и греков, рифмовали и продолжают рифмовать. Повторение одних и тех же звуков столь естественно для человека, что мы находим рифму и у дикарей, и в Риме, и в Париже, и в Лондоне, и в Мадриде. Монтень приводит в переводе на французский рифмованную американскую песенку[354]; в одном из «Зрителей»[355] Аддисона есть перевод рифмованной лапландской оды, исполненной истинного чувства.

Греки, quibus dedit ore rotundo Musa loqui[356], родившиеся под более счастливыми небесами и одаренные природой органами более утонченными, нежели прочие народы, создали язык, все слоги которого могли, благодаря их долготе или краткости, выражать томление или бурные порывы души. Из этого многообразия слогов и интонаций слагалась гармония греческого стиха и даже прозы, гармония, постигнутая и воспроизведенная древними итальянцами, но с тех пор всем иным народам недоступная. Однако, будь то рифма или ритмизированные слоги, поэзия, против которой восстает г. де Ламотт, была и будет вечно культивироваться всеми народами.

До Геродота греки даже историю писали в стихах, они переняли этот обычай у древних египтян, самого мудрого, ученого и просвещенного народа земли. Обычай был весьма разумен, ибо цель истории состояла в том, чтобы сохранить для потомства память о немногочисленных великих людях, которые должны были служить ему примером. Никому тогда еще не приходило в голову создавать историю какого-нибудь монастыря или городка в нескольких томах ин-фолио, записывалось лишь то, что было этого достойно, то, что людям надлежало запомнить наизусть. Поэтому в помощь памяти привлекали гармонию стиха. Поэтому же первые философы, законодатели, основатели религий и историки – все были поэтами.

Кажется, что при таком назначении поэзии ей должно было не хватать либо точности, либо гармонии. Но можно ли вообразить, что, после того как Вергилий и Гораций сочетали оба эти достоинства, кажущиеся несоединимыми, после того как гг. Депрео и Расин писали, как Вергилий и Гораций, человек, который их читал, который знает, что они переведены почти на все европейские языки, может до такой степени принижать дар, стяжавший честь ему самому? Я ставлю наших Депрео и Расинов в один ряд с Вергилием за их заслуги в стихосложении, ибо, родись автор «Энеиды» в Париже, он бы, подобно им, рифмовал, а живи оба эти француза во времена Августа, они, подобно Вергилию, использовали бы метр латинского стиха. Поэтому когда г. де Ламотт называет стихосложение «механическим и смехотворным трудом», он возводит обвинение в смехотворности не только против всех наших великих поэтов, но и против поэтов Античности.

Вергилий и Гораций подчиняли себя столь же механической работе, как и наши авторы; счастливое сочетание спондеев и дактилей требовало не меньшего труда, чем наши рифмы и полустишья. Тут нужно было незаурядное усердие, коль скоро «Энеида» за одиннадцать лет не была еще доведена до совершенства[357].

Г-н де Ламотт утверждает, что трагедия во всяком случае ничего не теряет ни в изяществе, ни в силе, будучи написана в прозе. В доказательство он перелагает прозой первую сцену «Митридата»[358]; ее невозможно прочесть. Он не считает, что величайшая заслуга стиха в том, что он не уступает в точности прозе; преодоление сей высшей трудности и пленяет знатоков – превратите стихи в прозу, исчезнет как эта заслуга, так и удовольствие.

«Но, – говорит он, – наши соседи вовсе не пользуются рифмой в своих трагедиях». Это правда, но и эти пьесы написаны в стихах, ибо в гармонии нуждаются все народы мира. Следовательно, необходимо только выяснить, должен ли быть наш стих рифмованным или нет. Гг. Корнель и Расин употребляли рифму: боюсь, что желание проложить иной путь объясняется скорее неспособностью следовать по пути этих великих людей, нежели стремлением к новому. Итальянцы и англичане могут обойтись без рифмы, ибо их языку свойственны инверсии, а поэзии множество вольностей, нам недоступных. У каждого языка свой дух… Дух нашего языка – ясность и изящество, мы не допускаем никаких вольностей в нашей поэзии, которая должна следовать, как и наша проза, строгому порядку наших мыслей. Поэтому мы испытываем насущную потребность в повторе звуков, дабы нашу поэзию нельзя было спутать с прозой. Всем известны строки:

Где скрыться мне? Бежать в подземную обитель?

О, что я говорю! Там Минос, мой родитель,

И урну держит он, врученную судьбой,

И строгий суд вершит над бледною толпой[359].

Замените их:

Где скрыться мне? Бежать в подземную обитель?

О, что я говорю! Там мой отец, там Минос,

И урну держит он, врученную судьбой,

И строгий суд вершит над сонмом пришлецов.

Как ни поэтичны эти строки, разве они доставляют то же удовольствие, когда не украшены рифмами? […]

Г. де Ламотт сравнивает наших поэтов, то есть наших Корнелей, Расинов, Депрео, с кропателями акростихов и с фокусниками, которые пропускают зернышки проса через игольное ушко; он добавляет, что авторам всех этих детских выкрутасов нечем похвалиться, кроме преодоления трудностей. Я признаю, что, если говорить о плохих стихах, это во многом справедливо, ничем, кроме рифмы, они не отличаются от плохой прозы, а рифма сама по себе еще не дарует ни достоинств поэту, ни удовольствия читателю. В Гомере и Вергилии нравятся не дактили и спондеи, а пленительная гармония, рожденная трудным размером. Тот, кто станет преодолевать трудность ради одной заслуги ее преодоления, безумец, но тот, кто из этих препятствий сумеет извлечь красоты, услаждающие всех, мудр и неподражаем. Весьма трудно создавать прекрасные картины, красивые статуи, хорошую музыку, хорошие стихи; поэтому имена людей, которые поднялись на эту недосягаемую высоту, преодолели эти препятствия, возможно, переживут надолго королевства, где они родились.

Я позволил бы себе оспорить еще некоторые положения г. де Ламотта, но это можно было бы расценить как личные нападки, заподозрить во мне злобный умысел, который мне столь же чужд, как и суждения г. де Ламотта. Мне куда приятнее извлекать пользу из здравых и тонких мыслей, разбросанных в его книге, нежели заниматься опровержением некоторых из них, кои, на мой взгляд, менее справедливы, чем другие. С меня довольно, что я попытался защитить искусство, которое люблю и которое он должен был бы защитить сам.

Упомяну лишь, с дозволения г. де Лафэ[360], его оду во славу гармонии, где он в красивых стихах опровергает систему г. де Ламотта. Последний ответил на нее в прозе. Вот стансы, где г. де Лафэ свел в строки, исполненные гармонии и воображения, почти все выдвинутые мною доводы:

Запомни: свод строжайших правил

Не отнимал у мысли крыл,

Он лишь размаху им прибавил,

Их силы удесятерил.

Как в трубы загнанные воды,

Сперва лишенные свободы,

Потом взмывают к небесам,

Так, облаченный формой ясной,

Стих правильный и сладкогласный,

Легко находит путь к сердцам.

Я никогда не встречал сравнения более справедливого, изящного и лучше выраженного. Г. де Ламотт, которому следовало бы ответить в том же духе, вместо этого исследует, что является причиной подъема воды – трубы или высота ее падения. Однако, – продолжает он, – в каких стихах мы найдем в большей мере, нежели в прозе, сию первоначальную высоту мыслей? И т. д.

Я полагаю, что г. де Ламотт ошибается как физик, поскольку, не будучи стесненной трубами, о которых идет речь, вода вовсе не поднимется, с какой бы высоты она ни падала. Но не ошибается ли он пуще того, как поэт? Неужели он не чувствует, что, подобно тому, как узда стихотворного размера создает гармонию, радующую слух, точно так же строгие границы, стесняющие свободный ток воды, производят фонтан, услаждающий взор? И разве это сравнение не столь же справедливо, сколь и приятно? Г. де Лафэ нашел, без сомнения, лучший ответ, нежели я, он повел себя как тот философ[361], который, не разубеждая софиста, отрицавшего движение, ограничился тем, что прошелся перед ним. Г. де Ламотт отрицает гармонию стиха; г. де Лафэ посылает ему гармоничные стихи; уже одно это должно служить мне напоминанием, что настал момент завершить мою прозу.

Рассуждение о трагедии[362]

Милорду Болингброку[363]

Если я посвящаю англичанину пьесу, представленную в Париже, то не потому, милорд, что у меня на родине нет весьма просвещенных ценителей и глубоких умов, которым я мог бы оказать эту честь; но, как Вы знаете, трагедия «Брут» родилась в Англии. Вы помните, что, удалившись в Уондсуорт, где я нашел приют у моего друга, г. Фолкенера, достойного и добродетельного гражданина, я стал писать по-английски в прозе первый акт этой пьесы, который почти не претерпел изменений, будучи переложен ныне французским стихом. Я иногда говорил Вам о моем замысле, и мы удивлялись, что ни один англичанин не обратился к этому сюжету[364], который, быть может, всего более подходит для вашего театра. Вы побуждали меня продолжать сочинение, соответствующее столь высоким чувствам. Позвольте же преподнести Вам «Брута», хотя и написанного на ином языке, docte sermonis utriusque linguae[365], – Вам, который мог бы преподать мне уроки французского языка, так же как и английского, Вам, который мог бы научить меня по крайней мере придавать моему слогу ту силу и энергию, которую сообщает речи благородная свобода мысли, ибо мощные душевные движения всегда выражаются в языке, и кто сильно мыслит, тот сильно и говорит.

Признаюсь Вам, милорд, что по возвращении из Англии, где я провел около двух лет в постоянном изучении Вашего языка, я оказался в затруднении, когда решил сочинить французскую трагедию. Я почти привык думать по-английски, я чувствовал, что слова и обороты моего языка уже не приходят мне на ум в таком изобилии, как прежде: так иссякает ручей, когда воду из источника отводят в сторону; мне пришлось потратить немало времени и труда, чтобы вернуть его в прежнее русло. Тогда я хорошо понял, что для того, чтобы преуспеть в искусстве, нужно посвятить ему всю жизнь.

Всего более меня устрашало, когда я вновь вступал на это поприще, что мы не вольны, как вы, писать трагедии нерифмованными стихами, удлинять, а главное, укорачивать почти все слова, переносить из одного стиха в другой часть фразы, связанную с первым по смыслу и интонации, и в случае надобности создавать новые слова, которые у вас всегда получают права гражданства, если они благозвучны, удобопонятны и необходимы. Английский поэт, говорил я, свободный человек, подчиняющий свой язык своему гению, французский – раб рифмы, подчас вынужденный написать четверостишие, чтобы выразить мысль, которую англичанин может передать одною строкой. Англичанин говорит все, что хочет, француз – только то, что может; один бежит по просторному ристалищу, другой идет по дороге узкой и скользкой.

Но вопреки всем этим размышлениям и сетованиям, мы никогда не сможем сбросить иго рифмы, она существенна для французской поэзии. Наш язык допускает мало инверсий, наши стихи не терпят переноса, по крайней мере его можно позволить себе весьма редко; слоги в нашем языке не могут образовывать ощутимую гармонию своей долготой и краткостью, цезуры и определенного числа стоп было бы недостаточно для того, чтобы отличить стихотворение от прозы; рифма, следственно, необходима французским стихам. К тому же множество великих поэтов, писавших рифмованными стихами, такие, как Корнель, Расин, Депрео, настолько приучили наш слух к этой гармонии, что мы не смогли бы выносить стихи другого рода и, повторяю, на всякого, кто захотел бы избавиться от бремени, которое нес великий Корнель, по праву посмотрели бы не как на отважного гения, прокладывающего новую дорогу, а как на человека слишком слабого, чтобы идти по старому пути.

У нас пытались в свое время представлять трагедии в прозе[366], но я не думаю, чтобы ныне такое начинание могло увенчаться успехом – кто обладает большим, не станет довольствоваться меньшим. Никогда не встретит хорошего приема тот, кто объявит публике: «Я намерен уменьшить ваше удовольствие». Если бы среди картин Рубенса или Паоло Веронезе кто-нибудь поместил свои карандашные рисунки, разве не напрасно равнял бы он себя с этими художниками? На празднествах в обычае танцевать и петь; разве было бы довольно вместо этого ходить и говорить под тем предлогом, что ходили бы и говорили хорошо и что это было бы легче и естественнее?

По всей видимости, для всякого трагического театра всегда нужны будут стихи, а для нашего, сверх того, всегда нужна будет рифма. Оковам рифмы и крайней строгости нашего стихосложения мы и обязаны превосходными сочинениями, которые написаны на нашем языке. Мы хотим, чтобы мысль ничем не жертвовала ради рифмы и чтобы рифма не была ни тривиальной, ни слишком изысканной; мы неукоснительно требуем от стиха той же чистоты, той же точности, что и от прозы. Мы не дозволяем ни малейшей вольности, мы желаем, чтобы автор был непрестанно в цепях и тем не менее всегда казался свободным, и мы признаем поэтами только тех, кто выполнил все эти условия.

Вот почему легче написать сто стихов на любом ином языке, чем четыре стиха на французском. Очевидное тому доказательство – пример нашего аббата Рене Демаре, члена Французской Академии и академии Круска[367]: он с успехом перевел Анакреона на итальянский язык, а его французские стихи, за исключением двух или трех четверостиший, принадлежат к самым посредственным. То же самое случилось с нашим Менажем[368]. Сколько было у нас умников, которые писали отменные стихи на латыни, но не могли сочинить ничего сносного по-французски!

Я помню, сколько споров о нашем стихосложении мне пришлось выдержать в Англии, и знаю упреки в ребячливости, которые я часто слышал от высокоученого епископа Рочестерского[369] по тому поводу, что мы накладываем на себя узду, как он утверждает, без всякой надобности. Но уверяю Вас, милорд, что, чем лучше иностранец будет знать наш язык, тем скорее он примирится с рифмой, которая поначалу пугает его. Она не только необходима для нашей трагедии, но и украшает даже наши комедии. Острота в стихах легче запоминается, картины человеческой жизни всегда ярче в стихах, чем в прозе, а когда по-французски говорят «стихи», тем самым говорят «рифмованные стихи»; достаточно сказать, что комедии в прозе великого Мольера после его смерти пришлось переложить стихами[370], и теперь их играют только в этой форме.

Поскольку я не могу, милорд, позволить себе во французском театре нерифмованные стихи, каковые в обычае в Италии и Англии, я хотел бы по крайней мере перенести на нашу сцену некоторые красоты вашей. Правда, я должен признать, что английский театр весьма несовершенен. Я слышал из Ваших уст, что у вас нет ни одной хорошей трагедии, но зато в ваших столь уродливых пьесах есть восхитительные сцены.

Доселе почти всем трагическим авторам вашей нации недоставало той чистоты, той размеренности, той благопристойности действия и стиля, того изящества и всех тех тонкостей искусства, которые создали завидную репутацию французскому театру со времен великого Корнеля, но ваши самые неправильные пьесы имеют одно большое достоинство: захватывающее действие.

У нас во Франции есть почитаемые трагедии, которые представляют собой скорее разговоры, нежели изображение события. Один итальянский критик писал мне в письме о театрах: «Un critico del nostro «Pastor Fido» disse, che quel componimento era un riassunto di bellissimi madrigali; credo, se vivesse, che direbbe delle tragedie francese che sono un riassunto di belle elegie e sontuosiepitalami»[371]. Боюсь, что этот итальянец прав. Наша чрезмерная деликатность иногда понуждает нас переносить в рассказ то, что мы хотели бы представить. Мы боимся показывать на сцене новые зрелища нации, привыкшей осмеивать все необычное.

Место, где играют комедию, и вошедшие в обиход нарушения надлежащего порядка – еще одна причина той сухости, в которой можно упрекнуть некоторые из наших пьес. Расположенные на подмостках скамьи, предназначенные для зрителей[372], сужают сцену и делают почти невозможным всякое действие. Из-за этого неудобства декорации, столь хвалимые древними, редко подходят для пьесы. В особенности это мешает актерам переходить на глазах у зрителей из одного покоя в другой, как это разумно делали греки и римляне, чтобы сохранить одновременно единство места и правдоподобие.

Как отважились бы мы в нашем театре вывести тень Помпея[373] или дух Брута среди стольких молодых людей, которые на самые серьезные вещи смотрят лишь как на повод для острословия? Как принести на сцену тело Марка, взирая на которое Катон, его отец, восклицает: «Счастливый юноша, ты умер за свою родину. О, друзья мои, дайте мне счесть его славные раны! Кто не пожелал бы так умереть во имя отчизны? Зачем мы можем пожертвовать лишь одну жизнь?.. Друзья, не оплакивайте мою утрату, не сожалейте о моем сыне; оплакивайте Рим – нет более владыки мира. О свобода! О моя родина! О добродетель!» и т. д. Вот что покойный г. Аддисон не побоялся представить в Лондоне[374], вот что было переведено на итальянский язык и сыграно не в одном городе Италии. Но если бы мы отважились дать такой спектакль в Париже, представляете себе, как зашикал бы партер и как отвернулись бы от этого зрелища наши дамы?

Вы не можете вообразить, как далеко заходит эта деликатность. Автор нашей трагедии «Манлий»[375] заимствовал свой сюжет из английской пьесы г. Отуэя[376], озаглавленной «Спасенная Венеция». Этот сюжет взят из истории заговора маркиза Бедмара[377], написанной аббатом де Сен-Реаль[378], и позвольте мне сказать мимоходом, что это историческое сочинение, пожалуй, не уступающее Саллюстию[379], гораздо выше пьесы Отуэя и нашего «Манлия». Прежде всего Вы видите, что, поддавшись предрассудку, французский автор дал римские имена участникам известного события, которых англичанин, естественно, вывел под их истинными именами. В английском театре никто не нашел смешным, что испанский посол зовется Бедмар, а заговорщики – Жаффье, Жак-Пьер, Эллиот; во Франции только из-за этого пьеса могла провалиться.

Но заметьте, что Отуэй не боится собрать вместе всех заговорщиков. Рено принимает у них клятву, указывает каждому его место, назначает час резни и время от времени бросает беспокойные и подозрительные взгляды на Жаффье, которому он не доверяет. Он произносит перед ними патетическую речь, которую аббат де Сен-Реаль приводит от слова до слова: «Никогда еще столь глубокий покой не предшествовал столь великому смятению. Нам посчастливилось ослепить самых прозорливых, успокоить самых боязливых, усыпить самых бдительных, обмануть самых хитроумных; мы живем еще, дорогие друзья, мы живем, и скоро наша жизнь станет гибельной для здешних тиранов» и т. д.

Что сделал французский автор? Он побоялся вывести на сцену столько действующих лиц; он удовольствовался тем, что вложил в уста Рено, выступающего здесь под именем Рутилия, малую часть той же речи, которую тот, по его словам, только что держал перед заговорщиками. Разве Вы не чувствуете по одному этому изложению, насколько сцена, о которой идет речь, у английского автора выше, нежели у французского, если даже в остальном пьеса Отуэя чудовищна?

С каким удовольствием смотрел я в Лондоне вашу трагедию о Юлии Цезаре[380], которая вот уже сто пятьдесят лет доставляет наслаждение вашей нации! Я не намереваюсь, разумеется, одобрять варварские неправильности, которыми она полна; удивительно только, что их не оказывается еще больше в пьесе, сочиненной в невежественный век человеком, который даже не знал латыни и не имел иного учителя, кроме своего гения. Но несмотря на столько грубых ошибок, с каким восхищением я видел, как Брут, еще держа кинжал, обагренный кровью Цезаря, собирает римский народ и с ораторской трибуны обращается к нему с такой речью:

«Римляне, сограждане, друзья! Если есть среди вас человек, который был привязан к Цезарю, пусть он знает, что Брут был не меньше привязан к нему; да, я любил его, римляне, и если вы меня спросите, почему я пролил его кровь, я вам отвечу: потому что Рим я любил больше. Неужели бы вы предпочли видеть Цезаря живым и умереть рабами, чем купить свободу ценой его смерти? Цезарь был моим другом, и я оплакиваю его, он был удачлив, и я рукоплескал его триумфам, он был доблестен, и я его чтил, но он был властолюбив, и я убил его. Кто здесь столь жалок, что скорбит о рабстве? Если такой найдется, пусть говорит, – я оскорбил его. Кто здесь столь низко пал, что забыл о том, что он римлянин? Если такой найдется, пусть говорит, – лишь он один мой враг.

Хорримлян. Такого нет, Брут, нет.

Брут. Значит, я никого не оскорбил. Вот несут сюда тело диктатора; последний долг ему отдает Антоний, который хоть и непричастен к каре, постигшей Цезаря, выиграет от его гибели столько же, сколько и я, и пусть каждый из вас чувствует неоценимое счастье быть свободным. Мне остается сказать вам только одно: ради спасения Рима я своей рукой убил моего лучше друга, я сохраню этот кинжал для себя, если Рим потребует мою жизнь.

Х о р. Живи, Брут! Живи, живи!»

После этой сцены Антоний возбуждает жалость в сердцах тех самых римлян, которым Брут внушил свою суровость и жестокость. Коварной речью Антоний укрощает их гордый дух, а когда видит, что они смягчились, показывает им тело Цезаря и, прибегая к самым патетическим тирадам, подстрекает их к возмущению и мести. Французы, пожалуй, не потерпели бы, чтобы в их театрах выступал хор, состоящий из римских ремесленников и плебеев, чтобы окровавленное тело Цезаря было выставлено напоказ народу и чтобы с ораторской трибуны народ подстрекали ко мщению. Дело привычки, сей владычицы мира, изменить вкусы нации и превратить в источник удовольствия предмет нашего отвращения.

У греков мы находим сцены, на наш взгляд, не менее отталкивающие. Ипполит, разбившись о скалы[381], считает свои раны и издает крики боли. Филоктет корчится в муках[382], и черная кровь течет из его язвы. Эдип, выколовший себе глаза[383] и запятнанный кровью, которая еще каплет из его глазниц, сетует на богов и людей. Слышатся вопли Клитемнестры[384], которую убивает ее собственный сын, а Электра кричит на сцене: «Рази, не щади ее, она не пощадила нашего отца». Прометей прикован к скале гвоздями, которые вбивают ему в живот и в руки. Фурии отвечают окровавленной тени Клитемнестры[385] нечленораздельными воплями. Одним словом, многие греческие трагедии полны чрезмерно ужасного.

Я понимаю, что греческие трагики, которые, впрочем, были выше английских, часто заблуждались, принимая отвратительное за ужасное, а отталкивающее и невероятное за трагическое и чудесное. Во времена Эсхила искусство было еще в младенчестве, как и в Лондоне во времена Шекспира, но, несмотря на большие ошибки греческих поэтов и даже ваших, мы находим у них истинный пафос и необыкновенные красоты; и если иные французы, знающие иноземные трагедии и нравы только по переводам да понаслышке, безоговорочно осуждают их, то мне кажется, они подобны слепым, которые стали бы уверять, что роза не может ласкать взор, потому что они на ощупь чувствуют, сколько у нее шипов. Но если греки и вы переходите границы благопристойности и если в особенности англичане дали ужасные спектакли, желая дать ужасающие, то мы, французы, в той же мере щепетильные, в какой вы были безрассудны, слишком сдерживаем себя из страха увлечься и порой не достигаем трагического, опасаясь выйти за его пределы.

Я отнюдь не предлагаю, чтобы сцена стала местом резни, как у Шекспира и его последователей, которые, не обладая его гением, переняли лишь его недостатки, но я смею думать, что есть ситуации, которые все еще кажутся французам лишь отвратительными и безобразными, но которые, будучи освобождены от излишеств, искусно представлены и, главное, смягчены очарованием прекрасных стихов, могли бы доставить нам наслаждение, о коем мы даже и не подозреваем.

Порою на холсте дракон иль мерзкий гад

Живыми красками нам услаждает взгляд.

(Буало, «Поэтическое искусство», III, ст. 1–2)

Пусть мне по крайней мере скажут, почему героям и героиням наших трагедий позволено лишать себя жизни, но запрещено кого-либо убивать. Разве на сцене льется меньше крови, когда Аталида[386] закалывает себя кинжалом из-за своего возлюбленного, чем пролилось бы при убийстве Цезаря? И если зрелище мертвого сына, которое является глазам Катона[387], служит поводом для восхитительной речи старого римлянина, если этой сцене рукоплескали в Англии и в Италии самые ревностные приверженцы французской благопристойности, если она не покоробила самых чувствительных женщин, почему бы и французам не привыкнуть к подобным спектаклям? Разве не одинаковы по своей природе все люди?

Все эти законы, согласно которым на сцене не должно проливать кровь, не должно говорить более, чем трем собеседникам и т. д., мне кажется, могли бы допускать у нас, как они допускали у греков, некоторые исключения. Правила благопристойности, всегда несколько произвольные, не таковы, как основные правила театрального искусства, к которым принадлежат три единства. Было бы слабостью и беспомощностью распространять действие за пределы надлежащего времени и места. Спросите у автора, который включил в пьесу слишком много происшествий, в чем причина этой ошибки. Если он прямодушен, он Вам ответит, что у него недостало таланта, чтобы заполнить пьесу одним событием, а если действие у него развертывается в течение двух дней и в двух городах, значит, он недостаточно искусен, чтобы вместить его в три часа и в ограду дворца. Совсем иначе обстоит дело с автором, который представил бы на сцене зрелище, внушающее ужас; он не нарушил бы правдоподобия, и эта смелость отнюдь не говорила бы о его слабости, а, напротив, свидетельствовала бы о большом таланте, необходимом для того, чтобы своими стихами придать истинное величие действию, которое без возвышенного стиля было бы лишь жестоким и отталкивающим.

Вот на что отважился однажды наш великий Корнель в своей «Родогуне[388]». Он выводит в этой трагедии мать, которая в присутствии двора и иноземного посла хочет отравить сына и невестку после того, как она своей собственной рукой убила другого сына. Она предлагает им кубок с отравленным вином, а когда они отказываются, полные подозрений, сама выпивает его и умирает от яда, который предназначала для них. Столь ужасные удары не должно расточать и не всякому дано наносить их. Такие новшества требуют большой осмотрительности и мастерского исполнения. Англичане сами признают, что Шекспир, например, был единственным среди них, кто умел с успехом вызывать тени и заставлять их говорить:

Within that circle none durst move but he[389].

Чем более величественно или ужасно театральное действие, тем более пошлым оно становится, если его часто повторяют; так, подробности битв, будучи сами по себе как нельзя более страшными, оставляют нас равнодушными и наскучивают нам оттого, что слишком часто описываются в исторических сочинениях. Единственная пьеса г. Расина, которая не лишена помпезности, это его шедевр «Гофолия». Мы видим в ней ребенка на троне, его кормилицу и жрецов, которые его окружают, царицу, повелевающую своим солдатам убить его, левитов, сбегающихся, чтобы его защитить. Все это действие патетично, но если бы не был патетичным и стиль, оно показалось бы ребяческим.

Чем более желает автор поразить зрителей пышностью и торжественностью обстановки, тем более необходимо ему высказывать нечто значительное, не то он будет всего лишь декоратором, а не трагическим поэтом. Около тридцати лет назад в Париже была представлена трагедия «Монтезума»[390]. Спектакль открывался необычайным зрелищем. Декорации изображали великолепный дворец в варварском вкусе, Монтезума появлялся, облаченный в диковинное одеяние, в глубине сцены располагались вооруженные луками рабы, Монтезуму окружали восемь его царедворцев, простертых ниц перед властителем, и пьеса начиналась словами, с которыми он обращался к ним:

Не бойтесь встать с колен. Царь позволяет вам

Взглянуть ему в лицо и волю дать словам.

Это зрелище очаровало зрителей, но вот и все, что было прекрасного в этой трагедии.

Что до меня, то признаюсь, я не без опасений вывел на французскую сцену римских сенаторов в красных мантиях, приступающих к подаче голосов. Я помню о том, что, когда я вывел в «Эдипе» хор фиванцев, возглашавший:

Тебя зовем, о смерть! На помощь нам приди![391]

Покоя дай, о смерть! От мук освободи! –

партер не был потрясен патетикой этих стихов, как того можно было ожидать, а разразился хохотом оттого только, что они якобы звучали смешно в устах неопытных актеров. Это помешало мне в «Бруте» заставить говорить сенаторов, когда Тита обвиняют перед ними, и усилить впечатление, производимое сей ужасной сценой, выразив изумление и скорбь отцов Рима, которые несомненно должны были выказать свои чувства иначе, нежели немой сценой, которая вдобавок даже не была исполнена.

Англичане гораздо больше, чем мы, дорожат действием, их представления больше говорят взору; французы придают больше значения изяществу, гармонии, очарованию стихов. Конечно, хорошо писать труднее, чем заполнять сцену убийцами, орудиями пыток, виселицами, колдунами и привидениями. Поэтому трагедия «Катон», которая делает такую честь г. Аддисону, Вашему преемнику в кабинете министров, по Вашим собственным словам, единственная английская трагедия, хорошо написанная от начала до конца, обязана своей славой только прекрасным стихам, то есть сильным и верным мыслям, выраженным в гармонических стихах.

Стихотворные произведения держатся на красотах деталей, благодаря которым они и переходят к потомству. Часто поэтов делает великими особая манера говорить об обычных вещах, искусство в красивой форме выражать то, что думают и чувствуют все люди. В четвертой книге Вергилия[392] нет ни утонченных чувств, ни романических приключений, все в ней просто и естественно, однако эта книга – великое творение человеческого духа. Расин выше всех других поэтов, которые говорили то же, что и он, только потому, что он сказал это лучше. Корнель поистине велик только тогда, когда он выражается так же хорошо, как он мыслит. Вспомним наставление Депрео:

Пишите так стихи, чтобы они свой след

В умах оставили на много дней и лет.

(«Поэтическое искусство», III, ст. 157–158)

Вот чего нет во многих драматических произведениях, которые приобрели цену в глазах наших зрителей благодаря искусству актера или внешности и голосу актрисы. Сколько плохо написанных пьес выдержало больше представлений, чем «Цинна» и «Британик»! Но никто не запомнил и двух стихов из этих слабых поэм, тогда как многие знают наизусть отрывки из «Британика» и «Цинны». Хотя «Регул» Прадона[393] в некоторых трогательных местах исторгал слезы у зрителей, это и ему подобные произведения у нас презирают, и только их авторы рукоплещут самим себе в своих предисловиях.

Здравомыслящие критики могли бы спросить у меня, почему я говорю о любви в трагедии, которая носит название «Юний Брут», зачем я примешал эту страсть к суровой добродетели римского сената и политике иноземного посла.

Нашу нацию упрекают в том, что мы расслабили театр излишней нежностью; и англичане вот уже около века заслуживают того же упрека, ибо вы все же в некоторой мере переняли наши моды и пороки. Но не позволите ли Вы мне высказать мое мнение на этот счет?

Хотеть, чтобы во всех трагедиях участвовала любовь, значит, на мой взгляд, обнаруживать изнеженный вкус; всегда изгонять ее – значит поддаваться весьма неразумной угрюмости.

Театр, как комический, так и трагический, – живая картина человеческих страстей. Честолюбие принца показывают в трагедии, комедия осмеивает тщеславие мещанина. Тут вы смеетесь над кокетством и интригами горожанки, там вы оплакиваете злосчастную страсть Федры; равным образом любовь вас забавляет в романе и восхищает у Вергилия, воспевающего Дидону.

Сама по себе любовь так же не может почитаться недостатком в трагедии, как и в «Энеиде»; ее должно порицать, только когда она введена некстати или изображена неискусно.

Греки редко представляли эту страсть в афинском театре. Во-первых, потому, что предметом их трагедий вначале были лишь события, внушающие ужас, и зрители привыкли к такого рода зрелищам; во-вторых, потому, что женщины вели в те времена гораздо более уединенную жизнь, чем в наш век, и поскольку таким образом перипетии любви не были, как нынче, у всех на устах, поэтов так не манило описывать эту страсть, которую всего труднее изобразить, ибо это требует особой деликатности. Третья причина, которая кажется мне довольно важной, состоит в том, что в греческом театре не было актрис и роли женщин исполнялись переодетыми мужчинами; по-видимому, язык любви был смешон в их устах.

Совсем иное дело в Лондоне и Париже, и надо признать, что авторы не понимали бы собственных интересов и не знали бы свою аудиторию, если бы заставляли таких актрис, как Олдфилд[394] или Дюкло[395] и Лекуврер[396] говорить только о честолюбии и политике.

Беда в том, что у корифеев нашего театра любовь – всего лишь галантность, а у ваших она порой вырождается в разврат. В нашем «Алкивиаде»[397], пьесе, пользовавшейся большим успехом, но слабо написанной, публику долго восхищали плохие стихи, которые пленительным тоном произносил Эзоп прошлого века[398]:

Когда, воспламенен огнем любови вечной,

Пред милой девою я лил в тоске сердечной

Потоки жгучих слез, и, как немой ответ,

В очах задумчивых забрезжил робкий свет –

Каким исполнила мне душу ликованьем

Она своим немым, но пламенным признаньем!

Я, смертный человек, в тот незабвенный миг

Блаженство на земле бессмертное постиг.

В вашей «Спасенной Венеции» старый Рено хочет силой овладеть женой Жаффье, и она жалуется на него в довольно непристойных выражениях, говоря даже, что он пришел к ней в расстегнутом платье.

Для того чтобы любовь была достойна трагического театра, она должна быть необходимым узлом пьесы, а не чужеродным элементом, насильственно втиснутым в нее, чтобы заполнить пустоту, как это бывает в ваших и наших трагедиях, всегда слишком длинных; нужно, чтобы это была подлинно трагическая страсть, на которую смотрят как на слабость и с которой борются, испытывая угрызения совести.

Нужно либо чтобы любовь приводила к несчастьям и преступлениям, дабы было видно, сколь она опасна, либо чтобы добродетель торжествовала над ней, дабы показать, что ее можно победить; иначе это будет любовь, достойная лишь эклоги или комедии.

Вам решать, милорд, выполнил ли я некоторые из этих условий, но главное, пусть Ваши друзья благоволят не судить о гении и вкусе нашей нации по этому рассуждению и по трагедии, которую я Вам посылаю. Я, быть может, один из тех, кто во Франции занимается изящной словесностью с наименьшим успехом, и если мнения, которые я отдаю на Ваш суд, не заслуживают одобрения, то хулить за это надлежит меня одного.

Посвящение г. Фолкенеру[399], английскому негоцианту, впоследствии послу в Константинополе

Вы англичанин, дорогой друг, а я родился во Франции, но все, кто любит искусство, – сограждане. Все они порядочные люди, придерживающиеся примерно одних и тех же правил и составляющие одну и ту же республику. Поэтому, когда ныне француз посвящает свою трагедию англичанину или итальянцу, это выглядит не более странно, чем если бы гражданин Эфеса или Афин в былые времена посвятил свое сочинение греку из другого города. Итак, я приношу Вам в дар эту трагедию, как моему соотечественнику в литературе и как моему близкому другу.

Я пользуюсь в то же время приятной возможностью сказать моей нации, как смотрят у вас на негоциантов, каким почетом пользуется в Англии профессия, от которой зависит величие государства, и с каким превосходством некоторые из вас представляют свою родину в парламенте и носят звание законодателей.

Я прекрасно знаю, что наши петиметры презирают эту профессию, но Вы знаете также, что и наши и ваши петиметры – существа самой смехотворной породы. Другая причина, побуждающая меня беседовать об изящной словесности скорее с англичанином, чем с кем-либо другим, это ваше счастливое свободомыслие; оно передается мне, в общении с Вами я мыслю смелее.

Своей душе я сам дивлюсь,

Владеет ею собеседник:

Я с привередой привередник,

С веселым весел становлюсь;

Когда передо мной придворный,

Таю растерянность и страх

Под маской вежливо-притворной,

Зато вселяет ум задорный

В меня и силу, и размах;

Я следую его примеру.

Как живописец-ученик,

Что Лемуану, Ларжильеру[400]

Покорно подражать привык,

Советы их берет на веру,

А под конец, утратив меру,

С них списывает каждый блик.

Вергилий это все постиг:

Он, отдавая дань Гомеру,

Хранил особую манеру

И, сам ведя свою галеру,

В веках и славен и велик.

Не опасайтесь, что, посылая Вам мою пьесу, я стану пространно защищать ее. Я мог бы Вам сказать, почему я не наделил Заиру более твердой приверженностью к христианству, пока она не узнала своего отца, почему она скрывает свою тайну от возлюбленного и т. д., но люди умные и любящие судить по справедливости сами поймут мои соображения, а предубежденным критикам, не склонным мне верить, было бы бесполезно их излагать.

Похвалюсь перед Вами только тем, что я написал пьесу достаточно простую – достоинство, на которое во всяком случае должно обратить внимание.

Могучей древности черта.

Одно из лучших достояний –

Возвышенная простота.

Пусть привлечет вас, англичане.

И мощь ее и красота.

У вас на сцене суета,

Убийство, кровь и ужас брани.

А красота всегда проста.

Так не жалейте же стараний.

Пусть воплотится в жизнь мечта.

Что так пленяла Аддисона:

Талантом был он одарен.

Но многословен и учен.

И дочери его Катона

Пример достойный Аддисон,

Но в том, в чем соразмерен он.

Смирите ж буйный и жестокий

Нрав музы вашей и обряд,

Пишите так, чтобы уроки

Мог извлекать и стар и млад.

И чтоб творений дух высокий

Был так же прост, как ваш уклад.

Пусть господа английские поэты не думают, что я хочу дать им в образец мою «Заиру»: я проповедую им естественную простоту и изящество стихов, но отнюдь не ставлю себя в пример. Если «Заира» имела некоторый успех, то я обязан этим гораздо меньше достоинствам моего произведения, нежели осторожности, побуждавшей меня говорить о любви как можно нежнее. Этим я угодил вкусу моих зрителей; можно быть уверенным в успехе, когда обращаешься не столько к рассудку, сколько к чувствам людей. Люди хотят любви, какими бы добрыми христианами они ни были, и я глубоко убежден, что великому Корнелю пришлось бы худо[401], если бы он в своем «Полиевкте» ограничился тем, что заставил неофитов разбивать статуи язычников, ибо испорченность человеческого рода такова, что

Хоть Полиевкт исполнен пыла,

И веры, и других заслуг,

Но публика к нему б остыла,

И зал не отбивал бы рук,

Когда б Полина не любила

Язычника – и впрямь, мой друг,

Любви достойней он, чем верный,

Но слишком набожный супруг.

Примерно то же самое произошло с Заирой. Все, кто ходит в театр, уверяли меня, что, будь она только новообращенной, она не заинтересовала бы зрителей, но она страстно влюблена, и этим-то она и пленила их. Тем не менее я отнюдь не избежал критики.

Зоилы многие усердно

Меня придирками пытали,

Насмешники немилосердно

Меня повсюду донимали.

Они упорно повторяли,

Что романтичный мой сюжет –

Дитя фантазии превратной,

Что в нем правдоподобья нет

И нету стройности приятной,

Что темен смысл, конец нелеп,

И автор просто глуп и слеп.

Они позору обрекали

Меня, браня без всякой меры.

Они мне дружно предрекали

Свистки и шиканье партера.

Но я, мой друг, презрел нападки

И публике на суд отдал

Мою «Заиру». Были сладки

Мне те мгновенья, когда зал

Ей от души рукоплескал,

Хулителей опровергая,

И я с волненьем замечал,

На зрителей моих взирая,

Как многим робкая слеза

Порой туманила глаза.

Успех желанный пожиная,

Не славлю я заслуг своих:

Я все «def cit» драмы знаю

Не хуже, может быть, других.

Чтоб совершенное создать

Поэзии произведенье,

Мы душу дьяволу отдать

Должны, без всякого сомненья.

А этого не сделал я,

Рассудок здравый сохраня.

Я не смею льстить себя надеждой, что англичане окажут «Заире» ту же честь, что и «Бруту»[402], который был переведен и поставлен в Лондонском театре. Вы слывете здесь недостаточно благочестивыми, чтобы вас занимала участь старого Лузиньяна, и недостаточно чувствительными, чтобы вас растрогала Заира. Молва гласит, что вы предпочитаете заговор любовной интриге и что у вас в театре рукоплещут при слове «родина», тогда как у нас при слове «любовь». Однако на самом деле вы, точно так же, как и мы, изображаете любовь в ваших трагедиях. Если вас считают не склонными к нежным чувствам, то не потому, что герои ваших пьес не бывают влюблены, а потому, что они редко выражают свою страсть естественно. Наши возлюбленные говорят как возлюбленные, а ваши – все еще как поэты.

Если вы позволяете французам быть вашими наставниками в языке любви, то и мы со своей стороны могли бы многое перенять у вас. Именно английскому театру я обязан тем, что возымел смелость освятить сцену именами наших королей и знатных родов королевства. Мне кажется, что это новшество могло бы послужить источником такого рода трагедии, какая у нас еще неизвестна и в какой мы нуждаемся. Без сомнения, найдутся счастливые дарования, которые усовершенствуют эту идею, едва намеченную «Заирой». Пока во Франции будут по-прежнему покровительствовать изящной словесности, у нас не переведутся писатели. Природа почти всегда создает таланты всякого рода. Надо только поощрять их и давать им применение. Но если бы те, кто несколько возвышается над другими, не получали поддержки в виде почетного вознаграждения и более лестного признания, все изящные искусства могли бы захиреть в своих обителях, и деревья, насажденные Людовиком XIV, одичали бы, лишившись ухода; по-прежнему существовала бы публика со вкусом, но не было бы великих мастеров. Скульптор в своей академии видел бы возле себя посредственностей и не возносился бы мыслью к Жирардону и Пюже[403]; живописец довольствовался бы уверенностью, что он превосходит своего собрата, и не стремился бы сравниться с Пуссеном. О, если бы преемники Людовика XIV всегда следовали примеру этого великого короля, который одним взглядом побуждал всех художников к благородному соперничеству! Он поощрял одновременно Расина и Ван Робе[404]… При нем для нашего флага и нашей славы не была пределом даже Индия. Он распространял свои милости на иноземцев, изумленных тем, что их знает и вознаграждает наш двор. Где бы ни были люди, имеющие высокие заслуги, они находили покровителя в лице Людовика XIV.

Лились лучи его щедрот,

Благоволенье простирая,

От льдистых северных широт

И до полуденного края.

Одаривал он, не считая,

Достойного его щедрот, –

При нем не гас, оскудевая

Талант под бременем забот.

И Вивиани и Кассини[405]

Его искали благостыни,

Постигнувши пути планет.

И щедрой пенсией Ньютона

Он полонил бы в цвете лет,

Отняв его у Альбиона,

Когда бы мог быть взят в полон

Великий Исаак Ньютон.

Гремела, словно вешний гром,

Французского монарха слава:

Для всей Европы образцом

Была Людовика держава.

Шептались многие о том,

Что мир он покорит штыком,

Что все изменит – строй и нравы…

Он покорил, вы были правы,

Но не железом, а добром.

У вас нет учреждений, подобных памятникам щедрости наших королей, но ваша нация восполняет их отсутствие. Вы не нуждаетесь в мановениях властителя для того, чтобы чтить и вознаграждать всякого рода великие таланты. Сэр Стил[406] и сэр Ванбру[407] были одновременно комическими авторами и членами парламента. Архиепископский сан доктора Тиллотсона[408], посольство г. Прайора, высокая должность г. Ньютона, министерский пост г. Аддисона – не что иное, как обычные следствия признания, которым пользуются у вас великие люди. Вы осыпаете их благами при их жизни, вы воздвигаете им мавзолеи и статуи после их смерти – даже прославленным актрисам вы отводите место в своих храмах рядом с великими поэтами.

Брейсгёрдл[409], Олдфилд в былые годы –

Заслуженно ли, в силу ль моды –

На сцене нравились, и зал

Им бешено рукоплескал.

Когда же, волею природы,

Последний час их наступал,

Слагались в честь усопших оды

И шел народ, за валом вал,

В тот храм, где под немые своды

Роскошный склеп их принимал.

И, мнится, ставят эти тени

Свою судьбу другим в пример…

Меж тем наш несравненный гений

На бедном кладбище Мольер

Обрел приют куда смиренней[410],

А Адриенне Лекуврер[411] –

Я принял вздох ее последний –

В сосновом гробе – что обедня! –

Жестокий, гнусный изувер

Смел отказать, и Лобиньер

К реке в фиакре ночью темной,

Тайком, как вор иль браконьер,

Прах той отвез, чей дар огромный

Раек и чопорный партер

Встречал хвалою неуемной…

Вы видите ль, как, уязвлен,

Отбросив лук, сей край растленный

Спешит покинуть Купидон?

Как скорбны очи Мельпомены,

Бросающей последний взгляд

На зал, где столько лет подряд

Она пленяла нас со сцены?

Кажется, все вновь влечет французов к варварству, из которого их исторгли Людовик XIV и кардинал де Ришелье. Горе политикам, не ценящим изящных искусств! На земле множество наций, столь же могущественных, как и мы, отчего же почти все они внушают нам мало уважения? Оттого, что в обществе презирают богача, лишенного вкуса и образованности. Главное, не думайте, что духовное владычество и привилегия быть образцом для других наций – легковесная честь; это непогрешимые признаки величия народа. Искусства всегда процветали при великих государях, а их упадок нередко знаменовал упадок государства, история изобилует такими примерами. Но эта тема завела бы меня слишком далеко. Пора закончить это письмо, и без того слишком длинное, присовокупив к нему маленькое сочинение, которое уместно предпослать моей трагедии. Это стихотворное посвящение той, которая играла роль Заиры; я должен по крайней мере поздравить ее с превосходным исполнением этой роли.

Затем, что и пророк из Мекки

Подобной гурии не мог

В сераль заполучить вовеки.

Та к черный взор ее глубок,

Что лишь на миг подымет веки –

И труд мой, как он ни убог,

В театре хвалят человеки.

Но вот, взыскателен и строг.

Его берет читатель некий –

Хвалам конец. Таков итог.

Прощайте, мой друг. Содействуйте и впредь процветанию изящной словесности и философии, не забывая вместе с тем отправлять корабли в порты Леванта. Обнимаю Вас от всего сердца.

Вольтер

Письмо г. маркизу Шипионе Маффеи, автору итальянской «Меропы» и многих других знаменитых сочинений[412]

Сударь, те, у кого нынешние итальянцы и другие народы научились почти всему, греки и римляне, без пустых любезностей посвящали свои произведения друзьям и наставникам в искусстве. Как другу и учителю я и приношу Вам в дань французскую «Меропу».

Итальянцы, которые восстановили почти все изящные искусства, а некоторым положили начало, первыми при Льве X[413] возродили трагедию, а Вы, сударь, были первым, кто в век, когда искусство Софоклов начали изнеживать любовные интриги, часто чуждые сюжету, и унижать недостойные буффонады, порочившие утонченный вкус вашей нации, Вы были первым, говорю я, у кого хватило смелости и таланта создать трагедию без романической истории, трагедию, достойную Афин времен расцвета, в которой всю интригу составляет любовь матери, а самый трепетный интерес вызывает самая чистая добродетель.

Франция гордится «Гофолией», это шедевр нашего театра, это шедевр поэзии; из всех пьес, которые у нас играют, это единственная, где отсутствует любовь, но зато ее поддерживает возвышенность религии и величавое красноречие пророков. У Вас не было этих средств, и тем не менее Вы построили длинную анфиладу из пяти актов, которые так трудно заполнить без побочных эпизодов.

Признаюсь, Ваш сюжет кажется мне гораздо более интересным и более трагичным, чем сюжет «Гофолии», и если наш восхитительный Расин вложил в свой шедевр больше искусства, поэзии и величия, я не сомневаюсь в том, что Ваше творение исторгло куда больше слез.

Наставник Александра[414] (а властителям нужны такие наставники) Аристотель, сей великий ум, столь обширный, столь глубокий и столь просвещенный во всем, что в те времена было доступно человеческому разуму, Аристотель в своей бессмертной «Поэтике»[415] без колебаний говорит, что сцена, где Меропа и ее сын узнают друг друга, была самой интересной во всем греческом театре. Он отдавал этой неожиданной развязке предпочтение перед всеми другими. Плутарх рассказывает, что греки[416] со свойственной им чувствительностью дрожали от страха, как бы не опоздал старик, который должен был остановить руку Меропы. Эта пьеса, которую играли в его время и от которой до нас дошли лишь очень немногие фрагменты, казалась ему самой трогательной из трагедий Еврипида, но огромный успех Еврипида объяснялся не только выбором сюжета, хотя выбор сюжета весьма важен в любом жанре.

Во Франции не раз обращались к этой теме, но без успеха, быть может, потому, что авторы хотели внести в этот сюжет, отличающийся такой простотой, чуждые ему украшения. Обнаженную Венеру Праксителя они старались покрыть мишурой. Людям всегда надобно много времени, чтобы понять, что во всем великом должно возвращаться к простому и естественному.

В 1641 году, когда театр во Франции начинал процветать и даже благодаря гению П. Корнеля весьма возвышаться над театром Греции, кардинал Ришелье, искавший славы всякого рода и приказавший построить в Пале-Рояле театральный зал, чтобы представлять там пьесы, написанные по его замыслу, распорядился сыграть в этом зале «Меропу» под названием «Телефонт». План пьесы, как полагают, всецело принадлежит ему. Около сотни стихов написано им, остальное Коллете[417], Буа-Робером, Демаре и Шапленом, но при всем своем могуществе кардинал Ришелье не мог дать этим писателям талант, которого им недоставало, да и у него самого, пожалуй, не было театрального дара, хотя и был вкус к театру; все, что он мог и должен был сделать, это поощрить великого Корнеля.

Г. Жильбер, резидент прославленной королевы Христины[418], поставил в 1643 году свою «Меропу»[419], ныне не менее забытую, чем предыдущая. Жан де Лашапель[420], член Французской Академии, автор «Клеопатры», имевшей некоторый успех, тоже написал «Меропу», которая была представлена в 1683 году. Он не преминул ввести в свою пьесу любовный эпизод. Впрочем, в предисловии он жалуется, что его упрекали в чрезмерном пристрастии к чудесному. Однако он ошибался, его пьеса провалилась не из-за этого пристрастия, а из-за бездарности и холодности стиха, ибо вот главное, вот основной порок, погубивший столько поэм. Искусство быть красноречивым в стихах – самое трудное и самое редкое из всех искусств. Можно найти тысячу людей, которые сумеют построить произведение и сносно переложить его стихами, но чтобы облечь его в истинно поэтическую форму, нужен талант, которым наделены лишь два или три человека на земле.

В декабре 1701 года г. Лагранж[421] поставил своего «Амазиса», в котором под иными именами скрывается не что иное, как сюжет «Меропы». В этой пьесе тоже царит любовная интрига, а чудесных происшествий куда больше, чем в пьесе Лашапеля, но верно и то, что она совершеннее, талантливее, интереснее, написана с большей страстью и силой. Однако вначале она не имела блестящего успеха. Зато потом – habent sua fata libelli[422] – она шла под оглушительные аплодисменты и стала одной из пьес, представление которых доставляло публике наибольшее удовольствие.

До и после «Амазиса» у нас было много трагедий на сходные сюжеты, в которых мать, вознамерившись отомстить за мнимую смерть сына, поднимала руку на него самого и узнавала его в тот миг, когда уже готова была его убить. Мы даже привыкли видеть в театре потрясающую, но малоправдоподобную сцену, когда одно действующее лицо заносит кинжал над своим врагом, а другое действующее лицо, появляясь в это самое мгновение, вырывает у него кинжал. Эта развязка принесла, по крайней мере на некоторое время, успех трагедии «Камма»[423] Тома Корнеля.

Но из всех пьес, о которых я Вам говорю, нет ни одной, в которой не было бы любовного или, вернее, галантного эпизода, ибо все неизбежно приноравливается к господствующему вкусу. И не думайте, сударь, что этот злосчастный обычай вводить в наши трагедии ненужные любовные эпизоды обязан своим возникновением Расину, которого в этом упрекают в Италии. Он, напротив, сделал все, что мог, чтобы улучшить в этом отношении вкус публики. Любовная страсть у него никогда не играет эпизодической роли, она составляет самую основу всех его произведений, в ней их главный интерес. Это самая драматичная страсть, самая богатая чувствованиями, самая многообразная, она должна быть душой драматического произведения или должна быть вовсе изгнана из него. Если любовь не трагична, то она пошла, а если трагична, то она должна царить единовластно: она не может быть на втором плане. Надо признаться, что Ротру[424], и даже великий Корнель, создавая наш театр, почти всегда портили его пустой галантностью, выдаваемой за любовь, и любовными интригами, чуждыми истинной страсти и потому недостойными театра, и если Вы спрашиваете, почему у нас играют так мало пьес Пьера Корнеля, не ищите причины в чем-либо другом. Это потому, что в трагедии «Отон»

Как царедворец с ней беседу вел Отон,

А не как человек, что пламенно влюблен…

Текли слова легко и не оскудевая,

Ум приводя в восторг, души не задевая.

Не столь искусная, затверженная речь

Камиллу, мнится мне, могла б сильней зажечь…

Когда Отон в любви Камилле изъяснялся,

Он был ли пылок с ней? Иль холоден остался?

Потому что в «Помпее»[425] Клеопатра, лишняя в этой пьесе, говорит о Цезаре:

Посланья он строчит и в них скорбит о том,

Что, всех врагов разбив, он стал ее рабом.

Потому что Цезарь спрашивает у Антония:

…видел ли прекрасную царицу? –

а Антоний отвечает:

Я лицезрел ее, богиню, чаровницу.

Потому что в «Сертории»[426] влюблен сам старый Серторий, у которого сердечная склонность уживается с политическим расчетом и который говорит:

Другая мне мила, но я уже старик:

Признанья нежного не вымолвит язык…

Кому не ведомо: морщин унылый вид

Жар молодой души невольно охладит.

Потому что в «Эдипе»[427] Тезей, впервые появляясь на сцене, говорит Дирцее:

Ужасен лик чумы. Еще ужасней мука,

Что любящим сердцам всегда несет разлука.

Словом, потому, что такая любовь не исторгает слез, а когда любовь не трогает, она расхолаживает.

Я говорю Вам, сударь, только то, что все знатоки, все настоящие ценители говорят друг другу в каждодневных беседах, то, что Вы не раз слышали в моем доме, наконец, то, что многие думают, но никто не решается написать. Ведь Вы знаете, каковы люди: почти все они пишут вопреки своему мнению из страха пойти против общепринятого предрассудка. Что до меня, который никогда не вносил в литературу никакой дипломатии, то я смело говорю Вам правду и добавлю, что я больше уважаю Корнеля и лучше знаю великую заслугу этого отца театра, чем те, кто хвалит его за его недостатки.

В Лондонском театре поставили «Меропу» в 1731 году. Кто бы мог подумать, что и в ней мы найдем любовную интригу! Но со времен царствования Карла II любовь завладела театром Англии[428], а надо признаться, что нет другой нации на свете, которая так плохо рисовала бы эту страсть. Впрочем, любовь, нелепо приплетенная и нелепо изображенная, – это еще наименьший из чудовищных недостатков английской «Меропы». Юного Эгиста, которого вызволила из темницы влюбленная в него фрейлина, приводят к царице, и та, указывая на кубок с ядом и кинжал, говорит ему: «Если ты не выпьешь яд, этим кинжалом будет убита твоя возлюбленная». Юноша пьет, падает замертво, и его уносят. В пятом акте он появляется вновь и хладнокровно объявляет Меропе, что он ее сын и что он убил тирана. Меропа спрашивает у него, как произошло это чудо. «Подруга фрейлины, – отвечает он, – налила в кубок сок мака вместо яда. Я был лишь усыплен, когда все решили, что я мертв; пробудившись, я узнал, что я ваш сын, и тотчас убил тирана». Так кончается трагедия.

Конечно, она была плохо принята, но не странно ли, что ее поставили? Не доказывает ли это, что английский театр еще не облагорожен? По-видимому, та же причина, по которой англичане бесталанны в живописи и музыке, лишает их и гения трагедии. Этот остров, давший миру величайших философов, не столь плодороден для изящных искусств, и если англичане не станут прилежно следовать наставлениям своих блистательных сограждан Аддисона и Попа, они не сравнятся с другими народами в том, что касается вкуса и литературы.

Но в то время как в иных европейских странах сюжет «Меропы» был таким образом искажен, в Италии он уже давно трактовался в духе древних. В шестнадцатом веке, который будет славен во все времена, граф Торелли[429] поставил свою «Меропу» с участием хоров. Если г. Лашапель усугубил все недостатки французского театра, к каковым относятся романическая атмосфера, излишняя любовная интрига и вставные эпизоды, а английский автор довел до крайности жестокость, непристойность и нелепость, то итальянский писатель, очевидно, усугубил недостатки греков – отсутствие действия и декламацию. Наконец, Вы, сударь, избежали всех этих подводных камней. Вы, давший своим соотечественникам прекрасные образцы не в одном жанре, дали им в Вашей «Меропе» пример простой и интересной трагедии. Я был захвачен ею, как только ее прочел; моя любовь к родине никогда не закрывала мне глаза на заслуги иностранцев, напротив, как добрый гражданин я стараюсь обогатить мою страну сокровищами, которые родились не в ее лоне.

Мое желание перевести Вашу «Меропу» удвоилось, когда мне выпала честь познакомиться с Вами в Париже в 1733 году[430]; я заметил, что, полюбив автора, я еще больше полюбил его творение, но когда я хотел приступить к работе над переводом Вашей трагедии, я увидел, что ее совершенно невозможно поставить во французском театре. Наша утонченность стала чрезмерной; быть может, мы сибариты, избалованные роскошью, и нам невыносимы простодушие и безыскусственность – приметы сельской жизни, которые Вы переняли у греческого театра.

Я побоялся бы, что у нас не потерпят сцену, где юный Эгист дарит свое кольцо человеку, который его схватил и отобрал у него этот перстень. Я не рискнул бы заставить зрителей принять героя за вора, хотя обстоятельства, в которых он оказывается, оправдывают эту ошибку.

Наши обычаи, вероятно допускающие многое из того, что у вас не принято, не позволили бы нам, однако, представить сцену, где тиран, убивший супруга и сыновей Меропы, пятнадцать лет спустя притворяется влюбленным в эту царицу, и я не решился бы даже вложить в уста Меропы слова, обращенные к тирану: «Почему же вы не говорили мне о любви прежде[431], в то время, когда мое лицо еще красила цветущая молодость?» Такие речи естественны, но наш партер, иногда столь снисходительный, а порою столь привередливый, пожалуй, нашел бы их слишком вольными и даже усмотрел бы кокетство там, где говорит только разум.

Во французском театре не потерпели бы также, чтобы Меропа приказала привязать своего сына к колонне, чтобы она дважды бросалась на него с копьем и с топором в руке и чтобы юноша дважды уклонялся от удара, прося пощады у своего тирана.

Еще менее того позволили бы наши обычаи, чтобы юный Эгист спал на сцене, поддавшись уговорам наперсницы Меропы, желавшей дать время царице прийти убить его. Повторяю, я вовсе не хочу сказать, что все это несогласно с человеческой природой, но Вы должны простить нашей нации, что она требует, чтобы природа всегда изображалась в известном освещении, а это освещение весьма различно в Париже и в Вероне.

Чтобы дать почувствовать различные особенности, которые просвещенные нации согласно своему духу вносят в одни и те же искусства, позвольте мне, сударь, напомнить здесь некоторые черты Вашего прославленного творения, навеянные, как мне кажется, самой природой. Тот, кто схватывает молодого Кресфонта и отбирает у него его перстень, говорит ему:

…Or dunque in tuo paese i servi

Han di coteste gemma? Un bel paese

Fia questo tuo; nel nostro una tal gemma

Ad un dito real non sconverrebbe.

Я осмелюсь перевести это место белыми стихами, так, как написана Ваша пьеса, потому что недостаток времени не позволяет мне заняться долгой работой, которой требует рифма.

Какими перстнями владеют здесь рабы!

Должно быть, этот край и впрямь богат несметно:

У нас их с радостью носил бы сам король.

Наперсник тирана говорит ему о царице, которая отказывается сочетаться браком с заведомым убийцей ее мужа и детей спустя двадцать лет после его злодеяния:

La donna, come sai, ricusa e brama

Все знают: женщина противится и жаждет.

Камеристка царицы отвечает тирану, который торопит ее склонить к браку свою госпожу:

…Dissimulato in vano

Sof re di febre assalto. Alquanti giorni

Donare è forza a rinf ancar suoi spiriti.

He утаю от вас – лежит в жару царица;

Ей надо время дать, чтоб силы к ней вернулись.

В четвертом акте Вашей трагедии старец Полидор спрашивает у царедворца Меропы, кто он такой. «Я Эвризид, сын Никандра», – отвечает тот. Тогда Полидор, говоря о Никандре, изъясняется как гомеровский Нестор:

…Он человечен был и благородно щедр!

Куда б он ни пришел, его почет встречал!

Я помню до сих пор, какой был задан пир,

Когда он с Сильвией судьбу соединил;

Ее отец – Гликон, он братом был Гиппарка,

А мать – Олимпия. Ты, значит, Эвризид?

Тот милый мальчуган, которого так часто

Я видел с Сильвией средь роскоши двора?

Все промелькнуло в миг!.. Как быстро вы растете!

Ваш молодой расцвет твердит нам, что пора

Вам место уступать и уходить с дороги!

А в другом месте тот же старец, когда его приглашают на церемонию бракосочетания царицы, отвечает:

…Теперь не любопытен я:

Те времена прошли. Я вволю повидал

И свадебных пиров, и жертвоприношений.

Я помню до сих пор, какими торжествами

Первоначальные Кресфонт отметил дни

Правленья своего. О царственная роскошь!

Подобных зрелищ мне уже не видеть боле:

Животных кровь лилась рекой на алтарях,

И одеяния богатые жрецов

Сверкали золотом и ослепляли нас.

Все здесь простодушно, все отвечает действующим лицам, которых Вы выводите, и нравам, которыми Вы их наделяете. Эта естественность и непринужденность была бы, я полагаю, хорошо принята в Афинах, но Париж и наш партер хотят простоты иного рода. Наш город мог бы даже похвастаться более просвещенным вкусом, чем был у афинян, ибо, насколько я знаю, в этом первом городе Греции обычно представляли драматические произведения лишь во время четырех торжественных празднеств[432], а в Париже каждый день дают не один спектакль. В Афинах насчитывалось всего десять тысяч граждан, а наш город населяют около восьмисот тысяч жителей, среди которых, я думаю, можно насчитать тридцать тысяч ценителей драматических произведений, о коих они судят чуть ли не ежедневно.

Вы смогли в Вашей трагедии перевести изящное и простое сравнение Вергилия:

Q ualis populea moerens Philomela sub umbra

Amissos queritur foetus[433].

Если бы я позволил себе такую вольность, меня, изгнав из театра, вернули бы к эпической поэме: публика – суровый властитель!

Nescis, heu! nescis dominae fastidia Romae…

Et pueri nasum rhinocerotis habent[434].

Англичане имеют обыкновение почти каждый акт заканчивать сравнением, но мы требуем, чтобы в трагедии говорили герои, а не поэт, и наша публика считает, что в момент, когда решается исход великих событий, в совете, в пылу страсти, перед лицом грозной опасности государи и сановники не подыскивают поэтических сравнений.

А как бы я мог допустить, чтобы второстепенные персонажи часто говорили между собой? У вас, в итальянском театре, они подготавливают интересные сцены, которые разыгрываются между главными действующими лицами; их разговоры, таким образом, служат подъездными аллеями к прекрасному дворцу, но наша нетерпеливая публика хочет сразу войти во дворец.

Приходится, следственно, применяться к вкусу публики, тем более разборчивой, что она с давних пор избалована шедеврами.

Однако среди многих частностей, которые отвергает наша строгость, сколько красот мне было жаль утратить! Как мне нравилась простота и естественность, пусть предстающая в чуждой для нас форме!

Таковы некоторые из причин, помешавших мне, сударь, следовать за Вами[435] при всем моем восхищении Вашей трагедией. Я был вынужден скрепя сердце написать новую «Меропу». Итак, я написал ее иначе, но я далек от мысли, что написал ее лучше. Я смотрю на себя по отношению к Вам как на путешественника, которому восточный король подарил самые богатые ткани; сей король должен был бы позволить путешественнику сделать себе из этих тканей платье по моде своей страны.

Моя «Меропа» примерно в том виде, какова она сейчас, была окончена в начале 1736 года. Другие занятия помешали мне отдать ее в театр, но всего более удерживала меня от этого боязнь представить ее после стольких удачных пьес, появившихся в последнее время, в которых был использован тот же сюжет, хотя действующие лица и носили иные имена. Наконец, я решился выступить со своей трагедией, и наша нация показала, что она не пренебрегает произведениями, в которых по-разному трактуется одна и та же тема. С нашим театром случилось то же самое, что мы каждый день видим в художественных галереях, где выставляют несколько картин на один и тот же сюжет: знатоки с удовольствием замечают различные манеры, каждый по-своему оценивает особенности каждого художника, происходит своего рода состязание, которое одновременно способствует совершенствованию искусства и просвещению публики.

Если французская «Меропа» имела такой же успех, как и итальянская, то этим я обязан Вам, сударь, этим я обязан простоте, которой я всегда поклонялся и образцом которой служило для меня Ваше творение. Пусть я шел по другому пути, Вы тем не менее были моим вожатым.

Я желал бы иметь возможность по примеру итальянцев и англичан воспользоваться счастливой податливостью белых стихов, и мне не раз вспоминались строки Ручеллаи[436]:

Tu sai pur che l’imagin’della voce

Che risponde da sassi, ov’Eco alberga

Sempre nemica fu del nostro regno

E fu inventrice delle prime rime[437].

Но я понял и уже давно сказал, что подобная попытка никогда не имела бы успеха во Франции[438] и что уклоняться от ярма, которое несли авторы стольких творений, коим суждена такая же долговечность, как французской нации, значило бы выказать гораздо больше слабости, нежели силы.

Наша поэзия лишена всех вольностей вашей, и в этом, быть может, одна из причин, в силу которых итальянцы более трех столетий назад опередили нас в этом искусстве, столь пленительном и столь трудном.

Я хотел бы, сударь, если б мог, идти по Вашим стопам и на других поприщах, которые Вам ведомы, как я имел счастье подражать Вам в трагедии. Зачем мне не было дано приобщиться в Вашем духе к исторической науке![439] Я имею в виду не пустую и бесплодную науку о событиях и датах, которая ограничивается тем, что выясняет, когда умер такой-то человек, бесполезный или пагубный для мира, не науку, сообщающую одни только справочные сведения, которые обременяют память, не просвещая ума. Я говорю о науке, которая изучает нравы, которая, обнаруживая ошибку за ошибкой, предрассудок за предрассудком, рисует нам последствия человеческих страстей, показывает нам, какие бедствия причиняли невежество или превратно понимаемая ученость и в особенности прослеживает успехи искусств на протяжении веков, ознаменованных ужасающими столкновениями стольких держав и крушением стольких царств. Вот чем мне дорога история. […]

Рассуждение о древней и новой трагедии[440]

Его высокопреосвященству монсеньеру кардиналу Квирини[441], венецианскому нобилю, епископу брешианскому, библиотекарю Ватикана

Монсеньор, всецело посвятить себя литературе было достойно такого таланта, как Ваш, и человека, возглавляющего старейшую библиотеку в мире. Таких князей церкви и должно видеть при первосвященнике, который просветил христианский мир[442], прежде чем править им. Но если Вам должны быть признательны все образованные люди, то я должен быть благодарен Вам больше, чем кто бы то ни было, после того как Вы оказали мне честь, переведя в столь прекрасных стихах «Генриаду»[443] и «Поэму о Фонтенуа»[444]. Оба добродетельных героя, которых я воспел, стали Вашими героями. Вы соблаговолили украсить мои поэмы, чтобы сделать еще более почитаемыми у всех наций имена Генриха IV и Людовика XV и способствовать все большему распространению в Европе вкуса к искусствам.

К благам, коими все современные нации обязаны итальянцам, а в особенности первосвященникам и прелатам, надлежит причислить и процветание изящной словесности, благодаря которому мало-помалу смягчились жестокие и грубые нравы наших северных народов и мы можем ныне гордиться нашей цивилизованностью, нашими усладами и нашей славой.

Греческий театр, как и красноречие, возродился при великом Льве X. «Софонисба» знаменитого Триссино[445], папского нунция, – первая правильная трагедия, которую увидела Европа после стольких веков варварства, как появившаяся до этого «Каландра» кардинала Биббиены[446] была первой комедией в Италии нового времени.

Вы первыми построили большие театры и дали миру некоторое представление о блеске Древней Греции, которая привлекала иноземцев своими торжествами и была для народов образцом во всех жанрах.

Если ваша нация все же не сравнялась с древними в трагическом жанре, то не потому, что ваш гармоничный, богатый и гибкий язык не пригоден для всех предметов, но, по всей видимости, ваши успехи в музыке повредили успехам в подлинной трагедии. Один талант нанес ущерб другому.

Позвольте мне вступить в литературный спор с Вашим преосвященством. Некоторые лица, привыкшие к общепринятому стилю посвящений, будут удивлены, что я ограничиваюсь здесь сравнением обычаев греков с современными обычаями, вместо того чтобы сравнивать великих людей древности с великими людьми из Вашего дома, но я обращаюсь к ученому, к мудрецу, к тому, чьи познания должны меня просветить и чьим собратом я имею честь быть, состоя, как и он, в старейшей академии Европы[447], члены которой часто занимаются подобными исследованиями; наконец, я обращаюсь к тому, кто предпочитает давать мне наставления, нежели принимать похвалы.

Часть первая. О подражаниях греческой трагедии в некоторых и тальянских и французских операх

Один известный автор, Ваш соотечественник, говорит, что со времен расцвета Афин покинутая всеми трагедия бродит из края в край в поисках покровителя, который протянул бы ей руку помощи и вернул прежний почет, но что она до сих пор не смогла его найти.

Если он имеет в виду, что ни в одной стране нет театров, где хоры занимают почти всю сцену и поют строфы, эподы и антистрофы, сопровождаемые торжественным танцем, что ни в одной стране актеры не появляются на своего рода ходулях, в масках, которые одной половиной выражают скорбь, а другой – радость, что в наших трагедиях декламации не аккомпанируют флейты, он, без сомнения, прав; вопрос только в том, говорит ли это не в нашу пользу. Не знаю, уступает ли форма нашей трагедии, более естественная, греческой форме, более эффектной.

Если же автор хочет сказать, что со времен возрождения изящной словесности это великое искусство вообще не ценится столь высоко, как оно ценилось некогда, что в Европе есть нации, которые порой платили неблагодарностью последователям Софоклов и Еврипидов, что наши театры не похожи на те великолепные здания, которые были гордостью афинян, что мы не так заботимся, как заботились они, о зрелищах, ставших столь необходимыми в наших огромных городах, – тогда мы должны всецело согласиться с его мнением.

Et sapit, et mecum facit, et Jove judicat aequo[448].

Где найти зрелище, которое дало бы нам представление о греческой сцене? Такое представление можно, пожалуй, составить себе по вашим трагедиям, именуемым операми. Как, скажут мне, разве итальянская опера имеет какое-нибудь сходство с афинским театром? Да. Итальянский речитатив – не что иное, как мелопея древних, декламация под аккомпанемент музыкальных инструментов. Эта мелопея, скучная только в ваших плохих трагедиях, восхитительна в ваших хороших пьесах.

Хоры, которые вы вводите в них в последние годы, будучи тесно связаны с сюжетом, приближаются к хорам древних, тем более что они сопровождаются иной музыкой, нежели та, что аккомпанирует речитативу, подобно тому, как у греков строфа, эпод и антистрофа исполнялись совершенно иначе, чем сценическая мелопея. Прибавьте к этим сходствам единство места, действия и времени, которое соблюдено во многих трагедиях-операх знаменитого аббата Метастазио[449], прибавьте отличающие эти пьесы поэтичность и неизменное изящество, которые украшают естественное, не доводя его до смешного, – талант, коим у нас обладал один Расин, а у англичан один Аддисон.

Я знаю, что эти трагедии, столь впечатляющие благодаря очарованию музыки и пышности зрелища, имеют недостаток, который был неведом грекам, я знаю, что этот недостаток чудовищно обезобразил самые прекрасные и в остальном самые правильные трагедии. Он состоит в том, что во все сцены вводятся отрывочные арии, вставные ариетты, которые прерывают действие, чтобы позволить певцу блеснуть виртуозными руладами в ущерб интересу и здравому смыслу.

Великий автор, на которого я уже ссылался и который заимствовал сюжеты многих своих опер у нашего трагического театра, благодаря своей гениальности умерил этот недостаток, ставший неизбежным злом. Слова отдельных арий у него часто украшают самый сюжет, они полны страсти, иногда их можно сравнить с прекраснейшими отрывками из од Горация. […]

Можно было бы привести много примеров… но что толку в неуместных красотах? И что сказали бы афиняне, если бы Эдип и Орест в момент узнавания стали выводить трели и разливаться в сравнениях перед Иокастой и Электрой? Надо признаться поэтому, что опера, соблазняя итальянцев прелестями музыки, с одной стороны разрушала настоящую греческую трагедию, которую она возрождала с другой.

Нашей французской опере суждено было принести нам еще больше вреда: наш речитатив гораздо меньше, чем ваш, приближается к естественной декламации, он более вял, он никогда не позволяет сценам иметь надлежащую продолжительность, он требует коротких диалогов, состоящих из отрывочных реплик, каждая из которых рождает нечто вроде песни.

Пусть те, кто знаком с настоящей литературой других наций, а не только с мотивами наших балетов, подумают о восхитительной сцене между Титом и его фаворитом, вступившим в заговор против него из «Clemenza di Tito». Я имею в виду ту сцену, где Тит говорит Сексту:

Siam soli: il tuo sovrano[450]

Non è presente. Apri il tuo core a Tito,

Conf dati all’amico; io ti prometto

Che Augusto nol saprà.

Пусть они перечитают следующий монолог, где Тит произносит слова, которые должны служить вечным поучением для всех властителей и восхищать всех людей:

…Il torre altrui la vita[451]

È facoltà comune

Al più vil della terra; il darla è solo

De’numi, e de’regnanti.

Эти две сцены, сравнимые с самыми прекрасными творениями, какие знала Греция, эти две сцены, достойные Корнеля, когда он не впадает в декламацию, и Расина, когда он не теряет трагической силы, эти две сцены, в основу которых положены благородные чувства человеческого сердца, а не оперная любовь, длятся по меньшей мере втрое дольше, чем самые длинные сцены наших музыкальных трагедий. Подобных пьес не потерпел бы наш оперный театр, который держится только на галантных репликах и поддельных страстях, если не говорить об «Армиде» и прекрасных сценах из «Ифигении»[452] – восхитительных произведениях, которым, однако, подражают меньше, чем они того заслуживают.

Наши самые трагические оперы, так же как и ваши, имеют одним из своих недостатков бесконечное множество вставных арий, которые еще больше, чем у вас, портят впечатление, потому что они меньше связаны с сюжетом. Слова в них почти всегда подчинены музыке, а музыканты, будучи не в силах передать в своих песенках энергичные и мужественные выражения нашего языка, требуют слащавых, праздных, туманных слов, как можно лучше прилаженных к мотивам, подобным тем, которые в Венеции называют barcarolle. Какое отношение, например, имеют к Тезею, которого узнает отец, когда тот собирается его отравить, нелепые слова:

И для себя нежданно[453]

Уже в когтях капкана,

Будь трижды он мудрец.

Несмотря на эти недостатки, я все еще смею думать, что хорошие трагедии-оперы, такие, как «Атис», «Армида», «Тезей»[454], могут дать нам некоторое представление об афинском театре, потому что эти трагедии поются, как трагедии греков, потому что хор, как он ни испорчен, будучи превращен в пошлого панегириста любовной морали, тем не менее напоминает хор древних, поскольку часто появляется на сцене. Он не говорит того, что должен говорить, он не учит добродетели, не следует завету:

Et regat iratos, et amet peccare timentes[455].

Но все же следует признать, что форма трагедий-опер в некотором отношении воссоздает форму греческой трагедии. Поэтому с помощью литераторов, которые знают античность, я пришел к мнению, что вообще эти трагедии-оперы являются одновременно и подражанием афинской трагедии и разрушением ее. Подражанием, поскольку они сохраняют мелопею, хоры, машины, божеств; разрушением, поскольку приучают молодых людей лучше разбираться в звуках, чем в смысле, предпочитать слух – душе, рулады – возвышенным мыслям и подчас превозносить самые пошлые произведения, когда их украшают арии, которые нам нравятся. Но, несмотря на все эти недостатки, очарование, которое проистекает из этого счастливого сочетания сцен, хоров, танцев, симфоний и из этого разнообразия декораций, покоряет даже самого критика, и одни и те же люди никогда не посещают самую лучшую трагедию, самую лучшую комедию столь прилежно, как посредственную оперу. Толпа не ищет правильных, благородных, строгих красот; если «Цинну» представляют один или два раза, то «Венецианские праздники»[456] играют три месяца кряду; эпическую поэму читают меньше, чем непристойные эпиграммы; занятный романчик разойдется лучше, чем история президента де Ту[457]. Мало частных лиц заказывают картины великим художникам, но фигурки уродцев, которые привозят из Китая, раскупают наперебой. Кабинеты отделывают позолотой и лаком, а благородной архитектурой пренебрегают, – словом, во всех жанрах мишура берет верх над истинным достоинством.

Часть вторая. О французской трагедии в сравнении с греческой

По счастью, настоящая трагедия появилась во Франции до этих опер, которые в противном случае могли бы ее задушить. Автор по имени Мере[458], подражая «Софонисбе» Триссино, ввел правило трех единств, которое вы заимствовали у греков. Мало-помалу наша сцена стала совершеннее и избавилась от непристойности и жестокости, которые обезобразили столько театров и служили оправданием для тех, кто по своей непросвещенности сурово осуждал все спектакли.

Актеры уже не появлялись, как в Афинах, на котурнах, которые представляли собой настоящие ходули, лица их не скрывали больше маски с вделанными в них медными трубками, которые усиливали голос и придавали ему ужасающее звучание. У нас не могло быть мелопеи греков. Мы ограничились гармоничной декламацией, которой первоначально пользовались и вы. Наконец, наши трагедии стали более верным подражанием жизни. Мы заменили греческую легенду историей. В наших театрах воцарились политика, честолюбие, ревность, неистовства любви. Август, Цинна, Цезарь, Корнелия[459], более достойные почитания, чем легендарные герои, заговорили на нашей сцене так, как они говорили бы в Древнем Риме.

Я не утверждаю, что французская сцена во всех отношениях затмила греческую и позволяет ее забыть. Начинателям всегда принадлежит первое место в памяти людей. Но с каким бы почтением мы ни относились к этим первым гениям, их преемники часто доставляют гораздо больше удовольствия. Мы чтим Гомера, но читаем Тассо, мы находим у него много красот, которые были неведомы Гомеру. Мы восхищаемся Софоклом, но у скольких наших хороших трагических авторов есть блестящие места, которые сделали бы честь Софоклу и которые он взял бы за образцы, если бы жил после этих мастеров! Греки могли бы поучиться у наших великих писателей нового времени более удачной экспозиции и неуловимому искусству связывать одни явления с другими так, чтобы сцена никогда не оставалась пустой и действующие лица вовремя приходили и уходили. Такого искусства древним часто недоставало, и в этом Триссино, к несчастью, следовал за ними. Я утверждаю, что для Софокла и Еврипида была бы поучительной, например, первая сцена «Баязета», из которой они извлекли бы для себя полезный урок, видя старого полководца, чьи вопросы дают понять, что он замышляет великое предприятие:

А янычары как? Вполне ль душой и телом

Султану преданны? Быть может, между делом,

Их думы тайные разведал ты, Осмин?

И минуту спустя:

Визиря своего всё помнят ли они?

Пойдут ли вновь за мной, как шли в былые дни?

Они восхитились бы, услышав, как этот заговорщик затем раскрывает свои замыслы и рассказывает о своих деяниях. То, что составляет великое достоинство искусства, было неведомо его зачинателям. Столкновение страстей, борение противоположных чувств, горячие речи соперников и соперниц, интересные диалоги, в которых говорится то, что должно быть сказано, искусно подготовленные ситуации удивили бы их. Они, быть может, нашли бы дурным, что Ипполит не слишком пылко влюблен в Арикию[460] и что его наставник преподает ему уроки страсти нежной и говорит:

…Когда бы для любви

У матери твоей душа была закрыта,

На свете не было б сегодня Ипполита. –

слова, взятые из «Pastor Fido» и гораздо более приличествующие пастуху, нежели наставнику принца. Но они пришли бы в восхищение, услышав, как Федра восклицает:

Энона, слышишь ты? Он любит, но другую!

…ясно мне: любовью к ней горит, –

Он, ярый враг любви, надменный Ипполит,

Он, необузданный, он, отвергавший жалость!

Как к зверю лютому, к нему я приближалась –

Теперь он приручен, готов влачить ярмо.

Эти слова, выражающие отчаяние Федры, открывшей, что у нее есть соперница, уж конечно посильнее, чем сатира, которой так долго и так не к месту клеймит женщин Ипполит Еврипида, становясь в этом месте дурным персонажем комедии. Греки были бы в особенности поражены возвышенными мыслями и чувствами, которыми там и тут блещут творения наших авторов. Как потряс бы их стих:

Один против троих, что мог он? – Умереть!

(«Горации», III, 6)

Или, быть может, еще более прекрасный и страстный ответ Гермионы Оресту в ту минуту, когда она, потребовавшая от него смерти Пирра, которого она любит, узнает, к своему горю, что ее повеление выполнено.

Убит! Зачем? За что? Ты чей приказ, убийца,

Исполнил?

Орест

Чей приказ? Нет, я сошел с ума!

Ты приказала – здесь, недавно… Ты сама!

Гермиона

И ты поверил мне? Мне, страстью одержимой?

(«Андромаха», V, 8)

Я приведу здесь еще слова, которые произносит Цезарь, когда ему приносят урну с прахом Помпея.

Я победил тебя, герой. Вот здесь твой прах,

Но славою с тобой сравняюсь ли в веках?

(«Помпей», V, 1)

У греков есть иные красоты, но беру Вас в свидетели, монсеньор, такого рода красот у них нет.

Более того, я утверждаю, что эти люди, которые столь страстно любили свободу и столь часто говорили, что благородный образ мыслей возможен только в республике, даже о свободе научились бы говорить достойно из некоторых наших пьес, хоть они и написаны в лоне монархии.

Писатели нового времени, кроме того, чаще, чем греки, создавали сюжеты, основанные на чистом вымысле. У нас было много таких произведений во времена кардинала Ришелье, таков был его вкус, так же как вкус испанцев; он любил, чтобы автор старался прежде всего изобразить нравы и построить интригу, а уж потом давал имена действующим лицам, как поступают, сочиняя комедию. Та к работал он сам, когда хотел отдохнуть от бремени государственных забот. «Венцеслав» Ротру[461] написан всецело в его вкусе, и вся эта история – вымысел. Но автор хотел изобразить необузданного в своих страстях молодого человека с его хорошими и дурными качествами, нежного и слабохарактерного отца, и отчасти ему это удалось. «Сид» и «Ираклий»[462] тоже построены на заимствованных у испанцев вымышленных сюжетах. Правда, был некогда император по имени Ираклий, был испанский полководец по имени Сид, но почти все истории, которые им приписывают, ложны. В «Заире» и «Альзире»[463], о которых я осмеливаюсь упомянуть только для того, чтобы сослаться на известные примеры, вымышлено все, вплоть до имен. Я не понимаю после этого, как отец Брюмуа[464] мог сказать в своем «Театре греков», что трагедия не терпит вымышленных сюжетов и что в Афинах такие сюжеты никогда не допускались. Он изо всех сил старается найти причину тому, чего нет.

«Я полагаю, – говорит он, – что это объясняется природой человеческого ума. Его может затронуть только правдоподобное, между тем неправдоподобно, чтобы столь великие события, как те, которые изображаются в трагедии, были совершенно неизвестны; поэтому, если поэт измышляет весь сюжет, вплоть до имен, он восстанавливает против себя зрителя, которому все кажется невероятным, и пьеса за отсутствием правдоподобия не достигает эффекта».

Во-первых, неверно, что греки запрещали себе создавать такого рода трагедии. Аристотель недвусмысленно говорит, что Агафон весьма прославился в этом жанре[465]. Во-вторых, неверно, что такие сюжеты не имеют успеха, опыт, свидетельствуя об обратном, опровергает отца Брюмуа. В-третьих, его объяснение причины, по которой такого рода трагедии не могут будто бы производить сильного впечатления, тоже глубоко ложно; думать, что людей нельзя взволновать вымыслом, значит, без сомнения, не знать человеческого сердца. В-четвертых, сюжет, являющий собой плод чистой фантазии, и сюжет, в основу которого положены истинные, но неизвестные события, для зрителей совершенно одно и то же, а так как на нашей сцене ставят пьесы, сюжеты которых охватывают все времена и страны, зрителю надобно было бы сверяться со всеми книгами, чтобы уразуметь, представляют ли ему вымышленные или исторические события. Конечно, он не дает себе такого труда, он позволяет себе расчувствоваться, если пьеса трогательная, и когда он смотрит «Полиевкта», ему не приходит в голову сказать: «Я никогда не слышал о Севере и Полине, судьба этих людей не должна меня трогать». Отцу Брюмуа следовало только отметить, что пьесы этого рода писать гораздо труднее, чем прочие. Характер Федры был уже целиком дан у Еврипида, а ее объяснение в любви – у Сенеки-трагика[466]; вся сцена между Августом и Цинной – у Сенеки-философа[467], но Севера и Полину автору нужно было извлечь из глубин своего собственного воображения. Впрочем, если отец Брюмуа ошибается в этом пункте и в некоторых других, то в остальном его книга – одна из лучших и полезнейших, какими мы располагаем, и я опровергаю его мнение не иначе, как с уважением к его труду и его вкусу.

Возвращаясь к предмету моего рассуждения, повторяю: надо быть лишенным рассудка и сердца, чтобы не признать, что французская трагедия гораздо выше греческой по искусству построения, изобретательности и поэтическим красотам, которым у наших трагиков нет числа. Но вместе с тем было бы пристрастным и весьма несправедливым не согласиться, что приверженность к романическим историям почти повсюду ослабила преимущества, которыми мы обладали в остальном. Надо сознаться, что из числа примерно четырехсот трагедий, которые были представлены у нас с тех пор, как театр во Франции пользуется известным признанием, не найдется десяти или двенадцати, не основанных на любовной интриге, более уместной в комедии, чем в произведении трагического жанра. Почти всегда перед нами одна и та же пьеса, одна и та же завязка, образуемая размолвкой из-за ревности, и та же развязка в виде брака: непрестанное кокетство, простая комедия, в которой участвуют государи и только для формы иногда проливается кровь.

Эти пьесы по большей части так похожи на комедии, что актеры с некоторых пор стали в них говорить тем же тоном, каким они произносят слова своей роли, играя в пьесах, принадлежащих к жанру так называемой высокой комедии; тем самым они способствовали еще большему вырождению трагедии, торжественность и величавость декламации были преданы забвению. Вошло в моду читать стихи как прозу, не принимая во внимание, что язык, возвышающийся над обыденным, требует иного тона, нежели тот, которым мы говорим в повседневной жизни. И если бы некоторые актеры не освободились, по счастью, от этого недостатка, трагедия скоро стала бы у нас чередой холодно произносимых любовных речей; ведь еще недавно среди актеров всех групп главные роли в трагедии именовались не иначе как «любовником» и «любовницей». Если бы чужестранец спросил в Афинах: «Кто из ваших актеров лучше всех сыграл бы любовника в «Ифигении», «Гекубе», «Гераклидах», «Эдипе» и «Электре»?[468] – афиняне даже не поняли бы смысл его вопроса. Французская сцена смыла с себя это пятно некоторыми трагедиями, в которых любовь – неистовая и ужасающая страсть, поистине достойная театра, и другими, где слово «любовь» даже не произносится. Любовь никогда не исторгает столько слез, сколько то, что присуще самой человеческой природе. Жалобы возлюбленной обычно едва задевают сердце, но горестная участь матери, которой предстоит потерять сына, его глубоко трогает; поэтому Депрео, без сомнения, лишь из благосклонности к своему другу говорил[469]:

Изобразив любовь продуманно и здраво,

Пути ко всем сердцам найдете без труда вы.

(«Поэтическое искусство», III, ст. 95)

Путь подражания природе во сто крат надежнее, как и благороднее: самые потрясающие места в «Ифигении»[470] – это те, где Клитемнестра защищает свою дочь, а не те, где Ахиллес защищает свою возлюбленную.

В «Семирамиде»[471] было задумано дать еще более патетическое зрелище, чем в «Меропе»; для этого использовали весь реквизит древнегреческого театра. Было бы печально, если бы после того, как наши великие трагики во многом превзошли греков, наша нация не смогла сравниться с ними в достоинстве представлений. Одна из величайших помех, препятствующих в нашем театре всякому грандиозному патетическому действию, состоит в том, что зрители толпятся на сцене вместе с актерами; это неприличие особенно дало себя почувствовать при первом представлении «Семирамиды». Главная лондонская актриса, присутствовавшая на этом спектакле, не приходила в себя от изумления, для нее было непостижимо, как могут быть люди такими врагами своему собственному удовольствию, чтобы подобным образом портить спектакль, не наслаждаясь им. Это нарушение порядка было устранено на последующих представлениях «Семирамиды», и с ним легко было бы покончить навсегда. Не следует заблуждаться на этот счет: одного такого неустройства, как это, было достаточно для того, чтобы лишить Францию шедевров, которые, без сомнения, появились бы, будь у нас свободная, пригодная для действия сцена, как у всех других наций Европы.

Но это, разумеется, не единственный большой недостаток, который надлежит исправить. Я не перестаю удивляться и сетовать, видя, как мало пекутся во Франции о том, чтобы сделать театры достойными превосходных произведений, которые там представляют, и нации, которая наслаждается ими. «Цинна» и «Гофолия» заслуживали, чтобы их представляли в ином месте, нежели зал для игры в мяч, в глубине которого устроили декорации самого дурного вкуса и в котором зрители размещены как нельзя более беспорядочно и бессмысленно: одни стоят на самой сцене, другие толпятся в так называемом партере, где их непристойно теснят и толкают и где иногда они в давке валятся друг на друга, будто на сборище бунтующей черни. В глуши севера[472] наши драматические произведения представляют в залах, в тысячу раз более великолепных и удобных и с гораздо большей благопристойностью. А как далеко нам до ума и хорошего вкуса, которые в том, что касается этого предмета, царят почти во всех городах Италии! Постыдно оставлять эти следы варварства в столь большом, столь многолюдном, столь богатом и столь цивилизованном городе. Десятой части того, что мы тратим на безделушки, блестящие, но бесполезные и недолговечные, хватило бы для того, чтобы воздвигнуть величественные общественные здания всякого рода, чтобы сделать Париж в той же мере великолепным, в какой он богат и многолюден, и чтобы когда-нибудь он сравнялся с Римом, который в столь многом остается для нас образцом. Это было одним из проектов бессмертного Кольбера[473]. Осмелюсь льстить себя надеждой, что мне простят это маленькое отступление, подсказанное моей любовью к искусствам и к родине, и что, быть может, даже оно когда-нибудь внушит сановникам, возглавляющим этот город, благородное желание последовать примеру высших должностных лиц Афин, Рима и современной Италии.

Театр, построенный по правилам, должен быть весьма обширным, он должен напоминать часть форума, перистиль дворца, вход в храм. Он должен быть устроен так, чтобы действующее лицо, появляясь перед зрителями, могло при этом в случае надобности оставаться невидимым для других действующих лиц. Он должен поражать своим видом, ибо всегда надо прежде всего прельщать взор. Он должен допускать самое пышное и величественное зрелище. Все зрители должны равным образом хорошо видеть и слышать, какое бы место они ни занимали. Разве можно достигнуть этого при тесной сцене, где толпятся молодые люди, едва оставляя актерам площадку шириной в десять футов? Потому-то большинство пьес и являют собой лишь длинные разговоры; часто на нашей сцене всякое театральное действие выглядит жалко и смешно. Это неустройство продолжает существовать только потому, что оно вошло в обычай – редко сносят свой дом, хотя и знают, что он плох. Общепринятые злоупотребления никогда не пресекаются, пока они не доходят до последней крайности. Впрочем, когда я говорю о театральном действии, я имею в виду обстановку, распорядок, размещение действующих лиц, событие, необходимое по ходу пьесы, а не пустые спектакли, не столько пышные, сколько ребяческие, не ухищрения декоратора, которые восполняют бесплодие поэта и тешат взор, когда автор не умеет ласкать слух и трогать душу. Я видел в Лондоне одну пьесу, где со всевозможной точностью представляли коронацию английского короля. На сцену въезжал на коне рыцарь в полном вооружении. Я слышал иногда, как иностранцы говорят: «Какую прекрасную оперу у нас давали! Там неслось вскачь больше двухсот гвардейцев!» Эти люди не знают, что четыре прекрасных стиха в пьесе стоят больше, чем кавалерийский полк. У нас в Париже есть иностранная комическая труппа[474], которая, редко располагая хорошими пьесами, устраивает на сцене фейерверк. Еще Гораций, у которого было больше вкуса, чем у кого-либо другого из древних, осудил эти глупости, прельщающие народ.

Esseda festinant, pilenta, petorrita, naves[475];

Captivum portatur ebur, captiva Corinthus

Si foret in terris, rideret Democritus…

Spectaret populum ludis attentius ipsis.

Часть третья. О «Семирамиде»

Из всего того, что я имел честь Вам сказать, монсеньор, Вы видите, что было довольно смелой затеей представить Семирамиду, созывающую высшие сословия государства, чтобы объявить им о своем браке; тень Нина, встающего из могилы, чтобы предотвратить кровосмешение и отомстить за свою смерть; Семирамиду, входящую в его усыпальницу, откуда она выходит, умирая от руки своего сына. Можно было опасаться, что это представление возмутит зрителей. И вначале действительно большинство тех, кто посещает спектакли, объединились против этой трагедии нового рода, столь не похожей на любовные элегии, к которым они привыкли. Говорят, что некогда в одном из городов великой Греции назначались награды для тех, кто придумает новые развлечения. Здесь было нечто противоположное. Но какие усилия ни прилагались к тому, чтобы ниспровергнуть этого рода драму, поистине ужасающую и трагичную, они не имели успеха. Наперебой говорили и писали, что в наш век уже не верят в привидения и что явления духов умерших не могут быть в глазах просвещенных наций ничем иным, как ребяческой выдумкой. Как, весь Древний мир верил в эти чудеса, а нам не дозволено сообразовываться с традициями Античности! Как, наша религия освятила предания о сверхъестественных вмешательствах Провидения, а нам говорят, что смешно их возобновлять!

Римские философы времен империи не верили в привидения, однако молодой Помпей вызывает тень усопшего в «Фарсалии»[476]. Англичане, конечно, не более римлян верят в привидения, однако они каждый день с удовольствием смотрят трагедию «Гамлет», где появляется тень короля примерно при таких же обстоятельствах, как тень Нина на парижской сцене. Я, разумеется, далек от намерения во всем оправдывать трагедию «Гамлет». Это грубая и варварская пьеса, которой не потерпела бы самая низкая чернь Франции и Италии. Там Гамлет лишается рассудка во втором акте, а его возлюбленная в третьем; принц убивает отца своей возлюбленной, притворяясь, что хочет убить крысу, а героиня бросается в реку. На сцене для нее роют могилу, могильщики отпускают достойные их шуточки, держа в руках черепа мертвецов, принц Гамлет отвечает на их отвратительные грубости не менее отталкивающими безумными речами. Тем временем одно из действующих лиц завоевывает Польшу. Гамлет, его мать и его отчим вместе пьют на сцене; в трагедии поют за столом, ссорятся, дерутся, убивают друг друга. Можно подумать, что это произведение – плод воображения пьяного дикаря. Но среди грубых надругательств над правилами искусства, еще и поныне делающих английский театр столь нелепым и варварским, мы находим в «Гамлете», к еще большему нашему удивлению, возвышенные места, достойные величайшего гения. Кажется, будто природе было угодно соединить в голове Шекспира самое сильное и великое, что только можно вообразить, с самым низким и отвратительным, что только может заключаться в грубых шутках, лишенных всякого остроумия.

Надо признать, что в числе красот, которые в этой трагедии блещут среди ужасных несуразностей, одна из самых поразительных – неожиданное появление тени отца Гамлета. Оно всегда производит огромное впечатление на англичан – я имею в виду наиболее образованных и лучше других чувствующих всю безобразность их старого театра. Эта тень уже при одном только чтении внушает больший ужас, чем появление Дария в трагедии Эсхила «Персы». Почему? Потому что Дарий у Эсхила появляется только для того, чтобы возвестить о бедствиях своей семьи, тогда как у Шекспира тень отца Гамлета приходит потребовать мщения, обличить тайные преступления; она не бесполезна и не притянута искусственно, она призвана убедить нас в том, что существует незримая сила, которой подвластна природа. У всех людей есть чувство справедливости, и они, естественно, желают, чтобы небо не оставалось безучастным к неотмщенному злодеянию; во все времена и во всех странах будут смотреть с удовлетворением, как Верховное существо карает тех, кого люди не могут призвать к ответу. Это утешение для слабых и узда для порочных, наделенных могуществом:

Порою небеса, свой суд свершая правый,

Меняют бытия извечные уставы,

И мертвецы грядут к нам из страны теней

Для поучения народов и царей.

Вот что говорит Семирамиде верховный жрец Вавилона и что преемник Самуила мог бы сказать Саулу, когда тень Самуила возвестила царю, что он осужден[477].

Я иду дальше и осмеливаюсь утверждать, что, когда такое чудо предвещается в начале трагедии, когда оно подготовлено, когда оно, наконец, кажется необходимым и сами зрители желают его, это чудо – в порядке вещей.

Nec deus intersit, nisi dignus vindice nodus…[478]

Я, конечно, не хотел бы, чтобы автор в подражание Еврипиду заставлял Диану спуститься на землю в конце трагедии «Федра», а Минерву – в «Ифигении в Тавриде»[479]. Я не хотел бы, чтобы, как у Шекспира, Бруту являлся его злой гений. Я хотел бы, чтобы к таким смелым приемам прибегали только тогда, когда они в одно и то же время позволяют увлечь зрителей и вселить в них ужас, и я хотел бы в особенности, чтобы вмешательство этих сверхъестественных существ казалось совершенно необходимым. Поясняю свою мысль: если узел трагедии до того запутан, что его можно развязать только с помощью чуда, зритель чувствует замешательство и беспомощность автора, прибегающего к таким ухищрениям. Он видит только писателя, неумело пытающегося выйти из затруднительного положения. Пропадает иллюзия, пропадает интерес:

Quodcumque ostendis mihi sic, incredulus odi[480].

Но если автор трагедии поставил себе целью предупредить людей, что Бог иногда избирает необычайные пути, чтобы покарать за великие злодеяния, если пьеса построена с таким искусством, что зритель непрестанно ожидает появления тени убитого принца, требующей мщения, и появление это отнюдь не средство, без которого невозможно обойтись, чтобы дать развязку запутанной интриге, тогда, говорю я, это чудо, будучи хорошо подготовлено, произведет огромное впечатление, на каком бы языке, в какое бы время и в какой бы стране ни представляли трагедию.

Примерно такова и трагедия «Семирамида» (если не говорить о поэтических прелестях, которыми я не смог ее украсить). С первой же сцены видно, что все должно свершиться согласно Небесному промыслу, в каждом акте все держится на этой мысли. Карающий Бог вселяет в Семирамиду угрызения совести, которых она не испытала бы, если бы ее, находящуюся на вершине славы и благоденствия, не ужаснули стоны самого Нина. Бог пользуется самими ее угрызениями совести для того, чтобы предуготовить ей кару, и отсюда же вытекает поучение, которое можно извлечь из пьесы. Древние в своих творениях часто ставили себе цель высказать какую-нибудь глубокую истину. Так, Софокл заканчивает своего «Эдипа» словами о том, что никогда нельзя назвать человека счастливым, пока он жив. Вся мораль моей пьесы заключена в стихах:

…За черные дела

Небесный гнев разит, как молнии стрела, –

максиме несравненно более важной, чем максима Софокла. Но какое поучение, скажут мне, могут извлечь обыкновенные люди из столь редкого злодеяния и еще более редкого возмездия? Я согласен, что катастрофы, подобные развязке «Семирамиды», происходят не часто, но о том, что происходит каждый день, говорится в заключительных стихах пьесы:

…рок для нас таков:

Злодейства тайные – не тайна для богов.

Мало семейств на земле, к которым были бы неприложимы в известных случаях эти стихи; таким образом, трагические сюжеты, как нельзя более возвышающиеся над обычными судьбами, имеют самое прямое касательство к нравам всех людей.

Я мог бы в особенности отнести к трагедии «Семирамида» мораль, которой Еврипид заканчивает свою «Альцесту», пьесу, где в гораздо большей мере царит чудесное: «Сколь удивительные средства употребляют боги, чтобы свершить свои нерушимые предначертания! Сколь превосходят воображение смертных уготованные ими великие события!»

Итак, монсеньор, я преподношу эту пьесу Вашему высокопреосвященству единственно потому, что она дышит самой безупречной и даже самой строгой нравственностью. Подлинная трагедия – школа добродетели, и единственное различие между облагороженным театром и трактатами о морали состоит в том, что в театре поучение всецело выражается в действии, что там оно занимательно и предстает украшенным чарами искусства, которое было некогда для того и создано, чтобы поучать смертных и благословлять небо, и которое поэтому назвали языком богов. Вы, соединяющий это искусство со столькими другими, без сомнения простите мне пространное рассуждение о предметах, которые оставались, быть может, еще не совсем ясными и которые были бы вполне разъяснены, если бы Ваше высокопреосвященство, обладающее столь глубокими познаниями во всем, что касается Древнего мира, благоволило меня просветить.

Сноски

1

«Философский словарь» был первоначально написан Вольтером в 1764 г. как вполне самостоятельное и законченное произведение. Его точное название – «Портативный философский словарь». Этот словарь множество раз переиздавался при жизни Вольтера под разными названиями, каждый раз с новыми дополнениями. Кроме того, в 1770–1772 гг. Вольтер опубликовал «Вопросы Энциклопедии», составленные главным образом из статей, опубликованных в Энциклопедии.

Издатели «Кельского» собрания сочинений Вольтера (1785–1787) в «Философский словарь» включили статьи из «Философского словаря», из «Вопросов Энциклопедии», статьи для Энциклопедии, не вошедшие в «Вопросы Энциклопедии», а также статьи, предназначенные для Большого словаря Французской Академии, и некоторые другие неопубликованные работы Вольтера. В этом виде «Философский словарь» переиздавался во всех последующих изданиях сочинений Вольтера, в том числе и в издании под редакцией Молана, с которого и сделаны публикуемые переводы.

2

Статья написана в 1770 г. Название статьи связано со спором о древних и новых, разыгравшимся в конце XVII в. между Шарлем Перро (1628–1703) и Фонтенелем (1657-1757), с одной стороны, и Буало и Расином – с другой. В поэме «Век Людовика XIV» (1687) Ш. Перро, опираясь на идею прогресса, доказывал превосходство современных писателей над античными. Идеи этой поэмы получили дальнейшее развитие в «Параллелях между древними и новыми авторами» – серии диалогов, выходивших с 1688 по 1697 г. отдельными выпусками.

Сторонниками Перро были два его брата, Пьер и Клод Перро, а также Фонтенель, который в «Вольных рассуждениях о древних и новых авторах» (1688) целиком солидаризировался с Ш. Перро.

Против сторонников «новых» выступили Буало, Расин, Лафонтен и другие, доказывавшие превосходство прославленных писателей древности. Этот спор, закончившийся в 1700 г. примирительным письмом Буало к Ш. Перро, снова возобновился в 1714 г., когда де Ламотт выпустил свой перевод «Илиады», предпослав ему «Рассуждение о Гомере», в котором греческий поэт подвергался суровой критике. Против Ламотта выступила г-жа Дасье (1647–1720), защищая авторитет античных поэтов.

3

Нестор в «Илиаде»… начинает свою речь словами… – Гомер, Илиада, Песнь I, ст. 260-268.

4

Лукреций, не колеблясь, утверждает… – Лукреций Кар (95–53 до н. э.) – римский поэт, последователь философии Эпикура, автор философской поэмы «О природе вещей».

5

«Неужели, – говорит он, – наши стихи подобны нашему вину…» – Гораций, Послания, кн. II, I, ст. 34.

6

«Indignor quidquam reprehendi, non quia crasse…» (латин.) –

«Я негодую, когда не за то порицают, что грубо

Сложены или некрасивы стихи, а за то, что недавно.

Требуют чести, награды для древних, а не снисхождения…

Тот рукоплещет, совсем не талант одобряя усопших:

Нет, это нас он лишь бьет, ненавидя все наше, завистник!» (Гораций, Послания, кн. II, I, ст. 76–78, 88–89, пер. Н. Гинцбурга)

7

Додона – город в центре Эпира со священной дубравой и оракулом Юпитера.

8

…в одной из од… – «Соревнование», ода к г-ну Фонтенелю.

9

Талон, Омер (1595–1652), Биньон, Жером (1589–1656) – видные французские судейские чиновники, члены Парижского парламента.

10

Тибулл (ок. 59 – ок. 19 до н. э.) – римский поэт, автор любовных элегий.

11

…до эпохи Плутарха… – Для Вольтера греческим философом и писателем Плутархом (ок. 46 – ок. 127) завершается классический период античной литературы.

12

Буало ограничился оправданием Гомера… – Вольтер имеет в виду сочинение Буало «Критические размышления о Лонгине», в частности 9-е размышление.

13

Перро хоть и часто ошибался, но нередко бывал и прав… – См.: Ш. Перро, Параллели между древними и новыми авторами.

14

Он также вдоволь глумится над Перро и его сторонниками за их критику «Алкесты» Еврипида… – Речь идет о предисловии Расина трагедии «Ифигения». Брат Ш. Перро, Пьер Перро, в предисловии к переводу «Похищенного ведра» Тассони подверг резкой критике «Алкесту» Еврипида, в которой он находил множество несуразностей, оскорбляющих эстетическое и нравственное чувство. Вольтер во многом солидаризировался с П. Перро.

15

Плутарх сообщает о поединке Гефестиона и Кратера… – См.: Плутарх, Сравнительные жизнеописания («Александр», гл. 47).

16

Квинт Курций – римский историк I в. н. э., автор «Истории Александра».

17

…речь, которую Полифем держит у Еврипида… – См.: Еврипид, Киклоп, ст. 320 и след.

18

Феспис – первый греческий трагик (VI в. до н. э.).

19

Теренций (195–159 до н. э.) – римский комедиограф.

20

Данкур, Флоран (1661–1725) – французский комедиограф.

21

«Родогуна» – трагедия П. Корнеля. Вольтер всегда высоко ценил развязку этой трагедии, считая ее одной из самых сильных во всем французском театре.

22

Дарик – персидская монета.

23

Гистасп – отец персидского царя Дария I.

24

Варен, Жан (1604–1672) – французский скульптор, занимался чеканкой медалей, был главным контролером Монетного двора.

25

Тимант – греческий живописец (V в. до н. э.). Его шедевр, вызвавший множество подражаний, – «Жертвоприношение Ифигении».

26

Взгляните на шедевр Рубенса… – П.-П. Рубенс (1577–1640) написал серию картин (21), посвященных жизни французской королевы Марии Медичи (1573–1642) под названием «Жизнь Марии Медичи».

27

…превозносивший поэму Фингала… – Речь идет о поэме «Фингал» (1762) шотландского писателя Джеймса Макферсона (1736-1796). Эта поэма была выдана Макферсоном за подлинный шотландский эпос, создателем которого будто бы был сын Фингала Оссиан.

28

Георгий – культ св. Георгия Победоносца широко распространился в Англии начиная с эпохи Крестовых походов. Английский король Ричард Львиное Сердце считал Георгия своим покровителем, св. Георгий был покровителем Ордена подвязки, учрежденного Эдуардом III в 1349 г.

29

Мартен – имеется в виду св. Мартен, епископ Турский (316–397).

30

Женевьева – св. Женевьева – покровительница Парижа. Согласно преданию, Женевьева (422–502) во время нападения гуннов на Лютецию (Париж) отговорила жителей покидать город, уверив их в том, что предводитель гуннов Аттила не причинит им вреда. Ее предсказание сбылось.

31

Дени – первый епископ Парижа (III в.). Вокруг его имени сложилось множество легенд; согласно одной из них, Дени, после того как был казнен, поднялся, чтобы взять в руки свою отрубленную голову. Св. Дени обычно изображается с собственной головой в руках.

32

…полубог Михаил – один из семи архангелов.

33

Он сделал два шага и достиг тех мест, где сын великодушного Эдуарда ожидал сына неустрашимого Филиппа де Валуа – имеется в виду битва при Пуатье, где произошла встреча сына английского короля Эдуарда III Эдуарда, прозванного «Черным принцем», с Иоанном, сыном французского короля Филиппа IV Валуа.

34

«Если уж вы непременно хотите ласкать меня, отправимся на небо…» – вольное переложение Гомера («Илиада», кн. XIV, ст. 337-340).

35

…свидание Альцины с Роже и Армиды с Рено – Альцина и Роже – герои поэмы Ариосто «Неистовый Роланд» (1526), Армида и Рено – герои поэмы Торквато Тассо «Особожденный Иерусалим».

36

Статья «Драматическое искусство» написана в 1770 г.

37

«Panem et circenses» (латин.) – «Хлеба и зрелищ». Выражение римского поэта Ювенала: Рим «о двух лишь вещах беспокойно мечтает: хлеба и зрелищ» (Сатиры, X, ст. 81, пер. Д. Недовича и Ф. Петровского).

38

Сей род искусства начинается повсюду с повозок Фесписа… – Вольтер имеет в виду следующий стих Горация: «Первым творенья свои посвятил трагической музе Феспис, который возил представленья свои на телеге» («Наука поэзии», ст. 275–276, пер. М. Гаспарова).

39

«Italia liberate da’Gothi» (итал.) – «Италия, освобожденная от готов».

40

«Торрисмондо» Тассо… – трагедия «Торрисмондо» Торквато Тассо была написана в 1586 г.

41

«Auto sacramentale» – духовное действо – возникло во второй половине XIII в., исполнялось первоначально тремя-четырьмя уличными актерами. Широкое распространение «auto sacramentale» получили в XVI–XVII вв., когда они превратились в пышные постановки аллегорического характера, близкие к мистериям, а отчасти и к моралите.

42

«Матушка Дура» – Вольтер имеет в виду ассоциацию актеров-любителей «Беззаботные ребята», которые своим главой избирали «Принца дураков» и «Матушку Дуру». «Беззаботные ребята» славились исполнением фарсов и особенно соти – небольших, частично импровизационных комических пьесок, в которых буффонада нередко сочеталась с острой политической сатирой.

43

«Devocin de la missa» (испан.) – «Таинство причастия».

44

…«ite, comedia est» (латин.) – «идите, комедия окончена».

45

«la Famosa comedia» (испан.) – «знаменитая комедия».

46

Вулкан, который приковывает Прометея к скале… – имеется в виду трагедия Эсхила «Прикованный Прометей».

47

…разве нет в трагедии об Эвменидах… – речь идет о трагедии Эсхила «Эвмениды».

48

Мы сталкиваемся с ними даже в «Сиде» – речь идет о трагедии испанского драматурга Гильена де Кастро (1569–1631) «Юность Сида».

49

Арди и Гарнье… – Арди, Александр (ок. 1560 – ок. 1630) – французский драматург, Гарнье, Робер (1534 или 1544–1590) – французский драматург и поэт, близкий к Плеяде.

50

Джонсон, Сэмюэл (1709–1784) – английский критик, эссеист и филолог. Вольтер имеет в виду его предисловие к изданию сочинений Шекспира (1765).

51

«Et penitus toto divisos orbe Britannos» (латин.) – «И до британцев далеко, от мира всего отдаленных» (Вергилий, Буколики, эклога I, ст. 67).

52

«Смерть Цезаря» – речь идет о трагедии Шекспира «Юлий Цезарь».

53

Не следует забывать также о прекрасном и незабываемом монологе Гамлета, который был воспроизведен на французском языке… – монолог Гамлета «Быть или не быть» был переведен на французский язык Вольтером в XVIII письме «Философских писем».

54

Строки, которые произносит в пятом акте этот выдающийся деятель… – монолог Катона был переведен Вольтером в XVIII письме «Философских писем».

55

«Федра» – речь идет о трагедии Ж. Расина.

56

«Ифигения в Авлиде» – речь идет о трагедиях Ж. Расина.

57

…некий шотландский судья… – речь идет о Генри Хоуме, лорде Кейме, шотландском адвокате, моралисте и критике (1696–1782), авторе труда «Основы критики» (1762).

58

Ипполт, Ксифарес, Антиох, Баязет – герои трагедий Расина.

59

…рукоплескала влюбленной Электре и четырех угольнику двух влюбленных пар… – речь идет о трагедии Кребийона «Электра».

60

Бенуа, Антуан (1632–1717) – французский скульптор, прославившийся своими восковыми фигурами, носившими название «кружки». Знамениты его восковые портреты королевской четы, находившиеся в покоях Людовика XIV в Версале.

61

Констанс в трагедии Матье говорит… – цитата из трагедии «Триумф Лиги» (1607) Р.-Ж. Нере, а не Матье, как ошибочно утверждает Вольтер. Матье – автор трагедии «Гизиада».

62

Акомат – герой трагедии Ж. Расина «Баязет».

63

Роксана и Монима – Роксана – героиня трагедии Расина «Баязет»; Монима – героиня трагедии Расина «Митридат».

64

Мы уже говорили в другом месте… – См. введение к «Опыту о нравах», гл. XXXIII («Как только прекрасное и возвышенное станут чем-то обычным, не будет ни возвышенного, ни прекрасного»).

65

Аббат д‘Обиньяк – Д’Обиньяк, Франсуа-Эделен (1604–1676) – автор трактата по теории театра «Практика театра», сыгравшего важную роль в формировании канонов трагедии классицизма; известен педантичными придирками к Корнелю. Д’Обиньяк написал четыре трагедии: «Циминда, или Две жертвы» (1642), «Орлеанская девственница» (1642), «Зенобия» (1647), «Мученичество св. Катерины» (1650), не имевшие успеха.

Какую именно из них имеет в виду Вольтер – сказать трудно.

66

…госпожа де Сотанвиль – персонаж из комедии Мольера «Жорж Данден» (1668).

67

…графиня д’Эскарбаньяс – героиня одноименной комедии Мольера (1671).

68

«Игрок» – комедия Жана Франсуа Реньяра (1656–1709), поставлена в 1696 г.

69

Детуш – настоящее имя Филипп Нерико (1680–1754) – французский драматург. «Тщеславный» (1732) – его лучшая комедия.

70

…в одной из них, сыгранной в 1732 году… – речь идет о комедии Вольтера «Чудаки, или Господин с Зеленого Мыса».

71

…мадемуазель Кино – имеется в виду французская актриса Жанна-Франсуаза Кино-Дюфрен (1699–1783).

72

Лашоссе, Пьер-Клод Нивель де (1692–1754) – французский драматург, создатель жанра нравоучительной, так называемой «слезной комедии». В комедии «Модный предрассудок» (1735) еще сохраняется комический элемент, который в последующих пьесах Лашоссе исчезает.

73

«Орфей» – опера Луиджи Росси (1598-1653) на либретто Ф. Бутти.

74

Ахелай (миф.) – речной бог.

75

«La nozze di Peleo e di Fetide» (итал.) – «Свадьба Пелея и Фетиды» – опера итальянского композитора Пьетро Франческо Кавалли (1602–1676), поставлена в 1639 г.

76

…и почти столько же глумливых песенок… – Вольтер имеет в виду стихотворные памфлеты на кардинала Мазарини (так называемые «мазаринады»), получившие широкое распространение в период Фронды.

77

Перрен, Пьер (1620–1675) – французский писатель, автор текста первой французской оперы «Помона» (1671).

78

Камбер, Робер (1628–1677) – французский композитор, автор оперы «Помона».

79

«Hercole amante» – «Влюбленный Геракл», опера Каш (1662).

80

«Кадм» – «Кадм и Гермиона», опера поставлена в 1673 г. «Алкеста» – опера поставлена в 1674 г.

81

«Атис» – опера поставлена в 1676 г.

82

«Прозерпина» – опера поставлена в 1680 г.

83

Броссет, Клод (1671–1743) – адвокат из Лиона, основал Лионскую Академию (1724), в 1716 г. издал сочинения Буало с историческими комментариями.

84

«Роланд» – опера поставлена в 1685 г.

85

«Армида» – опера поставлена в 1686 г.

86

…принадлежащей автору нескольких плохих опер и комедий… – Речь идет о драматурге и либреттисте Луи Каюзаке (1700–1759).

87

Статья «Прекрасное» написана в 1764 г., переработана в 1770 г.

88

«Когда человек, пройдя очищение…» – цитата из диалога Платона «Федр», 251.

89

Конфуций (551–479 до н. э.) – древнекитайский мыслитель. Вольтер проявлял к Конфуцию интерес, находил в его сочинениях «самую чистую мораль без всякой мошеннической окраски», своих друзей по Энциклопедии называл «братьями во Конфуции» (см. письма к Гельвецию от 13/VIII 1762 г. и к Сидевилю от 10/Х 1762 г.). Вольтер считал, что существуют некие незыблемые нравственные принципы, которые «сама природа вписала в наше сердце» и которые можно обнаружить у мыслителей разных времен и народов.

90

Кодр – легендарный афинский царь, пожертвовавший собой и тем спасший свой народ от нашествия дорийцев.

91

Аттире, Жан-Дени (1702–1768) – иезуит, занимался живописью, уехал в Китай, где пользовался успехом как живописец при императорском дворе, умер в Пекине.

92

Статья «Буффонада, бурлеск» написана в 1770 г.

93

Менаж вслед за Сомэзом… – Менаж, Жиль (1613–1692) – французский филолог, много занимавшийся вопросами этимологии. Сомэз, Клод (1598–1653) – французский филолог.

94

Феспис был шутом раньше, чем Софокл стал великим мужем – Феспис – греческий поэт и актер VI в., считавшийся основателем трагедии. Называя его шутом, Вольтер имел в виду следующие строки из «Науки поэзии» Горация:

«Первым творенья свои посвятил трагической музе Феспис, который возил представленья свои на телеге.

А исполнителям их он суслом вымазывал лица» (ст. 274–280, пер. М. Гаспарова).

95

…и Рафаэль не гнушался рисовать гротески – Первоначально слово «гротеск» означало особый тип орнамента, открытого в конце XIV в. при раскопках подземных помещений – гротов в Риме (отсюда и название) – и представлявшего собой узор из причудливых сплетений фигур людей и животных. В эпоху Возрождения он широко использовался, гротеском были, в частности, расписаны Рафаэлем ватиканские лоджии (1515-1519).

96

Конде, Луи де (1621–1686) – крупный военачальник, герой Тридцатилетней войны, участник Фронды.

97

Тюренн, Анри (1611–1675) – французский маршал.

98

Ларошфуко, Франсуа де (1613–1680) – французский писатель-моралист, автор «Мемуаров», а также «Размышлений и максим», участник Фронды.

99

Монтозье, Шарль де (1610–1690) – воспитатель дофина.

100

Бовилье, Франсуа-Оноре (1610–1687) – один из вельмож Людовика XIV, покровительствовал писателям.

101

Г-жа де Монтеспан, Франсуаза-Атенаис де Рошшур Мартемар (1640–1707) – фаворитка Людовика XIV.

102

В моде был «Жодле» Скаррона – Скаррон, Поль (1610–1660) – французский поэт, прозаик и драматург. «Жодле, или Гсподин-слуга» – комедия, рассчитанная на исполнение фарсового актера Жюльена Бедо, была написана в 1645 г.

103

«Война мышей и лягушек» – Поэма написана в конце VI – начале V в. до н. э., носит пародийный характер: стилем «Илиады» излагается комическая борьба мышей и лягушек.

104

«Дон Яфет Армянский» – комедия Скаррона (1653), написанная под сильным влиянием испанского театра.

105

«Вергилий наизнанку» – бурлескная поэма Скаррона, пародирующая героический эпос (1648–1652).

106

…если не считать того, что произошло в его доме после его кончины – Вольтер намекает, что жена Скаррона после смерти писателя была приближена ко двору, получила титул маркизы де Ментенон и стала сначала фавориткой, а потом женой Людовика XIV.

107

…«Налой» Буало… – В поэме Буало «Налой» (1674–1683), в отличие от бурлескной поэзии, трактующей высокие сюжеты в низменном стиле, забавная история ссоры двух прелатов излагается в высоком стиле героического эпоса.

108

Берни, Франческо (1498–1535) – итальянский поэт и писатель бурлескного стиля, автор комедии «Катарина» и «Диалога против поэтов».

109

Мауро, Джованни (1490–1536) – итальянский писатель, автор произведений бурлескного стиля.

110

Дольчи, Лодовико (1508–1568) – итальянский писатель, автор комедий и поэмы «Первый подвиг Роланда».

111

«Capitolo del forno» – шутливая поэма «О пекарне».

112

Дефонтен, Пьер-Франсуа (1685–1745) – враг просветителей, в частности Вольтера, был заключен в тюрьму Бисетр по обвинению в распущенности.

113

Батлер, Семюэль (1612–1680) – английский писатель, автор бурлескной поэмы «Гудибрас», написанной не без влияния Скаррона. Поэма «Гудибрас» оказалась созвучной Вольтеру своим антипуританским духом.

114

…доктор Гарт в своей поэме о распре аптекарей и лекарей… – Вольтер имеет в виду поэму Семюэля Гарта «Аптека» (1674).

115

…Прайор в «Истории души»… – Вольтер имеет в виду поэму английского писателя Метью Прайора (1664–1721) «Альма, или Путь ума», где излагается история человеческого разума, перебиваемая сатирическими выпадами против неразумения во всех его формах.

116

«Brillant Shelling» (англ.) – бурлескные стихи.

117

Ферфакс, Томас (1612–1671) – английский генерал, принявший активное участие в событиях революции на стороне Кромвеля.

118

…«doggerel rhymes» (англ.) – бурлескные стихи.

119

…«stilo Bernesco» (итал.) – шутливый стиль.

120

«Give us playthings for our old age» (англ.) – «Дай нам игрушки на старость лет».

121

Федр – римский баснописец (I в. н. э.), многие сюжеты своих басен заимствовал у Эзопа.

122

Правда, он был приором… – Политическая деятельность Данте началась с 1295 г. В течение двух месяцев, с 15 июня по 15 августа 1300 г., Данте был одни из семи приоров Флоренции.

123

Он родился в 1260 году… – Данте родился в 1265 г. Год рождения подтвержден хроникой Джованни Виллани.

124

Бейль, Пьер (1647–1706) – французский писатель и философ, автор «Исторического и критического словаря» (1695–1697).

125

Currente calamo (латин.) – скорописью.

126

Они делились также на гвельфов и гибеллинов – Гибеллины и гвельфы – враждующие политические партии Флоренции. Гибеллины ориентировались на императорскую власть, гвельфы – на папскую; впоследствии партия гвельфов распалась на «белых» и «черных». В изгнании «белые» гвельфы заключили союз с гибеллинами.

127

Бонифаций VIII – римский папа (1294-1303).

128

Филипп IV Красивый – французский король (1285–1303).

129

…утверждает, однако, что он совершил путешествие в Париж… – Боккаччо утверждал, что Данте отправился в Париж в 1307-1308 гг. для усовершенствования своих знаний.

130

Генрих VII – германский император (1308-1313). Данте возлагал надежды на Генриха VII, видя в нем идеального монарха, способного принести Италии мир и единство.

131

Маркиз Маласпина – верховный капитан гвельфской лиги в Тоскане, покровитель Данте. У маркиза Маласпина Данте жил осенью 1306 г. и даже выполнял его дипломатические поручения.

132

…князь Вероны – Кан Гранде делла Скала, покровитель и друг Данте; после смерти Генриха VII Данте некоторое время жил в Вероне.

133

Статья «Изящество» напечатана в V томе Энциклопедии в 1755 г.

134

«Elegans signum» (латин.) – изображение изящное, изысканное.

135

«Signum rigens» (латин.) – изображение возвышенное, строгое.

136

«Vitii, non laudis fuit» (латин.) – было пороком, а не заслугой.

137

…bellus homuncio (латин.) – красавчик.

138

…sermoni propior (латин.) – «пишет, как говорит» (цитата из Горация. Сатиры, кн. I, сат. I V, ст. 42).

139

Похвала изяществу Фидиева «Юпитера»… – Подобное противопоставление греческих скульпторов Фидия и Праксителя встречается и в «Эстетике» Гегеля. Стиль Фидия Гегель определяет как «величайшую жизненность в прекрасном тихом величии»; искусство же Праксителя, утверждает Гегель, «начинает приближаться к более мягкой грации и изяществу фигуры», оно больше обращено к зрителю и потому больше заботится об изяществе отделки.

140

Фересид – греческий философ VI в. до н. э., автор «Теогонни», которая слывет наиболее древним произведением греческой прозы.

141

Лин – согласно фиванской легенде, сын музы Урании – сказочный певец и величайший знаток музы ки; вступил в состязание с Аполлоном и был убит последним. Согласно другой версии, обучал Геракла игре на кифаре, и когда наказал своего ученика, Геракл ударил его кифарой и убил.

142

Тамирис – фракийский певец, внук Аполлона, дерзнувший вызвать на соревнование муз; в наказание был ослеплен, лишен голоса и умения играть на лютне.

143

Мус ей – полулегендарный греческий поэт, по преданию, ученик Орфея, его считали первым жрецом Элевсинских мистерий и приписывали ему поэмы «Теогония», «Гигантомахия», «Наставления сыну Эвмону» и др.

144

В седую старину похитил Прометей… – Это не столько перевод Гесиода, сколько вольное переложение (ср.: Гесиод, Труды и дни, 50–93).

145

Железный век – век осады Фив и Трои… – ошибка Вольтера: по Гесиоду, век осады Трои и Фив – век героев, четвертый век; железный – пятый век – тот, в котором живет сам поэт.

146

Здесь же мы находим впервые басню о соловье, попавшем в когти ястреба – впоследствии эта басня была разработана Лафонтеном (см.: «Басни», кн. IX, басня XVIII).

147

Ксенофонт (ок. 430–354 до н. э.) – греческий историк, Вольтер имеет в виду его сочинение «Киропедия», где в форме повести о жизни основателя Персидской монархии Кира Ксенофонт излагает свои политические и нравственные идеи.

148

Катон, Марк Порций (234–149 до н. э.) – римский политический деятель и писатель.

Вольтер имеет в виду его трактат «Сыну Марку», представляющий назидательную энциклопедию, и примыкающую к нему «Поэму о нравах», сохранившуюся в отрывках.

149

…удостоились подражания Вергилия – имеется в виду поэма Вергилия «Георгики».

150

…дни Марафона, Фермопил, Платей, Саламина – имеются в виду битвы между греками и персами при Марафоне (490 до н. э.), Фермопилах (480 до н. э.), Платеях (479 до н. э.) и при Саламине (480 до н. э.).

151

Тиртей (VII–VI вв. до н. э.) – греческий поэт.

152

…подобно прусскому королю в наши дни… – речь идет о Фридрихе II.

153

Бушардон, Эдм (1698–1762) – французский скульптор.

154

Евстафий, епископ Фессалоникийский – византийский писатель XII в., автор комментариев к Пиндару и Гомеру.

155

…это признает Гораций… – имеется в виду следующая строка из «Науки поэзии»:

«Не рассержусь, когда задремать случится Гомеру…» (ст. 359).

156

Даже Поп, сам переводивший греческого поэта… – А. Поп целиком перевел «Илиаду»; в специальном предисловии он противопоставил Гомера Вергилию, сравнивая греческого поэта с самой природой.

157

Жирардон, Франсуа (1628–1715) – французский скульптор.

158

«…Molle atque facetum…» (латин.) – «Добрые сельские музы нежное, тонкое чувство Вергилию в дар ниспослали» (Гораций, Сатиры, кн. I, сат. X, ст. 44–45, пер. М. Дмитриева).

159

Лукан, Марк Анней (39–65) – римский поэт, автор поэмы «Фарсалия, или О гражданской войне», описывающей борьбу между Цезарем и Помпеем (49–47 до н. э.).

160

Буало порицал мишурный блеск Тассо… – Вольтер имеет в виду IX сатиру Буало.

161

…что говорится о Тассо в «Опыте об эпической поэзии» – имеется в виду VII глава, посвященная Т. Тассо. «Опыт об эпической поэзии», предпосланный позже «Генриаде», был написан Вольтером на английском языке, перевод на французский осуществлял аббат Дефонтен; в этом переводе он был издан как послесловие к «Генриаде» в 1732 г.

162

«Моргайте» – бурлескная поэма итальянского поэта Луиджи Пульчи (1432–1484).

163

«Влюбленный Роланд» – поэма итальянского поэта Маттео-Мария Боярдо (1411–1494).

164

«Кассандр» – прециозный роман французского писателя Готье де Кост де Ла Кальпренеда (1610–1663).

165

…как однажды сказал Поп… – слова сказаны Попом Вольтеру в личной беседе.

166

Расин, Луи (1692–1763) – сын Ж. Расина, автор стихов религиозного содержания, переводчик поэмы Мильтона «Потерянный и возвращенный рай» (1742), а также «Размышлений о поэзии» (1742).

167

«molle et facetum» (латин.) – «изящно и забавно» (цитата из «Сатир» Горация).

168

Мирабо, Жан-Батист (1675–1760) – французский писатель и переводчик «Неистового Роланда» Ариосто (1741) и «Освобожденного Иерусалима» Тассо (1724).

169

…кардиналу д’Эсте… – Имеется в виду кардинал Ипполито д’Эсте (1479–1520), на службе у которого одно время находился Ариосто.

170

«Messer Lodooico, dove avete pigliato tante coglionerie?» (итал.) – «Господин Лодовико, где вы набрали столько чепухи?»; «Dove aveto pigliato tante cose divine?» – «Где вы набрали столько божественных вещей?»

171

«il divino Ariosto» (итал.) – божественный Ариосто.

172

Прежде я не осмеливался причислять его к эпическим поэтам… – Речь идет о VII главе «Опыта об эпической поэзии».

173

Спенсер, Эдмунд (1552–1599) – английский поэт эпохи Возрождения.

174

Клавдиан, Клавдий (ок. 360–404) – римский поэт. Его поэма «Гигантомахия» сохранилась в отрывках на греческом языке.

175

…в апокрифических книгах, приписываемых Еноху… – Книга Еноха – апокрифическая книга Ветхого Завета.

176

Рочестер, Джон Вильмонт (1647–1680), Роскомон, Уентуорт Диллин (1630–1655), Уоллер, Эдмунд (1606–1687), Коули, Абрахам (1618–1667) – английские поэты эпохи Реставрации.

177

…автор «Генриады»… – Вольтер.

178

Первый раздел статьи был написан Вольтером в 1744 г. и опубликован под названием «Письмо об уме»; второй раздел – в 1755 г., опубликован в V томе Энциклопедии.

179

Приаму и Гекубе не до эпиграмм… – имеется в виду II песня поэмы Вергилия «Энеида», в которой описывается гибель Трои.

180

Дидона не вздыхает мадригалами… – имеется в виду IV песня «Энеиды».

181

Демосфен не выражается красиво, когда воодушевляет афинян на войну… – Греческий оратор Демосфен (384–322 до н. э.) призывал афинян на борьбу с Филиппом Македонским.

182

«Золотое руно» – поздняя трагедия П. Корнеля (1660).

183

Амио, Жак (1513–1593) – один из крупнейших эллинистов своего времени, переводчик на французский язык сочинений Плутарха. Именно его перевод создал Плутарху славу не только во Франции, но и во всей Европе. Любопытно отметить, что английский перевод Нортса, которым пользовался Шекспир, был сделан не с подлинника, а с французского перевода Амно.

184

«Ты говоришь метко, да не к месту» – неточная цитата. В переводе Амио сказано: «ты говоришь то, что нужно, впрочем, говорить этого не следовало» (слова из перевода «Изречений лакедемонян»).

185

Роллен, Шарль (1661–1741) – французский гуманист и историк, ректор университета, автор трудов по древней истории, истории Рима, а также «Трактата об образовании».

186

Флешье, Эспри (1632–1710) – епископ, религиозный проповедник, прославившийся своими надгробными речами, из которых особенно знаменита речь, посвященная маршалу Тюренну.

187

…почти сравнялся с непревзойденным Боссюэ… – полемизируя с исторической концепцией Боссюэ, Вольтер, однако, высоко ценил его литературный стиль. В «Храме вкуса» (изд. в 1733 г. в Амстердаме) мы читаем: «Боссюэ – единственный француз, обладающий настоящим красноречием».

188

Подобное обращение было бы к месту в Риме… или в Лондоне… – речь идет о Гнее Помпее Старшем (106–48 до н. э.), он боролся с Цезарем при Фарсале, потерпел поражение, бежал в Египет, где был убит; Карл I, (1600-1649) – английский король, казненный во время революции. Вольтер был склонен проводить параллель между гражданскими войнами в Риме и английской революцией (см.: «Философские письма»).

189

…в связи с потерей генерала Мерси… – Ф. Мерси – немецкий генерал, участник Тридцатилетней войны, потерпевший поражение и погибший в битве при Нордлингене (1645).

190

…сочиненный человеком любезным… – автор либретто балета «Триумф искусств» – Удар де Ламотт.

191

Перро, Клод (1613–1688) – французский натуралист, писатель и архитектор.

192

Гамильтон, Антуан (1646–1720) – французский поэт, по происхождению ирландец, представитель так называемой «легкой поэзии», был близок к кружку поэтов, группировавшихся вокруг герцога Вандомского (общество Тампля), к которому принадлежал и молодой Вольтер.

193

Маро, Клеман (1495–1544) – французский поэт эпохи Возрождения.

194

Луцилий – римский поэт II в. до н. э., первый, начавший писать сатиры гекзаметром.

195

Бурдалу, Луи (1632–1704) – религиозный проповедник и оратор, член ордена иезуитов.

196

Rem verba sequuntur (латин.) – «а уяснится предмет – без труда и слова подберутся» (Гораций, Наука поэзии, ст. 311).

197

Мальбранш, Никола (1638–1715) – французский философ, последователь Декарта.

198

Буур, Доминик (1628–1702) – французский филолог и писатель, член ордена иезуитов.

199

Де Ла Саблиер, Жан-Гранулле (1627–1700) – французский композитор, автор книги «Мадригалы и песни серьезные и застольные» (1704).

200

Берто, Жан (1552–1611) – французский поэт, с 1606 г. епископ Сеезский; продолжатель традиций Ронсара и предшественник Малерба.

201

…некий весьма умный человек… – речь идет об Ударе де Ламотт.

202

Статья «Преувеличение» написана в 1771 г.

203

Ксеркс – персидский царь (485–465 до н. э.).

204

«Omnis homo mendax» (латин.) – «Всякий человек лжив».

205

Если один видел капусту величиной с дом… – намек на басню Лафонтена «Вероломный хранитель» (кн. IX, басня I).

206

Гильен де Кастро-и-Бельвис (1569–1631) – испанский драматург, автор двух драм, посвященных герою Руи Диасу – «Юность Сида» и «Подвиги Сида»; первая из них была переработана П. Корнелем в трагикомедию «Сид».

207

Жуан Батиста Диаманте (1625–1681) – испанский драматург, автор драмы «Человек, который уважает своего отца» (1658), написанной в подражание «Сиду» Корнеля.

208

…когда Август говорит… – П. Корнель, Цинна, акт II, сцена 1.

209

…Септим или Ахиллас… – Септим – римский трибун, находившийся на службе у египетского царя Птоломея XIV. Ахиллас – министр египетского царя Птоломея XIV; ему принадлежала инициатива убийства Помпея.

210

Юный Птоломей еще более впадает в преувеличение… – П. Корнель, Смерть Помпея, акт I, сцена I.

211

Статья «Басня» написана в 1771 г.

212

Халдея – греческое название Вавилона.

213

Тир – древнее название Финикии.

214

…со времен Судей… – Судьи – вожди древних евреев после Моисея.

215

Книга Судей – одна из канонических книг Библии.

216

Басня о животе и членах, которой воспользовались для усмирений мятежа в Риме… – Согласно преданию, римский консул Менений Агриппа (VI в. до н. э.) уговорил восставших плебеев, удалившихся на Священную гору, вернуться в Рим, рассказав им басню о животе и членах тела.

217

…как ее передает Гесиод… – См.: Гесиод, Космогония, ст. 188–206.

218

…басня о Матроне Эфесской – история о том, как неутешная вдова, печалящаяся в могильном склепе над телом мужа, вступает в связь с воином, охранявшим трупы повешенных преступников, а когда один из этих трупов оказывается украденным родственниками казненного, вдова отдает солдату тело покойного мужа, чтобы тот мог его вздернуть на виселицу. История Матроны Эфесской – вставная новелла в романе Петрония «Сатирикон».

219

…басня о Безумии… – Вольтер имеет в виду басню французской писательницы Луизы Лабе (1526–1566) «Спор безумия и любви». Этот сюжет впоследствии обработал Лафонтен (кн. XII, басня XIV).

220

Галлей, Эдмонд (1656–1742) – известный английский астроном.

221

Г-жа Ла Саблиер, Маргарита (1636–1693) – образованная светская дама. Лафонтен был частым посетителем ее салона.

222

«Дафна» – опера, написанная Лафонтеном для Люлли; однако Люлли отказался сочинить для нее музыку.

223

Сантель, Жан (1630–1697) – автор религиозных гимнов на латинском языке.

224

Николь, Пьер (1625–1695), Арно, Антуан (1612–1694) – видные янсенистские богословы, авторы книги «Логика Пор-Рояля» и других религиозных сочинений.

225

Св. Медард (456 или 480–557) – епископ Нуайона.

226

Эвхарисса – персонаж из романа Фенелона «Приключения Телемаха», нимфа, полюбившая Телемаха.

227

Плюш, Ноэль-Антуан (1688–1761) – французский ученый и литератор.

228

Вертумн и Помона (миф.) – римские божества произрастания садовых плодов и фруктовых деревьев.

229

Иксион – мифический царь лапифов, пожелавший обладать Герой. Зевс обманул его, создав облако, принявшее облик богини. В результате союза Иксиона и призрака родился Кентавр. Иксион хвастался своей мнимой победой, за что был жестоко наказан Зевсом.

230

…приключения двух близнецов… – Имеется в виду комедия Плавта (ок. 250 – ок. 184 до н. э.) «Менехмы».

231

«Золотая легенда» – сборник житий святых, составленный монахом Жаком де Воражином (1228–1298).

232

«Прозерпина» – опера Люлли на либретто Кино, поставленная в 1680 г.

233

Тантал (миф.) – лидийский царь. Желая испытать всеведение богов, он угостил их мясом своего сына Пелопса, за что был жестоко наказан Зевсом, поместившим Тантала в Тартар и обрекшим его на вечную жажду и голод.

234

Ликаон (миф.) – царь Аркадии, превращенный в волка за то, что предложил Юпитеру, сидевшему у него за столом в облике простого смертного, мясо убитого им ребенка.

235

Бавкида и Филемон (миф.) – чета престарелых крестьян, живших в неизменной любви и дружбе.

236

Генрих VIII (1491–1547) – английский король.

237

Маргарита Анжуйская (1429–1482) – жена английского короля Генриха VI.

238

Вильгельм III – Вильгельм Оранский (1650-1702), провозглашенный английским королем после так называемой Славной революции 1688 г.

239

Рапен-Туарас, Поль (1671–1725) – французский историк.

240

Статья «Гений» написана в 1771 г.

241

…демон Сократа… – Греческий философ Сократ (470–399 до н. э.) под «демоном» понимал внутренний божественный голос, по сути, голос совести, которому человек должен внимать.

242

…как говорит Платон… – См. диалог «Пир», 202.

243

«Не можем мы также сказать…» – цитата из сочинения Августина «О Граде Божьем», кн. IX, гл. XII.

244

«ingenium quasi ingenitum» (латин.) – дарования, как бы данные нам природой.

245

…те зерна пшеницы, которыми индийский царь пожелал его наградить – по преданию, изобретатель шахмат попросил у царя в награду зерна пшеницы, которые должны были заполнить шахматную доску, причем первую клеточку – одно зерно, вторую – два, третью – четыре и т. д., каждый раз удваивая число. В конце концов оказалось, что всего зерна страны не хватило бы, чтобы заполнить шахматную доску.

246

Статья «Гений» в большом Словаре… – Речь идет о статье «Гений», написанной для Энциклопедии Д. Дидро (1713–1784) и Луи Жокуром (1704–1779) – одним из энциклопедистов.

247

Мы уже заметили в другом месте… – в статье «Франция, французский язык».

248

Рамо, Жан-Филипп (1683–1744) – выдающийся французский композитор и музыкальный теоретик, основоположник учения о гармонии.

249

Статья «Стиль жанра» опубликована в VII томе Энциклопедии в 1757 г.

250

Тенирс, Давид (1582–1649) – художник фламандской школы.

251

«Ut vidi, ut perii, ut me malus abstulit error» (латин.) – «Как увидал, так погиб, заблужденьем был черным охвачен» (Вергилий, Буколики, эклога I, ст. 41, пер. С. Шервинского).

252

Дидона – героиня поэмы Вергилия «Энеида»; для Вольтера – образец возвышенной страсти.

253

«Castaneasque nuces mea quas Amaryllis amabat» (латин.) – «Также каштанов – моя Амариллида ведь так их любила» (Вергилий, Буколики, эклога II, ст. 52, пер. С. Шервинского).

254

Мезерэ, Франсуа (1610–1683) – французский историк, автор трехтомной «Истории Франции».

255

Даниэль, Габриэль (1649–1728) – французский историк, автор «Истории Франции».

256

Тит Ливий (59 до н. э. – 19 н. э.) – римский историк.

257

Тацит (ок. 55 – 120) – римский историк.

258

Гвиччардини, Франческо (1482–1540) – историк и публицист итальянского Ренессанса.

259

Кларендон, Эдуард Хайд (1608–1674) – английский историк.

260

Бенсерад, Исаак (1612–1691) – французский придворный поэт.

261

Статья «Вкус» была напечатана в VII томе Энциклопедии в 1757 г.

262

Лебрен, Шарль (1619–1890), Лесюер, Эсташ (1616–1655) – французские художники классической школы.

263

Ренье, Матюрен (1573–1613) – французский поэт-сатирик.

264

…азиаты так и не создали хороших произведений ни в одном почти жанре… – Это суждение характерно для Вольтера; классическое искусство для него – незыблемая норма и образец, а красота искусства Востока, основанного на совсем иных художественных принципах, для Вольтера оказалась недоступной.

265

Л’Этуаль, Клод (1597–1651) – французский писатель, автор трагедии «Прекрасная рабыня» (1643) и комедии «Интрига плутов» (1648); был в числе авторов, писавших трагедии для кардинала Ришелье, в лирических стихах продолжал линию Малерба.

266

Малерб, Франсуа (1555–1628) – французский поэт, зачинатель классицистического течения.

267

Ракан, Оноре (1589–1670) – французский поэт, последователь и ученик Малерба, наиболее известное его произведение – «Пастушеские сцены» (1618).

268

Марино, Джамбатиста (1569–1625) – итальянский поэт, жил некоторое время в Париже (1615–1624) и оказал влияние на французскую прециозную поэзию. С его именем связано литературное течение, получившее название «маринизма», для которого характерна устремленность к аллегорическим образам, причудливым метафорам, виртуозному стиху и словесной игре, затейливым, усложненным формам выражения мысли, туманным намекам, понятным лишь узкому кругу посвященных.

269

Костар, Пьер (1603–1660) – французский писатель, автор «Защиты произведений Вуатюра» (1653), «Разговоров Вуатюра и Костара» (1654), а также писем, изданных еще при жизни писателя.

270

Бальзак, Жан-Луи Гез де (1597–1654) – французский писатель, прозаик.

271

Лавалетт, Луи (1593–1639) – архиепископ Тулузы, приверженец Ришелье.

272

«Письма к провинциалу» – произведение Блеза Паскаля (1623–1662). Не разделяя философских взглядов Паскаля, Вольтер всегда высоко оценивал его «Письма к провинциалу». В «Веке Людовика XIV» он писал: «Первой гениальной книгой, написанной прозой, были „Письма к провинциалу“; этому произведению суждено было создать эпоху в окончательном формировании языка».

273

Когда Отон в любви Камилле изъяснялся… – П. Корнель, Отон, акт II, сцена 1.

274

Франциск I (1494–1547) – французский король. Начало его царствования совпадает с началом французского Возрождения.

275

«seichento» (итал.) – семнадцатый век.

276

Феокрит (III в. до н. э.) – греческий поэт, ввел в литературу жанр буколической, пасторальной поэзии.

277

Томсон, Джеймс (1700–1748) – шотландский поэт сентиментального направления, автор поэмы «Времена года».

278

Прославленный скульптор… – Речь идет о скульпторе Этьене-Морисе Фальконе (1716-1791).

279

Автор трехтомных «Основ критики»… – Генри Хоум.

280

«Клелия» (1656) – роман Мадлен де Скюдери; «Астрея» (1610–1624) – роман Оноре д’Юрфе; «Заида» (1670) – роман Лафайет, написанный в сотрудничестве с Сегрэ; все это – любовно-авантюрные романы прециозного направления.

281

Уорбартон, Вильям (1698–1779) – английский критик. Издание Шекспира, о котором говорит Вольтер, было осуществлено в 1747 г.

282

Его герои не волочатся за Като, как король Генрих V… – Имеется в виду хроника Шекспира «Генрих V», акт V, сцена 2.

283

«О, земля моего королевства, не дай пищи моему врагу – имеется в виду хроника Шекспира «Ричард II», акт III, сцена 2.

284

Мы не найдем у Корнеля наследника престола, который в беседе с военачальником… – ошибка Вольтера. Принц Уэльский – будущий король Генрих V, а не Генрих IV – ведет разговор не с военачальником, а с Фальстафом (Шекспир, Генрих IV, ч. I).

285

«Erecios ad sidera tollere vultus» (латин.) – «Подымая к созвездиям очи» (Овидий, Метаморфозы, I, 86, пер. С. Шервинского).

286

Пуссен был вынужден покинуть Францию… – Никола Пуссен (1594–1665) в 1640 г. был провозглашен Людовиком XIII первым живописцем. Но, будучи неспособен играть ту роль, которой ожидали от него – наполовину административную, наполовину официальную, – он уехал в Рим в 1642 г.

287

Лемуан покончил с собой от отчаяния – Лемуан, Франсуа (1688–1737) – французский художник; находясь после кончины жены в подавленном состоянии, покончил с собой, услыхав стук в дверь и решив, что его пришли арестовать.

288

Ван Лоо был уже готов предложить свой талант другой стране – Речь идет о французском художнике Жане-Батисте Ван Лоо (1684–1745); Вольтер имеет в виду его пребывание в Англии (1737–1741).

289

Статья «Воображение» была написана для Энциклопедии. Д’Аламбер писал Вольтеру 13/XII 1756 г.: «Мы просим Вас написать статью «Воображение». Кто мог бы это сделать лучше Вас. Вы можете сказать, как Гийом: «Я это доказываю своим сукном». Вольтер написал статью, но в Энциклопедии она опубликована не была и появилась в печати лишь в 1765 г.

290

И если бы отец Мальбранш ограничился утверждением, что все идеи даны в Боге… – Вольтер имеет в виду сочинение французского философа Мальбранша (1638–1715) «Поиски истины» (1675), где Мальбранш рассматривает всякое познание как своеобразное видение Бога, познание его. По Мальбраншу, идеи не являются образами вещей, они даны в боге, и мы их познаем, поскольку познаем Бога.

291

Человек, не будучи поэтом… – Трагедия «Федра и Ипполит», которую ниже цитирует Вольтер, была написана Н. Прадоном по заказу врагов Расина – герцога Неверского и его сестры, герцогини Бульонской. Постановка трагедии Прадона состоялась 3 января 1677 г., через два дня после премьеры «Федры» Расина. Специально организованная герцогиней клака устроила бурные овации Прадону и освистала трагедию Расина.

292

Прикрыт он мясом, жиром обнесен – цитата из стихотворения «Мидас» французского поэта Ж-Б. Руссо (1671–1741), который был предметом насмешек Вольтера.

293

Чаще всего приводят в пример художника… – Имеется в виду Тимант.

294

…вроде духов, которые, сражаясь друг с другом… – речь идет о поэме Мильтона «Потерянный рай».

295

Астольфо – герой поэмы Ариосто (1474-1533) «Неистовый Роланд». Астольфо попадает на вершину Лунной горы, где находится земной рай, здесь он встречает апостола Иоанна, вместе с которым на колеснице Илии летит на Луну, где находится все, что люди теряют на земле как по своей вине, так и по вине судьбы и времени.

296

…«Вер-вер», «Монастырь», «Тени»… – стихотворения принадлежат французскому поэту Луи Грессе (1709–1777).

297

«Omne supervacuum pleno, de pectore manat’’ (латин.) – «Но не захочет хранить мелочей/ для дела ненужных» (Гораций, Наука поэзии, ст. 337, пер. М. Гаспарова).

298

В большом «Энциклопедическом словаре»… – имеется в виду Энциклопедия, издававшаяся Д. Дидро и Д’Аламбером.

299

…проповедник Лиги во Франции или пуританский проповедник в Англии… – Лига, или Святая Лига, – католическая конфедерация, основанная в 1576 г. герцогом Гизом для борьбы с кальвинистами и с целью низложения короля Генриха III. Сближение революционных и реакционных религиозных движений для Вольтера характерно. В письме к Ленге от 15 марта 1767 г. он писал: «Думаете ли Вы, что народ читал и рассуждал в эпоху войны Алой и Белой Розы, в дни гибели Карла I на эшафоте, в страшные дни Арманьяков или Бургундцев, в ужасные дни Лиги? Народ, невежественный и жестокий, был тогда в руках фанатических наставников, кричавших ему: «убивай всех во имя Бога».

300

Статья «Литература» впервые опубликована издателем Бешо в 1819 г.

301

Афиней – греческий писатель, автор «Пирующих софистов» («Пира мудрых»), где в форме диалога описан пир у римлянина Ларенсия, гости которого ведут беседы на научные, философские и бытовые темы. Сочинение Афинея – компиляция различных произведений греческой литературы и философии.

302

Марк Аврелий – римский император (161-180).

303

Адриан – римский император (117–138).

304

Макробий, Амбросий Феодосий – латинский писатель V в. Его сочинение «Сатурналии», написанное в форме застольной беседы, содержит разнообразные сведения о древнеримском быте, культуре, обычаях, мифах и литературе.

305

Зоил (ок. 400 – ок. 330 до н. э.) – древнегреческий ритор; известностью пользовались его сочинения против Гомера («Порицание Гомеру», «Против творений Гомера»), содержавшие резкие и мелочные нападки. Имя Зоила сделалось нарицательным для обозначения несправедливой и придирчивой критики.

306

Статья «Новое, новизна» написана в 1771 г.

307

«In nova fert animus» (латин.) – «К новому устремляется душа» (Овидий).

308

«…Не хотите ли книг из Голландии?» – в Голландии издавались запрещенные цензурой книги французских просветителей.

309

История Джокондо куда древнее, чем Ариосто, – «Джокондо» – сказка Лафонтена, рассказывающая о неверности женщин, сюжет которой был заимствован у Ариосто.

310

Пигаль, Жан-Батист (1714–1785) – французский скульптор.

311

«Письма, написанные в 1719 г., содержащие критику „Эдипа“ Софокла, „Эдипа“ Корнеля и „Эдипа“ самого автора», впервые были опубликованы в издании сочинений Вольтера 1764 г.

312

…трагедия Софокла воспроизводит природу посредством речи, меры и гармонии… – цитата из предисловия Андре Дасье (1657-1722), знаменитого французского филолога, к переводу «Эдипа» Софокла (1693).

313

«…а именно это Аристотель называет приятно украшенной речью» – имеется в виду 6-я гл. «Поэтики» Аристотеля. «Украшенной речью, – пишет Аристотель, – я называю такую, которая заключает в себе ритм, гармонию и пение».

314

…после всех отступлений от правдоподобия… – В критике Вольтером Софокла столкнулись две художественные системы: античной драмы, где развитие действия подчинено логике мифа, и драмы Нового времени, где в центре стоит характер и движение сюжета определяется логикой развития характера и потому требование психологической правды становится непременным условием правды художественной.

315

Мы сохраняем вольтеровское написание – «Горации», – хотя трагедия Корнеля носит название «Гораций».

316

…разве что «Горации» дают основание для таких комментариев, но от них пятый акт «Горациев» не становится менее слабым. – Речь идет о трагедии П. Корнеля «Гораций» (1640). Вольтер считает, что в IV акте убийство Камиллы Горацием разрушает единство действия трагедии.

317

Лонгин – греческий философ III в., которому ошибочно приписывается анонимный трактат «О возвышенном».

318

«Они вели меня – и я кровосмеситель» – стихи из трагедии Корнеля «Эдип» (1658), акт V, сцена 5.

319

…относиться положительно к «Ипполиту» Сенеки… – трагедия Л. А. Сенеки носит название «Федра», а не «Ипполит».

320

Мольер иногда брал целые сцены у Сирано де Бержерака… – в комедии «Плутни Скапена» Мольер заимствовал целую сцену комедии Сирано де Бержерака (1619–1655) «Осмеянный педант» (1646–1647).

321

…эпизод Тезея и Дирцеи… – считая, что античный сюжет не может заинтересовать зрителя, так как в нем отсутствует любовная интрига и внутренний конфликт в душе героя, Корнель вводит в трагедию историю любви греческого героя Тезея и дочери Эдипа Дирцеи, занимающую в пьесе главное место.

322

Дирка – Дирцея.

323

Табарен – известный балаганный фарсовый актер XVII в. в труппе странствующего шарлатана Мондора.

324

…мы не обязаны делать совершенными тех, кого показываем.: Корнель, Рассмотрение «Эдипа».

325

Стоустую молву я слышал, и не раз – этих стихов в тексте трагедии нет.

326

К счастью, я прочел у г-жи Дасье, что человеку, который оклеветан, пристойно превозносить себя – Дасье, Анна (1651–1720) – ученый, филолог, переводчица на французский язык «Илиады» и «Одиссеи», греческих и римских комедий, автор ряда исследований по античной литературе, а также работы «О причинах порчи вкусов» (1714).

327

Окажись он в том же положении, что Серторий и Помпей, я взял бы за образец героическую беседу сих великих мужей… – имеется в виду трагедия Корнеля «Серторий» (1662). Разговор Сертория и Помпея (акт III, сцена 1) – одна из самых ярких и популярных сцен этой трагедии.

328

Но поскольку Филоктет оказывается, скорее, в положении Никомеда… – имеется в виду герой трагедии Корнеля «Никомед» (1651).

329

Такова, к примеру, первая сцена «Баязета» – «Баязет» (1672) – трагедия Ж. Расина.

330

…принц де Конти был тем, кто сделал мне самые тонкие и здравые замечания… – принц Конти после первого представления «Эдипа» послал Вольтеру восторженные стихи.

331

Г-н Расин, введя хоры в «Гофолию» и «Эсфирь»… – «Эсфирь» (1689) и «Гофолия» (1690) – поздние трагедии Расина, написанные на библейские сюжеты.

332

Хор был бы весьма некстати после признания Федры или беседы Севера и Полины… – имеются в виду трагедия Расина «Федра» (акт. II, сцена 5) и трагедия П. Корнеля «Полиевкт» (акт II, сцена 2).

333

Хор был бы совершенно неуместен в «Баязете», «Митридате», «Британике» – трагедиях Ж. Расина.

334

Письмо к отцу Поре написано 7 января 1730 г., найдено в бумагах о. Поре после его смерти.

335

Кино (Дюфрен) (1690–1767) – актер театра «Комеди Франсэз».

336

…обоим «Эдипам» г. де Ламотта – Удар де Ламотт (1672–1731) – французский писатель, драматург, критик. В 1726 г. представил две трагедии об Эдипе – одну в рифмованных стихах, другую в прозе. Трагедия в стихах была поставлена, но успеха не имела. «Эдип» в прозе поставлен не был.

337

Достопочтенный отец Турнемин, очевидно, передал Вам небольшое предисловие… – Турнемин, Рене-Жозеф (1661–1739) – иезуит, писал на исторические, религиозные и философские темы, высоко ценил трагедии Вольтера.

338

Отец Фолар, иезуит, и г. де Ламотт, член Французской Академии, оба обработали впоследствии тот же сюжет… – «Эдип» Фолара был представлен учениками Лионского колледжа в конце 1721 или в начале 1722 г.

339

…из «Полиевкта» или «Цинны» можно почерпнуть куда больше, нежели из всех предписаний аббата д’Обиньяка… – «Полиевкт» и «Цинна» – знаменитые трагедии П. Корнеля; д’Обиньяк, Франсуа-Эделен (1604-1676) – французский писатель и критик, автор трактата «Практика театра» (1657), сыгравшего важную роль в становлении канонов классицистической трагедии.

340

Прадонам и Буайе они были известны не хуже, чем Корнелям и Расинам… – Прадон, Никола (1632–1698) – французский драматург, автор трагедий «Пирам и Тизба», «Тамерлан, или Смерть Баязета», «Федра и Ипполит» и др., враг Буало, против которого он написал ряд полемических сочинений, активный участник интриг, направленных против Расина. Буайе, Клод (1618–1698) – французский поэт и драматург, объект насмешек Буало и Расина.

341

Музыка авторов «Армиды» и «Иссе»… – «Армида» – опера Жана Батиста Люлли (1633–1687) на либретто Ф. Кино; «Иссе» – опера Детуша (1672–1749) на либретто де Ламотта.

342

…Пуссен исходил в своей работе из тех же начал, что и Виньон… – Пуссен, Никола (1593–1665) – великий французский живописец; Виньон, Клод (1593 – 1670) – французский художник.

343

…Аддисон, Конгрив, Маффеи – все соблюдали законы театра… – Аддисон, Джозеф (1672–1719) – английский писатель, автор трагедии «Катон», написанной в стиле просветительского классицизма. Конгрив, Вильям (1670–1729) – английский комедиограф. Маффеи, Шипноне (1675–1755) – итальянский писатель, драматург, ратовал за реформу итальянского театра в духе эстетики классицизма.

344

Не написал же г. Лебрен на одном полотне Александра в Арбеллах и в Индии? – Лебрен, Шарль (1619–1690) – французский художник, по заданию Людовика XIV создал серию картин из жизни Александра Македонского. Вольтер имеет в виду его картину «Битва при Арбеллах».

345

…Кориолану выносят приговор в Риме… – речь идет о трагедии В. Шекспира «Кориолан».

346

…кроме пьесы Жоделя или Арди… – Жодель, Этьен (1532–1573) – французский драматург и поэт, член Плеяды. Арди, Александр (1560 или 1570–1631) – французский драматург, близкий по духу писателям испанского барокко.

347

…подобных старинному «Юлию Цезарю»… – имеется в виду трагедия Шекспира «Юлий Цезарь», к которой Вольтер всегда проявлял большой интерес и сюжет которой положил в основу своей трагедии «Смерть Цезаря» (1731, постановка 1736 г.).

348

…те самые, которых требовал Аристотель – см.: Аристотель Поэтика, гл. 8.

349

«Береника» – трагедия Ж. Расина, отличающаяся необыкновенной простотой сюжета, где все сосредоточено на душевных переживаниях героев (1670); «Сид» – трагикомедия П. Корнеля (1636).

350

«Алкеста» – речь идет об опере Ж.-Б. Люлли на либретто Ф. Кино, поставленной в 1674 г.

351

…презрение, которое он проявлял к Гомеру, им же, впрочем, переведенному… – в 1714 г. Удар де Ламотт выпустил перевод «Илиады» Гомера в 12 песнях (вместо 24) (греческого языка де Ламотт не знал и воспользовался переводом г-жи Дасье). Переводу было предпослано «Рассуждение о Гомере», в котором греческий поэт подвергался резкой критике.

352

Поп, Александр (1688–1744) – английский поэт, один из основоположников просветительского классицизма в Англии.

353

Г-н де Ламотт утверждает, что рифма – варварский прием… – В «Рассуждении о Гомере» Ламотт доказывал, что поэзия, стихи – ненужное украшение, стесняющее свободное и точное выражение мысли.

354

…рифмованную американскую песенку… – см.: М. Монтень, Опыты, книга I, гл. XXXI (О каннибалах).

355

«Зритель» – нравоучительный литературный журнал, издававшийся Д. Аддисоном и Р. Стилем (1711–1714).

356

…quibus dedit ore rotundo Musa loqui (латин.) – которым Муза дала дар красноречья – измененная цитата из Горация: «Grails ingenium, graiis dedit ore rotundo Musa loqui» («Грекам, грекам дались и мысли и дар красноречья» – «Наука поэзии», 323, пер. М. Гаспарова).

357

…коль скоро «Энеида» за одиннадцать лет не была еще доведена до совершенства – Вергилий начал работу над «Энеидой» в 29 г. до н. э., к 19-му г. поэма была вчерне закончена, и автор предназначал еще три года на ее отделку: неожиданная смерть 21 сентября 19 г. нарушила эти планы.

358

«Митридат» – трагедия Ж. Расина, поставлена в 1673 г.

359

…И строгий суд вершит над бледною толпой – Расин, Федра, акт IV, сцена 6.

360

Лафэ, Жан-Франсуа (1674–1731) – французский поэт, написал послание де Ламотту «О преимуществах рифмы».

361

…он повел себя как тот философ… – имеется в виду рассказ о греческом философе Диогене, который вместо того, чтобы опровергать философа Зенона Элеатского, отрицавшего реальность движения, ограничился тем, что прошелся перед ним. Этот рассказ не может иметь под собой исторических оснований, так как Зенон жил в V в. до н. э., а Диоген – в IV.

362

Рассуждение о трагедии написано как предисловие к трагедии «Брут» в 1730 г.

363

Болингброк, Генри Сент-Джон (1678–1751) – английский политический деятель, философдеист, поддерживал дружеские отношения с французскими просветителями, в частности с Вольтером.

364

…что ни один англичанин не обратился к этому сюжету… – это неточно, есть трагедия «Брут» (1680), принадлежащая английскому драматургу Натаниэлю Ли (1653–1692); она никогда, однако, не ставилась на сцене.

365

…docte sermonis utriusque linguae (латин.) – основательно знающему как тот, так и другой язык (Гораций, Оды, кн. III, ода VIII, ст. 5).

366

У нас пытались в свое время представлять трагедии в прозе… – речь идет об «Эдипе» (1726) Удара де Ламотта.

367

Академия Круска (правильнее – делла Круска) – итальянская академия, основанная во Флоренции в 1582 г.

368

То же самое случилось с нашим Менажем – Менаж, Жиль (1613–1692) – ученый, поэт, известный острослов.

369

Епископ Рочестерский – имеется в виду Френсис Этербери (1662–1732).

370

…комедии в прозе великого Мольера после его смерти пришлось переложить стихами… – речь идет о комедии Мольера «Дон-Жуан», переложенной стихами Тома Корнелем в 1677 г.

371

«Un critico del nostro «Pastor Fido» disse…» (итал.) – «Один критик сказал о нашем „Верном пастухе“, что это сочинение – компендиум прекраснейших мадригалов: я думаю, что, будь он жив, он сказал бы о французских комедиях, что они – компендиум прекрасных элегий и великолепных эпиталам». «Верный пастух» (1590) – трагикомическая пастораль, принадлежащая перу Батисты Гварини (1538–1612).

372

Расположенные на подмостках скамьи, предназначенные для зрителей… – уничтожение зрительских мест, помещавшихся на сцене, произошло во французском театре в 1760 г.

373

«Помпей» – имеется в виду трагедия П. Корнеля «Смерть Помпея» (1643).

374

…г. Аддисон не побоялся представить в Лондоне… – речь о трагедии Джозефа Аддисона «Катон» (1713).

375

Автор нашей трагедии «Манлий»… – Антуан де Лафосс (1653–1708), французский драматург. Трагедия «Манлий» была поставлена в 1698 г.

376

Отуэй, Томас (1652–1685) – английский драматург. «Спасенная Венеция» была поставлена в 1682 г.

377

Бедмар, Альфонсо (1572–1655) – испанский прелат и дипломат, был послом в Венеции, участвовал в политическом заговоре, целью которого было впустить в Венецию испанские войска.

378

Аббат де Сен-Реаль (1639–1692) – историк; имеется в виду его сочинение «О заговоре испанцев против Венеции».

379

…не уступающее Саллюстию… – Гай Саллюстий Крисп (86–35 до н. э.) – римский историк; Вольтер имеет в виду его сочинение «Заговор Катилины».

380

…трагедию о Юлии Цезаре… – речь идет о «Юлии Цезаре» Шекспира.

381

Ипполит, разбившись о скалы… – имеется в виду трагедия Еврипида «Ипполит».

382

Филоктет корчится в муках… – речь идет о трагедии Софокла «Филоктет».

383

Эдип, выколовший себе глаза… – речь идет о трагедии Софокла «Эдип царь».

384

Слышатся вопли Клитемнестры… – имеется в виду трагедия Эсхила «Хоэфоры».

385

Фурии отвечают окровавленной тени Клитемнестры… – в трагедии Эсхила «Эвмениды».

386

Аталида – героиня трагедии Ж. Расина «Баязет».

387

И если зрелище мертвого сына, которое является глазам Катона… – имеется в виду трагедия Д. Аддисона «Катон».

388

«Родогуна» – трагедия П. Корнеля, поставлена в 1645 г.

389

«Within that circle none durst move but he» (англ.) – «Никто, кроме него, не отважился вступить в эту сферу».

390

«Монтезума» – трагедия французского поэта Луи Феррье (1652–1721), поставлена в 1702 г.

391

«Тебя зовем, о смерть! И на помощь нам приди!..» – Этих строк нет в окончательном тексте трагедии, они сохранились в вариантах.

392

В четвертой книге Вергилия… – речь идет о четвертой книге «Энеиды», посвященной истории любви Энея и Дидоны.

393

«Регул» Прадона – трагедия Н. Прадона, поставлена в 1688 г.

394

Олдфилд, Энн (1683–1730) – английская актриса.

395

Дюкло, Мария-Анна (1670–1748) – французская актриса.

396

Лекуврер, Адриенна (1692–1730) – французская актриса.

397

В нашем «Алкивиаде»… – «Алкивиад» – трагедия французского драматурга Жана-Гальбера де Кампистрона (1656–1723), поставленная в 1686 г.

398

…Эзоп прошлого века… – имеется в виду французский актер Мишель Барон (1653-1729), участник труппы Мольера.

399

Посвящение г. Фолкенеру предпослано трагедии Вольтера «Заира», написаной в конце 1732 или начале 1733 г. Такое посвящение негоцианту было необычным и имело определенный общественный смысл.

400

Лемуан, Франсуа (1688–1737), Ларжильер, Никола (1656–1745) – французские художники.

401

…великому Корнелю пришлось бы худо… – кроме истории христианского мученика Полиевкта Корнель ввел в свою трагедию другую сюжетную линию – историю любви жены Полиевкта Полины и Севера, которую Вольтер считал наиболее интересной и сильной стороной трагедии Корнеля.

402

Я не смею льстить себя надеждой, что англичане окажут «Заире» ту же честь, что и «Бруту»… – «Заира» была переведена на английский язык и поставлена в Лондонском театре в 1738 г., где шла с большим успехом.

403

Жирардон, Франсуа (1628–1715), Пю же, Пьер (1620–1694) – французские скульпторы.

404

Ван Робе (1630 – 1685) – французский мануфактурист голландского происхождения, приглашенный во Францию Кольбером в 1665 г.

405

Вивиани, Винсент (1622–1703) – итальянский ученый, ученик и последователь Галилея, член Французской Академии; Людовик XIV предложил ему должность первого астронома Франции, но Вивиани отказался, не желая покидать родину. Кассини, Жан Доминик (1625–1712) – итальянский астроном, был приглашен Кольбером во Францию, где он натурализовался и был назначен Людовиком XIV на должность директора Парижской обсерватории.

406

Стил, Ричард (1672–1729) – английский драматург и журналист.

407

Ванбру, Джон (1664–1726) – английский комедиограф.

408

Архиепископский сан доктора Тиллотсона… – Тиллотсон, Джон (1630 – 1694) прославился как политический оратор, в 1691 г. получил сан архиепископа Кентерберийского. Английский писатель Аддисон занимал ряд государственных постов. Прайор М. (1664–1721) – английский поэт и дипломат, секретарь посольства в Голландии, Франции и других европейских странах, одно время занимал пост государственного секретаря по делам Ирландии. Знаменитый английский математик и физик Исаак Ньютон был членом парламента (1688), директором Монетного двора (1699).

409

Брейсгёрдл, Энн (1663–1748) – английская актриса.

На бедном кладбище Мольер обрел приют куда смиренней… – Католическая церковь хотела запретить погребение тела Мольера, и только благодаря вмешательству Людовика XIV Мольер был похоронен на кладбище Св. Жозефа, в той его части, где хоронят самоубийц и некрещеных детей.

410

…Адриенне Лекуврер… – великой французской актрисе Адриенне Лекуврер (1692-1730) католической церковью было отказано в погребении. Ее тело увезли в полицейской карете, без гроба, в мешковине, и опустили в яму на ближайшем пустыре близ Сены.

411

…той, которая играла роль Заиры… – Речь идет о французской актрисе Жанне-Катарине Госсен (1711–1767).

412

Письмо маркизу Шипионе Маффеи опубликовано как предисловие к трагедии «Меропа» в 1744 г. Маффеи, Шипионе (1675–1755) – итальянский драматург, автор трагедии «Меропа» (1713), имевшей огромный успех и на протяжении всего XVIII в. не сходившей со сцены. По словам Лессинга, Маффеи пытался «изобразить на сцене материнскую нежность так, чтобы вся пьеса была проникнута только одною чистою и благородною страстью, помимо всякой другой любви» (Лессинг, Гамбургская драматургия, М. – Л., 1936, стр. 156).

413

Лев X – римский папа (1513–1521), покровительствовал искусствам и литературе.

414

Наставник Александра… – Аристотель был наставником Александра Македонского.

415

…Аристотель в своей бессмертной «Поэтике»… – имеется в виду следующее место из «Поэтики» Аристотеля: «Самым же сильно действующим будет последний случай: я разумею, например, как в «Кресфонте» Меропа задумывает убийство своего сына, но не убивает его, а раньше узнает» (гл. 14).

416

Плутарх рассказывает, что греки… – см.: Плутарх, Моралии («Допустимо ли есть мясо?», трактат II, гл. 8).

417

Коллете, Гийом (1598–1639); Буа-Робер, Франсуа (1589–1642); Демаре де Сен-Сорлен, Жан (1595–1676); Шаплен, Жан (1595-1674) – второстепенные французские поэты первой половины XVII в.

418

…прославленной королевы Христины… – Имеется в виду шведская королева Христина (1626–1689).

419

…поставил в 1643 году свою «Меропу»… – Трагедия Жильбер на самом деле была поставлена в 1642 г. и только издана в 1643 г. под названием «Телефонт».

420

Жан де Лашапель (1655–1723) – французский драматург.

421

Лагранж – имеется в виду французский драматург Франсуа-Жозеф Лагранж-Шансель (1677–1748).

422

…habent sua fata libelli (латин.) – «книги имеют свою судьбу» – изречение, приписываемое римскому поэту и ритору Теренциану Мавру (конец I – начало II в.).

423

…«Камма» Тома Корнеля – Корнель, Тома (1625–1709) – французский драматург, брат Пьера Корнеля.

424

Ротру, Жан (1609–1650) – французский драматург, автор трагедий «Умирающий Геракл» (1634), «Антигона» (1638), «Истинный святой Генезий» (1645), «Венцеслав» (1647) и др.

425

…потому что в «Помпее»… – имеется в виду трагедия П. Корнеля «Смерть Помпея» (1643).

426

…потому что в «Сертории»… – «Серторий» – трагедия П. Корнеля (1662).

427

…потому что в «Эдипе»… – «Эдип» – трагедия П. Корнеля (1658).

428

Но со времен царствования Карла II любовь завладела театром Англии… – Карл II – английский король (1660–1685). Вольтер имеет в виду пьесы Отуэя (1652–1685), Драйдена (1631–1700), Уичерли (1640–1716) и др.

429

Граф Торелли, Помпоньо (1539–1608) – итальянский писатель, автор трагедии «Меропа» (1589).

430

…когда мне выпала честь познакомиться с Вами в Париже в 1733 году… – в действительности знакомство произошло в 1734 г.

431

«Почему же вы не говорили мне о любви прежде…» – Маффеи, Меропа, акт I, сцена 1.

432

…в этом первом городе Греции обычно представляли драматические произведения лишь во время четырех торжественных празднеств… – согласно дошедшему до нас тексту «Дионисии, праздник Диониса в Афинах», драматические представления исполнялись в декабре – январе (сельские Дионисии), в январе – феврале (Леней), в марте – апреле (городские Дионисии), кроме того, в феврале – марте во время поминовения мертвых, которое соединялось с открытием бочек и пробой нового вина по случаю пробуждения весны.

433

«Q ualis populea moerens Philomela sub umbra…» (латин.) – «Так в тени тополя скорбная Филомена оплакивает своих утраченных птенцов» («Георгики», IV, 511, пер. С. В. Шервинского).

434

«Nescis, heu! nescis dominae fastidia Romae…» (латин.) – «Ho ты не знаешь, увы, как владыка-Рим привередлив. И у мальчишек-то всех – как носорожьи носы» (Марциал, I, 3).

435

Таковы некоторые из причин, помешавших мне, сударь, следовать за Вами… – вначале Вольтер намеревался ограничиться переводом трагедии Маффеи и даже перевел ее первые строчки.

436

Ручеллаи, Джованни (1475–1525) – итальянский поэт, автор дидактической поэмы «Пчелы» (по мотивам 4-й книги «Георгики» Вергилия) и ряда трагедий.

437

«Ти sai pur che l’imagin’della voce» (итал.) – «Ты знаешь, что голос, которому отвечают камни, где нашло приют Эхо, всегда был враждебен этому миру, он был создателем первых песен».

438

Но я понял и уже давно сказал, что подобная попытка никогда не имела бы успеха во Франции… – см.: «Предисловие» к «Эдипу» 1730 г.»

439

Зачем мне не было дано приобщиться в Вашем духе к исторической науке! – Маффеи оставил ряд исторических трудов, из них наиболее значительный – «Исследование о Вероне», где много внимания уделяется итальянской литературе и философии. Сам Вольтер в эти годы работал над «Веком Людовика XIV» и «Опытом о нравах».

440

Рассуждение о древней и новой трагедии написано в 1748 г., предпослано в качестве предисловия трагедии «Семирамида».

441

Кардинал Квирини, Андре Мари (1680-1759).

442

…при первосвященнике, который просветил христианский мир… – имеется в виду папа Бенедикт XIV, которому Вольтер посвятил свою трагедию «Магомет».

443

«Генриада» – поэма Вольтера, посвященная французскому королю Генриху IV, написана в 1723 г.

444

«Поэма о Фонтенуа» – написана Вольтером в 1745 г., посвящена французскому королю Людовику XV.

445

Триссино Б. – итальянский поэт (1478–1550).

446

«Каландра» кардинала Биббиены… – Кардинал Бернардо Довици Биббиена (1470-1520) – итальянский писатель, автор комедии «Каландра», или, точнее, «Каландриа» (поставлена в 1513 г.) – первой итальянской комедии, написанной в подражание древним (сюжет «Каландрии» близок «Менехмам» Плавта).

447

…состоя, как и он, в старейшей академии Европы… – Вольтер был избран членом Французской Академии в 1746 г.

448

«Et sapit, et mecum facit, et Jove judicat aequo» (латин.) – «C этим и я соглашусь и сам правосудный Юпитер» (Гораций, Послания, кн. II, 1, 68, пер. Н. Гинцбурга).

449

Метастазио, Пьетро (1698–1782) (наст. имя Пьетро Трапасси) – итальянский поэт, драматург-либреттист, на тексты которого написано большинство трагических опер того времени.

450

«Siam soli: it tuo covrano…» (итал.) –

«Мы одни, нет твоего господина,

Сердце открой свое Титу,

Другу доверься, я тебе обещаю:

Никто ни о чем не узнает».

(Метастазио, Милосердие Тита, акт III, сцена 6).

451

«…Il torre altrui la vita…» (итал.) – «Отнять жизнь у другого – это самая ничтожная способность на земле.

Даровать жизнь – дано только богам и царям» (Метастазио, Милосердие Тита, акт III, сцена 6).

452

…если не говорить об «Армиде» и прекрасных сценах из «Ифигении»… – «Армида» – опера Люлли на либретто Ф. Кино, поставлена в 1685 г. «Ифигения» – вероятно, имеется в виду опера «Ифигения в Тавриде» (либретто Дюше и Данше, музыка Демаре и Кампра), поставлена в 1704 г.

453

«И для себя нежданно…» – Ф. Кино, Тезей, акт V, сцена 9.

454

«Атис» (1676), «Тезей» (1675) – либретто Ф. Кино, музыка Люлли.

455

«Et regat iratos, et amet peccare timentes» (латин.) – «В буйных обуздывать гнев, а в робких воспитывать бодрость» (Гораций, Наука поэзии, 196, пер. М. Гаспарова).

456

«Венецианские праздники» (1710) – опера Антуана Данше (1671–1748); Данше был также автором трагедии («Тинтариды», «Гераклиды»). Данше – постоянный объект насмешек Вольтера.

457

…история президента де Ту… – имеется в виду французский историк Жан-Огюст де Ту (1553–1617), автор книги «История моего времени», проникнутой идеями веротерпимости; книга де Ту была внесена папской цензурой в индекс запрещенных книг.

458

Мере, Жан – французский драматург (1604-1686), автор «Софонисбы» (1634), первой «правильной» трагедии французского классицизма.

459

Корнелия – жена Помпея, героиня трагедии Корнеля «Смерть Помпея».

460

…что Ипполит не слишком пылко влюблен в Арикию… – Речь идет о трагедии Ж. Расина «Федра».

461

«Венцеслав» Ротру – трагедия Ротру «Венцеслав», поставленная в 1647 г., принадлежит к лучшим созданиям драматурга.

462

«Ираклий» – трагедия П. Корнеля, поставлена в 1647 г. Главный герой трагедии – византийский император Ираклий I (610-641).

463

В «Заире» и «Альзире»… – «Заира» (1732), «Альзира» (1736) – трагедии Вольтера.

464

Брюмуа, Пьер (1688–1742) – ученый иезуит, историк, филолог. В 1730 г. выпустил перевод греческих трагиков («Театр греков»); семь пьес были переведены Брюмуа полностью, остальные даны в пересказе. Книга снабжена комментарием и тремя рассуждениями.

465

Аристотель недвусмысленно говорит, что Агафон весьма прославился в этом жанре… – Имеется в виду IX глава «Поэтики» Аристотеля, где утверждается, что трагедии могут писаться и на вымышленные сюжеты. Аристотель ссылается на трагедию Агафона (V в. до н. э.) «Цветок», до нас не дошедшую.

466

Характер Федры был уже целиком дан у Еврипида, а ее объяснение в любви – у Сенеки-трагика… – Имеется в виду трагедия Еврипида «Ипполит» и трагедия римского поэта и философа Луция Аннея Сенеки (конец I в. до н. э. – 65 г, н. э.) «Федра».

467

…вся сцена между Августом и Цинной – у Сенеки-философа… – Имеется в виду книга Сенеки «О милосердии».

468

«Ифигения», «Гекуба», «Гераклиды» – трагедии Еврипида, «Эдип» и «Электра» – трагедии Софокла.

469

…поэтому Депрео, без сомнения, лишь из благосклонности к своему другу говорил… – речь идет о Расине, в трагедиях которого любовь являлась центральной темой.

470

…самые потрясающие места в «Ифигении»… – здесь речь идет о трагедии Ж. Расина.

471

В «Семирамиде»… – речь идет о трагедии Вольтера «Семирамида» (1748).

472

В глуши Севера… – имеется в виду Петербург.

473

Кольбер, Жан-Батист (1619–1683) – министр Людовика XIV, инициатор ряда важных экономических реформ.

474

У нас в Париже есть иностранная комическая труппа… – имеется в виду труппа итальянской комедии.

475

«Esseda festinant, pilenta, petorrita, naves…» (латин.) –

«Вот корабли, колесницы спешат, коляски, телеги

Тащат слоновую кость, волокут коринфские вазы.

Если б был жив Демокрит, посмеялся б наверно тому он…

С большим бы он любопытством смотрел на народ, чем на игры» (Гораций, Послания, кн. II, I, 192–194, 197, пер. Н. Гинцбурга).

476

…молодой Помпей вызывает тень усопшего в «Фарсалии» – «Фарсалия» – поэма римского поэта Марка Аннея Лукана (39–65). (См. Песнь III, ст. 5–45.)

477

…тень Самуила возвестила царю, что он осужден – тень Самуила, которую вызвал Саул, возвестила ему, что он погибнет, так как ослушался бога.

478

«Nec deus intersit, nisi dignus vindice nodus…» (латин.) – «Бог не должен сходить для развязки узлов пустяковых» (Гораций, Наука поэзии, 191, пер. М. Гаспарова).

479

…заставлял Диану спуститься на землю в конце трагедии «Федра», а Минерву – в «Ифигении в Тавриде» – Вольтер имеет в виду характерную для многих трагедий Еврипида развязку при помощи явления бога, никак внутренне не мотивированную всем ходом развития действия.

480

«Quodcumque ostendis mihi sic incredulus odi» (латин.) – «Видя подобное, я скажу с отвращеньем – не верю» (Гораций, Наука поэзии. 188, пер. М. Гаспарова).

Content

Вольтер
Эстетика

Александр Марков. Свободная стихия критичности

Вольтер. Эстетика (сборник)

Статьи из «Философского словаря»

Древние и новые

О Буало и Расине

О несправедливости и недобросовестности Расина в споре против Перро по поводу Еврипида и о неточности Брюмуа

Сопоставление некоторых прославленных произведений

Об одном месте у Гомера

Драматическое искусство

Драматические произведения: трагедия, комедия, опера

Об испанском театре

Об английском театре

О хорошей французской трагедии

О «Гофолии»

О шедеврах французской трагедии

Комедия

Об опере

Прекрасное

Буффонада, бурлеск

Низменно комическое

Данте

Изящество

Эпопея

Эпическая поэма

О Гесиоде

Об «Илиаде»

О Вергилии

О Лукане

О Тассо

Об Ариосто

О Мильтоне

Ум, остроумие

Раздел I

Раздел II

Преувеличение

Басня

Гений

Раздел I

Раздел II

Стиль жанра

Вкус

Раздел I

Раздел II

О вкусе, свойственном каждой нации

О вкусе знатоков

Примеры хорошего и дурного вкуса, взятые из французских и английских трагедий

Редкость людей с истинным вкусом

Воображение

Раздел I

Раздел II

Литература

Новое, новизна

Предисловия

Письма, написанные в 1719 году, содержащие критику «Эдипа» Софокла, «Эдипа» Корнеля и «Эдипа» самого автора

Письмо третье, содержащее критику «Эдипа» Софокла

Письмо четвертое, содержащее критику «Эдипа» Корнеля

Письмо пятое, содержащее критику нового «Эдипа»

Письмо шестое, содержащее рассуждение о хорах

Письмо к отцу Поре, иезуиту

Предисловие к «Эдипу» издания 1730 года

О трех единствах

Об опере

О трагедиях в прозе

Рассуждение о трагедии

Посвящение г. Фолкенеру, английскому негоцианту, впоследствии послу в Константинополе

Письмо г. маркизу Шипионе Маффеи, автору итальянской «Меропы» и многих других знаменитых сочинений

Рассуждение о древней и новой трагедии

Часть первая. О подражаниях греческой трагедии в некоторых и тальянских и французских операх

Часть вторая. О французской трагедии в сравнении с греческой

Часть третья. О «Семирамиде»

Сноски