Андрей Посняков

Варвар: Воин Аттилы. Корона бургундов. Зов крови (сборник)

© Андрей Посняков, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Воин Атиллы

Глава 1

Где-то на юге России

Слет

Высоко-высоко над верхушками сосен летел самолет – маленький, серебристый, подсвеченный жарким солнцем. Облачно-белый инверсионный след делил яркое южное небо ровно напополам, и Родион вдруг подумал: что если бы с одной стороны сейчас сгустились тучи, закапал бы теплый дождик, загремела гроза, а на другой – ясный край голубого купола – протянулась бы радуга! Почему-то в душе Родиона именно оно, семицветное небесное коромысло, связывалось с давно забытым детским счастьем – как здорово было бежать по колено в траве навстречу дождю, радостно кричать, махать руками…

– На что засмотрелся, Радик? Самолет?

– А? – Родион, парень со светлыми волнистыми волосами и теплыми карими глазами, приподнялся на туристском коврике, расстеленном у корней сосны, возле самого обрыва над речкою, повернул голову, щурясь от солнца.

Ему улыбнулась хлопотавшая возле костра девушка – невысокая, но стройная и крепкая, симпатичная такая. Впрочем, хилых здесь не водилось – туристский слет как-никак, соревнования! Звали девушку Валей; густые русые волосы заплетены в косу, большие серые глаза, маленький тонкогубый рот, вздернутый носик – не красавица, может быть, но приятная, это уж точно. Еще бы – шестнадцать лет, первый юношеский разряд по туризму, многочисленные призы различного рода молодежных эстафет… Короче, комсомолка, спортсменка, хорошая девушка!

– Валентина, чего звала-то? Котел снять?

– Сама справлюсь, лежи уж.

Девушка потянулась – короткая красная маечка ее и такие же шорты вдруг показались огненными жаркими языками. Родион даже головой помотал и буркнул:

– Ты чего с голыми коленками у костра? Увидит кто – оценку «за быт» точно снизят.

– Да знаю я, просто жарко в длинном. Ты вон тоже загораешь. Не сгорел еще?

– Я, милая, добираю все, что за год недополучил! – с самым серьезным видом произнес молодой человек и тут же не выдержал – фыркнул.

– Все смеешься? – обиженно отозвалась Валентина. – И не называй меня «милая», сколько раз тебе говорить? Бесит!

– Да ладно! – Юноша тоже потянулся аж до хруста прожаренных на солнце костей, улыбнулся… А улыбка у него была такая, что любую девушку сведет с ума!

– Нет, в самом деле. Солнечный удар когда-нибудь хватишь. Вон уже все плечи сгорели. Хочешь, крем дам?

– Лучше бы намазала.

– Да легко! Ложись на коврик.

Еще один туристский коврик – пенопропиленовая «пенка» – был расстелен в теньке между палатками. Довольный Родион улегся, вытянулся, наслаждаясь ласковыми прикосновениями девичьих рук. Ничего такого – Валька, конечно, девушка симпатичная, но уж больно молода. Да и не в его вкусе. Впрочем, Родион не смог бы сказать с уверенностью, каков в данном случае его вкус. Ему многие нравились, а в мае, как из армии пришел, в первые дни бросался чуть ли не на каждую юбку. С переменным успехом – скромный был парень.

– Ой, Радик… Не верится, что ты уже отслужил, – улыбнулась Валя, старательно намазывая кремом обгоревшие на солнце плечи Родиона. – Вот, кажется, совсем недавно с тобой на слете были, у нас на Седом озере, помнишь?

– Помню, помню… – поводя плечами, хмыкнул молодой человек. – Ты еще байдарку о камень порвала.

– Было дело, порвала! Та байдара вообще, если хочешь знать, уже была дырявая.

– Ага, само собой. Я даже знаю, кто постарался. Не ты, нет!

– Ах так? Ах вот ты как? Да я тебя сейчас… защекочу!

– Ой-ой! Не надо… Не надо-о-о-о…

Родион совершенно не выносил щекотки, а все девчонки об этом знали и пользовались.

– Валька, отстань! – Юноша корчился от смеха. – Отстань, кому говорю! Ха-ха-ха! Смотри, смотри – вода-то уже закипела!

– Врешь ты все! И вовсе не… Ой, начальник дистанции идет, кажется! И с ним еще кто-то…

– Где?

– А вон, за деревьями! К «кубинцам» уже подошли – быт проверяют!

– Ну, надо же, в первый день! – Молодой человек встрепенулся и быстренько натянул спортивные штаны и футболку.

На самом деле населенный пункт, из которого происходили соседи, назывался попросту Сива, но если прочитать название как латинское, то получится Куба – вот их и звали на слетах кубинцами.

А вода в котлах действительно к тому времени закипела, причем во всех трех. Валентина бегом бросилась к кострам. Вот дурочка-то – только что говорила «быт, быт», а сама чуть не проворонила!

Схватив пластиковую бутылку с крупой, Родион едва успел оттеснить девчонку в сторону.

– Та-ак! Почему около открытого огня – в шортах?

Ага! Заметили все же! Пожаловали…

– Здравствуйте! – с улыбкою обернулся Родион. – Что, уже быт проверяете?

– И вам не хворать! Да, заодно и быт.

Начальника лагеря, добродушного мужчину лет сорока пяти, полноватого, в широкополой ковбойской шляпе, как и полагается, сопровождала свита: начальники дистанций, судьи и прочие достойные лица.

– Мы Михаила Валентиновича ищем, руководителя вашего. Он сейчас где?

– В поселок ушел с ребятами, прикупить кое-что.

– Скоро же магазин приедет! – удивленно хмыкнул начальник лагеря. – Кстати, что из продуктов надобно – можете в судейском лагере заказать. А Валентинычу скажите, что ровно в девятнадцать ноль-ноль будет совещание по КТМ[1]. Чтобы не забыл!

– Передадим, не забудет.

– Вот и хорошо. За быт сейчас не будем оценок ставить, пока предупредим, но уж с завтрашнего дня – смотрите! – Уходя, начальник шутливо погрозил пальцем и вдруг остановился, прислушался. – Это кто у вас так храпит-то?

– Да водитель наш, Коля. Умаялся парень – ехали-то сколько!

– Ну да, пусть отдыхает. То-то я и смотрю – автобус ваш на месте.

– А куда ему деться-то?

Махнув на прощание рукой, Родион подошел к желтому школьному автобусу с надписью «Дети» – уж какой для поездки нашли – и вытащил из салона несколько банок тушенки.

– Радик, больше бери! – закричала от костра Валентина. – Дядя Миша сказал, чтобы продуктов не жалели.

– Хм… Не жалели! Эх, в нашу бы часть всех вас – живо бы научились экономить!

Отслужил Радик неплохо, разве что далековато – в Мурманской области, за Полярным кругом. Хорошо, до армии успел в техшколе РОСТО получить водительские права двух категорий – «С» и «В», и потому целый год службы провел за баранкой «УРАЛа». И даже не столько в кабине, сколько под машиной. Ну и в карауле – как же без этого? Много чему он в армии научился и теперь лелеял мечту – заработать деньжат, прикупить нестарое авто и заделаться частным таксистом. Многие так поступали: сам себе хозяин – красота! И летом не понадобится больше выпрашивать две недели за свой счет, как сейчас, в «Промлесе», можно ездить на туристские слеты запросто, своим ходом. А еще…

– Радик, ты какой суп любишь?

– Никакой не люблю.

– Тогда я гороховый засыплю. Шесть пакетиков.

– Пакетики эти – для запаху только. Главное, тушенки с картошкой побольше.

В соседней палатке вдруг заворочались, и раздался скрежет зубовный…

– Эй, Николай! – со смехом окликнул Радик. – Проснулся, что ли?

– Ох…

– Что, тяжело? Нечего было вчера с марийцами водку с брусникой трескать!

– А сам-то как будто не трескал! – недовольно пробурчали из палатки.

– Так я же меру знаю!

Все-таки здорово было ощущать себя взрослым: и капитан команды Валентиныч, знавший Радика еще сопливым пацаном, и прочие мужики относились как к равному и приглашали в компанию, чтобы вместе выпить пива или водки.

Детские запреты Родиона уже не касались, и потому он внушал откровенную зависть «младшей» команде, пока потягивавшей пивко подпольно.

– Чего-то тихо кругом, – снова подал голос водитель. – Где все-то? Спят, что ли?

– В поселок за пивом ушли.

– За пивом? Слышь, Радик, как придут, разбуди, а?

– И не подумаю – сам все выпью!

Коля в палатке хмыкнул и тут же захрапел снова. Родион опять развалился на коврике, а Валентина подошла и села рядом, обняв коленки, прямо на землю, благо тыльную часть ее украшала пропиленовая пенка, любимый аксессуар юных туристов, обожающих покрывать сей предмет разными надписями, вроде «Хибины-2010», «Кавказ» или, на худой конец, «Селигер».

– Вот храпун! – Девушка покосилась в сторону палатки. – Радик, а ты с нами в марте в Хибины пойдешь? Дядя Миша сказал, он тебя звал.

– Звал, – задумчиво кивнул молодой человек. – Не знаю, правда, отпустят ли на работе?

Честно сказать, после года службы на Север его не тянуло – хотя за службу-то командование части даже прислало благодарственное письмо тетке, у которой Родион и рос лет с десяти, после гибели матери. Отца он вовсе не помнил. Тетка относилась к нему прохладно, сварлива и скупа была не в меру, так что и письмо ее не сильно порадовало. Впрочем, бог с ней…

– Радик, а тебе правда уже почти двадцать? Не верится! На вид семнадцать едва, а то и всего шестнадцать.

На самом деле юноше только в мае исполнилось девятнадцать, но выглядел он и впрямь года на два моложе. Впрочем, внешний вид тут не главное. Вернувшись из армии, Родион все чаще ловил себя на мысли, что ему с прежними дружками-сверстниками, даже туристами, и поговорить толком не о чем: дела и проблемы их казались такими детскими, что хоть плачь, хоть смейся! Снять на танцах девку, да как бы мама не узнала! Выпросить у отца бабок на бензин, покататься «на тачке», выпить да на дискотеку, а потом всем рассказывать: «Да мы там… блин… все, что горит…»

Детский сад! За год службы Родион от такого отвык, повзрослел. А ведь поначалу и не заметил. Казалось, вот вернется, и все будет по-старому: посиделки в подъезде или в песочнице, пиво, девки… «Травку» и все такое Родион, слава богу, на дух не переносил. Но вот вернулся на гражданку и понял: что-то изменилось. Пиво в грязном подъезде и прочие развлечения подростковой компании показались провинциально-скучными, бессмысленными. В конце концов, коли уж на то пошли, лучше тогда в приличном кабаке посидеть! «Ой, Радик… А нас туда пустят? А вдруг матыга узнает?» «Матыгой» недоросли величали нежных матушек, а подружек – Натахами да Маняхами, разве что с добавлением школьных кличек.

Да, вырос Родион из всего этого…

– Радик! Ради-ик! Ты вообще здесь или нет? О чем задумался?

– О типах социального действия Макса Вебера.

– Я серьезно!

– Да и я серьезно. – Молодой человек приподнялся на локте и пояснил, стараясь не рассмеяться: – Действия бывают целерациональные, ценностно-рациональные, аффективные и традиционные…

– Ну тебя на фиг! Издеваешься?

– Ничуть! Повторяю, мне ведь сессию зимой сдавать.

– А, ты же у нас теперь студент-заочник, понятненько! – Валентина обиженно надула губы. Правда, скоро опять спросила: – А из «Фабрики звезд» тебе кто нравится?

– Девчонки там, говорят, ничего. А песен я не помню.

– А! Ты «Арию» и «Король и Шут» слушаешь! Ведь слушаешь, да? – не отставала упрямая Валька.

– Иногда.

– И черную одежку носишь, я видела. Ты что – гот?

– Почему сразу гот? – удивился Радик. – Ношу черное, потому что на нем грязь меньше заметна. Попробуй-ка под машиной в белом поваляйся! Да и вообще, зачем мне кем-то считаться? Готы, брейкеры, геймеры, байкеры, блоггеры… Баловство это все, детский сад!

– Ой, какие мы взрослые! У меня знакомый есть, Женька Федосеев, ему двадцать один уже, и он гот! И цепи носит, и одежду черную, даже ногти в черный цвет красит.

– Видел я Женьку, – молодой человек лениво зевнул и потянулся. – Он ведь, кажется, в пединституте учится?

– Ну да, в филиале.

– Гуманитарий хренов. Знаю я, как там учатся, можешь мне не рассказывать! К тому же Женьку пока предки содержат…

– Он, между прочим, в прошлом году летом сам на машину заработал!

– Это на старую-то «шестерку»? Которая тридцать тысяч стоит? – презрительно усмехнулся Родион. – Так я тебе, Валя, скажу: если бы его родители не кормили, да приходилось бы ему квартиру снимать, да за учебу самому платить – хрен бы он купил, а не машину!

– Вот всегда ты так! Циник ты, Родион! На всякую светлую идею у тебя топор припасен! Не в честь Раскольникова назвали?

– Нет, Валентина, не циник я, а просто немножко лучше знаю жизнь. Хоть какой-никакой, опыт уже есть. А у Женьки-гота что, кроме маминой юбки? Э, Валя! У тебя, между прочим, каша сейчас убежит!

– Ой! Воду поможешь слить?

– Давай помогу.

Разговаривать стало некогда – пришлось заняться делом. К тому же Коля проснулся, включил в автобусе радио, повеселее стало, а затем и ребята из поселка вернулись – все довольные, принесли конфеты, тортик, пиво.

– О, Валентиныч! Пивко! – Коля уже протягивал кружку.

– Пейте, пейте! – Благодушно махнул рукой капитан команды, Михаил Валентинович, которого многие называли просто дядя Миша.

С густой черной бородой, коренастый, он чем-то напоминал пирата, тем более что почти всегда носил тельняшку, находя ее самой удобной одеждой. Турист был заядлый, а скольких пацанов и девчонок увлек за собою – и не сосчитать!

– Что, обед готов? Нет? Вот бездельники! Радик, вы что тут с Валькой делали-то? Ладно, ладно, не смущайтесь! Давай, Родион, кружку… А ты куда тянешь? Вырасти сперва! Брысь, кому сказал! Так… Вы пока пейте, а я ведомость заполню. Чего про кого не помню – спрошу.

Пиво, сваренное на местной воде, вкус имело несколько непривычный, но приятный. Родион сдул пену, сделал долгий глоток и, посмотрев на блаженно улыбающегося водителя, хмыкнул:

– Что, Коля, к марийцам-то сегодня пойдем?

– Они сами придут! – Валентиныч обернулся. – С ответным визитом.

– Ох, опять водку с брусникой пить! – грустно вздохнул шофер, обхватив растрепанную после сна голову руками.

– А как ты думал? – Родион хлопнул его по плечу. – Национальный марийский обычай. Как они там поют-то? Если есть на свете рай – это их марийский край!

– Эй, ухари! – снова оторвавшись от ведомости, Михаил Валентинович обвел компанию строгим взглядом. – Коля-то может расслабиться, ясное дело, а некоторым другим завтра КТМ бежать. А ночью – ориентирование. Радик, тебя куда записать?

– В ночь! Люблю на звездное небо смотреть. Главное, чтобы без всякого там гнусного северного сияния и прочих пошлостей.

– Ой, ой, сияние-то тебе чем не угодило?

– Да надоело за год.

– Ха – за год! Люди там всю жизнь живут. Та-ак… Значит, записываю на ночное… Миронов Родион Данилович… Радик! Данилович или Даниилович?

– Даниилович. По паспорту так.

– Кстати, после обеда можете прогуляться, дистанцию посмотреть. Только с пяти часов они уже КП[2] будут ставить.

– А кто еще бежит, кроме меня? – поинтересовался Родион.

– Кроме тебя? – Валентиныч почесал затылок. – Да кто захочет. Валька, краса моя, побежишь?

– Побегу!

– А вы, барышни?

– И мы сбегаем. – Усевшиеся уже за стол девчонки разом кивнули.

– А вечером сегодня у нас еще «узлы», – снова задумался капитан. – Радик, пойдешь на «узлы»? Там недолго. Еще вон и Катьку отправлю. А, Катерина Олеговна? Сходите?

– С Родей – хоть куда!

Катерина – высокая, стриженная в короткое «каре», крашеная блондиночка была уже вполне состоявшейся двадцативосьмилетней дамой, имеющей мужа и двоих детей, сына и дочку. Подобные ей, кстати сказать, во всех командах составляли большинство. Трудилась Катерина Олеговна, опять-таки, как и основная масса участников, в системе народного образования, героически преподавая в средней школе литературу и русский язык. Когда-то и Радик у нее учился, а потому покраснел, что, конечно же, не прошло незамеченным.

– Ой, какие мы стеснительные! – промолвила Катерина Олеговна. – Ну прямо Алеша Карамазов!

– Да, да! – охотно поддержал шутку кто-то из парней-студентов. – Радик у нас вообще на Алешу похож.

– Ага! – Родион тут же перешел в наступление. – А кое-кто на Смердякова смахивает или на этого… на папашку ихнего… Как…

Он хотел сказать, «как твой отец-лабазник», но осекся – не любил никого обижать, тем более в дружеской беседе.

– Ладно, ладно! – поднявшись, учительница погладила Родиона по голове. – Он у нас парень умный, все КП возьмет. Верно, Радик?

– Да уж конечно!

Снова налили пива, выпили, поболтали.

– Радик! Не пора нам дистанцию смотреть? – взглянув на часы, напомнила Катерина Олеговна, или скорее просто Катя.

– А пойдемте, – охотно согласился парень.

По старой школьной привычке он все еще обращался к ней на «вы», на что она порой обижалась – мол, не такая уж я и старая!

– И я с вами… – рванулась было Валя, но тут же разочарованно махнула рукой. – Ой… я же дежурная…

– Иван Михалыч с ними пойдет. А? Прогуляешься, Михалыч?

– Да не знаю… Можно и сходить.

Иван Михалыч, молодой патлатый мужик, тоже работал в школе, только в другой.

– И мы пойдем! – встрепенулись студенты.

– Ну, вот и народ набрался! – ухмыльнулась Катя. – Одеваться не будете?

– А кого тут стесняться-то?

– Тоже верно.

Так и пошли. На Катерине Олеговне были лишь голубые шортики и красный лифчик от купальника, как ходили все женщины в туристском лагере.

Для проведения слета местные власти отвели большой луг, тянувшийся вдоль лесополосы, на берегу порожистой речки, где густо росли ива и бузина. А вокруг расстилалась степь, плоская как стол, покрытая плантациями подсолнечника, кукурузы, томатов и прочих культур, бурно произрастающих на благодатном юге. Плохо было с дровами – в безлесную местность, где только вдоль дорог тянутся специально высаженные тополя и кустарники, их приходилось завозить, а в лесополосах, состоявших из платана, березы и сосны, запрещалось вырубать даже сушины.

Вдоль посадок, насколько хватало глаз, виднелись разноцветные палатки, окруженные пестрыми флажками и броскими рекламными плакатами спонсоров. В тени деревьев притулился транспорт – легковушки, «газельки», автобусы. Над каждой группой палаток гордо реял вымпел с названием команды, а скорее местности, откуда она прибыла. Ленинградская область, Марий Эл, Ростов, Татарстан, Челябинск – кого только не было. Вся Россия здесь! На стендах, которыми была уставлена главная поляна, уже висели списки команд и всякие распоряжения. Народ свернул туда – почитать и ознакомиться, и Родион вслед за остальными. Впрочем, о стендах сразу забыли, углядев разложенные на импровизированных прилавках и просто на траве продукты и пиво. К ним и припустили со всех ног.

– Мужики, а водка есть, или только пиво? – первым делом спросил у торговцев Иван Михалыч.

– Обижаете! Конечно, есть. Вам какую – «Пять Озер», «Путинку», «На бруньках»?

– Ой… – Иван Михалыч в досаде хлопнул себя по лбу. – Деньги-то… Парни, у вас есть?

– Не… Забыли! То есть не думали, что тут уже все привезли.

– Черт… Что же делать-то? Может, без меня сходите?

– Хорошая идея! – тут же одобрила Катерина Олеговна. – Идите-ка вы все, ребята, за денежкой, коль такое дело. А мы с Радиком по дистанции прогуляемся, верно, Радик?

– Прогуляемся, – Родион кивнул. – Парни, пива мне купите, я денежку отдам, как приду. Да! Совсем забыл: Валентинычу скажите, что в семь часов по КТМ совещание.

– Вот и славненько! – проводив убегающих парней взглядом, улыбнулась Катерина Олеговна. – Нет, в этом году куда лучше, чем в прошлом, помнишь? Ах, ты же не был. В этот раз и место красивее, и река рядом, и вообще… О погоде уж молчу – повезло, что солнышко. А до нашего приезда, говорят, дожди беспрерывно шли – вон в реке воды-то сколько!

– Да, – согласился Родион. – С погодою повезло. Тепло, жарко даже – и не скажешь, что конец августа.

– Тут же юг, Радик!

Двигаясь по грунтовой дороге через луг до шоссе, все примечали – где лучше установить КП?

– Вон там я бы поставила, – прикидывала Катерина и показывала рукой. – И вон там, у сосенки… И обязательно – за тополями.

– А границей, верно, будет шоссе.

– Ну да. А еще река и… вон то болотце.

– Интересно, оно проходимое? – задумался юноша. – В случае чего, можно было бы хорошо срезать.

– Да… – Учительница посмотрела в ту же сторону. – Пожалуй. А пойдем посмотрим!

– Пойдем… те…

– Да хватит «выкать» уже! Побежали!

Болотце оказалось не очень серьезное, по краю вполне можно было пройти. Родион хотел установить метку – камень или палку, но раздумал: не очень-то честно получилось бы.

– Что там все высматриваешь, Радик? Садись, отдохнем.

– Да я и не устал особо… хотя…

Пожав плечами, молодой человек уселся наземь рядом с Катериной Олеговной. И вдруг почувствовал, как между ним образовалась некая связь – пока едва ощутимая, но крепчавшая с каждой секундою. И оба прекрасно все понимали…

– Радик, посмотри, что у меня там, на спине… под лопатками… ниже…

Они занялись любовью прямо здесь, в траве, самозабвенно и страстно. Молодой человек расстегнул на Кате купальник, а она только того и ждала и без слов привлекла его к себе, поцеловала в губы, стаскивая с парня футболку и штаны.

А Родион уже не видел вокруг ничего – ни шоссе, ни тополей, ни болотца, – только бездонные серо-голубые глаза женщины, ее стройное тело, вздымающуюся в волнении грудь…

Потом они долго лежали рядом… и снова овладевали друг другом… а потом, одевшись, не сразу поднялись.

– Ты мне нравился еще с восьмого класса… – тихо призналась Катя. – Такой был скромник, совсем дитя. Но я тебя уже тогда хотела! Представляла себе… Греховная страсть, правда?

– Не знаю, – молодой человек пожал плечами.

Конечно, в школе слыхал краем уха о подобных вещах: испокон веков бывало, что молодые учительницы до замужества заглядывались на видных старшеклассников, даже спали с ними. Но то ведь старшеклассники, почти взрослые люди, а в восьмом классе ученики совсем еще дети и потом будут, конечно, рассказывать, хвастаться…

Как уже много позже понял склонный к философствованию Родион, это все шло не от испорченности нравов, а скорее от неизлечимой инфантильности, поражающей молодежь в маленьких городках, вынужденную учиться в местных филиалах вузов. Одно дело, когда молодой человек или девушка учится и живет, так сказать, «в людях», в крупном культурном центре, что во многом, а то и полностью, меняет привычную жизнь подростка. И совсем другое, когда ничего особо не меняется: просто раньше девочка ходила в школу, а теперь – «в институт». А потом снова в школу, только уже в качестве учительницы. Если замуж еще не вышла, то по большому счету ничего и не изменилось: как жила дома с родителями, так и живет, на тех же детских правах. Так откуда взяться взрослению? Да и статус «взрослого» среди провинциальных подростков обычно достигается путем умножения сексуальных контактов и количества выпитого спиртного. И что получается? Как тут нормально развиваться девушке, молодой женщине по сути? По-настоящему взрослой она себя не считает, зрелых мужчин боится, оставаясь все той же девочкой-подростком. И из одиннадцатого-то класса кавалер страшным покажется, а вот из восьмого – в самый раз!

– Ты о чем задумался-то, Радик?

– О сексе, – честно ответил молодой человек.

– Ого! – Катерина Олеговна стрельнула глазками. – Тебе мало? Нет, в палатку не приду – стремно. Да и слышно слишком хорошо!

– Да я не в том смысле, – Родион с досадою махнул рукою. – А в плане фрейдизма, что ли…

– Чего, чего?

– Книга у Фрейда есть – «Я и Оно» называется. Там сказано, что человек слишком зависит от впечатлений детства. Я бы добавил – и юности тоже. Вот, как молодые учительницы в школах… не все, но некоторые…

– Ой, мальчик мой, ты меня пугаешь! – Катерина всплеснула руками. – Фрейда он читал! И где ж ты такого набрался?

– В армии читал, ну, в Интернете потом находил. Не только Фрейда, еще и Юнга, Фромма, – признался Родион, причем вовсе не из желания порисоваться. – Психология бессознательного меня очень интересует. И всякие там сны…

– Эротические? – оживилась Катерина. – Говорят, в армии это обычное дело.

– Да, и эротические, – юноша кивнул. – Но не только. Понимаете… понимаешь… – Родиону все-таки пришлось сделать усилие, чтобы обратиться к бывшей учительнице на «ты». Любовью заняться – дело нехитрое, но дальнейшие отношения – уже другое. – Понимаешь, мне давно сны снятся разные, странные, сколько себя помню, с детства.

– Да что ты говоришь! – всплеснула руками женщина. – И я, как ни странно, тоже сны вижу, и все разные, и тоже с детства! Может, мы оба с тобой ненормальные?

– Да вы… ты не смейся, я ведь серьезно. Причем некоторые сны повторяются. То какая-то девушка снится – неописуемой красоты…

– Понятно, понятно!

– Такая… Глаза голубые-голубые, бездонные, и волосы… длинные такие, белые, скорее даже серебристые…

– Седая, что ли?

– Нет, она очень молодая. Я бы даже сказал – юная. Но понимаете… понимаешь, не знаю даже, как объяснить… Она королева, что ли… И я точно знаю, чувствую – это моя женщина, она меня ждет, именно меня!

– Вот уж точно – Фрейд попутал! – рассмеялась Катя. – Ну, не переживай так, красивые девушки многим парням снятся.

– Нет, другим, наверное, не так. Я даже знаю, как ее зовут – Хильда.

– Ого! На немочек потянуло?

– Да ну вас… тебя! Я серьезно.

– И я серьезно. Переутомился ты, Радик, книжек умных перечитал. В твоем возрасте это, пожалуй, вредно.

– В каком это моем возрасте?

– Ох, извини, дружок, все никак не могу привыкнуть, что ты уже не мальчик, даже в армии отслужил. Хотя по виду и не скажешь. Ну, не обижайся, ладно?

– Да я и не обижаюсь, – юноша повел плечом. – Просто разобраться хочу. В себе хотя бы. Мне вот еще снится иногда, будто я и не в этом мире живу, а где-то далеко-далеко… Или давным-давно… И вот лечу я на коне, с мечом в руке, а впереди – враги, их король несется прямо на меня, секирой машет. И уже мы на круче бьемся, а под нами далеко-далеко – широченная такая река. Срываюсь и падаю туда, в эту пропасть, прямо на острые черные камни. А вода пенится, и это не вода уже, а кровь. Моя собственная…

– Господи! – Перекрестившись, женщина чмокнула собеседника в щеку. – Знаешь что, дружок, пусть уж тебе лучше снежные королевы снятся.

– Да кто был бы против!

Они вернулись в лагерь уже ближе к вечеру, когда пора было идти «на узлы». Отправились вдвоем – Родион и Валентина, как договаривались.

– Ой, что-то я переживаю… – Девушка уцепилась за локоть Радика. – Даже забываю от нервов, как булинь вязать.

– Да брось, не напрягайся, – поглядывая вокруг, успокоил молодой человек. – Завяжем.

– Так, все пришли? – Судья на этапе взглянул на секундомер. – Тогда приготовились… начали!

– Ишь, ишь, как рванули-то – не остановишь! – подначивали за спиною болельщики, друзья-марийцы. – Валька-то, Валька… О-ой, какая девушка! Родька куда смотрит-то? На узлы, что ли?

Уф-ф… упарились, но завязали. Справились быстро, хоть и вспотели оба – как и прочие участники.

– Валенька, Радик, мы к вам сегодня в гости придем. Примете?

– Чего же не принять, только мы ориентирование ночью бежим.

– Дак и мы бежим! После водки с брусникой бежать гораздо веселей!

Кто бы спорил!

Так и шло: там постояли, потрепались, потом здесь: одна и та же компания по турслетам мотается, все друг друга знают. Тут чайку попили да немножко поговорили за жизнь, там вином угостили, а тут – водочкой. Валька, конечно, отказалась, а Радик выпил – всего-то стопарик. Все равно потом марийцы в гости придут с брусникой, а брусника у них без водки и не бывает, порядок такой. Кстати, конкурс на лучшую кухню на слетах обычно тоже проводится. Приятно проведя время, Родион и Валя явились в лагерь только к ужину, даже опоздали немножко. Все уже пиво пили, а кто не употреблял или не дорос пока, тот уныло чайком пробавлялся.

– О, явились не запылились! Как узелки?

– Завязали! В призерах будем.

– Ну, садитесь ужинать… Машенька, душенька, положи-ка им каши.

– Миски давайте, эй!

Поев, Родион, отправился в свою палатку немного поспать, чтобы набраться сил перед ночным забегом. Устроился парень по-царски – один, потому что палатка была его собственная. Но и остальные члены команды жили не хуже – по двое-трое в шестиместных «домах» с просторной «прихожей» и полиэтиленовыми окнами.

Раскатав поверх пенок спальник, Родион улегся, но заснуть не успел – не дали.

– Радик, а можно я у тебя посплю, а то у нас шумно.

– Ну, залезай…

Молодой человек гостеприимно расстегнул полог и запустил Вальку. Устроившись рядом, девушка тут же дотронулась до его плеча:

– Ой, какой ты горячий…

Вот так все обычно и начинается: сначала «какой ты горячий», потом «что у меня там на спине?». Все вроде бы невинно, а на деле…

– Чего ты так развалился-то?

– Была у зайца избушка лубяная, а у лисы – ледяная…

– Я вот тебя сейчас защекочу, понял?

– Да понял, понял – спи давай.

– Ага…

Немного полежав, девушка снова заворочалась, прижалась к парню бедром.

– Слушай, обними меня, а то что-то холодно стало. Ну правда, холодно. Только ты ничего такого не думай.

Послушно «ничего не думая», Родион приобнял девушку и обнаружил…

– Что ты маечку-то задрала, раз холодно?

– А тебе что, мой животик не нравится? Скажи честно!

– Очень даже нравится. Нормальный такой животик…

– Ну, так погладь его… Выше, выше веди…

А выше животик закончился и началась грудь. Тут и поцелуй случился – самый первый, нежный, как бутон розы… И шло все к закономерному финалу, но вдруг…

– Соль не видели, изверги? – произнес суровый голос, казалось, прямо над ухом.

– В автобусе посмотри! – отозвались тоже над головою.

– А ключи от салона где?

– У водителя!

– А водитель где?

– За пивом пошел. Или в гости. Да у Вальки-то спроси, она дежурная.

– А Валька где?

– В Родькиной палатке.

– Спят, что ли?

– Ага, спят. Милуются на весь лагерь! Эй, молодежь, вы хоть потише там!

Родион захохотал в голос, Валентина за ним, хотя в ее смехе слышалась обида.

– Валька, где соль-то?

– Ну, достаа-а-ли! Счас!

Едва не сорвав молнию, девушка выскочила из палатки. Оно, пожалуй, и к лучшему – вряд ли молодой человек совладал бы с собой при столь располагающих обстоятельствах. Да только лишнее это – молода еще Валька для таких дел.

Палатка частенько обманывает обитателей иллюзией уединенности. Да, никто снаружи тебя не видит, зато слышит прекрасно. У полотняных стен звукоизоляция никакая, а члены дружного коллектива – буквально в трех шагах!

– Вот вам соль – подавитесь! – снова зазвучал Валькин голос.

– И мы вас тоже любим! – весело отозвались туристы.

Родион вытянулся, заложил руки за голову.

– Радик, а давай завтра куда-нибудь сходим вдвоем, а? Говорят, места тут красивые.

– Можно и сходить, конечно.

– Радик, а можно, я ночью за тобой побегу?

– Беги, коли хочется.

– Счастливо пробежаться! – пожелали от костра, тронули струны гитары…

Все перекаты, да перекаты,

Послать бы их по адресу…

Молодой человек и не заметил, как под песню задремал. Веки отяжелели, все вокруг померкло, а гитарный перебор превратился в звон мечей средь шума битвы. Он снова сражался – все на том же берегу широкой реки, против тех же врагов. Но теперь кое-что начало проясняться. Река называлась Борисфен или Данапр, враги были из племени готов, а их предводитель носил имя Винитарий.

Откуда Родион взял все это – никто ведь ему не рассказывал? А просто знал – и все. И еще знал, что не Родион его зовут, а…

Глава 2

Юг России

Ночной маршрут

Сон досмотреть Родиону не дали – пришли марийцы со своей брусникой и с водкой для комплекта, разумеется. Те, кто готовился бежать, водку не пили, только посидели за компанию, прикидывая маршрут при помощи полученных к тому времени карт. А там и срок подоспел, уже гудели динамики на главной поляне – что-то сообщали, кого-то звали.

– Ну, пошли, что ли? – Валентина застегнула на запястье ремешок компаса и взглянула на Радика. – Я сразу за тобой бегу, не забыл?

– О чем это они там сговариваются? – хихикнула Катерина Олеговна. – Кто знает, контрольное время сколько?

– Три часа.

– Ну, Радику столько и не надо, он минут в сорок уложится.

– Да ладно – сорок!

– Так что ты, Валюша, за ним можешь и не успеть.

– Это я-то не успею?! Еще поглядим!

Месяц, зацепившийся за вершины сосен, покачивал рогами, словно тоже сомневался: пробежит ли Родион Миронов маршрут за сорок минут? «Нет, вряд ли», – подмигивали звезды теплой южной ночи.

– Ой, ребята, погодка-то какая! – поправив фонарь под тентом, защищавшим стол от возможного дождя, улыбнулась Катерина Олеговна. – Луна какая! Звезды! В такую ночь романтические прогулки совершать нужно, а не ориентирование бежать.

– Вот-вот, – хмыкнул кто-то. – Заодно и прогуляемся. Романтически.

– А с погодой и впрямь повезло. Помните, в прошлом году какой дождь зарядил!

– Не в прошлом, а в позапрошлом.

– В прошлом тоже капало.

– Ну, что? – Михаил Валентиныч поднялся с самодельной лавки. – Пойдем-ка на старт, други. Карты, компасы, часы не забудьте!

Зрелище вокруг разворачивалось прекрасное и удивительное: по всему лагерю оранжевыми цветами пылали костры, взлетали в небо искры, и везде, словно отражение звезд, сверкали фиолетово-синим огнем холодные искорки фонарей. На главной поляне вдруг вспыхнули разноцветные лампочки, и фонарики стягивались туда целыми стаями, будто светлячки.

Настроение у всех участников было приподнятым, раздавались шутки, смех, пожелания удачи. На посторонний взгляд могло бы показаться, что все эти мужчины и женщины, солидные люди, на две недели вернулись в пионерское детство – с палатками, песнями у костра, стенгазетами, линейками, конкурсами художественной самодеятельности и оценками «за быт». Ну и с водкой, конечно, не без этого, взрослые все-таки. Впрочем, спиртное употребляли аккуратно, для настроения.

А Родиону и без водки было весело – ночное ориентирование нравилось ему, пожалуй, больше остальных соревнований. Ему достался тринадцатый номер – слава богу, суевериями он не страдал. Четырнадцатый был у Валентины, двенадцатый – у Катерины Олеговны, которая не раз уже посматривала на юношу блестящими в свете фонарей глазами. И чего, спрашивается, смотрит-то?

– Внимание участников! Первые номера – на старт… Марш!

Через три минуты снова:

– Марш!

Укрепленные на лбах бегунов фонарики один за другим исчезали в ночной тьме. Вот унеслась Катерина Олеговна, подходила очередь Родиона, и нельзя сказать, чтобы молодой человек совсем не волновался. Было волнение, но такое приятное, словно слабенькая, ласковая щекотка.

За спиной вдруг громко чихнули.

– Будь здоров!

– Не дождетесь!

– Тринадцатый номер! На старт… внимание… Марш!

Родион не торопился – спокойно двинулся по дороге, ориентируясь на рой фонариков впереди, еще не рассеявшихся и двигавшихся одной группой. Впрочем, вот один отщепенец свернул… второй… третий…

Но многие остались вместе – бежали веселыми компашками по три-пять человек. Видно, не очень-то им нужны были призовые места, больше привлекала возможность весело провести время. И веселились – издалека слышно было.

– Ай, Анька, тут яма!

– Да я попала уже!

– Вылезай, ждем. Кстати, там рядом с ямой КП.

Последняя фраза была сказана потише, но Родион услышал и улыбнулся. Тут и компас с картой не нужны – просто держись за всеми. Многие так и делали, образуя бодрую шумную толпу. Где-то впереди, совсем рядом, бежала Катерина Олеговна, а эта женщина из тех, кому нужна победа. Молодой человек это хорошо знал и не собирался никого догонять. Вместо этого, взяв пару КП, он перешел на шаг, думая дождаться Валю – вместе-то и впрямь веселее. Оглянулся – за спиной мерцал очередной рой светлячков. Даже позвал:

– Валюша! Ты где там?

– О! Уже свидание назначили! – тут же прокомментировали бегущие. – Радик, ты, что ли? Коньяк будешь?

– А у вас есть?

– Обижаешь! Что же мы – не экипировались? На вон, глотни.

– Нет, спасибо, я лучше потом. Вы Вальку нашу не видели?

– Не, не видели. Постой! Она, кажется, куда-то влево свернула. Ну да, к шоссе. Или к болоту.

– А точно она? – засомневался юноша.

– А больше некому – кто же еще впереди-то?

Налево, значит, свернула. И чего ее туда понесло?

Родион посмотрел на карту – в той стороне имелось немало КП, и обнаружить их куда труднее, чем здешние. Пожалуй, туда и стоит направиться, да побыстрее. Заодно, может, и Валька отыщется.

Светя фонариком под ноги, юноша рванул через кусты параллельно шоссе, едва не угодив с разбегу в овраг, где, впрочем, взял еще пару КП, после чего, довольный удачей, устремился дальше. Время от времени останавливался, сверялся с картой, осматривался, прислушивался. Где-то далеко за спиной слышались крики, впереди на шоссе мелькали желтые отблески автомобильных фар. Автотрасса с одной стороны и болото с другой служили границами, но по краешку топи можно было значительно срезать путь к самым дальним КП.

Взобравшись на холмик, молодой человек внимательно всмотрелся вперед… Есть! Увидел! Вон в зарослях мигнула синяя звездочка фонарика… снова мигнула. Хотя вряд ли это Валентина, скорее уж Катерина Олеговна, она ведь знает этот путь – вместе смотрели. Вместе… ага… «Идущие вместе» – была вроде бы такая партия или молодежное движение. Или «Наши» называлось – как-то так. Их и здесь, на слете, много: кричат «Россия, вперед!», флагами трехцветными машут. А в армию идти не хотят, норовят откосить всеми средствами, уклониться от исполнения «почетного долга». Какие же это патриоты? Дезертиры и предатели, вот они кто.

Родион улыбнулся своим мыслям: всего год прослужил, а мозги ему успели прополоскать, пусть и не слишком.

Фонарик снова мелькнул впереди – Катерина Олеговна срезала путь краем болота. А Вальку, интересно, где черти носят? Подождать? Пожалуй, не стоит – уж совсем-то прогулочным шагом идти стремно. Догнать Катерину? Почему бы и нет? Все равно Валька потерялась. А Катя пусть не зазнается. Тогда мешкать нечего, надо рвать!

Спустившись с холма, юноша бросился бежать вдоль оврага к болотцу, по тем местам, где вот только сегодня он… они с Катериной Олеговной… с Катериной… А тело у нее очень красивое. И грудь такая, что…

Черт!

Задумавшись, Родион и не заметил, как с разбега влетел в болото. Да как еще влетел – в вязкую жижу сразу по пояс!

Родион не раз тренировался под чутким руководством дяди Миши, поэтому не паниковал, зная, как вести себя в такой ситуации. Чувствуя, как злая трясина предательски засасывает ноги, первым делом лег на грудь, прямо в дурно пахнущую жижу, и стал грести под себя все подряд – тину, камыши, обломки веток. И шарил, шарил руками вокруг, настойчиво отыскивая твердую опору. Да что-то все никак не мог найти, а тут еще фонарик, как назло, слетел с головы и утонул – прости-прощай.

Вон там, похоже, деревце… дотянуться бы, дотянуться… ну, чуть-чуть… и… эх! Есть!

Черт! Гнилое… сломалось. Ладно, под себя его… И работать, работать руками…

А опора все не находилась, и Родион чувствовал, что погружается в болотину все глубже и глубже. Позвать на помощь? Стыдно, но, похоже, деваться некуда, иначе…

Юноша уже набрал в грудь воздуха, приготовился крикнуть, как вдруг почувствовал под ногами некую зыбкую твердь. Болотце, видать, оказалось не такое уж глубокое. Вон и кочки, камыши – метра два до них, не больше, в лунном свете хорошо видно. Имеет смысл рискнуть и попробовать туда добраться.

И-и-и р-раз!

Родион рванулся вперед, чувствуя, как трясина отпускает ноги, а руки вот-вот ухватятся за твердые кочки… Готово!

Господи…

Это оказались никакие не кочки, а просто сухие камыши, а под ними… под ними…

Выбравшись из одной трясины, молодой человек тут же ухнул в другую, куда более глубокую, вязкую, гиблую. Гнусная жижа засосала его, проглотила, не охнув. Юноша и понять ничего не успел, как оказался в болотине с головою. Ряска сомкнулась над ним, и сильно сдавило грудь, и стало трудно дышать… Уже совсем невозможно… И не крикнуть… не успеть. А вокруг только вязкая жижа, липкая могильная тьма… и холод…

Глава 3

Южная лесостепь

Истр

Однако именно холод пошел на пользу – быстро отрезвил и тем самым спас. В мыслях прояснилось, руки начали двигаться, работать, грести, голова наконец пробила свод мерзкой жижи – и с каким наслаждением Родион вдохнул! Господи! Будто заново на свет появился! Можно сказать, что так и есть.

Воздух! Как же это здорово – просто дышать! Но расслабляться рано, эта отвратительная болотина вполне способна утянуть его снова. Работать, работать! Грести! Тина, камыши, ветки… Ого, да тут хорошие ветки, большие! Целые лапы… Еловые, что ли? Откуда здесь елки? Вот что-то твердое – ствол березы, видать, повалило когда-то бурей. Только бы не гнилой, только бы…

И-и-и… рывок! Черт… неудачно… Ствол скользкий, оказывается. Зар-раза! Еще разок! И-и-и… Оп-па! Есть! Уцепился! Теперь вторую руку… Ага! Подтянуться, упереться ногами… и ползти, ползти, ползти…

Добравшись наконец до твердой земли, Родион повалился без сил, перевернулся на спину и некоторое время лежал, глядя в небо. Ночь, кажется, стала теплее, звезды и месяц исчезли, разве что изредка проглядывали в разрывах туч. Даже, кажется, капнуло – прямо на грудь…

Юноша взглянул на себя, охнул и рывком приподнялся. А чего это он голый-то? Полностью, абсолютно, будто в бане! Ну, карта, компас, часы, кроссовки с носками, ясное дело, в трясине остались заодно со спортивными штанами. Но футболка-то? А плавки?

Вот незадача! А с другой стороны – живым выбрался все-таки, хоть уже почти и не чаял, а одежда – дело наживное. К черту это все, уже теперь не до поисков КП. Бегом в лагерь, к костру. Неплохо бы и выпить чего-нибудь… Черт! Как же он пойдет-то – голышом, что ли? Стыдно, ночка-то светлая. А впрочем, не слишком. Да и не скроешь все равно такое, потом годами будут вспоминать: «Это на том слете было, когда Радька Миронов в болотине штаны потерял. Так потом и пришкандыбал голышом в лагерь – девок всех распугал, варнак…» Не со злорадством, наоборот, с веселым сочувствием – с каждым ведь могло случиться. И все же приятного мало. Штаны бы хоть какие раздобыть! А для этого нужно пробраться в лагерь. Даже КП возле самого лагеря еще можно взять. Хотя, само собой, в штанах это делать удобнее. Как в переделанной песне поется:

Если друг оказался вдруг

В штанах…

Если парень в горах не ах,

Без штанов…

Ладно, хватит тут художественной самодеятельностью заниматься, никто ему сюда штанов не принесет, идти надо. Краем речки можно пробраться, под обрывом никто и не заметит, потом лесополоса укроет. Если что – как появятся впереди фонарики, можно успеть спрятаться, переждать, коли уж так вышло.

Рассудив подобным образом, молодой человек приободрился. В конце концов, ничего особо страшного не случилось. Ну, заплутал, угодил в болотину, не бывало, что ли, такого ни с кем? Вот штаны бы только… а то все же как-то неловко.

Разглядев лесополосу, Родион прикинул маршрут и, стараясь держаться подальше от коварной трясины, быстро зашагал по траве. Идти босиком с непривычки было не очень-то приятно, и молодой человек ступал осторожно, опасаясь поранить ноги о разбитую бутылку или острый сучок. И еще приходилось внимательно смотреть по сторонам, выискивая во тьме синие искорки. Однако их нигде не было, и юноша даже удивился – неужели так далеко зашел?

Кругом было темно – гораздо темнее, чем во время старта. Да еще внезапно пошел дождь, правда, короткий и теплый, и Родион был ему даже рад: смоет с тела болотную грязь.

А когда дождь закончился, молодой человек осознал, что заблудился. Узкая лесополоса вдруг обернулась непроходимой чащей с буреломами, колючими елками и высоченными дубами в три обхвата. В окрестностях лагеря ничего такого не было и быть не могло. Куда ж он зашел?

Родион пожал плечами, ничего не понимая. От болота до лагеря минут сорок ходу, максимум час. Но где он, лагерь-то? Где все?

Юноша вновь всмотрелся в темноту – ни одной синей звездочки! И тишина… Ни гитары не слышно, ни голосов, ни смеха…

Впрочем, нет. Прислушавшись, он различил неподалеку приглушенные голоса. И они быстро приближались!

Стеснительный Родион тут же отпрыгнул в кусты, спрятался. Зачем – сам не знал, просто на всякий случай. Видеть говоривших он не мог – лишь смутные тени едва мелькнули во тьме, но по голосам определил, что люди это молодые. Проходя мимо, они сбавили шаг.

– Ты что? – спросил кто-то совсем рядом с тем местом, где притаился Родион. Слова незадачливый турист понял хорошо, лишь мельком отметил, что язык какой-то странный. Может, местный говор? – Хотобуд, что ты застыл?

– Я слышу… Показалось, будто в чаще кто-то есть. Прячется.

– Это косуля. Или олень, заяц, может, кабан, – ответил ему другой голос, звучавший более уверенно и даже нахально. – А людей тут нет, кроме нас, тем более ночью.

– Да, – поспешно согласился Хото… Ну, обладатель того чудного имени, которое Родион толком не разобрал. – Должно быть, олень или кабан. Или волк!

– Тоже верно. Идемте, парни! Волноваться не о чем, духи болот сделают все за нас еще до рассвета.

– А если он…

– Не успеет! И не посмеет! Как может смертный противиться воле богов? Хватит спорить, бежим, други, нам надо успеть до утра.

И призрачные ночные тени исчезли так же внезапно, как и возникли, растворились в лесу. Немного обождав, Родион выбрался из кустов, ругая себя за дурацкие комплексы. Ну, подумаешь, голый? Дорогу-то можно было спросить. А теперь вот иди, пробирайся, думай, в какой стороне шоссе. Хорошо, проглянул среди туч узенький серебристый месяц, давая возможность разглядеть хоть что-то. Да и рассвет, судя по всему, был уже близок. Какое там называли контрольное время – три часа? А стартанули в час ночи. И если он, Родион, не явится на финиш, пропавшего начнут искать – прочесывать лесополосу, луг, болото. Черт! Вот стыдоба-то! И ладно бы, сопливый подросток какой-нибудь, а то ведь солидный человек, в армии отслуживший. И вот такой конфуз! Славы в веках теперь не миновать, хоть на слеты не показывайся!

Юноша усмехнулся: все равно он будет ездить. Туризм такое дело – затягивает с головою, как вот та трясина…

Трясина!

Родион резко остановился, ощутив под ногами зыбкую слякоть. Снова болото! Здесь-то оно откуда, совсем ведь небольшое было!

И тут вдруг послышался стон – очень слабый, едва различимый. Будто кто-то звал на помощь – из последних сил, обреченно, без надежды… Но кто там может быть, в болоте? «Неужели Валька?» – с ужасом подумал молодой человек. Она ведь пошла именно в ту сторону и где-то по пути потерялась. Может, тоже в трясину забрела? Или Катерина Олеговна!

Да ладно, что гадать? Раз там, в болоте, человек, надо бежать на помощь! Но только с умом бежать, осторожно, чтобы самому снова в трясину не угодить. Слегу нужно подобрать! Вон как раз подходящая сушинка.

Выломав жердь, молодой человек сделал пару шагов и крикнул:

– Эй, кто здесь? Есть кто-нибудь?

«Кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь…» – отозвалось эхо и заглохло вдали. Но потом снова раздался стон, уже громче и яснее!

Определив направление, Родион ткнул перед собою слегой – плеснула болотная жижа. Но глубоко жердь не погрузилась, а значит, можно пройти. Он и пошел, прощупывая путь перед собой и с осторожностью ставя ноги. Слега придавала уверенности: если что, проще будет выбраться.

– Эй, эй! Где ты?

– Здесь… О боги…

Обернувшись на голос, Родион вздрогнул и моргнул, не веря глазам. Освободившийся из плена дождевых туч месяц высветил вдруг донельзя странную картину. За камышами, за мелкой болотной порослью, прямо посреди темной жижи кто-то шевелился! Парень лет шестнадцати или того меньше лежал на спине, привязанный к толстой колоде! Лица не разглядеть, видно только, что тощий, в широких штанах, с голой грудью. В кожу глубоко впились веревки, а тяжелая колода неумолимо погружается в трясину.

Ну, ничего себе! Кто же его так? Ладно, об этом можно и потом спросить, сейчас некогда.

– Держись, парень!

Слега неожиданно провалилась метра на полтора, и Родион едва сумел удержаться. Спасатель хренов! Еще немного, и некому было бы спасать!

А колода с привязанным пацаном между тем все погружалась, вот совсем скрылась в трясине. И тут Родион со страхом осознал, что не представляет, как быть дальше. Веревки разрезать – нужен нож, а где его взять? Придется тянуть парня вместе с проклятой колодой. Пробуя путь слегой, он сумел подобраться к несчастному почти вплотную и со второй попытки зацепил веревку за сучок, правда, при этом до крови расцарапав утопающему грудь. Ничего!

– Терпи, пацан, терпи! Нормально все… Сейчас я тебя вытащу…

Сказать было куда легче, чем сделать! Сам-то парнишка оказался тощий, но колода весила ого-го сколько! Правда, утопающий держался мужественно: не скулил, не ныл, даже не матерился – терпел молча, лишь хлопал глазами да время от времени облизывал пересохшие губы.

Еще немного… оп! Потянув колоду на себя, Родион не рассчитал сил и повалился в жижу. Но оказалось, к его радости, что там совсем не глубоко, а чуть позади росли кусты и даже тоненькие деревца – березки, что ли? Или ивы?

Болотная вода уже поднялась до лица связанного парня, когда Родион, отбросив слегу, ухватил колоду обеими руками, дернул, потянул… И-и-и – раз! И-и-и – два! И-и-и… Пошла, пошла, пошла! Поехала, родная! Ну, еще чуть-чуть подтолкнуть.

Вытащив колоду на твердое место, под деревца, Родион уселся рядом и облегченно перевел дух.

– Ну, вот. Как бы теперь тебя развязать-то? Ножика нет? И у меня нет. Придется руками… О, да тут кто-то булинь соорудил! Сейчас, сейчас, развяжу, потерпи немного. Ничего, если я колоду переверну с тобой вместе? Ты ведь не то еще терпел… ага… Так… Ну… все, пожалуй. Тебя как зовут-то, парень?

Отвязанный улыбнулся и пригладил длинные грязные волосы, придававшие ему сходство с Маугли. Некоторое время он сидел молча, покачивая головой и, надо думать, приходя в себя, а потом ткнул рукой в грудь:

– Истр, сын Доброгаста!

– Истр? Честно сказать, странное имечко.

– Истр, да. А кто ты?

– Меня Родионом зовут, можно просто Радик.

– Рад-ди… Тебя зовут Рад! И ты… из болота?!

– Да можно, наверное, и так сказать. – Молодой человек пожал плечами.

– О боги! Я так и знал!

– Ты вообще-то как? – Родион спрятал неуместную пока улыбку. – Идти сможешь?

– Могу, – Истр закивал, встрепенулся. – Да-да, идем скорее отсюда.

– Ты местный? Дом твой далеко?

– Дом? Нет, близко. Скоро дойдем. Кто твой отец, Рад? Из какого рода?

– Миронов моя фамилия, – усмехнулся молодой человек. – Отчество – Даниилович. Хотя отца я и не помню.

– Пошли, пошли, не стой! – заторопился новый знакомец. – Клянусь Свентовитом, ты мне теперь как брат!

Вот оно как! От таких слов Родион даже застеснялся. И говорил парнишка странно – скорее всего, на местном диалекте, распространенном в здешних станицах. Чем-то на русский язык похож, чем-то на украинский и белорусский, короче, смесь какая-то.

– А где твой дом? – допытывался по пути Истр. – Где обитает твой род?

Шагал он уверенно, видать, хорошо знал дорогу. И пострадал, похоже, не сильно. Может, не стоит его домой провожать? Пусть лучше скажет, как в лагерь пройти.

– Я вообще-то издалека приехал, все мы…

Сказав это, Родион вдруг снова вспомнил, что, мягко говоря, одет не для визитов – точнее, совсем не одет! А между тем светало – ни на шоссе в таком виде не выйти, ни у палаток показаться.

– Издалека?! – Подросток, шедший впереди, вдруг застыл, обернулся, и в светло-карих глазах его явственно сверкнуло изумление. – Так ты… Что же, один?

– Ну, не один, мы тут с командой. Я же говорю – на турслет приехали, а я вот, идиот, заблудился. В болоте чуть не утонул, да и одежку всю там оставил.

– Мне непонятны твои слова, друг! – Тряхнув длинными темно-русыми волосами, мокрыми от дождя и болотной грязи, Истр посмотрел на Родиона с большим подозрением. – Ты случайно не гот?

– Да не гот я! И не панк, и не эмо, и не другой какой, прости Господи, полудурок – у меня забот хватает, тусоваться попусту некогда.

– Не гот, говоришь… Но и не из наших, – все присматривался парнишка. – И на гунна ты не похож.

– Сам ты гунн! – неожиданно разозлился Радик. – Вылитый Аттила!

– Аттила?! – с неожиданной радостью воскликнул Истр. – Теперь и впрямь вижу – ты точно не гот. Гот бы сказал не Аттила, а Этцель! Ага… Ты знаешь верховного вождя гуннов! Может быть, ты его видел, как я сейчас вижу тебя?

– Знаешь, что, парень… Не пошел бы ты своей дорогой? А я своей. Только будь любезен, покажи… Ну, если не лагерь, так хотя бы шоссе или речку. Ой, Господи! Меня ж ищут уже!

– Ну вот! – Парнишка вдруг погрустнел. – Ты, Рад, опять стал говорить непонятно. Откуда ж ты пришел?

– Я ж тебе говорю, дурья башка, из Ленобласти мы, с севера!

– Дурья башка – это что? У вас так называют вождей?

– Ага… И товарища Сталина – в том числе. Ладно, парень, некогда тут с тобой. Погоди-ка!

Молодой человек нарвал папоротников и травы, кое-как прикрыл чресла – тот еще костюмчик получился.

– Вот, блин, индеец чертов!

Показаться этаким чучелом в лагере – нет уж, это выше всяких сил! Однако и в станицу так не явишься. Одно утешение – там Родиона никто не знает.

– Слышь, как там тебя… Истр, – позвал он, дивясь про себя, кто же выдумал парню такое имечко. – Пожалуй, я все-таки с тобой прогуляюсь, раз уж ты говоришь, до дома твоего недалеко.

– Нет, нет, это рядом. Будь нашим гостем, о славный Рад! – Мальчишка приосанился, сверкнул глазами, гордо выставил вперед правую ногу! Князь да и только!

– Ладно, ладно, зайду, раз уж позвал. Только уговор: я сначала где-нибудь на улице, у заднего двора подожду, а ты мне какие-нибудь штаны вынеси, шорты там… И неплохо бы еще рубаху или майку. Я все потом верну, не сомневайся. Да, чуть не забыл, мобилу тоже захвати, позвонить надо срочно.

– Заклинаю всеми богами, Рад, говори яснее! – в ответ взмолился Истр, мотая головой.

Вот дурень-то! Слов уже не понимает. Или он малость «того»?

– Идем, идем, друг! – продолжал Истр. – Значит, твой род далеко?

– О Боже! Сказал же – на севере. А здесь у нас лагерь, турслет, понимаешь? Туристский слет.

– Ты здесь… без родичей?

– Я и вообще, знаешь ли, живу один! – Юноша хмыкнул.

Это была почти правда: жить с теткой Родиону надоело, и он собирался по возвращении с турслета снять комнату в бывшем общежитии – уже договорился.

– Один! – Истр снова застыл, будто пораженный молнией. – Совсем один?!

– А что тут такого-то? У меня, если хочешь знать, и вообще все родные умерли. Ну, почти.

– Умерли?! Их убили враги?

– Ага, конечно… Кто же еще-то?

– А ты выжил и ушел с севера сюда?

– Ну хорошо, пусть так будет: ушел, – Родион уже и не знал, как еще говорить с этим странным пареньком, у которого явно были не все дома.

– Значит, ты изгой?!

– Значит, изгой, – хмуро кивнул Родион. – В таком виде – точно. Короче, с одежкой поможешь или как?

Истр вдруг взглянул на него совершенно по-новому, будто впервые. И улыбнулся – широко и, похоже, совершенно искренне. Улыбка у него оказалась славная – жаль, что дурачок.

– Друг мой Рад, сын Да… Ду…

– Говори просто – Родион, и все тут.

– Друг мой, хочу сказать: ты наконец-то обрел род! Вернее, обретешь, ибо мой род станет твоим! Мой отец Доброгаст – старший над всеми в селении, хотя там живут не только наши родичи. Ведь так все чаще случается в нынешние времена.

– Времена, говоришь? Познера насмотрелся и меня истории учить вздумал? Я ведь постарше тебя, да и знаю малость побольше. Родичи, не родичи, понятное дело: родовая община сменяется соседской. Только вот не пойму – при чем тут ты? А! – Молодой человек с горечью сплюнул наземь. – Да кто ж тебя поймет? Ты хоть читать-писать умеешь? Ладно, ладно, не обижайся. Ну, так что – дашь одежку-то?

– Лучшие мои одеяния будут готовы для тебя, о славный брат мой!

– Ну, вот и договорились! – ухмыльнувшись, молодой человек хлопнул спасенного по плечу. – Тогда чего стоим, кого ждем? Пошли, друг Истр, в твою станицу. Или как там у вас называется? Впрочем, постой! Эти, что тебя в болотце утопить решили, – из твоего селения?

– Не знаю, – подросток угрюмо качнул головой. – Они были в личинах. Может быть, жрецы.

– Жрецы? Да у вас там что – тоталитарная секта?

– Люди Велеса. Так они себя называли, когда мы встретились.

– Встретились? Заранее уговаривались?

– Да, они ждали меня в том месте, куда обычно приходят жаждущие получить силу великого Радомира.

– Радомира?

– Это прославленный вождь. Спасая свой род, он прыгнул в болото, в трясину. Там он исчез и обрел вечную жизнь.

– Хм… интересные у вас в секте верования.

– Это давно было, еще до гуннов. Когда мерзкие готы и их вождь Винитарий победили наш народ. О, то была великая битва!

– Постой, постой! – услыхав что-то знакомое, Родион взмахнул рукою. – Как ты сказал? Винитарий? Кто это такой?

– Вождь готов. Он жил в старину, еще до прихода гуннов. В те времена Радомир и совершил свой подвиг. И я хотел бы иметь его силу и храбрость. Навьи сказали – это очень просто, надо только преодолеть страх перед трясиной. И тогда…

– И ты им, конечно, поверил, этим навьям. Кстати, а кто они?

– Те черные жрецы, в личинах. Они привязали меня к колоде, а потом вдруг исчезли, видно, ушли в подземный мир.

– Угу, угу, в подземный, куда же еще-то? А ты, значит, должен был полностью погрузиться в болото…

– И встретиться там с Радомиром! И все от него получить.

– Что же передумал? – Родион цинично расхохотался. Неожиданно история спасенного начала его забавлять. – Иль страшно стало?

– Истр, сын Доброгаста, не трус! – Собеседник вздрогнул и даже побледнел. – Не трус, нет, и…

– Спокойно, парень. Никто и не думал называть тебя трусом, просто интересно – чего ж ты меня не прогнал? Объяснил бы – мол, так и так, погружаюсь в трясину исключительно по своей воле, не надо мне никакой помощи, все хорошо.

– Нет, не хорошо, – Истр до крови прикусил губу, потом тихо продолжил: – Знаешь, брат мой, мне показалось, что навьи смеялись в кустах. А значит, это были вовсе не навьи. Зачем им смеяться-то?

– Так показалось тебе, или на самом деле смеялись?

– На самом деле. У меня очень хороший слух.

– Лучше бы у тебя мозги были хорошие! Ладно, не обижайся. Сам до армии таким же дурачком был.

Подросток пожал плечами:

– Я не обижаюсь – поделом мне. Нельзя быть таким легковерным. Чтоб навьи снизошли до меня? Смешно.

– Да уж, куда смешнее! Лежал бы сейчас в болоте, пускал пузыри… Нет, уже не пускал бы. Стало быть, не знаешь точно, что это за парни?

– Нет.

– А в милицию будешь заявлять? Участковый у вас тут есть? Что глазами хлопаешь? Только не вздумай сказать, что западло. Впрочем, твои проблемы, сам решай, – отмахнулся Родион. – И меня послушай, я хоть и ненамного старше тебя, но жизнь знаю лучше. Одно дело, если подонки эти просто решили покуражится, спровадить тебя в трясину без всякой задней мысли, по приколу – так частенько случается, придурков хватает. Особенно если не местные, они потом про тебя и не вспомнят. А вот если местные и ты им чем-то мешал, или испугаются, что ты их узнал, тогда могут и повторить попытку. Подстерегут где-нибудь да отоварят, а труп туда же в болото и выбросят – поди поищи. Ты уж, Истр, извини, но дело-то нешуточное, просто так нельзя оставить. Родителям своим обязательно сообщи. Ну, что глазами хлопаешь? Опять скажешь, непонятно?

– Нет, понятно. – Подросток кивнул. – Почти все. Но родичам говорить не стану – это позор! И тебя прошу не говорить. Добро?

– Как мичман наш говоришь – «добро». – Родион засмеялся. – Мореман хренов!

– Поклянись, что никому не скажешь! Матерью-землей поклянись – пусть она тебя поглотит, если выдашь.

Да, тяжелый случай! А ведь порой рассуждает почти как нормальный парень.

– Хорошо, матерью-землей клянусь – пусть она меня проглотит.

– Я сам сначала во всем разберусь, – вполне разумно пояснил «тяжелый случай».

– Ну, разберись, разберись, – хохотнул Радик. – Смотри только, как бы боком все не вышло. Долго еще идти?

– Скоро на месте будем.

– Плутаем тут буераками всякими, нет бы на трассу выйти… Ой, нет! – Родион вспомнил, в каком он виде. – На трассу, пожалуй, не надо.

Дальше пошли молча. Истр, как видно, думал о навьях, да и Родион – о них же. Про южные станицы много всяких слухов ходило: что там и за обычный мобильник запросто зарезать могут и что в волостях частенько бандиты заседают. Хотя они везде заседают, куда ни ткни. Вертикаль власти!

Узенькая вьющаяся тропка то влезала в чащу, то шла лугом вдоль речки, то огибала трясину. Родион и подумать не мог, что здесь окажется так много болот и лесов! Раньше казалось, что только степь да степь кругом, не считая лесополос из тополя, редких рябинок да ивы. И бескрайние поля – подсолнечник, кукуруза, томаты.

Тропинка вынырнула из леса, наконец появились нивы, подернутые золотистой дымкой. Как раз и солнышко встало, обогрело, высушило росу.

– Слышь, Истр. Это что – рожь, что ли?

– Жито! Готы его называют – «хлеб».

– Понимаю, что хлеб.

– Скоро жатва, потом праздники, – мечтательно заулыбался подросток. – Эх, и весело же будет! Восславим богов, потом игрища… ух!

Вот она, современная молодежь – все бы играться.

– Игрища? Так ты, парень, геймер, что ли? Снова не понял? Да ладно…

Поля тянулись широкой полосой справа, а слева, на заливном лугу, за которым синела полоска реки, позвякивали колокольчики-ботала – там паслось коровье стадо.

– Наш скот, Доброгаста! – с удовольствием пояснил Истр. – А вон там – наше поле. И это тоже.

– А где же станица? Или как там у вас называется – хутор?

– А вон!

Молодой человек едва не споткнулся от неожиданности, увидев внезапно возникшие впереди хижины. По-другому их и не назовешь – низенькие мазанки, с соломенными крышами, похоже, врытые в землю. Насчитывалось их десятка два; возле каждой тянулись плетни, за которыми гуляли гуси и утки.

– Вот так хутор! – в изумлении произнес Родион. – Близ Диканьки… Слышь, парень, а у вас там ведьм случайно нет?

Глава 4

Южная лесостепь

Будь нашим гостем!

Как и договаривались, Истр убежал в дом, точнее сказать, в усадьбу, а Родион остался за плетнем дожидаться обещанной одежки. Уселся в траву за кустами, вытянул ноги, греясь на солнышке – хорошо!

Деревня состояла из дворов и отдельно выстроенных мазанок вдоль речки и выглядела, надо сказать, довольно странно. Или скорее просто бедно: улицы не асфальтированы, ни бара, ни клуба, ни машин. А самое главное, сотовой вышки Родион не мог найти, а ведь из лагеря ее хорошо было видно. Неужели так далеко ушли? Интересно получается – что же, у них тут и мобильная связь не работает? Придется стационарный телефон искать, а время-то поджимает! Туристы, поди, обыскались уже.

Что-то долго Истр одежду подбирает… «Да уж, ну и имечко – Истр!» – еще раз удивился Родион. Впрочем, мало ли странных имен? В части, где служил, старшина был Дормидонт Кондратьевич, основательный мужик, из кержаков-староверов. А еще…

Прикрыв глаза, Родион принялся вспоминать армейских дружков, отцов-командиров – а что еще-то вспомнить недавно отслужившему парню? Само собой, армию, в которую никто попасть не хочет. Ай-ай, вопят, дедовщина, боимся! Что-то в этом роде встречается, конечно, но без крайностей. А как иначе заставить нахального молодого балбеса делать что положено? Ходить в наряды, заниматься боевой подготовкой, кроссы по утрам бегать? Он ведь ни к чему подобному не привык, дома мама и бабушка на него молились, словно на икону – все на подносике подавали, даже сахар в чае размешивали. Как же, вдруг да дитя осердится, завтракать не будет? А уж если учиться куда поедет – вообще позор! Гонору у таких недорослей хоть отбавляй – и спортсмены-то они, и блоггеры, и геймеры, и еще хрен знает кто, а собственные трусишки-носочки постирать не умеют, мамкам домой возят! Те и рады: ах, мальчик наш, мальчик…. А «мальчик» уже такая дубина стоеросовая, что будь здоров. И вот горе-то мамкам-бабушкам, если от армии откупить не удалось! «Ребенок» звонит по мобильнику, слезные письмишки пишет: «Заберите меня отсюда-а-а-а». Сержант-сволочуга утром ка-ак гаркнет: «Р-рота, подъем!» – это вместо того, чтобы каждого разбудить аккуратненько: Андрюша, подъем, вставай, Олеженька… ути-пути-сю-сю-сю… А еще и на зарядку бегать заставляют, службу «тащить». Ау, комитет солдатских матерей, где вы?

Служить-то всего год, а и то никто не хочет. В армии-то чай тебе не помешают. А впрочем, уже все к тому идет. Поваров нанимают, уборщиц – старшина Дормидонт Кондратьевич плевался, как узнал. Армия, сказал, армией должна быть, а не детским садом!

– Рад!

Задумавшийся Родион вздрогнул от неожиданности, услышав чей-то голос. Зовут?

– Твое имя Рад?

Обернувшись, молодой человек увидел перед собой девушку в полотняном платье до пят, с красной затейливой вышивкой, босую. Длинные каштановые волосы незнакомки были заплетены в толстую косу, на висках поблескивало что-то серебряное – серьги, что ли? Очень уж большие, однако. А личико миленькое, красивое даже. Глаза серые или серо-зеленые, большие, нос прямой, тонкий.

– Это тебе! – Девушка держала плетеную корзинку с тряпьем, надо думать, обещанной одеждой.

– Вот, спасибо! Ой… – Родион вскочил было, но тут же, устыдившись собственной наготы, спрятался за кустами. – Ты корзинку-то оставь и иди, ладно?

– Ладно, – девчонка кивнула, опустила ношу на траву, снова улыбнулась. – Ты ведь наш гость, верно?

– Гость, гость…

Молодой человек поспешно натянул штаны – свободного кроя, что-то вроде джинсов фасона «трубы», правда, из более тонкого коричневато-желтого полотна. Вместо обычной застежки-молнии или хотя бы ремня скреплялись они тесемкой на поясе. К штанам прилагалась просторная рубаха, грязно-белая и с вышивкой, но без разреза и пуговиц спереди, так что надевать ее пришлось через голову. Костюм сопровождался тоненьким ремешком с тяжелой узорчатой пряжкой, похоже, серебряной. Стиль этника, так сказать. Уж не музей ли у них тут? А что, очень может быть! Музей под открытым небом – оттого и хаты такие убогие, и наряды соответствующие.

– А это что еще? – Довольный, что наконец-то понял ситуацию, юноша с удивлением вытащил из корзины обувь.

Вооруженный своей догадкой, он ожидал увидеть лапти, но ошибся: это было нечто вроде кожаных тапочек с ремешками. На самом дне корзины лежали какие-то матерчатые ленты с мужскую ладонь шириной. Портянки, что ли? Обмотки?

Незнакомка все не уходила. Одевшись и выйдя из-за куста, Родион уселся наземь и по армейской привычке принялся обматывать левую ногу этой этнической портянкой.

– Ой! Ой! – Всплеснув руками, девушка звонко расхохоталась. – Ты что же, поршни никогда не нашивал?

– А ты, можно подумать, нашивала! – обиженно огрызнулся Родион.

– Давай, помогу! – Девчонка вдруг упала на колени.

– Да ладно тебе… Да отстань! Ну же…

Но отбиться не удалось – девушка ловко обмотала его ноги лентами, натянула сверху «тапочки», а ремнями обвила почти до колена.

– Ну, вот! Теперь – другое дело. А у вас на севере что носят?

– Лапти! – хмыкнул молодой человек.

– А-а-а! Так я и думала, – поддержала шутку собеседница. – Бедно живете.

– Тебя как звать-то, чудо?

– Радонега, – девушка зарделась. – Негой обычно кличут. Из рода Доброгаста я.

– Понятно, – ухмыльнулся Родион. – Доброгастова Нега… А Истр – он тебе кто, брат?

– Да, братец. Мы тут все братья и сестры. Но – только в нашем подворье, а еще в селении живут Межамир, Витенег, Сдислав, но нам они не родичи, просто соседи. Потому можно у нас в своем селении жениться и выходить замуж. Для тебя это чудно, да?

– Ну, да, вообще-то, – на всякий случай подтвердил Родион, которому речи девчонки впрямь казались чуднее некуда.

– Это потому что у вас в северных лесах только своими родами живут? – Нега усмехнулась.

Родион ничего не сказал, лишь отмахнулся, да девушка и не ждала ответа.

– Пойдем! – Она взяла его за руку и уже у самого плетня шепнула: – Ты мне сильно глянулся, Рад. А я тебе по нраву ли?

– По нраву, по нраву, – искренне улыбнулся молодой человек. – Где у вас тут телефон – покажешь?

– Все покажу. Идем же!

Хороший был музей, просто отличный. Странно, что туристам про него никто не рассказывал, а ведь могли бы и на экскурсию сводить. Правда, в первый день слета не до культурной программы: все норовят с друзьями-знакомцами посидеть, да и к соревнованиям готовиться надо – какие уж тут музеи? После слета, на обратном пути разве что…

А здесь было на что посмотреть! Это ж надо – целую деревню выстроили! И все добротно, красиво – соломенные крыши, белоснежные хаты-мазанки, плетни с висящими на них глиняными горшками. Повсюду зелень – сады, огородики, а за деревней – золотые пшеничные поля, луга с пасущимися стадами. Жаль только – ни крепости рядом, ни церкви. Еще красивее вышло бы, да, как видно, средств не хватило.

– Ты на что засмотрелся? – Радонега потянула за руку.

– Так. – Родион пожал плечами. – А почему никаких укреплений не выстроили? Денег нет?

– Укреплений? – Девушка хлопнула ресницами. – Но… наши предки всегда жили без них. Да и гунны не позволят.

Гунны не позволят… Н-да-а… До чего же бывают люди… делом своим увлеченные! А девчонка эта, Нега – что-то она молода для сотрудницы музея. Может, из местного института – практику летнюю проходит? Тогда понятно.

Пройдя по заднему двору, мимо отлично сделанной кузницы, где усердно, несмотря на отсутствие посетителей, трудились кузнецы, мимо гончарной мастерской, хлева, птичника, еще парочки хат, молодой человек очутился наконец перед хозяйским домом. Тот был побольше и побелее других, но в том же стиле – крытая соломою полуземлянка.

У входа уже собралась толпа человек из десяти – тоже в старинных одеждах, некоторые даже в разноцветных плащах. За главного, похоже, был заросший окладистой седой бородищей старик, его окружали такие же бородатые мужчины. Среди жавшихся чуть поодаль парней маячил Истр, уже одетый в чистую рубаху. Видно, все это были сотрудники этнографического музея. А Истр – сын директора, что ли?

– Здоров будь, о славный Рад! – звучным хорошо поставленным голосом промолвил старик. – Спаситель нашего Истра от гнусных болотных лап!

Красиво выражается – «от гнусных болотных лап»! А Истр времени зря не терял – всем уже разбазарил. Лучше бы мобильник притащил, чучело.

– Здравствуйте, – вежливо улыбнулся Родион. – Извините, позвонить от вас можно?

– Будь нашим гостем, о славный Рад! – Старик торжественно развел руками и пригласил в дом.

Еще раз улыбнувшись, Родион спустился в жилище, надеясь, что там найдется наконец телефон…

Мать честная! Вот это стол! Сказать, что ломился от яств – ничего не сказать. Чего тут только не было! Крынки с молоком и маслом, плошки с жареным мясом и рыбой, караваи… или коржи… тыква, репа, морковь, орехи.

– Садись трапезничать, гостюшка! – обернувшись, довольно улыбнулся старик. – Меня зовут Доброгаст.

– Да я уж понял…

Сказать по правде, молодой человек слегка растерялся, не зная, как вести себя в такой ситуации. Просто взять и уйти – невежливо, но если тут нет телефона, то он не может себе позволить терять столько времени.

– Уважаемый Доброгаст, телефон у вас есть где-нибудь? – напомнил он. – Понимаете, мне позвонить надо срочно, сказать хоть своим, где я есть, а то ведь ищут…

Но Доброгаст вопрос о телефоне опять проигнорировал и вместо ответа указал на лавку – садись, мол.

Остальные сотрудники музея толпились у входа и чего-то ждали.

– Не понимаю, о чем ты спрашиваешь, славный Рад, – усадив гостя рядом с собой, наконец отозвался Доброгаст. – Мы многого не понимаем из твоей речи.

Не понимают они, вот как… Да кто же не понимает слова «телефон», оно на всех языках одинаковое? Вообще никакой связи тут нет? Господи, да есть ли хотя бы электричество? Родион огляделся: как на улице не было столбов и проводов, так и в хате он не заметил ни осветительных приборов, ни радио, ни телевизора, ни уж тем более компьютера. Вообще-то оно понятно – музей есть музей. Данная экспозиция, вероятно, именуется «Жилище древних славян» или что-то в этом роде. Какой тут, к черту, компьютер? Хотя, с другой стороны, раз уж тут музей, так должна иметься и касса, и какая-нибудь сувенирная лавка.

– Уважаемый Доброгаст, а вы давно работаете? Ну, музей ваш давно существует?

Вместо ответа старик с важным видом поднялся с лавки; Нега с поклоном подала ему отделанный серебром рог, и точно такой же другая девчонка торжественно вручила гостю. Не пустой, конечно. Родион принюхался – что там такое, брага, что ли? Похоже на то. Как бы потом животом не маяться! Лучше бы водки налили. Или что у них тут – горилка? Нет, горилка в Украине.

– Выпьем во славу богов, Световита, Стрибога, Сварога, за тех, кто дают нам солнце и жизнь, за тех, кто послал Рада, дабы спасти Истра! Слава богам!

– Слава!

Родион поддержал, раз уж тут так принято, и вместе со всеми выпил. Неудобно было обижать, они ведь, наверное, готовились и вот теперь обкатывали на случайно зашедшем парне новый обряд, тщательно восстановленный по древним рукописям, песням и всему такому прочему.

– Здорово у вас тут, уважаемый Доброгаст, – едва осилив рог, помотал головой юноша. – Все так натурально сделано! И стол, и лавки… И очаг – это что, глина? И светильники… прямо как золотые! Правда, чадят – уж извините. Это что – настоящие древние вещи? Из курганов, могильников?

– А теперь, други, выпьем за нашего гостя…

Ох ты, Господи, снова пить! А бражка-то ничего, забористая, неужели по старинным рецептам сделана? Уж это наверняка.

– У нас сегодня праздник, Рад, – повернув голову, негромко пояснил старик. – Скоро сбор урожая, надо задобрить богов.

– Ну да, ну да, – парень пьяновато покивал. – Оно, конечно, надо. Как же без этого-то? Да, кстати… А танцы будут?

Родион хотел сказать «танцы», но губы сами собой произнесли «пляс». И вообще он вдруг осознал, что сам говорит на каком-то чужом языке, древнем и малопонятном, лишь порой вставляя туда современные слова, которых в этом старинном языке просто нет. Да-а… И впрямь забористая бражка!

Время летело так быстро, что молодой человек лишь диву давался. Вроде бы только что сели, выпили «во славу богов», поболтали – а уже и смеркается! Потом все вышли на улицу, и тут праздник продолжился: выпили еще, побрызгав бражкой на все четыре стороны и поминая Семаргла, Свентовита, Мокошь; постояли, покричали что-то, и всей толпой двинули в поле. Там все разом поклонились, и Родион решил не отрываться от коллектива. Очень интересный оказался обряд… только вот потом подняться удалось не сразу, едва не завалился наземь. Вот она, бражка-то! Коварная оказалась штука – вроде слабенькая, пил себе и пил, опьянения никакого не чувствуя, и вдруг – на тебе! Ноги не слушаются…

Хорошо хоть, Истр подбежал, подхватил.

– Истр, дружище! – обрадовался Родион. – Ты-то хоть как? Бражку, смотрю, не пил.

– Мне еще не дозволено.

– Славный ты парень, Истр… Слушай, а что меня так шатает-то?

– С усталости, – осторожно поддерживая спасителя, улыбнулся подросток. – Да и мед у нас крепкий!

– Мед? А, так это медовуха… То-то я чую, медом пахло. А ты знаешь, голова совсем не болит. Только язык, блин, чуть-чуть заплетается, так, слегка… и ноги куда-то не туда несут. Ты не обращай внимания, ладно?

– Ты мой друг и брат, Рад! – с пафосом отозвался парнишка. – Я буду заботиться о тебе, как и подобает брату.

– Спасибо, конечно, но… Ты бы мне лучше телефон отыскал, а?

– Чего отыскать?

– Да ты что, глухой? Русским языком говорю – те-ле-фон! Что, у вас тут вообще связи нет?

– Извини, брат. – Истр обиженно моргнул. – Я совсем не понимаю, чего ты хочешь. Вы там, на севере, хоть и словенским языком говорите, но уж больно много у вас слов непонятных.

– Каким языком?

– Словенским, ибо все мы – сло-вене, то есть «ведающие слова». А есть другие люди, нашей речи не разумеющие и потому будто немые, их так и зовут – немцы. Скажем, готы.

– Да уж, – кивнул Родион. – Готы – точно немцы. А мы, значит, славяне. Кто бы спорил! Какой ты умный, Истрик.

Парнишка приосанился, даже покраснел от удовольствия – видать, не уловил иронии. Ну и слава богу – зачем обижать хорошего парня, пусть и немного странного?

– Ромеи называют нас венедами, – усадив старшего друга под березкою, Истр уселся рядом и с неописуемой важностью продолжал лекцию: – А гунны – те кличут антами. Но «ант» – по-гуннски означает «союзник, друг», потому что мы когда-то помогли им против готов. Готы никому не давали житья! А их вождь Винитарий разбил наших…

– Постой! – Родион пьяно тряхнул головой. – Как-как ты сказал? Винитарий?

– Да, Винитарий, готский вождь. Но это было давно, еще до нашествия гуннов. А после готов они двинулись на нас, и с тех пор мы платим им дань.

– А ты по истории хорошо подготовился, ничего не скажешь! Ну, еще что поведаешь?

– Я много чего ведаю, я умный! – сверкнув глазами, совсем по-детски похвалился парнишка. – Я набирался мудрости у наших старейшин, а еще у одного ромея, Василия – на торжище встречал, давно уже. Василий был ученый человек! Его потом убили – готы или гунны. Он говорил, что до прихода гуннов все наши словенские селения были куда больше, чем сейчас, в них насчитывалось и по десять дюжин домов! Были мастерские, кузницы, мы торговали с ромеями, с цезарем, никто никого не боялся. Только вот иногда вредили готы – они обитали по соседству, в своих длинных домах. Иногда мы с ними воевали, но чаще жили мирно, обменивались невестами. Многие наши знали готскую речь, а уж ромейскую и подавно. У нас были свои вожди и особо обученные умелые воины. Сейчас ничего такого нет, в наших племенах остались одни земледельцы – те, кто не ушел с гуннами или не попросил убежища у ромеев. Да и у готов тоже самое творится.

– Очень интересно тебя слушать, Истр! – снова похвалил Радик. – Сказать честно, и я даже такого не помню – чтобы в нашей стране в римские времена были какие-то государства, славянские, а тем более готские. Неужели правда?

– Готы всегда жили на полуденной и закатной стороне, за широкими реками. Но и мы туда приходили, а готы – к нам. Когда с миром, а когда и как Винитарий…

– Винитарий… – Молодой человек вскинул глаза. – А Радомир? Что ты о нем скажешь?

– Это был великий вождь! Я уже говорил тебе: он жил до прихода гуннов и сражался с Винитарием. А затем, чтобы спасти свой народ, принес себя в жертву.

– Ну да, да, ты рассказывал, – вспомнил Родион. – Прыгнул в болото. С этим ясно. Слушай, а давай больше не будем об истории, давай про ваш музей, хорошо?

– Про наш… что? Мусе… Какое-то непонятно слово. Греческое? Я от Василия такого не слышал.

– Тьфу ты, Господи! Опять ему непонятно. Ну, вот как с тобой разговаривать? Ладно, ладно, извини. Скажи лучше, что тут у вас сейчас происходит-то? Я так понимаю, репетируете какой-то старинный праздник?

– Да, праздник у нас, – кивнул Истр. – Перед сбором урожая полагается умилостивить богов. А то вдруг нашлют ветер, град, дожди?

– Ну, конечно, умилостивить богов надо, а как же? Слышь, друг…

Опираясь на плечо Истра, молодой человек поднялся. Вроде бы ничего, ноги держат. А вот только отпустил плечо и попытался сделать шаг – ка-ак шатнуло, едва в кусты не улетел, хорошо, Истр опять подхватил.

– Стой, стой, не падай! Брат, если чего-то тебе надо, попроси меня, я все сделаю!

– Тебя?

А почему бы и нет, в конце концов? Раз тут связи никакой не имеется, а до соседнего поселка Родион самостоятельно при всем желании добраться не в силах, то придется послать бойца…

– Истр, запиши-ка где-нибудь номер…

– Запиши? Что это значит?

– Хочешь сказать, что ты и писать не умеешь?

– Василий умел. А я на греческом и говорить-то не могу, куда там писать!

– О боже! Ну, может, хватит издеваться-то?

– Ты говори, что хотел сказать – я запомню.

– Вундеркинд ты наш! Ну, будь по-твоему.

Родион назвал номер, и парнишка тут же повторил его в точности.

– Ну, действительно, вундеркинд! – Родион удивился. – Не ожидал даже. Значит, слушай. Сбегай в соседний поселок, в любой, где цивилизация, позвонишь по этому номеру, скажешь, что со мной все в порядке, я мол, у вас. Заблудился, на праздник попал… В общем – завтра в лагере буду. Все запомнил?

– Истр! – Из кустов выскочил белобрысый парень с коротким копьем в руках. – А мы тебя везде ищем! Пошли, скоро наш пляс.

– Так успеем еще.

– Всевид тебя зовет.

– А, Всевид! Брат, ты тут без меня…

– Обойдусь, обойдусь! Ты только позвонить не забудь. Сам понимаешь – люди волнуются, ищут.

Кивнув, Истр убежал, смешался с группой юношей. Позвонит? Обещал ведь. А в целом – хорошо здесь! И костры эти, и синяя звездная ночь, и пляски девчоночьи. Классно как все организовано, жаль, туристов нет.

Видать, генеральная репетиция перед началом нового сезона, и пока тут Родион – единственный зритель. Но ведь сколько тут сотрудников, и все с детьми – девчонки и мальчишки так и кишат. Неужели мобилы ни у кого нет? Ах, тут же связь не работает…

Остается надеяться на Истра. Или стоит у кого другого спросить? Истр все-таки немного странный…

Чуть приподнявшись, молодой человек ухватил за подол рубахи пробегавшего мимо парнишку лет двенадцати:

– Слышь, пацан! Мобильника не дашь позвонить, а? Очень надо, правда. Всего-то пару слов сказать.

Мальчишка непонимающе хлопнул глазами и вдруг расплылся в улыбке:

– А! Ты – Рад из болота? Про тебя рассказывали! Ты славный воин, болотный Рад! Твой род мог бы тобой гордиться.

О боже, боже, опять! Они тут что, все такие? А не дать бы этому пацаненку леща? Треснуть по шее пару раз, чтоб не выпендривался? Не полный же он идиот. По виду – вполне нормальный.

– А ну-ка… – Родион попытался подняться, но его снова шатнуло.

Ну и бражка! Не нужно было так пить. Хотя теперь-то чего уж…

Пацаненок тем временем убежал, а Родион все сидел, прислонившись спиной к толстому дереву, и трезвел понемножку, а тем временем смотрел на костры, на девичьи игры, на то, как далеко за лесом заходит солнце.

Дидо праведный Сварог, дуй – подуй, дуй-подуй,

Коло Сварожье злато колодуй, колодуй…

– пели девушки, и под звуки старинной красивой песни Родион сам не заметил, как задремал…

В себя он пришел на широкой лавке в одной из хижин и сначала никак не мог понять, где находится. И почему без одежды? Потом резко сел, откинул покрывало, но тут же стыдливо прикрылся, ибо в открывшуюся дверь вошла Радонега с горящей свечой… нет, это была длинная щепка с огоньком на конце. Лучина, что ли?

– Добрая вещь! – Поклонившись, девушка вставила лучину в кованый светец над кадкой с водою. – Из березового топляка делана, потому и горит видишь как? Ярко и почти без дыма.

– Это ты меня… Ну, сюда приволокла?

– Я, – Радонега засмеялась и кивнула. – Вдвоем с Истром.

– А Истр ходил ли… В смысле, где он?

– Спит уже – время-то позднее.

– А ты что же?

– А я пришла к тебе, Рад! Ты же наш гость.

Ничего не добавив, девушка снова поклонилась и вдруг стащила с себя длинную рубаху. Ни белья, ни чего-то еще под ней не оказалось.

– Эй-эй, – Родион удивленно моргнул. – Что, вот так сразу?

– Мы все хотим, чтобы тебе было хорошо, гость наш! – Радонега уселась рядом, распустила косу, посмотрела игриво – голенькая, красивая, просто фея из сказки! – Ну, что ж ты? Иль я не красивая? Худая?

– Да нет, что ты!

– Тогда…

Их губы слились в поцелуе, долгом и жарком, молодой человек прижал девчонку к себе, обнял, чувствуя, как твердеющие соски приятно щекочут кожу.

И вот уже молодые тела сплелись в волшебном узоре вспыхнувшей страсти, став на какое-то время единым целым, девушка застонала, выгибаясь и закатывая глаза, Родион же совсем потерял голову. Было от чего – забыл и про своих, и про здешних. Только блестящие зеленоватые глаза, колдовские, манящие, только пленительные изгибы юного девичьего тела, жар призывно открытых губ, любовная нега… и стоны, стоны, стоны… вскоре сменившиеся расслабленной тишиной, не нарушаемой ни единым звуком, какая бывает только в деревне. Лишь слышно было, как потрескивает лучина да где-то на улице зашелся лаем пес, но тут же взвизгнул и замолк.

– Что-то наш пес беспокоится. – Девушка встрепенулась, приподнялась на локте.

– Какая ты красивая, Нега! – Родион нежно погладил ее по плечу.

– Что-то он нехорошо лаял. Недобро. – Радонега живо натянула рубаху. – Пойду-ка взгляну – может, кто чужой?

– Да брось ты, – тихонько засмеялся гость. – Ну, мало ли на кого собака залаяла? На то она и собака.

– И все же выгляну. Может, стоит разбудит наших?

– У вас что, сторожа нет ночного?

– Сторожа? – Девчонка почему-то сделала ударение на второй слог. – Как не быть? То-то и непонятно. Гляну!

Она выскользнула наружу, и от хлынувшего в открытую дверь сквозняка пламя лучины дрогнуло и погасло. Впрочем, сквозь малюсенькое оконце уже струился серый утренний свет. Или это еще месяц сияет?

Что-то долго не идет Нега… Черт побери! Вот это приключение! Вот уж верно сказано – не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Ну и ориентирование в этом году получилось! М-да-а, сориентировался… Однако хватит тут расслабляться, утром к своим надо двигать, в лагерь! Интересно, Истр выполнил просьбу, позвонил? Хотелось бы надеяться…

С улицы вдруг послышался крик, но тут же оборвался, как и собачий лай перед этим.

Быстро одевшись, Родион выскочил из хижины. Обширный двор Доброгаста был залит призрачным светом месяца, все постройки отбрасывали смутные тени. Небо начинало светлеть, а вдали за лесополосою занималась заря.

– Нега! – осматриваясь, тихонько позвал юноша.

Никакого ответа.

– Нега, ты где?

Родион подбежал к плетню – показалось вдруг, будто на нем что-то висит. Мешок, что ли? Нет, померещилось… Он заглянул за кузницу – и не удержался от крика, едва не споткнувшись об ничком лежащую у плетня девушку.

– Нега, ты?

Молодой человек схватил девчонку за плечи, перевернул. Точно, это была Радонега! Распахнутые глаза недвижно смотрели в небо, а в груди торчал обломок стрелы.

Глава 5

Южная лесостепь

Россия, вперед!

Поначалу Родион подумал, что это продолжение спектакля для будущих посетителей музея. Но уж слишком натурально все выглядело. Даже кровь…

– Нега! Нега! Ты что? Ну, хватит уже. Вставай!

И сердце не бьется! Черт! Что тут такое происходит?

На соседнем дворе что-то звякнуло, послышались грубые голоса, смех. И вдруг кто-то закричал протяжно и громко:

– Го-о-оты! Готы! Го…

Крик оборвался так же резко, как и прежние. Но кричавший старался не зря. По деревне уже слышались голоса, люди выбегали из домов, вооруженные разным холодным оружием. Еще и военно-исторический клуб у них тут? Но, черт побери, как…

На глаза ему попался Доброгаст в кожаном доспехе с металлическими бляшками; кое у кого из мужчин и парней имелся римского типа панцирь, у некоторых поблескивали в руках мечи, однако куда больше было секир и рогатин.

– Оровид, Путимысл – к воротам, – деятельно распоряжался староста. – Вы двое – к бане, вы… Ты, Истр, беги к соседям, узнай, что там? Смотри, осторожней!

– Не беспокойся! – откликнулся Истр, вооружившийся рогатиной, с какой ходят на медведя. – Я проберусь. Ждите!

Дожидаться не пришлось – парень едва успел тронуться с места, как по всему селению снова пронесся крик:

– Готы-ы-ы!

Из утреннего туманного марева, словно из какой-то мрачной саги, вдруг вынырнули вооруженные люди в сверкающих кольчугах и шлемах, в разноцветных плащах, с мечами.

– Водан! Водан! – кричали они.

С ходу перемахнув через плетень, враги оказались уже во дворе. И закипела битва! Настоящая, без дураков – засвистели стрелы, мгновенно поразив нескольких нападавших. Доброгаст взмахнул секирою, зазвенели мечи…

– Да поможет нам Свентовит и все боги!

Родион находился в полнейшем шоке! Он отказывался понимать, что происходит. Яростные крики, звон клинков, ненависть – не чересчур ли даже для самой убедительной постановки? Здесь убивали по-настоящему – вокруг уже валялись трупы.

Ну, сволочи!

– Рад, держи! – подбежавший Истр кинул гостю копье.

Ага, еще бы знать, как им действовать? Всплыло в памяти, как совсем недавно старшина Дормидонт Кондратьевич учил орудовать штыком на карабине Симонова – коли, раз-два!

– Истр! Что здесь такое про…

– Берегись, брат!

Свистнула рядом секира, и Родион едва успел уклониться. Не присел бы – снесли бы голову.

Гот – или кто он там был, этот негодяй – подбежал сзади, из-за кузницы. А с ним еще целая толпа. С бандитами тут же схватился Истр и прочие Доброгастовы парни. Хлопать глазами было некогда: глядя на врага, Родион вдруг во всей отчетливостью понял – этот молодой, еще безбородый воин в низко надвинутом шлеме и с мечом в руках намерен его убить! Просто как врага – ничего личного.

В-вух!

Радик рефлекторно отбил меч лезвием копья и отпрыгнул в сторону, внимательно следя за всеми движениями нападавшего. А тот действовал незамысловато – пер напролом, как трактор, размахивая мечом.

Удар! Удар! Удар!

Хорошо, копье попалась крепкое, да и парень этот был весьма предсказуем. Глаза его смеялись, выражая полную уверенность в победе. Но Родион, как и учил старшина (вот кому спасибо!), сжимал копье и смотрел как бы сквозь противника, что позволяло вовремя замечать любое намерение. Точно зная, куда будет нанесен следующий удар, Радик успел уклониться, отскочил и тут же сделал, как учил старшина – коли, раз-два!

Гад успел подставить щит – круглый, красный, с большим блестящим умбоном, хорошо видным в утреннем свете.

Бум-м!

С силой воткнувшись в щит, копье застряло. Родион был озадачен: что теперь делать-то, как вытащить? Не ногой же упираться – достанет мечом.

Ну, тогда черт с ним, с копьем этим. Готу теперь тоже от щита проку мало. Наверное, сейчас попробует перерубить древко.

Но нет – враг просто отбросил щит, захохотал, закрутил над головой меч и бросился на безоружного парня.

Оставалось одно: ноги в руки и бежать. Радик живо скользнул в кузницу, но гот не отставал. Под руку попался серп, хоть и без рукоятки, и Родион метнул его в преследователя, однако тот отбил бросок, с торжеством ухмыляясь, и снова полез вперед. Родион отскочил, но споткнулся и упал. Вражеский меч взвился, будто железная птица, жаждущая крови…

И застрял, зацепившись за балку – всего на какой-то миг, но Радику вполне хватило времени, чтобы метнуть подвернувшийся под руку молот. Тяжелое орудие труда, конечно, летало плохо и недалеко, но угодило врагу по ноге, и тот взвыл от боли!

Не тратя ни секунды даром, Родион сунулся было наружу, но гот не пустил. Теперь он прихрамывал, но меч держал так же крепко. Гад, ведь едва не достал!

Они закружили по кузнице вокруг столба, подпиравшего крышу. Родион метал в противника все, что попадалось – косы, подковы, гвозди, но враг, уверенный в успехе, лишь ухмылялся. Сделав обманное движение, хитрая сволочь загнал-таки Радика в угол и засмеялся, уже считая себя победителем. Сейчас ударит в шею – с размаху, слева, разрубит чуть не напополам, если меч острый. Веселится, сука! Родион прижался к стене. Ну, давай, бей!

Мгновенно пригнувшись, юноша дернулся в сторону, к кузнечным мехам и горну, схватил горсть золы и швырнул противнику в глаза, надеясь выиграть хоть какое-то время. И в этот самый миг увидал в ближайшем углу аккуратно поставленные рогатины на крепких тяжелых древках. Такими не помашешь – бить надо наверняка.

В-вух! – опять свистнул над ухом меч. Схватив копье, Родион очень вовремя подставил древко, потом отскочил, примерился и, как учил старшина, сделал резкий выпад, ударив прямо в прикрытую блестящей кольчугою грудь. Гот попытался отбить удар, но куда там! Не спасла и кольчуга. Слабый скрежет железа… противное чавканье… И вот уже гот, с удивленно выпученными глазами, медленно сползает по стене…

Гот затих на полу, лишь изо рта вытекла тягучая черно-красная струйка. А Радика, едва он осознал, что сделал, тут же вытошнило прямо на мертвое тело – всем тем, чем вчера закусывал брагу. Тошнило долго, до желчи, но все никак не верилось: он, Родион Миронов, только что убил человека? Заколол копьем… Господи! Это же была защита, самооборона… И все равно – ужас что такое.

Юноша поднял вражеский меч – тускло блеснуло лезвие, и тяжесть оружия в руке неожиданно показалась приятной. А снаружи доносился непрекращающийся шум битвы. Стыдно воину отсиживаться в кузнице, надо помогать своим. Ничего другого, похоже, и не остается.

С мечом в руках молодой человек выскочил во двор и без раздумий ринулся в гущу битвы, на помощь Истру – парень из последних сил отбивался аж от троих.

– Водан! Водан! Эрмольд! – орали готы.

– Свентовит! Сварог! Велес! – славяне тоже призывали своих грозных богов.

Вокруг слышался звон мечей, крики ярости и боли, стоны раненых… Бей! Коли! Убивай! Все бегали с выпученными глазами, кидались один на другого, толпа на толпу, мешая своим же. А тут – втроем на одного. Сейчас ведь достанут пацана!

– Держись, Истр! – отмахиваясь мечом от выскочившего на пути врага, Родион бежал, влекомый колдовской музыкой битвы, орал, как все, ибо иначе было нельзя. – Россия, впере-о-од! – выкрикнул он первое, что пришло в голову.

Удар! Удар! Удар! Эх ты, гад… ты так, да? Вот тебе, на! Получай!

– Держись, Истр!

– Бей их, Рад, рази! Заходи слева! – командовал Доброгаст.

Не слабый старик оказался: тяжелая секира на длинной рукояти бабочкой порхала в его руках, сокрушая головы врагов, словно гнилые поленья – хэк! хэк!

– Россия-а-а-а! А-а-а-а! – Вращая глазами, Родион пробился-таки к Истру, встал рядом, по пути полоснув мечом одного из врагов.

– Брат! – на миг скосив глаза, улыбнулся парнишка. – Я рад, что мы вместе!

– И я…

Бам-м!

Звякнули, взорвались разноцветными искрами скрестившиеся мечи, раздался скрежет.

А здорово оказалось орудовать клинком! Как удобно лежал в руке трофейный готский меч, как влек вперед, как жаждал крови! И парировал, отбивал удары, рубил – ловко, будто сам по себе! Видно, недаром мечам давали собственные имена! Интересно, как зовется этот?

Родион погрузился в стихию битвы, чувствуя, как поет душа, словно ничего естественнее и быть не могло. Звон мечей, свист стрел, стоны и кровь врагов – что может быть лучше для воина? Особенно когда в руках надежный меч, пусть даже и готский.

Удар! Удар! Удар!

Родион и сам раньше не знал, что в нем таится подобная ярость! Шум сражения, запах вражеской крови наполняли все существо непередаваемой радостью.

– Россия-а-а-а! Россия, вперед!

Глава 6

Южная лесостепь. Поселок

Тризна

Очнулся Родион сидя на вытоптанной траве у самых ворот, распахнутых настежь. Левой рукой он опирался на плетень, правой сжимал красный от крови меч. Никаких готов вокруг больше не было – вместо звона клинков и яростных криков по всему селению раздавались лишь стенания да бабий вой, протяжный и жуткий.

Уцелевшие Доброгастовы парни расхаживали по двору, деловито собирая трупы. Своих складывали отдельно, врагов – отдельно. С готов при этом стаскивали кольчуги и кожаные панцири с блестящими металлическими деталями. Не гнушались и поясами, и обувью – все это кидали в кучу.

Господи! Что же тут такое было-то?

Родион покрутил головою, окончательно приходя в себя. Над дальним лесом вставало солнце – красное, словно напитавшееся кровью; от кузницы, амбаров и хат тянулись длинные тени.

Боже! Радонега! Неужели…

– Ты славно бился, брат! – К нему подбежал Истр, поклонился.

Слава богу, парнишка выглядел здоровым, лишь левая рука ниже локтя была обмотана кровавой тряпицей.

– Задели все-таки?

– Так, чуть-чуть. – Подросток пожал плечами и рассмеялся.

Веселится, ишь ты! У них тут что, каждый день такое?

– Если бы не ты, Рад, меня бы точно живота лишили!

«Убили бы» – понял Родион. Он вообще на удивление хорошо понимал местный диалект, будто внутри сидел переводчик.

– Слышь, Истр… – начал Родион, но запнулся и поморщился: опять вдруг замутило. – Можешь мне объяснить: что тут такое случилось-то? Кто эти отморозки, откуда взялись?

– Это готы! – усевшись рядом, хмуро пояснил Истр. – Ты что, не узнал их клич?

– Ах, да… Они что же, живут с вами рядом? Община у них целая?

– Не сказать чтобы рядом, скорее далеко. Но, вот… пришли.

– Надо срочно сообщить в полицию! – Родион встрепенулся и в волнении схватил приятеля за плечо. – Понимаешь, у меня даже в голове не укладывается – как такое могло случиться? Совершенно открытый беспредел! Бандитский налет! У вас так часто бывает?

– Нет, – подросток покачал головой. – Не часто. Очень редко. Последними гунны приходили, но я помню плохо – мал еще был.

«Бо детеск», он сказал…

– Такое нельзя оставлять безнаказанным! – сплюнув, твердо заявил Радик. – Ни в коем случае!

– Верно говоришь! – Истр одобрительно хмыкнул. – Мы и не оставим. Вон, посмотри, Доброгаст идет, довольный такой. Еще бы! Боги на этот раз были милостивы – мы отбились и не так уж много людей потеряли.

– Они тоже потеряли немного, – Доброгаст улыбнулся, показав крепкие желтые зубы, и пригладил волосы. – Ты славно бился, Рад, гость наш! Меч пел в твоих руках, словно птица!

– Не понравилась мне эта музыка, – невесело отозвался юноша. – В полицию пойдете заявлять?

– Пойдем… – староста на секунду задумался. – Пойдем, глянем. Осмотрим врагов. Сегодня же похороним всех с честью!

– Похороним? А как же следствие, экспертиза? Их надо всех в морг отвезти, и поскорей сообщить хотя бы участковому. Ну, вы, думаю, уже это сделали.

– Мы сделаем все, что нужно! Вставай же, гость и славный воин. Идем посмотрим.

Убитые налетчики уже были освобождены от доспехов и шлемов, а кое-кто – и от рубах. В целом насчитали девять человек, все как один молодые парни. Этому, что с краю лежит, больше пятнадцати не дашь – ему бы книжки читать, на лето заданные, а не… Господи… И все равно жалко! И Радонегу жалко… и даже этого готского паренька с пробитой грудью, бурой от запекшейся крови.

– Ну? – Доброгаст взглянул на молодых спутников. – Что скажете, парни?

– Мы славно бились!

– Это понятно, – староста слегка поморщился. – Но я сейчас не о том.

– Здесь только молодежь, нет ни одного по-настоящему взрослого человека… – тихо промолвил гость. – И во время сражения я ни одного зрелого не заметил.

– Верно, Рад! – Старик кивнул. – У тебя острый глаз. Учись, Истр. Все так – одни молодые парни, думаю, еще не женатые. А что это значит?

– Я понял! Понял! – неожиданно взвился Истр. – Готы… они… они сделали, как в старину – собрали дружину! Но гунны вряд ли стерпят!

– Может, и не стерпят, – согласился Доброгаст. – А может…

– А что если и нам возродить дружину? – Подросток распахнул глаза, обмирая от собственной дерзости. – Как было в старые добрые времена, при воеводе Радомире! А что? Гунны сейчас далеко, тем более мы платим им дань.

– Как и готы.

– Ну, вот! Им же позволили…

– Откуда ты знаешь, что позволили? Готы коварны и хитры.

– Никогда не думал, что они так близко.

– Вряд ли так уж близко. Но вот эти пришли, – Доброгаст с усмешкой кивнул на убитых. – И нашли здесь то, за чем явились.

– Так и нам нужно собрать дружину! И еще выстроить укрепления, настоящий град, как у ромеев! Я про них слышал от Василия.

– Ты еще молод, Истр. – Староста вновь покачал головой. – Еще очень и очень молод. Наши предки никогда не строили укреплений – было незачем, но сейчас, как видно, настала пора, в этом ты прав, сын мой. А вот дружина… Три, четыре дюжины молодых мужчин станут воинами и будут заниматься только войной – мы не сумеем их прокормить! А богатых соседей, чтобы жить за счет добычи, у нас нет. Ты сам видишь, на счету каждая пара рук, особенно сейчас, когда впереди уборка урожая. Да, были прежде дружины, но в те времена были возможности их содержать – многолюдные селенья, ремесло, торговля с Римом… Давным-давно, еще до прихода гуннов. Они все разорили, словно смерч пронесся. Даже горшки с тех пор вручную лепим, только для себя, а ведь наши предки торговали посудой! Вот укрепления, думаю, к зиме выстроим – выроем ров, поднимем вал. А дружина…

– Но ты мог бы хоть немного научить молодых владеть мечом! – взмолился Истр. – Ты же умеешь!

– Умею, – Доброгаст усмехнулся в усы и кивнул на Родиона. – Наш гость тоже умеет. И очень неплохо! Если сможете уговорить, пусть он вас поучит.

– Ага, меня бы кто поучил! – с ходу отмахнулся юноша.

Сказал и тут же осекся, вспомнив вдруг, как уверенно держал в руке клинок – и как тот жаждал крови, будто живой, как рвались сухожилия врагов, трещали кости…

И неужели он, Родион, всему этому радовался еще совсем недавно? Точно, радовался, чего уж перед самим-то собой притворяться?

Идиот… А эти двое сумасшедших – старый да малый? Рвы копать собрались, дружину заводить. Какие, на хрен, рвы, когда тут такое? Сейчас вот-вот ОМОН явится, следователи приедут, показания брать будут… А эти дебилы еще тризну какую-то справлять собираются. Сумасшедший дом тут, а не музей этнографический. Свихнулись они тут все, помешались на древности.

– Вы тут снова про похороны говорили, или мне послышалось?

– Тебе не послышалось, о доблестный гость наш! – пафосно изрек Доброгаст. – Да, мы устроим сегодня тризну, достойно похороним павших.

– С ума тут все посходили, что ли! – не выдержал наконец Родион. – У них убийства массовые, а они шоу устраивать собираются, пляски на костях!

– Да, плясать будем! Не сомневайся, в последний путь мертвых проводим как полагается! Во славу богов.

На все у них один ответ – во славу богов! Как с ними разговаривать? Психи ненормальные, давно уже можно было догадаться. Где их набрали столько? Но тогда другой вопрос возникает: кто им музей доверил? Да и кто были те отморозки, пресловутые «готы»? Конкурирующий дурдом? Господи… Скорей бы полиция, следствие… Хоть что-то бы прояснилось. Хоть бы один нормальный человек появился! А до тех пор…

Родион посмотрел в небо, где желто-белым шаром сияло жаркое солнце.

– Знаете что? Пойду-ка я прогуляюсь. До своих дойду, здесь недалеко. А если полиция спрашивать будет, скажете, на турслете я, в лагере. Миронов Родион Даниилович. Ну, все, пошел…

Никто его не удерживал, все были заняты делом: девушки подметали двор, мужики чинили плетень и ворота, да и от всех прочих дел по хозяйству никто никого не освобождал.

В целом музейная деревня от налета не пострадала, лишь на соседнем дворе дымились крыши, и то начавшийся пожар уже тушили, заливая пламя огромными бадьями воды из колодца. Интересно, у соседей тоже трупы валяются? Но хозяевам все равно, потому что они такие же сумасшедшие? И у всей деревни тот же диагноз? Ладно, сейчас полиция приедет – разберется. Умышленное убийство бы только не повесили, хотя не должны – тут ведь необходимая самооборона выходит.

Ну и отморозки в селе орудовали! И, главное, – зачем, почему? Допустим, имелись у музея конфликты с местными, но не до такой же степени! Радонегу вон… стрелою… с-суки! Заигрались в старину, сволочи… Ничего, сейчас следствие начнется… И уж он-то, Родион, молчать не будет, ему скрывать нечего.

Миновав околицу, молодой человек зашагал по дорожке, накатанной явно не автомобильными шинами, а скорее тележными колесами, и, пройдя через поля, поднялся на холм. Не обнаружив в пределах видимости асфальтированного шоссе, в задумчивости спустился к речке – не широкой, зато с омутками, плесами и песчаными пляжиками на излучинах. С рекой все было как положено, вот только загорающих что-то нет. Или уже докатились слухи о ночном побоище? Деревня – она и есть деревня, всегда все всё про всех знают.

Правда, рыболовы имелись – и на берегу, и на лодках, причем только дети.

– Ловись рыбка большая и маленькая! – спустившись, помахал им Родион. – Мне к шоссе как выйти? Ну, к дороге?

– Ты из Доброгастовых? Из села? – откликнулся с лодки маленький рыжий парнишка, веснушчатый, с оттопыренными ушами.

– Оттуда.

Усевшись на мостки, путник устало вытянул ноги, посмотрелся в речку – м-да-а… Вот ведь будет фурор, когда он в таком прикиде в лагере покажется. Вышитая рубаха, башмаки с обмотками, пояс… Меч – Господи, его-то зачем взял? Забыл оставить.

– На дорогу, говорю, как выйти-то?

– А у нас нет дороги, дорога у вашего Доброгаста. – Сидевший в лодке пацан неожиданно засмеялся. – У нас один зимник да гать через болото.

– Зимник, – передразнил Родион.

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Трупы настоящие, от этого никуда не денешься. Опять Радонега вспомнилась – совсем еще девчонка была… Сволочи!

– В вашем селе телефон есть?

Мальчишка не ответил – то ли не понял, то ли не услышал. Родион повторил вопрос, на этот раз громче, но с тем же результатом.

– Не хочешь отвечать, и не надо, уши бы тебе надрать… – проворчал Родион и, сплюнув, поднялся на кручу, а там зашагал вдоль берега к лесополосе, которая отсюда казалась густой непроходимой чащей. Еще посмеивался над собой: – Вот чучело! Давно надо было вдоль речки к лесочку двинуть, а там и лагерь. И пяти километров не будет, скорее даже три.

Тропа тянулась мимо лугов, поросших высоченной травою; радовали глаз бесчисленные цветы – трехцветные полевые фиалки, синие васильки, лиловые колокольчики, нежно-голубые незабудки, розовые бутончики клевера, желтые купальницы и лютики, ромашки… Раньше Родион как-то не замечал, что здесь столько цветов, даже когда шел по этой самой тропке с Катериной Олеговной.

Вот и лесополоса… густая, однако, натуральный лес! Где тут дорогу искать? Лучше по-прежнему вдоль реки идти.

Прошагав километров пять – сперва в одну сторону, потом обратно – никакого лагеря Родион не обнаружил и понял, что заблудился. Снова спустился к реке, немного отдохнул, напился, потом выбрал на обрыве кривую сосну и вскарабкался чуть не на самую вершину. Огляделся – от открывшейся перспективы захватило дух!

В оранжево-золотых лучах заходящего солнца блестела река, вдалеке хорошо просматривались и лес, и знакомое селение, и еще несколько хуторков из трех-четырех домишек, тоже крытых соломой. Да что тут у них, нормального человеческого жилья совсем нет? Какого же размера этот исторический заповедник?

Родион проглядел все глаза, но так и не заметил ни шоссе, ни железной дороги, ветка которой проходила поблизости, ни вышки мобильной связи. Ни силосной башни, ни элеватора какого-нибудь – короче, ни единого признака цивилизации. Одно кондовое унылое сельское бытие! И не диво, что все тут сумасшедшие. От такой тоски хоть вешайся, хоть пьянствуй, покуда здоровье да средства позволят. Впрочем, как говаривал незабвенный старшина Дормидонт Кондратьевич, для винопития поганого деньги не нужны, а нужно только желание.

Прикинув, в какую сторону пойти на разведку завтра, молодой человек слез с дерева и зашагал обратно к селу. А что оставалось делать? Где ночевать? В поселке пусть и психи, но уже знакомые. Даже можно сказать, товарищи по оружию – ведь сражались плечом к плечу. Черт! Как же Радонегу-то жалко! Может, выжила она? А стрела… показалась? Пойти еще раз глянуть? У них ведь «шоу продолжается» – тризну справляют. Да наверное, и полиция уже приехала. Тогда и лагерь отыскать помогут – все документы там остались, без них и личность-то не установишь. На полицию Родион сейчас только и надеялся, ибо на «музейщиков» надежды уже не было никакой.

Пока дошел, стемнело, на косогоре у реки загорелись костры – высокие, почти до неба!

Подойдя ближе, Родион нервно закусил губу. Показалось вдруг… Нет, правда – Доброгастовы родичи сжигали покойников! Что, и Негу тоже?

– Величайся, величайся, Темная Мать, жизнь и смерть, погибель и возрождение, – стоя у самого пламени, громко причитал дед с длинной седой бородою, выглядевший куда старше Доброгаста. – Хладное дыхание за левым плечом и свет далеких звезд, непостижимая, несказанная, несущая ужас и бесконечно прекрасная, юная и старая, ослепляющая маято-морокой и дарующая прозрение, убивающая и возрождающая – хвалы возносим Тебе! Гой, Черна Мати[3]!

Родион только диву давался: ну, бред, бред чистый! Да и в целом дед был из главных психов, судя по повадкам. Буйный еще окажется… Клюка в руке, пояс из птичьих черепов, что ли? Или скорее змеиных. Тоже еще – шоумен, Борис Моисеев!

– Вещий Бог проведет вас, внуки Перуновы, из темной Нави к свету Сварожьей кузни, там Отец Сварог перекует ваши души со старых на новы, и Матерь Лада облечет вас в одежды из света, и будет каждому дадено по мере его…

– Рад!

Кто-то потянул за руку, Родион обернулся, оказалось – Истр.

– Рад, вот хорошо, что ты пришел. Я тебя искал. И Доброгаст искал, и все наши.

Паренек лучился радостью, и почему-то она не пришлась Родиону по душе. Искали его! Или это наконец полиция приехала? Что-то машины не видать.

– Вот он я. Где следователь-то? Небось, поговорить со мной хочет?

– Мы все хотим. Ты – добрый воин.

– Следователь, говорю, где? Ну, или кто там – опер, участковый?

– Ты – изгой, – продолжал Истр, не слушая. – Помнишь, говорил, что сирота?

– Сирота, сирота… Куда идти-то?

– Потом. После тризны.

– Ха! – Родион недоверчиво прищурился. – Это что же, полиция тут до утра ждать будет?

– Поли-циа? – наконец услышал Истр, но, похоже, не понял. – Это кто? У нас такой девки нет. Я говорю, все мы тебя ждали, дело есть к тебе, Рад! У всех нас, у молодых…

– Какое еще дело? – недовольно переспросил Родион. – Ну, говори, коль уж начал, глазами-то не хлопай попусту!

– Потом! – с неожиданной твердостью заявил подросток. – После…

– Слышь, Истр, а это что еще за чучело? – Родион хмыкнул, указывая на завывающего старика.

– Где? Чучело по весне сжигаем.

– Ну, дед этот – кто?

– Это же Влекумер, навий!

– Типа жрец, что ли?

– Не жрец. Навий, – пояснил подросток, и в голосе его сквозило уважение, смешанное со страхом.

– Да-а… – с сожалением покачал головой Радик. – А говорят, «настоящих буйных мало, вот и нету вожаков»… Вам бы всем тут психиатр не помешал. И санитары…

Влекумер между тем замолк, поняв клюку к небу, словно вслед за взвивающимся ввысь пламенем, что жадно пожирало плоть умерших. В наступившей тишине слышно было, как трещали дрова.

– Истр, а Радонега что? – шепнул молодой человек. – Ее тоже… того?

– Всех, – так же шепотом отозвался Истр. – И наших, и готов. Только пепел наших мы захороним по обычаям предков, а готов – развеем над рекой.

– Ох! Ох! У-ух! – Влекумер вдруг отбросил клюку и стал кататься по земле, квохча и завывая. – Недоволен Велес, повелитель мертвых! Недовольна Мара, волчица, воющая в ночи! Ух-х… Недовольны духи предков! Полоняника, полоняника надо!

– Чего это он причитает? – Родион передернул плечами.

– Пленника надо было, – охотно пояснил подросток. – И вместе с нашими на краду.

– Куда?

– На костер! И – к небу.

И это он серьезно? Не улыбнется даже – неужели правда? Но пленника на костер? Что за инквизиция такая? Все-таки это шутка, наверное…

– Эх, что ж вы так… без пленных-то? – не удержавшись, с сарказмом бросил Родион.

– Ты сам видел, как готы сражались! Они ведь знают, что будет с пленными, поэтому никто не сдавался живым. Даже своих раненых прикончили.

– Молодцы, – мрачно усмехнулся Радик. – Что уж тут скажешь?

– Да, готы – славные воины, – вполне серьезно кивнул собеседник.

Пламя, прежде взлетавшее до самых небес, тем временем улеглось. Сразу вокруг сомкнулась тьма, а луна и звезды сделались словно ближе и ярче. При свете их можно было даже разглядеть выражение лиц собравшихся, у большинства почему-то благостное, чуть ли не веселое.

– Сейчас будет пир, – улыбнулся Истр. – Помянем павших, как следует. Эх, Радонега, сестрица моя… Теперь ты на небесах – заступница наша.

Родион ничего не сказал, лишь вздохнул. Радостное настроение Истра как-то плохо подходило человеку, потерявшему сегодня сестру и многих других родственников.

Тут же на траве расстелили холсты, расставили горшки с ухою и кашей, разложили хлеб, большие куски жареного мяса, которое полагалось есть руками, отрезая ножом понемногу. Не обошлось и без медовухи, но теперь гость проявлял осторожность и почти не пил, едва мочил губы, благо в темноте не видно.

Зато Истр… вот уж чудище мелкое! То говорил, не дозволено, а сам уже один рог выдул, за второй принялся. Конечно, Родион ему не отец и не мать. Отец – Доброгаст, а мать умерла вроде. Сама ли умерла? Или тоже убили?

– Ты чего пьешь-то? – Молодой человек ткнул приятеля локтем в бок. – Ведь говорил, что нельзя.

– На тризне можно, – отозвался парнишка. – То приятно павшим. И сестрице…

– Жаль сестру-то?

– Очень! – В глазах Истра блеснули слезы. – Я отомщу, клянусь всеми богами, отомщу этим мерзким готам! Мы все отомстим. И очень скоро. Ты, брат, с нами?

– С вами, а как же? – Родион поспешно спрятал усмешку: не хотелось обижать мальчишку в столь скорбный час. – И далеко эти готы живут?

– Далеко.

Вот и хорошо. Не бесконечен же этот заповедник гоблинов, выберется он когда-нибудь из заколдованного места!

– Пей, брат, поминай Негу… сестрицу… – Парнишка зашмыгал носом, но быстро овладел собой. – Доброгаст… Мы хотели поговорить с ним сегодня. Я, Хотобуд, Творимир, Доможир и прочие. И ты с нами. Сегодня поговорим, а завтра отправимся, чтобы до страды вернуться. А сейчас пляски будут.

Кроме плясок им заняться нечем!

– Истр, дружище, скажи-ка – а полиция когда приезжала?

Да только опоздал Родион с вопросами – парнишки уже рядом не было. Скинув рубаху и схватив копье, Истр вместе с другими парнями встал в круг возле костра, в который навий Влекумер подкинул дровишек. Как говорится – гори-гори ясно, чтобы не погасло!

– Зрите, сородичи: ветры буйные – внуки Стрибожьи реют во небе! – Факелом Влекумер указал вверх, куда поднимался густой черный дым. – Слава!

– Слава! – отозвались люди, простившись с ушедшими.

– Ладья Дивия над землей летит, птицы ирийские ей путь указуют! Слава!

– Слава!

– Зрит род небесный – родные боги и предки наши, честных потомков своих! Роду Всебогу Вседержителю Всесущему – слава!

– Слава!

– Роду небесному и предкам святым – слава!

– Слава!

– Роду земному и всем сородичам честным, по Прави живущим – слава! Дедам и прадедам, щурам и пращурам рода, старшим во роду нашем, во свет ирийский ушедшим – светлая память! Гой!

Кто-то забил в бубен, тревожно и страстно, парни выстроились в две шеренги перед крадой. Поклонились, подпрыгнули и по знаку махнувшего клюкою жреца начали битву – ибо танцем происходившее нельзя было назвать. Подростки целили друг в друга копьями вполне серьезно, и вот уже полилась кровь! Кого-то ранили в грудь, кого-то в руку… Ага! Истр нарочно подставился, Родион ясно видел! Рисковый чувак: повернулся левым боком, и наконечник копья сорвал лоскут кожи. Рана быстро закровила, и довольный мальчишка, в свою очередь, тоже нанес удар по охотно подставленной ладони.

Нет, все же они бились не по-настоящему, и это сильно огорчало жреца, вызывавшего у Родиона все меньше и меньше симпатий. С длинной узкой бородою и крючковатым носом, с кустистыми седыми бровями над темными ямами глаз, высокий, худой, но жилистый, старик производил отталкивающее впечатление, чему сильно способствовали змеиные головы, птичьи черепа и клюка с головой козла в навершии. И злой шепот:

– Доброгаст, старче, отроки должны биться насмерть!

– Нет! – весьма решительно отрезал старейшина, надо отдать ему должное.

Что и понятно – кому охота множить трупы, особенно после того, что здесь было? А этот Влекумер – точно сумасшедший! И как такого на свободе оставили? А с другой стороны, здесь бы всех по палатам разместить – и Доброгаста с Истром, и прочих. Без психиатра тут никак, надо будет сказать на допросе.

– Наши мертвые будут недовольны… – продолжал бубнить мерзкий старик. – Их некому сопровождать, им не оказан должный почет!

– С ними целый отряд готов! – Доброгаст оставался непреклонным. – Да не простых, а молодых и сильных. Это ли не почет? К тому же скоро страда. Мне нужны люди убирать урожай.

– Смотри – боги разгневаются, тогда и урожая не будет!

– А ты на что? – Похоже, старейшина не испытывал перед жрецом особого трепета. – Это твое дело – ублажить богов.

Плюнув, Влекумер выдул рог бражки и погрозил кому-то клюкою. А парни все продолжали прыгать и размахивать копьями – вот ведь, блин, ансамбль песни и пляски!

А между тем за лесом уже светало. Опять всю ноченьку проквасили: вчера на радостях, сегодня с горя.

Глава 7

Поднепровье

Охотники за головами

Селение покинули с рассветом. Кроме Истра и Родиона, в путь отправились еще четверо. Хотобуд был из рода Витенега – чернявый, невысокого роста, юркий, с непримечательным лицом и маленьким ртом; он же помогал сразу после тризны договориться со старейшинами. Еще троих дал род Сдислава – Доможира, Оровида и Ятвига. Последний считался старшим над всеми. Угрюмый юноша лет двадцати, с продолговатым вытянутым лицом и презрительным взглядом глубоко посаженных серых глаз, Ятвиг давно заслужил славу лучшего охотника, а потому с явным удовольствием возглавил мстителей. Ему беспрекословно подчинялись Оровид с Доможиром – здоровенные, очень похожие друг на друга парни, молчуны с простоватыми лицами, готовые мгновенно выполнить любой приказ. Хотобуд, правда, тоже в открытую со старшим не спорил, но когда тот не слышал, нередко отпускал язвительные замечания.

Задачи напрочь разгромить какое-либо из готских селений перед маленьким отрядом не ставилось: не хватило бы сил, а больше людей старейшины в ожидании жатвы выделить не могли. Спасибо, хоть этих пятерых отпустили!

– Мы выследим и убьем молодых готских воинов! – заверил Хотобуд. – И быстро – я хорошо знаю тамошние места. Помните, три лета назад мы хаживали туда с ромеем Василием?

– Помним, помним – Василия потом убили вместе со всеми слугами. Ты один и спасся.

– Да, боги были ко мне благосклонны. Я знаю, где готы ловят рыбу и охотятся. Месть будет неотвратимой и страшной – очень скоро мы вернемся с головами убитых врагов!

– Смотрите, не оставьте там свои головы! – посмеялись старейшины.

Истр не слушал насмешек и не боялся поражения. Как сияли его глаза в ожидании скорой мести! Что может быть приятнее сердцу, чем вернуть кровавый долг зарвавшемуся и наглому врагу? Убить молодых воинов – надежду и опору рода!

– Мы поднимем головы врагов на копья и расставим вокруг могильных домиков! – радостно потирал руки подросток. – Я очень доволен, что ты с нами, Рад! Это великая честь – отомстить за погибших.

Родион отмалчивался – он вовсе не собирался ни мстить кому-либо, ни охотиться за головами, и все это безумное предприятие считал блажью. Заигрались ребята «в войнушку», как говорили в детстве, и теперь собираются отрезать чьи-то головы? И эти тоже психи! От своего приятеля Истра он проявлений здравого рассудка уже не ждал, а насчет остальных попытался выяснить дорогой, разговорить спутников, но без особых успехов. Добродушные здоровяки в ответ на все расспросы лишь улыбались, Ятвиг тоже отмалчивался, а оказавшийся самым болтливым Хотобуд нес всякую чушь.

– Да, там есть дороги, и я их ведаю! Железная дорога? Отродясь такого чуда не видывал, даже от стариков не слышал! Кто же такой богатый – железом дороги мостить, этого даже ромеи не могут! Селения? Да, там есть селения, встретятся на пути, но мы не станем туда заходить, незачем зря привлекать внимание. Вышки? Сторожевые? Иногда встречаются. Какие, какие? Со-то-вые? Ты имеешь в виду бортевые деревья? Те-ле-хвон? У нас нет такого слова. Может, Василий бы тебя понял, он тоже иногда говорил похожие слова. Но он, увы, уже покойник. Сказать по правде, ты, Рад, и сам очень непонятный парень. Не обижайся, но это так. Изгой, не помнящий своего рода… Ты был совсем один, но как-то выжил. Понимаю, понимаю: твой род вымер, пока ты ходил на север… Такое случается, да. И что ты намерен делать дальше? Остаться у нас? Это было бы неплохо – ты славный воин, думаю, Доброгаст с удовольствием примет тебя.

Вот так вот и разговаривали: Хотобуд нес всякую псевдоисторическую чушь да навязчиво расспрашивал Родиона, предпочитавшего, по примеру новых соратников, большей частью отмалчиваться.

Но, при всех своих странностях, эти парни оказались непревзойденными охотниками. Из селения взяли лишь немного соли и лепешек, зато по пути добывали дичь, особо даже не задерживаясь, били копьем рыбу и не испытывали благодаря этому ни малейшего недостатка в пище.

Привалы делали вечером, когда начинало темнеть и становилось невозможно двигаться без риска переломать ноги. У реки, на косогоре, разводили небольшой костерок, запекали на углях добычу, ели, запивая водой.

А вокруг высился лес – темный, недобрый, и над черными вершинами сосен угрюмо сверкали звезды. Родион все удивлялся: никак не думал раньше, что здесь, на юге, существуют такие лесные массивы, к тому же совсем не обжитые.

Подкрепившись, ложились спать в траве под деревьями, а с первыми лучами солнца поднимались и трогались дальше. И снова шли, шли, шли…

Вскоре непроходимые леса сменились зарослями кустарников, а потом бескрайней степью, полной всякого зверья и птицы. По пути частенько попадались деревни, удивительно похожие на Доброгастово село, но их путники обходили стороною, лишь Родион, чуть поотстав, все оборачивался, надеясь разглядеть свет уличных фонарей или красные огни сотовой вышки. Ну, хоть что-нибудь – автомобиль, трактор, велосипед! Один раз, у какой-то неширокой реки показалось – вот они, велосипедисты! Ан нет – просто мальчишки купали коней. И за четыре дня пути он так и не увидел ни единого признака цивилизации: ни железнодорожной ветки, ни шоссе, ни поселка хоть сколько-то современного облика. Ни-че-го!

Впрочем, спутники Родиона нарочно огибали жилые места самой дальней тропой. Проводником служил Хотобуд – на взгляд Радика, парень хитрый и скользкий, словно налим.

Почему они не выходят к цивилизации, хотя бы к шоссе, почему таятся? Неужели и в самом деле задумали убийство?! Пусть даже противники первые начали, но это уже не отнесешь к самообороне – с заранее обдуманным намерением, да еще по сговору… Короче, совсем другая статья выходит, тянет на срок конкретный и осязаемый! И что теперь с этими буйными психами делать? Может, бросить их к черту да свалить? Давно надо было, ведь ради этого молодой человек и согласился участвовать в дурацком рейде! И ушел бы, если бы увидел хоть раз шоссе, поселок, моторную лодку… Хоть что-то знакомое!

К исходу четвертого дня Родион устал уже ночевать под кустами и не столько спал, сколько ворочался. Хоть и натирались какой-то пахучей травой, комары все равно доставали; одно утешение, в степи их стало гораздо меньше, чем в лесу. В этот раз привал устроили не в открытом поле, а в небольшой, но весьма живописной дубовой рощице, где в поисках желудей хрюкали кабаны. Здоровяк Доможир думал было промыслить поросеночка, но Ятвиг с презрительной ухмылкою отсоветовал: мол, не за кабанами мы сюда явились!

Пора, пора сваливать, думал Родион. Чего дальше тянуть? Бросить эту странную компанию, выйти к нормальным людям. На пути они пока, правда, не встречались, так ведь и тропинки Хотобуд выбирал не людные.

Может, стоило и не ходить никуда, а дождаться полиции в музейной деревне? Если она приедет, конечно, а в этом Родион уже сомневался. Из тех, с кем он успел переговорить на тризне, никого на допросы не таскали, незнакомых людей в селе не появлялось – пешком не приходили, в повозке не приезжали. Повозками местные именовали автомобили. Почему? Что-то слишком много накопилось этих «почему», слишком много странностей. Да и само селение – что это за музей такой непонятный? Хижины, плетни, утварь и прочие экспонаты есть, а ни кассы, ни туристов нет. А если нет туристов, то шоу-то это дурацкое, тризну, для кого устраивали? Для собственного удовольствия? И нормальные они после этого? Не музей, а сумасшедший дом под открытым небом! И почему-то без охраны.

Уходить нужно, уходить – уж слишком Родион задержался, надеясь увидеть шоссе или что-то в этом роде. Истра жалко – неплохой парнишка, хоть и псих.

Вот только куда идти? Да куда глаза глядят: вдоль реки, а там кто-нибудь и встретится – рыбаки, туристы. Может, и мобильник у кого-то окажется. Ой, хорошо бы! Завтра бы и сказать парням – все, мол, дальше без меня! Но не посчитают ли тогда его предателем? Хуже того – шпионом! Могут и того… Да, эти точно могут! Вдарят секирой промеж глаз… У Ятвига меч, у остальных – копья, луки-стрелы, топоры, ножи.

Луки! Стрелы! Мечи! Словно на тысячу лет в прошлое провалился! А прочему бы и нет? Науке под названием философия это нисколько не противоречит.

Скептически покачав головой, Родион отогнал дурацкие мысли и, прислушавшись, осторожно выбрался из кустов к теплому еще кострищу. Там постоял немного – вроде все было тихо, спутники спали, кто-то даже похрапывал, словно у себя дома на диване. Ха, на диване! Да эти удальцы небось нормального дивана отроду не видели.

Молодой человек осторожно двинулся по тропе – благо ночка выдалась светлая, лунная, хотя, конечно, все равно приходилось внимательно смотреть под ноги: не хрустнуть бы веточкой, не споткнуться…

Перемещаться бесшумно у него не получалось, но падения удалось избежать, и, похоже, никто ничего не услышал. А Родион был уже далеко – спустился с холма к речке, полной лунного серебра, как на знаменитой картине Куинджи. Втайне надеялся, что повезет наткнуться на какую-нибудь лодку – поплыл бы сейчас по течению куда глаза глядят.

Но никаких лодок он в ночной темноте поблизости не обнаружил. А вот как начнет светать, тут уж нужно не щелкать клювом, быстренько все осмотреть – вдруг да отыщется что-нибудь. А ну как рыбаки есть невдалеке – жгут на бережку костер, травят под водку байки. Огонь в ночи далеко виден!

Родион отошел от воды, осторожно стал взбираться обратно на крутой берег и внезапно услышал шаги. Неизвестный не крался – двигался уверенно. Вот, вышел на берег… какой-то парень… или мужик, черт его знает? Подойти сейчас, спросить, «как пройти в библиотеку»? Кто бы ни был – наверняка местный! Стоит, вроде бы вглядывается…

Тоже обернувшись, Родион заметил на том берегу тусклое пламя костра. Рыбаки! Ну, слава те Господи, наконец-то.

– Не спишь, Хотобуде? – произнесли над головою, и эти негромкие слова в тишине прозвучали, как выстрел.

– Что-то живот схватило, – стоявший на круче повернулся к лесу. – А ты что не спишь, друже Ятвиг?

– Да я тоже… На костры смотришь?

– Смотрю. Там, за рекой, уже земля готов.

– Слава богам, добрались. Этот Рад…

Услышав свое имя, Родион насторожился.

– Мечом он владеет, не спорю, – продолжали наверху. – Но ходит… Ломится, будто медведь через малинник. Вражеская сторожа его уже сто раз могла убить.

– Могли бы и нас… – Хотобуд хмыкнул. – Если бы…

– Ла-адно! – тихонько захохотал Ятвиг. – Скоро принесем домой целый мешок вражьих голов, а, друже?

Смех угрюмого парня показался Родину издевательским и нехорошим – как и хмыканье Хотобуда. Создавалось впечатление, что этих двоих связывает некая тайна… если не сговор.

– Варимберт не подведет? – посмеявшись, задал вопрос Ятвиг.

– Не должен. – Хотобуд сплюнул. – Но придется ему…

– Сделаем все, как обещано. Домой вернемся с победой!

Последняя часть фразы несколько успокоила Родиона. Правда, волновался он не за себя, а за Истра. Ну, раз они планируют вернуться с победой…

– Этот новенький… Рад… Не нравится он мне! – заметил кто-то из двоих наверху, кажется, Ятвиг.

– Ничего, тебе ж к нему не свататься! – снова хохотнул Хотобуд. – Завтра начнутся людные места, там и дело с концом. Вернемся с победой, вождь!

– С победой!

Обменявшись еще несколькими словами, они ушли, а чуть погодя и Родион возвратился к месту ночлега. Уходить он пока раздумал: одно дело – планировать, а другое – действовать по дурному плану. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги! Казалось, легко уйти по берегу вдоль реки, однако даже при луне тропинку видно плохо. А товарищи его – следопыты умелые, начнут искать – найдут. А завтра, Хотобуд сказал, пойдут людные места. Вот тогда и… Может, хотя бы с Истром удастся проститься по-человечески.

Утром солнышко встало в какой-то туманной дымке, но вскоре небо прояснилось. К тому времени «охотники за головами» уже перешли речку по указанному Хотобудом броду и быстрым шагом двигались вдоль полевой дорожки, прячась в глубокой траве от каждого встречного. Последних, несмотря на уверения проводника, оказалось не так много: пацаны с веслами, девушки с граблями и косами на плечах, какой-то вислоусый мужик на запряженной быками телеге. Вот уж экзотика-то! Да и девушки были одеты довольно необычно – в длинные сарафаны с блестящими металлическими застежками на лямках, пацаны – в рубахи с вышивкой, зато без штанов, обуты во что-то типа мокасин.

– Готы! – посмотрев им вслед, с ненавистью прошептал Истр. – Добрались наконец-то! Ну, уж теперь-то мы отомстим за все.

– Смотри, как бы тебе раньше времени не отомстили, парень! – нервно хохотнул Хотобуд. – Если будешь и дальше так высовываться…

– Да кто высовывается-то? – парнишка явно обиделся. – Кто?

– Ладно вам! – поднимаясь из травы, урезонил обоих Ятвиг. – Идем осторожней, с опаской…

Ну, да. Будто они раньше просто так прогуливались!

Вдоль дороги, отделявшей поля от кленовых рощиц, мстители прошли еще километра два или около того, а потом впереди показалось жилье. Это был всего один дом, но весьма необычный, Родион никогда раньше таких не видел: вросший в землю, не менее десяти метров длиной, с дерновой крышей, на которой уже успели вырасти березки. Выглядел он заброшенным – каменная ограда разрушена, тележная колея заросла травой.

– Без окон, без дверей – полна горница людей, – Родион усмехнулся. – Но насчет людей не уверен: похоже, тут нет никого!

– Зайдем посмотрим, – Ятвиг махнул рукой. – Истр, Рад, Хотобуд – оставайтесь на страже.

– Да что тут смотреть-то? – Истр пожал плечами. – Ясно же – он нежилой.

Ятвиг и здоровяки его не слушали – с трудом отворив замшелую от старости дверь, почти приросшую к косякам, скрылись в сумрачном чреве дома.

– Хорошее место для засады, – Хотобуд сделал несколько шагов в сторону реки, узкой полосой блеснувшей за деревьями. – А вон и головы!

Он кивнул на лодку, показавшуюся на излучине, в которой сидели, похоже, те самые пацаны, что недавно попались на пути.

– Головы? – всмотревшись, Истр дернул плечом. – Шутишь! Зачем нам головы детей? Разве этого от нас ждут?

– Шучу, – ухмыльнулся чернявый. – Однако и эти могут пригодиться. Вдруг больше никого не найдем?

– Издеваешься, да?

– Заходите, посмотрите, что тут есть, – раздался голос за спинами спорщиков.

Родион обернулся: Ятвиг и здоровяки вышли, с довольным видом вытирая губы, будто только что из-за стола.

– Что там такое?

– Похоже, то, что нам и надо! Сами увидите. Идите, идите, мы пока посторожим.

Истр с Хотобудом удивленно переглянулись, потом чернявый исчез за дверью. Истр и Родион последовали за ним. Сразу после светлого дня внутри дома показалось непроглядно темно, ибо освещала длинное и узкое помещение лишь распахнутая дверь. А когда глаза привыкли, стал виден обложенный камнями круглый очаг, дощатые нары вдоль стен, вытянутый стол, а на нем крынки, плетенки, деревянные блюда с орехами, вяленым мясом, сушеной рыбой.

– Ятвиг прав – именно это нам и нужно! – осмотревшись, Хотобуд радостно потер руки. – Прекрасное место для засады! Очень удобное.

– Чем удобное-то? – не выдержал Родион. – С чего ты взял, что сюда вообще хоть кто-то придет?

– Объясни ему, друже Истр, а я пока взгляну как следует.

– Огонь бы зажечь, – тут же предложил подросток.

– Не надо. Хочешь, чтоб они потом учуяли дым?

– Да кто? Кто они-то?

– Этот дом не совсем заброшен, – соизволил-таки пояснить Истр. – Видишь, брат, тут оставлена еда, что долго не портится. Это запас для охотников, которым некогда искать пищу. И они, охотники, сюда придут. А кто ходит на охоту? Правильно, молодые нахальные парни.

– Ну у тебя и фантазия! – засмеялся Родион. – Вешаешь мне всякую лапшу на уши. Ну, ладно, поверю, что этим домишком время от времени пользуются охотники или рыбаки. Но с чего ты взял, что они молодые и нахальные?

– Да потому что жилища просто так не бросают! Ты что, сам не понимаешь, Рад? Почему этот дом забросили?

– Да, действительно, почему? – язвительно переспросил Родион. – Может, объяснишь мне, темному?

– Объясняю, коли ты сам не понимаешь. Имелась некая причина оставить такой хороший дом. Либо злой мор бушевал, или кто-то проклял здешний род, или враги вырезали. Дом этот – выморочный, однако охотники здесь ночуют и трапезничают. Кто это может быть? Зрелые люди, умудренные опытом? Конечно, нет! Молодые и дерзкие – вроде нас, те самые, что напали на нас, убийцы моей сестры и других родичей, больше некому!

– Он прав, – подтвердил Хотобуд, вернувшийся из дальнего конца дома с небольшим кожаным мехом, в котором что-то булькало. – Смотрите-ка, что я нашел! Да, молодые готы совсем недавно здесь были. И скоро снова придут – ведь не местным духам они такое богатство оставили!

– Да что там такое-то, Хотобуде?

– А я что, не похвастал? Думаете, брага? О нет – настоящее ромейское вино! Вкуснющее и хмельное.

– Ты что, уже попробовал?

– Вас, что ли, ждать? Ладно, глотните. Да этим, снаружи, оставьте.

Взяв мех, Истр понюхал и, блаженно прищурившись, сделал долгий глоток.

– Пей, друг! – Он протянул добычу Родиону. – Небось еще не пробовал такого у вас на севере?

Одолевая брезгливость, Родион все же приложился к меху. Действительно – сухое вино, что-то вроде «Каберне» или «Мерло». В винах Радик не очень-то разбирался, но это оценил: терпкое, ароматное, с едва заметной кислинкой.

– Давай сюда! – Хотобуд протянул руку. – Ишь, присосался! А то нашим не хватит.

Выйдя на улицу, Родион прищурился от яркого солнца, бьющего прямо в глаза, и поспешно укрылся в тени под ивами, где, привалившись спинами к камням ограды, сидели Ятвиг и здоровяки.

– Что мы нашли, парни! – подойдя, Хотобуд прищелкнул языком и подкинул мех в руке.

– Неужели вино? – поднимаясь, усмехнулся Ятвиг. – Давай-ка сюда!

– Лови, вождь!

– Пейте, парни, – ловко поймав, Ятвиг перебросил сосуд Доможиру. – А я пока спущусь к реке, гляну… Хотобуд, пошли. Вы только все не вылакайте, мне тоже оставьте.

– Договорились! – Здоровяки весело переглянулись. – Конечно, оставим. Ох, Оровид, друже, вот это вино! Не какая-нибудь там брага. Что ни говори, а умеют ромеи делать! На… пробуй…

Второй здоровяк припал к меху и блаженно зажмурился. Родион покачал головой – во дают, ребята! Ромеи какие-то… чушь всякую мелят.

– Садитесь с нами, парни. – Доможир махнул рукой.

– А вдруг кто…

– А Ятвиг с Хотобудом на что? Садитесь, садитесь. Только вот вина вам больше не дадим – вождю надо оставить.

Родион, пожалуй, предпочел бы сходить к речке осмотреться, а не сидеть, но… Голова вдруг показалась тяжелой, словно чугунная гиря, ноги подкосились, перед глазами все поплыло – зеленые кусты, деревья, дом, улыбающиеся лица довольных товарищей… Нет, засыпающих… спящих…

Глава 8

Поднепровье

Яма

– Рад, братушка… А мы где?

Голос Истра доносился словно сквозь пелену, как будто сам воздух затвердел и сделался вязким и тягучим, точно липовый мед.

– Где?

Ох, как голову-то ломило… А все вино! Вино?

Родион дернулся, осмотрелся. Куда делась веселая зелень, река, солнышко? Лишь сверху издевательски сверкали звезды, а вокруг было темно, прохладно и как-то скользко.

– Мы, похоже, в яме, брат!

– Ага… – встревоженный Родион поднялся на ноги. – А то я без тебя не догадался. Фу-у… Ну, тут и вонища! Точно – в яме. А наверху, глянь, решетка… Господи ты Боже! Мы что же – к чеченам в плен угодили? Вот это блин, неприятность… мягко сказать! Слышь, Истрик… А ну-ка, заберись ко мне на плечи, сможешь?

– Запросто!

Повернувшись, Родион уперся руками в скользкую глинистую стенку, а Истр ловко запрыгнул ему на плечи и выпрямился.

– Тут точно – решетка, – послышался сверху его голос. – Кованая!

– Так я и думал… Что еще там видно?

– Добрый кузнец ковал!

– Добрый? Сомневаюсь. Эй, друг, ты там что-то не то высматриваешь. Глянь-ка, решетка заперта?

– Нет, просто камнями завалена. Ну-ка, попробую… И-йэх… Еще разок… умм… – Усилия его сдвинуть решетку Родион очень хорошо ощущал плечами. – Нет, никак! Слишком камней много.

Потный от напряжения подросток спрыгнул обратно на дно ямы и уселся, прислонившись спиной к стене.

– Ну, что еще там видел? – Родион опустился на корточки рядом.

– А что увидишь из-под решетки? Верхушки деревьев да звезды на небе.

– Да-а, дружище, угодили мы с тобой в переплет.

– Угодили так угодили… Послушай-ка, брат! – Истр вдруг подпрыгнул. – А может, готы в свое вино отвар сон-травы подлили?

– Может, и так, – задумчиво согласился Родион.

– Да, да, все вино! А наши, верно, в других ямах сидят. Мерзкие готы! Это ж надо – такое выдумать. Что, выходит, они давно за нами следили? Или уже здесь приметили?

– Ну, что тебе сказать, мой юный друг? Боюсь, круто нас подставили! Что же касается наших… Даже не знаю, что и думать.

Ясно – в плену оказались все. Подпоили, сунули в трейлер, увезли… В Чечню, Ингушетию, Дагестан – где у нас еще рабовладение? В Москве тоже, конечно, есть, но там больше таджиков держат и всяких прочих нелегалов. Хотя, очень может быть, что и в тех криминальных станицах. Почему бы и нет? Тут же беспредел цветет пышным цветом: бандиты станицами владеют в открытую, при полном попустительстве местной власти. Они сами и есть власть – достаточно недавние события вспомнить. Весь Интернет взорвался, даже по телевидению говорили, хотя обычно такие новости у нас замалчиваются.

– Слышь, Истр… Мы, может, и не в Чечне вовсе, а тут, у «станичников», чтоб им пусто было. Здесь же, как я понял, бандиты повсюду – у власти, в полиции… То-то и на ваше побоище не приехал никто! Отморозки кругом полные – другого объяснения у меня просто нет! Одно радует – если нас не убили сразу, а взяли в плен, значит, мы им зачем-то нужны. Олигархам разным мы не родственники, взять с нас нечего. Значит, рабами будем. С чем вас и поздравляю, господин Истр!

– Рабами? – подросток вздохнул и тут же упрямо мотнул головой. – Ну, это мы еще посмотрим!

Некоторое время пленники сидели молча: говорить больше было не о чем. Откинувшись на глинистую стенку, Родион дремал вполглаза, а мысли лезли в голову одна мрачнее другой. Что там говорить, плен – дело гнусное. Выкуп никто не заплатит, придется вкалывать: навоз разгребать, со скотом возиться, чай, тяжелой работы на селе вдоволь. Остается одна надежда – побег.

– Истр, спишь? Нет? Про жизнь свою рассказал бы.

– Так я рассказывал уже.

– А ты не про селение да охоту-рыбалку рассказывай и на древнюю историю не налегай, я уже этим сыт по горло. Зато до сих пор так и не понял – ты в школе учишься или в ПТУ? В техникуме?

– Ромей Василий немного обучал меня своей речи. Когда бывал у нас.

Ромей Василий, да-а-а… Вот и поговорили!

– Так ты что, в школе-то не учился?

– Не понимаю тебя, брат. Опять говоришь как-то невнятно.

– О Боже!

– И постоянно поминаешь какого-то бога, никак его не называя. Что это за бог такой?

– Иисус Христос – надеюсь, понятно? – с издевкой пояснил молодой человек.

– Иисус?! – с неожиданной радостью отозвался Истр. – О да, я знаю этого бога! Ромей Василий и готы…

– Господи-и-и-и… – Родион обхватил голову руками и застонал. – Когда же все это кончится-то, а? Все эти ромеи, готы… Ты нормально-то говорить можешь? Вроде ведь не дурак… Извини, если обидел.

Оба ненадолго замолкли.

– Ты очень странный человек, брат, – первым нарушил тишину Истр. – Что я о тебе знаю?

– И что?

– Ты – изгой с севера, спас меня от верной гибели на болоте, доблестно бился с готами и пошел сюда с нами, чтобы мстить. А мог бы и не ходить, ты ведь нам не родич. Но я тебя уважаю, брат! – Подросток шумно вздохнул. – Что еще? Да ничего… Роду-племени твоего я не ведаю, знаю только, что ты честный парень. Нет, не знаю – просто чувствую!

– Сколько тебе лет, Истр?

– Лет?

– Ну, зим… Годов то есть.

– Я скоро встречу свою шестнадцатую весну! – заявил Истр, но поправился: – Встретил бы. Если б не готы, не эта подлая засада! Нет, брат, не обольщайся – не будем мы рабами, не для этого нас захватили. Принесут в жертву в какой-нибудь священной роще или на берегу озера – таких мест у готов множество!

– Опять готы! Кстати, а они разве не христиане? Я где-то что-то такое читал.

– Христиане? Иисус Христос? Ах, да, да… Многие готы уже давно предпочитают Иисуса прочим богам, но не забывают и старых.

– А у тебя еще близкие родственники остались? Кроме Радонеги был кто-то?

– Да полселения! – Истр удивился вопросу. – Сам же видел, сколько нас, Доброгастовых! А Межамир, Витенег, Сдислав – наши соседи, да и с ними мы уже породнились.

– Знаешь что, дружище Истрик? – немного подумав, оживился Родион. – Давай-ка мы так с тобой поступим: я тебе буду вопросы задавать, а ты отвечай быстро. Если не понял – значит, не понял.

– Мы вроде бы так и делали.

– Нет, давай теперь на удивление времени не тратить, а попросту: вопрос – ответ, вопрос – ответ. Ты когда-нибудь куда-нибудь из своего села выезжал?

– Пару раз, на торг, в низовые земли.

– Город ближайший назови, хоть какой-нибудь.

– Город? Они есть на юге, у моря. Я там не был.

– Жаль… В Ростове-на-Дону тоже не был?

– Не понял.

– Ясно, проехали, идем далее. У вас точно – музей?

– Не понял.

– Почему я у вас ни компьютеров, ни телевизоров не видел? Даже мобильников?

– Не знаю таких слов.

– Тогда давай так: я буду просто называть слова, а ты отвечай, знаешь их или нет.

– Давай, – охотно согласился подросток. – Забавная у нас с тобой игра получается.

– Да уж, куда забавней. Особенно если учесть трупы в селе и то, что сами мы в яме. Итак, готов?

– Угу. Начинай!

– Железная дорога.

– Железо – знаю, дорогу – тоже. Вместе – не понимаю! Как дорога может быть железной? Продолжай – очень любопытно! Никогда в такую игру не играл!

– А в какие играл? Бродилки-стрелялки?

– По лесу бродил, из лука стрелял. Я метко стреляю.

– Кто бы спорил… Компьютер!

– Не понимаю. Ты уже говорил это слово.

– М-м-м… Санкт-Петербург!

– Не понял.

– Москва.

– Не понял.

– Господи-и-и! Откуда ж ты такой взялся, парень?!

– Сам ты откуда взялся? – не выдержав, заорал Истр. – А я – из рода Доброгастова! Говоришь, я ничего не понимаю, а сам-то ты хоть что-нибудь понимаешь? Прости… – добавил он, сникнув. – Не сдержался я, брат.

– Это ты прости… – Родион вздохнул. – Послушай, как ты думаешь, а какой сейчас на дворе год? Лето? Не знаешь?

– Очень даже хорошо знаю. Восемнадцатый год идет, как мой батюшка Доброгаст старейшиной был выбран.

– Э… Ну, а если оставить твоего батюшку в покое – вообще какой сейчас год?

– А как год может быть вообще? – с явным недоумением спросил Истр. – Года отсчитывают ведь от чего-нибудь, не просто так. Или ты сам скажи, от чего считать?

– От… – начал Родион и запнулся. От Рождества Христова? От сотворения мира?

– Ромеи обычно считают лета по индиктам, – обстоятельно пояснил образованный парень Истр. – Готы – по правлению своих вождей, гунны… эти я не знаю как. А ты с чего считаешь?

– Со дня рождения Иисуса Христа обычно…

– Откуда я знаю, когда он родился? – Истр пожал плечами. – И кто вообще может знать – когда родились боги? Это бы у Влекумера спросить, может, он знает? Или у Василия. А я думаю, что боги вообще никогда не родились, они всегда были и будут.

Больше вопросов у Родиона не нашлось. Где же этот парень жил все свои пятнадцать весен? В сумасшедшем дома? В секте? В каменном веке? На умственно отсталого, что характерно, не похож – мальчик шустрый и сообразительный, даже в логике ему не откажешь. Вот только логика у него странная донельзя. Дикарская какая-то. И в селе все такие же дикари. А что, известны подобные случай – находили разные заимки староверческие, где до сих пор семнадцатый век на дворе. Да то все где-нибудь в Сибири, в тайге бескрайней, но чтобы в Ростовской области, населенной и цивилизованной! Разве такое может быть? Не может, а вот ведь есть! Или одно остается – что сам он, Родион, оказался вдруг в ином времени, в далеком прошлом. Правда, это еще труднее представить. Однако ничего другого не остается…

– Слышь, Истр, а ты каких-нибудь римских императоров знаешь?

Слово «римский» он невольно произнес как «ромейский».

– Конечно, знаю, – тут же откликнулся подросток. – Кесаря знаю, Августа, Калигулу, Тиберия, Марка Аврелия…

– А нынче у ромеев император какой? – слабым голосом спросил Родион, с ужасом ощущая, что наиболее ошеломляющая из его догадок подтверждается. Слабоумный или дикарь, не знающий телефонов и телевизоров, не может так бойко перечислять римских императоров, которых и нормальные-то люди не всегда помнят.

– Хм… Сейчас, сейчас… – Истр деловито наморщил лоб. – Василий рассказывал. Ага – на западе, в Равенне – Валентиниан, а в Константиновом граде – Феодосий, кажется. Но насчет последнего не уверен.

«Этого не может быть, – стучало у Родиона в голове. – Потому что не может быть никогда…»

На минутку допустим: Истр ничего не выдумывает, а честно говорит то, что знает. Тогда выходит, сейчас в Западной римской империи правит Валентиниан, а в Восточной, то бишь Византии, Феодосий. И что нам это дает? Когда там они правили? Одно ясно – очень и очень давно! Нет, нельзя верить одному Истру, надо спросить у кого-нибудь еще. А если и другой тех же правителей назовет? И третий, и четвертый…

Тогда, выходит, придется поверить в невероятное! И не железную дорогу и не шоссе искать для возвращения обратно, а что покруче – машину времени.

– Как же домой-то вернуться? – невольно вырвалось у Родиона как отголосок этих мыслей, от которых даже волосы на голове шевельнулись.

– Вот именно, брат! – охотно подхватил Истр. – Я и сам об этом думаю.

– Ты? Мыслитель! Осталось позу соответствующую принять – как у Родена: коленки подтянуть, руку на подбородок… Однако, смотри-ка, рассвет! – Родион вдруг обнаружил, что прекрасно видит товарища по несчастью. – Сколько мы с тобой пробазарили, не заметили, как утро настало.

– Это ты не заметил, брат, а я-то давно заметил, – со снисходительным сожалением отозвался Истр. – Кстати, слышишь – сюда кто-то идет!

Родион прислушался и действительно услыхал шаги. А вот кто-то нагнулся над решеткой, лица не видно – один силуэт. Что-то спросил – голос мальчишеский.

Как, мол, не сдохли еще, собаки антские?

– Смотри, сам не сдохни! – хмуро пригрозил Родион.

– Ха, братец! – Истр вдруг ударил юношу по плечу. – Вот уж не ведал, что ты знаешь готский. Я тоже понимаю немножко. Раньше почти все наши ведали германскую речь – рядом ведь жили, да теперь не то!

– Ты сказал – германскую речь? – Родион резко обернулся.

– Ну да, язык всех родственных племен – готов, гепидов, скиров. Ромеи их прозвали германцами, а все их земли – Германией. Я слышал, «германцы» значит «люди войска», но не уверен.

– Видно образованного человека…

– О чем языки чешете, собаки? – донеслось сверху.

– А ты что обзываешься-то? – поднял глаза Родион. – Вылезем – уши тебе оборвем! И вообще, что ты приперся? А ну, пошел отсюда, быстро, пошел!

– Да я… я так просто… посмотреть… – Мальчишка был так озадачен подобной отповедью, что даже перестал ругаться. – Нельзя, да?

– Нельзя! Что тут тебе, цирк? Иди куда шел, парень.

– Ну и пойду… – обиделся не в меру любопытный подросток. – И пойду… А вас… вас завтра казнят – вот!

– Ага, казнят. Вот, прямо так возьмут и казнят. Ладно врать-то!

– Нет, не прямо так, сначала судить будут, а потом, после суда, казнят. У нас все по закону, мы ведь не дикари вроде вас, антов!

– Перестань нас оскорблять этой кличкой! – подпрыгнув, прокричал Истр вдогонку уходящему парню.

А Родион лишь сплюнул. Хотел цивилизации – вот она, получите и распишитесь. Казнят не просто так, а по суду. Интересно, какие обвинения предъявят? Да, и еще – как получилось, что он понимает язык готов? Если это действительно готы, так их разэтак через коромысло в двойной тулуп!

Глава 9

Поднепровье

Фея из снов

– Если кто-то лишит человека жизни и, отдавши все имущество, не будет в состоянии уплатить следуемого по закону, он должен представить двенадцать соприсяжников, которые поклянутся в том, что ни на земле, ни под землею он не имеет имущества более того, что уже отдал. Если же никто не поручится в уплате виры, тогда он должен уплатить виру своей жизнью!

Продекламировав нараспев эту длинную фразу, судья – худенький и сутулый старикашка со злым сморщенным личиком, одетый в темную хламиду до самых пят, – обвел собравшийся на площади люд ехидным подозрительным взглядом и, откашлявшись, поинтересовался: желает ли кто-нибудь что-нибудь сказать относительно «омерзительных и гнусных преступников»? Преступники были привязаны к столбам рядом с высоким дубом, под сенью которого и разместилась вся судебная коллегия, включавшая самого судью, иначе тунгина, его помощников и присяжных – судя по богато расшитым ярким плащам, людей далеко не бедных.

– Я желаю, господин тунгин! – Из первых рядов собравшихся выступил парень лет двадцати или чуть больше, с пижонской бородкой, заплетенной в две жиденькие косички, и со светло-пегой шевелюрой, стянутой серебряным обручем.

Точно такие же обручи блестели на его лодыжках и запястьях, длинная фиолетовая рубаха из плотной ткани была украшена разноцветной вышивкой по подолу и вороту. Довершали наряд узкие штаны, смешные башмаки-мокасины и куцый широкий плащик, заколотый сверкающей на солнце застежкою. К наборному поясу с начищенными накладками были привешены гребень, небольшой мешочек, по всей видимости, кошель, и нож в зеленых замшевых ножнах. Из подобных же ножен на богато расшитой перевязи, только куда богаче украшенных, торчала рукоять меча, золоченая, но без перекрестья. В общем, внушительный облик молодого человека явно свидетельствовал о его высоком положении в обществе. Не красавец, но и не урод, лицо обычное, разве что несколько одутловатое.

– Назови свое имя, о славный юноша, – приторно прищурив глазки, попросил тунгин.

– Я – Эрмольд, сын Годальбольда, сына Автгальда, сына…

– Достаточно, юноша, мы все хорошо знаем тебя и твоих славных предков, – устав слушать, судья махнул рукой. – Говори по существу дела, славный Эрмольд сын Годальбольда. Знаешь ли ты этих людей?

Сухонький палец указал на привязанных к столбам пленников – Истра и Родиона. Последнего, надо сказать, это театральное действо весьма забавляло, он даже не скрывал улыбки. И не переставал удивляться: как вышло, что он понимает местный язык, судя по всему, явно германский? Не сказать, что отлично понимает, но на твердую «четверку».

– Да, господин судья, и вы, собравшиеся, – Эрмольд снова поклонился. – Я узнаю этих молодых негодяев. Именно они пять дней назад лишили жизни моего родного брата, юного Ансарда сына Годальбольда, а также юного Годелинда сына Гунберта, юного Дакбольда сына Гаутсинда, юного…

– Вполне достаточно, славный Эрмольд. Думаю, собравшиеся и соприсяжники хорошо знают, кто погиб и при каких обстоятельствах, но ты должен еще раз прояснить, как положено по закону.

– С большим удовольствием, господин судья! – Парень осклабился и сверкнул глазами.

Тунгин тоже улыбнулся и обернулся к стоявшим под дубом:

– Есть ли у вас вопросы к этому славному юноше, господа? Прошу задавать по ходу дела.

– Скажи, о славный Эрмольд сын Годальбольда, эти ли двое негодяев причастны к гибели наших молодых воинов? – Вперед выступил тучный бородач с заплетенными в две косы волосами. Выглядел тип забавно, только нес какую-то чушь!

– О да, оба к этому причастны. Тот, что постарше, убивал наших парней мечом, и от его руки пал мой младший брат, мне это известно от очевидцев! – Эрмольд бросил на Радомира ненавидящий взгляд. – А второй – копьем и стрелами.

– У них были еще сообщники, славный Эрмольд?

– Увы, да. Жаль, что не все они сейчас здесь. Но двоих мы все же настигли, а еще двое, жалкие трусы, бежали, покрыв себя вечным позором.

Родион насторожился: стало быть, из прочих «охотников за головами» двое погибли, а двоим удалось скрыться. Кому – неизвестно, но это значит, что может прийти помощь!

Молодой человек усмехнулся: вот и он стал рассуждать, как древний воин. Впрочем, как тут по-другому? Надежда на своевременный приезд полиции уже ему самому казалась напрасной.

Выходит, тот парень, что в кузнице… был братом этого пижона… Да, и в лице сходство заметно, только тот выглядел на несколько лет помоложе. Понятно, что этот… как его… Эрмольд так разозлился! Но должен же понимать – его брат первый начал!

– Речь не о тех, кого вы настигли и кого упустили, – тем временем покачал головой судья. – Прошу, спрашивайте и дальше, господа.

– Хотелось бы знать, почему Эрмольд упустил врагов? – непочтительно выкрикнул худощавый парень с бритым лицом и длинными светлыми локонами, похожий на слегка подгулявшую рок-звезду. – Если уж он рвется стать херцогом, пусть объяснит, как такое могло случиться? Захватил убийцу своего брата и доволен, а остальные могут идти разбойничать дальше, так, что ли?

Собравшиеся загомонили: видимо, этот вопрос волновал многих.

– Эти антские собаки хитры, как хорьки! – покраснев, выкрикнул Эрмольд.

– Не знаю, насколько хитры хорьки, – издевательски пожал плечами «рокер». – Но ты, Эрмольд, на то и херцог, чтобы быть еще хитрее! На что нам глупцы?

– Ах ты, подлый выскочка! – Эрмольд схватился за меч.

– Ой-ой, как страшно!

– Фротберт, помолчи! – прикрикнул на парня тунгин. – Свои личные вопросы задашь потом.

– Потом? Так ведь Эрмольд меня только что оскорбил, при всех, причем два раза, назвав «подлым» и «выскочкой», – с явным удовольствием перечислил «рокер». – А ведь согласно законам, каждое оскорбительное слово тянет на три солида, не так ли?

– Не так, Фротберт сын Витланда! В твоем случае эти слова нельзя считать настоящим оскорблением.

– Ничего себе – не настоящим?!

– Не перебивай судью! Они потянут… на две дюжины денариев каждое. Не больше!

– Пусть так!

– И не отвлекай нас от разбираемого дела. О своих оскорблениях напомнишь позже, уплатив перед тем судебную пошлину в размере сорока денариев.

– Вот-вот! – убрав меч в ножны, Эрмольд довольно усмехнулся. – Заплати сперва, Фротберт, а уж потом будешь призывать к законности. Так я продолжу, уважаемый господин судья?

– Да, продолжай… Постой, посмотрим, может быть, кто-то хочет задать вопрос. – Тунгин вновь обернулся к собравшимся. – Уважаемый Ротгарн сын Хродравна, ты?

– Да, у меня есть вопрос. – Из тени дуба вышел рослый мужчина с ручищами, словно корни сосны. – Скажи, Эрмольд, при каких обстоятельствах были убиты наши парни?

– Мы отправились на охоту, не имея намерения причинить вред кому-либо, но заблудились и зашли в селение антов, дабы спросить дорогу. Однако они сразу же набросились на нас, будто мы убийцы или дикие звери. Для подлых антов законы гостеприимства – ничто!

– Сам ты подлый ант! – не выдержав, заорал Истр. – Гнусное отродье, засунь свой лживый язык себе в задницу!

– Слышали, господин судья? – Эрмольд вновь взялся за меч. – Может, лучше мне отрезать его грязный язык, пока наши уши не опухли от оскорблений?

– Эй, вы! – Сдвинув брови, судья строго взглянул на пленников. – Мы так и поступим, если вы будете мешать суду.

– Но…

– Молчать! Будете говорить, когда спросят.

– А нас спросят? – хмыкнув, осведомился Родион.

– Если будет на то нужда! – выспренно ответствовал тунгин.

Подобной нужды пока, похоже, не возникало: вопросы задавались лишь с целью «утопить» обвиняемых. Впрочем, этот балаган не затянулся надолго. Взглянув на тень дуба, служившую тут часовой стрелкой, судья прервал обсуждение и откашлялся:

– Дело мне представляется ясным, как и его решение. Подлые убийцы должны понести строгое, но справедливое наказание по нашим законам, ибо своих у них нет.

– Как это нет?! – снова было закричал Истр, но тут же умолк: по знаку судьи воин ударил его кулаком в печень.

Подросток скривился от боли и застонал.

– Итак… Именем славного народа готов и Этцеля рэкса…

«Этцель рэкс» значит «король Аттила», понял Родион. Надо же, какой интересный спектакль! Эти странные люди на самом деле собираются кого-то казнить?

– Приговариваются к смерти путем сварения заживо в котле! – наконец провозгласил судья.

Напряженная тишина повисла над поселением – площадью, длинными домами под дерновыми крышами, каменной высокой стеной, садами и пашнями.

– Да, это гуннский способ казни, – подтвердил тунгин. – Именно ее и следует применять к чужакам.

– Верно! – обрадованно закричал Эрмольд. – Так этим собакам и надо!

– Да, все по закону, – важно закивали помощники. – Все верно. На какое же время назначим казнь, господин судья?

– Полагаю, неплохо будет приурочить ее к какому-нибудь празднику, скажем – ко дню урожая. Думаю, никто не против?

– Я против, если позволите! – Расталкивая собравшихся, к дубу протиснулся высокий мужчина лет сорока, с бритым худым лицом и стриженными в кружок волосами. – Извините, мои господа, я опоздал. – Он поклонился. – Спешил как мог, но…

– Отец Ингравд… – пронеслось в толпе. – Отче…

Родион с интересом взглянул на вновь прибывшего – это еще кто? Священник, что ли? Так они, выходит, христиане? Что же тогда церкви не видно?

– Прошу простить – мой плащ в пыли, а одежда мокра от пота, – отец Ингравд улыбнулся. – Наших погибших детей не вернуть, но я уверен, их светлые души на небесах. Однако не вижу причин казнить этих антов. Месть – удел поганых язычников.

– Да что ты такое говоришь!

– Судья прав! Казнить, казнить их!

Толпа зашумела: священника никто не спешил поддержать, и ухмыляющийся тунгин хорошо это понимал.

– Так что ты нам предлагаешь, уважаемый отец Ингравд?

– Предлагаю сохранить им жизнь…

Толпа зашумела еще более возмущенно, молодежь засвистела, кто-то даже запустил в святого отца камнем, правда, не попал. Не очень-то они почитают служителей церкви! Может, крещены недавно?

– И использовать их для уплаты налога. Налога кровью. Эти двое, похоже, умелые воины. И, клянусь Господом и сыном Его Иисусом…

– Верно! Он верно говорит! Заплатить ими налог!

– Тем самым мы убережем от гуннского рабства двух наших юношей, разве это плохо?

– Хм, – покачал головой тунгин. – Я смотрю, не очень-то ты почитаешь Этцеля рэкса, святой отец. А мы ведь его данники, не забывай. Кстати, еще не известно, как бы все сложилось, если бы гуннам не помогли подлые анты!

– Ну, это давняя история. Относительно же смертной казни епископ наш и учитель Ульфила говорил…

Что говорил «епископ и учитель Ульфила», дослушать не удалось – тунгин снова махнул рукой, раздалось несколько ударов в медный таз или бубен, и все умолкли.

– Да, эти подлые анты достойны смерти, – с неожиданной звучностью промолвил судья. – Но и предложение святого отца заслуживает внимания. А потому я властью своей выношу вопрос на ваш суд, люди! Как в древние времена великих героев, вопрошаю: кто за то, чтобы предать пленных смерти, соберитесь слева от этого дуба, а предпочитающие отдать их в счет налога – выстройтесь справа.

Родион восхищенно присвистнул: а судья вовсе не дурак, хоть и производил на первых порах впечатление чокнутого фанатика.

Народ одобрительно загудел и живо пришел в движение, расходясь на две группы.

Пленники с волнением наблюдали. На суде присутствовали только мужчины, и толпа разделилась примерно поровну. Противники казни выглядели победнее, а стоявшие с другой стороны от дуба начали их переманивать – хватать за руки, обнимать за плечи, что-то шептать, и в итоге большинство проголосовало за казнь.

– Ну и электорат у них тут, – Родион презрительно сплюнул. – Впрочем, у нас в России не лучше: голосуют сердцем, или задницей, или печенкой, но только не головой.

– Слава Господу, сыну Его Иисусу Христу и… – Тунгин покосился на святого отца и уже куда тише добавил: – Нашим древним богам. Вот мы наконец-то разобрались с этим делом, решив его по справедливости и закону.

– Собаки! – ругался у столба Истр. – Разве ж это справедливый суд? Где ж тут законность-то?

– А ты, дружок, на что-то иное рассчитывал? – Родион усмехнулся. – Скорей бы кончился этот дурацкий спектакль.

Дюжие парни отвязали пленников от столбов и потащили обратно в яму. Родион пару раз чихнул от поднятой ими желтовато-серой пыли, конвоиры тоже чихали и ругались.

– Кормить-то нас сегодня будут, деятели? – спросил молодой человек по дороге. – А то ведь помрем до казни.

Все происходившее казалось дурным навязчивым сном: суд, причудливые дома, странно одетые люди. Ну, и яма конечно же, гнусная и вонючая, накрытая кованой решеткой с тяжеленными камнями сверху.

– Еду вам принесем, так и быть, – уходя, пообещал один из стражей. – Благодарите отца Ингравда, псы.

«Псы» не отозвались никак – не было охоты ругаться понапрасну.

– Ну? – Родион искоса взглянул на приятеля. – Что скажешь?

– Многих слов я не понял, не так хорошо помню готскую речь…

– Откуда ты ее вообще знаешь? Учил?

– Раньше, до гуннов, ее все наши знали. Ну, многие. И молодежь обучали по старой памяти – ведь так делали предки.

– Понятно. А мудрые предки не учили выбираться из таких ям? Ведь нас скоро казнят – сварят заживо в кипятке, это ты понял?

– Да понял. Чего уж тут непонятного…

– Дурацкий спектакль! Как и то ваше похоронное шоу. Господи, да когда ж все это кончится-то?

Родион замолчал, задумался – и мысли его не радовали. Одна деревня придурков – это может быть случайность, а вот две – уже тенденция. Странные одежды, странные дома, суд этот чертов. И на протяжении нескольких дней пешего пути ни одной антенны, ни спутниковой тарелки, ни велосипеда, ни автомобиля. Ну, хоть бы кто-нибудь в пиджаке встретился или в шляпе! И в небе – ни единого самолета, даже следов инверсионных нет. Плохо дело, если логически рассуждать, очень плохо. Неужели…

– Что вздыхаешь, брат? Думаешь, как сбежать? Я тоже.

Вот, все эти люди здешние, называющие себя готами, и тамошние, якобы словены или анты. Предположим, что все они психи, актеры-неудачники, сектанты, больные на всю голову члены клубов исторической реконструкции. Допустим, здесь у них слет, как у туристов. Но ведь какие-то вещи современные должны иметься: мобильники, ключи от машин. Ладно, может, их куда-то на хранение сдали – во избежание неаутентичности, как у этих деятелей говорят. Хорошо, но язык? Что, специально готский учили? Но это ведь историком надо быть или лингвистом, доктором наук – способен ли на это обыкновенный придурок? И наберется ли таких сумасшедших гениев на несколько деревень – ведь это десятки, сотни людей! Ну, допустим, свихнулся целый научный институт, хотя, как гласит народная мудрость, с ума по одиночке сходят, только гриппом все вместе болеют. Но неужели никто ни разу не вспомнит, не заговорит о чем-то современном – о политике, спорте, фильмах, музыке, выпивке, наконец! Истру эти вопросы задавать бесполезно, как Родион убедился – тому бы с психиатром пообщаться…

– Я вот думаю, с решеткой мы вряд ли управимся, – негромко произнес в это время потенциальный пациент. Да, отметил про себя Родион, может, Истр и сумасшедший, но точно не дурак. – Копать надо. Тут кое-где мягкая земля, я пробовал. Только…

– Что? – скорее из вежливости спросил Родион.

– Только знать бы, сколько нам осталось? День, два, больше? Когда у них праздник урожая?

– А когда у вас бывает?

– У нас будет дней через дюжину, не раньше – пока страда, сушка, обмолот.

– Так и у них, наверное.

– Нет, у них раньше. Ты же видел – поля уже почти все сжаты, отскирдованы. Боюсь, не так уж много времени нам осталось.

– А что гадать? Сейчас еду принесут – спросим.

– Думаешь, нас кормить будут?

– Так обещали ведь!

– А, тот бритый жрец… Готы верят в бога, распятого на кресте, но не забывают и старых своих богов – те помогают им в битвах.

– Ага… Тс-с! – Родион вдруг насторожился. – Кто-то идет, кажется.

– Точно – идет, – хмыкнул Истр. – Я давно услышал.

Сверху раздались шаги – кто-то подошел к решетке, загородив солнечный свет, что-то поставил на землю.

– Я принес вам воду и пищу. Сейчас спущу, принимайте.

Корзинка, видать, сквозь решетку не проходила, и неизвестный доброхот (или стражник) спускал все по очереди на веревке: кувшин с водой, завернутые в тряпицу лепешки, сливы и груши. Что ж, спасибо и на этом. Подняв голову, Родион поблагодарил.

– Я всего лишь исполняю свой христианский долг, – сухо отозвались сверху. – Ешьте, пейте. Вечером я приду еще или пришлю кого-нибудь.

– А как долго… как скоро нас… – спросил Истр.

– Праздник урожая через два дня. Именно столько вам осталось, увы, ничего не поделаешь.

– Постойте! – вдруг встрепенулся Радик. – Вы ведь священник, да? Из местной церкви?

– Наша церковь не владеет имуществом, мы – последователи епископа Ария[4].

Все это ничего не говорило Родиону. «Ария», не «Ария» – какая разница? Узнать он хотел нечто другое.

– Раз вы священник, то должны знать, сколько времени прошло с начала нашей эры… Тьфу ты! Со времени рождения Иисуса Христа, конечно.

– Сложно подсчитать… – Отец Ингравд задумался, принялся бормотать себе под нос. – Так… сначала был Тиберий, потом… а за ним Траян… Нет, Траян после… Господь наш Иисус родился примерно четыре с половиной века назад, – решил он наконец.

– Четыреста пятьдесят лет назад?! Всего? – холодея, ахнул юноша. – Я не ослышался, вы так сказали?

– Да, да, именно так. Едва ли я мог сильно ошибиться в подсчетах.

– Значит, сейчас примерно четыреста пятидесятый год! – не в силах поверить, обалдело шептал молодой человек. – Плюс-минус год-другой. Неужели, правда?

На шутника священник вовсе не походил.

Середина пятого века – даже если священник ошибся не на год-другой, а лет на десять, это мало что меняет. Все равно ничего еще нет! Насколько Родион помнил из школьного курса истории – а учился он прилежно и успешно сдал ЕГЭ – в те времена еще не было почти ничего из того, с чем знаком современный человек. Ни Киевской Руси, ни Франции, ни Германии, ни Англии. Нотр-Дам еще не построили. Сильнейшим государством Европы считался Рим… Или империя уже распалась? Нет, разделилась на Западную и Восточную, то есть Византию. А Рим одолевали варвары, германские племена, в том числе готы. Но здесь-то они как очутились? Они должны быть в Западной Европе, в крайнем случае, в Крыму. Но если на одну секундочку допустить, что изменилось время, то почему бы и прочим категориям не пойти иными путями? Философии это нисколько не противоречит: по ней, время и пространство связаны.

– Истр, дружище! – позвал Родион. – Ты знаешь такую реку – Дон? Или Черное море?

– Дон… хм… – подросток задумался. – Есть поблизости большая река, мы зовем ее Тихий, а ромеи – Танаис. А еще одну большую реку – Борисфен или Данапр. А море… море… Эвксинский понт? Слышал что-то, но плохо помню.

Борисфен, Танаис, какой-то понт. А ситуация-то беспонтовая! Без бутылки – точно не разберешься! Параллельная география какая-то.

– Истр, а у вас зимой снег бывает? – озадаченно тряхнув головой, Родион решил зайти с другой стороны.

– Конечно, бывает, и много. А ты думал, кто от вас на юге, тот и зимы не видал? И морозы случаются, и реки замерзают – не каждую зиму, правда, но бывает.

Ну, уже кое-что – находимся не в Африке! Впрочем, главное не место, а время. Неужели действительно четыреста пятидесятый год (или около того)? Это даже не старина, это… архаика! За полторы тысячи лет забросило, даже больше! В дикие и малоизученные времена, о которых никто почти ничего толком не знает! Ну, были какие-то варвары… кочевали… народы переселялись. Зачем, спрашивается, чего им на месте не сиделось? В Рим тянулись не то грабить, не то на заработки, повышая криминогенную обстановку. Как гастарбайтеры в Москве, ничего принципиально нового.

– Ты чего, брат, сидишь-то? – Истр толкнул в плечо задумавшегося Родиона. – Давай помогай копать!

– Копать?

Ах да, ну, как же! Раз помощи от полиции раньше чем через полторы тысячи лет ждать не приходится, надо полагаться на себя.

Но голыми руками рыть оказалось трудно, почти невозможно: сперва шел слой глины толщиной с ладонь, а дальше земля оказалась твердая, будто камень. Сломав ноготь, Родион выругался и сплюнул:

– Да тут, братец ты мой, экскаватор нужен! Ну, или, хотя бы лопата, кирка…

– Нету у нас кирки. Хочешь жить – и так справишься, – с цинизмом, уже не удивительным в столь молодом парне, отозвался Истр. Родион начал понимать: в этом мире каждый привык спасать себя сам. – Не сидеть же просто так, врагам на радость?

– Да тут не только ногти – руки переломать можно! Слушай, а давай-ка я к тебе на плечи встану. Выдержишь?

– Спрашиваешь! Я, брат, тебе не слабак какой-нибудь!

– Да я заметил, что не слабак. Только уж больно тощий.

Оказавшись наверху, Родион уперся левой рукою в край ямы, правой же попытался расшатать решетку, но все усилия оказались напрасны.

– Да-а, – опустившись снова на дно, устало промолвил юноша. – Зацепить бы ее тросом к «КамАЗу» да дернуть. Плечи-то я тебе не отдавил, братец?

– Да не такой уж ты и тяжелый!

Усевшись наземь, Родион посмотрел на свою руку – даже здесь, в тени на дне, была хорошо заметна широкая рыжая полоса, пересекавшая ладонь.

– Ржавчина…

– Ну, да – ржа. – Истр глянул с недоумением. – И что?

– Как ты думаешь, старая у них эта яма?

– Пожалуй, да. Места здесь мало, больше двух-трех человек сразу держать не получится, а дерьма в отхожей ямине – много, ишь, смердит-то!

– Да уж, – Родион поморщился. – Мог бы и не говорить. Яма, значит, старая. Решетка, судя по ржавчине, тоже не новая. Так неужели она везде одинаково крепкая?

– С виду так. – Истр поднял глаза. – Крепкая.

– Вот и тюремщики наши так думают. А вдруг они ошибаются?

– Ты предлагаешь проверить? – Парнишка с готовностью вскочил. – Давай теперь я полезу!

– Ладно, ладно… Потом, чур, поменяемся!

Истр копошился наверху долго, не уставая командовать: туда подвинься, сюда… пару шагов влево… вправо…

– Ну, что там? Нашел что-нибудь?

– Да нет пока… Может быть…

– Ну, так не пойдет. Слезай!

Спрыгнув, подросток недовольно поморщился.

– Что глазищами засверкал? – накинулся на него Родион. – Туда его подвинь, сюда. Нет, брат, этак мы зря туда-сюда метаться будем. В любом деле главное что?

– Что?

– Методичность!

– Ну, вот опять непонятное слово.

– Сейчас поймешь. А ну-ка, подставляй спину. И, обрати внимание, сейчас я тщательно проверю весь этот сегмент… то есть край, потом ты – следующий, чуть левее. Понял? Сперва края проверим, потом середину. Если дотянемся…

– Дотянемся, – усмехнулся Истр. – Главное, отыскать бы хоть какую слабинку.

Края решетки, черт бы их побрал, оказались крепкими – ни один прут не прогнулся, не дрогнул даже. А вот середина…

– Внимание… Иду!

Оторвавшись от стенки, Родион сделал шаг, потом другой. Истр, придерживаясь за решетку сверху, балансировал у него на плечах, будто цирковой акробат. Аттракцион братьев Доброгастовых! Спешите видеть! Алле… Оп!

– Есть! – Голос подростка дрогнул. – Нашел! Слышишь, брат! Тут вот… вот… Дрожит, прогибается… Сейчас-сейчас, я на ней повисну… Эх, я слишком легкий! А ну-ка, дерни меня за ноги!

– Только ты ухватись покрепче!

– Уже!

– Ну, тогда… р-раз-два…

Они завалились наземь оба, но тем не менее были счастливы: в руках Истра остался вырванный из решетки прут!

– Вот заодно нам и оружие! – улыбался подросток.

– Заточка выйдет изрядная, – согласился Родион. – Да не сиди ты, давай, подтягивайся! Выбираться надо – солнышко заходит, скоро нам еду принесут, а тут решетка почти выломана!

Парнишка не заставил себя упрашивать: живо вскарабкался на плечи Родиона, ухватился за прутья.

– Ну, как, протиснешься?

– Сейчас… рубаха мешает… Сейчас.

Скинув рубаху, Истр вновь забрался на плечи, подтянулся… Пролез! Черт побери – пролез ведь!

– Ну, как там наверху, хорошо, да?

– Камни тяжелые… Едва отвалил… И много их!

– Ты вот что: подложи под решетку прут, обопри на камень, надави, ну, используй как рычаг – понимаешь?

– На камень? А, понял… Давай, бросай прут!

– Отойди, в башку еще попаду.

– Не попадешь – я увертливый.

Выкинув прут наверх, Родион азартно потер руки и вдруг засмеялся. Господи… Ну, приподнимет Истр решетку, да только как туда добраться-то в одиночку? Кто ему теперь-то плечи подставит? А до решеточки метра три с половиной, допрыгнуть – никак, и стенка отвесная.

– Все! Готово, брат!

– Слышь, парень, – окликнул осененный ценной мыслью Родион. – Сбрось-ка мне сюда пару-тройку камешков, побольше которые!

– Сейчас! Оп…

Немного погодя в яму рухнул увесистый булыжник.

– Черт, ты что творишь-то?! Едва голову не проломил. Ладно… Давай еще.

Соорудив из камней шаткую пирамиду, Родион забрался на нее, постоял, стараясь найти равновесие, потом подпрыгнул, цепляясь за край ямы, подтянулся.

– Держись, брат! – Истр поспешно протянул сверху руку.

– Сам держись! А не то обратно уволоку.

Еще немного, немного… чуть-чуть… протиснулся… вот оно! Все! Свобода-а-а-а!

– Ну, что теперь стоять-то? Бежим! Извини, голопузый, рубашку я твою не прихватил, как-то не до того было.

Яма располагалась на краю селения, почти у самой стены, сложенной из серых камней – высотой в два человеческих роста. Меж стеной и домами были посажены сливы, смородина, еще какие-то ягодные кусты, способные послужить временным укрытием.

– Смотри-ка, – наклонившись, Истр приподнял валявшуюся на земле жердину. – Это ж для стога!

– Отлично! Тогда чего ждем? Давай, лезь первым. Встречаемся там, внизу… где-нибудь.

– Брат, а может, лучше подождем темноты?

– Вечером нас кормить придут – забыл?

– Ах, да…

Осмотревшись, беглецы прислонили к стене жердину.

– Давай, братишка!

Истр быстро и ловко полез первым и через мгновение уже скрылся из глаз. Спрыгнул – знать бы еще наверняка, куда приземлился? Но вроде бы покуда все было тихо…

– Не думала, что вы выберетесь сами!

Услыхав за спиной тихий голос, Родион вздрогнул и обернулся. Да так и застыл с разинутым ртом: перед ним стояла до невозможности красивая девушка в белом льняном платье и с серебряным ожерельем. Очень светлые волосы с легким солнечным отливом, будто белое золото, под черными дугами бровей – темно-голубые глаза, как грозное море. И Родион мгновенно узнал ту фею, что уже давно являлась ему во сне. Она!

– Ты?! – одновременно произнесли они, словно разом выдохнули.

И сделали шаг навстречу друг другу. Девушка, как успел заметить молодой человек, тоже казалась безмерно удивленной.

– Тебя зовут Хильда? – с улыбкой спросил Родион, которому, здраво рассуждая, следовало бы огреть не вовремя появившуюся девчонку жердью по голове и бежать со всех ног.

– Да, Хильда… – Девушка не сводила с него глаз. – А ты… я знаю – Радомир. Я часто вижу тебя во сне…

– А я – тебя!

За деревьями послышались голоса, и Хильда вздрогнула:

– Скорей! Тебе надо бежать! Там, на берегу, в камышах, есть челнок с зеленой меткой. Весла рядом. Возьмите его и плывите вниз по течению, обязательно вниз, сколько сумеете.

– Почему? – Взявшись за жердь, молодой человек обернулся.

– Отец Ингравд и его сторонники хотели вас выкрасть и спрятать в заброшенном доме, вверх по реке, чтобы потом отдать гуннам.

– Видел я уже этот дом. И что с нами сделают гунны?

– Не знаю, – девушка повела плечом. – Обратят в рабство или заставят воевать за них. С гуннами ничего нельзя знать заранее. Ну иди же, не стой! Прощай.

Повернувшись, юная красавица быстро пошла прочь, в ту сторону, откуда доносился людской гомон.

– Хильда! – негромко позвал Родион.

Услышит или нет? И обернется ли, если услышит?

Обернулась! Ах, как вспыхнули ее глаза – голубые, яркие, небывалой красоты!

– Да?

– Мне кажется, мы с тобой еще обязательно встретимся!

– Я надеюсь! – Помахав рукой, девушка улыбнулась. – Удачи тебе, Радомир! Да, вас хватятся не раньше завтрашнего вечера. Это мне поручили принести вам еду.

Фея ушла, скрылась за грушевыми деревьями, и Родион, проводив ее взглядом, вскарабкался наконец на стену…

О Боже! Внизу оказался ров метров шесть-семь глубиной, да еще и без воды, очевидно, недавно выкопанный. Не свернуть бы шею! Благо еще, поблизости не было часовых, верно, стояли у ворот и на сторожевой башне.

Молясь, чтобы не переломать ноги, Родион собрался с духом и прыгнул. В ушах свистнул ветер, сердце замерло, но все же опыт туриста помог – беглец рассчитал все правильно и приземлился на каменистое дно вполне удачно, после чего сразу бросился в густые камыши. Ров был соединен с рекой, но перемычка мешала ему заполниться водой. Немного отдышавшись, Родион пробрался камышами к реке, змеей скользнул к ивам…

– Ну, наконец-то! Давно тебя дожидаюсь!

– Истр!

– А ты кого хотел? Что так долго, брат? Я уж думал, плохи дела…

– Идем, – юноша махнул рукой, – спустимся к реке, выждем, а как стемнеет – украдем лодку. Присмотрим, пока светло.

– Да хоть бы какую найти!

– Хоть бы какая нам не подойдет. Будем искать челнок с зеленой меткой. Что за метки – не знаю.

– Откуда ты…

– От верблюда! Один разговор подслушал. И этого челнока долго потом не хватятся.

– А! Вот почему ты так долго.

Прячась за ивами и камышами, друзья вскоре обнаружили искомое суденышко с зелеными узорами на носу.

– Этот? – обернулся Истр, первым его заметивший.

– Похоже. Пошарим по камышам – должны быть и весла.

Весла тоже нашлись, а тем временем почти стемнело. Сумерки, как всегда на юге, оказались короткими, и вот уже на небе вспыхнули звезды.

– Пора, – вставая, решительно заявил Родион. – Нечего тут высиживать. Значит так… Сейчас уводим челнок на середину, садимся и плывем вниз по течению.

– Вниз? Но нам ведь надо вверх!

– Делай, как тебе сказано, и не спорь. Пошли…

Бросив весла на дно, они столкнули челнок в воду, вплавь вывели на середину реки, придерживаясь за борта, а там уж и забрались внутрь. На берегу стояла тишина – похоже, никто их оттуда не заметил.

– Какие мы с тобой молодцы! – радостно засмеялся Истр, когда готский поселок скрылся за излучиной. – Настоящие воины – смелые, хитрые, ловкие!

– Да уж, – ухмыльнулся молодой человек. – Куда ловчее! Если бы не чьи-то голубые глаза…

– Чьи глаза, брат?

– Так… о своем я…

В черной воде отражались желтые звезды, где-то рядом, на плесе, играла крупная рыба, а на берегу в отдалении выл одинокий волк. Челн почти сам собой легко скользил по течению.

– Ты больше не греби, брат, – обернувшись, посоветовал сидевший на носу Истр. – А то еще наскочим с разбегу на камень!

Глава 10

Лето – осень 450 года. Южная лесостепь

Наречение

Обратный путь получился долгим – вскоре бросили челнок и шли пешком, запутывая следы. Зато было время обдумать все приключившееся и даже наметить план дальнейших действий. Тот факт, что неведомая сила перенесла Родиона в четыреста пятидесятый год, ему принять было трудно, но он не мог больше не верить собственным глазам. Все эти селения, старинная одежда и, самое главное, полное отсутствие признаков двадцать первого века! Ведь сколько они ни прошли, а не заметили на живописных берегах реки ни единой пивной бутылки или бумажки от какого-нибудь «сникерса» – в то время как кострища встречались, а значит, люди эти места посещали. В двадцать первом веке такого никак не может быть – чтобы отдыхали, а банок, стекляшек, окурков и мятых одноразовых тарелок после себя не набросали. В перемещение по времени и то легче поверить, ей-богу… И остается сделать вывод, что готский священник говорил правду: на дворе действительно четыреста пятидесятый год, то есть пятый век от Рождества Христова.

Но тогда неотвратимо встает следующий вопрос – как обратно-то выбираться? Хотя бы попробовать надо, но с чего начать? «Болото! – осенило Родиона. – Именно там причина!» Он хорошо помнил, как угодил в трясину и едва не утонул, как вода сомкнулась над его головой, почти заставив мысленно попрощаться с жизнью – вот тогда-то все и произошло! Ведь выбравшись из трясины, он сразу же услышал голоса, потом обнаружил привязанного к тяжелой колоде Истра…

Значит, имеет смысл разыскать то самое место. Истр поможет – он ведь там поблизости сам едва не утонул, а окрестности села знает.

– Слышь, помнишь ту болотину? – окликнул Родион товарища. – Ну, из которой мы с тобой еле выбрались.

– Болото? – Сидевший на обрыве Истр обернулся. – Конечно, помню. Если бы не ты…

– Расскажи еще раз: как ты там оказался?

– Да чего там рассказывать… – Истр отвернулся и посмотрел вдаль, на бескрайние степи, тянувшиеся почти до самого горизонта, вдоль которого синел широкой полосой лес.

– Я к чему спрашиваю – ты место это отыскать сможешь?

– Место? – Подросток наморщил лоб. – Наверное, смогу. Не о том ты сейчас заботишься, брат! Сначала домой нужно добраться.

– Доберемся, погони вроде бы нет.

– Погони-то нет, но кто сказал, что окрестные племена – мирные? Пора костер разжигать да рыбу бить на порогах, – Истр быстро поднялся, взял острую палку с обожженным концом. – Я за рыбой, а костерок с тебя. Огниво во-он там, под кустом.

Огниво они нашли в чужой лодке, в первый же день побега. Обойдя какое-то селение, подобрались незаметно, надеясь раздобыть соль. Соли не нашлось, зато разжились огнивом, что тоже неплохо – не жрать же пойманную дичь или рыбу сырыми? А уж насчет рыбы и дичи Истр оказался мастак! Что и говорить – первобытный парень. Родион при всей своей ловкости ни за что бы в рыбину палкой не попал. Огонь разводить – и то едва выучился, все пальцы отбил. Стучать изогнутой железякой по кремню, высекая искру, – это тебе не спичкой чиркнуть. Родион радовался теперь, что дома хватило ума не пристраститься к сигаретам. Ведь почему подростки курят? Потому что друг перед дружкой выделываются: вот, мол, я какой большой уже, сигаретиной дымлю, будто взрослый мужик! А еще водки могу выпить! И девку снять! Смотрите все, завидуйте. Родион без этого обошелся: на турслетах призовые места занимал, для самовыражения хватало. Взрослые они, дескать, потому что пиво умеют пить? А костер в сыром лесу с одной спички разжечь – слабо? Впрочем, добыть огонь с помощью спичек ему теперь казалось детской забавой.

Но вот наконец костерок запылал, и светлое пламя слилось с оранжевым закатным солнышком. Неширокая протока густо заросла камышом, ивняком и смородиной; жаль, осень скоро, ягод почти не осталось. Осень… Черт! Как же там братья-туристы – Валентиныч, Катерина Олеговна, Валька? Никогда, ни на одном слете такого не бывало, чтобы человек пропал бесследно. Это же ЧП! Ну, бывает, покалечится кто-нибудь, руку или ногу сломает, но так, чтобы ночью ушел на маршрут и не вернулся! Ищут сейчас, поди, спасателей вызвали, все болото слегами прошарили. Неудобно-то как – людей подвел дурацким своим исчезновением. Как потом тому же Валентинычу в глаза смотреть? Извиниться, объяснить ситуацию: я в пятом веке был, в плену у готов, так получилось… Ага, чтобы прямо со слета – в сумасшедший дом! Нет уж, придется что-то другое придумать.

Подкинув в костерок хвороста, Родион тихонько рассмеялся: ишь ты, уже сочиняет, как свое отсутствие объяснить, будто в школе урок прогулял. Еще бы выбраться отсюда, из этого чертова пятого века! Сомневаться Родион почти перестал – никак иначе объяснить происходящее было невозможно.

Красные угли как раз пылали жаром, когда с реки прибежал Истр с уловом – мокрый, веселый, уселся к костру, ловко вскрыл рыбье брюхо острым камнем. Родион даже позавидовал: и из бывалых туристов мало кто сумел бы в этом деле обойтись без ножа. А этот – пожалуйста.

– Кушай, брат! – перевернув подрумянившуюся добычу, махнул рукою подросток. – Вкусная!

Родион улыбнулся:

– И правда вкусно. Эх, жаль соль никто в лодке не позабыл!

– Смеешься, что ли? – удивился Истр. – Кто же соль в лодке оставит-то? Она в наших местах знаешь сколько стоит? На вес золота почти. Правда, у нас в селении есть, у Доброгаста в закромах. Жаль, что так все вышло. – Парнишка тяжело вздохнул. – Не удалось нам отомстить! А может, наши успели все-таки? Ну, хоть кого-нибудь… А то ведь придем домой – смеяться над нами будут.

– Не будут, – Родион потянулся за вторым куском. – Мы ведь не так просто прогулялись. Сведения важные принесем: где готы живут, сколько их, какие у них укрепления. Все это мы теперь знаем.

– Да, – подумав, согласился Истр. – Ведаем. Так, мыслишь, смеяться не будут?

– Говорю же, не будут. Особенно как про погибших узнают. Двоих-то наших парней… того…

– Зато остальные выбрались.

– Да. Если их потом не поймали.

Для ночлега Истр выбирал такие неудобные места, что Родион поначалу возмущался и спорил: и сыро тут, и кустов приличных нет, даже задницу подтереть нечем, зато вон там, у обрывчика над речкой, и сухостой, и вообще красиво – любой турист именно там палатку бы поставил. Но в ответ на эти вполне резонные замечания спутник обидно расхохотался:

– Странный ты человек, брат, опять чушь какую-то городишь. Да, есть места поудобнее, но как раз потому нам туда и нельзя. Местные охотники да рыбаки сами там останавливаются, а нам и на глаза никому показываться не надо, и следов оставлять. Чужаков нигде не любят. А сюда, в болото, никто не зайдет. Так что терпи, брат: неудобно, зато безопасно!

Родион больше не спорил: понял его правоту. Сообразительный парень Истр, да и опыт виден.

К счастью, обошлось без дождей. За два дня миновали степь, и к вечеру изумрудно-голубой океан трав с редкими вкраплениями кустарников, кое-где прорезанный руслами речек, сменился дубравами и буковыми рощицами. Потом замелькали липы, тополя, рябина, постепенно переходя в густые массивы растительности, где преобладали кустарники, но встречались и сосны.

Не тратя времени даром, Родион по пути расспрашивал Истра о житье-бытье – обычаях, праздниках, людях. Узнал много нового, причем такого, что шло вразрез с тем, что говорили в школе, например, о тех же готах.

Описания многочисленных праздников и племенных богов молодой человек пропускал мимо ушей, полагая лишним забивать голову подобной чепуховиной. Зато весьма интересовался болотом: не происходили ли там какие-нибудь непонятные или необъяснимые случаи, не появлялись ли оттуда странные люди или вещи.

– Необъяснимого ничего не бывает, – перепрыгнув через ручей, отозвался подросток. – Все ведь делается волею богов.

– Ах, ну да, конечно, – Радик едва скрыл издевку. – И все же, неужели никогда ничего странного не случалось? Хотя бы очень давно, при дедах? Может, старики что-то помнят?

– При дедах мы здесь не жили, – Истр покрутил головой. – В давние времена наш род обитал южнее, где теперь готы. В леса ушли после появления гуннов. Правда, они и сюда добрались, и теперь мы платим им дань кровью – отдаем молодых воинов.

– Что-то я гуннов у вас не видел.

– Подожди, еще увидишь. Сейчас не время.

Какое-то время друзья шагали молча, и каждый думал о своем: Истр о родном селении, а Родион… Радоваться пока было нечему.

– О болотине навий Влекумер может знать, – неожиданно промолвил парнишка. – Он частенько там бродит, с богами говорит.

– Влекумер? Крючконосый дед с бровями вразлет?

– Агу, дед… За ним не всякий молодой угонится. Недавно двух новых жен в дом привел – в придачу к тем, что уже были.

– Силен мужик, что и говорить, – Родион покачал головой. – Как бы с ним перемолвиться словечком?

– Не советую, – Истр вдруг нахмурился и потряс головой. – Влекумер – он себе на уме. Не зря его в селении боятся – он ведь волхв, навий. Но больше него о болоте никто знать не может. Разве что Хотобуд, его племянник.

– Хотобуд? – оживился Радик. – Тот парень, который с нами был? Что же ты мне раньше-то не сказал, дружище?!

– А ты раньше про болото не спрашивал.

И правда, не спрашивал.

– Да и жив ли Хотобуд? – вздохнул Истр. – Или готами убит?

Кто знает?

Жив оказался Хотобуд! Он и был первым, кого они встретили, оказавшись наконец в угодьях Доброгастовой общины, – вдвоем с каким-то мальчишкой вытягивал с лодки сети раненько поутру.

– А вон он, твой Хотобуд! – Истр сразу углядел с бережка знакомое лицо. – Живой и здоровый.

– А точно – он? – Родион всмотрелся. – Издалека не разберу.

– Да он один у нас такой чернявый. Слава богам – пришли, значит! Слышишь, брат? Наконец-то мы дома!

Стало быть, не убит Хотобуд, отметил про себя Родион. Значит, он из тех, кому удалось сбежать. Интересно будет с ним поговорить.

А Истр уже мчался к воде, размахивая руками и вопя:

– Эй, Хотобуд! Хотобуде-е-е!

Тот вдруг бросил сеть, оглянулся, всмотрелся – а потом схватил со дна лодки лук, живенько наложил стрелу и спустил тетиву.

К счастью, Истр оказался парнем ловким – услыхав свист стрелы, тут же упал в воду.

– Эй, эй! – закричал с берега Родион. – Хотобуд, не стреляй! Свои! Это же мы с Истром. Мы от готов сбежали!

Вздрогнув, Хотобуд обернулся на новый голос, а Истр уже поднялся на ноги.

– Это ж я, Хотобуде! – крикнул он.

– Ой! Да это ж и впрямь наши! – Сидевший в лодке мальчишка тоже узнал обоих. – Вернулись!

– А, теперь вижу, что наши, – Хотобуд попытался улыбнуться, но улыбка вышла больше похожей на досадливую гримасу. – Рад, что боги услышали наши мольбы и помогли вам.

Вечером этого же дня беглецы подробно рассказали обо всех своих приключениях. Слушал их совет старейшин: Доброгаст, Межамир, Витенег, Сдислав. Все это были уважаемые в селении люди, не суетливые, не говорливые, почтенные, чем-то похожие между собой – не внешностью, а скорее манерой держаться и общностью взглядов. И Влекумер присутствовал – как же без него? Как Родион успел выяснить, свою должность тот получил по наследству: и дед его был волхвом, и отец.

По ходу рассказа старейшины задавали вопросы.

– Четыре для пути, говорите?

– Может, и пять, если не очень быстро идти.

– Все на заход солнца?

– Там броды, Хотобуд их знал, да и мы запомнили.

– Да, Хотобуд и Ятвиг нам все рассказали.

Кстати, Хотобуд уже бегло пересказал свою часть истории. Ничего неожиданного Истр и Родион не услышали: дескать, заснули парни, проснулись от шума драки, увидели готов, пришлось сражаться, Доможира с Оровидом убили, а им двоим удалось уйти.

– Говорите, у них каменная стена вокруг селения? – продолжали расспрашивать старейшины.

– И ров глубокий.

– Надо и нам такую ставить, что скажете, отцы?

– Где взять столько камня?

– Зачем камень? Деревом обойдемся.

– А гунны? Они что скажут?

– А что же они нас от готов не защищают? Пришлют воеводу – поговорим. Теперь о Раде речь пойдет, – Доброгаст повернулся к парню. – Ты изгой, это плохо. Нельзя человеку жить без роду-племени. Я сегодня размышлял: парень ты неплохой, воин отважный. Тем более, у нас ведь останешься?

– Думаю, так. – Родион пожал плечами.

– Ну вот, – довольно ухмыльнулся старейшина. – Тогда завтра все и сладим. Имя себе выбери, сыне!

Родион не сразу понял, но Истр, сидевший рядом, ткнул локтем в бок и шепнул:

– Вставай, брат! Кланяйся! Честь тебе великая… теперь и в самом деле мне братом будешь! Всем нам.

«Великая честь» была оказана Родиону уже на следующий вечер. Сперва истопили «черную» баньку и прислали девку-рабыню – спину тереть. Родион сперва было застеснялся, потом плюнул – в конце концов, баня ведь. Да и девчонка оказалась ничего себе: большеглазая, худенькая, как раз в его вкусе, и грудь маленькая – а то ведь такие бывают, что убить можно… У этой грудь в ладони помещалась – сама и предложила проверить, уже после, в предбаннике… Там все и сладилось. Потом кваску попили, поболтали. Родион и тут не упустил случая расспросить про болота, но девчонка тут ничем помочь не могла: сказала только, что как-то брала краем болота бруснику, но ничего непонятного не видала – медвежонка разве что.

– Какого медвежонка? – тут же насторожился парень. – Плюшевого? Пластмассового? А, может, на нем еще и иероглифы были или надпись – «Мэйд ин чайна»?

– Не поняла, – девчонка расхохоталась. – Обычный медвежонок был, бурый. Рычал так смешно!

А потом мужики пришли: дескать, одевайся, ждут тебя все. Надев чистые порты и льняную рубаху с вышивкой, Родион вышел.

На берегу реки, на крутояре, под россыпью мерцающих звезд ярко горел костер, подкидывая искры в фиолетовое вечернее небо. Вокруг собрались люди – парни и молодые мужики, многие – с короткими копьями и щитами. Перед костром лежала колода, на которую Родиона усадили – так, чтобы не касался земли. Навий Влекумер в «рабочей одежде» и с жутковатыми ожерельями из птичьих и змеиных черепов, с секирой за поясом, побрызгал на голову парня водою из чаши, приговаривая:

– Яко тоя вода чиста, тако будет чисто лице; яко тоя вода чиста, тако будут чисты мысли; яко тоя вода чиста, тако будет чисто имя!

И вдруг, выхватив секиру, взмахнул над головой Родиона. Тот, сидя к жрецу спиной, этого не видел, но почувствовал, как сверху просвистело тяжелое лезвие – раз, другой, третий! Затем навий выбросил секиру себе за спину, и среди присутствующих прокатился радостный гул – значит, упала она как надо и можно было продолжать обряд. Влекумер тогда схватил зажженный факел, трижды обнес его вокруг Родиона, потом снова окропил водой, посыпал зерном.

– Гой! Гой! Гой! – все это время громко кричали собравшиеся. Видать, одобряли.

Наконец жрец остановился, поднял руки к небу и торжественно провозгласил:

– Нарицаемо имя тебе… Радомир!

– Радомир! – подхватило эхо, разнеслось по селению, на берега реки, к лесу. – Мир… мир… мир…

По толпе прокатился гул удивления – никто не ожидал, что неведомо откуда пришедшему парню дадут имя почитаемого древнего вождя. Родион выбрал его себе не случайно. Если взять первые буквы от его настоящего полного имени – Родион Даниилович Миронов – то и получится: Ра-до-мир. А к тому же именно так он звался в своих чудесных снах, в тех самых, где видел Хильду еще до первой встречи с нею наяву. Хильда и Радомир – ну черт возьми, чем не пара? Истр поначалу не верил, что его новому брату позволят носить столь почетное имя, но выяснилось, что в ночь перед наречением воевода Радомир, что ушел в болото, явился во сне Влекумеру, Доброгасту и другим старейшинам и повелел назвать пришельца в его честь. Стало быть, и правда это все не случайно!

– Пей, нареченный брат наш! – Истр в праздничной белой рубахе протянул братину с медом. – Пей, Радомир, сын Доброгаста! Помяни наших предков – теперь они и твои.

– Слава великим предкам! – Новонареченный поднялся с колоды, но чуть не упал – ноги затекли. Однако удержался, даже братину не выронил, лишь расплескал чуть-чуть. Выпил – в чаше оказалась та же медовуха, легко льющаяся в горло. С прошлого раза хорошо помня ее коварное действие, он увлекаться не хотел, но обычай требовал выпить все до дна. Благо, она была налита далеко не доверху.

Однако пока ноги держали, и Радомир, как он уже привыкал себя называть, огляделся. Откуда ни возьмись, появились девушки в цветочных венках, подхватили нареченного под руки, закружили в хороводе, запели:

То не свет-заря разливается,

То не солнышко с ясным месяцем,

Да роса блестит скатным жемчугом!

Хорошо девчонки пели, душевно! Одну песню закончили, другую завели. Радомир слов уже не различал, и слышалось ему нечто другое, всплывшее из глубин памяти:

Милая моя, солнышко лесное…

Где, в каких краях, встретиться с тобою?

А вот с плясками уже ничего у него не вышло – ноги заплетались, хорошо, новообретенный брат Истр поддержал, не дал упасть, спас от конфуза. Зато голова была ясной, будто эта вот звездная ночь – колдовская, волшебная! И все люди вокруг казались такими родными, будто он всю жизнь с ними прожил, будто они от рождения ему братья и сестры – Истр, и тот улыбчивый кудрявый парень, и эта девушка… и та… и эта…

– Эх, дай-ка я тебя поцелую, сестренка!

Поцеловал жарко, аж раскраснелся. Ноги подводили, а целоваться-то хотелось – как же без этого, праздник ведь, да еще в его, Родиона-Радомира, честь! Пустячок, а приятно! А небо-то какое! А месяц, звезды! И к-крутятся… все быстрее, быстрее…

Возрождаясь для новой жизни в семье Доброгаста, Радомир пришел в себя под березою. Помотал головою, на удивление ясной. Праздник продолжался, девушки и парни все так же резвились, играли, пели. Людей постарше не было – видать, гуляли своим кругом, чтобы не напиваться на глазах у молодежи и не подавать дурной пример. Ай, нехорошо! Надо бы и с мужиками выпить – Витенегом, Межамиром, Сдиславом… С Доброгастом особенно – он ведь теперь ему, Радомиру, второй отец. Или даже первый…

– Ты тут посиди, брате. – Откуда-то возник радостный Истр. – Хочешь, я тебе медку принесу?

– Не-е, – застонал Радомир. – Не надо, хватит уже… А вот с мужиками-то… со старейшинами то есть, надо бы выпить.

– Не надо, – рассмеялся парнишка. – У них свое гулянье, ты до него не дорос еще. А здесь для нас, молодых! Пей, пляши, веселися!

– А завтра, поди, на работу вставать?

– Да, страда, страда завтра. Еще не закончили. Завтра, брат, и нам с тобой скирды таскать.

– А сможем?

– Доброгастовы да не смогут? Не смеши, брат!

Звездная ночь плескалась весельем, искрилась кострищем и плясками. Немного оправившись, Радомир поднялся на ноги, опираясь на плечо Истра, подошел к костру под приветственные крики парней и девчонок. Поискал глазами ту, из бани – Малосту… Не нашел, ну и ладно – красивых девчонок хватало. Улыбнулся – ах, хорошо-то как, как хорошо!

Глава 11

Осень 450 года. Поселок

Навий

Все население деревни строило стену. Из ближайшего леса возили бревна, отесывали, ставили тын, сколотили уже крепкие ворота, и сейчас кузнецы обивали их толстыми железными полосами. Страда закончилась, прошел обмолот, желтели деревья и жухли в степи травы, а высоко в небе курлыкали журавли, сбиваясь в стаи. Осень пришла незаметно – уж очень много было работы, некогда оглянуться. Все жители селения, родичи и соседи, трудились на равных, зато все вместе, а так веселее. Там – острое словцо, там – два, глядишь, уже и смех пошел, а поблизости кто-то затянул песню:

Моя ладушка, красна девица,

От красы ее травы клонятся,

И поют ей с небес песни звонкие!

И не случайно: слава богам, страда закончилась до дождей, урожай сберегли, наступала пора свадеб. В селении живущие по соседству семьи давно успели породниться, почти все парни и девушки друг другу приходились братьями и сестрами, поэтому уже лет двадцать невест искали на стороне. В давние времена, когда еще с готами мирно жили, не зазорно было и от них девушку в дом привести или свою им отдать.

Уж ты ладушка, красна девица!

Открой в сердце своем ты тропиночку

Да дороженьку – мостик радужный

Ты для вольного сердца молодца.

Хорошо пели, дружно, Радомир тоже бы подхватил, да стеснялся – боялся попасть не в лад. Да и грустно было: его-то ладушка о-о-ой как далеко, вряд ли скоро придется свидеться.

А Доброгаст-то не промах – нового сыночка женить задумал. В пристройку, где жили неженатые парни, являлся часто: присядет, и давай с Радомиром разговоры вести. И все к одному клонил – к женитьбе.

– За леском, за кленовой рощицей, Озогля-река течет, там в селениях девки красны, тебе понравятся, парень! Женишься пока на одной, обживетесь, детишки пойдут, а там, как на ноги встанешь, можно будет и еще подобрать. Одна жена – это разве дело? Так, уткам на смех.

Родион все отнекивался: молод еще жениться, дескать, вот, на следующий год разве что…

– Э-э-э, в следующее-то лето и Истр, детинушка, в силу войдет, тоже женихом станет! – Старику все хотелось пораньше уладить дело.

– Вот и славно! Вдвоем за невестами и поедем, как истинные братья.

Поохал, поохал Доброгаст, да махнул рукой – что тут скажешь? Не уговорил, ладно – пусть уж следующим летом.

Ты для вольного сердца молодца-а-а-а!

Славная была песня.

– И… поднатужтесь, братие! – командовал строительством тына кряжистый рыжебородый мужик самого разбойничьего вида, по имени Годомысл.

Все знали, что довелось ему за жизнь повидать немало: попал в юности в плен и только через тридцать лет в родные края воротился, а до того бывал даже у ромеев и работал на строительстве крепостей, так что понимал в этом деле получше многих.

– И… да помогут нам боги… р-раз! И-и-и… Пошла, пошла, пошла…

Напряглись, потянули за веревки, подняли окованные ворота, на петли навесили. Вот теперь как: было село, а стал настоящий город! С виду – не хуже ромейских, радовались новоявленные горожане, разве что не из камня, а из дерева выстроен. Даже начали обсуждать, как назвать его?

– Велесовым градом назовите, – хмуро посоветовал жрец Влекумер, но народ не поддержал: чай не святилище Велесово тут.

Жрец один был недоволен строительством, шипел, ругался: зря, мол, вдруг да не понравится гуннам? Велят все разрушить или сами сожгут, а еще дань увеличат в наказание. Вот и сейчас что-то такое сказал злобно, сплюнул, великого Аттилу вспомнил.

– Да, – почесал за ухом Годомысл. – О гуннах-то мы не подумали.

– А что про них думать? – презрительно хохотнул Истр. – Понравится, не понравится… Нас теперь и гунны так просто не возьмут!

– Возьмут, – строитель махнул рукой. – Нас мало, а гуннов тьмы и тьмы. К тому ж они колдуны, говорят. Кто к ним пристанет, в походы с ними ходит, тот и сам гунном становится!

– А! Вот почему из наших парней, к ним отправленных, ни один еще домой не вернулся, – задумчиво пробормотал светлокудрый парень из Доброгастова рода, по имени Тужир.

Все примолкли, не находя возражений. Неужели и правда все гунны – колдуны?

– А навий-то, поди, опять на болота захаживал, – посмотрев вслед жрецу, негромко промолвил Истр. – И что его так в злые места тянет?

– На то он и навий, брат, – Тужир улыбнулся. – И дело свое знает: пока страду не закончили, уберег нас от дождя!

– Да, – согласно кивнул Годомысл. – Тут Влекумер молодец – с богами ладить умеет.

– Еще бы! – невесело хохотнул Тужир. – Не зря ведь девчонку в болото бросили… с богами договариваться послали.

– Куда кого бросили? – Радомир посмотрел на Истра. – Что-то я ни о чем таком не слышал.

– Мы с тобой на молотьбе были, к ночи с ног валились. Не до разговоров…

– Да уж – цеп молотильный до сих пор снится.

– Так вот, тогда тучи собрались, Влекумер и потребовал богам на умиротворение девку. Из самых красивых хотел взять, да старцы воспротивились, не согласились лучших невест отдавать – чернавкой откупились. Была у нас такая, Малостой звали.

– Малоста?! – Родион закусил губу.

То-то он замечал, что знакомой по бане девчонки нигде не видно. Так ее, значит, в трясину?! Договариваться с богами?

– Слышь, Истр… Помнишь, как сам-то? Только тебя в болото хитростью отправили, а ее – насильно.

– Сколько раз тебе объяснять, брат! – Парнишка вспыхнул. – Не люди то были, а навьи, духи болотные!

– Ага, духи… А голоса ты ведь человеческие слышал – сам говорил!

– Послышалось мне.

– О чем это вы, братцы? – К ним тут же повернулся не в меру любопытный Тужир. Впрочем, четырнадцатилетние, как он, все любопытны.

– Мы про Влекумера, – понизив голос, охотно сообщил Радомир. – И что его так на болота тянет? Что там такого? Вот бы сходить посмотреть!

– И сходим! – обрадовался кудрявый. – Верно, Истр, брате? Вот, закончим с тыном, выпросимся в лес на охоту – тогда и поглядим.

– Делать нечего, так ступайте! – отмахнулся Истр. – Без меня только. Ишь, любопытно им! Я в те края ни ногой. Да и дичи там нет.

– Как это нет? А утки?

– Утки улетят скоро.

– Э-ге-гей, парни! – снова замахал рукой Годомысл. – Давай за бревнами! Да веселей глядите – немного уже осталось.

Ничего себе – немного! По Родионовым прикидкам, как раз к январю можно управиться. Но селяне не унывали, работали на износ, не щадя ни здоровья, ни жизни. Тут вообще просто относились к жизни, как своей, так и чужой. Сколько детей умирало в младенчестве, сколько женщин – родами, но к этому относились как к неизбежному злу. Сколько людей погибло при готском набеге, Малосту принесли в жертву, но сейчас уже никто не думал об этом. Такова их судьба, а на все – воля богов! И бывший Родион, а ныне Радомир из рода Доброгаста, с ужасом замечал, что и сам потихоньку перенимает эти взгляды. А что делать – такая жизнь вокруг, понятие гуманности тут неведомо. Радонегу он еще жалел, но известие о смерти Малосты воспринял с постыдным спокойствием. Нет, выбираться отсюда надо поскорее, пока совсем не одичал. Уже приживаться начал, о женитьбе разговоры вести…

– Так что, братец Тужир, пойдем на болота-то?

– Чего же не сходить? Мне тоже любопытно на те места взглянуть.

К удивлению Радомира, тын удалось поставить всего за пару недель. Правда, работали все от зари до зари, пахали, как черти, зато потом старейшинами был объявлен праздник. К тому же пошли дожди, все тропинки размокли, и добраться до нужного места сделалось просто невозможно. Истр смеялся даже: что, братья дорогие, сходили на болото?

– Ниче! Подморозит – сходим!

– Тогда и я с вами пойду заодно. Но только до края, дальше не полезу.

Радомир жил вместе с Тужиром, Истром и еще тремя неженатыми парнями в полуземлянке на краю Доброгастова двора. Всего в роду насчитывалось человек тридцать, обретавшихся еще в трех домах. И весь день каждый был занят каким-то делом: женщины и девки пряли, мужчины конопатили бочки, выстругивали древки для стрел и все такое прочее.

А по вечерам все желающие набивались, как сельдь в бочки, к Доброгасту, слушали сказки, точнее, предания старины глубокой: о многолюдных поселениях в сто, двести, тысячу человек, о великих воинах, о торговле и путешествиях в иные страны. Удивительно, но здешние старики хорошо знали Александра Македонского, Цезаря, Траяна, и собравшиеся с разинутым ртом слушали об огромных, с целый готский дом, челнах, плавающих по морю. Многие сомневались:

– Нешто такое чудо не потонет?

Но серая дождливая пора подходила к концу, скоро выпадет снег, а по свежему звериному следу двинутся охотники – стрелять косуль, оленей, зайцев, белок. В селении с нетерпением ждали большой охоты.

Один Радомир в последнее время не ходил по вечерам к Доброгасту, а сидел да ворошил в очаге угли. Надоело тут все… Вот бы сейчас в Интернет или телевизор бы посмотреть, какую-нибудь передачу, пусть самую тупую, хоть кулинарное шоу. И чего телевидение не любят? На экране все мельтешит, блестит, сверкает, музыка – бум-бум-бум! – грохочет, нанятые человечки зрительный зал изображают, ведущего поддерживают, смеются когда надо. Ведущий – буль-буль-буль! – вопит, не поймешь, ахинею всякую несет, гости программы меж собою ругаются – это ли не весело? Или на дискотеку пойти, в бар пива попить, снять девочку… да хоть поболтать просто! Как, мол, ваше ничего? Да ваще! Мое тоже, в общем, все клево!

И эта картина повседневной прежней жизни – телевидение, тусовки, словечки дурацкие – вдруг показалась юноше такой родной и желанной, прямо до слез! Как там тетка Антонина Борисовна, интересно, вспоминает ли пропавшего племянника? А Валька, Валентиныч, вся туристская братва, Катерина Олеговна? Уж эти вспоминают! Вздохнут, возьмут пива баночку: помянем-ка, други, Миронова Радьку, хороший был человек, жаль, пропал без вести, сгинул неведомо где…

Ну и тоска – хоть волком вой. Раньше так грустить и времени-то не было. Напиться бы с горя, да и то не выйдет: вся брага у Доброгаста в закромах, а просто так не даст. Не принято тут надираться в одиночку и без повода – только все вместе и только на праздниках. А праздники строго по расписанию: начало жатвы, окончание жатвы, «дедовы дни», солнцеворот… Ну, кроме свадеб, погребений и прочих знаменательных семейных дат.

Единственное, что несколько утешало, были мысли о Хильде. Свидятся ли они еще? Он на все готов, лишь бы отсюда выбраться – но тогда и Хильду он увидит в лучшем случае во сне. А если придется остаться здесь – ничего не пожалеет ради новой встречи наяву. Вот такие альтернативы…

– А, вот ты где!

В дом заглянул Истр; от холодного воздуха дымное тусклое пламя лучины дернулось и едва не погасло.

– Чего еще? – обернулся недовольный Радомир. – Наскучило сказки слушать?

– Тебя хотел позвать. Сидишь тут один…

– Что у тебя с лицом? – Когда огонь лучины успокоился, Радомир заметил длинную кровавую царапину на левой щеке парня.

– Да так, – отмахнулся тот. – Ходил силки проверять. Ну, помнишь, тебя еще звал, да ты не пошел? Кто-то лук настороженный на тропе поставил. Не знал, видать, что я пойду. Хорошо, поскользнулся – да в грязь. Измазался, конечно, но и стрела мимо пролетела. А не упал бы – прямо бы в сердце! А что ты думаешь? Такие случаи частенько бывают.

– Случаи? – Родион со всей серьезностью посмотрел на приятеля. – А не много ли вообще у нас здесь случаев, и весьма странных? Кто знал, что ты поставил силки?

– Да многие… Все знали, кто хотел, – Истр засмеялся. – Да ты что думаешь, лук нарочно насторожили? На меня?

– Сам говоришь, стрела угодила бы в сердце, – задумчиво произнес Радомир. – А ну-ка, встань. Ну, поднимись, поднимись же! Видишь? Не такого уж ты малого роста, скоро меня перегонишь. Это какой же должен быть зверь?

– Стрела на волка – я потом ее отыскал, посмотрел.

– И с каких пор у вас волки на задних лапах ходят? Не знаешь? И я не знаю.

– Да брось ты! – Истр снова рассмеялся, но уже не так непринужденно, видно было – задумался. Это в двадцать первом веке подросткам можно и без мозгов обходиться, а в пятом без них не выжить.

– Оно, конечно, может быть, и случайность, – подбросив в очаг дров, размышлял Родион. – А может, и нет. На тебя кто-то охотится, коварно и хитро, чтобы самому не подставиться. Болото вспомни – ведь едва не утоп!

– И о том, что я на болото собрался навий искать, просить силы воинской, тоже многие знали, особенно из парней.

– А Влекумер?

– Ну, наверное, – Истр пожал плечами. – Хотобуд мог рассказать. Да то не люди, то болотные духи были!

– Ага, как же! – Родион саркастически хмыкнул. – Здорово узлы вяжут твои духи! Прямо туристы юные.

– Какие еще турицы, брат? Как они могут узлы вязать, у них и рук-то нет, одни копыта. А духи они и есть духи, – упрямо отозвался подросток, никак не желая признать, что есть рядом кто-то умный и коварный, кто провел его и едва не погубил.

– Ладно, черт с ним, с болотом, – отмахнулся Радомир. – Давай-ка, брат, о другом поговорим. Вот, скажем, готы. Как получилось, что они досюда дошли? Из такой дали, никем не замеченные – у вас что, ночной стражи нет?

– Есть.

– Где она была тогда? А может, помог им кто-то? И напали они в первую очередь на двор Доброгаста. Указал кто?

– Ты думаешь – предатель?! – Истр округлил глаза.

– Я ничего не думаю, – пожал плечами Родион. – Может, предатель, а может, готам просто повезло. Но очень странно это все. И вот еще, тот заброшенный готский дом. Хотобуд ведь хорошо знал, куда идти.

– Ну да, он же бывал в тех местах раньше.

– Вот-вот, бывал… И кто сказал, что не завел связи? С кем он там странствовал – не один же?

– Влекумер его с собой брал. Да и многих других тоже.

– Ах, Влекумер!

– Но зачем ему готам помогать? У них не наши боги.

– Не знаю зачем, что ты пристал? Я к тому, что с оглядкой жить надо, хоть это, наверное, и трудно. Скажем, Хотобуд и Ятвиг – как они смогли от готов уйти?

– Так и мы ушли же!

– Нам помо… нам повезло.

– Так и им помогли боги!

– Послушай, Истр, братец, – чуть помолчав, Радомир задал наконец главный вопрос. – А ты сам-то как думаешь: кому ты так мешаешь, что тебя хотят жизни лишить?

– Я?! – искренне изумился подросток. – Мешаю?

– Ну, или мог бы помешать, скажем, в дальнейшем. После Доброгаста кто старейшиной будет? Кто дружину воинскую возглавит, если она у нас появится? Строитель Годомысл? Еще какой-нибудь плотник?

– При чем здесь они? Ятвиг будет воеводой.

– Ятвиг – сын наложницы, в роду Сдислава он никто и звать его никак. – Родион усмехнулся, поворошил в очаге угли и продолжил, задумчиво глядя на огонь: – С другой стороны, он отважен, не очень умен, молчалив, легко управляем. Прекрасный дружинный вождь! Для некоторых очень удобный. А не будет Ятвига, и Хотобуд подойдет.

– Да ну – Хотобуд! Скажешь тоже.

– Кстати, Влекумер поначалу очень противился тому, чтобы меня приняли в род, а потом согласился. Ну, правильно: дружины еще нет, времени навалом. Постой-ка! А ведь теперь и я для них помеха! – Радомир нервно расхохотался и потянулся к дровам, сложенным у стены небольшой аккуратной поленницей.

Истр только свистнул:

– А не слишком ли ты…

– Может, и слишком, но, знаешь, как у тури… как в моем роду говорили: лучше переесть, чем недоспать! И вообще, лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным.

– Здорово, хоть и непонятно! – Парнишка захлопал глазами. – А я тогда кто? Богатый или бедный? Это роды бывают бедные и богатые. А люди все в своем роду одинаковые.

– Вроде бы так, – Радомир охотно кивнул. – Стадо коров – общее, принадлежит всем. А вот пастушонок Мешко – он может хоть одну коровенку, скажем, на ожерелье или добрый меч обменять?

– Мешко?! Нашу коровенку? На меч? Да ему за такое…

– А ты можешь?

– Ну… – Подросток задумался. – Наверное, могу, батюшка Доброгаст мне разрешит.

– Вот-вот. И на одежку свою посмотри – в чем ты ходишь и в чем тот же Мешко. У пастушка – заплатка на заплатке, дыра на дыре, а ты во всем крепком, новом, да и я тоже. Ожерелье, вон, какое на тебе, не у каждой девки есть. У Малосты не было ничего такого.

– Малоста была раба!

– Вот, вот, и я о том же.

Снаружи послышались голоса, потом шаги: кто-то бежал к дому.

– Эй, братцы, чего тут скуксились? – Едва не скатившись к очагу кубарем, закричал Тужир. – Давайте, скорей собирайтесь, идем!

– Куда идем-то? Что ты блажишь?

– Да вы что, забыли?! Завтра же охота начнется! А сейчас Влекумер будет у богов удачи просить, и все мы с ним. Пошли глядеть! Все уже там давно, на берегу!

– Так-так и все? – усмехнулся Радомир. – И Влекумеровы?

– Как же без них-то? Ну, пошли же, скоро начнется!

– Так-та-ак…

Вскочив на ноги, молодой человек вдруг обнял братцев за шеи и зашептал:

– Значит, избенка волхва пустая стоит? Вот бы туда заглянуть. Любопытно – что он там прячет?

– А разве он что-то прятать должен? – сверкнул глазами Тужир.

– Не знаю. Но любопытно было бы в сундуки его заглянуть.

– Точно! – Тужир азартно хлопнул себя по коленкам.

– Да ну вас! – отмахнулся Истр. – Думайте, что говорите-то? Вдруг попадемся?

– Не попадемся! – Без меры любопытный Тужир в нетерпении притопнул. – Да мы быстро – только одним глазком взглянем, и сразу назад, на кручу. Никто и не заметит, темно ведь уже, а собак Влекумеровых я знаю – они от нашей Чернышки. Всяко не разорвут, да и на цепи. И лаять не станут – надо только им кость дать. Я захвачу.

Быстрый парень был Тужир и любил совать нос в чужие дела! Знал Радомир, с кем о давно задуманном деле разговаривать.

– Ты, Истрище, можешь с нами не ходить.

– Ага, как же! – обиделся подросток. – Вы пойдете, а я нет? Молодцы, верно решили…

– Ладно, не обижайся. – Радомир уже накинул на плечи бараний кожух: к вечеру хорошо подморозило, до минус двух, наверное.

Зато хорошо – слякоти нет, небо в звездах! За околицей на круче вьется, бросается искрами в ночь оранжевое бурное пламя; слышны голоса, звуки бубна, смех…

Двор волхва располагался на другой стороне селения, ближе к лесу: за высоким плетнем пара землянок, хлев, птичник, баня, все небольшое, рассчитанное на одну семью. Кроме самого хозяина с женами и челядью здесь бывал разве что Хотобуд.

– Эй-гей! – подойдя к задней калитке, на всякий случай покричал Тужир. – Есть кто дома-то?

Ответом был лишь собачий лай. Тогда парнишка без боязни отворил калитку, швырнул собакам кость, склонился, погладил здоровущих псов, больше похожих на волков:

– У-у-у, зверища!

Истр тоже потрепал собак по загривку. Те вели себя дружелюбно – повизгивали, махали хвостами, даже на Радомира не зарычали, хоть он был им незнаком.

– Истр, у ворот постоишь?

– Зачем? Кто пойдет – собаки на чужого залают, а если свой – заскулят, мы и услышим!

Молодой человек согласно махнул рукой: а черт с ними, все равно недолго тут…

Оказавшись в жилище, парни первым делом зажгли лучину от углей в очаге – и тут же застыли в благоговейном ужасе. Было от чего: по всем стенам, среди пучков дурно пахнущих трав и сушеных ящериц, белели черепа – волчьи, коровьи, козлиные, человеческие. Последние явно преобладали.

– Мертвые головы, – прошептал Истр. – Вот эти, – он показал на недавно вываренные черепа, небольшие и блестящие, – верно, Хотобуд с Ятвигом принесли от готов. Хвастались!

– А ну-ка, посвети, братец!

Радомир поднял крышку объемистого, обитого позеленевшими медными полосами сундука. Интересно, что он там хотел увидеть? Стереосистему «бумбокс», автомат Калашникова, базуку? Ничего такого, увы, не нашлось, никаких указаний на связь с иным временем, одни побрякушки: всякие там усыпанные драгоценными камнями диадемы, ожерелья, браслеты, цепочки, подвески, кольца и прочая хрень. Да еще множество золотых и серебряных монет.

– Вот это сокровища! – изумленно присвистнул Тужир. – У Доброгаста столько нет!

– Ромейская! – Истр попробовал монету на зуб.

– По вкусу определил? – не сдержался Радик.

– Не, по рисунку. Вон кесарь, а вон корабельный нос.

– Поня-а-атно, – разочарованно протянул Родион.

Не за пошлыми сокровищами он сюда шел!

Не в меру любопытный Тужир тем временем попытался снять со стены ящерицу, чтобы рассмотреть получше, но уронил, черт безрукий! И ящерицу, и висевший по соседству с ней череп и… И еще на земляной пол свалилась какая-то металлическая пластина, никем ранее не замеченная. Небольшой, чуть тронутый ржавчиной прямоугольник, черный, с двумя дырками и белыми выпуклыми буквами и цифрами: «46–19 РОС». Номер!

Автомобильный номер старого образца!

Глава 12

Осень 450 года. Поселок

Охота

И зачем волхву регистрационный номер? На телегу свою хочет привесить, чтобы гаишники не приставали? Так нет тут гаишников и не скоро еще появятся. Однако главный вопрос тут не зачем волхву номер, а где нашел? На болоте, вестимо! Да и прихватил с собой – вещь непонятная, а все непонятное пугает не хуже черепушек. А сюда, в пятый век, номер попал так же, как сам Родион – провалился в трясину, может, даже вместе с машиной! Поехал какой-нибудь пьяный шоферюга за водкой… Хорошо, если сам выскочить успел. А не успел… если очутился здесь, то, скорее всего, уже погиб – в одиночку здесь не выжить, а никакие странные люди в ближайших окрестностях не объявлялись, иначе бы местные знали. Тот же Тужир все сплетни соберет обязательно!

Остановившись, Радомир снял лыжи и принялся счищать налипший снег. Лыжи были хорошие – широкие, охотничьи, беличьим мехом подбитые, да снег нынче сыроват: оттепель. Снова привязав к ногам ремешки, молодой человек обернулся, высматривая средь редколесья своих товарищей. Ну, и где эти охотнички, Истр с Тужиром? Сказали, мы мигом, только силки проверим. Что-то долго проверяют – не напоролись бы на стрелу! Да нет – вон они идут. Луки со стрелами в колчанах за спинами, в руках по палке: не отталкиваться, а опираться, чтоб не упасть. Хорошо идут – лыжники, блин, спортсмены. Этих бы парней да в Ванкувер! Сделали бы всех запросто. И выносливые, и на лыжах ходить умеют – долго, упорно, не теряя скорости, иначе без добычи останешься. Идут, красавцы! В теплых шерстяных обмотках, нагольных полушубках и пушистых меховых шапках, оба в снегу по уши – видно, снежками друг в друга кидались, деятели.

– Ну, как там у вас?

– А вона! – Истр поднял за хвост небольшую куницу. – Славный мех – как раз на шапку. Сейчас подвешу куда-нибудь, чтобы лисы не достали, и дальше пойдем. Ближе к болотине, там зайцев должно быть тьма.

– Что ж, с почином, – Радомир оценил куницу. – Видно, не зря молили богов об удаче.

– Точно так.

Пристроив добычу на приметное дерево, чтобы не таскать с собой и забрать на пути домой, молодые люди направились через редкий лесочек к холму, за которым вилась покрытая льдом река, запорошенная мягким мокрым снегом.

– Может, не пойдем к болотине? – с надеждой обернулся Истр.

– Вы как хотите, – Родион пожал плечами. – Не неволю. Ищите зайцев, потом на поляне встретимся.

– Нет уж, – оба парня переглянулись. – Мы лучше с тобой. А зайцы не уйдут, до темноты еще долго. Жаль, собак не взяли.

На том, чтобы идти без собак, настоял Родион: не хотел лишнего шума, чтобы подобраться к нужному месту потихоньку.

– Ну, что стоим, кого ждем? – Весело подмигнув товарищам, молодой человек с силой оттолкнулся палкой и лихо съехал с холма вниз, к речке.

Точнее, собирался съехать. В прежние годы он и в Хибины хаживал с туристами, да теперь-то у него на ногах были не прежние пластиковые лыжи, а деревянные – увы, не того качества. Да снег мокрый. Да мази нет. Да…

В общем, грохнулся Радомир в сугроб препозорно, едва не в реку с обрыва кувырком!

Ох, как хохотали товарищи-братья! Аж до икоты. Но Родион не обижался: хорошо, что веселые парни попались в родню, с такими не соскучишься.

– Ну, ты хорош, Радомире! Красиво съехал – аж снег столбом! Молоде-ец! – закатывался Истр.

Тужир вообще не мог слова вымолвить – держался за живот от смеха, даже шапку отцовскую уронил.

– Покажи дураку палец – он и рад хохотать, – наконец не выдержал Родион. – Кончай ржать, поехали дальше.

И Тужир замолк, но веселый хохот его оборвался настолько резко, что Радомир с тревогой обернулся – уж не случилось ли чего с парнем? А тот, потянувшись за шапкой, отлетевшей в кусты, так и замер с протянутой рукою, будто диво какое увидел.

– Что там такое, брат?

– Лыжня! Сами смотрите – точно, лыжня!

И в самом деле – кусточками, меж деревьев, через бурелом и прочую неудобь тянулись два параллельных следа.

– Но почему они здесь-то шли? – удивился Истр. – Во-он откуда приперлись… Если наши, то плелись в обход и крюк намотали изрядный. Зачем?

– Точно, наши, – надев наконец шапку, согласился Тужир. – Другим тут и неоткуда взяться – угодья-то наши. Ты прав, брат, – и зачем они за болота пошли?

– Наверное, из Витенеговых кто-то. Они вроде как собирались в ту сторону, только не к болотам, а в дальний лес.

– Может, и Витенеговы. Ну а им зачем такого крюка давать?

– Эй, парни, – Радомир помахал рукой. – С чего вы взяли, что тут не один человек прошел? Лыжня-то одна.

– Так видно же – ты что, брате, без глаз? – Парни переглянулись и прыснули.

Вот, блин, индейцы! А им стоит верить – охотники в следах разбираются.

– Вон от палки след… тут и тут… и тут… – сняв рукавицу, показал Тужир. – Сам прикинь – этак вот, раскорякой, идти неудобно. Значит, не один тут был, а двое или того больше.

– И что значит «больше»? – поддел его Радомир. – Выходит, и вы не все знаете. Двое их было? Трое? Пятеро?

– Не больше троих, – Истр наклонился к лыжне. – Если больше – снег бы плотнее примяли.

– Поняа-атно. Ну что, господа следопыты? Дальше пошли? Только осторожней. Не нравится мне эта лыжня почему-то.

– И нам не нравится. Если наши – зачем так таиться?

– А вот неплохо бы глянуть – кто это? – улыбнулся Тужир.

Родион хмыкнул: странно было бы, если этот парень не предложил нечто подобное. У Истра тоже глаза вспыхнули, да и сам Родион, честно говоря, был заинтригован – и кого это понесло на болота, да еще окольным путем? Влекумера с Хотобудом? Больше, похоже, некому. А что гадать, когда можно проверить?

Усмехнувшись, юноша стряхнул с полушубка снег и махнул рукою:

– Вперед, парни.

Поехали по загадочной лыжне – не быстро, осторожно, поглядывая по сторонам и прислушиваясь к звукам леса. Таились. Лыжня сначала шла к болоту прямиком, но потом стало видно: проложившие ее остановились, посовещались, наверное, после чего резко изменили направление.

– Ну, вот, я так и думал, – ухмыльнулся Истр. – К лесу они пошли, где силки ставят. И мы заодно свои проверим.

– А собак и у них нету, следов не видать. – Тужир поправил шапку, которая явно была ему велика и все время съезжала на глаза. – Но зачем такой круг делать?

– И мы, дураки, следом поперлись! – звонко расхохотался Истр.

– Тихо ты! – прикрикнул на него Радомир. – Всех зверей распугаешь. Давайте, пошли потихоньку. Да по сторонам поглядывайте, не расслабляйтесь, мало ли что?

Как и положено младшим, те послушались старшего брата, хоть и посмеивались про себя. И в этом они сильно отличались от подростков двадцать первого века, которые в подавляющем большинстве ходить на лыжах не любят и не умеют, предпочитая валяться на диване перед телевизором, щелкать телефоном, шариться по порносайтам либо похваляться крутизной своей липовой в разных там «живых журналах».

Родион усмехнулся, вспомнив своих одноклассников. Хорошие были ребята и девчонки, по выходным просили классную «в поход» их сводить. Походом у них тогда назывался пикник на природе, неподалеку от города, с газировкой или пивком: чтобы на травке посидеть, песен попеть, в волейбольчик сыграть. Что бы они запели, если бы самим пришлось дрова рубить и колоть, еду готовить, посуду мыть! Да еще с байдарками, палатками и прочим снаряжением управляться! А кругом-то комары, клещи, слепни! Нежное тело попало в дело – мама, забери меня отсюда-а-а…

– О, боги! Что это?!

Идущий впереди Истр остановился так резко, что погрузившийся в свои мысли Радомир едва не сбил его с ног.

– Чего, чего увидали-то? – заволновался позади Тужир.

– А вон… – Истр обернулся. – Сами смотрите!

Впереди, шагах в трех, поперек лыжни лежал человек со стрелой в груди! По всей видимости, мертвый – невысокий коренастый мужчина в лисьем малахае, скуластый, с желтоватым узкоглазым лицом.

– Это гунн… – тихо промолвил Истр. – А стрела охотничья. Вон у тех деревьев самострел должен быть… Тужир, посмотри-ка.

– Есть самострел! – откликнулся парень. – Недавно поставлен, может быть, даже сегодня.

– С чего ты это взял? – Радомир отвел взгляд от убитого и вдруг вздрогнул, услышав где-то рядом, в кустах, конское ржание.

– Откуда здесь лошадь?

– Лошадь? – в тревоге оглянулся Истр. – Да не одна, пожалуй… О боги! Всадники… и как много! Скорее бежим, братцы!

Глава 13

Осень – зима 450 года. Южная лесостепь

Налог кровью

Радомир бросился было в чащу, но ременная петля захлестнула горло, не давая дышать, опрокинула наземь. Юноша захрипел, вцепился в ремень, пытаясь ослабить давление – но тщетно. В глазах заплясали зеленые звездочки, потом обрушилась тьма.

А вокруг бесновались раскосые всадники на мохнатых лошадках, орали что-то гортанными голосами. Двое спрыгнули в снег, ослабили петлю на шее пленного, заломили руки, связали. Потом рывком поставили на ноги и подтолкнули тупым концом копья: шагай, мол. Аркан был привязан к седлу, и хорошо еще, что обилие глубокого снега мешало всаднику пустить лошадь в галоп. И все же Радомир старался не падать, а упав, поскорее подняться, не желая, чтобы его волокли по сугробам. Всадники вокруг – надо думать, это и были гунны, о которых он столько слышал, – размахивали плетками, смеялись. Молодой человек крутил головой, пытаясь найти своих товарищей, но не видел ни Тужира, ни Истра. Не удалось ли ребятам скрыться? Хорошо бы…

Спустившись к реке, где пролегала наезженная санями дорога, всадники пустили лошадей вскачь, и уж тут-то пленнику туго пришлось. Хорошо хоть, бежать заставили недалеко. Через пару километров, за излучиной, на берегу показались шатры: два маленьких серых и один большой, крытый золоченой парчой, с синим стягом на шпиле. Возле входа стояли двое дюжих молодцов с копьями и горел костер, возле которого кружил полуголый старик с выбритой головой – шаман, судя по всему. Ударяя в бубен, старик подпрыгивал, скалил зубы и завывал:

– Сюнну-у-у, сюнну-у-у, у-у-у-у!

Рядом с ним толпились вооруженные мечами и секирами воины в мохнатых шапках и подбитых мехом плащах. Кстати, как приметил Родион, узкоглазых среди них было не так уж и много. Воины о чем-то переговаривались, озабоченно посматривая на хмурое небо: видно, опасались метели.

Остановившись у костра, всадники спешились. Родиона ухватили за руки и, отцепив аркан от луки седла, затащили пленника в шатер. Изнутри он казался еще просторнее, нежели снаружи; здесь было тепло от жаровни, золотые курильницы распространяли аромат благовоний. Тускло горели светильники на высоких ножках, а на медвежьих шкурах и коврах сидели мужчины – кто-то был в кольчуге, кто-то в доспехе, напоминавшем облачение римских легионеров, а кто-то голый по пояс.

В центре же, на возвышении, накрытом темно-голубым бархатом с серебряной вышивкой, в окружении трех смуглых красавиц, скорее раздетых, нежели одетых, важно возлежал воевода гуннов – человек средних лет, вполне европейской внешности, с небольшой бородкой и усиками. Рыжевато-пегая шевелюра достигала плеч, на узкую зеленую тунику была накинута широкая ярко-красная хламида с короткими рукавами и золотым шитьем, а поверх нее – синий плащ на горностаях, застегнутый узорчатой фибулой с разноцветной эмалью.

Войдя в шатер, воины силой поставили пленника на колени и сами поклонились.

– Все ясно, – на чистейшем словенском языке изрек главный. – Это, наверное, третий убийца!

– Я… Мы никого не убивали! – Радомир вскинул глаза.

– Не убивали? – Предводитель гуннов нехорошо прищурился, что сразу сделало его непримечательное лицо страшным и злым. Унизанные драгоценными перстнями пальцы сжали рукоять меча. – Не убивали? А что же, Дамир, наш несчастный воин, сам напоролся на стрелу?

– Вот именно что сам, – пожал плечами пленник. – На тропе был поставлен самострел на зверя. Внимательней надо быть, когда бродишь в чужом лесу.

– Вот как? А мне почему-то нравится этот дерзкий парень! – на готском наречии произнес гунн, после чего усмехнулся и снова перешел на словенский. – Если такой умный, тогда поясни мне, какого зверя ждал этот лук? Если вставшего на дыбы медведя – так зимой медведи спять, а волки на задних лапах не ходят!

Молодой человек непроизвольно вздрогнул. Так вот оно что! Теперь он понял, для кого предназначалась стрела. Вот только чья она?

– Дрожишь? – усмехнулся гунн, оказавшийся весьма наблюдательным. – Боишься? Не бойся – мы тебя не сразу убьем. Вначале сдерем кожу.

Если судить по громкому хохоту всех присутствующих, это была шутка, хотя Радомир не счел ее такой уж удачной.

– Вижу, больше не дрожишь, – главарь кивнул. – Сколько у тебя было сообщников?

– Какие еще сообщники…

– Ах, не было? Тогда и тебе не будет больше веры. Mendax in uno, mendax in omnibus – солгавший в одном лжет во всем.

И снова все засмеялись. Ишь ты, вечер юмора им тут!

Гунн между тем махнул рукой, и четверо воинов ввели в шатер Тужира с Истром. Оба парня были избиты в кровь и едва держались на ногах.

– Это твои сообщники, убийца? Что молчишь? Плохи ваши дела, скажу сразу. Аb altero exspectes alteri quod feceris, то есть жди от другого того же, что сам ему сделал.

– У нас говорят: как аукнется, так и откликнется, – усмехнулся пленник. – Только это к нам не относится, мы-то никого не убивали.

– Не вы, а настороженный вами лук. На человека, нашего человека!

– Да не наш это самострел! Мы едва успели в лес войти, как на вас напоролись!

– А кто же? Кто же тогда убил нашего воина?

– Не знаю!

– Незнание – не довод! – высокоученый главарь осчастливил собравших еще одной латинской мудростью. – Хорошо, зайдем с другого конца – кто вы и из чьего рода? Где ваше поселение, как долго до него идти?

Радомир украдкой бросил взгляд на Истра: тот едва заметно покачал головой. Понятно – не надо им говорить про селение. И что же – погибнуть под пытками? Эти церемониться не станут. На вожака их достаточно посмотреть: холеный такой, интеллектуала из себя строит, будто какой-нибудь оберштурмбанфюрер СС!

– А? – Повернув голову, гунн глумливо приставил к уху ладонь, что немедленно вызвало новый взрыв веселья подчиненных. – Не слышу ответа. Ах, вы, наверное, лучше поймете по-другому. Хорошо! – Он обернулся к воинам и указал пальцем на Родиона. – Берите вот этого…

Тужир нервно сглотнул, и палец сразу же переместился на него:

– Нет, лучше вот этого. Похоже, он из них самый младший. Что смотрите? Он будет умирать у вас на глазах и, поверьте мне, долго и страшно.

Схватив побледневшего как полотно парня, гунны быстро сорвали с него одежду и положили спиной вверх на принесенную снаружи колоду. Какой-то мерзкий кривоногий тип с мускулистыми ручищами выхватил из-за пояса кнут и поклонился:

– Приступать, мой господин?

– Пожалуй, приступай. А мы послушаем… и посмотрим. И пусть подают еду…

Но едва кривоногий палач успел размахнуться, как главарь поднял голову и прислушался.

– Что? Что там такое, что за шум? Подожди пока, Ашир. Узнайте, в чем дело?

– Там какие-то люди, господин, – войдя, с поклоном доложил стражник. – Говорят, к тебе.

– Ко мне?

– Они назвали твое имя, господин.

– Хм… – Предводитель гуннов задумался, но тут же усмехнулся. – Ах да, совсем забыл. Кажется, я знаю, кто это. Пусть войдут.

Стражник покинул шатер, и сразу же, сняв шапки и кланяясь, вошли двое – жрец Влекумер с молодым Хотобудом!

– Здрав будь, славный Варимберт-воевода!

– А, вот и местный жрец пожаловал. Что так долго?

– Запоздали, извини, господин. Зато…

Волхв вдруг осекся, встретившись взглядом с привязанным к колоде Тужиром. Хотобуд сразу же заметил двух других парней и успел шепнуть о том Влекумеру.

– Что вы там шепчетесь? – немедленно поинтересовался Варимберт. – А, вижу, вы узнали сородичей! Они, кстати, только что убили нашего воина.

– Не мы! – Родион упрямо мотнул головой. – А скорее эти двое. – Юноша кивнул на старика с племянником. – Они и есть убийцы.

– Да что ты говоришь? – рассмеялся предводитель гуннов.

– Я говорю, что есть!

– Ладно, не будем спорить, – Варимберт щелкнул пальцами. – Уберите пока этого…

Воины и палач послушно утащили из шатра колоду с привязанным юношей.

– Эй, эй, – забеспокоился Радомир. – Нельзя ли его развязать и дать одежду? На улице-то, чай, не май месяц.

– Заботишься, чтобы твой дружок не замерз? А ты, жрец, ничего не хочешь мне поведать?

– О да, господин! – Влекумер расплылся в улыбке, которая так редко гостила на его хмуром лице. – Эти парни – ловкие и смелые, из них выйдут хорошие воины.

– Не может быть. Ты, верно, имел в виду, что они подлые убийцы.

– Нет, нет, вождь, именно воины. Если бы ты только видел, как отчаянно они бились с готами! А как ловко потом выбрались из земляной ямы!

– Сбежали из земляной ямы? – удивился Варимберт. – Ну, надо же! А ведь кто-то мне уже об этом рассказывал. Кажется, один славный юноша, по имени Эрмольд. Или кто-то из тех, кто за ним присматривает – сам-то Эрмольд особой честностью не отличается.

– Это умелые воины, клянусь всеми богами! – твердил Влекумер.

Радомир слушал его с тревогой: с чего это навию их нахваливать? Тут явно дело нечисто.

– Берите этих троих, – неожиданно предложил тот. – Все будут рады, да еще трех девок в придачу дадим, дань больше обычной получится.

– Девки у нас и так будут, – заметил гунн. – На обратном пути возьмем у готов. Впрочем, не откажемся и от ваших, но только чтобы красивые были или мастерицы умелые, ясно?

– Я передам твои слова старейшинам, – поклонился Влекумер, приложив руку к сердцу. – Они исполнят.

– Еще бы! – усмехнулся Варимберт. – Они мне теперь должны всю жизнь – ведь это ваши люди убили моего. Так ты говоришь, из этих троих получатся воины? Уж больно они молоды.

– Молодые, да ранние, как у нас говорят.

– Ваши старейшины всегда норовят схитрить и спрятать от нас лучших бойцов. Вот что! – Воевода хлопнул в ладоши. – Мы их сейчас проверим в деле!

Все вышли наружу, встали под сосной за шатрами. Воины вновь подвели пленников к вождю.

– Кто из вас стреляет из лука? – спросил тот.

– Да все, – Истр пожал печами и сплюнул. – Хоть я могу.

– Видишь ту сосну? И мишень на ветке?

– Эту ту, медную? – Юноша прищурился. – Что блестит?

– Собьешь?

– Дайте лук.

Влекумер с Хотобудом, топтавшиеся неподалеку, побледнели. Жрец быстро подошел к Варимберту, заискивающе поклонился:

– Так, может, мы, господин, и пойдем себе? Все вроде решили.

– Мы еще не испытали ваших воинов! А-а-а… – понятливо осклабился гунн. – Ты опасаешься, что стрела полетит не в мишень, а в твой живот? Напрасно! Видишь того славного воина с большим кинжалом? Это Ашир, наш палач. Любым оружием владеет отменно. Слышишь, парень? Да-да – ты! Не вздумай шутить! Развяжите ему руки и дайте лук. Кстати, того, третьего, что мы хотели пытать, догадался кто-нибудь развязать? Молодцы.

Варимберт подошел к Истру и лично вручил стрелу.

– Попадешь – будем считать, что для тебя все закончилось удачно. Нет – что ж, заменишь своего дружка на колоде. А уж Ашир постарается…

Взглянув на палача, вождь добавил что-то на непонятном Радомиру языке, наверное, гуннском. Правда, собственно гуннов, желтолицых и узкоглазых, среди его подчиненных было совсем мало. Как и сам воевода, большинство их имело европейскую внешность: скорее всего, это были готы или их сородичи из какого-то другого германского племени. Родион понимал их речь, хотя сам не знал, каким образом ему это удается.

Тем временем пошел снег – не зря опасались метели. Послюнив палец, Истр проверил силу ветра, потом прицелился. До сосны и висящего на нижней ее ветке медного диска, размером с консервную банку, было метров сто. Честно говоря, Радомир тревожился: подросток хоть и неплохой охотник, но все же…

В-вух!

Свистнула стрела, и словно в ответ послышался звон. Оп – и сбитая мишень улетела в кусты, исчезла в сугробе. Туда немедленно кинулись люди – нашли, отряхнули, принесли, протянули с поклоном:

– Смотри, вождь!

– Молодец! – с довольным видом похвалил гунн. – С первого выстрела. А ты не обманул, Влекумер!

Он обернулся к навию, а тот сразу приосанился, заулыбался, будто лично тренировал Истра, неожиданно выигравшего олимпийскую медаль. Хотобуд, глядя на своего покровителя, тоже горделиво расправил плечи: дескать, это он отобрал для господ гуннов таких хороших воинов, дерьма не предлагаем. Однако рано радовались – испытания-то не закончены.

Взгляд Варимберта упал на Тужира, зябко переминавшегося с ноги на ногу – замерз парень, пока лежал на колоде голый.

– А ты что умеешь? Стрельбу мы уже видели, попробуем другое. Может быть, борьбу? Ты что там разглядываешь, парень?

Тужир, не отрываясь, смотрел на одного из воинов: уже немолодого германца, по виду опытного, со шрамами на лице. Волосы его были заплетены в две косы, правой рукой он опирался на короткое копье, левой держал на плече секиру с затейливыми узорами на лезвии и полустертой позолотой на рукояти. Оружие было дорогое – скорее на праздник, чем в бой с таким ходить, вероятно, добыча.

– Похоже, этому парню понравился твой топорик, дружище Хлотарь! – захохотал Варимберт. – Дай-ка ему.

Подойдя ближе, матерый воин поклонился и, буркнув что-то, отдаленно смахивающее на приветствие, с явной неохотой протянул секиру парню.

– Ну? – потирая руки, ласково осведомился херцог. – Что ты можешь сделать, имея такую вещь?

– Красиво! – проведя ногтем по лезвию, восхищенно произнес юноша. – Никогда таких не видал.

– Ты много чего не видал. Так можешь хоть что-нибудь?

– Ну… дрова могу наколоть… быстро и много.

– Слыхал, Хлотарь? Этот парень собрался твоей секирой дрова колоть!

– Я его кости поколю и сложу в поленницу! – под общий смех вспылил ветеран. – А ну-ка, отдавай обратно!

– Постой, постой, дружище! – Варимберт от души веселился, а его свита едва не лопалась от смеха. – Значит, дрова колоть умеешь. Хорошо. А куда бы еще эту вещицу приспособить? Только не говори, что бриться можно!

– Вон та сосна… – Тужир посмотрел вдаль. – Я бы подошел шагов на сорок…

– Подойди, – разрешил вождь. – Но прежде скажи – что ты хочешь делать?

– Срублю ей вершину!

– Так-таки и срубишь? А не высоковато лезть?

– Кто собирается лезть?

Радомир закусил губу, глядя, как неотступно следовавший за парнем палач с длинным кинжалом в руке громко отсчитывает шаги:

– Три дюжины… Три дюжины и один… Три дюжины и два… Сорок!

На последних шагах подросток начал раскручивать секиру снизу вверх, сбоку от себя. Крутил, крутил, крутил – и, не замедляя шага, бросил!

Срубленная верхушка свалилась в сугроб. Тужир тут же метнулся за секирой – нашел, счистил рукавом снег и, вернувшись, с поклоном подал ветерану:

– Твое оружие весьма хорошо, славный воин. Но чтобы владеть им в бою, нужна немалая сноровка.

– Не переживай, у Хлотаря такая сноровка есть, – под общий смех съязвил предводитель гуннов и повернулся к Радомиру: – Теперь ты. Оружие я выберу сам. Владеешь мечом?

Молодой человек неопределенно хмыкнул. В армии он из карабина неплохо стрелял и еще из автомата Калашникова. В той схватке с готами пришлось, конечно, и мечом помахать – как-то все само собой получалось.

– Меч! – не оборачиваясь, потребовал херцог.

Кто-то сунул в руки пленному красивую узорчатую рукоять. Гуннский меч был почти без перекрестья, зато на клинке словно бы сквозь туман проступали матовые разводы. Просто чудо!

– Ашир, будешь биться с ним. Осторожнее, не калечь без нужды. Но если почувствуешь слабину – можешь срубить голову!

Скинув полушубок, палач до пояса обнажил мускулистое тело, густо покрытое татуировками в виде змей, драконов, лошадей. Ухмыльнулся, взмахнул мечом.

Радомир тоже стащил рубаху. Сейчас он почему-то не чувствовал ни холода, ни метели, скорее ему даже было жарко.

Меч дали хороший, спору нет, но к нему бы еще умение! Что толку в купленных правах, если совсем не умеешь ездить?

Палач ударил первым, сильно и хлестко. От неожиданности молодой человек едва не выпустил оружие, и зрители разочарованно засвистели.

– Покажи ему, Ашир! Снеси неумехе голову!

Судя по прищуренным глазам палача и презрительной усмешке, именно это он и собирался сделать. Да решил покуражиться сначала, черт бритоголовый.

Подпрыгнув, он взмахнул мечом и слегка оцарапал юноше грудь; показалась кровь, а палач опять отскочил, примериваясь, выбирая цель для нового удара. Перед глазами Радомира будто молния сверкнула – он и понять ничего не успел, а на груди заалела новая царапина, образуя вместе с первой кровавый крест. Противник захохотал, вращая глазами, отпрыгнул, поклонился зрителям и снова ринулся в бой. На этот раз с силой ударил по руке – видно, хотел отрубить напрочь.

И вдруг с Радомиром что-то случилось – как той ночью, во время сражения с готами. На миг потемнело в глазах, а потом все существо охватила холодная и расчетливая ярость. Меч словно сам собой отбил вражеский выпад и ринулся вперед – два стремительных удара, и разрисованную грудь гунна тоже украсил крест из двух кровоточащих царапин!

Ага! Вот тебе!

В глазах-щелочках промелькнула тревога. А Радомир не унимался, снова атаковал; в ушах стоял звон, белый снег вокруг уже испятнала кровь, а в груди поднималась буйная непонятная радость! Голову, говоришь? Еще посмотрим, кому чья голова достанется!

В себя Родион пришел, лежа на снегу. Четверо воинов держали его за руки и за ноги, а пятый, тот самый ветеран с косами, сидел на груди и с силой хлестал по щекам.

– А, очнулся наконец! – наклонившись, Варимберт с явным любопытством посмотрел на парня. – Да ты, оказывается, берсерк! Ну надо же – воин-зверь! Такой же пустоглазый дурень.

На следующий день гунны тронулись в путь. Двести прекрасно вооруженных воинов, конных и пеших, около сотни рабов и рабынь, груженные данью сани-волокуши вместе составили обоз, растянувшийся на километр. В эту снежную страну, некогда покоренную предками нынешнего властелина Аттилы, херцог и королевский граф Варимберт, сын славного Индульфа, явился за данью. В сборе таковой ему, разумеется, помогали доверенные люди из числа местной знати. Это хорошо понимал Радомир, шагавший у стремени властелина. Варимберт херцог любил вести в пути умные беседы, и хотя предпочитал скорее говорить, чем слушать, все же нуждался в собеседнике. А Родион мотал на ус, ухмыляясь про себя: и в двадцать первом веке было у него немало таких же разговорчивых знакомых. Кое-что в мире и с тысячелетиями не меняется…

Вот на дальнем пригорке показался новопостроенный Доброгастов тын, но к нему гунны не поехали. Незачем – рабыни и воины уже взяты.

– А за стену ваши старейшины заплатят дополнительно, – перехватив тоскливый взгляд парня, ухмыльнулся вождь. – А как ты думал? На следующий год возьмем больше воинов и девок. Налог кровью! Кстати, у твоих дружков не возникнет желания сбежать? Я их, конечно, предупреждал, что в таком случае будет со всеми их родичами и селением, но они еще слишком молоды, чтобы думать о других, а ведь vita sine libertate nihil est. Жизнь без свободы – ничто!

– Нет, господин, они не настолько глупы и понимают: лучше возвратиться на родину спустя несколько лет, но с честью, чем прямо сейчас увидеть на месте родного селения пепелище и обгоревшие трупы близких.

– Правильно рассуждаешь, ант, – Варимберт усмехнулся. – Я бы даже сказал, ты слишком умен для берсерка.

– А разве все ваши вожди знают латынь?

– Как же мне не знать латынь, если моя покойная матушка происходила из славнейшего рода римских патрициев? А отец – вождь западных готов. Ты рассуждаешь почти как настоящий философ – прямо новый Сократ, Марк Аврелий, Платон! Тебя не удивляют эти имена? Приходилось слыхать их?

– Имена слыхал, – честно признался юноша. – А в чем суть, не знаю.

Про Юнга и Фрейда он бы рассказал немало, но этих имен не мог знать сам Варимберт, а стало быть, поразить его своей ученостью не удастся.

– И то хорошо, ведь мои воины вообще ничего такого не слышали, – вождь пренебрежительно взмахнул плетью. – И наложницы, как назло, попались глупые. Не с кем перекинуться словом. Что поник головой? Прощаешься с родиной? Не грусти, парень, тебе и твоим дружкам повезло. Вы увидите мир! Более того – под славным знаменем великого Этцеля вы не просто войдете, а ворветесь в этот мир, надменный и гордый, чтобы поставить его на колени и владеть им по праву сильного. И там уже не вы будете платить налоги, а вам униженные и покоренные народы принесут дань кровью! Что толку сидеть в этих гнусных лесах и болотах, когда есть возможность увидеть весь мир у своих ног. Соплеменники будут вам завидовать, когда вы вернетесь… Впрочем, едва ли вам захочется возвращаться к этой серой и убогой жизни.

Гот Варимберт, внук римского патриция, а по совместительству свирепый гуннский вождь и философ, рассуждал больше сам с собою. Радомир слушал вполуха, и картины будущего величия волновали его гораздо меньше, чем мысли о болоте, от которого он удалялся с каждым шагом. Так или иначе, вернуться сюда надо в теплое время года. А бежать сейчас – бессмысленно. Люди, недавно принявшие его в род, уже успели предать новообретенного сына и брата, пустили в уплату кровавого налога.

И еще он думал о Хильде, девушке из снов. Неужели та случайная мимолетная встреча останется единственной наяву? Нет, не может быть. Теперь он знал, что его удивительные сны были не случайны. В них он становился давно погибшим вождем по имени Радомир – отсюда его знания древних языков, умение обращаться с холодным оружием. Каким образом он унаследовал все это наяву? И как долго будут продолжаться чудеса? Ведь без них человеку двадцать первого века в этом мире не выжить…

Глава 14

Зима 450 года. Поднепровье

Разделяй и властвуй

Гунны не спешили: обоз с данью медленно полз по степям на запад, то забираясь далеко к северу, то отклоняясь к югу. Опытный Варимберт херцог проходил здесь не в первый раз и почти не нуждался в услугах проводников. Как понимал Родион, земли от Уральских гор и до Венгрии и Румынии (здесь известных как Паннония и Дакия) были подвластны гуннам, точнее, их верховному вождю Аттиле. Впрочем, большинство его подданных составляли германцы, славяне, аланы, даже римляне, а настоящих потомков древнего народа хунну (или сюнну) оставалось все меньше – дав когда-то толчок «великому переселению», они почти растворились в разноязыком множестве завоеванных народов. Осталось лишь имя, нагоняющее страх на дряхлеющую империю римлян, уже развалившуюся на две части – Западную и Восточную.

Все население степи, лесостепи и даже густых лесов по берегам широченных рек Данапра, Данастра, Данувия подчинялось завоевателям, платило им дань и отдавало лучших молодых воинов в войско великого и ужасного Аттилы.

К исходу пятого или шестого дня пути на берегу реки показались заснеженные укрепления, и Родион узнал тот самый, памятный по летним событиям поселок готов: ворота, ров, длинные дома, крытые дерном, а сейчас похожие на большущие сугробы. Кто бы мог подумать, что в этих местах может быть столько снега – прямо тебе Мурманск! Или климат в эту эпоху был более холодным и снежным? Скорее более влажным – сильных морозов, к счастью, не выдавалось, температура, по ощущениям, держалась около нуля. Правда, частенько поднимался ветер, начиналась метель, и мокрый противный снег облеплял щеки.

Заметив обоз, на воротной башне зажгли факелы, хорошо заметные в сумерках, и тотчас же навстречу гуннам вылетели всадники в коротких плащах. Но погарцевать не удалось – кони вязли в снегу и тревожно ржали.

– Да поможет тебе Господь, славный херцог! – Спешившись, всадники низко поклонились, и находившийся неподалеку от вождя Радомир вздрогнул, узнав своего недоброжелателя – молодого Эрмольда. Надменное лицо его сейчас казалось кротким и смешным, как морда ягненка.

– Благополучен ли был ваш путь? – осведомился еще один знакомый, тощий судья-тугин.

– Благополучен, – кивнул предводитель гуннов. – Хотя мог бы быть и полегче, если бы не этот чертов снег! Как наша дань? Вы приготовили девушек?

– О, они давно ждут вас, мой господин! – Старик важно пригладил бороду. – И плач их слышен так далеко, что…

– Что же они рыдают-то, дуры? – удивился Варимберт. – Неужели лучше прозябать здесь, в глуши, среди снегов, нежели стать наложницей, а потом женой славного воина, богатого и великодушного? Жить в великолепном дворце – двухэтажном, с просторным атриумом и садом, с цветниками, источающими нежный аромат роз… А у вас здесь разве что воняет навозом! И уборной-то нет порядочной…

При этих словах Радомир не выдержал и хмыкнул: дикий вроде бы гунн, а тоже комфорта жаждет! Золотой унитаз ему подавай!

– Risu inepto res ineptior nulla est! – не оглядываясь, заметил привередливый философ. – Нет ничего глупее глупого смеха.

Молодой человек отвернулся… и встретился глазами с Эрмольдом. Во взгляде гота вспыхнула ненависть – узнал, надо думать. И неожиданно ухмыльнулся: видно, понял, каким образом их беглец вновь тут оказался.

– Прошу, господин. – Старик тем временем забрался в седло – довольно ловко для своего возраста подпрыгнул, сунул ногу в высоко привешенное стремя.

Варимберт как-то говорил, что именно гунны придумали стремена, неизвестные римлянам и германцам. Те всегда сражались пешими, а римляне хоть и имели конницу, но использовали ее разве что на подхвате – без стремян и усидеть-то в седле нелегко, куда там сражаться!

Вслед за любезными хозяевами гуннский обоз длинной гусеницей втянулся в поселок, сразу ставший многолюдным и тесным. В домах, конечно же, все не поместились бы, поэтому гунны прямо на улице разбивали шатры и разводили огонь. Всюду слышались похабные шутки и смех. Хотя Варимберт херцог строго-настрого предупредил своих, чтобы не лезли в жилища и не трогали женщин, все же с наступлением темноты некоторые ретивые вояки, особо изголодавшиеся по теплому женскому телу, попытались проникнуть в усадьбы. Повезло не всем: жители не собирались сегодня спать, а вооружившись копьями, секирами и мечами, прохаживались около своих плетней, с подозрением посматривая на опасных гостей.

Впрочем, кое-кто оказался удачливым и смог выманить с дальнего двора служанок – или кого там, разбери-ка в темноте! То тут, то там уже слышался женский визг и довольный хохот гуннов.

Варимберт на эти забавы смотрел сквозь пальцы: побежденные должны чувствовать власть победителей! Однако, не желая без нужды обострять отношения, на глазах местных вельмож отругал зарвавшихся, даже пообещав предать «особо наглых злодеев» образцово-показательной казни. Поверили ему или нет – неизвестно, но приличия были соблюдены, и в длинном доме тунгина уже накрывали столы, жарили мясо, наполняли кувшины пахучей брагой и недавно сваренным в честь завоевателей пивом. Радомир с братьями на это угощение губы не раскатывали: они пока среди гуннов никто и звать их никак.

Впрочем, именно здесь, в селении, Варимберт наконец распорядился выдать безоружным парням по копью и поставить дозорными у входа в главную усадьбу. Да строго наказал, чтобы безжалостно отгоняли «всякую падаль» – и своих, и тем более местных.

Парни были этому рады: и оружие получили, пусть даже одно копье на всех, с которым предстояло нести службу по очереди, и делом заняты хоть каким. Да и с готами малость поквитаться приятно. Им ведь перед словенами заноситься нечего: тоже платят гуннам кровавую дань.

Брага и пиво предназначались избранным – десятникам и заслуженным воинам, пользующимся особым доверием, таким, как Хлотарь из племени сигамбров. Вислоусого седого ветерана Варимберт лично пригласил на пир.

– Только оставь свою секиру, славный воин, чтобы не садиться за дружеский стол с оружием, да и мясо резать удобнее простым ножом! – посмеивался херцог. – Доверь ее пока хотя бы вот этому парню, Радомиру.

– У него честные глаза, – прищурился Хлотарь, протянул Родиону оружие и тут же предупредил: – Смотри, потеряешь – убью!

– Да ладно! – отмахнулся Родион, хотя прекрасно понял: это никакая не фигура речи.

– Однако, ну и манеры! – расхохотался херцог. – Парень, когда-нибудь ты нарвешься, и твоя дерзость тебе выйдет боком! Впрочем, черт с ним! Идем же, славный мой Хлотарь, омочим усы в вине… Или в том, что нальют.

Костры разгоняли сгустившуюся тьму, оранжевые отблески пламени плясали на сугробах и заснеженных крышах. Зимою развести костер оказалось не таким простым делом: вначале надо выкопать в снегу яму до самой земли, выбрать подходящую сушину, срубить, разделить на чурбаки, потом расколоть на поленья. Зато за водой ходить не надо: бери снег и кидай в котел, как растопится – вари мясо. А мяса было много, ешь, не хочу! Сменявшиеся дозорные тут же шли к ближайшему костру, получали свою порцию и ели торопливо, обжигаясь, а в ту же воду уже закидывали новые куски. Зато какой густой отвар получался – питательный и вкусный.

Между дворовыми постройками сновали младшие домочадцы и слуги, подносили припасы и пиво. Сквозь распахнутую настежь дверь слышались громкие голоса и хохот; вот затянули песню, сопровождаемую вместо музыки грохотом увесистых чаш и кубков:

Кровожадная фрамея

Пьет и пьет чужую кровь!

Мы отбросим все сомненья

И знамения богов!

Вновь косматые дружины

Потревожат вечный Рим!

Кто свободен и двужилен,

Тот почти непобедим!

Легионы встретим песней

И сомкнем стеной щиты!

Мы собьем с них много спеси

И повесим на кресты![5]

– Что улыбаешься? – окликнул Истр, подойдя и протягивая старшему братцу краюху хлеба – настоящего, недавно выпеченного, с тонкой хрустящей корочкой. – Вот, попробуй. Наши бабы вкуснее пекут, потому что у нас печи лучше!

– Часовому запрещается: есть, пить, спать, отправлять естественные надобности, разговаривать с кем-либо… – вместо благодарности выпалил Радомир. – Что глазами хлопаешь? Устава гарнизонной и караульной службы не знаешь? Три наряда вне очереди!

– Ой, брате… Мудрено ты говоришь. И, знаешь, с каждым днем все мудренее. Я уже тебя с трудом понимаю.

А ведь парень верно подметил! Родион и сам стал замечать, что по мере удаления от Доброгастова села все хуже понимает своих названых братьев. Словно заснул его неведомый «внутренний переводчик», и на язык просятся фразы из двадцать первого века. Надо что-то с этим делать – больше общаться, самому говорить, других слушать. Язык учить всерьез – похоже, он тут надолго застрянет. А как еще постигнешь все тонкости чужой речи, если не в живом общении?

– Благодарствую, братишка, хлебушек очень вкусный!

– Вот видишь! Я для тебя прихватил, когда Варимберт прислал из дома. Ох уж этот Варимберт, – Истр задумчиво покачал головой. – Он и наших всех знает, и готов. Я даже думаю: если не он сам, так его люди могли указать молодым готам путь к нашему селению. Ну, тогда, помнишь, когда Нега погибла. Она нам помогает: недавно во сне приходила, сказала, что все с нами будет хорошо. Веселая была, улыбалась. Только вот хотела предупредить о чем-то, да не успела – проснулся я, дурень… А, это Тужир меня и разбудил, толкаться начал – холодно, вишь, ему стало!

– Варимберт указал готам путь к нам? – хмыкнул Рад. – Вполне вероятно. И так же он указал нам, то есть Хотобуду, обратный путь к готам.

– Но… зачем?

– Экий ты наивный, братишка! Римская… ромейская… пословица есть: разделяй и властвуй. Гуннам не нужно, чтобы словене и готы между собой жили мирно – а то еще в силу войдем, укреплений везде понастроим и с данью кинем.

– Куда… кинем?

– Дань, говорю, платить перестанем.

– А! – Подросток наморщил нос. – Понятно. Тужира сейчас пришлю – пусть сменит тебя, пора уже, а ты с нами у костра погреешься.

– Слышь, Истр, давно хотел спросить: как ты время-то определяешь? Откуда знаешь, что Тужиру пора меня сменить?

– А чего тут определять? – непритворно удивился парнишка. – По луне и звездам проще всего, а коли их нет, я в костер гляжу. Догорит головешка – моя пора настанет. Да пустое дело, это все могут.

Родион хмыкнул: да уж, все. Кроме тех, кто с детства к наручным часам привык.

– А вон и Тужир бежит – тоже, видать, на головешку посмотрел. Ладно, тогда пошли.

Вручив переходящее копье братцу, Родион вслед за Истром отправился к костру, вокруг которого сидело с десяток воинов – готов, гепидов, гуннов. Остальные, надо думать, спали уже или с вождем пировали.

– Вот идем – лес кругом, темно, холодно, хоть и лето, – рассказывали у костра. – И тут вдруг, откуда ни возьмись – римляне! Целый отряд. А командовал ими везигот Лютеций…

В другой раз Родион и послушал бы, но сейчас ему не давала покоя мысль о Хильде. Едва завидев знакомый тын, он сразу подумал, что эта ночевка уж наверное даст им случай увидеться. Но как? Нужно поискать ее – расспросить местных, передать поклон, может быть, договориться о встрече… и поскорее. Мечты, мечты…

– Что-то не спится! – подмигнув Истру, Радомир знаком велел тому оставаться на месте, а сам отошел за шатры.

Постоял, послушал доносящиеся из разных концов селения голоса и собачий лай, подумал и решительно зашагал к ближайшей усадьбе. Здесь было темно и тихо, лишь, громыхнув цепью, вскинулся за воротами пес, угрожающе зарычал, залаял.

– Эй, – оглянувшись, позвал молодой человек. – Есть тут кто-нибудь?

– Тебе что за дело? – с нарочитой грубостью и тайным испугом отозвался со двора юношеский голос. – Ступай своей дорогой.

– Я бы и пошел, – покладисто согласился Радомир, – только вот…

И запнулся: не мог вспомнить, как на языке готов будет «передать поклон». Словно заклинило! Как здесь принято говорить в таких случаях – не привет же передавать!

– Чего надо-то? – прикрикнув на пса, осведомился парень из-за ворот.

– Девушку знакомую ищу, – Радомир решился говорить открыто.

– Ха! Девушку ему! Вот пожалуюсь отцу, он сейчас с вашим вождем пирует – он тебе покажет девушку!

– Ее зовут Хильда – может, знаешь?

– Хильда? – повторили во дворе, после чего озадаченно замолчали.

– Эй, эй! – снова позвал Родион. – Ты там уснул, что ли?

– Ты про ту Хильду, которую едва не казнили? Ну, приблуду…

– А что, у вас много девушек с таким именем?

– Да нет, Хильда Приблуда одна и есть. Она к нам прибилась лет пять назад, совсем еще девчонкой.

– А ты сам-то очень взрослый, можно подумать! – поддел Родион.

– Тебе какое дело? – неожиданно обиделись за забором. – Вот уйду сейчас и вообще не буду с тобой говорить.

Ага, не будет он! Радомир с трудом сдержал смех. Знал он таких говорливых – хлебом их не корми, дай почесать языком! О чем угодно и с кем угодно, лишь бы слушали, а если и не слушают, то хотя бы не перебивали. А перебьют – еще посмотрим, у кого голос громче! Болтун, как говорится, находка для шпиона. Поэтому Родион, радуясь удаче, молчал, выжидая, пока невидимый собеседник сам не выдержит. И долго ждать не пришлось.

– Ты здесь еще? – вскоре донеслось из-за забора.

– Ухожу уже – что с тобой говорить, коли ты ничего толком не знаешь?

– Это я не знаю? Я много чего знаю, да не всем говорю.

– Кто бы тебя спрашивал…

– Что, что ты там шепчешь?

– Говорю, незачем тут время терять. Хильда, конечно, девчонка красивая, добрая…

– Да, красивая. А вот насчет доброты – не знаю, – засомневался юный гот. – Язык у нее иногда – словно змеиное жало! Не так давно Эрмольд к ней сватался, казалось бы, уважаемый воин, к тому же знатного рода, что еще надо-то?

– Неужели отказала?

– Кто бы ее спрашивал! Родичи отказали. Не знаю, что она им наболтала, да только Эрмольд сильно на нее обиделся. А он ведь не из тех, кто легко обиды забывает.

– Что?! – Радомир насторожился. – И что он сделал?

– Известно что. Предложил ее в уплату гуннского налога отдать.

Черт! Вот это дела!

– Это что же, выходит, ее сейчас и увезут? – Родион похолодел.

– Не сейчас – завтра. И ей еще повезло. Говорят, это она в конце лета пленников-антов из ямы выпустила.

– Да ну? Что ты! – рассмеялся молодой человек. – Почему она? Кто-то что-то видел?

– Никто не видел, а слухи ходят. Потому и говорю, что повезло девке. Так бы сразу казнили, а то всего лишь гуннам отдадут, и все дела.

– Эрмольду только обидно – остался без невесты.

– Ха! Больно нужна кому такая невеста! – невидимый собеседник неприятно засмеялся, будто знал про девушку что-то нехорошее. И тут же пояснил, понизив голос до едва различимого шепота: – Болезнь у нее какая-то дурная. Повитуха Эрмигальда рассказала, а уж она-то знает, недаром ведьма. Эрмольдовы парни Приблуду уж хотели уму-разуму поучить, чтоб не заносилась, да заразы побоялись. А то ведь это дело такое: один раз потешился, а потом все почернеет и отвалится…

– Ясно. И решили гуннам сплавить?

– Точно. А вообще Приблуда неплохая девчонка, – ломкий подростковый голос неожиданно потеплел. – Помню, два лета назад мы с ней коров пасли… Говорили о всяком… Хорошо было…

– А где сейчас Хильда?

– Где? Да у ваших, если ты гунн. А на то похоже.

К костру Радомир вернулся в глубокой задумчивости. Там уже почти никого не осталось: только сдавший пост Тужир и еще какой-то парень, чистокровный гунн – с плоским лицом и неподвижным взглядом глаз-щелочек. Сидя на корточках, гунн поджаривал на углях кусочки тоненько нарезанного мяса; при этом его длинные волосы, выбивающиеся из-под войлочной шапки, едва не падали в огонь, так что даже страшно было – а ну как вспыхнут?

– Это Миусс, – обернувшись, представил Тужир. – Вот, вдвоем вечер коротаем.

– Скорее уж ночку! – Усевшись на бревнышко рядом с братцем, Родион протянул руки к огню. – Озяб.

– Да уж, – подкинув в костер сучьев, Тужир поежился. – По всему судя, мороз будет.

– Я и говорю – градусов десять, не меньше!

– Это ты сейчас по-гуннски сказал? Везет тебе, брат, хорошо чужую речь запоминаешь. А я никак не могу, все из головы вываливается, уж сколько ромей Василий учил, все без толку. Истр хоть что-то запомнил, а я всего-то: audio – audis – audit – audimus… Да и все. Наверное, голова такая, ничего в ней не задерживается. Что скажешь, Миусс? Молчишь… Он все время молчит – зато как слушает! Хороший парень, хоть и гунн.

– Да он спит, по-моему, – хмыкнул Радомир.

– Нет, не спит. Это он так слушает. Эй, Миусс, Миусс! Ты спишь?

Гунн никак не реагировал и даже, судя по всему, перестал следить за своим мясом. Родион даже забеспокоился – не подгорело бы, но Тужир усмехнулся:

– Не подгорит!

Родион посмотрел в небо – высокое и звездное. Тучи расходились прямо на глазах. Наверное, только здесь, посреди дикой природы, можно увидеть такую красоту. Но достается она этим диким людям, вроде гунна Миусса, которые на нее не обращают ровно никакого внимания.

– Слышь, братец, а ты откуда знаешь, как его зовут?

– Сам сказал.

– Да неужели! Не очень похоже, чтобы он умел говорить.

Узкоглазый парень по-прежнему хранил полнейшую невозмутимость – и правда, что ли, спал? Родион даже поводил у него перед глазами рукою сверху вниз – никакого эффекта!

– Да спит он, я тебе говорю.

– Не спит, а слушает.

– И что ты тут такого увлекательного рассказывал?

– Да ничего такого, – смущенно улыбнулся Тужир. – Просто болтали…

– Болтали?

– Ну… я больше говорил. Про охоту, праздники, про жизнь нашу нелегкую… Как мы раньше жили… Ох, братец! – Парнишка вдруг вздохнул и задумался. – Неужели мы больше… больше никогда…

– Вернемся! – уверил Радомир. – Обязательно, братец. Я намерен непременно вернуться.

– Жаль, сейчас уйти нельзя, – покосившись на гунна, Тужир перешел на шепот. – Если уйдем – погубят наших-то. Придется пока с ними…

– Да уж, пока придется. Ну а там мы с тобой да с Истром что-нибудь придумаем.

– Конечно, придумаем, – юноша растянул губы в улыбке. – Но… все равно, пока что-то грустно.

– Господи! – Родион вдруг хлопнул себя по лбу. – Сижу тут, болтаю… Мне же Истра менять!

– Да рано еще. Посиди немного.

Очередная стража пришлась Радомиру очень кстати: можно было хорошенько подумать о том, как увидеться с Хильдой. Да увидеться мало – спасать надо! Что ее ждет у гуннов – участь рабыни-наложницы, больше ничего.

Молодой человек скрипнул зубами. Одна оставалась надежда: все же Хильда редкая красавица, такую едва ли станут употреблять… тьфу ты, слово-то какое мерзкое, однако ж иначе не скажешь! – прямо в пути, для этой цели хватает других девок. Такую приберегут в подарок самому властелину, Аттиле. Ну а тот уж, гнусный варвар, похотливый развратник и морально разложившийся тип, всенепременно набросится на несчастную девушку прямо сразу, как увидит. Но до тех пор время еще есть, и надо что-то сообразить.

И в ту самую секунду, как Родион об этом подумал, молодой гунн, долгое время изображавший статую, внезапно вздрогнул и выхватил из-за пояса кинжал! Словно подслушал мысли! Его движение было так стремительно, что ни Родион, ни Тужир не успели среагировать, а он… вмиг вонзил острейший клинок в кусок жарившегося на углях мяса и с улыбкой протянул Радомиру:

– Ешь. Вкусно.

Глава 15

Зима 450 года. Поднепровье

Стрела

В ту ночь Радомир так и не сумел встретиться с Хильдой, и потому вся красота звездного неба не принесла ему ни малейшей радости. Пока он ничего сделать не мог: пленниц, полученных в качестве налога, хорошо охраняли, причем наиболее надежные воины из числа самих гуннов. И не подступишься… Возвращая Хлотарю секиру, молодой человек улыбнулся своим мыслям: ведь если исходить из принципа «разделяй и властвуй», то поручить охрану пленниц следовало словенам!

– Чего ухмыляешься? – с подозрением спросил сигамбр.

– Так, – юноша пожал плечами. – Странно, что нам сейчас оружия не дают. Боятся, что всех перебьем и сбежим?

– Херцог не любит лишнего риска, – ухмыльнулся в усы Хлотарь. Неясно было, одобряет он подобный подход или осуждает. – Скоро перейдем Данапр, а ближе к Данастру вас вооружат. Уж в тех-то краях бежать вам некуда, – подумав, добавил ветеран.

– Так и здешние готы – наши старые враги. Ого, что это?

Выехавшего из ворот Варимберта сопровождали молодые готские воины, в числе которых Радомир узнал Эрмольда и Фротберта, того самого, что задавал ехидные вопросы на суде. Их послали проводить гостей? А почему тогда ворота так поспешно закрыли? Похоже, возвращаться они не собираются. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Эти воины решили принять участие в наших походах, поискать удачи и славы! – теперь уже с явным одобрением пояснил Хлотарь, закидывая за спину толстые седые косы. – И в самом деле, чего молодым сидеть дома, тем более в этой глуши, забытой всеми богами? Ни богатства, ни славы здесь не найдешь.

Сплюнув на снег, Родион покачал головой. Этого только не хватало! Чего хорошего – иметь врагов прямо под боком! А Варимберт и рад: ему так удобнее управлять и теми, и другими.

– На месте вождя я бы не поручил этим парням охранять пленниц, – заметил он.

– Э, не переживай, парень, наш вождь умен и хитер, как тысяча демонов! – Старый воин неожиданно рассмеялся кудахтающим смехом. – Он все сделает, как надо.

И Варимберт оправдал ожидания: охранять готских красавиц было поручено словенам.

– Ну, что это за дело? – разочарованно протянул Тужир. – Сторожить кого-то. Ладно, хоть копья выдали.

– Кому копья, а кому и меч! – Истр завистливо покосился на Радомира. – Дай хоть посмотреть, братец.

– Посмотри. – Небрежным жестом Родион вытащил из ножен, висевших на плечевой перевязи, клинок с односторонней заточкой и без перекрестья на рукояти. Зато длиной сей нож-переросток был не меньше метра и назывался скрамасаксом.

– Не очень-то надежным выглядит, – скептически ухмыльнулся Истр и попробовал лезвие пальцем. – Однако острый!

– Еще бы! – обиделся Родион и отобрал у парнишки меч. – Это Хлотаря, ну, того седого, в шрамах.

– Этого, с которым ты все время болтаешь?

– Не болтаю, а разговариваю – бывалых людей послушать всегда любопытней и поучительней, чем глупую молодежь, которая только и знает, что друг перед другом выделываться да чужие слова повторять.

– Ой-ой-ой! – расхохотался Тужир. – А ты, братец, давно ли сделался старым и мудрым? Впрочем, разжился неплохо – у самого Хлотаря меч выпросил.

– Ничего я не выпрашивал, он сам дал, – хмуро пояснил Радомир. – У него их два: кроме этого, есть второй, настоящий, с узорчатым клинком. Еще кинжал да секира. Небось, самому тяжело все таскать, вот и предложил мне. А вы говорите – выпросил!

– Да мы так шутим, братец.

– А еще у Хлотаря очень речь забавная. Он ведь не из готов, а из сигамбров, это племя далеко отсюда живет. Их с сородичами ромеи называют франками. Наших ближних готов – остготами, то есть восточными, а те, что ушли от гуннов далеко на запад – тех вестготами, иначе везиготами.

– Ну ты даешь! – Братцы даже рты раскрыли. – Это все тебе Хлотарь рассказал?

– И он, и Варимберт, он ведь тоже поболтать любит.

– И все почему-то только с тобой, – обиженно заметил Истр. – А мы ему нехороши, что ли?

– А о чем с вами говорить-то, парни? Хорошие вы ребята, но в чем вы разбираетесь, кроме охоты да рыбалки? Знаете, кто такой Аристотель, или Платон, или Сократ? Что такое теорема Фалеса? Или Пифагора – что сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы? Знаете?

– Где уж нам… – подростки переглянулись. – Что-то мы тебя, братец, с каждым днем всем меньше и меньше понимаем.

– Ничего! – слегка устыдившись собственного высокомерия, Родион обнял обоих за плечи. – Мы ведь с вами братья!

– Ага! – искренне улыбнулся Истр. – А вот любопытно, кого нас охранять поставят? Неужели готских девчонок?

– Ну да, – Тужир покрутил головой, посмотрел на растянувшийся в снежной степи обоз: всадников на мохнатых неказистых лошадках, пеших воинов, волокуши, нагруженные разным добром. – Кому еще их сторожить – не готам же!

– Не нравятся мне готы! – поддержал брата Истр. – Особенно те, что из этого поселка. Они наши враги! Помнишь, Рад, как мы от них едва ушли?

– Где, как думаете, этих девок везут? Верно, во-он в тех кибитках.

Радомир повернул голову, посмотрел:

– Да, скорее всего.

Кибитки гуннов представляли собой нечто вроде паланкина, только укрепленного между спинами двух лошадей. Иначе они и не проехали бы по такому глубокому снегу, да без дорог.

– Слышь, братец! – Тужир догнал Радомира, ушедшего на пару шагов вперед, ухватил за рукав полушубка. – Оружие нам уже выдали, а в дозор не ставят. С чего бы?

– Не знаю, – Родион пожал плечами. – Присматриваются, наверное.

– Да и чего сторожить по пути? – Истр тоже ускорил шаг и нагнал их. – Куда они тут, посреди степи, денутся? Да и лучников вон сколько кругом: вздумает кто убежать, возьмут на стрелу, мяукнуть не успеешь!

– Да, лучники у них знатные! – усмехнулся Родион. – Особенно вчерашний Тужиров дружок… как его? Миусс, что ли? Это не он там, в конце обоза, скачет?

– Он самый! – Тужир вгляделся и помахал.

И узкоглазый сын древних хунну, к большому удивлению Радомира, махнул в ответ и даже вроде улыбнулся. И мясом вчера вкусным угощал. По всему видно, неплохой парень, хоть и неразговорчивый.

Кстати сказать, сам Радомир уже начал создавать себе репутацию любителя вести беседы – с кем угодно и о чем угодно. Даже на ходу, с трудом вытягивая ноги из снега, не упускал случая перекинуться словечком с тем, кто рядом – с братьями, с готами, с Хлотарем или Варимбертом. Ведь чем дальше, тем острее он ощущал, как уходит невесть откуда взявшееся знание языков. Во всех своих приключениях он видел много загадочного. Как он связан с древним вождем Радомиром, в честь которого взял себе имя? Зачем и откуда приходили те сны? И почему в них была Хильда? А еще, если обратиться к более земным материям, куда делась его одежда, в которой он вошел в болото? Духи болотные сперли, что ли? Кстати о болотных духах – навия Влекумера необходимо потрясти как следует. Откуда у старого черта автомобильный номер, где нашел? И нет ли в закромах еще чего-нибудь этакого?

Но возвращаться к знакомой трясине имело смысл только летом, а пока Родион понимал – те силы, которые перенесли его сюда и помогли выжить на первых порах, потихоньку отступают в свое неведомое далеко, словно намекая: теперь, дружок, справляйся сам! Жить здесь предстоит не древнему Радомиру, а ему, Родиону. Одного имени мало – и он изо всех сил старался вжиться в свою новую среду, полагаясь на собственные силы.

К вечеру показалась какая-то широкая река с высокими обрывистыми берегами – скорее всего, это и был Данапр. Обоз перешел его безостановочно, по заснеженному льду, потом поднялся к селению за рекой – судя по утопавшим в снегу хижинам, здесь жили словены. Хоть и небольшой, поселок был защищен частоколом, но гуннам открыли ворота сразу, старейшины с поклонами поднесли хлеб-соль. Гостей встречали седые старики с посохами, мужики, заросшие бородами до самых глаз, были парни, подростки – а вот женщин Родион не приметил, видать, не слишком доверяли пришельцам. Впрочем, местные понимали, что жизнь и смерть их в руках гуннов, потому кланялись низко, приговаривая:

– Да, славный Варимберт, мы приготовили дань: беличьи и куньи шкуры, мед, воск – все, как договаривались. Увы, все твои воины у нас не поместятся, сам видишь – слишком уж тесно живем, но тебя и приближенных просим не побрезговать нашим угощеньем и нашими девками…

– Кстати о девках, – перебил хитрых стариков вождь. – Мне нужен свободный дом с печью для моих невольниц. Пусть хоть одну ночь поспят в тепле.

– Будет им дом с печью! – Старики быстро переглянулись. – Не беспокойся, о славный херцог.

Выделенная для готских девок изба напоминала скорее огромный сугроб, из-под которого валил густой дым топившейся печи. А охранять ее приказали троим словенам. Варимберт, отправляясь на пир, лично погрозил пальцем:

– Никого не допускать, кроме Ашира.

Радомира передернуло: чего этому уроду там может понадобиться? В гарем Аттилы новые наложницы должны попасть невинными – так ведь принято. Девушек, взятых из готского поселка, оказалось три, и все они были закутаны в меховые плащи до самых глаз – рассмотреть лиц и узнать Хильду Радомир не смог, как ни старался. Дверь избы захлопнулась. Хорошо бы как-нибудь проникнуть внутрь… Не сейчас, конечно, а когда стемнеет. Да, это запрещено, но кто увидит? Свои парни не выдадут, разве что сами девицы. Ну как две подруги Хильды по несчастью пожалуются утром, что, мол, ходят тут всякие, спать не дают! А у херцога разговор короткий – мигнет палачу, а тот и рад головенку оттяпать. Опять сработает любимая Варимбертом латинская мудрость: разделяй и властвуй.

Расчистив место, дозорные развели костер, наломали за частоколом еловых лап, постелили возле огня, чтобы спать по очереди. Оно конечно, один бок греется, другой мерзнет, да иначе никак: туристских переносных печек да примусов еще не изобрели. Хорошо хоть ночи теплые для зимы – градусов пять ниже нуля.

Смеркалось, в небе висели широкие фиолетовые и желтые полосы, будто намалеванные гигантской кистью. Но вот яркие цвета сожрала тьма, высыпали звезды, узкий серп месяца засиял над крышами. Затихла скотина и домашняя птица, лишь где-то рядом залаял пес, ему ответили другие. Потявкали, убедились, что все в порядке, – и вновь тишина, лишь из дома старейшины, что с другой стороны селения, доносится песня.

Нам земли чужой не надо,

Горы злата, серебра,

Цезарь нам сулит проклятый,

Только это он все зря.

Вечным Рим, возможно, будет,

Даже если победим!

Только вряд ли кто забудет

Вечный наш триумф над ним![6]

– Опять эти готы глотки дерут, – обронил Родион.

– Эх, а я давненько песен не пел, – зевнув, завистливо протянул Тужир. – А хочется!

– Хочется, так пой, – ухмыльнулся Истр. – Коли душа желает, верно, брате?

Молодой человек отмахнулся:

– Нас с вами не петь, а сторожить поставили, – как старший, напомнил Радомир. – Правда, я бы лучше тебя, Тужирушко, послушал, чем этих готских петухов. Поешь ты не в пример лучше.

– А то! – Тужир приосанился. – Ну, братцы, может, и вправду споем? Потихонечку!

– Часовому запрещается… – по привычке начал цитировать Родион, но осекся и сплюнул. – А и правда, спой, братец! Только не очень громко.

Внезапно ему пришла в голову неплохая мысль: ведь Хильда знает, что он, Радомир, из словен. А как еще подать ей знак, что здесь, совсем рядом, есть словены?

Тужир подумал, глядя на веселое желтое пламя, да и затянул:

Ой, береза, береза-а-а,

Что стоишь ты, березонька?

Хорошая песня оказалась. Правда, Истр заснул, вытянувшись на лапнике, пока слушал, но Родиону понравилась.

– А ты, брат, почему с нами никогда не поешь? – спросил Тужир, с довольным видом выслушав похвалу. – Неужели ни одной песни не знаешь?

Родион чертыхнулся про себя: ишь ты, заметил!

– Давно хочу спросить: в твоем прежнем роду какие песни пели? – подбросив в костер хвороста, заинтересовался подросток. – Похожие на наши или нет?

– Да не так чтобы похожие, – ухмыльнулся Рад, вспомнив обычный репертуар товарищей-туристов. – Умел бы я петь, то исполнил бы что-нибудь.

– Ну, спой! Никто ведь не слышит, кроме меня, Истрище, вон, спит давно. А мне так любопытно!

– Отстань!

– Ты тихонечко! Я же спел, когда ты попросил! А тебе для брата родного и песенки жалко? Одни ведь мы теперь друг у друга остались на всем свете белом! – Тужир чуть слезу не пустил и даже поднял было рукав кожуха – утираться.

– Ладно, не реви! Уговорил.

Самому вдруг захотелось вспомнить свое недавнее прошлое. И запел Родион первое, что на ум взбрело: «Изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно…» Увы, после первого куплета слова кончились, пришлось перескочить на «Солнышко лесное», которое вскоре плавно перетекло в «Над Канадой небо сине, меж берез дожди косые…». А где березы, там и баобабы, поэтому закончилось все куплетом про жену французского посла, там где «баобабы-бабы-бабы» – эту последнюю песню особенно любил Валентиныч. Тужир, впрочем, оказался публикой благодарной, на путаницу не жаловался, а слушал да восхищался.

– Ой, какая веселенькая! Жаль, много слов непонятных. Да, совсем другие у вас песни, не наши. Ну, еще какую-нибудь!

– Да хватит петь, а то горло застудим. Иди-ка лучше спи, братец, скоро твой черед сторожить.

– Не хочу я спать. Спой еще, а?

– Нет, не он, – вдруг сказал совсем рядом чей-то чужой голос. – Пусть ты! Да, ты пусть петь еще. Про березу, как прежде.

Парни изумленно обернулись. Приоткрыв дверь, из хаты выглядывала круглолицая девчонка с косами – одна из готских пленниц.

– Ты хочешь, чтоб мы спели? – в изумлении переспросил Родион.

– Не ты! Он, – девчонка кивнула на Тужира. – Он лучше. А ты не умеешь.

– Вот видишь? – Молодой человек ткнул братца в бок. – Что я говорил? Публика тебя желает услышать. Исполни что-нибудь по заявке… как тебя зовут-то, краса?

– Эрмендрада… Зачем тебе мое имя?

Радомир усмехнулся: сначала ляпнет, потом подумает, зачем. Одно слово – девка.

– Красивое имя, но длинное! – заявил он. – У вас у всех такие? Попроще нет?

– Есть и короткие. Одна вот – Хильда.

– Хорошо хоть не Фредегонда!

– Фредегонда дома осталась. – Девушка вдруг вздохнула с такой грустью, что Родиону стало ее жалко.

Вороша угли в костре, он тихонько двинул локтем Тужира:

– Ну, что ты там – уснул? Давай уж пой, видишь, девушки просят.

Тужир покладисто затянул про березу с самого начала. Слушательниц прибавилось – еще чье-то лицо белело в полутьме за плечом Эрмендрады. Дверь не закрывали, хотя наверняка снаружи тянуло холодом. А Родион втайне ликовал: Хильда здесь, рядом!

Береза высокая…

Ой, береза-березонька…

– выводил Тужир, звонко, но негромко и душевно. И впрямь талант у парня – не хочешь, а заслушаешься. Но главное – Хильда… Может, позвать ее? Теперь-то девчонки не станут жаловаться, сами ведь вышли.

Едва дождавшись, когда закончится песня – не хотелось прерывать, Родион встал, приложил к губам палец… Но не успел двинуться с места, как услышал за спиною чьи-то шаги – твердые, уверенные, наглые даже. Так ходит тот, кто имеет право.

– Смотрите-ка – эти словенские тюфяки не спят! Чего встали – пропустите!

Палач Ашир! Тот самый, которого единственного разрешено пропустить к пленницам. Вот только не хочется совсем…

– Эй, просыпайтесь! – ударом ноги распахнув дверь, закричал палач. – Дайте-ка мне головню, парни, темно, как в заднице! Ты и ты… – доносилось из хаты, куда гунн вошел, вооружившись горящей головней. – Нет, не ты, только вы две. Одевайтесь – наш великий вождь в милости своей приглашает вас на пир.

– А ее почему не зовут?

– Говорят, она недостойна сидеть за столом с приличными людьми. А вы две из хороших семей, с которыми не зазорно породниться и самому знатному воину. Счастье вам привалило, девки! Поторапливайтесь, может, сегодня присмотрите себе достойного мужа… ха-ха-ха!

Неприятный был тип этот палач. Все так же хохоча и глумливо подмигивая, он увел двух девок, и те шли с ним охотно. Неужели поверили обещаниям, дуры?

Впрочем, кто его знает? Может, он не сильно и обманул. Сегодня – наложницы, завтра – законные жены, послезавтра – обеспеченные молодые вдовы. И так ведь бывает, дай бог, и этим повезет…

Ага! Вот уже и визг раздался – видать, «женихи» времени даром не теряют.

– А понравилась им моя песня, – смущенно улыбнулся Тужир.

– Само собой! Если еще попросят – не отказывайся. А сейчас разбудим Истра, да ложись спать.

– А ты?

– Посижу еще… Истр! Вставай, брате, солнце уже высоко.

– Какое еще солнце? – не понял спросонья юноша.

– Шучу я. Где уж тут солнце…

– Ох, чем это пахнет? Там не мясо у вас пригорело?

– Откуда мясо?

– Миусс обещался на огонек заглянуть.

– Ага, на огонек… Отпустили его, как же!

– А он и спрашивать никого не станет, куда захочет, там и будет, такой уж парень.

– Ладно. Слышь, Истр, ты, если что свисти…

– Зачем?

– Я тут пройдусь… недолго.

Как бы так сделать, чтобы братья не видели, как он заходит в избу? Тужир, слава богу, спит уже, утомился, певун. А вот второй…

– Где у них тут отхожее место?

– На углу через два квартала… – ответил обрадованный Родион. – Тьфу… во-он у плетня, за хлевом.

– Птичник это, а не хлев.

– Ну, значит, за птичником. Так мы договорились? Если что – свистнешь?

– Да свистну, свистну. Ты только не очень долго, брат.

Поспешно пробравшись по узкой тропке между высокими сугробами, Родион осторожно нажал на дверь.

– Кто здесь? – послышался изнутри девичий голос.

– Я, Радомир.

– Рад?! – Девушка шагнула в сени и подняла лучину, освещая лицо незваного гостя. – Господи Иисусе… Я знала, знала что мы встретимся. Господи… милый…

Никто еще целовал Родиона так горячо и нежно, куда там Катерине или Вальке. Да разве он мог хотя бы вспоминать о других, когда в его объятиях была эта трепетная дева, прекрасная, как тысячи солнц, с губами жаркими как пламя, с темно-голубыми, словно бушующее море, очами… А эти брови, как спинка соболя? А ресницы, длинные и пушистые, а эти локоны, словно расплавленное белое золото, а шелковистая кожа?

Руки юноши скользнули по ее плечам… ах, эта кожа…

Хильда, чуть застонав, неожиданно отстранилась:

– Да, да, Радомир, милый… Я желала бы стать твоей прямо здесь и сейчас, в этой мерзкой хижине, но увы, девственность – ныне моя единственная защита и надежда. Конечно, кроме тебя – ведь ты меня не оставишь?

– Нет! Нет, никогда! Клянусь всеми богами.

Их губы снова слились в поцелуе, и юноша очень надеялся, что он не станет для них последним.

Но времени уже не было – снаружи раздавался свист. Истр заливался, будто Соловей-разбойник, и Родион едва успел покинуть избу, как почти нос к носу столкнулся с готом Эрмольдом. С тем было еще трое, все незнакомые. Похожий на рок-звезду Фротберт не пришел – понятное дело, слишком мало они с Эрмольдом друг друга любят, чтобы разгуливать вместе.

– Куда? – Радомир загородил готам дорогу, положив руку на меч.

– Твое какое дело, пес? – Эрмольд произнес это намеренно громко, чтобы как можно больше людей услышали оскорбление. – Ой, а это кто здесь спит? Не тот ли трус, что удрал от нас этим летом? Все вы, анты – трусы!

Парни-словены схватились за копья – ясно было, что стычки не избежать. А вожак молодых готов именно на это и рассчитывал. Проснувшийся Истр первым делом подкинул дровишек в костер, и при свете пламени Родион заметил, как Эрмольд бросил в сторону избы похотливый взгляд. А ведь там сейчас только Хильда! Понятно, что задумал этот черт! Привел троих товарищей, чтобы затеяли драку с дозорными, а он тем временем…

Но не много ли шуму выйдет? У Эрмольда, как видно, тоже хватило ума это понять. Что-то крикнув своим, величественным жестом он убрал извлеченный было меч обратно в ножны.

– Потом с вами разберемся, сейчас некогда. Да и не годится тревожить ночной покой. Нас послал Ашир… за девкой!

– Да что ты говоришь? – недоверчиво ухмыльнулся Истр.

– Ты мне не веришь! – возмутился предводитель молодых готов. – Вы все слышали?

– А что ты на них оглядываешься-то? – вмешался Радомир, не желая видеть, как Эрмольд вызовет на бой Истра, который не имел бы никаких шансов против него выстоять. – Что пристал к отроку, свинья ты подлая?

– Кого ты назвал свиньей?

– К тому же ты еще и глухой! – Родион вытащил скрамасакс. – Давай решим меж собой, как подобает мужчинам!

– С тобой? Прекрасно! – Эрмольд выхватил меч и бросился в драку.

Первым же ударом гот едва не выбил у Радомира меч; клинки скрестились, высекая искры. И тут Родион с ужасом обнаружил, что совсем не умеет сражаться! Все чудом полученное мастерство разом исчезло, он не знал даже, как парировать удар или делать выпад. Все произошло в точности как со знанием языков – чем дальше от родного болота, тем меньше умений. Но делать-то что? Биться, что же еще? Назвался груздем, теперь хоть как рыба об лед!

Раз уж умение его покинуло, Родион решил понадеяться на свою выносливость и ринулся в атаку. Лучшая защита – это нападение! Однако соперник вынослив был не менее, а к тому же Родионовой дерзости мог противопоставить выучку и опыт. Первый натиск он отразил с осторожностью, но вот тонкие губы изогнулись в улыбке, и Родиону стало ясно, что его враг все понял! Во взгляде Эрмольда отразилось торжество, движения стали небрежными – он уже не бился по-настоящему, а лишь играл с неумелым соперником, будто кошка с мышью. То нанесет удар, то отпрыгнет, лениво отобьет выпад, пойдет по кругу. Выжидает подходящий момент, чтобы унизить, растоптать.

У Родиона было такое чувство, будто он поднялся на легоньком самолетике высоко-высоко в небо, стремился к самому солнцу, вот наконец пронзил облака, взмыл над сияющим золотистым морем – и в этот момент вдруг отвалились крылья.

Удар… снова удар… Нет! Одним натиском не пробьешь защиту. А гот, сволочуга гнусная, кружит словно ворон, выжидает… Нужно срочно что-то придумать. Но сперва отбить вот это удар… Черт, что это?

Эрмольд ударил коварно – обвил клинок Радомира своим, дернул… Описав в воздухе кривую дугу, скрамасакс воткнулся в сугроб шагах в десяти. Родион метнулся туда же, и тут вдруг что-то просвистело над головой, а потом кто-то завыл, обиженно и злобно.

Выхватив из сугроба меч, Родион быстро обернулся – выл Эрмольд, вцепившись одной рукой в другую, а из ладони его торчала стрела.

– Гуннская раскосая тварь! – ругался он сквозь зубы, шипя от боли.

Другие готы ринулись было навстречу новому врагу, но тот – это оказался Миусс – выпустил в их сторону сразу несколько стрел. Тяжелые боевые стрелы с черными перьями воткнулись точно у ног готов, словно спрашивая – и что дальше? Было ясно, что следующие вонзятся в глаз или сердце.

– Поганый гунн!

– Ашир искал вас, – произнес узкоглазый. – Ждет у ворот. Позвать?

– Не надо, не надо, – выдернув из ладони наконечник, Эрмольд зашипел, зажимая рукой рану. – Сами к нему придем… А с вами мы еще встретимся.

– Можно и встретиться, – улыбнулся гунн. – У меня еще есть стрелы в запасе.

– Идем, ребята, – взбешенный Эрмольд махнул своим. – Наступит наше время, и гораздо быстрее, нежели кому-то кажется.

Гнусно ругаясь, готы убрались. Их возбужденные голоса постепенно отдалялись, пока не затихли у ворот.

– Как ты тут оказался, друг? – негромко спросил Тужир.

В ответ гунн невозмутимо пожал плечами:

– Пора мясо жарить.

Глава 16

Зима 450–451 года. Приднестровье

Тяжело в учении – легко в бою

На протяжении всего пути, от Данапра до Данастра и дальше, готам так и не представилось возможности отомстить. Гунн Миусс пользовался покровительством самого херцога – может, благодаря своему искусству в обращении с луком, а может, потому что был настоящим гунном? Так или иначе, но трогать его Эрмольд побоялся. При всей своей любви к философии Варимберт был скор на расправу, в чем новички уже убедились наглядно. Заснувших на привале часовых по приказу вождя раздетыми распяли на крестах и оставили умирать от холода. Не желая заслужить ничего подобного, Эрмольд вел себя смирно. Ему хватало ума не нарываться и выжидать удобного случая для мести. Родион, в свою очередь, тоже не искал новых ссор. Теперь он точно знал, что надеяться на мистическим образом приходящие знания и опыт больше не стоит, отныне в его распоряжении только то, что знает и умеет он сам.

Выучиться языкам было проще всего – в процессе живого общения. Не боясь прослыть болтуном, Родион без устали упражнялся в разговорах со всеми подряд и в результате довольно скоро стал неплохо понимать готский и латынь. Но гораздо важнее был навык обращения с оружием, без чего здесь не выжить, а вот с этим дело обстояло не так просто. К тому же с некоторых пор Эрмольд следил за каждым его шагом. Не подставляясь сам, злобный гот уже не раз науськивал на Радомира людей, пытаясь втянуть его в ссору, в драку и показать всем, что этот ант – плохой воин, недостойный носить оружие. Но пока удавалось как-то выйти из положения: Истр с Тужиром были начеку, Миусс тоже не замедлял прийти на выручку, да и сам Радомир на протяжении всего пути общался с такими людьми, на глазах которых даже самый мстительный гот превращался в смущенного зайчика. С херцогом Варимбертом шутки были плохи, как и с Хлотарем. Седой сигамбр запросто мог огреть кого угодно своей знаменитой секирой, и хорошо еще, если плашмя. А Миусса готы вообще считали дикарем, хотя латынь он знал, может быть, и получше их самих.

Все эти удачные для себя обстоятельства Родион и старался использовать. Первым, к кому он при посредстве Тужира обратился, был Миусс – мол, стреляю плоховато, вот бы знающий и опытный человек поучил. Несмотря на свою воинственность и коварство, все эти дети варварской эпохи – гунны, готы, словены – легко поддавались на лесть. Вот и Миусс, услышав, как его величают, сразу же приосанился и дал согласие. Удобного случая тоже не приходилось долго искать: время от времени херцог посылал часть воинов по окрестностям, на разведку или на охоту, и вот там-то, вдали от глаз, Родион и брал уроки. Кстати, доставлявшие удовольствие – оказалось очень интересно тщательно выбирать стрелу, цель, рассчитывать расстояние, ветер. Да и успехи кое-какие не заставили себя ждать.

– Смотри – метиться как! – смешно выговаривая и путая слова, учил юный гунн. – Полста шагов до метки той – видишь, на сосне, я повесил.

– Да, вижу.

– Куда целить надо, попасть чтоб?

– Прямо в нее и целиться – в метку.

– Правильно – стреляй… Видишь – мимо! А почему? Ветер не учел боковой, да.

Тоже мне, магистр Йода выискался! Своей манерой говорить Миусс напоминал Родиону мудрого старца-джедая из «Звездных войн».

– Ветер учти. Стреляй… Видишь – попал, да. А теперь – еще на полста шагов отойди-ка. Так… как теперь целить? Чуть выше мишени – в ту ветку!

– А если бы мы ближе стояли?

– Тогда – ниже мишени прицел.

– А почему?

– Больше ста шагов стрела летит если – звать к себе ее мать-земля начинает. Целиться выше надо потому. Ну, ждешь чего? Стреляй.

– Слушаюсь, досточтимый учитель Миусс…

– Хорошо! – проводив взглядом стрелу, одобрил гунн. – Так и делай. Еще один выстрел тебе покажу – навесом. Стреляешь как будто в небо – стрела круто кверху идет, затем круто книзу – мать-земля ее притягивает. С силой вонзается, да. Прошибет кольчугу ромейскую – запросто. Это умение большое – так стрелять. Но ты сможешь, у тебя получится. Вот, попробуй сейчас.

– Та-ак… – примериваясь, бормотал юноша себе под нос. – Это дерево, туда стрелять. Прикинуть расстояние, ветер… Так?

– Нет! Не так! Ты не рассуждать должен, а действовать, да. Стрелы сами собой летают, как у меня. И у тебя будет так.

– Надеюсь…

Радомир пустил стрелу – и промазал.

– А почему ты во мне так уверен, Миусс? – Он повернулся к наставнику. – Давно хотел спросить, почему ты тогда, с готами, вступился за меня? И еще как вовремя успел!

– Я не спешу никогда и всегда вовремя успеваю. Не будешь спешить и ты – будешь везде успевать. Ты такой же, как я. У меня здесь в войске родичей нет, они далеко в степях остались. Боятся меня многие: если что, мстить можно только мне, некому больше, а я – опасный! Мы с тобой одного леса малина.

– Надо говорить: одного поля ягода, – с улыбкой поправил молодой человек. – Ты хороший учитель, Миусс. Если вдруг что… можешь считать нас троих своим родом.

Не просто так сказал: Радомир искренне уважал этого немногословного узкоглазого парня с невозмутимым желтоватым лицом и длинными черными патлами. В стрельбе Родион быстро делал успехи, но с мечом и секирой получалось не так гладко, а здесь Миусс помочь не мог: сам умея сносно пользоваться клинковым оружием, обучать этому отказывался. Кто же оставался? Истр разве что – все-таки лучше такой учитель, чем совсем никакого. Эх, Хлотаря бы уговорить, мечтал порой Родион. Даже искал понемногу подходы к ветерану, заводил разговоры словно невзначай: мол, у них в лесах сражаются совсем по-иному, больше дубинами да рогатинами, чем мечами, хотелось бы сравнить… А еще расспрашивал сигамбра о его родине, о военных походах, о чужих странах и городах. И труды не пропали зря – матерому воину, не склонному к пустой болтовне, было приятно вспомнить молодость, родные леса и реки, поверженные города Северной Галлии. Радомир внимал, раскрыв рот и не перебивая – о, этот юный хитрец обладал умением слушать, как выяснилось, не менее драгоценным и редким, чем самое виртуозное владение оружием.

– Народ мой жил раньше по реке Шельде. Там встречались селения, даже города, построенные римлянами, и обитали в них многие родственные племена – сигамбры, хамавы, тенктеры, бруктеры, салии… Римляне называли нас всех общим именем – франки. О, сколько дерзких набегов мы совершили на богатые галльские города! Сколько одержали славных побед! Много, много врагов терзало богатую Галлию… Мы захватили ее северную часть, везиготы – западную, и даже бургунды, разгромленные не так давно гуннами по просьбе римлянина Аэция, отгрызли себе кусок. Ну и, конечно, сами римляне не остались в стороне.

– Я так понимаю, этот самый Аэций попросил гуннов, чтобы те разгромили бургундов? – сделав заинтересованное лицо, уточнил Радомир.

– Именно так, мой мальчик! – кивнул старый воин. – Потом тот же Аэций нанял гуннов против везиготов, они и их разгромили, только не до конца. А теперь властелин Этцель поселился в Паннонии, не спрашивая на то согласия римлян. Но вот что я тебе скажу, парень: Галлия все еще богатая страна, и сейчас она, по сути, ничья. Наш властелин необычайно умен и такой возможности не упустит – сколько же нам воевать вместо римлян!

– А этот Аэций, он кто – император? Ну, я имею в виду – цезарь? Правитель римлян?

– В столице римлян Равенне сидит цезарь Валентиниан, но Аэций имеет не меньше власти, почти все подчиняются ему. Сын его бывал при дворе Этцеля, и самого его не раз принимали там с почетом.

– Так значит, Аэций и наш великий Этцель – друзья?

– Друзья, не друзья! – Сигамбр неожиданно усмехнулся. Он был вовсе не таким тупым рубакой, как могло показаться на первый взгляд, и порой проявлял удивительную мудрость. – Это все для простых людей, как мы с тобой. Мы можем подраться, потом помириться, но правители живут и поступают совсем не так. Аэций называет Этцеля своим братом, использует его воинов, благодарит, присылает золото и другие сокровища, но при удобном случае охотно вонзит «дорогому брату» нож в спину. Если ты думаешь, что наш властелин этого не знает – ты глуп и юн. Он знает и порой сам поступает точно так же!

– Так ты, славный Хлотарь, думаешь, что Аттила скоро двинет свои войска в Галлию?

– Конечно, двинет, тут и думать нечего. Галльское яблоко давно созрело и должно упасть прямо в наши ладони, ха-ха!

– Надеюсь, что и я во всем этом поучаствую!

– Правильно надеешься!

– Но… как бы это сказать? Я понимаю, что еще недостаточно искусен как воин.

– Ты?

– Я ведь жил в лесах, на болотах, там некому было научить меня как следует владеть мечом. Один из наших старых воинов показал мне кое-какие приемы, да и те забылись. Вот если бы такой мастер, как ты, славный Хлотарь, согласился бы меня чуть-чуть поучить… хотя бы малость…

– Отчего же не поучить? – подумав, хмыкнул сигамбр. – Только… не люблю я, чтобы на людях. Смотрят всякие, шуточки отпускают.

– Вот и я не люблю! – охотно поддержал юноша. – Слава великим богам, что послали мне в наставники столь достойного мужа, как ты!

– Да, – Хлотарь усмехнулся в усы. – Что и говорить, повезло тебе, парень. Пожалуй, я смог бы показать кое-что. Только где отыскать подходящее место?

– Множество людей каждый день отправляются на охоту или разведку. Давай и мы уедем якобы осматривать местность, и кто будет знать, чем мы занимались на самом деле?

– Уехать? Ты, может, и конник, а я всю жизнь привык сражаться пешим.

– Я тоже не очень-то люблю лошадей. Так пойдем пешком. Правда, потом придется нагонять обоз, но он идет небыстро, мы успеем.

– Не придется нам никого догонять, мальчик, – отмахнулся Хлотарь. – Я буду тебя учить на ходу.

Радомир хоть и слабо представлял, как такое возможно, однако выразил бурный восторг и тут же принялся расспрашивать насчет оружия и прочего снаряжения, чем еще больше расположил к себе старого воина.

– Трудно сказать, какой доспех лучше, – обычно молчаливый ветеран вдруг разговорился; пустился, так сказать, в плавание по любимым волнам. – У каждого свои достоинства и недостатки. Панцирь из толстой бычьей кожи, да еще затвердевшей от соли, очень даже неплох, но он не защищает все тело, а к тому же воняет. Впрочем, это запах войны и победы, приятный мужчине! Галльская кольчуга, лорика хамата, удобна, не сковывает движения, сидит, словно вторая кожа, однако не держит ни стрелу, ни копье, ни дротик. Гораздо надежнее старый доспех римлян – лорика сегментата, сделанная из больших широких пластин. Хороша также лорика скумата, составленная из чешуек.

– Но ведь и ее можно пробить?

– Все можно пробить! Клянусь Иисусом Христом и всеми другими богами – против хорошей секиры не устоит ничто! Главное – правильно ударить. Не рукой, а всем телом. Я покажу тебе как.

– Славно будет поучиться! А мечи, что ты скажешь о мечах?

– Посмотри вот этот! – с необычайной гордостью воин выхватил из ножен на перевязи меч и протянул собеседнику.

Мерцающий матовый клинок средней ширины, с двумя продольными долами, облегчающими общий вес – невежды порой говорят, что они служат для стока крови, – он хорошо ложился в руку и был красив особой грозной и притягательной красотой.

– Подыши на него, – посоветовал Хлотарь.

И юноша увидел, как по всему лезвию выступили вдруг, словно появляясь из глубины, переплетенные линии, составляющие причудливые узоры.

– Это клинок зовется Ищущий Битвы, – забирая меч, похвалился сигамбр. – Не каждому кузнецу под силу сделать подобный! Только франки умеют ковать такие клинки, а готам, и тем более римлянам, это не под силу.

– Что, римские мечи хуже?

– Конечно, хуже, тут и спрашивать нечего! Встречу с твоим скрамасаксом они еще как-нибудь выдержат, но не с настоящим поименованным клинком! Само собой, к хорошему мечу нужна еще умелая твердая рука.

– Вот-вот, и я о том! А какие щиты лучше – продолговатые, квадратные, круглые?

– Опять-таки каждый хорош по-своему. Круглый удобнее в битве, но не закроет все тело, вытянутый слишком тяжел, а римский скутум предназначен для сражения в плотно сомкнутом строю и мало поможет одиночке. Но помни: любой щит станет бесполезен, если в него воткнется дротик. Поэтому надейся не на щит, а на меч, палицу, секиру.

– А шлем? У гуннов ведь есть шлемы.

– Да, без шлема биться можно только берсеркам, у которых нет мозгов и им нечего терять. Самый удобный – простой шлем, без дурацких гребней, перьев и прочего. И лучше бы цельнокованый, что, опять же, не всякому кузнецу под силу. Галльские кузнецы делают очень хорошие шлемы – с небольшим гребнем и полумаской. Правда, и стоят они недешево, но если повезет, можно захватить их в бою. Так что не хлопай ушами, парень, каждый воин должен помнить: твоя удача в твоих руках!

Когда миновали широкую реку Данастр, идти стало труднее. Ровная степь кончилась, сперва потянулись пологие холмы, а потом показались и горы – не очень высокие, но со скальными выступами, перевалами, где росли угрюмые ели, с пропастями, пусть не бездонными, но опасными.

Для Родиона время пути было насыщено учебой: можно сказать, он проходил академический курс, причем в прямом смысле – ногами. Утро посвящалось упражнениям под руководством Хлотаря, в ходе которых парень лихо орудовал мечом, секирой и дротиком; в полдень наступало время Миусса и стрельбы из лука, а ближе к вечеру начинались занятия по лингвистике и философии, когда Родион общался с Варимбертом и упражнялся в германском и латинском языках.

– Амикус – друг, инимикус – недруг, – упорно повторял молодой человек, стоя на посту или сидя у костра, пока не сморит сон. – Салве – здравствуй, сальвете – здравствуйте, вирга – девушка, амика – подруга, амо – люблю…

Люблю…

При упоминании о любви, все равно на каком языке, на память ему приходила Хильда. Он еще не окончательно разобрался со своими чувствами к ней, но думал, что слова «амо», «аморе», то есть любовь, вполне здесь подходят. Несколько раз им удавалось мельком свидеться и переброситься словечком, но неизменно где-то рядом ошивался Ашир, мерзкая образина, приставленный херцогом охранять красавиц. Дескать, потребность у всех, а девушки – для властелина! Даже поговорить толком не давал, бритый черт, вот и оставалось лишь переглядываться украдкой.

По всем признакам, караван приближался к своей конечной цели – ставке великого Аттилы, располагавшейся в бывшей римской провинции Паннонии, в прошлом богатой и цветущей. Любопытно было, осталось ли там что-нибудь от прежнего величия или кругом лишь гуннские кибитки да табуны?

Впрочем, судьба Хильды тревожила парня гораздо больше, чем положение дел в римских провинциях. Что с ней будет? Ее подарят Аттиле – в гарем, или как у него это называется? И что он, Родион, сможет в этой ситуации сделать? Разве что попытаться выкрасть девчонку ранее, в более людных и цивилизованных местах, нежели эти дурацкие горы. Наверное, от римлян сохранились какие-то города, разбросанные по всей Европе. А город – это спасение: народу там много, и каждый сам по себе. Ну, или почти.

Здешнее общественное устройство он понемногу выяснил у Варимберта.

– О, город! – говоря на эту тему, философствующий херцог мечтательно закатывал глаза. – Даже самый маленький городок не чета вашим убогим деревням, а тем более Константинополь, Рим, Равенна! А еще Августа Винделиция, Августа Треверов, Колония Агриппина! Это целый мир, высший мир римской культуры, которую мы стремимся сохранить и сделать своей. Мы будем жить, как римляне: у нас тоже будут великолепные дворцы, термы, цирки, появятся свои философы и поэты! Это и есть настоящая жизнь! О, там вы быстро забудете ваши гнусные медвежьи углы, где только грязь, навоз, болота и непроходимые дебри. Римляне называют нас варварами, в то время как сами они разленились, утратили дух доблести своих предков и погрязли во всевозможных пороках. Но мы – не варвары, мы – новые римляне! И, может быть, когда тебе наскучит война, ты тоже поселишься в красивом и просторном доме, заведешь семью и детей, даже станешь философом… Кто знает, может, и я им стану. Рotius sero, quam nunquam – лучше поздно, чем никогда!

– Многолюдные города… – задумчиво повторил молодой человек. – В которых каждый сам по себе и никому нет дела до других?

– Именно так, ант! Там каждый сам распоряжается собой. В городе ты можешь умирать голодной смертью, но при этом оставаться свободным человеком!

– Но как там живут? И где? Ведь не у каждого есть средства, чтобы сразу приобрести дом?

– Дом можно снять, если есть чем заплатить.

– А если нет? Это сколько же золота и серебра надо, чтобы снять целый дом!

– Есть доходные дома – огромные, в пять или шесть этажей. В них сдаются дешевые комнаты.

– И никто не спросит, кто ты, откуда, из какого рода?

– В городе всем на это плевать! – расхохотался херцог. – Не переживай, парень! Сражайся отважно, и все римские города будут нашими! Тебе вовсе не придется платить за жилье или что другое: все блага цивилизации, дом, сокровища и наложницы достанутся тебе даром, по праву сильного!

– Да, но на все мои богатства могут найтись и другие желающие!

– Стань сильнее всех – и тебе не о чем будем тревожиться! – беспечно ответил Варимберт и погладил конскую гриву. – Римляне когда-то были сильны, но теперь они слабы и вынуждены уступить свое величие нам! Вам страшно повезло, парни, – вы войдете в число наследников всего богатства и славы Рима!

Ну, все величие и богатство Рима Родиона пока не влекло, и своей ближайшей целью он выбрал город – достаточно большой, чтобы можно было там затеряться, и находящийся достаточно близко от ставки Аттилы, чтобы туда можно было быстро попасть. А чтобы определиться с подходящим укрытием, требовалось собрать еще немало сведений и… раздобыть где-то хоть немного денег на первое время! Слава богу, Родион, в отличие от названых братьев-антов, не нуждался в объяснениях, что такое деньги и с чем их едят. Им с Хильдой надо будет переждать какой-то срок, а потом, как придет весна, вернуться к родному болоту. Да… На словах все просто, а вот чтобы осуществить сей план, придется еще немало поломать голову.

Можно было бы, конечно, до весны ничего не предпринимать, а там выкрасть Хильду из гуннского стана и прямиком рвануть к болоту – но что с ней произойдет за это время? Нет, ждать до весны нельзя, нужно бежать как можно быстрее. А значит – город…

По мере продвижения вперед горы становились ниже, снег почти исчез – то ли стаял, то ли и не выпадал в здешних краях. По прикидкам Родиона, сейчас шел декабрь или январь – а если так, то значит, наступил уже следующий, четыреста пятьдесят первый год. Или около того.

В один из вечеров Хлотарь снарядил троих словен в дозор, а перед этим тщательно проинструктировал:

– Будьте бдительны, парни, кругом горы, здесь опасно.

– Кто же осмелится напасть на обоз самого Аттилы? – удивился Истр.

– Да кто угодно! – усмехнулся старый сигамбр. – Здесь всякого сброда хватает: встречаются шайки даков, гетов, герулов. У нас, на Шельде, таких называли алеманами.

– Алеманы? – вскинул глаза Родион. – Я что-то слышал про них. Это же, кажется, такой народ.

– Никакой не народ, а просто разноплеменная сволочь, сбившаяся в стаи. Нападут скопом, разграбят обоз, разбегутся – поди поищи!

– А если мы их увидим?

– В бой не ввязывайтесь, ваша задача – поднять тревогу.

Отойдя от костров, вооруженные короткими копьями парни канули в темноту – Радомир, Тужир, Истр и Миусс, постепенно прибившийся к их компании.

– Я так мыслю, наш рубеж – вот до этого кряжа, – Истр указал на серебрящиеся в свете луны ели.

– Да, – согласился Радомир. – А тот лес нынче охраняют готы.

– Гнусная собака Эрмольд?

– Нет, сегодня там Фротберт и с ним еще какие-то, я их не знаю.

Все четверо осторожно поднялись на кряж – дорогу присмотрели еще засветло.

– Будем медленно двигаться в ельнике, – тихо скомандовал Радомир. – Я с Миуссом – с той стороны, а вы – с этой. Заметите что-то подозрительное – кричите кукушкой.

– Какая кукушка посреди зимы, брат?

– Ой, да! Ну, тогда… другой какой-нибудь птицей.

– Лучше волком повыть, – предложил гунн. – Два раза кряду, а потом еще один, вот так…

И завыл, да настолько похоже, что с той стороны ельника, выше по кряжу, откликнулась целая стая!

– Ишь, развылись, – прошептал Истр. – Съедят нас тут еще…

– И зачем только Хлотарь нас послал? – Радомир хмыкнул. – Да разве здесь ночью кто-то пойдет? Ноги только переломает, а мы и не увидим ничего.

– Не надо видеть, – резонно возразил Миусс. – Враги – люди тоже, да. Надо им есть, пить, справлять нужду – это все мы учуять можем.

– Что ж, надеюсь, мы их учуем вовремя. То есть раньше, чем они нас.

Караульщики разошлись, каждый пустился в свою сторону. Вокруг сильно пахло смолой, какой-то застарелой гарью и сырой хвоей. А вот явственно потянуло костром! Радомир сразу насторожился.

– Это наши, – шепнул гунн. – Жгут костры, а ветер от стана. Опасность придет не сейчас, а как начнет светать. Только тогда враги сумеют что-то разглядеть и попробуют подобраться к обозу.

В ельнике они просидели почти до рассвета: Миусс молча прислушивался, да и Радомиру велел не шуметь. Тот подчинился, признавая превосходство гунна в подобных делах. Ничто не нарушало тишины, кроме обычных звуков зимнего леса: то сова подавала голос, то волки. Когда забрезжил рассвет, все четверо дозорных снова сошлись вместе.

– Печенкой чую – неладно что-то, – озабоченно промолвил Истр.

– За обозом следят, да, – с обычной невозмутимостью подтвердил юный гунн. – Что слышали?

– Волки как-то не так выли, не по-нашему… Или здесь другие волки? Одинокие?

– Волки зимой обычно стаями ходят, да. Птиц слышали?

– Дятел всю ночь стучал – тук-тук… тук… Тук-тук… тук. Словно знак кому подавал.

– Так пойдем посмотрим, – предложил Радомир.

– Они нас раньше заметят, чем мы их, горы-то свои они лучше знают.

– И что будем делать?

– Ждать. Обоз сейчас пойдет, они следом. А мы спустимся вниз и догоним своих.

– В драку лезть не сказал Хлотарь, – подтвердил Миусс. – Ждать и тревогу поднять сказал, а не искать приключений на задницу себе, да.

И Родион, хоть и считался «старшим наряда», не стал спорить. Понимал: эти парни, всю жизнь прожившие в тесном единении с природой, понимают в этих делах гораздо лучше него.

Но тогда что же выходит – за обозом и впрямь следят?

– А они сейчас не нападут?

– Не нападут, нет, – покачал головой гунн. – Неудобное место – долина слишком широка, да. А здесь горы. Где-то есть и теснины, там и будет засада, да.

Когда вершины елей заблестели от лучей восходящего солнца, дозорные спустились по склону и быстро догнали, идя по следам, недавно тронувшийся с места обоз.

– За нами кто-то следит, – доложил Радомир Хлотарю, ничуть не удивленному столь поздним появлением стражей. – Всю ночь злыдни друг другу знаки подавали, теперь следом пробираются.

– Алеманы, – хмуро кивнул сигамбр. – Ясно, что хотят напасть и ждут подходящего случая. Впереди наверняка есть удобные для нападения места – теснины, перевалы, горные речки. Там нас и будут ждать. Но Варимберт херцог знает, не в первый раз он ходит этими путями. Ночью спали?

– Так, вполглаза, по очереди.

– Хорошо. Тогда берите коней и скачите вперед, на разведку, но делайте вид, будто выбираете место для привала. А я доложу херцогу.

Скачите! Легко сказать! Родион, к примеру, не знал, с какой стороны и подойти к лошади, там более как на нее залезать.

– Местность каменистая, лошади ноги поломать могут, да, – возразил гунн. – Пешком быстрее будет.

– Хорошо, идите пешком.

Радомир повеселел: слава богу, хоть позориться не пришлось. А впрочем, ездить верхом – тоже полезное умение, надо будет при случае и этому поучиться. Чего раньше не догадался, когда тот же Миусс под рукой в качестве наставника?

Но и пешком Родион, даром что бывалый турист, едва поспевал за парнями, бодро тронувшимися в путь. Пару раз споткнулся даже, остальным пришлось его ждать. Однако растянувшийся караван обогнали быстро. Снега вокруг почти не было, лишь на вершинах гор белели шапки. Землю покрывали камни, глина, песок, зеленовато-коричневый мох. Постоянно встречались кострища по сторонам, следы лошадиных копыт и тележных колес: видно было, что этой дорогой часто пользуются.

– Вон там теснина, – Миусс показал вперед. – Судя по всему.

– Что значит – судя по всему? – Радомир в удивлении взглянул на товарища. – Ты что же, дружище, дороги не помнишь?

– Нет, – гунн покачал головой. – Туда мы путем другим ехали, обратно – путь незнакомый, нет. Один Вармиберт херцог знает, другой мало кто, даже Хлотарь – нет, не ходил здесь.

– Все с вами понятно, – усмехнулся Родион. – Наберут всяких по объявлению… Ого, да там высокая гора!

– И речка! И скалы вокруг… – Тужир пробежал вперед, потом остановился, поджидая товарищей. – Смотрите-ка, проход совсем узенький, два воза вряд ли разъедутся. А сверху скалы и камни.

– Камни вниз сбросить легко, да.

– Значит, получается, это будет здесь? Или пробежимся дальше?

Километра через полтора-два обнаружили другое место для засады, но не такое удобное.

– При нужде и здесь можно напасть, – заметил Истр. – Но там лучше.

Обоз и охранявший его отряд гуннов, пеших и конных, продвигались вперед, не подавая вида, будто подозревают об опасности. Казалось, мыслями воины Варимберта уже были дома: кто-то пел, кто-то беспечно болтал, раздавался хохот.

Вот впереди показалась теснина: прямо над головами нависали грозные скалы, поросшие раскидистыми кривобокими соснами. Часть повозок уже втянулась в расщелину, как вдруг продвижение застопорилось: упал паланкин, который везли две лошади, и загородил дорогу. Тут же началась давка, суета и ругань, сам херцог подъехал ближе, возничие и воины стягивались к месту происшествия.

И вдруг засвистели стрелы; гулким, долго не затухающим эхом пронесся по кручам воинственный клич. Какие-то косматые люди, точно злобные духи гор, внезапно напали с крутых склонов на обоз, полетели камни…

Но не успел первый камень коснуться земли, как всадники, а с ними и распряженные обозные лошади вылетели из теснины прочь, оставив только сани-волокуши… в которых ничегошеньки не было, кроме еловых лап!

Зато весь остальной обоз был мгновенно окружен гуннскими воинами, выставившими плотно сомкнутые щиты – как кстати люди, оказывается, собрались вместе! На горячих конях, с гиканьем враги неслись из расщелин, но натыкались на град стрел и дротиков. А сверху ловкие словены и готы уже напали на тех, кто только что сбрасывал камни. Увы, воинское счастье переменчиво; как любил говорить Варимберт, quod tibi fieri non vis, alteri ne feceris – не делай другому того, чего себе не желаешь.

Так и случилось: задумавшие устроить засаду разбойники попались сами, несмотря на то, что были весьма многочисленны и хорошо вооружены. Их первые ряды тут же поредели от гуннских стрел, а клич, всколыхнувший было вершины, быстро затих, захлебнулся в крови.

Но часть нападавших все же прорвалась к обозу, и пошла сеча – кто кого! Горы огласились звоном мечей, стонами, воплями; раздавался радостный хохот, когда кто-то, вырвав победу в схватке, ставил ногу на грудь поверженного врага, чтоб тут же самому упасть от подлого удара в спину.

– Аой! – размахивая сверкающим на солнце клинком, подбадривал своих Варимберт. – Аой, гунны!

Кричали все, десятники и простые воины: готы призывали на помощь Христа и своих старых богов, словены – Свентовита, гунны вообще черт знает кого, каких-то небесных духов. Ну а сигамбр Хлотарь просто орал и ругался, и в криках его чувствовалась исступленная радость битвы, упоение звоном клинков, предвкушение близкой победы.

– Аой, воины-ы-ы! Аой!

Варимберт и сам дрался храбро и отчаянно. Сразил мечом одного, другого, пока телохранители не окружили херцога плотным живым кольцом, оттесняя врагов. Все правильно: показал пример, стяжал в очередной раз славу отважного и умелого бойца – и хватит. Не дай бог, вождь погибнет, не доведя отряд до дома, как тогда быть?

– Аой, гунны! Аой! Великий Аттила смотрит на нас… Атти-ла-а-а-а-а!

Битва уже распалась на множество обособленных схваток, от этого не менее ожесточенных: трое на трое, двое на двое, один на один. Все вокруг дрожало, звенело, харкало кровью, изрыгало проклятия, скользило по кишкам, только что выпущенным из распоротых животов.

Вот Хлотарь снес кому-то полчерепа своей знаменитой секирой; Радомиру в лицо брызнули белесые мозги, пополам с кровью, пришлось утираться. Ну и вонь!

А утираясь, молодой человек едва не расстался с собственной головой. Ушлый разбойник огромного роста совсем рядом взмахнул длинной римской спатой – еще чуть-чуть, и покатилась бы не глупая в общем-то голова, подпрыгивая, словно кочан капусты!

Хорошо, Истр не зевал – живо метнул в наглеца копье. Молодец, брат! Верзила от броска уклонился, но момент был упущен, а Родион пришел в себя – взмахнув скрамасаксом, ложным выпадом заставил врага открыться, а сам тут же отскочил в сторону и рубанул по шее.

Враг оказался опытным – тут же прикрылся, клинки со звоном встретились, высекая искры. Вызывая верзилу на ответную атаку, Радомир провел целую серию ударов, сам дивясь собственной удали и благодаря в душе Хлотаря. Выучил-таки, старый рубака!

– Аой, гунны! Аой! Аттила-а-а-а!

Стараясь напугать, разбойник выпучил глаза, зарычал, словно зверь. Рычи, рычи, коль ничего другого не можешь! Однако недооценивать противника тоже не стоило – и этому учил старый сигамбр. Радомир засмеялся – уж больно раскрасневшаяся рожа разбойника походила на кабанью морду! – и тут же едва не пропустил удар в шею. Противник знал, куда бить, ведь кожаный панцирь, защищавший грудь юноши, хоть и старый, выглядел надежным. На нем самом был такой же, только более массивный и с пришитыми железными бляшками.

– Аой! Аттила-а-а-а!

Снова раздался звон удара, полетели искры. Враг целил в шею, в лицо, вообще в голову – ведь шлем Радомира состоял лишь из нескольких железных полос. Впрочем, и за этот спасибо – без шлема ты сразу покойник. Вместо щита в левой руке верзилы был кинжал, причем рукоятью вперед – разбойник выбирал момент, чтобы метнуть.

Как и нужно в бою, Родион видел все сразу, единым четким силуэтом – и самого врага, и оба клинка в его руках. Удар, отскок, отвод. Отбивка – контратака… Теперь вновь отскочить, окинуть быстрым взглядом пространство вокруг себя – не угрожает ли другая опасность? Нет, все в порядке, братцы-словены четко держат фланги, бьются прекрасно, любо-дорого посмотреть, да некогда, с этим здоровяком шутки плохи.

В очередной раз верзила первым нанес удар и продолжал наступать без остановки, с короткими быстрыми замахами. И все же Родион видел, что держать кинжал тому надоело и он стремится закончить схватку одним броском. Не собираясь больше принимать навязанный стиль боя, Родион прикинулся, будто готовится сделать выпад, уклонился влево – и в этот момент разбойник наконец метнул кинжал. Готовый к этому Родион резко пригнулся, одновременно перебрасывая скрамасакс в левую руку. Кинжал пролетел над головой, а он мгновенно нанес удар снизу, вложив всю свою силу. Разбойник взвыл по-волчьи – уж не он ли выл вчера ночью в ельнике? Удар-то пришелся под панцирь, в пах; лицо разом побледнело, глаза выпучились, потом закатились… Едва юноша выдернул меч, фонтаном хлынула кровь пополам с мочою, видать, проткнул мочевой пузырь. Жуткий вой оборвался, и мертвый враг, выронив меч, повалился наземь.

– Аой, гунны! Аой! Аттила-а-а-а!

Радомира замутило, но времени на переживания не было – перед ним возникли, как из-под земли, еще двое разбойников, со щитами, один с копьем, другой с дубиной.

– А ну-ка, пригнись, парень! – закричали откуда-то сзади, и он едва успел послушаться.

В-вуххх!

С шумом пронеслась над головою секира; разбойник выставил щит, но тот разлетелся вдребезги под сильным ударом, а лезвие секиры вонзилось прямо в лоб. Лицо разбойника тут же окрасилось кровью.

– Аой! Да поможет нам Свентовит! – радостно кричал Истр, одолевший-таки своего противника.

Родион поискал глазами Тужира, но нашел только голову и руки, торчавшие из-под груды тел. Глаза парня были закрыты.

– Братец! – Не обнаружив близкой опасности, Радомир бросился к упавшему.

На помощь тут же поспешил Истр, и вдвоем они вытащили Тужира, отволокли подальше. Битва, оказывается, почти закончилась, разбойников отогнали, только в теснине еще сражались, да сверху, на склонах, слышались быстро удалявшиеся крики.

– Тужир, ах, братец! – причитал над телом Истр, в глазах его стояла скорбь.

– Ну-ка, отодвинься… – Нагнувшись, Родион проверил пульс, потом улыбнулся и похлопал павшего героя по щекам.

Юноша тут же открыл глаза и с удивлением осмотрелся.

– Жив! – Истр пнул родича в бок. – Раз жив, так вставай. Чего зря валяться-то?

– Истр! Радомир, брате!

Тужир быстро поднялся, пошатнулся, и Родион подхватил его под руку:

– Что, на ногах не стоишь?

– Голова болит, – пожаловался подросток. – Прямо раскалывается.

Радомир присмотрелся:

– Ого, да у тебя тут синяк неслабый. Чем приложили?

– Палицей… или дубиной. Аж шлем слетел. Пойду-ка поищу…

Парнишка нагнулся, но его тут же вырвало. А при виде этого – и Родиона. Никак он не мог привыкнуть к тому, что надо убивать, если не хочешь быть убитым.

А вокруг орали, смеялись, плакали, прославляли вождя. Победа, победа! Аой, Аттила, аой!

Глава 17

Зима 451 года. Паннония

Лагерь

Старая римская провинция Паннония уже почти вступила в пору весеннего расцвета и была очень красива: после сугробов и вьюг ее горы и холмы с вишневыми садами, долины, покрытые нежной зеленой травою, казались сказкой. Едва верилось, что это не видение – но можно было на самом деле поваляться на траве, вдохнуть аромат первых цветов. Или они здесь и не переставали цвести всю зиму?

Не менее удивил и город под названием Виндобона. Честно говоря, Родион представлял себе «ставку великого Аттилы» совсем иначе. Во время трудного перехода и на привалах он рисовал в своем воображении нечто похожее на монголо-татарские орды – неисчислимые тумены всадников, кибитки, разбросанные юрты, щиплющие траву табуны, отары, костры.

Да, это все тоже имелось – и табуны, и овцы, и всадники. Только вот предводитель «дикой орды» почему-то предпочитал жить не в юрте, а в городе, как и большинство нынешних «гуннов», сохранивших очень мало общего с узкоглазыми сынами далеких степей.

Среди великолепных дворцов и улиц, под сенью красивейших портиков, на рынках, у городских ворот – повсюду звучала германская, словенская, греческая речь, латинские шутки, вот только говора самих гуннов было почти не слышно. Какие-то греческие купцы, правда, хвастались, что записали аж целых два гуннских слова, да и те на поверку оказались словенскими – «мед» и «пиво». Неподалеку располагался военный лагерь, по словам Хлотаря, устроенный по римскому плану: с тщательно вырытыми рвами, надежным тыном, воротами и стройными рядами палаток вдоль прямых улиц. В лагере и разместили новоприбывших, разделив по племенам. Начальником его был римский патриций Орест – высокий мужчина с красивым надменным лицом, одетый в несколько туник одна поверх другой и куцый германский плащик. Впрочем, сам он жил в городе, полностью доверив дела своим помощникам, и появлялся в лагере лишь иногда. Среди облеченных властью лиц оказался и старый сигамбр Хлотарь, неожиданно для него самого возведенный в ранг пилуса приора секрета, иначе говоря, начальника разведслужбы.

Приняв сей высокий пост, ветеран первым делом взялся за подбор кадров. Основную массу будущих разведчиков составили его соплеменники-франки, в придачу к которым Хлотарь пригласил троих братьев-словен – Радомира, Тужира, Истра. Все вышло просто: зашел в словенский квартал лагеря, заглянул в палатку, где трое новобранцев яростно чистили выданные им доспехи, и небрежно позвал:

– Пошли.

Даже не объяснил куда, велел только забрать все вещи, кроме «этого ржавого хлама», то есть доспехов, и впрямь слишком старых и ни к чему не пригодных.

– А Пирагаст, наш командир? – спохватился на ходу Радомир. – С ним как?

– С ним я договорился, – не оборачиваясь, старый воин махнул рукой.

– Но куда мы идем?

– Туда, где вам будет лучше. Но если очень хотите месить глину и таскать бревна на постройке укреплений – пожалуйста, можете оставаться в словенской когорте.

– А что, нам новые доспехи выдадут? – спросил Тужир, подмигнув приятелям.

– Выдадут, если понадобится. Но пока у вас будут другие задачи.

– А какие, славный Хлотарь?

– Спроси во-он у того ворона! – хмыкнул сигамбр.

– Что?

– Да ничего. Всем ты хорош, парень, и не глуп, и отважен, но любопытен сверх всякой меры! Правда, мне это твое качество пригодится.

Пройдя по широкой центральной улице, они остановились на площади перед высоким шатром центуриона и эмблемою легиона – серебряной волчьей головой с оскаленной пастью. И не удивительно: большинство командиров составляли бывшие имперские офицеры германского происхождения. В самой империи в легионах служили почти исключительно варвары, и командовали ими тоже варвары. Даже всей римской армией руководил варвар Аэций, как позднее, у костра, рассказал Хлотарь.

Велев ждать, новоназначенный пилус приор скрылся в шатре. Стоявшие у входа часовые – атлеты в сверкающих доспехах и шлемах – без единого слова пропустили сигамбра внутрь, даже отсалютовали копьями.

Приятели удивленно переглянулись.

– Ну, надо же, – присвистнул Истр. – А наш старинушка, кажись, тут в большой чести. И быстро как – прийти едва успели.

– Вот и славно! – Тужир с довольным видом потер руки. – Важного-то человека в друзьях иметь – большое дело! Тем более тут, на чужой земле. Милостив к нам воевода Хлотарь – это хорошо!

– Как бы это нам боком не вышло, – поправив на плече перевязь, усмехнулся Радомир. – Хлотарь и сам не прост, себе на уме.

– Зато человек бывалый, – уважительно произнес Истр. – С таким не пропадешь. Нет, братцы, я так мыслю, нам Хлотаря держаться надо.

– Да куда ж мы теперь от него денемся?

– А вот хотелось бы знать – что мы при нем делать будем?

– Э, не спеши, Тужир, не ставь телегу впереди лошади, – Родион рассмеялся. – Думаю, мы скоро все узнаем.

Ситуация прояснилась ближе к вечеру, когда друзья уже расположились в палатке, натаскали воды и дров для костра и немного познакомились с франками, как Хлотарь именовал соратников. Свой отряд он называл по-римски – центурия. Была она невелика и насчитывала всего три дюжины человек, но предназначалась для решения отнюдь не маленьких задач.

– Я здесь только наставник, – вечером, сидя со всеми у костра, объяснял старый воин. – Мое дело – обучить, показать, рассказать, кое-что вместе с вами продумать. Задачу же вам ставлю не я, а некто повыше. Скоро вы его увидите, быть может, даже сегодня. Хотите спросить, почему вашим командиром назначили именно меня? В этом лагере, да и вообще во всем войске, немного найдется людей, которые знали бы Галлию так же хорошо. О, я много чего видел, скажу не хвастая! Галлия Лугдуна, Галлия Нарбона… Секвана-река…

– Так значит, великий Этцель собирается наконец вступить во владение этой богатой провинцией?! – спросил молодой парень с длинными светлыми косами, по виду франк.

– Тише ты! – недовольно цыкнул Хлотарь. – Незачем так орать. Да, мы собираемся вторгнуться в Галлию. Уже не раз мы сражались с везиготами или бургундами, но раньше мы делали это для римлян, для хитреца Флавия Аэция, а теперь настала пора повоевать и для себя! Каждый из вас скоро не только добудет славу, но и станет настоящим богачом! Как вам это понравится, парни?

– Слава нашему Хлотарю сыну Дагоберта!

– Оресту херцогу слава!

– Слава великому Этцелю! Аттиле слава!

– Ну-ну! – Ветеран поднял руку. – Не спешите кричать. Перед вторжением вас ожидает большая работа: разведать пути, выяснить численность и расположение вражеских войск. Всем понятно?

– Да, командир.

– Свободны все. Словены – останьтесь.

Когда все разошлись по палаткам, Хлотарь поворошил веткой угли догорающего костра и негромко сказал:

– Вам следует знать, что дело это опасное. Но я в вас верю. Тужир, как твоя голова? Не болит уже?

– Нет, командир. У меня голова крепкая.

– Ты назначаешься старшим, парень. – Старый воин перевел взгляд на Радомира. – По-латыни твоя должность называется тессариус, а простые воины, то есть вы двое – милес грегариус. Ясно, кто кому подчиняется?

– Ясно, командир.

– Тогда – спать. И будьте готовы проснуться в любой момент – наш главный начальник может сюда явиться и ночью. Ты что-то хочешь спросить, тессариус Радомир?

– Те готы, что приехали с нами – они тоже в лагере?

– Нет. У них здесь есть свой правитель – рэкс Валамир. Остроготы – в его войске, а здесь в лагере остались везиготы, скиры, герулы, тюринги. У гепидов тоже свой властелин – Ардарих.

– Я не про парней. Те готские девушки, они где?

– Не знаю, – Хлотарь пожал плечами. – Приведенных невольников отправляют ко двору Этцеля, и он сам решает, что с ними делать. Кого-то оставит себе, кого-то подарит.

Потом пилус приор отправился на совет центурионов, Истр и Тужир тоже поднялись:

– Ну, что, пойдем и мы?

– Идите, я догоню.

Родиону захотелось побыть одному в этот тихий вечер, теплый не по-зимнему. Посмотреть на звезды, подумать… Где-то Хильда теперь! Похоже, не так-то просто выручить девушку. Главное сейчас отыскать ее, дать о себе знать, а уж дальше видно будет.

А из палатки доносился смех и веселая болтовня братьев.

– Смотри-ка, Тужир, одеяло-то тоненькое, колючее.

– Зато шерстяное, теплое.

– Ага, теплое, пока снега да мороза нет. Похлебка у них тоже так себе.

– Да уж, жидковата. Сейчас бы кашицы навернуть да с салом!

– Смотри-ка, вождя готов зовут Валамир. Волемир, наверное, по-нашему, по-словенски.

– Ну да, мать-то его была из наших. Ты разве не знал?

– Знал, да забыл.

– Ничего-то ты не знаешь, пенек неученый!

– Да сам ты…

– А ну, цыц, гоблины! – шутливо прикрикнул на парней Радомир. – Совсем распоясались, духи бесплотные, забыли, кто у вас тут сержант?

Угомонились, легли спать. Парни-то заснули быстро, а вот Родиону не спалось – все ворочался, думал, и не колючее тонкое одеяло было тому виной. Валамир, король остготов, оказывается, наполовину русский, то есть славянин. Ничего удивительного – готы долго жили у Черного моря, по Днестру и по Днепру. В прежней своей жизни Родион всегда интересовался историей, но даже не подозревал, что на территории современной Украины и России когда-то жили германские племена. И со словенами не только враждовали, но и дружили, роднились даже. И сколько всего, получается, в русском человеке кровей намешано? Славяне, угро-финны, а теперь еще и германцы в предках обнаружились. И немало было таких связей, выходит, коли даже король восточных готов носит славянское имя!

Юноша вдруг вздрогнул и прислушался: вроде рядом кашлянул кто-то? Нет, не показалось – снова раздался кашель и чьи-то шаги. Причем совсем рядом!

Радомир вытащил из ножен скрамасакс, приготовился быстро разбудить братьев. Шаги затихли у самого полога.

– Они здесь?

– Да, господин. Велишь разбудить?

– Не надо, я сам. Дай только факел.

Родион узнал голоса: один принадлежал Хлотарю, второй… второй…

– Что, не спится?

Ну конечно же – Варимберт!

– Херцог? – Молодой человек приподнялся и хотел встать.

– Лежи, лежи. – Воткнув факел в землю, тот уселся рядом. – Ого, вот и остальные проснулись.

– Мы сразу проснулись, почтеннейший господин Варимберт, мы же воины.

– Ладно, ладно. – Херцог негромко засмеялся и махнул рукой. – Не буду отнимать много времени… Знаете, почему вы здесь, в этом отряде?

– Да, нас позвал Хлотарь.

– Ну да, Хлотарь. Но главное, вы здесь, потому что это мой отряд, – ночной гость еще понизил голос. – Думаю, вы догадываетесь, что ваша жизнь зависит сейчас только от одного человека – от меня. У вас здесь нет ни родичей, ни друзей, все вокруг чужие, и только я – ваш единственный покровитель, надежда и опора.

– Да, это так, херцог. Мы понимаем.

– Вот и хорошо. Хочу, чтоб вы знали – если понадобится, вы должны будете, не рассуждая, исполнить любой мой приказ. В чем бы он ни состоял.

– На то они и приказы, чтоб исполнялись без рассуждений. – Радомир спокойно кивнул. – Херцог, ты можешь во всем положиться на нас. Говори же, что делать?

– Пока ничего, – Варимберт ухмыльнулся. – Просто есть такая поговорка у римлян: я сказал и душу облегчил. Dixi et animam levavi.

И вышел, прихватив с собой факел.

Странный был разговор. Однако, если подумать, то многое становится понятным. В этом огромном людском море, где каждый сам за себя, даже такому влиятельному вельможе, как Варимберт, приходилось искать верных помощников, которые зависели бы от него во всем и именно потому были бы преданны до конца. Парни-словены как раз в такой ситуации и находились.

Интересно, что он им вскоре прикажет? Убить кого-нибудь? Вполне вероятно… Черт! Может быть, при его помощи удастся найти Хильду? Согласится он помочь, если его попросить? Нет, пожалуй, сейчас еще рано. А вот если достойно выполнить трудное и опасное поручение – совсем другое дело. Можно будет и с просьбами обращаться… если еще будет в том нужда. Но сперва обязательно надо попробовать самому. Если Хильда в городе, в ставке, то ведь здесь, в лагере, должны быть увольнительные или что-то вроде?

Неделю напролет особая центурия Хлотаря усиленно тренировалась. Часть времени новобранцев учили передвигаться «черепахой», взаимодействовать в плотном строю, но гораздо больше они занимались индивидуально, в парах или повзводно, как говорил про себя Родин. Хлотарь учил всему, что знал и умел сам, а это было немало. Прежде всего речь шла об искусстве убивать. В это суровое время многие имели подобный навык, но старый сигамбр мог считаться виртуозом. Он показывал молодым, как превратить в орудие убийства обыкновенный стебель камыша или ветку ели. Камыш следовало лишь слегка заострить, ветки же…

Еще учил маскироваться – в лесу, в болоте, в пустынной местности, где даже и прятаться, казалось бы, негде. Но и Хлотарь знал далеко не все, что требовалось для выполнения важных и ответственных заданий. Сам он мог подробно рассказать про Галлию, про остатки племен, когда-то ее населявших, но почти полностью поглощенных римлянами – эдуев, секванов и разных прочих паризиев. Много говорил о восстаниях, направленных против римлян и вообще богачей; их участников называли багаудами. Как-то он привел в лагерь предводителя одного из таких восстаний, некоего господина Евсевия, по профессии врача. Евсевий оказался невысоким лысеющим человеком и что-то не очень понятно талдычил про тактику диверсионных действий – захваты обозов, нападения на гарнизоны и прочее. Говорил врач на хорошей латыни, что в данном случае лишь затрудняло понимание его слушателями, кое-где нахватавшимися кое-каких слов. Радомиру было легче, чем остальным – не прошло даром общение с херцогом Варимбертом.

Но гораздо больше новоявленному тессарию, то есть сержанту, понравилась другая встреча, точнее сказать, теоретическое занятие, вести которое Хлотарь пригласил мужчину лет тридцати пяти, ничем не примечательной внешности, по римской моде одетого в несколько туник одна на другую и в темно-бордовый плащ. На ногах у него были калиги – нечто вроде высоких полусапог-полусандалий, и короткие варварские штаны, необходимые в суровом здешнем климате. Говорил он на каком-то германском наречии, иногда вставляя латинские фразы и охотно поясняя непонятное, чем нравился Родиону гораздо больше мятежного врача Евсевия. Видно было, что лектор излагает плоды личного опыта, скорее всего, полученного на какой-нибудь тайной службе – скажем, при эдиле или городском магистрате.

– Многие из вас никогда не были в городах, а если и бывали, то редко, – рассуждал приглашенный специалист, прохаживаясь перед слушателями, сидевшими прямо на траве.

– Вы все – сельские парни, в лесу и в поле по части маскировки вам нет равных, но в любом городе вы будете заметны, как одинокий лист в зимнем лесу. Вот, к примеру, ты, – лектор указал на сидевшего впереди Истра. – Встань и пройдись, как ты обычно ходишь.

Пожав плечами, парнишка поднялся и сделал несколько шагов.

– Достаточно, благодарю. Все видели? Нет-нет, друг мой, постой. Скажи-ка, почему ты оборачиваешься на каждый шорох? И почему у тебя такой внимательный взгляд – как на охоте?

– Как же не оборачиваться-то? – усмехнулся Истр. – А вдруг на дереве рысь?

– Вот именно! Ноги у тебя напряжены, это видно, руки, наоборот, расслаблены, чтобы среагировать на угрозу в любой момент. В городе так ходить не надо! Скоро будете в той же Виндобоне – попробуйте, потренируйтесь. Чем горожанин отличается от лесного жителя? Никакая рысь ему с крыши на спину не прыгнет и змея не укусит – нет в городе змей. Не надо так внимательно смотреть под ноги и оборачиваться на каждый чих. Идти нужно спокойно, неторопливо, но можно и спешить, суетиться – в городе ведь достаточно чудаков. Только выберите что-нибудь одно: либо вы праздный гуляка, либо озабоченный чем-то мастеровой, либо вечно спешащий чиновник, не какой-нибудь там крупный магистрат, так, мелочь. Праздные гуляки ходят вот так…

Рассказчик прошелся по поляне, изображая разиню: вот остановился, проводил взглядом женщин, заглянул в лавку, ничего не собираясь покупать, задержался посмотреть на бродячих певцов, а потом, в ужасе округлив глаза, вдруг схватился за пояс – кошель-то тем временем украли!

Ой, как все смеялись – даже лес вокруг дрожал.

А лектор уже представлял чиновника: съежился, улыбнулся подобострастно гаденькой улыбочкой, низенько поклонился, будто здороваясь с внезапно появившимся начальством. Вот перевел дух – начальник прошел, вздернул нос, выпятил надменно губу и пошел, пошел, расталкивая всех с крайне деловым видом.

А вот мастеровой – несет на плече то ли лестницу, то ли корзину, то ли ящик с инструментом. Ни на кого не смотрит, потом обернулся, подумал: куда я спешу-то, работа не волк. Остановился, опустил ношу наземь, подозвал торговца оливками или жареными лесными орешками, пожевал, выплюнул, почесал голову и двинулся дальше.

– Походка и манеры значат очень много, – пояснил лектор. – Вы видели: даже не меняя одежду, можно преобразиться до неузнаваемости. Однако главное не это, а выражение глаз, взгляд. Если не умеете притворяться, просто прячьте глаза и ни на кого не смотрите прямо. Смотрите сквозь толпу или поверх голов. Даже случайно брошенный вами взгляд обязательно притянет ответный. Избегайте этого, никогда не смотрите людям в глаза.

– Какой знающий человек! – шепнул Тужир. – И как много всего любопытного рассказывает. Да разве мы так сможем? Мне-то никогда не суметь. Я в городах не бывал, да и нету у нас городов. Только до гуннов были, я от дедов слыхал. Большие города, почти как римские, только без стен и дома деревянные.

– Тихо ты, – урезонил парня Радомир. – Слушать мешаешь.

– Попрошу запомнить: во всех городах обеих империй, как западной, так и восточной, все чиновники-магистраты, от крупного до самого мелкого – взяточники и воры, – продолжал между тем рассказчик. – Если есть возможность украсть выделенные цезарем средства – украдут, будьте уверены; если почуют, что можно перехватить выгодный контракт – перехватят или пристроят к делу родственника. На этих проказах чиновников можно ловить, но не подумайте, что это так просто. Мелкий и средний магистратурный чин – он не сам по себе вор, а только с позволения и покровительства своего непосредственного начальства. Иногда даже по прямому принуждению. Самостоятельно никто не ворует, но все между собой повязаны. С другой стороны, это удобно: почти все вопросы можно разрешить легко и быстро, если иметь при себе нужную сумму, размеры которой я вам дам позже в виде таблицы – какому именно чину сколько полагается. Серьезная ошибка – давать меньше или больше, чем нужно.

Лекция продолжалась, постепенно переходя в беседу: воины задавали вопросы, гость отвечал, иногда очень подробно, иногда шутливо. Первая встреча прошла, пожалуй, весьма плодотворно, и Родион многое из нее извлек. Правда, не обо всех слушателях можно было сказать то же самое: большинство понимало римлянина гораздо хуже, потому что совсем не знало город.

– Наш уважаемый гость обязательно посетит нас еще, – поднявшись, улыбнулся Хлотарь. – А в течение следующей недели все вы сходите в город, небольшими группами или парами. Перед каждой группой будет стоять задача найти другую, незаметно проследить за ней и по возвращении представить отчет. Все понятно?

– Понятно, господин пилус приор, – хором отозвались воины.

– Ну, тогда да помогут вам ваши боги.

Через день очередь идти в город выпала Радомиру с Истром (Тужиру досталось дежурить по лагерю). До распахнутых ворот – бояться Аттиле было некого, себя самого разве что, – все воины из «центурии особого назначения» шли вместе, но при входе в Виндобону Хлотарь остановил отряд и стал выпускать парами через одинаковые промежутки времени. Прямо учитель физкультуры, не хватало только синего спортивного костюма, свистка на шее и секундомера в руке:

– Автлемар, Бертвальд – пошли! Дудоин, Хильдегавд – приготовиться… Пошли! Юнегавд, Хильдевольд – вы следующие.

Словены были чуть ли не последними, но наконец подошла и их очередь.

– Ну что, готовы? – провожая парней, усмехнулся старый сигамбр.

– Конечно, господин пилус приор. Не подведем, не беспокойся.

– Свой объект помните?

– Конечно! Вальдинг и Фротвей. Вальдинг – длинный словно оглобля, а Фротвей – с родинкой.

– Все правильно. И не упускайте из виду, что за вами тоже кто-то будет следить. Возможно, даже больше, чем одна пара. Напоминаю: сбор в лагере, перед отбоем, так что с наступлением темноты живенько выбирайтесь из города.

В эпоху Аттилы уже известны были понятия часа и минуты, их даже умели определять с помощью водяных часов – клепсидры, либо песочных или солнечных, но тем не менее обычно ориентировались на смену времени суток: утро, день, вечер. У этих людей было много времени, и «с наступлением темноты» казалось им достаточно точным определением.

Взбудораженные и полные ожиданий, Радомир с Истром вошли в город и двинулись вдоль по широкой и людной улице. Как и положено приличной деревенщине, они без устали таращили глаза на высокие каменные дома с портиками, на мраморные статуи и вазы.

– Ой, боги-и-и… – восторженно шептал Истр. – Вот уж никогда не думал, что такое бывает!

– Что, первый раз в городе?

– А ты, можно подумать, не первый!

– Понаехали тут всякие варвары в нашу родную Виндобону…

– Ну, что будем делать?

– Да пока ничего. Помнишь, что нам говорили: все римские города выстроены одинаково, как военный лагерь. Эта улица широкая и людей здесь много, значит, куда ведет? Правильно, к рынку. По ней и пойдем. А на рынке что?

– Продают и покупают. Жаль, у нас на обмен ничего нету.

– И незачем, сами должны исхитриться что-то раздобыть. Ой…

– Ты чего замолк-то? – встревожился Истр. – Увидел что?

– Нет, – Родион покачал головой. – Просто подумал, зря мы по улице открыто шагаем, мордами светим.

В первый свой выход будущие разведчики еще не пытались изображать мастеровых или праздношатающихся гуляк, но и без того затеряться в этой толпе было несложно. Франки, словены, готы, «понаехавшие» из разных мест, носили почти одинаковые рубахи, косматые безрукавки, плащи, штаны с обмотками и обувь на ремнях; кто был в меховых круглых шапках, кто в войлочных колпаках, а кто и вовсе с непокрытой головою. Примерно так же выглядевшие Радомир и Истр внимания к себе не привлекали, хотя многие сказали бы, что это братья: нечто общее замечалось в их фигурах, чертах и даже выражении лица. Разве что у Родиона волосы были посветлее, а у Истра – глаза.

– Так ты вокруг посмотри – тут все такие, вроде нас! – сказал Истр, оглядываясь. – Как ты говоришь? Понаехали варвары?

– И все-таки давай в переулок свернем, где деревья. Не хочется, чтобы нас сразу же засекли.

– Как скажешь, братец, давай свернем. Жаль, Миусс не в нашей центурии: он бы тут разом всех выследил!

– Ага, как же! Миусс хуже любой деревенщины – дитя степей, в городе сам бы потерялся, да и все.

– Все-таки он хороший парень.

– А никто и не говорит, что плохой.

Поддержание разговора на любую тему Родиону уже давалось без труда, он сам почти и не замечал, что говорит языком давно минувшей эпохи. И никакая мистика или чужая память ему больше не помогали – сам всего достиг, своим трудом и упорством.

В переулке, куда они свернули, на деревьях уже проклюнулись первые клейкие листики. Сейчас шел февраль или самое начало марта, а гляди-ка – тут уже настоящая весна!

– Ну, брате, что делать будем? – Истр остановился у высокой липы. – Я так мыслю, на рынок надо идти, там кого-нибудь из своих уж точно увидим.

– Как и они нас, – хмыкнул Родион. – Надо как-то похитрее сделать. Глянь-ка, тут не все одеты одинаково, есть местные, которые на нас совсем не похожи.

– Да заметил уже, – Истр оглянулся на пару прохожих, наряженных в длинные туники со складками. – Смешно. И не холодно им без штанов-то?

– Привыкли. Слышь, братец, вот бы и нам так же одеться!

– Штаны, что ли, снять?

– Штаны снять – дело нехитрое, а вот где бы рубахи такие найти? Может, на плащи выменяем? Только вот плащики-то у нас, мягко говоря, не очень…

– Согласен, плащи худые – куцые и тепло не держат. Только… – Истр задумался. – Нам же их выдали, а ну как спросят потом – куда, мол, дели? Что Хлотарю будем отвечать?

– Как есть, так и объясним, – отмахнулся Радомир. – Он поймет. Нам сейчас главное всех прочих обставить.

– Верно говоришь, брате!

– Значит, надо побыстрее плащи обменять. Глянь-ка налево, там не цирюльня, случаем?

– Да, кажись так. Вижу, бреют, стригут. Разве нам цирюльник нужен?

– Там и попробуем плащи продать.

– Может, лучше на рынке? – усомнился Истр.

– На рынке-то нас и поджидают! А мы всех обманем.

Радомир уже свернул к цирюльне, располагавшейся под навесом двухэтажного дома, сложенного из серого камня. Подошел, вежливо поздоровался с цирюльником и дожидавшимися очереди людьми.

– Сальвете.

– Сальве, господин. Стричься, бриться желаете? Можем уступить – пожалуйста, проходите.

– Нет, нет, я подожду! – Радомир ухмыльнулся, довольный тем, что так хорошо понял все сказанное по-латыни, да и ответить может не хуже. – Мы с другом тут вдвоем. И хотим попросить о небольшом содействии.

– Чем мы могли бы помочь столь любезным и приятным господам?

– Наши плащи… они не кажутся нам достойными. Мы хотели бы их продать, очень дешево, или обменять на другие одежды, которые здесь носят… Как они называются?

– А, пенулы. Боюсь, господа, вырученных с продажи денег вам на них не хватит.

– А на что хватит? На туники? Такие, знаете, широкие?

– На туники – другое дело. Я вам тотчас же принесу, если чуть-чуть обождете.

– Обождем, ладно.

– А сейчас уступлю свою очередь – вот, пожалуйста, проходите. Сальвиан, обслужи этих господ.

– Прошу, господа. – Высокий седой старик парикмахер услужливо поклонился. – Кто первый?

– Пожалуй, я, – Радомир уселся в деревянное кресло и сразу честно предупредил, что заплатить они смогут только после продажи плащей.

– О, не беспокойтесь, господа, – улыбнулся цирюльник. – Мы с другом договоримся. Первым делом вам стоит вымыть голову, а потом… Чего бы вы хотели?

– Пожалуй, побриться, – почесал заросшую щеку молодой человек.

– А подстричься не желаете? Извините, если случайно обидел, но я вижу, что вы оба – не франки, которые берегут свои волосы пуще зеницы ока, ибо считают, что в них заключена колдовская сила.

– Нет, мы не франки, – Радомир улыбнулся, вспомнив Хлотаря и его знаменитые косы, которые тот и впрямь очень берег.

– Тогда прошу, наклонитесь… Ага, так…

Цирюльник сноровисто вымыл юноше голову теплой водой из принесенного мальчиком-слугою кувшина; вместо мыла он использовал золу и какой-то приятно пахнущий корень.

– Ну, господин, как будем стричься?

– А как здесь принято?

Парикмахер пожал плечами:

– Люди пожилые и солидные обычно стригутся коротко, а молодежь, наоборот, отпускает и завивает локоны.

– Хорошо, тогда и мне завейте. Только слегка.

– Эй, эй, Луций! – повернувшись, закричал цирюльник в сторону дома. – Накали-ка мне щипцы для завивки. Вашему молодому другу то же самое?

– Эй, эй братец! – Истр опасливо прислушивался к малопонятному для него разговору. – О чем это вы там жужжите?

– Тебе понравится, не беспокойся…

Цирюльник Сальвиан оказался мастером своего дела, да и его дружок, тот, что обещал приобрести плащи, не заставил себя ждать. Не прошло и получаса, как названные братья бодренько шагали по людной центральной улице, преобразившись до неузнаваемости. Теперь любой принял бы их за модников из имперского города – с завитыми локонами, в широких новых туниках поверх старых рубах. Штаны, к большому облегчению Истра, решили не снимать: холодный климат не позволял таких вольностей, вследствие чего костюмы многих горожан соединяли в себе римскую моду с обычаями варваров. В таком виде молодые люди почти не боялись быть узнанными. Ободренный этой мыслью Родион держался уверенно, а Истр с непривычки смущался и краснел.

Идущая впереди девчонка лет четырнадцати, похожая на служанку из богатого дома, вдруг обернулась и показала ему язык.

– Чего это она? – изумился Истр и даже слегка испугался. – Что мы ей такого сделали?

– Да ничего. Можешь считать, что мы ей понравились. Эй, красавица, как твое имя?

– А я свое имя первым встречным болванам не говорю! – Девчонка снова показала язык, обидно засмеялась и юркнула в ворота большого трехэтажного дома.

– Вот егоза черноглазая! – беззлобно расхохотался Радомир.

– Что? Что она сказала-то? – тревожно осведомился Истр, от волнения забывший всю латынь.

– Сказала, что хотела бы нас обоих поцеловать, да мамка не разрешает.

– Ну и нравы тут, – Истр покачал головой и улыбнулся. – А вообще-то ничего, весело.

– Ладно, хватит глазами хлопать, мы сюда не за девками пришли. Рынок, скорее всего, в той стороне, и там наверняка все наши околачиваются. И Вальдинг с Фротвеем.

– Скажи проще: Оглобля и Родинка, – улыбнулся Истр.

Глава 18

Зима – весна 451 года. Паннония

Деревянный дворец

– Ого! Ну и народу тут! – Истр в волнении оглядел рыночную толпу. – И как же мы кого-то отыщем?!

На самом деле рынок был невелик, но выросший в глухом селении парень едва ли когда видел столько людей сразу. Торговые ряды занимали всю площадь и даже, словно загребущие паучьи лапы, выползали на прилегающие улицы. Все вокруг шумело, ругалось, бурлило, будто море в шторм, затягивало в себя провинциалов. Прячась за прилавками, словно в засаде, ушлые торговцы высматривали жертвы, не чинясь, хватали за руки, приторно улыбались, тянули к себе, заговаривали зубы, не давая потенциальному покупателю и слова вымолвить.

– Девушка, девушка! Что ищешь, красавица? Вот, посмотри на эти чудные серьги – как сверкает серебро, жемчуг! Как они пойдут к твоим прекрасным глазам. И стоят недорого – для такой красавицы отдам за полцены. Что? Ах, нет столько денег? Так пусть тебе подарит их суженый! На, возьми, примерь, посмотрись в зеркало.

И вот уже откуда ни возьмись в руках купца появляется медная полированная пластина – зеркало, и девушка, сама того не желая, примеряет серьги, потом диадему, и браслеты, и…

– Уважаемые господа, не проходите мимо! О, как вы великолепно одеты, сразу видно солидных людей, не замухрышек каких-нибудь. Однако скажу по секрету, туники такого цвета носят только в самых дальних горных деревнях. А у меня как раз остался кусок ткани, хотел приберечь для себя, но таким приличным людям уступлю, так и быть. Вы только взгляните, как играет цвет, как сияние прокатывается по ткани, словно волна… Вот, приложите-ка к груди… Давайте, я сам приложу… Ну, что я говорил? Очень и очень внушительно смотрится, как раз для вас.

– О славный воин, я знаю, что ты ищешь! Как зовется твой меч? Кровавый Орел? Великолепное имя! Столь суровому и испытанному в походах клинку, несомненно, требуется и достойное облачение, поэтому взгляни на эти ножны, мой херцог! От них не отказался бы и сам Этцель конунг. И твой меч – тоже не отказался бы, если бы мог говорить. И стоят недорого – сущая безделица для такого славного рубаки!

– Вон наши, – прячась в толпе, шепнул Истр. – Но не те наши, другие.

– Не маши руками, вижу, – Радомир скривил губы. – Не забывай, они могу выслеживать нас.

– А пусть выслеживают – нас теперь родная мать не узнает! – Юноша тряхнул недавно завитыми локонами и стыдливо опустил глаза. – Фу ты, ну ты… как девка! Дома засмеяли бы… Ой! А вон еще одна пара. И тоже не те, что нам нужны.

– И там за углом стоят, высматривают, – бегло оглянувшись, негромко промолвил Родион. – Ну-ка, давай, вспоминай: Оглобля и Родинка в первой партии пошли, так?

– Так.

– Значит, по оружейному ряду уже пошатались, все осмотрели и теперь либо сидят где-нибудь в засаде, либо…

– В засаде? А где тут можно сидеть? Разве что прикинуться торговцами.

– Ну, это у них вряд ли выйдет.

– Ой, брате… Глянь, какой меч! А ножны какие! – Истр завистливо вздохнул. – Я посмотрю, ну хоть одним глазочком, а? Все равно нас никто не узнает – в этаком-то дурацком виде.

– Посмотри, ладно, – Радомир согласно махнул рукой. – Только быстро.

Расталкивая толпу, парнишка протиснулся к оружейным рядам, наклонился, схватил ножны, потом другие… Затем один меч, второй… Разочарованно положил обратно и вернулся.

– Чепуха все это, а не мечи. С виду красивые, но они плохо гнутся и весьма тяжелы. Думаю, что и сломаются быстро.

– А ты что хотел? – прищурился Родион. – Сам-то подумай: станет умелый кузнец выкладывать свои изделия в торговых рядах? Хорошие клинки только под заказ делаются.

– Или для себя.

– Или в подарок какому-нибудь могучему вождю.

– Да-а, – Истр грустно вздохнул. – Когда мы еще таким станем? Думаю, не очень-то скоро. Знаешь, братец, я раньше считал, что мы самые лучшие, самые умелые, самые храбрые. Храбрость-то наша никуда не делась, в чистом поле и в лесу нас голыми руками не возьмешь. А тут, в городе, мы как котята. Хорошо хоть, учат уму-разуму.

– Нравится тебе здесь?

– Да, – без раздумий признался подросток. – И даже домой не очень-то тянет. Любопытно здесь. И куда больше всяких… м-м-м… не знаю, как и сказать…

– Возможностей, наверное?

– Да, да, именно их!

– Ладно, хватит болтать. Смотри по сторонам, навостри уши!

– Да, навостришь тут, в этакой-то толпе.

Когда Истр ходил к оружейному ряду, Радомир следил – не выдаст ли себя наблюдатель? Но младшенький прав – в такой толпе попробуй кого-нибудь заметить. Остается надеяться, что и его не заметили. А увидели мельком, так не узнали в новом облике молодого щеголя из местных.

– Видать, здесь они уже потолкались да ушли, – продолжая коситься по сторонам, сказал Радомир. – А куда всех тянет? Само собою, к оружию – не горшки же парням рассматривать, не тряпки бабьи.

– У обжорного ряда могли задержаться.

– Едва ли – серебришка у них нет, чего зря слюни пускать?

– Откуда ты знаешь, что у них нет серебришка? – тут же поддел напарник. – Думаешь, раз у нас нет, так и ни у кого?

– А ведь верно, – задумчиво кивнул молодой человек, щурясь от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. – Пойдем-ка во-он туда, в тень станем. Под липу.

– Это никакая не липа, а платан или вяз. У нас целая роща таких, за дальним пастбищем, помнишь? Малоста наша… ну, в жертву которую… частенько там овец пасла.

При этих словах Радомир поморщился. Жертвы, Влекумер, тризна – все это показалось просто нереальным здесь, в яркий солнечный день, посреди шумного и многолюдного города. Юноша поймал себе на мысли, что не очень-то хочет вернуться в селение, а раньше ведь только об этом и мечтал. Да и Истру тут понравилось. Будь он, Родион, тоже уроженцем этой эпохи, и его не тянуло бы из города назад в деревню, где только тяжелая работа в поле, а вместо оживленного людского гомона вой волков по вечерам. Но у него была другая «прежняя жизнь» – в далеком-далеком будущем. А попасть туда можно только через болото, к которому надо вернуться, прихватив с собой Хильду, да взять за жабры жреца…

– Глянь-ка, там что – девки нагие, что ли? – Привстав на цыпочки, Истр вытянул шею.

– Девки? – Радомир обернулся. – Где?

– Да вон! Вон же. Не туда смотришь – голову назад поверни.

Молодой человек повернулся, и в глаза сразу бросилось бесстыдно обнаженное белое женское тело. И тел этих было много. Баня тут, что ли? Нет, не баня… Ах, вот оно что! Это просто еще один торговый ряд – невольничий. Товаром служили девушки, юноши-подростки, дети. А вот молодых мужчин что-то не видно: то ли спросом не пользуются, то ли всех загребли в войско.

Денек выдался солнечный, теплый, однако отнюдь не жаркий, не лето ведь еще. Тем не менее, многие девчонки стояли голые – те, которых рассматривали покупатели. Мерзкие старики в богатых одеждах придирчиво выбирали живой товар: поглаживали несчастных невольниц по всем местам, деловито щупали грудь, заглядывали в рот, проверяя зубы. Многие девушки, по мнению Радомира, казались симпатичными, но вид у них был совершенно отсутствующий – словно они не здесь и вовсе не с ними это все происходит.

Торговец людьми, крепенький, коренастый, широкоплечий, по виду напоминал палача Ашира, только Ашир ходил вечно злым и угрюмым, а этот прямо-таки лучился добротой и весельем.

– Вот красотка всем на диво, просто песня! – с шутками-прибаутками предлагал он свой товар. – И хлеб испечет, и дом приберет, и все дела уладит, как простые, так и требующие особого доверия!

– Что-то лицо у нее недоброе, – недоверчиво качал головой покупатель-старик. – Стоит ли такую брать?

– Хорошее у нее лицо, господин. Сразу видно – серьезная девушка, без всяких глупостей в голове.

– А ну-ка – ту покажи! Белобрысую.

– Ай, вот это красавица, вижу, есть у тебя вкус, уважаемый. Файра, а ну-ка, разденься. Заголись, заголись, не стесняйся – покажи-ка себя, какой тут стыд, когда есть что показывать?

– А зубы? Зубы-то не гнилые?

– Смотри, господин, как бы палец не откусила!

– А резва ль девка твоя?

– Побежит – не догонишь!

– И сколько… Сколько-сколько?! Я не ослышался? Нет? Ну… чистая обираловка, креста на тебе нет!

– Ага, на них, можно подумать, крест есть, – посмотрев в спину удалявшимся покупателям, смачно сплюнул торговец. Потом обернулся, махнул рукой слугам, крикнул:

– Эй, девки, одевайтесь! Простудитесь еще тут, и мне, и вам прямые убытки. Каим, вина им налей… Только смотри, не очень много. О! А вы что стоите, парни? Наложниц себе высматриваете? Могу подсказать. Каких предпочитаете? Пухленьких, стройных? Светленьких, темненьких, рыженьких? Светлоглазых или, наоборот, с очами чернее ночи?

– А что, всякие есть? – удивился Истр.

– Каких нет, на заказ привезем, подождать только надо будет.

– Нам не надо, – поспешно подошел Радомир. – У нас и денег нет на такие дорогие покупки.

– У столь славных молодых людей и нет в достатке серебра? – ухмыльнулся работорговец. – А, понимаю, именно за добычею вы сюда и явились. И не прогадали – скоро все начнется.

– Откуда ты знаешь, зачем мы явились? И что начнется?

– По вашей речи, господа, нетрудно понять, что вы не здешние. Значит, не будете брать?

– Не будем.

– Жаль, жаль, столь приятным молодым людям я бы сделал скидку. И весьма значительную! Ну, что ж… – Торговец людьми разочарованно покачал головой и вдруг подмигнул, улыбнулся. – А может, винца? Я угощаю!

– Ну, коли угощаешь… – Радомир махнул рукой и быстро огляделся. – С удовольствием выпьем за твое здоровье.

– И за здоровье всех моих агнцев! – Взяв у побежавшего слуги медные чаши с вином, купец протянул их парням. – Пейте.

Выпив, еще поболтали – покупателей что-то не находилось, да и выставленные на продажу девушки уже оделись.

– А вот, Этцель конунг… Рэкс Аттила… Его люди тоже у тебя девок покупают? – осторожно справился Родион.

– Иногда берут, да. – Купчина гордо выпрямился и расправил плечи. – Но, увы, не так часто. У нашего правителя хватает невольников. Зачем покупать, если ему постоянно привозят дань и добычу, в том числе людей?

– Это понятно. А где он держит своих красавиц? В городе, во дворце?

– Часть его челяди здесь, но самые лучшие – за городом, там у повелителя есть еще один дворец, деревянный! Представляете, весь из дерева, из толстых и крепких стволов.

– Чудно, – согласился Радомир. – Что-то народ к тебе не валит?

– А всегда так, – пожаловался торговец. – Коли с утра не заладится, так и дальше не пойдет. О, смотрите-ка, целая толпа! Откуда бы? А, наверное, с ипподрома, сегодня же скачки! А я, старый осел, сижу, развесив уши… Эй, слуги, а ну-ка, разденьте девок, да побыстрей! Сюда, сюда их, на помост! А вы, красотки, так просто не стойте – улыбайтесь, стреляйте глазками и помните – вы лучшие!

– Скачки, – задумчиво прошептал Родион. – Вот где наши могут быть!

Вскинув голову, молодой человек внимательно всмотрелся в толпу и тут же потянул за рукав Истра, который во все глаза пялился на голых рабынь:

– А ну-ка пошли за деревья… Быстрей! Нет, нет, не бегом же.

Напарники спрятались поблизости, за старым платаном.

– Вон! – указал Радомир. – Вон они, видишь.

– Оглоблю вижу, – обрадованно зашептал напарник. – Над всеми возвышается, настоящая оглобля! А вон и Родинка… На девок зыркает, будто не видел никогда. Ой, умора – прицениваются, точно у них злато-серебро кошель тянет. Вот отошли… Ой-ой, смотри-ка, расстались! – Истр явно встревожился. – И что мы-то с тобой теперь будем делать?

– Что и делали – следить, – пожал плечами Радомир. – Ты за Оглоблей, а я за Родинкой. Вечером, как солнышко краем горных вершин коснется, встретимся у дальних ворот. Понял?

– Ага!

– Тогда пошли, а то упустим.

Расставшись с приятелем, Радомир некоторое время шел за Фротвеем Родинкой, но потом оглянулся, отстал, свернул на широкую улицу и, поймав за рукав пробегавшего мимо мальчишку, быстро спросил:

– Где деревянный дворец? Знаешь?

– Там! – Подросток махнул рукою. – От западных ворот все по дороге прямо, там увидишь.

– От ворот и все прямо. Славно! – обрадовался Родион. – Эй, эй, парень! А долго туда идти?

Уже бросившийся было по каким-то своим делам паренек оглянулся:

– Да не далеко, полторы мили.

Это значит, полторы римских мили, а по-нашему – около двух километров.

Дорога – хорошая, мощенная желтым кирпичом, на совесть выстроенная римлянами лет двести назад, оказалась весьма оживленной. Конные и пешие воины, важные, богато одетые всадники в сопровождении многочисленной свиты, плотники с пилами и топорами, торговцы с корзинами, музыканты – все двигались встречными потоками к городу и от города.

Молодой человек пристроился к музыкантам – с ними идти веселее, да и безопасней: одинокий путник слишком бросается в глаза, а тут идут себе артисты на заработки, все с ними ясно.

Его новая компания состояла примерно из дюжины парней в ярких разноцветных одеждах и тоже с завитыми локонами. За плечами висели музыкальные инструменты: барабаны, бубны, что-то вроде мандолины, трехструнной гитары, банджо. Конечно, назывались они здесь как-то иначе, но по виду были весьма похожи. Радомир смотрел с явным интересом: вот эта здоровенная штука вроде гитары, должно быть, бас, судя по толщине струн. Но тогда почему струны всего три, а не четыре, как положено?

Позади всех шел черноволосый и бледный юноша, чем-то напоминающий Пьеро, и наигрывал грустную мелодию на двойной флейте. А как закончил, обернулся.

– Хорошо играешь! – с готовностью улыбнулся Радомир.

– Тебе правда понравилось?

– Очень! Не сыграешь еще?

– Запросто.

И вновь полилась мелодия, только уже повеселее. Кто-то из музыкантов ударил по струнам, кто-то в барабан, звякнули бубны…

– Ой, как хорошо! – бурно радовался Родион. – Никогда такого не слышал!

– А ты сам на чем-нибудь играть умеешь? – с улыбкой поинтересовался «Пьеро».

– Увы! – развел руками Радомир.

– Жаль. Пошел бы с нами в деревянный дворец. Тебе ведь все равно куда идти, верно? – Темные глаза паренька смотрели чуточку насмешливо, но вполне дружелюбно.

– А там вас ждут?

– Не ждут, но будут рады.

– А почему ты думаешь, что мне все равно куда идти?

– Мы всю жизнь странствуем, умеем людей понимать.

– И что же вы про меня понимаете? – заинтересовался Родион.

– Ты не здешний, это ясно по твоей речи. Скорее всего, из галлов или германцев, но уже культурных, городских – видно по прическе. Августа Треверов? Колония Агриппина?

– Почти угадал, друг!

– Ну, это не так уж и сложно. Дальше говорить?

– Пожалуй!

– Ты бывший лит или колон.

– Что?

– Я хотел сказать, беглый. Да расслабься ты, у нас половина таких. А сюда ты явился поступать в войско. Владеешь копьем?

– И копьем, и мечом, и луком.

– О, да такие на вес золота! А что до сих пор не нашел подходящий отряд?

– Не знаю, – Радомир пожал плечами. – Может, просто не хочется так быстро терять свободу? Пока похожу по свету, посмотрю разные страны, а уж как заварушка начнется, успею и мечом помахать. Так ты говоришь, мне можно с вами в деревянный дворец?

– Ну да, я же сразу сказал.

– Пожалуй, пойду – очень уж любопытно взглянуть на Этцеля конунга.

– Да еще насмотришься, коли в войско собрался! – расхохотался флейтист. – Хочешь – идем, но едва ли нас пустят в сам дворец. Скорее всего, будем играть под окнами, на террасе.

– И то хорошо! – ухмыльнулся молодой человек. – Может, хоть в окно удастся одним глазком заглянуть.

– А вот этого не советую, – уже без улыбки предупредил музыкант. – Тут же получишь стрелу в этот самый глазок. Там стража повсюду.

– Да-а… Оно и понятно – правитель все-таки! Тебя как звать-то?

– Вителий.

– А меня – Рад. Слушай, Вителий, а кто у вас старший?

– А у нас нет старшего, друг Рад. Все мы равны, случается и такое.

– Значит, что же, я могу запросто, никого не спросясь, к вам присоединиться?

– Можешь. Ты же, как и мы, человек свободный. По крайней мере, пока.

– И что, стража ничего не спросит?

– Почем мне знать? Кого-то пускают, кого-то нет. Не пустят – пойдем себе дальше, в готский лагерь, там тоже музыку любят.

– Лагерь готов? И он тут поблизости?

– Во-он за той рощицей.

– А какие там готы? Западные или восточные?

– Я что, их различаю? А тебе-то зачем, друг мой Рад?

Впереди за деревьями показался частокол высотой примерно в полтора человеческих роста, окружавший довольно большую территорию, в пару гектар. За ним тоже росли деревья, а где-то в глубине виднелась красная крыша здания.

Судя по всему, дорога из желтого кирпича привела наконец к обиталищу великого и ужасного Гудвина… пардон – Аттилы. Вокруг, сколько хватало глаз, были разбиты шатры, ходили туда-сюда воины с мечами и копьями, проносились всадники. Ворота оказались гостеприимно распахнуты настежь, да и зачем запирать? Все эти вышедшие из лесов готы, гепиды, герулы, тюринги, хамавки, сигамбры, словены и прочие отличались кристальной честностью и не умели воровать. Что и говорить – дикие люди.

Однако стража у ворот все-таки присутствовала.

– Куда?

– Туда! – улыбнулся кто-то из парней.

– А, музыканты! – обрадовался стражник. – Это не вы были в прошлый раз?

– Мы.

– Славно повеселили. Ну, заходите. Куда идти – сами знаете.

– Знаем – на террасу.

Радомир только головой покачал: вот это охрана верховного вождя, конунга, рэкса! Почти что императора, мать ее! Заходи кто хочешь, бери что хочешь. Им бы Устав гарнизонной и караульной службы вызубрить и неустанно ему следовать, а так… Ужас!

Расположившись на террасе, музыканты принялись терпеливо ждать.

– Сначала мы играем для воинов, – охотно пояснил Вителий, которого Родион про себя прозвал «Пьеро». – Скоро начнем. Ну, а потом, вечером, для самого правителя. Парни, это Рад! – Флейтист наконец-то представил коллегам нового друга, и тот поспешил улыбнуться:

– Сальвете!

– Сальве! – вразнобой отозвались музыканты. – Хочешь странствовать с нами?

– Он хорошо владеет мечом, но не торопится в войско, ибо дорожит свободой!

– Как и все мы. Играешь на чем-нибудь, Рад?

– На скрипучей двери если только.

– Не беда! Научим. Для начала попробуй на бубне – будешь отбивать ритм.

– Попробую.

– Ну, а пока – смотри!

Музыканты очень понравились Родиону – пожалуй, это были первые по-настоящему свободные люди, которых он встретил в этой кровавой эпохе. Словены и готы, знакомые ему ранее, все были подчинены роду и сами себя едва ли рассматривали как отдельную личность. Даже здесь, оторвавшись от своих, Истр и Тужир беспрекословно слушаются Радомира и гуннское начальство, заменившее им прежних старейшин. Значит, и здесь они не свободны по-настоящему.

С симпатией взглянув на музыкантов, молодой человек повернулся в другую сторону, чтобы получше рассмотреть деревянный дворец Аттилы. Сие архитектурное чудо пятого века напоминало не избу, как следовало ожидать, а скорее дворянскую усадьбу из тех, что так любил изображать знаменитый художник Поленов: «Московский дворик», «Бабушкин сад» и все такое. Колонны, портик, в общем типичный классический стиль, только выполнено все из дерева. Зато как украшено! Можно сказать, отделано с безудержной варварской роскошью. Колонны позолочены, ступеньки высокого крыльца покрыты ворсистым ковром, бревенчатые стены расписаны сказочными зверями и птицами. Окна оказались довольно большими, с пластинами цветного стекла в частых переплетах; на первом этаже створки были распахнуты. Много всего лишнего и при том чего-то не хватает… Чего бы? Молодой человек присмотрелся и хмыкнул: труб не было никаких – ни водосточных, ни печных, что странно искажало до боли знакомый облик здания.

Музыканты дружно заиграли, и Радомир вздрогнул от неожиданности. Но потом ему понравилось: и струнные, и ударные звучали в унисон, жестко так, громко, ярко – «Ария» отдыхает! Били и ухали барабаны, выводила нежную мелодию флейта, а вот полилась и песня – ее завел высоким и чистым голосом Вителий, опустив свой инструмент. Эх, Тужира бы сюда – составили бы недурной дуэт.

Ловкий надул меня плут трактирщик намедни…

В Равенне!

Мне, не разбавив водой, чистого продал…

Вина![7]

– весело выводил «Пьеро».

– Вина! – хором подхватили знакомое слово воины, собравшиеся во дворе.

Родиону, которому всучили-таки бубен, песня тоже нравилась. Но, слушая, он не забывал внимательно обозревать округу. По двору сновали слуги с котлами и блюдами – видать, тащили с кухни всякие яства. Самому Этцелю? Вряд ли – слишком уж посуда неказистая, обычные деревянные плошки да медные котлы. Скорее всего, для прислуги или рабынь…

– Вителий, друг! – едва закончилась песня, крикнул Радомир. – А не сыграть ли нам что-нибудь для прекраснейших дев? Что скажете, славные воины? – Молодой человек обернулся к стражникам. – Услышат ли они нас отсюда?

– Услышат, услышат! Пойте.

При этом вопросе взоры многих воинов обратились налево, где стояла пристройка вроде флигеля – наверное, там и держали рабынь.

Снова приложив к губам флейту, Вителий заиграл что-то грустное, и остальные музыканты подхватили унылый мотив. А Родион же, положив бубен, незаметно уселся среди зрителей. Никто не обращал на него внимания, и он, потихоньку подвигаясь, вскоре очутился уже на самом краю двора. Миг – и вот уже скрылся за вишневыми деревьями, за яблонями и сливами, а там, таясь за колючими кустами терновника, прокрался к бревенчатой стене. Заглянул в маленькое волоковое оконце, но ничего не увидел в темноте и прошептал:

– Хильда! Ты здесь? Отзовись, это я.

Прислушался – никакого ответа! Что ж, бывают в жизни огорчения…

– Эй, есть там хоть кто-нибудь? – попробовал еще раз.

– А тебе кого надо, парень? – донесся изнутри приглушенный девичий голос.

– Хильду. Готскую девушку со светло-золотистыми волосами и глазами, как озерная синь.

– А, понятно. Была здесь такая, но уже нет. Ее готовят.

– Готовят?! К чему?

– К дальней дороге. Эй, парень, не мешай слушать песню, иначе позову стражу.

– Последний вопрос, умоляю! А куда ее повезут?

– В Равенну, в подарок Аэцию.

– Но Аэций – христианин, ему нельзя принимать в подарок девушек!

– Ты меня утомил! Стража! Эй, стража!

Юноша поспешно ретировался – главное он уже выяснил. Хильду увозят в Равенну? Значит, в ближайшие дни туда же отправится и он, чего бы ему это ни стоило. Можно прямо сегодня не возвращаться в лагерь или в следующий раз, когда «слушатели разведшколы» Хлотаря вновь отправятся в город. Но нужно так исхитриться, чтобы все поверили, будто пропавший словенин погиб в схватке с разбойниками или еще с кем… Только братьям можно сказать правду, да и как обойтись без их помощи? Важно не спешить и все хорошенько обдумать. Равенна так Равенна – это тоже достаточно большой город, там нетрудно затеряться. Да и Рим, можно сказать, под боком, а уж там-то беглецов никто никогда не найдет. Из Рима перебраться в восточную часть империи – в Константинополь, а уж оттуда в родные места… Ну, то есть к родному болоту.

Да, строгой дисциплиной ставка верховного вождя похвастаться не могла. Создавалось впечатление, будто все стражники, бросив посты, ушли к усадьбе слушать музыкантов, а из тех, кто не ушел, одни забавлялись, подкидывая секиру, другие метали ножи в ствол ближайшего дерева, третьи приставали к проходившим служанкам. Только в бревенчатой башне у ворот часовые несли службу четко – беспрестанно оглядывали окрестности и ни на что не отвлекались. Интересно, отчего такая разница? С другой стороны, в пригородном лагере порядок строгий, почти по римскому образцу, а в верховной ставке – полное раздолбайство. Впрочем, у себя дома Аттила может никого не бояться: враги к деревянному дворцу не прорвутся, зато от кинжала или яда никакие часовые все равно не спасут, даже самые бдительные.

Пройдя через яблоневый сад и свернув к воротам, Радомир заметил знакомых готов. Их трудно было бы не заметить – парни воинственно размахивали мечами и изрыгали гнусные ругательства, самым смачным из которых явно научились у соседей-словен.

Шумели они не просто так, а затеяв ссору с настоящими гуннами, сынами племени хунну – узкоглазыми, черноволосыми и смуглолицыми, которые тащили куда-то целую корзину припасов.

– А я сказал – не позволю! И обо всем немедленно доложу сотнику Арбольду, а уж он вам спуску не даст.

Радомир вздрогнул, узнав этот голос. Неужели?! Среди готов главным был старинный знакомец Эрмольд! Ну, конечно, где ему быть, как не в подобном теплом месте? Он такой – без мыла в задницу влезет.

– Наш брат умрет! – резко возразил один из гуннов. – Ты этого хочешь?

– Не я, а Этцель конунг.

– Что такого сделал наш брат?

– Спрашивайте у властелина!

– Все равно мы хотим передать…

– Нет! Только не в мою стражу.

– Так бы и говорил…

Разочарованно отмахнувшись, гунны ушли: их было всего трое, а готов вместе с Эрмольдом – полдюжины. Радомир хотел посмотреть, куда направится его давний недруг, но помешали гунны. Вели они себя мирно – подошли, поклонились, а один спросил, не знает ли уважаемый господин, то есть Радомир, где сейчас сотник Арбольд. Видно, приняли за кого-то другого.

– Сотник Арбольд? Не знаю, – молодой человек пожал плечами и улыбнулся. – А может, я смогу чем-то помочь? Передать господину сотнику что-нибудь, если встречу?

– Да, если можно.

– Охотно передам! – пообещал Родион, на самом деле желая лишь поскорее отделаться от собеседников. – Что именно? Только прошу, не задерживайте – у меня важные дела!

– Да-да, мы быстро. Наш брат, юный воин, брошен в яму по лживому доносу.

– Вот как? Ой, в яме нехорошо сейчас, холодно, помнится, и я как-то раз сидел… Давно он там? И за что?

– Второй день, – за всех отвечал все тот же гунн, видимо, лучше других знающий латынь. – А за что, не ведаем.

– Это вам необходимо первым делом выяснить.

– Но мы пасем табуны и здесь бываем редко. Может, ты что-то узнаешь для нас? Мы бы отблагодарили, не сомневайся.

– Хорошо, хорошо, – согласился Радомир. – Сделаю, что смогу. Как зовут вашего брата, который в яме?

– Его зовут Миусс, господин.

Парня нужно вызволять! Гунн Миусс – друг, выручивший в минуту смертельной опасности, один из немногих людей, на которых Родион мог положиться. Но сперва надо разобраться, что и как. Где тут земляная яма? И как там вообще можно сидеть ранней весною – днем-то уже тепло, однако ночью пар изо рта идет. Нельзя там выжить, можно только загнуться и сдохнуть!

Узилище молодой человек обнаружил быстро: пошел за слугами, что несли по двору котелок с похлебкой. Только это оказалась не яма, а целый каземат: сооружение из серых валунов, с дубовой дверью, окованной металлическими полосами и запиравшейся снаружи на толстый засов. Охранял узника часовой – чрезвычайно гордый порученным делом юноша с коротким копьем и скрамасаксом у пояса.

Причем охранник был не единственным: еще один стоял поблизости, третий – за углом, у ограды. Грамотно расставлены: нападешь на одного, остальные сразу же заметят. Придется вспомнить науку лектора, пожелавшего остаться неизвестным: прикинуться кем-нибудь из начальства. Для этого нужен красивый дорогой плащ, который можно раздобыть у тех раззяв, что внимают сейчас музыкантам.

Приняв решение, Радомир тотчас же вернулся и встал у вишен с самым деловым видом. Присмотрелся: разношерстная публика сидела прямо на свежей травке, слушала песни, время от времени подпевая нестройным хором:

– Эх-ха! Эх-ха! Аой!

Довольные все! Что же плащ-то никто не скинет, жарко же? Солнышко печет, плечи пригревает… Ага… вот они, плащи, повешены на тонкую липу.

Молодой человек подошел ближе и разочарованно вздохнул: в таких плащах только коров пасти, и то где-нибудь от людей подальше. Срамота! Когда-то выкрашенные черникой, крапивой, дроком в приятные для глаза цвета – тускло-синий, зеленовато-серый, желтый – под дождями и ветрами ткани выцвели до грязно-серых и блекло-желтоватых и не имели уже никакого вида. Нет, в таком паршивом плащике «дежурным по роте» или каким-нибудь порученцем не притвориться. Как бы самого в каземат не засунули. Другой надо искать, побогаче, поизысканнее.

Вот такой, например! Взгляд юноши остановился на фигуре рослого германца, с группой товарищей сидевшего в теньке. Вот это плащ, в таком хоть к самому Аттиле на прием! Ярко-алый, расшитый золотом, да еще и заколотый изящной фибулой со сложным узором, где в контуры, выложенные тонкой золотой проволокой, залита изумрудная, небесно-голубая, желтая эмаль. Варвары умели делать такие вещи не хуже римлян – на солнце сияет, аж глазам больно. Любой дурак поймет: в таком роскошном плаще может ходить только большой человек, облеченный высшей властью!

Одно плохо: владелец плаща со своим сокровищем не расставался, несмотря на жару. Выманить бы его из тени на солнышко, да как? Германцам, похоже, и под вишнями неплохо. Музыканты играют, песни поют…

Дождавшись конца очередного номера, Родион шепнул что-то солисту. Вителий выслушал, усмехнулся и объявил:

– Публий Овидий Назон, «Искусство любви». Исполняется по желанию достопочтимой публики, – на языке готов добавил он.

И начал: декламировал на латыни, тут же переводил. Сидевшие на траве германцы заинтересованно придвинулись поближе, а Родион, прислушавшись, удивленно хмыкнул: ну, Вителий, ну и артист! Просили-то его «поинтереснее что-нибудь про любовь и женщин»!

Если мальчишески бедра легки и грудь безупречна

Ляг на постель поперек, друга поставь над собой…[8]

А слушатели-то как заинтересовались! Во все времена люди одинаковы: хлебом не корми, дай чего-нибудь этакого…

Тысяча есть у Венеры забав; но легче и проще,

Выгнувшись, полулежать телом на правом боку…

– Как-как ты сказал, парень? – уже уточнил кто-то. – На правом?

Постепенно слушатели покинули свои удобные места на траве, окружили музыкантов плотным кольцом, внимали со всем тщанием, перемигивались, ухмылялись похотливо – надо же, какие у этих римлян песни-то есть! Аой! Были бы грамотны – наверняка записывали бы, чтоб не забыть. Видать, нужное народу произведение создал Публий Овидий Назон, эдакий учебник сексологии в стихах.

Пусть не смолкают ни сладостный стон,

Ни ласкающий ропот…

И этот, в алом плаще, тоже был здесь, у помоста. Уловка сработала – даже часовые, отвлеклись от службы и навострили уши.

А Вителий – ну, молодец! – сладострастно улыбался, переходил на интимный полушепот, словно делился тайной, как мужчина с мужчиной:

– У наслажденья есть тайных немало примет…

Родиону вспомнилось, как во время его службы в армии приехала развлекать солдат какая-то девичья поп-группа: даже тех девчонок не так слушали, как теперь внимали Вителию суровые воины Аттилы!

И вот длинный германец наконец-то скинул свой плащ – видать, разгорячился, – бросил в траву. А Радомир кинулся на добычу словно коршун – ухватил, свернул, сунул под мышку и метнулся в сторону. Только отойдя шагов на двадцать, как ни в чем не бывало набросил на плечи. А никто и не обернулся даже. Вот она, волшебная сила искусства! Расправив плечи, молодой человек напустил на себя важный вид – ни дать ни взять какая-нибудь чиновная харя на лимузине с мигалкою, а ну-ка, р-расступись, быдло!

С самым важным видом проследовав к узилищу, Радомир щелкнул пальцами и заорал:

– Эй, кто тут есть?

– Да, господин! – Подскочив, часовой с копьем склонил голову. – Что угодно?

– Командира своего позови, – сквозь зубы приказал Родион. – Да побыстрей шевелись, некогда мне тут!

– Сейчас, сейчас. – Юный воин торопливо приложил ладони ко рту и позвал: – Вильфрид! Вильфрид! Десятник!

Появившийся на зов усатый толстяк с мечом на украшенной серебром перевязи поначалу шествовал лениво, грозно нахмурившись – мол, оторвали от важного дела… Однако, заметив богатый плащ, враз переменился – подтянулся, прибавил шагу.

– Звали, господин? Что случилось?

– Здесь у вас сидит гунн по имени Миусс?

– Сидит, господин.

– Давай его сюда, сам херцог требует.

– Да, господин! – Десятник кивнул подчиненному: – Приведи! Мы можем сами доставить заключенного к херцогу, – добавил он, вновь обратив почтительный взгляд на Радомира. – Только скажи, господин, к какому именно?

– Заключенного требует херцог Варимберт. И немедленно, так что я должен доставить его сам.

– А, вон оно что! Видать, серьезное дело.

Дожидаясь, пока Миусса приведут, Радомир с притворно скучающим видом посматривал по сторонам. До чего же просто все получились! А всего-то – богатый плащ надел да начальственное лицо сделал. Ни документов не спрашивают, ничего… Что если попробовать и к Хильде так пройти? Но это же во дворец надо, а там подобный номер едва ли пройдет – здешние вельможи все друг друга знают…

– Вильфрид, ты почему здесь? – вдруг раздался рядом надменный голос.

– Это я вызвал! – Радомир обернулся, быстро состроив недовольную физиономию.

– Понял, господин!

Подошедший в это время молодой германец низко поклонился, потом выпрямился, поднял глаза… И Родион узнал Эрмольда.

Нечего говорить, что и гот немедленно его узнал. И выхватил меч.

– Сюда! Все сюда! Хватайте лазутчика!

– Но, господин… – Десятник пришел в изумление.

– Разуй глаза, Вильфрид, на нем же плащ сотника Арбольда! Не узнал?

– И правда! – сообразил десятник. – Арбольда!

– Он еще и вор! Что же ты стоишь, Вильфрид?

Итак, двое с мечами, еще трое бегут на подмогу. А он, Радомир, один и без оружия. Что же остается? Играть ретираду, как говорили в более поздние, но не менее романтические времена.

– Лови! – Бросив плащ прямо на выставленные мечи, молодой человек со всех ног рванулся к воротам.

Почему Эрмольд вдруг назвал его лазутчиком? А черт знает! Может, хотел напакостить, не рассказывая никому истинную историю их взаимоотношений. Ну, Эрмольд, сволочь готская! Не по его ли навету заключен в узилище Миусс? Он ведь подлецу тогда ладонь прострелил.

На бегу Родион оглянулся – брошенный плащ задержал врагов ненадолго, и они настигали. Куда дальше? Носиться наперегонки возле самых ворот опасно, здесь слишком много стражи. А погоня все ближе – стражники размахивают мечами, потрясают копьями, орут: держите его, держите! Вот уже дозорные у ворот заинтересовались, обернулись. Господи, что же делать-то?

Понимая, что надо остановиться, Родион тем не менее не хотел попасть в руки преследователей. Была бы толпа, чтобы в ней затеряться… Где ее взять?

Осененный новой мыслью, Родион, не замедляя хода, рванул прямо на воротную стражу; выпучил глаза, заорал вовсе горло:

– Пожар! Пожар! Горим, братцы!

– Что такое? Где пожар? – Опустив копья, стражники встревожились, начали озираться.

Шедшие по своим делам слуги собрались у ворот, подъехали ближе какие-то всадники.

– Что, что такое?

– Говорят – пожар!

– Пожар? А где горит-то?

– Где-то у дворца…

– А не дворец ли?

– Дворец и горит – он же деревянный!

– Скорее бежим, скорее!

Напрасно подоспевший Эрмольд вертел головой и кричал про лазутчика, напрасно пытался отыскать беглеца среди поднявшейся суматохи – никто его даже не слышал.

– Бежим ко дворцу, воины! – гомонили со всех сторон.

– Ведра, ведра тащите! Бадьи!

– Воды давайте!

– Добро выносить!

Все кругом суетились, бегали, кричали. Но расслабляться было рано: Эрмольд, не слушая криков о пожаре, продолжал выискивать в толпе Радомира. Хитрая сволочь, предусмотрительная и мстительная, его так просто не одурачишь. Что же теперь делать – бежать вместе со всеми к дворцу? А когда станет ясно, что никакого пожара нет?

– Эй, парень! – Какой-то всадник осадил коня прямо перед юношей. – Прыгай сзади, и едем.

Радомир живенько взобрался на круп гнедого конька, покрепче ухватился за сидевшего в седле парня:

– Едем? Куда?

– Куда-нибудь подальше отсюда! – обернувшись, расхохотался всадник.

Глава 19

Зима – весна 451 года. Паннония

Аттила

На память Родион не жаловался, стихи или иностранные слова всегда запоминал хорошо. Однако она штука хитрая и живет по своим собственным законам: иной раз всплывет что-то из далекого прошлого, да настолько отчетливо, будто вчера было, а какую-нибудь нужную мелочь никак не вспомнишь, хоть головой о стену бейся. Вот и сейчас Радомир никак не мог сообразить, где видел этого парня с длинными светлыми волосами и смуглым обветренным лицом. Никаких ярких примет, парень как парень – в лагере гуннов таких легионы! Светлые глаза, как почти у всех словен и германцев, по виду лет шестнадцать, одет в короткую шерстяную рубаху, узкие штаны, кожаные башмаки с оплеткой до колен, как носят франки. Бурый выцветший плащ, крашенный дубовой корой, – в общем, ничего особенного.

Вот только сам парень, похоже, неплохо знал Радомира, а следовательно, тоже числился в отряде старого сигамбра.

– А мы ведь выбрались, Рад! – оборачиваясь на скаку, со смехом кричал он. – Выбрались!

– Да вижу, что выбрались. Тебя как звать-то?

– Ого! – Парень, похоже, обиделся. – Ты что же, не помнишь?

– Не помню, – честно признался молодой человек. – У меня на лица вообще память не очень.

– Да что ты говоришь? – изумленный всадник обернулся. – Тебя что, в детстве по голове били?

Ну, конечно, в прежние времена люди, не имея фотоаппаратов и даже простой привычки что-то записывать, взамен получали удивительно, по нашим меркам, развитые наблюдательность и память, как слуховую, так и зрительную. Человека, один раз увиденного издалека, могли описать во всех деталях и запоминали навсегда. Родион замечал это за Истром, Тужиром, Хильдой, не говоря уж о таких зубрах, как Хлотарь, но сам, хоть среди ровесников-туристов считался парнем внимательным, здешним знакомым постоянно проигрывал. По части владения оружием-то он неплохо подтянулся, да и физически был крупнее и в драке мог рассчитывать на успех, но вот по части памяти уступал – не хватало выработанной с детства привычки.

И здесь то же самое: всадник Родиона сразу узнал, а Родион его – нет.

– Меня зовут Витланк сын Даговульфа.

– Ты франк?

– Да. Римляне еще называют нас салиями, но мы не из тех косматых дикарей, которые считают, что вся судьба и удача заключены в волосах и потому не стригутся, пока сами не облысеют!

Родион усмехнулся: ну да, не дикари, вполне цивилизованные культурные люди. По всему видать…

– Ты чего смеешься-то? – снова обернулся Витланк. – На самом деле смеяться должен не ты, а я и мой напарник Гилдуин.

– А-а-а! – Молодой человек наконец догадался. – Так это вам досталось следить за мной и Истром.

– Точно так! – с торжество подтвердил довольный Витланк.

– Бабка за дедкой, внучка за бабкой…

– Какая еще бабка?

– Это у нас пословица такая. Не бери в голову, скажи-ка лучше, откуда у тебя лошадь? Увел?

– Увел! – без малейшего раскаяния ухмыльнулся юный франк. – Совершил кражу. Увы мне, увы!

– Там, во дворе? Ничего, у тебя же не было корыстной цели. Скажем, что мы бежали от пожара, и это была не кража, а… необходимая самооборона. Мы же лошадь вернем? Или ты собираешься ее продать?

– Как же я ее продам? – Витланк расхохотался. – Сбрую с нее разве что, а лошадь-то клейменая, кто ее купит? Ближе к городу надо будет от кобылы избавиться – больно уж приметная. Левое ухо, видишь, белое. Если только грязью замазать…

– А стоит возиться?

– Может, и не стоит. Скоро война – и лошадей себе добудем, и все что угодно. Верно, Радомир?

– Конечно, добудем, друже!

Подступающий вечер разрисовал мир вокруг густыми красками: оранжево-желтое солнце висело над самым лесом, река сверкала узкой серебряной лентой между буровато-зелеными холмами, уходя в глубину густо-сиреневых горных отрогов, уже подернутых голубоватой сумеречной дымкой. От росших вдоль дороги деревьев, от каменных идолов, во времена седой старины поставленных здесь неведомым народом, протянулись длинные черные тени.

Погони не было – даже если Эрмольд сумел ее организовать, беглецы, запутывая следы, подъехали к Виндобоне совсем с другой стороны. Избавившись от лошади, с полмили шли пешком, болтали по пути. Витланк рассказывал о себе, о своем народе – западных франках, о галлах, вернее, римлянах галльского происхождения, ибо от некогда грозных кельтских племен – эдуев, секвонов, паризиев – остались одни названия, а сами они уже много веков как забыли родной язык и говорили на «вульгарной латыни».

– Могучие галлы разленились, изнежились и превратились в римлян, – рассказывал новый знакомец. – Это уже не те люди, о которых когда-то писал Цезарь.

– Ты читал Цезаря? – не поверил Радомир.

– Как я могу читать – я же не монах и не римский вельможа, кто меня научит грамоте? – рассмеялся Витланк. – Но я много о нем слышал – и здесь, в лагере, и раньше.

– Ты знаешь о монахах? Ты христианин?

– Да. Среди нас много христиан.

– Вы все арианцы?

– Ну конечно. Только настоящие урожденные римляне во всем слушаются своего Папу!

Без всяких приключений войдя в город, путники зашагали по центральной улице. Оранжевые лучи заходящего солнца освещали крытые красной черепицей крыши, отражались в цветных стеклах базилик, еще больше оттеняя черноту за колоннами портиков. К вечеру похолодало, но людей на улицах почти не убавилось.

– Тебе нравится здесь? – неожиданно спросил франк.

– Да, – признался Родион. – А почему ты спрашиваешь?

– Мне тоже нравится. И еще многим нашим, даже почти всем. Именно ради этого Аларих конунг когда-то ходил на Рим!

– Да уж, – Родион усмехнулся. – Все ненавидят римлян и при этом хотят жить, как они.

Если подумать, то за тысячи лет мир не сильно изменился. В России, например, люди в провинциальных городах ненавидят жителей Москвы и Петербурга – и хотят жить, как они. А граждане Молдовы или там, Средней Азии, хотят жить, как россияне. Так и здесь: варвары ненавидят Рим и при этом неудержимо тянутся к нему, если не к культуре его, то хотя бы к комфорту и роскоши. И вот уже скрипят колеса повозок – идет «переселение народов». Изнеженные, развращенные щедрыми государственными подачками, обленившиеся до безобразия римские граждане, даже последние бедняки, не хотят работать, зато варвары готовы взяться за любой труд. Римляне не хотят служить в армии? Зато этого очень хотят галлы и германцы. И вот уже не только рядовой состав, но и командование – сплошь готы, вандалы, аланы, франки. Кто такой Флавий Аэций, великий полководец, затмивший своей славой бесцветного и завистливого подонка – императора Валентиниана? Наполовину варвар и при этом яркий представитель «новых римлян», способных защитить некогда великую империю от бед, в том числе от своих же бывших собратьев. От всех этих «гуннов», которые хотели не столько разрушать, сколько просто жить как люди, то есть как римляне. За этим же едут в Россию гастарбайтеры… и кто будут «новые русские гунны»?

– О чем задумался, друг?

– А? – Радомир встрепенулся. – Да так, о жизни. Думаю, как хорошо, что язык франков похож на готский, иначе как бы мы с тобой друг друга понимали? Ты знаешь латынь?

– Понимаю, но сам говорю плохо.

– Хлотарь – твой земляк?

– Земляк, да. Но не родич.

– А херцога Варимберта ты хорошо знаешь?

– Я не настолько знатен, чтобы с ним запросто общаться, но видел, конечно, много раз. Хлотарь с ним довольно близок. А что?

– Хочу попросить херцога за своего друга, гунна. Он сидит в узилище, но я уверен, что его оклеветали. И даже знаю кто.

– Это все римские подлые обычаи – клевета, доносы! – с неожиданной злостью произнес Витланк. – Не все так хорошо у римлян, наши законы куда лучше и справедливее! Ну, вот как можно бросить человека в узилище по одному доносу, без суда, без свидетелей, поручителей? По-твоему, это справедливо?

– Нет, конечно. Но меня другое сейчас больше волнует: как парня вызволить? Жаль, Хлотарь не зачислил его в наш отряд, Миусс прирожденный разведчик. Может, попросить, чтобы Хлотарь помог выручить и взял к себе? Он там пригодится.

– Ты говоришь, твой друг – настоящий гунн?

– Да, по лицу даже видно.

– Тогда он не знает Галлии, а мы ведь пойдем именно туда. А там от него не будет толку, да и на местных он не похож – только выдаст себя и других да погубит все дело.

– Он может пригодиться в другом. Из лука бьет лучше всех на свете! Сегодня же вечером поговорю о нем с Хлотарем! – убежденно заявил Родион и спросил, помолчав: – Ты не знаешь, что это за город – Равенна?

– Кто же не знает? – Витланк усмехнулся. – Равенна – столица империи! Рим или Медиолан, конечно, и больше, и красивее, но так уж случилось.

– А ты бывал там, в этой Равенне?

– Нет. А тебе-то зачем?

Радомир неожиданно расхохотался:

– Знаешь, дружище Витланк, ты чем-то напоминаешь мне моего братца Тужира – такой же любопытный.

– Любопытство – не порок, поскольку идет на пользу! Так зачем тебе Равенна?

– Так… Может быть, придется там побывать.

– Уж точно побываем, дружище! – смеясь, заверил юный франк. – С мечом и секирой в руках! Но только, думаю, не так скоро. Сначала Галлия, а уж потом Равенна.

Толпы на улицах постепенно редели – торговцы и покупатели с опустевшего рынка переместились в ближайшие таверны, но и те закрывались с наступлением темноты. Стражники громко предлагали всем желающим немедленно покинуть город, ибо ворота скоро будут заперты.

– А вот и твой дружок, – Витлан первым заметил Истра, скучавшего за одним из столиков, расставленных позади старого платана.

– Как жизнь, брат? – подойдя ближе, усмехнулся Родион. – Я смотрю, ты неплохо проводишь время.

– А я тебя давно заметил. – Истр поднялся, ничуть не удивленный. – Только не хотел подходить при…

– Его зовут Витланк.

– Это он за нами следил?

– С напарником.

– Эх, брате, брате, – Истр покачал головой. – И как же ты попался-то?

– Это не я ему, а он мне попался, и то к счастью, – Радомир усмехнулся. – А то и не знаю, как ушел бы от Эрмольда и его шайки.

– Ты видел Эрмольда? – встрепенулся парнишка.

– Потом расскажу. Как наши дела? Где Оглобля и Родинка?

– А вон, у ворот переминаются, – Истр махнул рукой. – Они ближе к вечеру опять вместе сошлись, так я обоих и накрыл. Только все думал: и где это носит моего славного братца-тессария?

– Ну, ладно, ладно, – Радомир приобнял парня за плечи. – Извини, брат.

Как и было велено, в сумерках они вернулись в лагерь, прошли мимо горящих костров, перебрасываясь шутками со своими. Хлотарь, ухмылявшийся в седые усы, встречал молодежь у шатра и внимательно выслушивал отчет каждой пары. Чуть позади в тени держался тот самый лектор, иногда задавая вопросы.

– Судя по прическам и туникам, вы прикинулись местными? – Увидев Истра и Родиона, он даже улыбнулся. – Молодцы! Не сказать, что маскировка безупречная, но уже видно желание думать головой.

– Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas, иначе говоря, пусть не хватает сил, однако само желание заслуживает похвалы, – донесся из-за палатки знакомый голос, и все разом обернулись. – Приветствую вас, воины, – весело произнес Варимберт, остановившись у костра. – Сальве!

Тужир и еще парочка оставленных в лагере дежурных не теряли времени, и усталые воины уже вовсю подкреплялись горячей похлебкой из чечевицы, лепешками, жаренным на углях мясом. Хотелось, конечно, и вина, однако в пределах лагеря оно было под запретом.

– Так и быть, сегодня ночью можете пойти к маркитантам, – переглянувшись с Хлотарем, херцог махнул рукой. – Только смотрите, не подцепите нехорошей болезни от веселых девок и не слишком там засиживайтесь.

Слова командира были немедленно приняты к исполнению, и лагерь опустел в минуту. У костра остались лишь несколько человек, в том числе Радомир.

– Господин, – обратился он к Варимберту, – я хотел бы поговорить с тобою и со славным Хлотарем.

– Говори, – Варимберт поощрительно махнул рукой.

– Речь идет о гунне по имени Миусс, знаменитом лучнике. Вот бы его к нам!

– Гунн хорош для степей, – усевшись у костра, заметил херцог. – Но не для лесов и городов Галлии. В набеге он может принести немало пользы, но в разведке – едва ли. А почему тебя это заботит?

– Миусс – мой друг, и он попал в беду. Его оклеветали.

– Это бывает. И ты хочешь выручить своего дружка?

– Конечно, хочу! А как же? Он очень, очень хороший лучник.

– Знаю, – Варимберт протянул руки к огню. – И его вражда с Эрмольдом для меня тайной не является.

– «Разделяй и властвуй» – так, мой вождь? – усмехнулся Радомир.

– Есть еще одна пословица, подходящая к данному случаю: «Duobus certantibus tertius gaudet» – «Двое дерутся, третий радуется». А Эрмольд молодец – нанес удар первым, – одобрил херцог, зябко потирая ладони. – И что станет делать Миусс, когда выйдет на свободу?

– Мой вождь, ты и в самом деле собираешься… – обрадовался Родион.

– Да. Завтра велю освободить гунна. Явить милость, – цинично пояснил Варимберт. – Но ты будешь у меня в долгу.

– Я и так готов сделать для тебя все!

– Не сомневаюсь, – херцог неопределенно хмыкнул. – Очень может быть, что скоро тебе представится случай доказать свою преданность. А пока иди, развлекайся!

Радомир, пожалуй, предпочел бы остаться в палатке и отдохнуть, но не следовало пренебрегать советом херцога, больше похожим на приказ, да и выглядело бы это странно: какой же молодой воин откажется посетить веселых девиц? Сейчас следует вести себя примерно, дабы ничто не помешало зреющему плану бегства в Равенну, за Хильдой.

В лагере было спокойно и тихо, и таким же тихим казался город, расположенный недалеко, милях в пяти. Зато на большой поляне между ними сверкали огни костров, звучал смех и бурлило веселье! Повсюду сидели люди, пили вино, что-то продавали, покупали, обменивали, пели песни, дрались. Поставленные в круг кибитки совмещали в себе торговые ряды и публичный дом на колесах; слышались визг и крики девиц, перекрываемые раскатами мужского хохота.

– Жалко, Тужир с нами не пошел, – промолвил Истр. – Узнает, где мы были, обзавидуется.

– Ничего, в другой раз и он с нами пойдет.

– Да молод он еще по гулящим девкам ходить, – Истр прищурился и сплюнул.

«Будто ты сам очень взрослый!» – хотел сказать Радомир, но смолчал, не желая обижать брата.

– Что? – тот все же увидел, как переменилось его лицо.

– Да я подумал, на какие средства гулять-то будем? На те крохи, что остались от продажи плащей?

– О-о-о, братец, – тихо рассмеялся Истр. – Я наши рубахи новые прихватил, – он двинул плечом, на котором висел мешок. – Без средств не останемся, не бойся.

– Рубахи эти… – Радомир презрительно отмахнулся. – Сомневаюсь, чтобы на них здесь хоть кто-то позарился.

– Ой, не скажи, брат! Все на свете имеет свою цену. К девкам вместе пойдем?

– Нет уж, – Родион закашлялся. – Давай-ка лучше порознь.

– Тогда вот твоя рубаха, – Истр живо скинул мешок с плеча. – Тут сегодня только наши парни, и за вино Варимберт уже заплатил.

– Варимберт заплатил за нас? – воскликнул Радомир, удивленный и обрадованный этой новостью. – Тогда давай веселиться, чего застыли?

– Так я давно тебе говорю, братец. Идем!

Кувшины с вином стояли прямо на траве у костра; содержимое их время от времени выливалось в огромный котел, а уж оттуда каждый черпал кружкой сколько хотел. Кружками распоряжался один из маркитантов, скупщиков добычи, – высокий чернобородый мужчина с длинными загребущими руками и вислым носом, похожим на переспелую грушу. Ловко опрокидывая в котел очередной кувшин, он протягивал вновь прибывшим объемистые деревянные кружки и орал:

– Сальвете, славные воины! А вот, отведайте-ка отличного винца!

Сделав глоток, Радомир поперхнулся – гнусная кислятина явно отдавала уксусом.

– Ну и вино! – плевался рядом Истр. – Вот это гадость! А что, получше ничего нету?

– Получше – вон у того костерка, – словно ни в чем не бывало, показал чернобородый. – Ищите, друзья мои, и обрящете!

– Спекулянты хреновы, – ругался по пути Радомир. – Избавились от самого дрянного вина. Любопытно, сколько Варимберт за него заплатил?

– Едва ли очень много.

– Да эту кислятину вообще вылить пришлось бы, никто за нее гроша ломаного не даст. Хоть и говорят, что на халяву и уксус сладкий, да не похоже.

– Ну, пойдем посмотрим, что в других местах наливают, братец, – примирительно предложил Истр.

У дальнего костерка ошивалось немало народу, в большинстве уже сильно пьяного; многие были полураздеты, что и понятно: за питье и девочек расплачивались одеждой, застежками, всем, что нашлось при себе.

– А прав ты, брат! – уважительно заметил Родион. – За наши рубахи мы здесь много чего получим.

– Желаете девочек? – Словно поджидавший добычу паук, навстречу выскочил маркитант – небольшого росточка, лысый и чрезвычайно подвижный. Маленькие пухлые ручонки теребили засаленный подол туники.

– Девочек? А для начала налей-ка вина.

– Чем будете расплачиваться, уважаемые? – Маркитант излучал любезность.

– Вот! – Братья без лишних слов протянули рубахи.

– На рынке за них не дали бы и дюжины денариев, господа, – моментально оценил торговец. – Но чтобы здесь поразвлечься, этого хватит. Вот ваше вино… Выпьете – провожу к девочкам.

Подойдя к костру, Истр с Радомиром уселись на большое бревно. Предложенный толстяком напиток действительно оказался куда лучше предыдущего, а вокруг шла оживленная беседа: воины пели, спорили, рассказывали байки.

– А я вытаскиваю секиру и… А он – на меня… А я…

Разговоры пьяных германцев напомнили Родиону его товарищей-подростков из двадцать первого века; варвары не знали слова «прикольно», но если бы знали, оно бы им подошло. Несколько раз мгновенно вспыхивала драка по непонятной причине, так же быстро утихавшая, появились «девочки» – морщинистые беззубые гарпии, за которых никто не дал бы и клочка от старой туники. Впрочем, и у этих испитых сирен не было отбоя от кавалеров, которые охотно били друг другу морду в борьбе за обладание их потасканными прелестями.

– Осмелюсь предложить, – негромко прошептал подошедший сзади купчишка. – За вторую тунику… кое-что получше этих.

– Не такое безобразное, хочешь сказать?

– А я лучше выпил бы еще вина, – обернулся Истр. – Налей-ка.

– О, как вам будет угодно.

Принесли еще вина, к нему в качестве бонуса жареного мяса. От костра летели искры, морщинистые костлявые «девчонки» лениво танцевали вокруг, кого-то из них уже раздевали, кидая одежку чуть ли не в костер, кто-то визжал словно резаная свинья, а кто-то, наоборот, ржал как лошадь. Кто-то бегал, кого-то ловили, а сверху на все это непотребство равнодушно взирали звезды.

Пробегая мимо, одна из девок вдруг уселась Радомиру на колени, обняла, потянулась будто поцеловать и при этом прошептала:

– Пожалуйста… прошу… помоги.

– Помочь? – удивился юноша.

– Да… если не трудно. Клянусь, сделаю для тебя все! Они… они хотят купить меня вскладчину, сразу на пятерых… я не хочу этого, господин, это больно.

– А от меня ты чего хочешь?

– Пойдем со мной.

– Вижу, вы уже сговорились? – Маркитант, исполнявший заодно должность сутенера, потирал пухлые руки. – Прекрасный выбор, господин, красивая молодая девушка, и стоит в точности как твоя туника. Только не на всю ночь. Берешь?

– Беру! – Родион махнул рукой.

Стало вдруг жалко эту беспутную девку, которую здесь в любом случае ничего хорошего не ждало. И рубаха перекочевала в жадные лапы торговца.

– Идем. Во-он та кибитка, это недалеко.

– Э, вы куда? – оглянувшись, завистливо ухмыльнулся Истр. – Я тоже хочу девку!

– Ничего, парень! – Рядом уселся Витланк, а с ним Оглобля и Родинка. – Достанется и нам, не сейчас, так позже. А пока насладимся хорошим вином! Радомир, дружище, я все-таки продал сбрую. Эй, эй, что же ты нас покидаешь?

– Я ненадолго. Веселитесь пока без меня, парни!

Кругом хохотали, бранились, прямо у костра любили доступных девиц, задравших подолы, тут же и ели, пили и орали песни. Те самые германцы, добродетелью которых когда-то восхищался Цезарь, предавались буйному варварскому веселью. Дети родового строя, среди своих они соблюдали нравственные законы, но, вырвавшись из плена обычаев и морали предков, выпускали наружу все темное и порочное, что таилось в душах. Здесь, где каждый был сам по себе, ничто не сдерживало их животную жажду удовольствий – ни приличия, ни стыд, ни совесть. Право сильного – единственное, что они выиграли, уйдя из-под защиты собственного рода.

Но вот пьяные выкрики и пламя костров остались позади, а жрица продажной любви все тянула юношу за собой:

– Сейчас, еще немного, уже почти пришли.

– Этак мы и до города добредем, – хмыкнул Радомир. – Тебя как звать-то?

– Маргона.

– Ты что, не местная?

Разговаривали они, кстати, по-латыни.

– Из Медиолана. Родители были земледельцами, но случился неурожай, и меня отдали за долги прислугой в богатый дом. А там изнасиловали в первый же день: сначала сам хозяин, потом его сыновья, затем слуги. Я пожила немного и сбежала. Торговец Манлий предложил работу.

– Вот эту?

– Вот эту. Не хуже и не лучше любой другой. Мы пришли, вот наша кибитка.

Галантно пропустив даму вперед, Радомир оглянулся, придерживая полог: вдали плясали оранжевые отблески костров, а в темно-синем небе, над вершинами черного леса, мертвенно мерцали звезды.

– Ну? – В темных глазах девушки блеснул отсвет луны, узкий, как кинжал наемного убийцы. – Залезай же! Здесь тепло.

В кибитке и правда было теплее, чем снаружи; когда жаркое пламя костров осталось позади, парень, оставшийся без новой туники, сразу ощутил прохладу весенней ночи. Родион осторожно забрался в кибитку. Полог упал, сразу сделалось темно, но тут же Маргона зажгла светильник – плошку смешанного с благовониями жира, в котором плавал длинный фитиль.

– Пей! – Поставив светильник на полочку, девушка обернулась и протянула гостю глиняную чашу. – Это хорошее вино, намного лучше того, что тебе там предлагали.

Молодой человек сделал глоток – вино и в самом деле оказалось прекрасным. Возвращая чашу, он пристально взглянул на Маргону. На поляне, при дрожащем свете костров, Радомир и не смог как следует ее рассмотреть, но теперь отметил большие глаза, чувственные губы, милый овал лица, прямую линию носа. Скулы, пожалуй, чуть-чуть выпирали, но это, возможно, от худобы. А как хороши были ее волосы – темно-рыжие или каштановые, теплые, мягкие, пахнущие дымом костра.

– А ты красивая, Маргона, – опустившись рядом с девушкой на колени, тихо произнес Родион.

– Я тощая, – она засмеялась, – а красивая девушка должна быть пополнее.

– Для кого как, мне худенькие нравятся. Что ты делаешь?

– Раздеваю тебя, господин мой… Ложись, вот сюда, на овчину. Чувствуешь, как здесь тепло? Это потому что есть жаровня с углями, вон за той кошмой. Сейчас будет совсем хорошо – ведь мое тело такое же горячее, как и жаровня… Потрогай!

Одним движением девчонка стянула длинное шерстяное платье и, нагая, прильнула к юноше, гладя его грудь:

– О мой господин, обними же меня, прижми к себе… и делай все, что захочешь! Хочешь, я погашу светильник?

– Нет-нет… ты красивая.

– И все же я стесняюсь своего тела… Слишком худа.

– Напрасно. Ты… я уже говорил… Ох…

Теплая кожа девушки казалась нежнее шелка, стройные бедра были вовсе не так уж худы, правда, лопатки явственно прощупывались, и косточки на позвоночнике можно было легко пересчитать.

Ах, как девушка выгнулась, когда молодой человек погладил ее по копчику, провел руками по бедрам, осторожно уложив на спину, поласкал языком темную ямочку пупка, такую манящую, нежную… А как восхитительна была грудь! Боже, боже, неужели есть в целом мире еще такое же наслаждение, чем нежно и страстно овладеть женщиной, этой вот юной девой с темными глазами львицы? Сколь приятно провести ладонями по ее коже, погладить, поласкать грудь, прижать к себе… сильнее, сильнее… сильнее… И услышать стон, сначала едва различимый, а потом все громче. Кричи, девочка, кричи! Наслаждайся!

– О, мой господин… О, мой… О…

– И не называй меня «мой господин», ладно?

– Ладно. А ты не уйдешь сразу?

– Нет. Мне приятно лежать с тобой.

– И мне… Ты такой нежный! Меня никто еще так не ласкал, никогда… Все просто брали и пользовались, когда им было нужно, грубо и зло. И ты тоже пользуйся… Да, да, возьми же меня еще! Когда захочешь…

Зеленовато-желтое пламя светильника выхватывало из темноты трепетное юное тело, отражалось в темных глазах с пушистыми подрагивающими ресницами. Маргона… Веселая маркитантская девица для плотских утех и не более. Сегодня с одним, завтра с другим, послезавтра с третьим. Сколько ей сейчас – шестнадцать, двадцать? Но через год уже будет тридцать, через два – все сорок. А еще через пять-шесть лет ее ждет смерть, если раньше не прибьют в какой-нибудь пьяной драке. Эх, девица-красавица…

– Маргона, позволь спросить?

– Спрашивай… Но сначала я спрошу, ладно? Я любопытна, как и все девушки. Люблю поболтать.

– Что ж, давай поболтаем.

– Обними меня, мой го…

– Я же просил тебя не называть меня господином!

– Крепче! Так… теперь скажи: здесь есть что-то такое, что звало бы тебя вернуться, если бы ты вдруг уехал?

Странный вопрос. К тому же Родион ощутил в голосе девушки какую-то фальшь. Или просто показалось?

Вдруг вспомнилась Хильда, дева из снов, непорочная красавица с белыми локонами и темно-голубыми глазами… Нет, Радомир не стыдился того, что произошло между ним и Маргоной – он же был простой парень, долго не видевший женщин. Да и хотелось помочь хоть чем-нибудь этой симпатичной и, в общем-то, не глупой девушке.

– Ну, если бы тебя послали куда-то, тебе хотелось бы вернуться? – повторила она.

– Конечно, хотелось бы! – не раздумывая, отозвался юноша. – Ведь здесь мои братья, друзья! Как бы я смог их бросить? Тем более, мой род… род старого Доброгаста, мог бы пострадать, если бы я нарушил верность вождю. А я вовсе не хочу лишиться рода и стать изгоем!

– А я тебе нравлюсь?

– Нравишься, само собой!

– Вот такая, как есть?

– Ну, да. А почему ты спрашиваешь?

– Просто хочется знать.

– Теперь спрошу я. – Молодой человек оперся на локоть и заглянул девчонке в глаза. – Милая Маргона, ты чего-нибудь хочешь от жизни, кроме потных похотливых мужиков, кислого вина, маркитанта с пухлыми ручками, этой дурацкой кибитки…

– Конечно, хочу, – с удивлением отозвалась девушка. – Мне вообще-то много чего от жизни надо. Боюсь показаться наивной, но раз уж ты спросил, отвечу. Я хочу иметь хороший дом в пять или шесть этажей…

– Ну, ничего себе мечты бедной девушки! – хмыкнул Радомир. – Шестиэтажный дом ей надобно. И что же, одна будешь там жить?

– Почему же одна? – повела плечом Маргона. – С мужем или любовником. На первом этаже будет таверна или лавка, а верхние буду сдавать! Обычный доходный дом, ты что, таких ни разу не видел?

Вопрос прозвучал удивительно настойчиво, но Родион не собирался пускаться в воспоминания о своей прежней жизни, а потому ответил просто:

– Нет, никогда я не видел доходных домов. У нас… там, где я жил, ведь нет городов.

– Нет городов?! – в свою очередь удивилась девушка. – Разве так может быть?

– Может. Красивая у тебя мечта, но как эта жизнь в кибитке может тебя к ней приблизить?

– Очень даже может. Есть один человек…

– Какой человек?

– Который все это даст нашей милой Маргоне! – громко произнес из-за кошмы чей-то насмешливый голос. – И это, и еще более того. Bis dat, qui cito dat – дважды дает тот, кто дает вовремя. Или ты не согласен, парень?

– Варимберт херцог! – Родион, потянувшийся было к одежде, в изумлении опустил руки.

А вот Маргона оделась без малейшего удивления, будто так и надо. Варимберт даже помог ей застегнуть фибулы, а потом присел рядом с юношей.

– Что, удивлен?

– А как же?

Хотя, если подумать, все просто, как огурец. Херцог нарочно отправил его сюда и подсунул эту девушку. Вот только зачем?

– Помнишь, я говорил, что у нас еще состоится с тобой беседа? – ухмыльнулся Варимберт. – Так вот, время пришло. Маргона, милая, оставь нас. И, пожалуйста, не подслушивай за пологом.

Поведя плечом, девушка выбралась наружу, а Родион тем временем поспешно оделся.

– Да, я тебя проверял, – Варимберт поправил фитиль светильника. – Ибо намереваюсь предложить кое-что.

– И что же?

– Завтра ты отправишься со мной в имперские земли. Будешь сопровождать наше посольство и подарки. Имей в виду, посольство тайное, о нем никто не должен знать, кроме тех, к кому мы поедем.

– И что это за лица? – Молодой человек неловко повернулся, едва не затушив пламя. – Теодорих, рэкс везиготов?

– Его мы уже посещали, – Варимберт понизил голос еще больше, до шепота. – Теодорих теперь наш враг. Как и римляне, к которым мы едем, дабы посеять между ними вражду.

– Разделяй и властвуй?

– Вот именно!

– И мы поедем в Равенну, их столицу? – с замиранием сердца спросил Родион.

– Именно так, мой друг! Встретимся там с цезарем и, что более важно, с Аэцием. Кстати, сын его недавно гостил у нас – очень приятный юноша.

Молодой человек едва сдерживал радость – поехать в Равенну! Оказаться рядом с Хильдой! Такой шанс никак нельзя упускать.

– Что отвел глаза? Недоволен?

– Очень доволен, мой вождь.

– Я не случайно выбрал тебя, – неожиданно засмеялся вельможа. – Чтобы было с кем поболтать в дороге.

– Ты сказал, господин, мы едем утром?

– Да. А сейчас навестим еще одно место. Умеешь ездить верхом?

– Не так хорошо, как хотелось бы. Гунн Миусс учил меня, но…

– О нем я тоже не позабыл.

Где-то снаружи, в лесу, вдруг послышалось нетерпеливое ржание. Услыхав его, Варимберт усмехнулся:

– Пора! Нам уже привели лошадей.

Погасив светильник, оба выбрались из кибитки. Отойдя в сторону, к лесу, херцог что-то повелительно крикнул; в ответ послышался чей-то голос и снова ржание. А на поляне продолжалось веселье: воины пели, орали, пили и любили падших девиц. Интересно, Маргона уже снова там?

– Вперед, друг мой! – Лихо вскочив в седло, вельможа направил коня за вслед за всадником, факелом освещавшим дорогу.

Радомир ехал позади; к счастью, конь ему достался довольно смирный и послушный, не стремившийся стать победителем забега на скорость. Тем более сейчас, ночью, когда оранжевое пламя факела мерцало впереди единственной путеводной звездою.

Ехать пришлось не очень долго – миновав лес, свернули на хорошую римскую дорогу, ведущую в город. На полпути снова свернули, и вскоре показались огни костров, разложенных возле ворот. Родион поежился, ибо сразу узнал резиденцию Аттилы: высокий тын, сторожевые башни, бревенчатый дворец. Изнутри доносилась приглушенная музыка и грустное пение.

Спешившись у ворот, ночные гости оставили лошадей страже и через высокое крыльцо вошли в просторные сени, где некоторое время ждали под пристальными взглядами вооруженных копьями и мечами воинов, безмолвными статуями застывших у дверей. В высоких золоченых светильниках вдоль стен жарко горели свечи. Вот пламя дрогнуло – открылась дверь из внутренних покоев, и на пороге возник мужчина, по римскому обычаю одетый в несколько длинных туник одна на другую.

– Сальвете, любезнейшие господа. Входите, – с поклоном пригласил он. – Повелитель ждет вас.

Следуя за Варимбертом, Радомир с любопытством крутил головой. Хотя, если честно, дворец повелителя полумира особого впечатления на юношу не произвел – обычный деревянный дом, разве что большой. Но он не исключал, что на людей, даже на картинках не видавших ни Лувра, ни Эрмитажа, эти вот бревенчатые покои могут произвести сокрушительное впечатление. Еще бы: золотые подсвечники, статуи из белого мрамора, стража у дверей, мерцающие золотые блюда на стенах, украшенное самоцветами оружие, короче, весь набор варварского шика.

Миновав длинную залу, полную воинов, посетители вновь оказались перед дверьми, обитыми тускло блестевшими металлическими листами. Неужели золото, думал Родион, ожидая приглашения дальше.

Варимберт шагнул первым, кланяясь на ходу, а вот молодой человек поклониться забыл, из-за чего не посмотрел вовремя под ноги, споткнулся о высокий порог и едва не упал.

– Кого ты привел с собой, Варимберт? – тут же раздался насмешливый голос. – Твои воины пьяны?

– Нет, государь, – сердито оглянулся на Родиона херцог. – Просто этот ант из глухого села, он никогда не видел такой роскоши и от изумления едва стоит на ногах. Да поклонись же ты, деревенщина!

Радомир с опозданием исполнил долг вежливости, после чего поднял глаза и невольно улыбнулся. Перед ним, на небольшом возвышении, сидел коренастый мужчина лет тридцати пяти или сорока, с хитроватыми глубоко посаженными глазами, которые на широком веселом лице казались маленькими. Коротко подстриженные волосы под золотой диадемой немного вились, длинный небрежно накинутый плащ глубокого пурпура ниспадал складками к ногам, обутым в высокие красные сапоги. Две римские туники, золоченый пояс, унизанные драгоценными перстнями пальцы, чувственные яркие губы затейника и сибарита, прямой нос, кустистые, как у Брежнева, брови, небольшие пижонские усики и бородка – не считая роскошных уборов, внешность ничем не примечательная, точно таким мог бы быть любой русский извозчик или дворник. И этого человека все так боятся? Это его назовут бичом Божьим? И взгляд скорее лукавый и хитрый, чем демонический.

– О повелитель, ты приказал привести к тебе моего спутника в поездке в Равенну, так вот он перед тобой! – Варимберт снова поклонился.

– Вижу, – усмехнулся вождь гуннов и, неожиданно подмигнув Радомиру, спросил: – Ну, что скажешь, парень? Где лучше – здесь или в твоих родных лесах?

Радомир даже растерялся от неожиданности. Мало того, что Аттила по внешности напоминал обычного русского мужика и держался как рубаха-парень, так он еще и говорил по-словенски! Впрочем, к Варимберту он обращался по-латыни, которой владел не менее свободно. И это называется гунн? Кстати, дядю и предшественника повелителя звали Ругила или Руа, что некоторыми толкуется как прозвище Рус! Кстати, Аттила – это тоже не имя, а нечто вроде титула, по смыслу примерно «великий отец» или еще проще – «батька». Как же его зовут на самом деле?

– Везде хорошо по-своему, – спохватившись, дипломатично отозвался молодой человек. – У всякого места и уклада жизни есть свои достоинства и недостатки.

– А еще говорят, хорошо там, где нас нет! – Аттила неожиданно захохотал и щелкнул пальцами. – Впрочем, где нас еще нет, там мы очень скоро будем. Мне нравится твой спутник, Варимберт, надеюсь, он покажет себя достойно. Если же нет…

Губы повелителя дернулись, обнажив острые желтые зубы, и все лицо его, до того вполне приятное, вдруг исказилось, сделалось некрасивым и даже страшным. Взгляд прожигал насквозь. Да-а, вот вам и извозчик!

– Если же ты не оправдаешь оказанного тебе доверия, ант, Варимберт херцог немедленно убьет тебя, – добавил конунг. – А я велю казнить всех твоих здешних дружков. Ибо есть такая пословица: ab altero exspectes alteri quod feceris… Понял, что это значит?

– Что сделал другому, то и жди от него.

Аттила ухмыльнулся, отчего широкое лицо его снова сделалось расслабленным, добродушным. Теперь повелитель гуннов напоминал Родиону склонного к мечтательности русского барина, этакого варварского Манилова.

– Вижу, латынь ты знаешь. Готский язык, разумеется, тоже – ведь готы живут с вами по соседству.

– А еще знаю немного по-гуннски, – осмелел Радомир.

– Ага, по-гуннски! – развеселился конунг, да и Варимберт тоже улыбнулся. – Гостил у нас тут один ученый ромей, Приск, так все мечтал выучить язык гуннов.

– И что же? Выучил?

– Всего два слова ему удалось узнать, – корчась от смеха, Аттила махнул рукой. – «Мед» и «твою мать»!

Тут уже рассмеялся и Радомир.

Нахохотавшись, Аттила громко позвал слугу и велел принести вина. Все трое выпили.

– А языку гуннов тебя, видно, научил мальчишка Миусс? – с хитрым прищуром осведомился конунг.

У Радомира чуть бокал из руки не выпал. Откуда повелитель полумира знает какого-то там Миусса?

– Тот самый, кого я держал в узилище и недавно выпустил по совету херцога, – продолжал Аттила. – Думаешь, я такой глупец и не знаю, что у меня на дворе делается?

– И ничего я такого не думал, товарищ гене… тьфу… повелитель.

– Ага, не думал – у тебя же все на лице написано! – Аттила снова захохотал и, вдруг оборвав смех, приказал: – Подойди, ближе!

– Кланяйся, кланяйся! – поспешно зашептал позади Варимберт.

Однако конунг, похоже, не обратил на непочтительность простого воина никакого внимания, а снял с безымянного пальца перстень и протянул Родиону:

– Возьми.

Красивый был перстенек и явно недешевый – золотой, тяжелый, с массивным зеленым камнем. Изумрудом, что ли? Приняв подарок, молодой человек озадаченно закусил губу – что в таких случаях говорить-то? Не кричать же: служу России! А что тогда? Служу великому рэксу?

– Спасибо большое, – наконец поблагодарил он, сделав пару шагов назад.

– Владей! – Конунг махнул рукой. – И помни: под камнем – яд. Проглотишь, если почувствуешь, что нашему делу грозит опасность.

Вот так подарочек, оказывается!

– Теперь ступай, а мы еще поговорим с херцогом, – небрежным жестом Аттила отпустил парня.

Родион чуть не сунулся пожать руку по привычке, но сообразил, что ее следовало поцеловать, и просто попятился к выходу.

– Подожди меня на дворе, – обернувшись, приказал Варимберт. – В лагерь тебе больше незачем ехать.

– А мои друзья? Что они-то подумают?

– То, что им скажет Хлотарь. А ему – я.

Выйдя из дворца, молодой человек внимательно рассмотрел перстень. Драгоценный камень тускло блестел в свете горящих факелов и луны, а под ним были выгравированы две буковки: «AR». Надо думать, «Аттила рэкс».

Странное впечатление произвела на юношу эта встреча, даже несколько пугающее. И смерть «за правое дело» Аттила пообещал, и пригрозил, что за его, Родиона, неповиновение придется отвечать друзьям. А у великого гунна слова с делом не расходятся – недаром же запугал все человечество на полторы тысячи лет вперед. Придется что-то придумать, чтобы никого из своих не подставить.

У крыльца, в саду и у ворот ярко горели костры. Радомир стоял, дисциплинированно дожидаясь начальства, и по мере того как на востоке светлело небо, на душе у него тоже прояснялось. Все-таки Бог дал ему шанс! И он обязательно освободит Хильду! Знать бы только, действительно ли она его любит? Да и не померещилась ли ему эта прекрасная дева из снов?

Глава 20

Весна 451 года. Равенна

Кольцо августы

Корчма называлась «Золотая рыбка». Радомир сидел в ней уже третий вечер подряд, безуспешно пытаясь придумать, как выручить Хильду. На северную красавицу положил глаз сам император Валентиниан – развратник и негодный правитель, нерадивый христианин, куда больше думающий о земных удовольствиях, нежели о спасении души. Никто в империи цезаря не уважал, даже его собственная мать, а уж тем более старшая сестра Гонория. Эта женщина обладала истинно царственным гонором и стремилась к власти, но по сути империей управлял Флавий Аэций, у Валентиниана же хватало ума лишь ему не мешать. Едва увидев Хильду, подонок-цезарь тут же воспылал к ней страстью, о чем поведал своим спутникам Варимберт.

– О, вы бы только видели его глаза! – хохотал херцог. – Он просто обезумел и походил не на христианина, а на мерзавца-язычника. Короче, наш подарок пришелся весьма по нраву цезарю, и мы могли бы надеяться на успех в переговорах, если бы не некоторые люди.

– Аэций? – тотчас же переспросил Радомир.

– Это и следовало ожидать, – Варимберт кивнул. – Но не только он. У любвеобильного императора есть мать и старшая сестра, и эти две женщины вовсе не склонны потакать его порочным влечениям. Особенно сестра, Гонория. Она ненавидит своего младшего братца-цезаря! Впрочем, как и свою мать. Все в этой семейке друг друга стоят. Гонория давно затаила злобу: ведь когда-то по приказу цезаря и родной матушки был убит ее любовник, а саму ее сослали в Константинополь, откуда она вернулась лишь недавно. И ее тут же обручили с сенатором Флавием Геркуланом. Человек он, может, и неплохой, но как государственный деятель – полнейшее ничтожество. К тому же он стар и, по слухам, уже утратил мужскую силу, а Гонории только тридцать три. Но несмотря на все это, сестра императора довольно влиятельна и носит титул августы. Будет очень жаль, если она отнимет у императора наш подарочек – ну, ту готскую девицу, о которой я говорил. Мы сказали, что она якобы родственница Аттилы и он прислал ее как заложницу, в знак своих добрых намерений.

– И где сейчас эта девушка? – спросил Радомир, похолодев.

Неужели она, фея из сновидений, ради которой он был готов почти на все, уже отведена в опочивальню царственного извращенца?

– Ну, не думаю, что Валентиниан уже достиг своей цели, – смеялся херцог. – Он женатый человек, христианин, ему приходится соблюдать приличия. По крайней мере, не нарушать их открыто. Да и сестра за ним следит. Она сильно на него обижена, а ведь известно, что нет ничего хуже обиженной женщины. Аbyssus abyssum invocat – бездна призывает бездну! Наша «заложница» сейчас у нее, и едва ли Гонория так легко отдаст братцу предмет его вожделений.

– У нее? – Радомир едва верил в такую удачу.

– Ну, конечно, не может же цезарь, женатый человек, держать у себя молодую девушку, якобы родственницу гуннского конунга! Приличия требуют, чтобы какое-то время она провела в гостях у Гонории, а впоследствии «заложнице», столь любезной императорскому сердцу, предоставят в пользование особняк и слуг. Я полагаю, Валентиниан сделает все, чтобы это произошло как можно быстрее, и тогда у него будут развязаны руки. А мы получим важного осведомителя – если все пойдет как надо.

– А что может этому помешать?

– Времена меняются, и люди меняются вместе с ними. Однако важно то, что наш подарок понравился цезарю и он будет благосклонен и уступчив во время переговоров. Валентиниан и так не питает любви к Теодориху, правителю наших врагов везиготов. Эх, если бы не Аэций! Он слишком умен: старается поддерживать дружеские отношения с Аттилой, но понимает, что у империи есть и свои интересы. Временами он пытается использовать нас: ради них мы разгромили тех же везиготов, а затем лангобардов. В пользу Рима, по просьбе и на деньги Аэция.

– Так этот Аэций нам друг или враг?

– И то, и другое, мой мальчик! В политике это бывает сплошь и рядом.

Этот разговор они вели три дня назад, сидя в этой же таверне на перекрестке виа Цезария и виа Аппулея, двух фешенебельных улиц имперской столицы. Сквозь узкое окно была видна приземистая базилика церкви Петра и Павла, а чуть в стороне женский монастырь. На втором этаже, сразу же над таверной, сдавались комнаты – в них-то и жили спутники Варимберта. Сам херцог расположился у какого-то влиятельного приятеля-сенатора, чуть ли не у самого Петрония Максима – главного недоброжелателя и соперника всесильного Аэция.

Но гораздо больше Родиона волновала судьба Хильды, чьей жизни угрожала немалая опасность. Ведь Юста Грата Гонория не из тех, кто сидит сложа руки.

– О нет, она не зарежет заложницу в первую же ночь и не отравит, – рассуждал Варимберт. – Здесь все соблюдают приличия, даже мы, хотя нас считают варварами. Аттила конунг не может так просто взять и вторгнуться в Галлию – она все же является имперской территорией. В Равенне, в Медиолане, даже в Риме у нас есть влиятельные друзья, но если мы нападем без всякого повода, они от нас отвернутся – неприлично дружить с разбойниками! Для начала войны нам нужен весомый повод! Над этим я сейчас и думаю, при помощи наших здешних доброжелателей. А вы пока ждите. Можете слегка развлечься, деньги у вас есть.

Своей свите херцог выдал серебряные денарии и золотые солиды, чтобы они могли приобрести приличную одежду по местной моде и потом посиживать в окрестных тавернах, лениво потягивая вино. Но Радомир не просто пил, а непрерывно думал о своем деле. Итак, Хильда в доме Гонории. Молодой человек уже успел обследовать данное место и убедился, что это настоящая крепость, в которую нечего и думать попасть без разрешения хозяев. Высокая ограда, обитые железом ворота, узенькие бойницы-окна, вооруженные слуги! Силой внутрь не проникнешь, остается – хитростью. Подбирая подходящий способ, Родион старательно вспоминал все, чему учил в лагере Максимин Арнобий, тот лектор с неприметным лицом. Кто имеет доступ во дворец Гонории? Не только сановные вельможи, но и люди попроще: цирюльники, лекари, портные, торговцы. Ведь не бегает же столь знатная дама самолично по лавочкам, а нужно ей много всего! Платья, туники, накидки, да не простые, а расшитые золотом, жемчугом, драгоценными камнями.

– Селестий, эй, Селестий! – подумав, молодой человек подозвал хозяина заведения.

– Чем могу служить? – тут же подскочил здоровущий рыжебородый мужик, больше напоминавший буйного и скорого на расправу варвара, нежели скромного хозяина корчмы и гостиницы.

– Кто в этом городе лучший портной?

– Лучший требуется? – Трактирщик почесал бороду. – Притязают на это звание трое: Арсений из Брундизия, Апулей из Норика и Мраковер Иллирик. Советую обратиться к Апулею – это лучший мужской портной.

– А женский? Женщинам кто шьет?

– Ты имеешь в виду знатных дам, любезнейший?

– О да! Знатнейших и самых богатых.

– Тогда Арсений… или Мраковер. Оба хороши. Но берут, змеи, дорого.

– Это ничего, что дорого, – Радомир азартно потер руки, чувствуя, что выходит на верный след. – А где они все живут?

Лавка и мастерская Мраковера Иллирика, которую Родион про себя называл ателье, располагалась в паре кварталов от «Золотой рыбки», на первом этаже пятиэтажного доходного дома, тоже принадлежавшего портному. Впрочем, он вполне заслуживал звания кутюрье – настолько изысканно были одеты выходившие от него дамы. Какие-то невообразимые накидки, далматики и столы, затканные затейливыми узорами туники, разноцветные вуали из тончайших полупрозрачных тканей! Церковь с ее аскетическим укладом еще не завладела умами знатных равеннских красавиц, и гораздо охотнее они следовали прежним языческим традициям, которые требовали от женщины быть привлекательной и будить желания. Это был словно последний всплеск, лебединая песня чувственного идеала красоты, прежде чем он, задавленный усилиями клириков, сгинет в «темных веках», чтоб лишь много столетий спустя вновь возродиться в образе «прекрасной дамы», предмете поклонения куртуазного рыцарства.

Не заходя в мастерскую и не стремясь увидеть самого «кутюрье», Радомир постоял в лавке, приценился к разложенным тканям, подумал и подозвал приказчика.

– Что господину угодно? – Длинный тощий парень с завитыми осветленными локонами изогнулся в самом любезном поклоне. – Господин желает сделать заказ? Для себя или супруги?

– Я… приехал из провинции, – словно нехотя признался молодой человек. – И думаю купить образцы тканей, чтобы показать жене, а уж она выберет и сама закажет.

– Очень, очень разумное решение, господин, – тут же закивал продавец. – Кто же знает желания женщин, кроме них самих? А что будет заказывать госпожа ваша супруга – столу, далматику, туники?

– Да наверное, и то, и другое, и третье.

– Тогда советую для столы этот бархат, а также прекрасно подойдет эта чудесная тонкая шерсть. У нас отличный выбор модных цветов: лазоревый, розовый, изумрудный.

– Да, да, отрежьте по кусочку от каждой. И вот еще от этой – голубой, с узорами.

– Сделаем, господин, – поклонился приказчик. – Не хотите ли пока стаканчик вина? За счет заведения.

– Ну, раз за счет заведения – наливайте.

– Кстати, образцы вы потом сможете пустить на отделку вашей собственной одежды.

– Спасибо за совет, я так и сделаю.

Не прошло и получаса, как молодой человек уже уверенно стучался в ворота дома-крепости августы, всех цепных псов переполошил. Наконец в воротах распахнулось окошко, похожее на люк в танке или БТРе, и оттуда на Родиона с подозрением уставились маленькие бесцветные глазки.

– Да кто ж там… кто?

– Привет, механик-водитель! – ухмыльнулся гость. – Давай, открывай, старче, я от Мраковера Иллирика.

– Не знаю такого! – хрипло отозвался «танкист».

– Не знаешь, так спроси у своей госпожи – она-то уж точно знает.

Привратник отвернулся, что-то у кого-то спросил и вскоре загромыхал засовом.

– Что же ты сразу не сказал, что от портного? – Открыв дверь, сторож, оказавшийся при ближайшем рассмотрении морщинистым стариком, с поклоном пропустил Родиона во двор. – Мы ведь кому попало не отворяем. А то ходят тут всякие…

Во двор выскочила девчушка лет шестнадцати, востроглазая и шустрая егоза в просторной тунике, перехваченной на талии узким пояском.

– Госпожа спрашивает, кто там пришел? – воскликнула она. – Ой, кто этот юноша?

– Скажи, от портного. – Старик перевел взгляд на Радомира. – Иди за ней, Лация дорогу покажет и госпоже доложит.

Кивнув привратнику, молодой человек поправил на плече объемистый мешок с образцами тканей и зашагал за служанкой. А та, миленькая черноглазая егоза с ямочками на пухленьких щечках все оглядывалась и улыбалась – похоже, гость ей понравился.

– А как твое имя? – сыпала она вопросами по пути. – Так ты от портного? Почему у тебя такая странная речь – ты не римлянин? А откуда? Нравятся тебе наши цветники? Я их обожаю! А те деревья? А фонтан? Там еще и пруд есть, хочешь, потом тебе покажу.

– Хочу, – улыбнулся Радомир. – Очень хочу посмотреть ваш пруд.

– Ой, правда? – Девушка всплеснула руками и засмеялась. – Постой пока здесь, – она указала на место возле мраморной статуи у крыльца, изображавшей не то Психею, не то Клио, – а я пойду доложу госпоже.

– Так значит, августа дома?

– Ой, конечно же дома, иначе зачем бы тебя впустили? – Лация насмешливо фыркнула и наморщила носик. – Ты от какого портного? Как доложить?

– Скажи, от Мраковера Иллирика приказчик, явился с образцами тканей.

Уняв наконец смех и напустив на себя важный и серьезный вид, девушка скрылась в доме. Довольно скоро она вернулась и приглашающее махнула рукой:

– Заходи. Госпожа желает тебя видеть. Ой… что ж я имени твоего не спросила?

– Эх ты, попрыгунья-стрекоза! – Юноша усмехнулся. – Радом меня зовут.

– Рад? Какое интересное имя! Так и знала, что ты не римлянин. А кто? Неужели гот?

– Цыгане мы, – совсем развеселился молодой человек. – Из табора.

– Ай, непонятно ты говоришь, друг милый! Так показать тебе сад? После…

– А можно? – Радомир насторожился. – Очень бы хотелось посмотреть, тем более если ты сама покажешь.

Девушка вспыхнула, как кленовый лист осенью, и поспешно отвернулась. Впрочем, ненадолго:

– Договорились! Только – тсс! Не вздумай сболтнуть хозяйке.

– Да уж я не из болтливых!

Подмигнув служанке, Рад вступил в высокую залу с лепным потолком, наполненную светом, льющимся через цветные стекла окон. У стола, на обитом зеленой тканью кресле, сидела женщина лет тридцати, с аристократически бледным лицом и едва заметной горбинкой на породистом носу. Одета она была в строгую темно-бордовую столу с золотым шитьем, волосы убраны под сиреневое покрывало с жемчужной сеточкой. В темных глазах августы под пышными ресницами и тщательно выщипанными бровями сквозила застарелая печаль.

– Сальве, прекраснейшая матрона! – молодой человек поклонился, ничуть не покривив душой, ибо хозяйка и впрямь показалась ему очень красивой.

– И тебе привет, – кивнула та.

– Мастер Мраковер Иллирик прислал меня кое-что вам показать.

– Мраковер Иллирик, портной? – Женщина изумленно приподняла брови, в ее глазах промелькнуло недоверие. – С чего это вдруг? Он никогда ничего мне не присылал. И уж тем более я не знала, что у него в приказчиках такие красавцы. Ну, раз пришел, показывай, что там у тебя.

Скинув с плеча мешок, молодой человек вытащил образцы тканей и аккуратно разложил на полу, покрытом мозаикой из разноцветного мрамора:

– Выберите, госпожа, что вам больше по нраву, и потом, может быть, сделаете заказ.

– Да, тут есть на что посмотреть. – Матрона, Юста Грата Гонория, сестра императора, скользнула невнимательным взглядом по тканям и перевела его на приказчика, а потом мечтательно улыбнулась. – Знаешь что, мальчик? Ты оставь это все, а приходи потом, вечером… Да не в парадный вход, а через потайную дверь, Лация тебя впустит. Незачем всей Равенне знать, что у кого я заказываю, понимаешь?

– Понимаю, моя госпожа…

– И не зови меня так… Впрочем, это все вечером, вечером…

В сопровождении Лации шагая к выходу, Радомир прекрасно понимал, что случится этим вечером. Во всех движениях матроны, в ее дыхании, в томных прекрасных глазах явственно сквозило желание, вспыхнувшее при виде красивого юноши, который нежданно-негаданно появился во дворце.

– А вот и наш сад – правда, красивый? – щебетала служанка. – Выйдем на улицу, я покажу, где потайная калитка. Эй, старик Марсилий, открывай же скорее ворота, выпусти нас, мы идем!

– Да ты говоришь стихами! – воскликнул молодой человек.

– Стихами? – Служанка удивилась. – Да может, просто ты мне понравился.

– Ты мне тоже.

– Вот славно! – Девушка всплеснула руками. – Так мы с тобой встретимся еще? Может, прямо сегодня, когда госпожа выберет ткань?

– Ну, конечно. Ты ведь снова будешь меня провожать.

– Да, разумеется.

Служанка мечтательно закрыла глаза, и Радомир чмокнул ее в пухлую щечку – понимал, что именно этого Лация от него и ждет.

– Ах… какой ты… До встречи! А калитка вон там, за кустами. На ней есть кольцо, стукнешь три раза вот так – тук… тук-тук.

Тук… тук-тук…

Явившись ко дворцу августы под вечер, молодой человек постучал условным стуком, и потайная калитка немедленно распахнулась. Видно, его здесь ждали – и служанка, и госпожа. Честно сказать, Радомир чувствовал себя неловко: едва ли белокурой фее из снов понравилось бы то, что он тут делает. Но как быть, если это единственный пока способ проникнуть во дворец-крепость?

– Сюда, – командовала Лация, маня его за собой через сад, погружавшийся в синие вечерние сумерки. – Осторожно: здесь пруд, а здесь лужа.

Миновав сад, оба быстро поднялись по лестнице на второй этаж, в небольшую темную залу.

– Жди здесь, – шепотом сказала Лация. – Я доложу госпоже, а потом она сама тебя позовет. Встретимся позже.

Гонория явилась в темной хламиде до пят, украшенной, будто ночное небо, редкими серебряными звездочками; вьющиеся волосы ее сдерживал тоненький золотой обруч.

– Ты пришел, мальчик мой, – с улыбкой произнесла матрона. – Вот и хорошо. Идем со мной.

Вежливо поклонившись, молодой человек тенью скользнул в альковы, где стояло небольшое ложе, скорее подобающее служанке, нежели августейшей особе.

– Да, это комната для слуг. – Женщина оглянулась, в ее больших темных глазах дрогнуло отраженное пламя свечи. – Тсс! – Она приложила палец к губам вечернего гостя. – Не будем притворяться. Я знаю, что ты знаешь, зачем я тебя позвала. Так что не надо слов, перейдем к делу. У нас не так много времени, как нам, быть может, хотелось бы.

Одним движением Гонория сбросила накидку, оставшись абсолютно нагой. Ее тело, прекрасное, словно статуя греческой богини, с пленительными изгибами и большой крепкой грудью, светилось в полутьме, будто изваянное из мрамора.

– Я хочу тебя, мальчик! – с жаром поцеловав юношу в губы, страстно прошептала женщина. – Хочу и возьму… что бы ты себе там про это ни думал. Целуй же меня, целуй… Или я тебе не нравлюсь?

– Что ты…

Наверное, никто из настояших мужчин не смог бы противиться влечению, которое она внушала, столь греховному и в то же время неодолимому.

– О, моя матрона…

– Не надо слов… Молчи. Дай, я помогу тебе раздеться… Радуйся – когда еще тебя разденет августа? Ох, какие у тебя плечи… какая сильная грудь, да ты прямо Феб, языческое божество… иди ж сюда, иди…

Эта женщина, сильная и властная, в постели оказалась ласковой, неутомимой и весьма склонной к разного рода выдумкам, кои столь увлекательно описывал еще Овидий.

– Ласкай мою грудь, о, прекрасный Феб… так, так… Целуй, целуй… теперь опустись ниже… Ах…

О, эта женщина обладала немалым опытом и могла научить юношу многому – такому, чего он даже не представлял. Она умела и греху придать вид высшей одухотворенности, к тому же не отягчала любовные ласки ложными уверениями в любви и не требовала их от партнера.

– О, мой юный друг, я смотрю, у тебя давненько не было женщины. Признайся, ведь так? Впрочем, твои дела меня не касаются, можешь ничего не говорить. Хочешь вина?

– Пожалуй, выпил бы, – Радомир сглотнул слюну.

– Гиацинт! – позвала Гонория и ласково погладила вздрогнувшего парня по плечу: – Не беспокойся, Гиацинт – мое доверенное лицо, к тому же евнух.

– Да, госпожа, – послышался писклявый голос, и в комнату заглянул скопец – пухлый, с гладким подбородком и большими чувственными губами. – Вот вино.

Августа поднялась с ложа, ничуть не стесняясь, прекрасная и нагая, взяла у евнуха бокалы и один протянула Радомиру:

– Пей… Отдохнул? Так что же?

И снова дыхание горячих губ, любовный блеск в пленительных темных глазах… и стоны, сладострастные стоны… О, эта женщина, умела добиваться своего и в политике, и в наслаждениях, каждому из этих дел отдаваясь со всей страстью.

– Все, дружок, вставай. Надеюсь, тебе понравилось?

– О, еще бы!

– Ну, это не существенно – главное, что понравилось мне, – засмеялась Гонория. – Гиацинт, проводи гостя. Только до лестницы – там его встретит Лация и незаметно выведет.

– Госпожа… – На пороге молодой человек обернулся.

– Не надо лишних слов, – улыбнулась женщина. – Ты уже все сказал на этом ложе. Прощай, друг мой. Быть может, мы еще когда-нибудь свидимся… Но едва ли, – тихо закончила матрона, когда Радомир вышел.

– Иди за мной, господин, – обернувшись, негромко позвал евнух.

Снаружи тем временем наступила ночь: было прохладно, небо усыпали звезды, и луна зависла над самой крышей дворца.

– Рад! – послышался из темноты голос Лации. – Ну наконец-то я тебе дождалась. Идем, провожу.

Она вцепилась в руку Радомира, и его словно пронзило электрическим разрядом: Лация тоже источала желание, ничуть не меньшее, чем ее хозяйка. А это было гораздо важнее, ибо только через Лацию он и мог подобраться к Хильде – той, которую он про себя называл истинной своей возлюбленной. При мысли о ней Родион ощущал, что они созданы друг для друга… Интересно, чувствовала ли то же самое северная фея из снов?

– Лация, милая, я хотел у тебя кое-что спросить.

– Потом! Все потом! – Проскользнув мимо крыльца к южному крылу дома, девушка открыла небольшую дверь. – Проходи. Поднимайся по лестнице.

– Но куда мы идем? Мне нужно к калитке…

– Умоляю, не спорь!

Поднявшись по узенькой темной лестнице, юноша оказался в таком же темном коридоре.

– Сюда, сюда… – раздался из мрака шепот Лации.

Комната… И жаркий поцелуй, объятия, жесткое ложе…

– Милый мой, милый… Постой, я раздую светильник.

Фитиль, плававший в глиняной плошке с жиром, вспыхнул тусклым зеленоватым огоньком. Лация обернулась, и ее отражавшие пламя большие глаза тоже показались зелеными, словно у кошки.

– Здесь я живу.

Девушка с улыбкой сняла пояс и сбросила верхнюю тунику, оставшись в одной полупрозрачной нижней, которая уже ничего не скрывала. Когда Родион снял с нее эту тунику, она тут же уселась к нему на колени и принялась пылко целовать. В отблесках пламени светильника ее горячая кожа казалась зеленоватой, словно у девы из морского царства. Юная служанка оказалась не менее страстной, чем ее госпожа, – обхватив юношу, повалила на ложе, и какое-то время в комнатке слышны были лишь стоны, а потом смех.

– Ты чего? – изумился молодой человек. – Чего хохочешь, спрашиваю?

– Да так, – Лация игриво перевернулась на живот. – Погладь мне спинку… а я буду, как кошечка – мурр, мурр… Жаль у нас сегодня так мало времени – скоро рассвет. Ничего – ты ведь придешь еще, правда?

– Я-то пришел бы, но пустят ли меня? – поглаживая девушку меж лопатками, спросил Радомир. – У вас ведь, наверное, много охраны? И что я им скажу? Нельзя же каждый день носить образцы тканей от портного!

– Да уж, охраны у нас полно! – Служанка фыркнула. – Особенно сейчас.

– А что такое?

– К нам привезли заложницу от диких гуннов.

– Да что ты говоришь? Дикая гуннская женщина! И где же ее держат, в какой-нибудь клетке?

– Скажешь тоже – в клетке! – Лация рассмеялась нежным серебристым смехом. – Ой, вот тут, у копчика почеши… Ах… Она вовсе не дикая, а совсем наоборот, милая и скромная девушка. И не подумаешь, что она родственница самому Аттиле! Ей отвели комнату во флигеле, там она и живет, а запирают только на ночь, и то чтобы воры не залезли.

– Флигель? Этот тот, что на заднем дворе?

– Ну да, в саду, недалеко от потайной калитки.

Молодой человек поднялся и подошел к окну, силясь рассмотреть что-то сквозь щель между закрытыми ставнями.

– Ты очень милая девушка, Лация, но увы, мне нужно идти. Не хочу, чтоб у тебя были из-за меня неприятности.

– Да, тебе пора, – служанка томно вздохнула. – Боже, Боже, как мне было хорошо! Сейчас я тебя провожу.

– Только до лестницы. Дальше я и сам помню дорогу. Только не знаю, как насчет ночной стражи…

– Они охраняют только ворота, а собак держат там же, на цепи. В сад стражникам заходить запрещено. Знаешь, моя госпожа часто принимает по ночам гостей, о которых никому не следует знать, даже слугам.

Крепко поцеловав девушку на прощанье, Радомир осторожно спустился по лестнице и, осмотревшись, быстро зашагал по темному саду. Звезды еще мерцали на небе, хотя в витражах видневшейся за оградой базилики отражалась алая утренняя заря.

Угрызения совести Родион оставил на потом и сосредоточился на предстоящем деле. Пройдя по усаженной липами и тополями аллее, он свернул к флигелю, замер у дверей, огляделся. Никого, лишь со стороны ворот доносится ленивый собачий лай.

Ощупав дверь, Родион убедился, что она закрыта на тяжелый висячий замок. Тогда он оперся о стену и, с трудом дотянувшись до ставни, негромко стукнул.

И – о чудо! – ставни тот час же приоткрылись, и тихий девичий голос спросил:

– Радомир, ты?

– Я. Но откуда ты…

– Видела тебя еще днем, хотела подать знак, но не успела.

– Так выбирайся же! – Радомир протянул руки. – Прыгай, и пойдем скорее отсюда.

– Сейчас…

Хильде понадобилось время, чтобы одеться, но не слишком долгое, и вот уже она, накинув поверх длинной туники плащ, распахнула ставни и спрыгнула в объятья любимого!

– Ну, наконец-то, – целуя ее, шептал юноша. – Наконец-то я тебя отыскал. Идем же, я знаю, как отсюда выйти.

Взявшись за руки, они пошли к калитке, но едва Радомир взялся за бронзовое кольцо, как совсем рядом в саду злобно залаял пес и со всех сторон во множестве вспыхнули факелы!

Юноша стремительно обернулся, инстинктивно прижав к себе Хильду в попытке защитить. Вокруг, ухмыляясь, стояли вооруженные мечами и копьями стражники, а среди них высокая женщина в строгой темной столе… Хозяйка дома, Юста Грата Гонория!

– Августа? – Незадачливый гость мучительно соображал, как выбраться из этой неожиданной ловушки. Может, стоит соврать, что был поражен неземной красотой гуннской заложницы и решился на похищение?

– Он уговорил меня прогуляться в саду при луне, – вдруг улыбнулась Хильда. – Посмотреть рассвет. Что в этом такого? Я же не узница!

– К тебе у меня претензий нет, – холодно ответила августа. – Но вот к этому юноше… Он вовсе не от портного, он – гуннский лазутчик!

Радомира пробрало холодом. Откуда она знает?

– Что смотришь, мой дорогой? Я еще днем послала проследить за тобой и узнала, что ты доверенное лицо гуннского вельможи Варимберта! Будешь отрицать?

– Не буду, – спокойно ответил юноша, приняв решение, как себя вести. – Да, я из войска гуннов, из свиты херцога Варимберта. Но я не лазутчик. Все, что мне надо – это освободить мою невесту.

– Вот как? – В темных глазах матроны вдруг вспыхнула обида, но вместе с тем и облегчение. – Так эта девушка – твоя невеста?

– Да. – Молодой человек обнял Хильду за плечи. – И сюда я явился, чтобы вызволить ее и увезти далеко-далеко!

– Все назад к воротам! – обернувшись к стражам, приказала Гонория. Присутствия духа и умения повелевать у этой женщины хватило бы на троих, чего не скажешь о ее похотливом брате-цезаре. – Вы же, – она вновь посмотрела на влюбленную пару, – за мной! И торопитесь, если хотите, чтоб ваша безумная затея увенчалась успехом!

Молодой человек поспешно спрятал улыбку. Он не ошибся в расчетах, верно угадал, что подумает августа!

С гордо поднятой головою Юста Грата Гонория прошествовала по саду к черному ходу, ведущему в крепость-дворец, и ни разу не оглянулась, будто твердо знала, что неудачливые беглецы следуют за ней. Да и куда им было деваться?

– Эта женщина… – тихо шепнула Хильда. – Может, стоит ее убить? У меня есть обломок ножа…

– Незачем, – Радомир снова поцеловал девушку, на этот раз в шею. – Сейчас она на нашей стороне и сделает все, чтобы помочь нам.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что твой побег нужен ей не меньше, чем нам!

В малом зале дворца жарко горели свечи. Матрона выглядела бодрой: этой ночью она явно не ложилась спать.

– Я собиралась просто накрыть тебя у Лации, велеть наказать плетьми и отпустить. Чтобы всем было ясно: заезжий молодец заглянул к смазливой служанке, только и всего. Я давно научилась сглаживать последствия своей… гм-гм… неудержимой страстности. Жизнь научила. Жаль, что опыт приходит лишь тогда, когда молодость уже ушла.

– Лучше поздно, чем никогда, – услышанной от Варимберта пословицей ответил Родион и подумал: как удачно, что Хильда плохо знает латынь.

– Знаешь, ты сейчас напомнил мне своего патрона, сенатора Варимберта, – рассмеялась Гонория.

– Он не сенатор, он херцог.

– Брр… – поежилась матрона. – Не люблю варварских слов. Лучше уж я буду называть его сенатором, мне так проще. Он тоже все корчит из себя философа, хотя сам не отличает Платона от Аристотеля! По крайней мере раньше не отличал, когда был помоложе… Так, значит, вы хотите бежать? – Вдруг опомнившись, она переменила тему. – И, позвольте спросить, куда? Ах, понимаю, понимаю – это тайна. Что ж, надеюсь, вас не скоро поймают. Отважный и благородный гунн похищает свою невесту-заложницу! Неплохая идея для какой-нибудь драмы… или, скорее, комедии. Думаю, Варимберт быстро догадается, чьих это рук дело – вы, варвары, совсем не умеете скрывать свои чувства. Но я вас не выдам. А ты, в порядке ответной услуги, представишь своему сенатору моего человека, евнуха Гиацинта. Скажешь просто, кто он и от кого, а дальше не твоего ума дело. Эй, Гиацинт!

– Да, моя госпожа? – Округлая тень скопца, казалось, выступила прямо из стены.

– Пойдешь сейчас с ними… Постой! Возьмешь письмо и перстень, – сняв золотое кольцо с массивной печаткой, августа вручила его преклонившему колена евнуху. – Письмо сейчас напишу, обождите.

Минут через десять все четверо вновь вышли в сад и направились к потайной калитке – матрона соизволила лично проводить беглецов и евнуха. И вот дверца распахнулась, и свежий воздух свободы овеял лица влюбленных.

– Идите! – Гонория перекрестила всех на прощание и почему-то вздохнула. Когда Гиацинт с Хильдой уже оказались снаружи, августа остановила Радомира, шедшего последним, и вручила объемистый кошель. – Здесь серебро, вам пригодится.

– Спасибо, любезнейшая госпожа, – от чистого сердца поблагодарил молодой человек, с поклоном поцеловав руку Гонории. – Да поможет тебе Господь во всех твоих делах.

– Он уже помог, – усмехнулась женщина. – Удачи нам всем! Постой, все хочу спросить – ты, верно, гуннский патриций?

– Можно сказать и так, – Радомир пожал плечами.

– Приятно знать, что я развлекалась не с портновским приказчиком!

Лукаво улыбнувшись, Гонория захлопнула за беглецами калитку и тихонько расхохоталась.

– О, святая Лукреция! Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Я избавилась от гуннской красотки, и теперь дело за Аттилой. Если он поддержит мою игру, то… Надеюсь, этот юный варвар поможет мне.

Хильду Родион оставил в корчме, попавшейся по дороге и на вид вполне приличной, и в «Золотую рыбку» явился вдвоем с Гиацинтом. Там оба уселись за стол и, потягивая самое дорогое вино, стали дожидаться херцога. Тот прибыл ближе к обеду, разочарованный и усталый.

– Это Гиацинт, слуга Юсты Гонории, с письмом для вас, – негромко представил молодой человек.

– Гиацинт? От Гонории? – Варимберт окинул евнуха заинтересованным взглядом. – А ну-ка, любезнейший господин, поднимись со мной наверх. А ты, Радомир, пока поскучай здесь да присмотри, чтобы никто нам не мешал.

Однако беседа продолжалась недолго, и почти сразу Гиацинт вновь спустился.

– Сенатор зовет тебя, – сказал он, а сам опять уселся за стол. – Эй, хозяин! Тащи-ка сюда еще того доброго вина! Наливай, наливай, и помни – разбавлять не надо, будем уж так, по-варварски!

Покачав головой, молодой человек быстро поднялся в гостевые покои, где нашел своего патрона в наилучшем расположении духа.

– А, вот и ты! – радостно вскричал Варимберт. – Ох, как славно все складывается, ах, как славно! Ты знаешь, что принес этот скопец?

– Знаю – письмо и печатку.

– Ха! Не просто письмо. В этом письме августа Гонория просит у нашего властелина защиты и покровительства, заодно предлагая ему свою руку! Ты понимаешь, что это значит? Галлия уже почти наша! Мы можем начать войну – теперь у нас есть отличный повод!

– Галлия! – повторил юноша. – Благодаря нашим занятиям в лагере я теперь знаю каждый ее куст, а все крупные города так и стоят перед глазами.

– Вот даже так? – Херцог радостно хлопнул юношу по спине. – Ай да Радомир, молодец! Твои знания нам пригодятся – и уже очень скоро. А пока собирайся, мы едем сегодня же!

– Господин…

– Что?

– Насчет Галлии: может, мне есть смысл отправиться прямо отсюда? Под видом купца или паломника – это ведь вызовет куда меньше подозрений, да и время сбережем.

– Согласен! – Варимберт тут же сверкнул глазами и одобрительно рассмеялся. – Я всегда знал, что ты умный парень. Так и сделаем. Инструкции получишь чуть позже. Есть в Галлии такой город – Аврелианум, рядом река, а через нее мост… Эх, Радомир, дружище! Даже не верится, что все, ради чего мы сюда ехали, достигнуто! Теперь осталось только действовать, жребий брошен – jacta alea est!

Глава 21

Весна 451 года. Аврелианум

Муж и жена

– Ох, уж это чертов мост! Как он мне надоел!

Поднявшись из таверны в комнату, где они жили, Радомир бросил плащ на резной комод и, не снимая обуви, растянулся на ложе.

– Что, опять никак? – Хильда присела рядом, встревоженно посматривая на своего возлюбленного.

Впрочем, здесь все считали их супругами – все жители славного имперского города Аврелианума. Некогда он носил кельтское название Ценабум, но потом Цезарь разрушил его, а много лет спустя император Аврелиан восстановил; в честь последнего магистрат и решил недавно дать городу новое наименование. Постоялый двор, где поселилась юная пара, стоял на усаженной тенистыми платанами виа Лютеция, которая за городской чертой переходила в прекрасную дорогу, ведущую на север. Уже около двух месяцев молодые люди жили вместе, с того самого дня, когда Радомир, окрыленный заданием херцога, явился за Хильдой в равеннскую корчму. Первую ночь влюбленные провели там, а утром уехали с первым же попавшимся купеческим обозом. О, что это была за ночь! Впрочем, и последующие оказались ничуть не хуже, да и все время, которое юные супруги проводили вместе. О, до чего пленительна была эта северная фея, с локонами, как белое золото, ниспадавшими на атласные плечи, с упругой грудью, тонким станом, стройная, как молодая лань. Как шла ей эта бежевая верхняя туника, как красиво широкие складки облегали стройный стан девушки, а лазоревая нижняя подчеркивала яркую голубизну глаз, похожих на мятежный океан! Родион не мог до конца поверить в такое счастье, тем более что добился его собственными усилиями.

– Любовь моя! – Молодой человек обнял прильнувшую к нему красавицу.

Припал к губам долгим поцелуем, а руки его тем временем снимали с бедер жены узенький, вышитый жемчугом пояс. Ах, что за губы… что за волосы… Боже, есть ли еще на земле такое наслажденье?

Вслед за поясом полетела на пол верхняя туника, затем наступил через нижней, и вот уже обнажилось гибкое, волшебно-прекрасное тело, чуть тронутое загаром – пару дней назад вместе грелись на крыше, – с кожей нежной, как мечта…

Быстро сбросив одежду, молодой человек принялся ласкать жену со всем пылом безмятежной юности. Невообразимо приятно было прикоснуться к ее волосам, струящимся золотистым водопадом, провести рукой по плечам, по спине, меж лопатками и дальше, ниже, обхватить с нежной страстью бедра, а затем ласкать языком грудь, накрыть ртом соски, чувствуя, как быстро они твердеют… Поцеловать и плоский животик, и волнительно-темный пупок, украшенный крупной жемчужиной. Поистине, эта дева – чудо, данное божеством… Да и сама она – божество. Ах, как страстно она сплела ноги, как дернулась, как закатила очи, застонала… Два любящих сердца бились сейчас в унисон, а тела слились в одно целое. И радость, неземное наслаждение, нега накрыли молодых людей с головой, швыряя в любовный омут, куда так просто нырнуть, но невообразимо трудно вынырнуть.

А между тем дела не ждали. Чертов мост! Ради него Родион приехал к реке Лигер, которую когда-то назовут Луарой, в этот город, который впоследствии станут именовать Орлеаном. Именно по этому мосту гунны собирались переправиться, из-за чего было необходимо поскорее выяснить систему охраны, пропускную способность, надежность, разведать подступы, чтобы передовой отряд конницы смог легко захватить этот стратегически важный объект. В общем, много чего предстояло сделать.

А ведь поначалу Радомир намеревался просто вернуться вместе с Хильдой в далекие леса, к болоту. Но мысли о друзьях и братьях его остановили – что будет с ними? Аттила, несомненно, выполнит обещание, предаст всех самой лютой казни. Конечно, посланец Варимберта запросто мог погибнуть по пути в какой-нибудь случайной стычке, но исчезновение столь хорошо подготовленного бойца неизбежно вызовет подозрения: не стал ли он предателем, не прельстился ли римским золотом? Тут и его странную связь с августой Гонорией припомнят. Может, вся эта история с письмом – просто часть хитрой интриги и тессариус Радомир, исчезнувший в самый ответственный момент, сыграл в ней свою роль?

Обо всем этом – о чем Хильде можно было знать, исключая историю появления Радомира в этой эпохе и некоторые пикантные подробности, – он рассказал ей в первую же ночь, и Хильда сразу сказала:

– Заложница теперь не я, а твои братья. Они не должны пострадать из-за нас, а значит, нам придется выполнить поручение херцога. А дальше видно будет – ведь времена меняются, как любит говаривать Варимберт.

К тому же о побеге Хильды рано или поздно станет известно гуннам – и тогда уж у Аттилы в отношении Радомира не останется сомнений. И что потом? В леса, в болота, на Родину. Хотя…

– Я вот все думаю, – Хильда прижалась сзади, обнимая мужа за плечи. – Наверное, мы могли бы поселиться в этом городе или каком-нибудь другом. Многие живут здесь сами по себе, без всякой помощи рода, и добиваются многого – уважения, богатства, счастья. Неужели мы не сможем добиться того же?

– Да у меня и рода настоящего нет, только приемный, – напомнил Радомир.

– Я тоже не помню своей настоящей родни, – усмехнулась юная женщина.

– Так откуда ты взялась?

– Я же говорю, не помню, – Хильда грустно вздохнула и помолчала. – Давай не будем ворошить прошлое.

– Ладно, не будем, – согласился молодой человек. – Как непременно сказал бы сейчас Варимберт, abyssus abyssum invocat!

– Бездна призывает бездну, – шепотом перевела девушка. – Видишь, я уже неплохо знаю латынь!

– Очень неплохо, милая… – Радомир задумчиво покачал головой. – В другое время мы с тобой, наверное, так и поступили бы: поселились в каком-нибудь римском городе, постарались бы получить гражданские права, но…

– Ты сказал, в другое время?

– В другие времена, – поправился юноша. – Не в эти, когда весь римский мир трещит по швам и вот-вот рухнет, похоронив под обломками все и всех. Мне становится страшно за наших будущих детей.

В своей прежней жизни Родион едва ли подумал бы о будущих детях – был еще слишком молод и глуп. Но здесь двадцать лет – это возраст зрелого мужчины. Как стремительно тут проходит время: двадцать лет, и уже половина жизни средневекового человека, считай, позади.

Впрочем, когда любишь и любим, время всегда бежит быстро.

– Хильда, милая… – прошептал молодой человек. – Ты меня и вправду любишь?

– Дурачок!

– Нет, просто не верится.

Мост охранял особый отряд городской стражи, дюжие молодцы один к одному. Чтобы завязать с ними доверительные отношения, нужно было очень постараться – познакомиться будто бы случайно где-нибудь в корчме, завести непринужденный разговор на нужные темы. А на это требуется время! Варимберт велел ждать связного в начале мая, уже совсем скоро. Но пока доехали, пока устроились, обросли хоть какими-то связями… Пока успели только мелочи: Радомир набросал схему подступов к мосту, прикинул грузоподъемность – пролеты свободно выдерживали полдюжины груженных камнем телег, запряженных четырьмя волами каждая. Для отчета и это важно, но самое главное – порядок охраны – еще оставалось неизвестным. А следовало спешить: апрель заканчивался.

Попытки найти подходы к воинам оставались неудачными: отстояв смену, легионеры и пить отправлялись все вместе, в одну и ту же таверну, хозяин которой – старый, убеленный сединами ветеран – обязательно проинформировал бы начальника стражи, если бы его подчиненные вздумали беседовать с посторонними. Приходилось действовать осторожно, да и Родион, честно говоря, поначалу мог думать только о Хильде. При такой любви какие уж мосты и стражники… Да и не очень он огорчился бы, если бы не удалось сделать в войске Аттилы блестящую карьеру. Исчезнуть вместе с Хильдой, не подставив друзей – вот и все, к чему он стремился. Поэтому его не слишком волновал возможный провал задания – не сочли бы предателем, и ладно.

Рассуждая таким образом, молодой человек решил не пороть горячку, а связному передать то, что удалось выяснить. И уже доказав таким образом свою преданность, бежать вместе с Хильдой в Константинополь, там сесть на корабль и через Черное море и греческие города добраться домой. Неплохой был план, вот только требовал времени – подобное путешествие могло занять месяца полтора-два, а то и больше. Однако самолетов да поездов здесь не имелось, приходилось довольствоваться тем, что есть.

– Как скажешь, милый, – Хильда соглашалась со всеми его рассуждениями. – Хочешь – вернемся в родные места, я всегда буду с тобой, где бы ты ни был. А здесь я кое-что заметила.

– Что?

– Купцы привезли во двор кирпичи и мрамор, а телеги у них часто ломаются. Колесо или ступица может треснуть и на мосту.

– Умница ты моя, – молодой человек поцеловал суженую в лоб. – Попробуем это устроить и посмотрим, что выйдет.

И уже на следующий день, арендовав на местном рынке телегу, запряженную волами, и прикупив кирпичей, Радомир занял очередь на переправу. Впереди ждало не менее десятка телег, а солнечный весенний день уже клонился к вечеру – успеть бы, чтобы не тащиться со всем этим добром обратно на постоялый двор. Да и подпиленные ступицы держались на честном слове, и оставалось только молиться, чтобы они не сломались раньше времени.

– Эй, ты последний?

Погруженный в свои мысли юноша поначалу не понял, что обращаются к нему, даже не повернул голову.

– Ты, ты, парень!

Радомир наконец обернулся и увидел телегу, запряженную парой быков, на которой сидел мужчина, одетый в браки – длинные галльские штаны из козьей шкуры, и кервезию – плащ из овчины. Такая же овчинная шапка была надвинута на самые глаза – в общем, типичный сельский житель, ездивший на рынок продавать сено… Нет, для сена еще рановато. Тогда что? О Господи! Родион побыстрее зажал нос – легкий порыв ветра принес от телеги такой кондовый запах, что непривычного человека свалило бы с ног. Можно подумать, что мужик возил продавать навоз – если в городе это добро кому-нибудь нужно.

Поспешно отвернувшись от деревенщины, юноша хлестнул волов, направляя воз к въезду на мост – как раз подошла очередь. Двое воинов в пластинчатых доспехах, называемых лорика сегментата, мгновенно скрестили копья:

– Кто таков? Куда? Зачем?

– Не видите, кирпичи везу?

В этот момент ветер снова принес сзади запашок хлева. Тут уж не только юношу, но и стражников чуть не вывернуло.

– Проезжай, проезжай, черт! – Один из воинов, закрывая нос рукавом туники, подбежал к навозной телеге, нетерпеливо размахивая копьем.

– Да я бы проехал, – лениво ухмыльнувшись, пропахший дерьмом деревенщина показал кнутовищем на воз Радомира. – Этот вон кирпичник всю дорогу занял.

– Ну? Ты что стоишь, особое приглашение нужно? – заорал на юношу второй стражник. – Давай, плати денарий за проезд и проваливай.

– Пожалуйста, получите. – Молодой человек вытащил из кошеля серебряную монету и, вручив ее стражнику, погнал волов вперед.

Примерно на середине моста парень оглянулся и, убедившись, что на него никто не смотрит, со всей силы ударил кирпичом по ступице переднего колеса. Результат не заставил себя ждать – воз с грохотом завалился, кирпичи раскатились, безнадежно загородив путь следовавшему сзади навознику.

– О, проклятье! – принялся ругаться подбежавший стражник. – Давай чини скорей свою телегу, иначе скинем ее на хрен в реку вместе с кирпичами! Ну, что стоишь-то, рот раззявив? Пошевеливайся!

– Не кричи так, Меледий, – сказал вонючий селянин, подойдя поближе – видать, любопытно было поглазеть на аварию. Присел у сломанного колеса, озадаченно покачал головой.

– Да как же мне не кричать-то? – шмыгнул носом охранник. – Он же всю дорогу загородил! И в самом деле этот проклятый кирпич в реку выкинуть, что ли?

– Обожди, обожди! – махнул рукой навозник.

Как с удивлением отметил Радомир, охранники не просто слушали деревенщину, но относились к нему с уважением. Земляки, может быть?

– Есть у меня колесо, купил вот сегодня. – Селянин озабоченно сдвинул на затылок шапку и с хитрым прищуром взглянул на Радомира. – Ты, парень, этот кирпич для себя везешь или на продажу?

– На продажу, естественно.

– Тогда считай, что уже привез, – заявил деревенщина. – Сколько за него хочешь?

– Ну… – подумав, юноша махнул рукой. – А сколько дашь?

– Дюжину денариев, не больше – битый теперь кирпич-то. Я к себе перегружу, а ты поможешь, да колесо уступлю, чтобы домой добрался. Тебе же лучше – ездить далеко не надо.

А деревенщина-то оказался не так прост! Ишь как ловко все провернул: и сам в накладе не остался, и Радомира вроде не обидел, помог даже. А ведь поутру Радомир за этот кирпич две дюжины денариев отдал! Впрочем, черт с ним, с кирпичом, другое куда хуже – стражник потерял к происшествию всякий интерес. Постоял рядом, посмотрел, а потом ушел. Зря Родион надеялся на знакомство, которое можно продолжить в харчевне за кувшинчиком доброго вина.

Да уж, познакомился – да только не с тем, с кем надо!

Что ж, делать нечего, пришлось, засучив рукава, перегружать кирпичи, шепотом ругая свою глупость и невезение, а затем еще насаживать на ось колесо, заплатив за него отдельно пять денариев. Хорошо хоть, благодаря щедрости Варимберта и Гонории, недостатка в деньгах Родион не испытывал.

– Ну, вот, – сунув монеты в кошель, селянин с довольным видом потер руки. – Сейчас и разъедемся. Видишь, на мосту специальные «уши» – ты влево завернешь, я приму вправо…

– Э нет, мне на тот берег надо, – Радомир вспомнил, что еще не осмотрел укрепления на другой стороне моста. – Хочу… э-э… пособирать лечебных трав!

– Тебе здорово повезло, парень! – расхохотался деревенщина. – Я покажу места, где они растут. Не переживай, денег не возьму за это. Давай, поехали.

Прикидывая, как побыстрее избавиться от навязчивого провожатого, молодой человек подстегнул волов, и освобожденная от груза телега загрохотала колесами по настилу моста. На другой стороне располагалась небольшая крепость, но едва перед возом Радомира скрестились копья, селянин тут же замахал кнутом и закричал:

– Это со мной. Со мной это!

И их пропустили – похоже, хитреца в овчине хорошо знали на обоих концах моста. В таком случае, не окажется ли и он полезен?

– Езжай во-он по той дорожке, к лесу, – показал кнутом селянин. – Как поляны пойдут, я покажу. Там трав да цветов всяких уйма!

Свернув с мощеной римской дороги на лесную тропу, влекомая медлительными волами телега, поскрипывая, неспешно покатила к лесу. По сторонам появились густые заросли бузины и орешника, за ними пошли липы, платаны, кедры, и вот уже вокруг шумит настоящий лес, непроходимый и темный. И полян что-то не видно.

Правда, Родиону было не до того, чтобы смотреть по сторонам – новое колесо оказалось меньше других, и телегу все время уводило влево. Иначе он гораздо раньше заметил бы двоих с дубинами, притаившихся в буреломе. Еще трое внезапно показались впереди из зарослей дрока. А волы вдруг встали – путь им преградил лежащий поперек дороги древесный ствол.

– Разбойники! – дрожащим голосом выкрикнул едущий позади селянин. – Надо же, у самого-то моста.

«Да, у тебя-то есть, что брать! – злорадно подумал Радомир. – Недаром говорят, на всякую старуху бывает проруха и на каждую хитрую задницу… тоже кое-что найдется».

– А ну стой! – Один из трех злодеев, классического разбойного вида – здоровенный мужик с широким ножом в руке, до самых глаз заросший густой бородищей, ухватил волов за поводья. – Слезайте, парни, приехали.

– Мы бедные крестьяне, – сразу принялся канючить деревенщина. – У нас ничего нету, на мосту за проезд последние гроши отобрали!

– Ага, конечно! – насмешливо кивнул другой разбойник, с рыжеватой бородкой, в плаще и с римской спатой в зеленых замшевых ножнах на плечевой перевязи. – Ничего, говорите, нет? А мы все же поищем.

Похоже, именно рыжий возглавлял шайку, а мужик с ножом был опасен хотя бы потому, что слишком здоровый. Этих нужно вывести из строя в первую очередь. Остальных – золотушного подростка с коротким копьем и таких же малолеток, высунувшихся сзади из бурелома – достаточно будет просто припугнуть.

Радомир рассуждал сейчас как воин-профессионал. Несчастные лиходеи еще не знали, на кого наткнулись.

– Вот, – молодой человек спрыгнул с телеги и, сняв с пояса кошель, подал его рыжему.

Тот с ухмылкой протянул руку, Радомир же вдруг споткнулся на ровном месте и едва не упал, а когда выпрямился, в руке его уже была выдернутая из ножен разбойника спата, которую он тут же воткнул злодею под сердце! Здоровый и опомниться не успел, как его главарь уже был мертв. Сообразив, взмахнул дубиной, но что он мог сделать против меча? Это вам не беззащитных крестьян грабить! Уже привычным выверенным движением Родион сразил и бородача, и тот свалился в кусты, истекая кровью.

Все произошло настолько быстро, что прячущиеся в буреломе малолетки даже не успели толком ничего понять. Лишь один, самый сообразительный, с криком бросился прочь, да так, что пятки засверкали.

– Ну? – Радомир хмуро обернулся. – А вы что ждете? Пока я вам уши отрежу?

И двинулся было к кустам, помахивая мечом, но молодые разбойники кинулись в разные стороны, словно зайцы. Один, правда, обернулся, смешно, по-детски погрозив кулаком:

– Подожди, мы еще с тобой встретимся на узкой дорожке!

– Да хоть на широкой, – опустив меч, захохотал Радомир. – Бегите, бегите, придурки малолетние, и не дай вам бог вернуться.

Но едва ли им придет в голову возвращаться – такие дураки в лесу не выжили бы.

– О, господин! – в изумлении воскликнул селянин, немного опомнившись. – Как ты их… ловко. Ты воин?

– Был когда-то. – Нагнувшись, юноша обтер окровавленный клинок спаты о траву.

Подумал было взять ее с собой, но на обратном пути на мосту неминуемо возникнут вопросы – не положено такое оружие мелким торговцам кирпичом.

– О друг мой, едем же скорее отсюда! Позволь узнать твое славное имя?

– Меня зовут Рад.

– А я – Кардон Навозник.

– Очень приятно… – отозвался Родион, мысленно добавив: «Только не для носа». – Стражники на мосту, я смотрю, тебя неплохо знают?

– Конечно, знают! Меня многие знают – я ведь вывожу навоз из конюшен легиона.

– Вот как? – заинтересовался Родион. – И что, это выгодная работенка? А не мог бы ты и меня пристроить? Видишь ли, у меня сейчас денежные затруднения, но к лету я думаю встать на ноги.

– Какие вопросы, друг? Устроим, – засмеялся Кардон Навозник. – Но вот эту штуку, – он кивнул на спату и озабоченно почесал бороду, – я тебе с собой носить не советую. Давай лучше мне – я продам, а денежки мы вместе прогуляем сегодня же вечером в какой-нибудь хорошей таверне. Там и поговорим о твоем устройстве! Думаешь, это такое простое дело? На хорошее место всегда желающих хватает!

– Уж это ясно дело. В какой таверне встретимся?

– На улице Августа, недалеко от казарм есть одна, «У коня». Рядом площадь Святого Саллюстия, а в народе знаешь как ее называют?

– Как?

– Площадью воров, вот как! Народец там лихой – палец в рот не клади, с головой откусят. Рынок небольшой, так у селян лошадей воруют, быков. Только отвернешься, а конька-то твоего и след простыл!

В этот день Радомир вернулся на постоялый двор близ базилики Петра и Павла поздним вечером, даже почти ночью. Да не один, а с целой компанией, состоявшей из Кардона и патруля ночной стражи – его приятелей. Поводов выпить нашлось в изобилии – за счастливое избавление от разбойников, за знакомство, за новую работу, за теплый вечер, за золотую луну, за красивых дев, за…

В общем, шли в обнимку по улице и орали песни – давненько Родион так не расслаблялся.

Алауды, алауды, вперед! Ха-ха!

– Рад, дружище! Кстати, ты хоть знаешь, кто такие алауды? Нет? Так и знал, что ты не из наших земель. Алауды – это «жаворонки».

– А, знаю! Птички такие… фью-фью-фью…

– Да не птички, а воины! Так с давних пор прозвали легионеров из наших, из галлов.

– А-а-а… Пришли уже – вон церковь, а вон постоялый двор… Нет! Это вон там – постоялый двор, а тут – церковь. Значит, нам не сюда. А куда нам? Мы вообще, куда идем, друг? А, нас воины ведут… забрали!

– Никуда они нас не ведут, просто провожают. Так мы что, пришли уже?

– Пришли, да… Поднимайся, жена будет рада.

– А она нас не прогонит?

– Ха!

– И ничем тяжелым не бросит? А то было как-то…

– Не бросит, не переживай… Идем! Алауды, алауды, вперед! Ха-ха!

Простившись с воинами на площади, приятели вошли в таверну, выпили еще по кружечке и, пошатываясь, поднялись в съемные комнаты.

– Ну, вот, – хохотал Радомир – Вот и пришли. Хильда, эй, Хильда… Мы тебя не разбудили, милая?

– Нет, не разбудили, – открыв дверь, девушка сперва удивилась, но потом едва не рассмеялась. – Хорошо, хоть предупредил, что в корчму пошел. А то бы я волновалась.

– Не надо волноваться, – молодой человек чмокнул супругу в щеку. – А это, кстати, мой друг Кардон Навозник. Он немножко пьян, извини…

– Э, дружище Рад, это еще как посмотреть, кто тут из нас пьян!

– А я на работу устроился! Завтра уже выхожу… выезжаю…

– Знаю, ты говорил. Это хорошо! Ой… – Хильда поморщилась. – Ну и запах от вас. Открою-ка ставни.

– Это запах моего нового заработка, так что привыкай! Деньги не пахнут, как говорил имп… имп-ператор Вепс… Веспс… Не помню, ну и черт с ним! Лучше закажи у трактирщика вина!

– Вино есть. – Хильда кивнула на кувшин, стоявший на столике. – Приходила жена хозяина, племянница с ней, посидели немного, песен попели. А вино еще осталось, сейчас налью, проходите.

– Песни, говоришь, пели? Про жаворонков? Фью-фью-фью…

Через неделю Радомир знал об охране моста все. Правда, за это время он насквозь пропах навозом и приобрел таких знакомых, о которых в приличном обществе упоминать было не принято. Зато теперь оставалось только ждать посланца от Варимберта, а уж потом… Родион хоть и привык к здешней жизни, все же не оставил мечту когда-нибудь вернуться домой, причем вместе с Хильдой. Что девушка из эпохи великого переселения народов будет делать в начале двадцать первого века, как все воспримет, не сойдет ли с ума от культурного шока – подобными вопросами молодой человек покуда не озадачивался, справедливо полагая, что не следует ставить лошадь позади телеги. Сначала выбраться бы, а уж потом видно будет.

Май, наполнивший цветением яблоневые и вишневые сады, здесь, в Галлии, был уже совсем летним месяцем. Стояла настоящая жара, буйно зеленели леса, пышно цвели луга, поля колосились пшеницей, овсом, рожью. Клонящаяся к закату великая империя была еще в состоянии обеспечить своим гражданам спокойную и счастливую жизнь: по вечерам в садах и на улицах играли дети, прогуливались солидные пары, и юные влюбленные целовались в тенистых портиках под пение птиц.

Но Родион знал точно, что этот мир доживает последние дни. Вот-вот грянет нашествие германских племен, как его именовали историки-французы, или «великое переселение народов», как более деликатно выражались немецкие, а вслед за ними и русские профессора. Хотя едва ли можно назвать народом тех же гуннов – ведь кого только нет у Аттилы! Якобы гунны – это на самом деле и готы, западные и восточные, и гепиды, и герулы, и тюринги, и сигамбры, даже словены! Если так рассуждать, то какую-нибудь Первую конную армию тоже можно назвать «народ красных», а, скажем, войска Деникина – «народом белых».

Время шло, посланец Варимберта все не являлся, и приходилось задумываться о будущем. Нужно было на что-то жить, ведь гуннское серебро и деньги августейшей матроны таяли с каждым днем. А если вторжение отложится, что тогда?

Конечно, за прошедшее время Радомир оброс полезными связями. Из конюшен он уже ушел – надоело чистить навоз, а при помощи того же Кардона Навозника нашлось другое занятие: он взялся отвезти на север, в Лютецию, партию римских тканей. Кардон предложил свою телегу, чистую, не ту, что пахла навозом. Радомира он считал парнем проверенным, не боящимся разбойников, да и дорога в Лютецию хорошая, гладкая и прямая. Гораздо сложнее было все организовать, и ради этого молодой человек несколько дней носился по городу, словно собака, которой шутники-детишки обмазали хвост смолой и подожгли. Этому в магистрате дай, того тоже подмажь, и этого не забудь, а с тем просто выпей, он денег не берет, потому что честный.

Однако дело пошло, и дня через два Родион уже собирался в первую свою поездку. Два раза в неделю, по средам и пятницам, перед вечерней службой он прохаживался возле церкви Петра и Павла, где на паперти и должен был появиться связной от Варимберта.

Сегодня как раз была пятница, люди шли к вечерней мессе, в окнах домов плавилось оранжевое жаркое солнце, повисшее низко над крышами. Варимберт обещал прислать кого-то знакомого, скорее всего, из когорты Хлотаря. Родион только и мечтал, чтобы это оказался Тужир или Истр, но понимал, что выбор скорее падет на кого-то из франков, лучше знающих Галлию.

И не ошибся. В этот вечер он увидел на паперти Вальдинга, того самого парня, по прозвищу Оглобля, за которым следил в свой первый выход из лагеря в город. Ну, нашли кого послать – туповат Оглобля для такого дела! Хотя, с другой стороны, надежен, предан, смел. Может, и справится.

– Ишь как вырядился, – вдруг раздался позади знакомый голос. – Сразу и не узнать.

Юноша обернулся и остолбенел. Перед ним стоял не кто иной, как старый недруг Эрмольд, и с ухмылкой показывал золотой перстень с большим темно-голубым камнем, под которым виднелись две буквы: «АR», то есть Атилла рэкс.

– Подумаешь, у меня тоже такой есть! – Радомир показал подарок Аттилы. – Сам Этцель конунг подарил.

– У тебя – изумруд, а у меня – сапфир, – ухмыльнулся гот. – А значит, ты должен мне подчиняться. Но в целом любой командир гуннского войска при виде такого перстня обязан выполнить все твои распоряжения.

Выходит, Варимберт прислал не одного связного, а двоих. И Эрмольд в этой паре главный. Варимберт с ним давно знаком, да и взаимная неприязнь Эрмольда и Родиона для него не тайна. Стало быть, можно не бояться, что они вступят в сговор, совсем наоборот – будут следить друг за другом в три глаза и все сведения придирчиво перепроверят. А стало быть, херцог и сейчас остался верен излюбленному принципу: разделяй и властвуй.

– Пошли, пройдемся, – кивнув Оглобле, предложил Родион. – Нечего тут стоять у всех на виду. Вы как добрались, под видом купцов?

– Нет, с лодочниками. Вальдинг когда-то хаживал по этой реке, перегонял плоты и многих знает. А теперь нам нужен постоялый двор. Херцог называл какой-то, прямо напротив церкви – не этот?

– Этот вам не подойдет, – поспешно заверил Рад. – Он не для лодочников, и если вы остановитесь здесь, это будет выглядеть подозрительно.

– Тогда что ты предлагаешь?

– Есть более подходящее местечко, «У коня» называется. Идемте, я провожу, это недалеко.

Вот только Эрмольда здесь и не хватало! И совсем никуда не годится, если он увидит Хильду. Тогда всему конец… или придется Эрмольда убрать. Нет человека, нет и проблемы.

Прошли те дни, когда Родиона выворачивало от одного вида убитого им человека. Теперь он вполне приспособился ко времени, в котором приходилось жить, и его суровым законам.

– Ты разузнал все, что нужно? – расспрашивал по пути посланец.

– Могу все рассказать хоть сейчас.

– Лучше запиши и нарисуй, так велел херцог.

– Хорошо, – кивнул Радомир. – Сделаю.

– Скоро?

– А вы здесь долго пробудете?

– Чем скорее уберемся, тем лучше.

– Ну да, понятно, – несколько повеселел молодой человек. – Тогда хоть завтра.

– Вот и хорошо, – Эрмольд тоже обрадовался и оскалил зубы, будто волк. – Завтра и встретимся с утра пораньше.

– Согласен. Вот эта корчма. Заходите. Мне прийти сюда?

– Нет, мы будем ждать на берегу, в нашей лодке. Вальдинг, дружище, уж придется тебе переночевать сегодня там, а то мало ли что?

– Переночую, – согласился Оглобля. – В лодке мне еще лучше, привычнее.

– Ну, вот и славно. Все, друзья мои, расходимся. Эта, говоришь, корчма?

«Ишь ты, раскомандовался, начальника из себя строит! – возвращаясь на постоялый двор, неприязненно думал Радомир. – Гостиницу ему подавай, не хочет в лодке, как же! Оно и понятно – комары, мухи. А в корчме можно и девочку на ночь заказать, денег хватит, Варимберт – человек не жадный».

Вежливо кивнув хозяину, молодой человек поднялся к себе.

– Что поделываешь, милая? – весело крикнул, входя.

– У меня гостья.

Это еще кто?

– Рада вас видеть, молодой господин, – приподнявшись с лавки, улыбнулась приветливая с виду женщина лет пятидесяти, с добрым, когда-то красивым лицом. Не располневшая с годами, подвижная, она была одета в темное платье из добротной и явно недешевой ткани, но никаких украшений не носила.

– Это матушка Женевьева, – с улыбкой представила Хильда. – Мы познакомились с ней утром, в таверне.

– Да, да, – закивала гостья. – Разболтались от скуки.

– Госпожа Женевьева приехала из Лютеции, она торгует хлебом, вином и птицей.

– Голубушка моя, лучше называй меня матушкой.

– А здесь она задержалась, чтобы помочь бедным людям.

– Хочу, знаете ли, открыть больницу и приют, – охотно подтвердила матушка. – Чтобы любой нищий всегда мог получить там помощь и миску похлебки.

Радомир улыбнулся и присел рядом:

– Как сказал бы один мой знакомый, omnes, quantum potes, juva. Всем, сколько можешь, помогай!

– Именно так, мой молодой господин! Зачем нам вообще жить, как не ради Господа и помощи ближнему?

– Госпожа… матушка Женевьева пригласила меня завтра помочь при раздаче бесплатной похлебки! – добавила Хильда. – Я обязательно пойду, милый. Ведь это такое дело, такое… не знаю даже, как и сказать… Вы настоящая святая, матушка!

Добрая женщина не задержалась надолго, выпила еще бокальчик разбавленного вина и откланялась:

– Благослови вас Бог, любезные мои. Увы, в наши трудные времена не часто встретишь таких приветливых и радушных людей.

– Подождите, матушка, я вас провожу, – спохватился Радомир, накинув на плечи плащ. – Уже темнеет, а народ здесь лихой.

– Ничего, господин мой, лихие люди меня не трогают. Господь спасает.

И все-таки молодой человек проводил госпожу Женевьеву до жилища местного епископа, где она по старой дружбе останавливалась. В дом заходить не стал, лишь пожелал спокойного сна.

– И вам доброй ночи, любезный мой. Смею заметить, вам очень, очень повезло с супругой, она такая красивая и добрая женщина.

– Она из варваров, готов, как вы, вероятно, заметили.

– Нет для Господа нашего ни иудея, ни эллина, и все люди равны.

Надо сказать, если бы Родион познакомился с этой поистине святой женщиной чуть раньше, то сие обстоятельство, несомненно, внесло бы в его юную душу сумятицу. Удивительным казалось встретить подобный гуманизм в эту темную эпоху, при том что даже в двадцать первом веке любовь к ближнему и всеобщее равенство все больше становятся темами пустой болтовни. А эта женщина варварского века, похоже, говорила от души, да еще и поступала в соответствии со своими убеждениями. Ведь кормить бедняков и устраивать приюты – совсем не то, что поговорить о равенстве и братстве…

– Да, матушка Женевьева – святая женщина, – уже лежа в постели, охотно согласилась Хильда. – Раньше я таких не встречала. Она очень богата и ведет прибыльную торговлю, но весь свой доход тратит на помощь нуждающимся. Можно сказать, и в самом деле творит чудеса!

– У меня тоже важная новость: посланцы от Варимберта наконец прибыли!

– Ну, слава богу! Однако ты не очень-то весел.

– Херцог прислал нашего старинного друга Эрмольда. Не сомневаюсь, тебя это тоже обрадует.

– Эта мразь?! – Хильда в гневе сверкнула очами. – Эрмольд – гнусный клятвопреступник, убийца и вор. Но его род богат и влиятелен, увы…

– Ничего, родная, сейчас я напишу донесение, завтра утром отдам, при этом намекну, что за мною следят, и все – мы свободны как ветер! Заработаем денег, уедем в Константинополь, а дальше в родные места. Уйдем на север, в леса, там сейчас спокойно.

– Да, там спокойно, – девушка мечтательно улыбнулась. – Мы созовем своих, выстроим дом, а потом и крепость, я рожу тебе сыновей и дочек. Ты станешь великим конунгом, а я твоей счастливой супругой.

– Именно так все и будет, милая!

– Я вот думаю, – Хильда уселась на ложе. – Ведь зачем-то Бог нас свел? Не случайно же еще до нашей встречи мы видели друг друга во сне. Это должно что-то означать.

– Конечно, это не случайно. – Подойдя к ложу, молодой человек склонился и с нежностью прижал к себе суженую. – Это значит, что мы созданы друг для друга.

– Но тогда нам следует заключить брак по-настоящему. Как раз напротив есть храм.

– Замечательная идея! – воскликнул Рад. – Я православный, ты из ариан, а храм тут католический…

– О чем ты? Я не понимаю.

– О том, что церковь здесь – католическая.

– Ну и что? Господь-то один. Кстати, тебе сначала надо креститься, негоже оставаться язычником… Ой! Прости, милый, я обидела твоих богов!

– Ничего подобного. Вообще-то я и так крещеный, – наконец признался юноша.

– Ты? – Тревога в глазах юной женщины вдруг сменилась радостью и удивлением. – Ты христианин? Вот не думала, чтобы анты…

– Среди антов многие знают о Христе. Но ты права, милая, Господь один для всех. Ой, подожди, мне нужно еще кое-что сегодня сделать! – спохватился Родион.

Очинив гусиной перо, молодой человек с улыбкой посмотрел на жену:

– А ну-ка, поднимись.

– Что?

Хильда тут же встала, с лукавой улыбкой оправила подол тоненькой нижней туники из выбеленного на солнце льна.

– Вот-вот, – ухмыльнулся Радомир. – Как раз то, что мне и нужно.

Опустившись на колени, он примерился и живенько оторвал от подола широкую полосу. Стройные ножки юной супруги обнажились выше колена, и зрелище было настолько пленительное, что…

– Ой-ой, что ты делаешь?

– Да-а, перестарался, – Родион озадаченно почесал голову. – Для отчета хватило бы куска гораздо меньше… Ого! А тебе мини-юбка пошла бы!

– Что ты несешь? Какая юбка? В чем я теперь ходить буду?

– Ничего, я тебе новую тунику куплю. А эту… эту мы выбросим, даже прямо сейчас… Ну-ка, снимай!

Вот так всегда: соберешься заняться важным делом, да женщины отвлекают. Но без них-то как?

– Ах, милый, какой ты у меня проказник!

– Подожди, еще не то будет. Вот «Камасутру» когда-нибудь прочитаю, тогда…

Впрочем, пока они и без «Камасутры» неплохо обходились. По крайней мере, ложе, на зависть соседям, скрипело так, что едва не разваливалось!

Утром оба поднялись рано. Прощаясь с суженой, Радомир, повинуясь какому-то порыву, надел ей на палец тот самый перстень Аттилы:

– Носи, милая, в знак нашей помолвки.

– Но мы же еще не…

– Уже! Вот как раз сейчас.

– Ой… И все же мы должны обвенчаться. Может быть, завтра?

– Можно и завтра. А кого мы пригласим на свадьбу, да и как теперь ее устраивать, если все знакомые считают, будто мы давно женаты?

– А мы им не скажем, что это свадьба! – улыбнулась Хильда. – Скажем, что просто так решили пригласить гостей.

– Во дурак-то! – Юноша вдруг хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл – у меня же завтра день рождения. Двадцать лет мне будет!

Господи, ведь всего-то год прошел! А сколько всего за это время случилось! Турслет, болото, и поселок словен, и готы, и Варимберт с Аттилой, и Равенна… Но, самое главное – Хильда! Да уж, ради такой девушки стоило загреметь даже в эту поганую эпоху – время больших перемен.

– А знаешь, мы можем матушку Женевьеву позвать, – предложила Хильда. – Это, пожалуй, будет правильно. Я ей сегодня же скажу. И прикину, кого еще позвать. Наверное, без Кардона и его дружков из стражи ты никак не обойдешься? Подумай, кого ты хотел бы видеть.

– Ну, конечно, родная. Увидимся в корчме за обедом.

– Да поможет нам Бог во всех наших делах.

Над лодочной пристанью висел туман, но уже не такой густой, как перед рассветом; лодки и рыбаков возле них можно было разглядеть, пусть лишь в виде серых размытых теней.

Спустившись к реке, Радомир осмотрелся, выискивая Эрмольда или Оглоблю. Встреча была назначена именно здесь – на пристани слева, ближе к ивам, – но никого из них он не увидел. В тумане эти ежики заблудились, что ли?

– Эй, парни! – окликнул он рыбаков, сновавших вокруг перед началом ловли. – Лодочники где ночуют?

– Лодочники? А вон, там… Не, не туда смотришь. Голову поверни!

Радомир было обернулся… и тут же, выскочив прямо из тумана, на него набросились четверо или пятеро из числа тех самых рыбаков, сбили на песок, пока не опомнился, и принялись наносить удары ногами и палками. Черт, вот это попал! Рыбаки-то оказались не прочь поживиться чужим добром, сволочи. Он пытался встать, но злодеи не давали, да и ноги разъезжались на мокром песке. Радомир изловчился-таки выхватить из-за пояса нож, но оружие мгновенно выбили умелым ударом.

Прикрывая голову, юноша съежился и, улучив момент, схватил кого-то за ногу, дернул на себя. Но тут его перестали бить, заломили за спину руки, связали и рывком подняли.

– Обыскать! – приказал чей-то голос из-за спины.

Однако напавшим не нужны оказались ни кошель на поясе, ни затейливо украшенный костяной гребень. Кто-то запустил руку под Родионову тунику и вытащил сложенную в несколько раз тряпицу с отчетом и схемой.

– Вот, господин тессарий!

– Вижу. Дайте сюда.

Ах, вон оно что! Тессарий! Армейский сержант, значит… Радомир смачно сплюнул кровь с разбитой губы. Никакие это не разбойники! Все гораздо хуже.

– Ведите его.

Засыпался. Спалился. Не заметил профессор цветка на окне… И ведь не случайно на него, Радомира, набросились – эти люди точно знали, кого брать и что у него искать. Выходит, кто-то выдал? Выбор небогатый: о том, кто он такой и что тут делает, точно знали всего два человека – Эрмольд и Оглобля. Но у Эрмольда здесь нет никаких связей, а вот у его напарника есть.

– Двигай! – один из воинов грубо ткнул пленника тупым концом копья.

Послушно шагая, юноша покосился на идущего рядом тессария – матерого рубаку со шрамом через все лицо и в кольчужном доспехе лорика хамата, любимом галло-римлянами. Ухмыляясь, старый сержант сжимал в левой руке белый кусок материи с начертанной схемой. Да уж, взяли с поличным! Интересно, что случилось со вторым из связных – напарником предателя? Ладно, как сказал бы приснопамятный херцог Варимберт, zona nivalis; zona perusta, что означает, холодный пояс чередуется с жарким. Черная полоса рано или поздно всегда сменяется белой.

– Что ты там бормочешь, пес? – ухмыльнулся тессарий. – Ты теперь в холодном поясе навечно, так и знай.

Тюрьма, куда бросили пойманного шпиона – приземистое здание из тесаного серого известняка – располагалась на северной окраине города, у ворот в сторону Лютеции. Узенькая камера-одиночка показалась Родиону почти уютной, насколько это возможно для помещения размерами два метра на три. Высокий потолок, решетчатое оконце, дощатое ложе, отхожее место с водосливом… Может, через это отверстие можно бежать? Тут уж не до брезгливости. Но нет, при ближайшем рассмотрении водослив оказался слишком узким. Тюремщики ведь тоже не дураки.

Но думать о побеге не осталось времени: в коридоре послышались гулкие шаги, за дверью лязгнул засов.

– Выходи!

Два дюжих охранника сопроводили узника в небольшую сводчатую залу, служившую для допросов и оборудованную всем для этого необходимым: на потолке укреплены блоки с веревками, на буром от запекшейся крови столе в живописном беспорядке разбросаны всякие орудия устрашающего вида. Напротив пыточного имелся и другой стол, за которым, обложившись свитками, сидела натуральная канцелярская крыса с реденькими, аккуратно зачесанными на лысину волосенками и бритым подбородком. На длинном носу красовалась бородавка, маленькие глазки сверлили арестованного пронизывающим взглядом, а за левым ухом ожидало гусиное перо, дабы запечатлеть сенсационные признания. Короче, офисный планктон пятого века. Радомир даже усмехнулся: очков с блестящими стеклышками только и не хватало для полноты картины.

– Смеемся? – зябко потерла лапки «офисная крыса», хотя в зале было довольно тепло. – Ну-ну. А привяжите-ка его к креслу, парни.

– Велите позвать палача, господин эдил? – тут же исполнив приказ, вытянулись охранники.

Эдил! Ну, ничего себе! Никакой это не офисный планктон, а весьма даже большой начальник. В системе городской власти эдил – шишка не маленькая, и судом ведает, и стражей. Ай-ай… коли уж дошло до такого, значит, дела плохи. Во всяком случае, не так хороши, как казалось.

– Палача? Нет, пока повременим. Привязали? Свободны.

Снова потерев руки, эдил взглянул на узника с удивительной доброжелательностью:

– Ну, господин гуннский соглядатай, отпираться, я думаю, тебе незачем. Все и так ясно – схема мостов, ворот, караулы. У меня только один вопрос – кто помогал тебе собирать все эти сведения? И, прошу, не надо строить из себя героя, как это свойственно варварам. Для варвара ты слишком развит и грамотен, коли сумел добыть секретные сведения, записать, составить схему. Да и на гунна ты не похож. Германец? Склавин? Впрочем, это не важно. Куда важнее другое: ты должен понять, что запираться нет никакого смысла. Верность вождю и прочие варварские добродетели не для цивилизованных людей. Давай оставим их варварам, а сами будем вести разговор как умный человек с умным человеком. Гунны тебе заплатили, но и мы тоже заплатим, причем, скорее всего, даже больше. Судя по собранным тобой сведениям, твои источники находятся среди военных, причем таких, что даже мне было бы нелегко к ним подобраться. В первую очередь меня интересуют эти люди. Ну, а потом остальные – у тебя ведь целая сеть осведомителей, верно? Городские чиновники, трактирщики, гулящие девки… Будем сотрудничать: ты назовешь мне их, а уж мы для начала улучшим условия твоего содержания, а потом, возможно, договоримся и о денежном вознаграждении. Конечно, его размер будет зависеть от правдивости и ценности тех сведений, что ты нам сообщишь. Ну, разве это плохое предложение?

– Предложение стать предателем, – усмехнулся узник.

– Ну я же просил! – эдил сморщился, словно от зубной боли. – Если тебе все же хочется произносить громкие слова и корчить из себя спартанского героя, мы пойдем другим путем – он приведет в итоге к тому же, но доставит гораздо больше хлопот и неприятностей как мне, так и тебе. Тебе в первую очередь. Рассказать подробности? Мы имеем опыт в делах такого рода. Сначала установим, где и у кого ты жил, затем возьмем все твое окружение, подвергнем пыткам… Обычно мы устанавливаем связи подозреваемого до его задержания, но в случае с тобой у нас просто не хватило на это времени – сигнал поступил бувально накануне передачи данных, и я предпочел взять тебя с поличным. Но еще ничего не потеряно. Разумеется, тебя самого начнем пытать первым. Видишь эти инструменты? И у нас имеется прекрасный палач, настоящий мастер своего дела!

– Интересно, – прищурился Радомир, – а почему вы сразу не начали с пыток? Кроме сведений, вам, наверное, нужен и я сам, живой и… э… не утративший товарного вида? Вести диалог сейчас действительно было умнее, чем молчать и запираться – ведь найти постоялый двор и Хильду этой крысе не составит труда.

– Вот и прекрасно! – воодушевился эдил. – Вот и пошел разумный разговор. Да, у нас есть кое-какие планы насчет тебя.

– Понятно, – юноша пожал плечами. – Значит, знаете, что я не простой соглядатай.

– Это нам известно.

– От кого? Да ладно, я и сам догадаюсь. Меня выдал Эрмольд. Оглобля для таких дел туповат.

– Золотые слова! – эдил хлопнул в ладоши. – Ты абсолютно прав, друг мой! Дураки не предают – дураками пользуются без их согласия, как губкой для подтирания ануса, извини за грубое сравнение.

– А теперь вам понадобился умный? Чем же плох Эрмольд? Он ведь тоже на все готов, не так ли?

– Нет, ты определенно не глуп, парень. – Следователь откинулся на спинку кресла и прищурился. – Так мы будем сотрудничать?

– Для сотрудничества нужно обоюдное доверие, – скривил разбитые губы Радомир. – Поэтому я хотел бы для начала услышать ответ на мой вопрос.

– Как в таких случаях говорится, вопросы здесь задаю я! – усмехнулся эдил.

– Вам же выгоднее, если я начну вам доверять. Тогда вы с большей уверенностью сможете полагаться на меня. А мне хотелось бы увидеть Эрмольда, пожинающего плоды своего предательства. Или они оказались не таковы, как он надеялся, и вы его убрали? Использовали, как ту самую губку, и выбросили в отхожую яму?

– Фу-фу, – эдил поморщился и замахал руками. – Что за мерзкое сравнение?

– Оно ваше.

– Хорошо, отложим пока вопрос о губках… и об Эрмольде.

Значит, все-таки Эрмольд… Молодой человек поспешно прикрыл сверкнувшие ненавистью глаза. Явно эта готская сволочь задумала предательство не вчера, а хорошо подготовилась. Затребовал, гад, письменный отчет, чтобы обеспечить эдила доказательствами. Слава богу, он не знает о Хильде. И еще остается надежда, что она не попадется.

– Так я жду имен! – ухмыльнулась «офисная крыса». – Или ты мне их сейчас назовешь или… – Эдил кивнул на орудия пыток.

– Не назову! – опустив глаза, прошептал юноша.

– Что?!

– Я просто не знаю имена этих людей. Но смогу показать.

– Показать? – снова оживился следователь. – Отлично. Только не надейся по пути сбежать.

– Зачем? – Узник равнодушно пожал плечами. – И куда мне бежать? Вернуться назад к своим я все равно не могу, Эрмольд наверняка уже ославил меня как предателя.

– Вот и молодец, сам все понял. Так куда идем?

– В конюшни при казармах городской стражи.

Это было единственное место, которое Радомир довольно хорошо изучил, и оно давало ему некий шанс. Да, если рассуждать с позиций формальной логики, то бежать назад к гуннам узнику не имело смысла – ведь Эрмольд наверняка постарается выставить его предателем. Однако войска Аттилы продвигались вперед быстро, и еще неизвестно, кто доберется до них первым и кто в итоге окажется изменником! Тем более что разбираться со всем этим будет Варимберт херцог, а не какой-нибудь палач Ашир, которому лишь бы голову кому-нибудь оттяпать.

На чудеса Радомир давно уже не надеялся, зато научился полагаться на себя. А на кого еще – ведь даже друзей рядом нет, разве что Хильда.

Эдил, надо отдать ему должное, был не из тех, кто откладывает дела в долгий ящик. Чтобы не бросаться в глаза, Родион попросил себе неприметную одежду, и они отправились в тот же день. Шли пешком, непринужденно беседуя, и образ праздных гуляк нарушали только полдюжины воинов во главе с тессарием-сержантом. Еще пара дюжин стражей отправилась к казармам заранее, иначе слишком много людей привлекли бы ненужное внимание.

– Оставьте пару человек на входе, – шепнул эдилу Радомир, когда они были почти у цели. – Остальные пусть пойдут с нами. Если мой человек что-то заподозрит, придется сразу его хватать.

– О, не беспокойся, друг мой! Я тебя уверяю, схватим.

Процессия остановилась у распахнутых ворот, ведущих в обширный двор, в глубине которого и располагались конюшни. Эдил надвинул на лоб широкополую шляпу, делая вид, будто прячется от бьющего в глаза солнца, а на самом деле не желая быть узнанным. С конюхами разговаривал один из воинов – молодой, сообразительный и с хорошо подвешенным языком.

– Сальвете! Говорят, у вас можно купить выбраковочных лошадей?

– Можно, почему же нельзя?

– А как бы их посмотреть?

– Вон конюшня, глядите.

Радомир изо всех сил старался держаться непринужденно, но время вдруг сделалось тягучим, люди и лошади двигались, будто мухи в меду, и даже воробьи парили в воздухе, словно орлы. Прозвучали гулкие шаги по двору, из распахнутой двери конюшни в нос ударил запах навоза. Эдил и воины инстинктивно закрыли лица…

А Родион, только и ждавший этого мгновения, оттолкнул стражника, вскочил на ближайшую лошадь, галопом пронесся по двору и вылетел за ворота. Спасибо Миуссу – верхом ездить научил.

Все произошло настолько быстро, что, когда эдил и его люди сообразили да выскочили из конюшни, узника уже и след простыл!

Ах, как славно было нестись сломя голову – так бы и вылетел сейчас на полном скаку за городские ворота, ищи потом, свищи! Но нужно было подумать о Хильде, да и лошадь привлекает к себе внимание, всаднику в городе скрыться не так просто. Стражники только на один миг растерялись, а потом эдил опомнится и организует погоню. Нужно с толком использовать выигранное время.

Придержав лошадь, юноша свернул на небольшую площадь, окруженную тенистыми платанами и вязами. Это и была пресловутая «площадь воров», о которой его в первый день знакомства предупреждал Кардон Навозник. На площади, официально носившей имя Святого Саллюстия, шумел небольшой, но людный рынок. И крали здесь и в самом деле все что можно и очень быстро, буквально подметки на ходу резали. Благодаря этому избавиться от лошади не составило ни малейшего труда – стоило беглецу спешиться и отвернуться… оп-па! Лошадь исчезла, будто растворилась воздухе, только спина всадника, орудующего плеткой, мелькнула и скрылась за поворотом у небольшой базилики.

Но Радомир, не тратя времени на сожаления о пропаже, поспешно спрятался за кустами. И вовремя – на площадь выбежал отряд воинов в доспехах и с мечами – вероятно, те, что вышли к конюшням заранее. С ними был и сам эдил. Вот нагнулся, что-то спросил у зеленщика, у мальчишек, у торговцев жареной рыбой – все разом показали на базилику. Эдил махнул воинам – туда.

Обождав, пока они скроются из виду, Родион выбрался из кустов. Ловите, ловите. Барабан вам через плечо, попутного ветра в широкую спину.

Не прошло и часа, как Радомир и Хильда уже плыли по реке в нанятой у дальней пристани лодке. Ближе к вечеру, сойдя на излучине, выбрались на дорогу Аврелиана и пристали к обозу матушки Женевьевы, чему эта славная женщина, кстати, очень обрадовалась – не далее как вчера она зазывала Хильду в гости.

– Ой, молодцы, молодцы! И как это вы так быстро собрались?

– Да нам недолго собираться, вас гораздо дольше ждали.

– Это стража городская виновата – каждый воз на выезде проверили. В городе переполох – ловят кого-то.

– Любопытно – кого бы?

Глава 22

Май – июнь 451 года. Лютеция

Перстень Аттилы

На левом берегу спокойной реки Секваны, недалеко от белого амфитеатра арены Лютеции и городских терм, среди вилл под красными черепичными крышами располагался храм. В этот день в нем звонили колокола, жарко горели свечи, сквозь разноцветные витражи пробивалось сверкающее летнее солнце; священник в расшитых золотом одеждах размахивал кадилом, сладковато курился ладан, и даже Христос, казалось, с улыбкой взирал с распятия. Отец Альсиной, добрый пастырь и близкий друг матушки Женевьевы, уже прочел Евангелие и проповедь, а теперь, взглянув на посаженных отцов, подошел к стоявшим пред аналоем жениху и невесте.

– Согласен ли ты, Родион, сын Даниила, взять перед лицом Господа нашего Иисуса Христа в жены нареченную деву Хильду, дщерь Алагерна?

– Согласен.

– Нареченная дева Хильда, дшерь…

– Согласна.

– Благословляю вас обоих, благословляю ваш перстень… Муж да передаст его жене…

Ах, как сладко пел детский хор! Будто ангелы в раю.

Переполненный волнением Родион никак не мог до конца осознать происходящее. Они с Хильдой женятся, над ними совершается таинство брака! Это Хильда все устроила по своему желанию: покаялась перед матушкой Женевьевой за жизнь во грехе, и та устроила это венчание.

Когда новобрачные вышли наружу, солнце так и ударило им в глаза! Малознакомые и вовсе незнакомые люди вокруг искренне радовались, вот кто-то вдруг закричал:

– Счастья молодым, счастья!

– Да благословит вас Господь!

– Ах, какие они красивые оба. Славная, славная пара.

И вдруг все стихло: замер смех, оборвалась музыка, даже солненчные лучи, казалось, приглушили свой блеск. Раздался стук копыт, и на вершине холма появился израненный всадник. Он был так обессилен, что рухнул с коня – едва успели подхватить.

– Гунны! – тяжело дыша, произнес воин. – Их неисчислимые полчища, они будут здесь очень скоро. И никто не спасется, никто!

Люди растерянно озирались, не веря страшному известию. Гунны? Что это такое, откуда?

– Господиии-и!! – раздался вопль где-то в толпе. – Спаси нас и помилуй!

– Спаси-и-и-и…

– Спасти нас может только чудо, – перекрикивая плач, твердо произнесла матушка Женевьтева. – Молитесь и готовьтесь защищать город, насколько сможете. Я же… Я отправлюсь навстречу нашествию и попытаюсь его отвести.

– Как, матушка, как?

– Чудом, дети мои. Только святым чудом. Дайте мне коня… быстрее!

– Матушка! – Поцеловав в щеку жену, Радомир подбежал к женщине. – Я поеду с тобой!

– Это опасно!

– Я знаю. И все же позволь.

– Что ж, хорошо. Ты славный юноша. Простись со своей женой!

– Жди, я скоро вернусь, – молодой человек повернулся к Хильде. – И вот что: одолжи-ка мне ненадолго это твое кольцо с изумрудом.

Передовой конный отряд, состоявший из чистокровных гуннов, взлетел от реки на холм, поросший реденьким лиственным лесом. Там, на вершине, всадников спокойно ожидали двое – Радомир и матушка Женевьева.

Раскосые конники мигом окружили их, заулюлюкали, нагоняя страх:

– Хунну! Хунну! Аттила!

– Слава великому Аттиле! – крикнул молодой человек и, сняв золотой перстень с изумрудом, спросил: – Кто тут у вас за старшего?

Командир отряда, хорошенько рассмотрев перстень, с изумлением взглянул на юношу:

– Кто ты?

– Человек Варимберта херцога.

– Что-то про такого слышал, – задумался гунн. – Но не помню… Хочешь поехать с нами, достопочтенный господин?

– Вам следует сразу же повернуть на юг, обойдя Лютецию.

– Говорят, это зажиточный город, к тому же он плохо укреплен.

– Это нищий и убогий городишко, в котором совершенно нечего взять, и не стоит тратить на него время. Города на юге гораздо больше и богаче.

– Ну, коли таков приказ, – воин покрутил головой. – А кто эта женщина?

– Ее зовут матушка Женевьева, и она хотела бы переговорить с тобой. Так, матушка? – Радомир обернулся.

– О, да, – отважная женщина спокойно кивнула. – Сей славный воин понимает латынь?

– Едва ли. Он и готской-то едва знает.

– Тогда переведи ему: там за излучиной – три барки серебра. Они могут взять их, если не тронут город.

– Они и так не тронут.

– Я знаю, Господь защитит нас. Но все же… чтоб им было не так обидно…

– Что, что такое? – озаботился гунн, разобрав, как видно, знакомое слово. – О каком серебре она говорит?

– Она дарит вам три барки серебра, – неохотно пояснил Радомир. – Они стоят за излучиной реки.

– Дарит? – Воин в искреннем восхищении хлопнул себя по ляжкам. – Вот поистине славная и достойная женщина! Что она хочет в обмен? Убить ее врага?

– О, нет. Всего лишь не трогайте ее дом… там, в Лютеции.

– Этот город и вправду такой нищий, как ты говоришь? Что-то его жители не похожи на бедняков!

– Это серебро собрано со всего города, больше не осталось. Берите, вам ведь его предлагают добровольно. Я тоже поеду с вами.

– Но если она обманула, то…

– Я сам лично видел барки.

– Тогда едем!

– Да. Прощай, матушка! Присмотрите за Хильдой. А я скоро вернусь, обещаю!

– Прощай, славный юноша, да благословит тебя Бог. И спасибо, что заступился за город, – матушка Женевьева вдруг улыбнулась и осенила себя крестным знамением. – Хотя главный заступник Лютеции вовсе не я и не ты, есть кое-кто повыше.

Славная женщина не обманула: барки, полные серебра, покачивались у самого берега на якорях, а вокруг не было ни одного человека.

– И в самом деле, там полно серебра, – доложил высланный на разведку гунн.

– Тогда вперед! – Его командир усмехнулся, потеребил вислые усы и махнул рукой. – И да помогут боги столь славной и честной женщине во всех ее делах.

– До главных сил далеко? – спросил Радомир по пути к реке.

– День пути. Мои парни вырвались немного вперед.

– А не знаешь ли ты, уважаемый, лучника по имени Миусс?

– Миусс? Конечно, знаю. Отважный юноша, хочу сказать.

– Где он сейчас?

– Где-то здесь, впереди – разведывает переправу.

– Здесь?! Он тут поблизости?

Это было похоже на чудо. Впрочем, нет: просто херцог Варимберт выполнил свое обещание не забыть про Миусса, а где еще быть столь отважному парню, как не в передовом разъезде?

И тем же вечером они наконец встретились.

– Я знаю, ты просил за меня, друг! – Обрадованный Миусс все пытался упасть на колени. – Теперь ты мой брат!

– Ты давно мой брат! Кстати, а как там остальные наши – Истр с Тужиром?

– В первом отряде, – улыбнулся парнишка. – Они едут рядом с самим повелителем.

– А готы? Ты помнишь Эрмольда, которого…

– Этого подлого пса? – Тонкие губы юного гунна исказила зловещая ухмылка. – Если я бы его встретил…

– Так ты его не видал?

– Среди готов его нет. Но я слышал, как Варимберт херцог просил нашего сотника встретить его на Аврелианской дороге, ближе к большой южной реке.

– Так-так, – озадаченно закивал Родион. – Значит, это именно ваш отряд должен был его встретить?

– Его и франка по имени Вальдинг Оглобля.

– Слушай, а ты откуда все это знаешь?

– Я умею слушать, – Миусс пожал плечами. – И знаю латынь куда лучше своего сотника.

– Я всегда знал, что ты – настоящий индеец, Миусс! – Радомир засмеялся.

– Вот только вашу антскую речь еще не одолел. Не понял, что ты сейчас сказал. Я настоящий… кто?

Итак, предатель Эрмольд еще не успел вернуться к гуннам. Если он в самом деле собирается возвращаться, что не факт. Едва ли эдил упустит случай внедрить теперь уже своего агента во вражеский стан, но вряд ли Эрмольду сильно хочется назад. А предавший однажды, как известно, предаст снова. Вот и гадай, как он поступит. Остается надеяться на Бога… да и самому не плошать.

Но на протяжении всего пути до Аврелианума они так и не встретили ни Эрмольда, ни Вальдинга, и через пару недель, дождавшись главных сил, участвовали в осаде города. Но продолжалось это недолго – пришла неожиданная весть о выступлении Теодориха, престарелого короля вестготов, войска которого шли на соединение с легионами Аэция на Каталаунские поля, что лежат ниже по Луаре.

Глава 23

Июнь 451 года. Галлия, Каталаунские поля

Битва

– Они там, там, я их видел! – подбежав к ярко пылавшим кострам, выкрикнул Тужир. – Там, в долине!

– Кто – там? – схватив копье, переспросил Истр. – Кого ты видел?

– Наших, из отряда гепидов. Я слышал, как они кричали, – юноша озадаченно тряхнул кудрями. – И еще там были франки. Кажется, они друг друга преследовали.

– Что ты несешь?

– Кто кого преследовал, я что-то не понял? – Из шатра на шум выглянул Хлотарь. Старый сигамбр, как всегда, был полностью готов к битве, будто так и спал – в кольчуге, с мечом и секирой. – А ну, парень, докладывай все подробно!

– Так я и говорю, – Тужир шмыгнул носом. – Я с дерева наблюдал, пока еще не стемнело. Смотрю – всадники, всадники, всадники… Пеших тоже полно! Я скорее с дерева, а то еще подстрелят! В траве спрятался – гепиды прошли, назад, к нашим главным силам!

– Ты с ними разговаривал?

– Да. Только не очень-то охотно они рассказывали. Говорят, с франками столкнулись, которые Аэцию служат. Мне Витланк рассказал, ну тот, который в нашем отряде когда-то был, он говорит, это были франки, он своих узнал.

– И что?

– Они вроде сами не поняли, чей верх остался, но много наших полегло…

– Да, толку от тебя мало, парень! Беги, перехвати кого-нибудь там, у лесочка, кто лучше знает, что к чему.

– Ага! – Тужир с готовностью кивнул. – Сейчас, я быстро, я мигом.

– Подожди, один не ходи! – Закинув седые косы за спину, ветеран обернулся. – Радомир, Истр, Фротвей, с ним сбегайте. Только побыстрей.

Парни быстро собрались, однако бежать никуда не пришлось – подчиненные Аттиле гепиды вышли к лагерю сами. Многие были ранены, кого-то товарищи несли на руках; тут же, у костров, занялись перевязкой.

– Франки Аэция! Рипуарии, мы встретились с ними нос к носу, – пояснил раненный в руку Витланк.

– Кто же победил?

– Честно? Не знаю. Но погибших с обеих сторон множество.

– Надо немедленно доложить! Похоже, начинается! – Старый сигамбр крепче сжал рукоять секиры. – Эх, есть ли что слаще для души, чем предчувствие великой битвы? Фротвей, Хильдегавд, проводите этих славных воинов к херцогу. Радомир, бери своих парней и быстро вон туда. – Он показал на смутно синевший в сумерках холм. – Бегите, пока еще не совсем стемнело. Разузнайте обстановку, да смотрите, осторожнее.

– Мы не боимся смерти! – Тужир выпятил грудь.

– Мне плевать, чего вы боитесь, но от ваших трупов мне толку не будет! – рявкнул Хлотарь. – Мне нужны живые разведчики, поэтому берегите свои задницы, ясно?

– Все ясно, командир, – вытащив и снова вложив в ножны свой меч, заверил Рад. – Узнаем и вернемся.

– Да хранит вас Святая Дева и древние боги.

Они прошли рощицей, проползли по оврагу, прокрались по руслу почти пересохшего ручья, потом поднялись на склон холма и сразу же услыхали гул множества голосов и конское ржание.

– Это они! – обернувшись, шепнул Радомир. – Дальше не пойдем, отсюда посмотрим.

– И много мы отсюда увидим?

– Хотя бы просто послушаем… Тсс!

В ставку главных сил друзья вернулись на рассвете, под прикрытием утреннего тумана – усталые, мокрые, но живые. А могли бы и не уцелеть, потому что если бы вчера пошли чуть дальше, то оказались бы прямо посреди лагеря имперских франков.

– Там не только франки, но еще и бургунды, саксы, рипуарии, брионы, сарматы, – обстоятельно докладывал Радомир, чертя на земле план острой веткой. – Здесь, слева – везиготы. А римляне – на склоне холма, справа, если с нашей стороны смотреть.

Сам великий Аттила внимательно слушал, в задумчивости покусывая травинку, а вокруг стояли его приближенные: вождь гепидов Ардарих – надменного вида мужчина в узорчатом плаще, остготские конунги, в том числе Валамир, покровитель Эрмольда. Судя по тому, что Валамир слушал внимательно, но невозмутимо, предатель еще не объявился и Родиона не опорочил – Бог пока берег, видать, матушка Женевьева и Хильда молились усердно.

– Аэций слева от нас, – выступив вперед, пояснил Варимберт. – Командует легионами, состоящими почти только из германцев, и это самая боеспособная часть войска. Впрочем, вестготов Теодориха, что стоят справа, тоже не стоит недооценивать. Вождь их уже стар, но отважен. В центре остается наиболее слабая часть римского войска – аланы Сангибана и с ним часть франков, уже порядком потрепанных вчера ночью гепидами.

– Хорошо, – выслушав, кивнул Аттила. – Силы у нас примерно равные и особого преимущества ни у кого нет. Боги не дают мне особо хороших предзнаменований… – он бросил взгляд на бараньи внутренности, выложенные на большие серебряные блюда, – и потому придется призвать на помощь силы тьмы.

«О чем это он?» – с беспокойством подумал Родион. Уж больно зловеще прозвучали эти слова повелителя гуннов.

Видимо, ожидая вестей и колеблясь в принятии решения, Аттила слишком затянул с началом битвы – день был уже в разгаре, позволяя разглядеть толпы вооруженных людей и колышащиеся на ветру знамена. Но вождь все еще ждал. Чего?

Лишь в третьем часу дня Аттила, на белом коне выехав вперед, послал своих верных гуннов атаковать занятый римлянами холм.

Ударили барабаны и литавры, гнусаво запели трубы, вокруг поднялась буря криков, свиста, боевых кличей, устрашающего воя. Могучей лавиной гуннская конница ринулась с холма. Позади шла варварская пехота, в том числе и отряд Хлотаря.

– Хунну! Хунну! – слышалось со всех сторон так, что давило уши.

– Хунну! Аттила! Аой!

Тучей промчались всадники – синее июньское небо заслонили стрелы.

– Хунну! Хунну! Аой!

Кто были эти люди, что мчались сейчас навстречу смерти? Гунны, готы, словене, сигамбры, гепиды, аланы, герулы – всех не перечислить, и точно такие же варвары противостояли им в войске римлян, порой другие ветви тех же самых племен.

Радомиру, по большому счету, было все равно, кто победит в битве, да и в войске Аттилы он мало кого знал, кроме Истра, Тужира да Миусса. Ему нужно было лишь уйти отсюда живым вместе с назваными братьями, забрать Хильду и вернуться домой. И все же общее чувство захватило и его. Он словно мчался с горы на мотоцикле с неисправными тормозами – ветер в лицо, и не остановиться, не повернуть назад. И безумная, отчаянная радость, когда нечего терять и остается лишь упиваться свободой падения. Бояться за свою жизнь стало некогда – битва захватила его, словно арканом, увлекла, закружила. Огромная вооруженная толпа, называемая здесь войском, сейчас решала и думала за него, и он слился с ней, разделяя ее ярость и жажду убивать.

– Аттила! Аттила! Аой!

Склон холма круче забирал вверх, уже приходилось карабкаться, и стало трудно сохранять строй, чего не уставал требовать Хлотарь.

– Держитесь вместе, чувствуйте локоть друга!

Радомир чувствовал Истр и Тужира по сторонам от себя. Но теперь это были не испуганные словенские подростки из глухого селения, а настоящие юные воины в галльских кольчугах, захваченных еще при осаде Аврелианума, в сверкающих на солнце шлемах, с короткими метательными копьями-ангонами и круглыми синими щитами.

О, как славно было ощущать себя частью несокрушимой волны силы! Идти вот так, сомкнув щиты, чувствуя рядом плечо товарища и брата.

– Аттила! Аой!

Унесшиеся вперед конники уже вступили в бой – с вершины холма слышались крики, звон оружия и ржание лошадей.

– Там аланы и рипуарии! – на ходу подбадривал своих Хлотарь. – Гунны втянут их в битву, а мы добьем. Слава, слава великому Аттиле!

– Аой!

Покачивались над щитами наконечники копий, мерно гремели шаги – когорта Хлотаря шла в бой, уверенная в победе.

А враги уже были совсем рядом – выскочили из-за рощицы, вспенив копытами коней неширокий ручей, завыли, закричали, устремясь в бой.

Отряд старого сигамбра встретил их, ощетинившись копями, словно еж. Вот враги приблизились на нужное расстояние; трубным звуком рога был подан сигнал, и ангоны взвились в воздух, чтобы тут же обрушиться на вражеских воинов и лошадей.

– Мечи и секиры – к бою! – командовал ветеран. – Сомкнуть щиты! Вперед!

Воины уверенно двинулись на врагов. Конница римлян тут же попыталась атаковать с флангов, однако была остановлена тучею стрел. Остальные сражались пешими, и вот уже две лавины сошлись, лицом к лицу, щитом к щиту.

– Аэций, виват!

– Виват, цезарь!

– Аттила, аой!

У римлян сигнал к броску копий подавал особый человек – примипил. Вот он метнул пилум, а вслед за ним и остальные. Один из пилумов впился в щит Радомира, враз потяжелевший.

– Бросай! – закричал Хлотарь. – Брось свой щит, парень, и бейся!

Оба строя развалились, и каждый теперь сражался сам за себя.

В-вух! – пролетела над головой секира.

Радомир пригнулся и тут же нанес удар, лезвие его скрамасакса встретилось с тяжелым клинком спаты.

Удар! Звон! Искры!

Доставшийся ему противник тоже успел потерять щит, но носил чешуйчатый римский доспех и шлем с перьями. Судя по лицу – опытный воин, с таким будет непросто. Вот снова выпад – молниеносный, как бросок ядовитой змеи! Радомир отскочил влево, ударил по вражескому мечу и тут же, переводя натиск в иную плоскость, выпадом поразил легионера в ногу выше колена. Короткие штаны франка окрасились кровью, лицо покраснело, превратившись в свирепую рожу.

Выкрикнув какие-то проклятья, германец снова ринулся в бой, словно не замечая полученной раны. Двигался он стремительно и наносил удары один за другим.

«Давай, давай!» – усмехался про себя Родион, уверенно отражая натиск. Чем больше соперник двигается, тем быстрее истечет кровью, и останется только его добить. Можно уклониться влево, заодно помочь Истру – немного отвлечь его противника на себя. Теперь вправо, ближе к Тужиру. Хорошо парень бьется, молодец! Ну, что, господин римлянин? Пока не вымотался? Еще побегаем? Как угодно…

Враг уже тяжело дышал, орудуя спатой из последних сил. Лицо его блестело от пота, а кровь все текла по ноге.

Радомир нарочно открылся, подставил плечо, но враг был слишком опытен, чтобы так глупо попасться. Сделал шаг назад, пропустил бросившегося в выпаде юношу и вот тогда-то стремительно нанес удар, вложив в него все остатки сил.

Лишь в последний момент Радомир успел уклониться. Острый клинок разорвал кольчугу у плеча, да там и застрял. Кость не была задета, но плечо пронзила адская боль. Все поплыло перед глазами, кони и люди превратились в колышущиеся тени.

Стоять! Держаться!

Закусив губу, Радомир подался назад, и вражеский клинок со скрипом освободился. Проворно сделав шаг вперед, юноша быстро ударил снизу, метя в шею. Кровь из перерубленной артерии обдала его теплым душем, но теперь Родиона не мутило от запаха крови – привык. Наоборот – теперь этот запах рождал восторг и ликование, ибо был запахом победы! Недаром старый сигамбр утверждал, что нет ничего слаще крови поверженного врага! Кстати, а где сам-то Хлотарь?

– Аттила! Аттила! Аой!

– Вива, цезарь!

– Римляне! – вдруг раздался откуда-то слева голос Хлотаря. А вон он и сам, возле куста, машет окровавленной секирой; весь забрызган кровью, но, похоже, не ранен. – «Черепаха» слева! Берегись!

– И справа «черепаха»! – указывая мечом, тут же закричал Тужир. – И там римляне!

Посланные на подмогу отборные когорты Аэция двигались молча, как на параде, лишь легионеры мерно печатали шаг да копья покачивались в такт. И от этой тишины было особенно жутко – она пугала сильнее, чем варварский визг и вой. Впереди сплошной стеной краснели прямоугольные щиты – скутумы, такие же щиты прикрывали когорту с боков и даже сверху. Это и была знаменитая римская «черепаха», несокрушимый боевой строй, живой танк. От нее не уйти – настигнет и раздавит, будто каток! Сразу две, слева и справа – совсем беда, зажмут и разотрут в пыль! Бежать? И стыдно, и бесполезно – на холме вновь показалась конница.

– Принимаем бой! – Хлотарь вмиг оценил ситуацию. – Сделаем что сможем, а потом погибнем с честью! Всем построиться! Быстрей, быстрее – толпу когорта сомнет и не заметит. Что такое, Радомир?

– Левую когорту можно достать сзади.

– Они не дадут себя обойти!

– Река, – молодой человек взмахнул длинной римской спатой, которую взял у побежденного римлянина.

– Река? – Старый сигамбр сразу все понял. – Истр, Тужир, Хлодион и ты… и ты… и вы четверо… Все за Радомиром! Он теперь ваш командир.

– За мной! – воскликнул юноша. – Во-он к тем кусточкам, видите?

– Да, вождь!

Вот он и стал вождем. Но радоваться повышению было некогда, и Родион движением спаты послал подчиненных вперед:

– Быстрее, парни. В реку! Камышины в рот, затаимся под водой, пропустим когорту мимо.

– Ясно!

Молодые воины быстро исполнили указание: срезали по стеблю тростника и затаились в воде. Последний раз взглянув на приближающуюся «черепаху», Радомир и сам вошел в речку – та была едва по пояс, но чтобы спрятаться, глубины хватало. Вода оказалась не такой холодной, как он ожидал, и Радомир удивился было, но заметил, что у струй красноватый оттенок. Воду нагрела пролитая кровь…

Выйдя из-за рощи, когорта двинулась вдоль ручья, все ускоряя шаг. Земля задрожала. Родион мысленно отсчитывал секунды: один, два… пять. Пора!

Толкнув под водой Истра, молодой человек выскочил и бросился вслед только что прошедшей когорте. Вслед за ним мчались прочие воины, даже обгоняя командира:

– Аттила! Аттила! Аой!

Они ударили с тыла, и строй когорты распался. Воины Хлотаря тоже не сидели без дела, и снова завязалась битва. Воды реки вскипели от крови.

– Вива, цезарь!

– Аттила, аой!

И снова кругом враги, ни малейшей передышки: только звон мечей, стоны раненых, отупляющие крики и кровь, кровь, кровь…

Бам-м!

На помощь римлянам подоспели вестготы престарелого короля Теодориха – в гуще боя словно из-под земли возникли вдруг здоровенные парни с круглыми щитами. Верзила с огромной палицей с размаху поразил Хлотаря – сколь ни проворен был старый сигамбр, но не успел увернуться.

– Тужир, Истр… Стрелы!

Раломир привычно взял на себя командование, насколько это было возможно сейчас: битва вновь превратилась в беспорядочную свалку, и непонятно уже было, где свой, где чужой, а крики и стоны слились в один тупой гул.

Поскользнувшись на чьих-то кишках, Радомир упал на траву, но тут же вскочил, чтобы встретить бегущего навстречу врага с секирой – тот так и наскочил на клинок, и даже, казалось, не успел понять, что убит. Просто округлил глаза в немом удивлении и осел наземь.

– Аттила, аой! Аттила-а-а…

Бам-м!

Что-то тяжелое ударило по шлему – камень из пращи или палица, и снова все закачалось, поплыло перед глазами. А солнце, палящее июньское солнце, вдруг сделалось тоскливым и черным.

Радомир рухнул в траву недалеко от реки и уже был не в силах подняться.

А битва продолжалась до самой темноты. Вот в чем заключался хитрый замысел Аттилы, вот какие «силы тьмы» он призывал на помощь! Все оказалось просто: он затянул с началом битвы, чтобы, если удача отвернется, наступление ночи спасло от разгрома. Одному из вождей римской коалиции, престарелому вестготскому королю Теодориху, повезло гораздо меньше – старик свалился с коня и был затоптан. Но этого, к счастью для себя, не заметили его подданные и еще некоторое время сражались, не зная, что уже остались без вождя. Они даже попытались ворваться в окруженный повозками гуннский лагерь, но не достигли успеха, и Торисмунд, старший сын Теодориха, раненный в голову, увел их обратно.

Расчет Аттилы оправдался – Аэций, заблудившись в темноте, едва отыскал дорогу в собственный лагерь и о продолжении битвы не помышлял. Он даже удержал Торисмунда, который к тому времени отыскал тело отца и рвался отомстить гуннам. Возможно, у него и получилось бы, но Аэций справедливо рассудил, что такая победа слишком усилит позиции вестготов и вместо Аттилы с его гуннами Рим наживет не менее сильного и опасного врага. Сам того не желая, этой ночью он выступил тайным союзником гуннов и уберег их от полного разгрома. Так всегда в политике: тот и друг, кто тебе выгоден.

– …Вы почему карабин не почистили, товарищ сержант?

– Да я чистил…

– Почему ремень ниже пупа висит?

– Ну, товарищ капитан…

– Отставить! Три наряда вне очереди! Не слышу?!

– Есть три наряда.

– Так… Теперь проверим, как вы знаете устав. Права и обязанности часового, быстро!

– Часовому запрещается – пить, курить, разговаривать, отправлять естественные надобности, передавать кому-либо или принимать от кого-либо какие-либо предметы, спать…

Господи… господи… что же это за ерунда-то? Голоса иных реальностей сталкивались где-то в сознаии, эхо гулко разлеталось над сменяющими друг друга эпохами…

– Я же говорил – он жив! Слышишь, бредит?

– Да, и сердце бьется.

– А голова-то вся в крови!

– А шлем-то как смят!

– Хорошо, вовсе не сбили. А то бы вся голова всмятку…

Застонав, Радомир приоткрыл глаза. В черном небе равнодушно сияли звезды, вокруг стояла тишина, почти мертвая, лишь где-то далеко тоскливо выл одинокий волк.

Рядом шептались и суетились тени.

– Кто здесь? – Родион вздрогнул.

– О! Очнулся, брате! Жив!

– Истр?! Слава богу! О-о-о… Башка прямо раскалывается.

– Да тебе ее и впрямь чуть не раскололи! Ты лежи, не дергайся, мы тебя сейчас… на лошадь… Миусс, давай, подводи коня.

– Миусс здесь?

– Без него бы я тебя не нашел.

– А Тужир… Что с ним?

– Ранен. Не очень сильно, но крови потерял много. Миусс, давай, помоги… оп-па.

Молодой человек вновь потерял сознание, а очнулся уже в лагере, в кибитке.

– С пробуждением, брате! – улыбнулся лежащий рядом Тужир.

– А что, уже утро? – невнятно пробормотал Радомир, плохо понимая, что с ним, и почти ничего не в силах вспомнить. Черт, что же так плохо-то?

– Утро, утро… новой жизни. Вон котелок стоит, это Миусс для тебя отвар какой-то приготовил. Пей, легче станет.

Отвар и правда помог, боль в голове несколько унялась. Сейчас бы на солнышко…

– Эй, эй, куда ты, брате?

Выбравшись из кибитки, Родион наткнулся на кучу трупов. Сюда собрали тела самых знатных воинов, кого сумели найти, чтобы с с честью похоронить. Скользнув взглядом по мертвым лицам, Радомир вздрогнул и не поверил своим глазам. С краю лежал Эрмольд со стрелой в груди и устремленным в небеса застывшим взглядом.

– Он опоздал к сражению, – усмехнулся незаметно подошедший Варимберт. Голова херцога была перевязана окровавленной тряпицей. – О чем-то хотел доложить, но не успел – его сразили стрелою, уже тут, в лагере.

– В лагере? Кто – вестготы Торисмунда?

– Нет. Люди говорят, что его застрелила валькирия, явившаяся на облачном коне прямо с неба. Видно, Эрмольд был не так угоден богам, как все думали.

– Валькирия?

– Да. Я ее не видел и не знаю, верить ли, но в войске говорят.

– Но кто победил?

– Решения Вотана на этот счет валькирия нам не поведала, – Варимберт покачал головой. – Мы потеряли много людей, но и Аэций не меньше. Если ему угодно считать, что победа осталась за ним – пусть. Скоро мы восстановим силы и соберемся в новый поход. Нам снова понадобятся воины. Не хочешь ли ты навестить родные леса и болота?

– Навестить… болота?

– Дорога туда длинная и трудная, но теперь я тебе доверяю. Тебе и всем твоим людям, вы доказали вашу преданность на деле.

– И ты хочешь послать нас… за новыми воинами! – наконец сообразил Радомир. – Да, конечно. Как прикажешь, херцог.

– Умному – достаточно! – херцог рассмеялся. – А я сразу понял, что ты толковый парень!

Глава 24

Где-то на юге России

Шоферы

И вот занес же черт в это проклятое болото!

Выругавшись, Серега запустил двигатель, включил передачку, плавненько опуская сцепление… прибавил газку… Ну, давай, давай же!

Фиг вам!

Заглушив мотор, шофер выбрался из кабины, в досаде пнул переднее колесо, увязшее в болотной жиже, и достал из кармана спецовки пачку «Беломора». Курил он только такие, остальные не забирали. Похлопал по карманам, отыскал спички, чиркнул… Выпустив клубы дыма, обошел застрявший грузовичок – старенький, видавший виды «газон», сплюнул.

Да, застрял. Что теперь делать-то? Не за трактором же в станицу идти? Засмеют…

Серега снова наклонился, посмотрел, потыкал в грязищу носком сапога. А что если задом сдать? Вон на тот пригорочек? Веток сначала набросать, а если бы кто еще и подтолкнул сзади – оно бы и получилось. Только кто здесь подтолкнет? Людей вокруг никого, все на полях – страда, урожай.

– Здравствуйте! – вдруг раздался позади чей-то радостный голос.

– Здорово, коль не шутишь!

Шофер обернулся: к нему шел незнакомый парень, на вид лет восемнадцати – двадцати, заросший, грязный, небритый, в длинной рубахе навыпуск и каких-то непонятных чоботах. Рубаха вся мокрая насквозь и со следами болотной тины.

– До города не подкинете? Ну, или в станицу?

– Можно и подкинуть, чего ж? – Серега выбросил окурок и усмехнулся. Судя по говору, парень был не местный, скорее городской. – Из геологов будешь?

– Нет. Турист.

– А-а-а! Эти, которые с палатками? Поня-а-атно.

Разобравшись, Сергей сразу повеселел. Теперь все ясно – пошел городской турист в лес да заблудился. То-то и радостный такой, что выбрался, человека встретил. В болоте, вон, по уши извозился, небось, чудом не утоп.

– В болотах, что ли, заплутал, да?

– Ага! – подтвердил турист, прямо-таки лучась непонятной радостью. – Так точно, из болота мы… вышли. Так как, подбросите?

– Подброшу, только машинку сперва вытащить надо. Поможешь? Тут всего-то легонечко подтолкнуть…

– Конечно, толкну, о чем речь? Сейчас, только жену позову.

– А, так ты с женою…

Турист обернулся к лесу, замахал рукой. Из-за деревьев вышла девка в длинном платье, светловолосая, красивая. Серега таких только в кино видел. Эх, везет же всяким городским!

– Меня, между прочим, Сергеем зовут… Можно просто Серый.

– Очень приятно, а я Ра… Родион.

– Красивая у тебя жена, Родя.

– Красивая! – подтвердил парень и улыбнулся. – К тому же чемпионка по стрельбе из лука! В глаз белку валит. Как говорил один мой старый товарищ – felix, qui quod amat, defendere fortiter audеt! Что в переводе с латыни значит – счастлив, кто отважно защищает то, что любит.

– Ишь ты, по-латыни… Вижу, образованные вы. Сам-то по профессии кто?

– В армии водителем был.

– Хо?! Тоже шофер, что ли?

– Шофер.

Выглянув из разрывов серых дождевых облаков, ярко засверкало солнышко. По пути через опушку «чемпионка по стрельбе» нагнулась, сорвала ягодку брусники, бросила в рот, скривилась – кисло. А парень этот, Родион, вроде ничего. Говорил – турист, а оказывается, свой брат-шофер.

– Ну, что, Родя, давай, толкай, что ли?

– Давай!

Корона бургундов

Глава 1

Лето. Южная лесостепь

Вот это новости!

В кабине не нового, но вполне еще крепкого грузовичка ГАЗ-51 ехали трое. Водитель, Серега, конечно же, мог бы подвезти пассажиров и в кузове, да вот только с кем тогда поболтать? Самому с собой, что ли. Обычно Серега песни пел, разные: то протяжные, из кинофильма «Кубанские казаки», а то – задорные, частушки, что по праздникам наигрывал в местном клубе Кольша-гармонист.

Вот как раз о Кольше шофер сейчас и говорил, вспоминая, как упившийся гармонист как-то по осени, ближе к октябрьским праздникам, упал в глубокую лужу.

– Главное ведь – и как не замерз-то?

– Видно, Бог спас, – улыбнулась пассажирка – очень красивая девушка лет восемнадцати, с большими темно-голубыми глазами и длинными, падающими на плечи, волосами, цвета белого золота. Именно так – не серебра, а белого золота, есть ведь и такой цвет.

– Бог? Так ведь Кольша, извините-простите, неверующий, как и все, – сбрасывая скорость на повороте, хмыкнул водила. – Он ведь не дед какой-нибудь, Кольша-то, хотя и не парень – мужик самостоятельный, взрослый, войну еще застал – как раз в сорок пятом призвался.

Шофер ненадолго замолк, искоса оглядывая пассажиров – девчонка, да, очень красивая, с такой не стыдно показаться в клубе. Еще бы приодеть, а то… Платье какое-то старорежимное, с вышивками, такое, верно, лет сто назад старухи по праздникам одевали, когда еще не старухами были, а молодыми девками… такими вот, как эта. Ишь, глазища-то! Как два моря! Эх-х…

Непроизвольно вздохнув, Серега прибавил скорость – с девками ему пока что-то не очень везло. До армии никого не было, никого серьезного, да и вот, после службы что-то не очень клеилось. Ну, так ведь недавно и вернулся, какие наши годы? А этому парню, Родиону – так ведь его зовут, кажется – с девчонкой повезло. Интересно, кто она ему? Неужели – жена? Что ж, в таком случае только позавидовать можно. А вообще-то – оба они странные. Одеты – черт-те как! На парне – рубаха длинная, стариковская, красным пояском подпоясанная, такие же стариковские штаны, а уж обувь… башмаки, вроде как кожаные, но – наподобие лаптей, с оплеткой.

– Извините-простите, это что же у вас за одежка-то?

– А, честно сказать, с пугала сняли, – как-то не сразу отозвался Родион. – На попутках добрались, жарко, употели все, а тут – речка. Ну и решили выкупаться… Плавали, глядь – ни одежды, ни чемодана. А тут, на огородах – пугала… Ну, не голыми же идти? Вообще-то мы – туристы, слет у нас тут.

– Угу, угу, – покивал шофер. – Туристы, значит? А где вы купались-то? Случайно, не у железнодорожного переезда?

– Да… вроде там.

– Тогда понятно. Извините-простите, местечко приметное.

– А что такое?

– Да так… Мазурики всякие, шпана городская – как раз у переезда отдыхать любят. Сколько их не отваживали, а все без толку. Ну, ничего, дайте срок, всех комсомольцев в станице подымем… А вы где живете-то?

– Далеко, на севере, в лесах…

– Из староверов, что ли?

– Ну… почти.

– А я так и подумал! – засмеялся шофер. – Говор у вас уж больно чудной – на старинный лад. Особенно вот, у… Ой… Забыл ведь имя-то, извините-простите…

– Хильда я…

– Что-о?! – шофер повернул голову. – Не расслышал, извините-простите.

– Лидой мою супругу зовут, – улыбнулся парень.

Обычный такой, но смазливый, из тех, что девкам дюже нравятся, не слабый, мускулистый, высокий, патлы нестриженые, светлые, а глаза – карие.

– Радик, извини-прости, спрошу – а ты что такой лохматый-то? Не из попов часом? Или, может, этот… семинарист.

– Да нет… – усмехнувшись, Родион прислушался к ровному шуму мотора и, одобрительно кивнув, похвалил. – А движок-то, я смотрю, ничего!

– Ха! Ничего? – обиженно дернул плечом водила. – Да я его только весной перебрал! Теперь и оборотиков прибавить можно… Восемьдесят запросто прет! Ну… недолго, правда, дольше нельзя – греется. Да и вкладыши коленвала полететь могут, стеллабитовые, плавятся, гады, а масла для смазки не хватает – конструкцией мотора не предусмотрено. Зато цилиндрам сносу нет и кольца хромированные. Вообще, движок – что надо! Да что я тебе рассказываю, ты ж сам, говоришь – шофер.

– Шофер, – кивнул Родион… и хотел было добавить, что на таком музейном старье отродясь не ездил, но не успел – расхваленный Серегой двигатель вдруг зачихал… и заглох.

– Вот черт! – остановив катящуюся по инерции машину, выругался водитель. – Ведь только что… Сейчас, извините-простите, гляну.

– Пойду, помогу… – Родион нежно погладил по щеке девушку. – Милая, ты как? Не тошнит от скорости?

– Не тошнит, – улыбнулась Хильда. – Только жарко. А скорость… так она на лошади куда как больше чувствуется. А здесь что – сел да сиди. Только вот запах… не то, чтобы неприятный, но – незнакомый какой-то.

– Бензин.

– Вот видишь – ты здесь все знаешь. А значит, и мне не из-за чего беспокоиться. К тому ж я тебе обещала ничему не удивляться… вот и не удивляюсь. Но, когда одни останемся – тебя много чего спрошу.

– Спрашивай, – хохотнув, молодой человек чмокнул девушку в щеку и выпрыгнул из кабины, галантно подав руку. – Прошу.

– Вспомнила! – спрыгнув на обочину, Хильда радостно всплеснула руками. – У Влекумера-жреца так же вот снадобья пахли. Ой… сколько ромашек здесь! И васильки, и колокольчики. Пойду, нарву на венок?

– Рви, милая.

Девушка улыбнулась, слегка качнув головой, в темно-голубых, глубоких, как океан, глазах ее вдруг вспыхнули лукавые искорки.

– Ах, если бы не этот возница. Как ты его назвал?

– Шофер.

– Шо-фер. Кажется, он неплохой парень. Забавный. Я бы даже сказал – смешной. Но – славный, да-да, славный. И нерешительный… такой же, как – иногда – ты.

– Это я-то – нерешительный?

– А помнишь нашу свадьбу, там, в Галлии? Секвана-река, арена Лютеции… Никогда такого не было, чтобы готы со словенами венчались. Хотя, говорят, в седую старину – было. Еще до гуннов.

– Ладно, собирай свои цветки, милая. А я шоферу помогу.

Это Родион произнес вовремя – водила как раз выглянул из-под открытой крышки капота:

– Слышь, Радик… Ты тут гаечку одну зажми…

Молодой человек вскочил на бампер:

– Не переживай, починим.

Уже измазавшийся в масле Серега потерянно махнул рукой:

– Если не починим… Ох, устроит мне тогда Степаныч головомойку – извини-прости! Еще и номер, вон, передний потерял. Видать, на болотине, теперь хоть обратно езжай. Ладно, завтра в тех краях буду – заверну, гляну.

– Серый, дай-ка на двенадцать ключ… Ага… Теперь тут подержи отверткой. Угу… А ты чего вообще на болотине-то делал?

– Да за водичкой свернул… Понимаешь, забыл с утра долить.

– Эх, слышал бы тебя наш старшина Дормидонт Кондратьевич! Ты б у него за такие слова до конца службы из нарядов не вылез… Что, радиатор течет?

– Да есть маленько.

– Так делай!

– Извини-прости, некогда сейчас – страда, а шоферов у нас мало.

– Некогда ему… Давай тут покрутим… о-оп!

– А ты, Радик, где служил-то?

– В Заполярье.

– А я на Дальнем Востоке, в Хабаровске. Давно демобилизовался?

– Весной.

– А я осенью. Ха! Извини-прости, ты когда хоть такие патлы успел отрастить? И, главное – зачем? Ты, может, этот – стиляга, что ли?

– Сам ты стиляга! Просто… просто я это… в самодеятельности участвую.

– Ого! И я! У нас целый народный хор есть и этот… оркестр русских народных инструментов. Один Кольша-гармонист чего стоит, хоть, между нами говоря, и пьяница. А вот еще с ним случай был…

– На десять ключ есть?

– Да был. Вон тут где-то.

– Подержи… Ага… Теперь попробуем завести.

Двигатель завелся сразу, заурчал, заработал, к вящей радости шофера Сереги, который, похоже, водила был тот еще.

– А ну, погазуй! – махнул рукой Радик. – Погазуй, говорю… Ага… Ну, все, кажется. Едем.

– Едем! – радостно отозвался водитель. – Извините-простите, доставлю в лучшем виде! Вам куда? В станицу?

– В станицу, – улыбнувшись, молодой человек помог забраться в кабину супруге и уселся рядом. – Куда же еще-то?

– Ой! – поправив на голове венок, засмеялась Хильда. – У тебя, милый, нос и щеки – в грязи испачкались, дай-ка, вытру.

– Ха, вытру, – переключив передачку, усмехнулся Серый, грязный не менее, а быть может, и более. – Тут бензином надо.

Оставляя за собой столб густо-желтой пыли, грузовичок бодро покатил по грунтовке.

– Хорошая машина, – снова принялся нахваливать водитель. – Я вот в армии на сто пятьдесят первом ЗИСе ездил, ну, ты знаешь, «утюгом» еще их прозывают.

– У нас называли – «колун». Только сто пятьдесят седьмой… и не ЗИС, а…

– Так вот, я и говорю – вездеход якобы! Заедешь куда в грязь – нипочем сам не выберешься, задние-то колеса – двойные, им колею заново пробивать, забьются всякой хренью, тьфу! Вот шестьдесят третий газон – куда лучше.

– А этот, я смотрю, в неплохом состоянии.

– Так всего-то восемь лет машине!

– Сколько-сколько?!

– О! – вместо ответа, водила кивнул в окно. – Вот и приехали – вон она, станица!

Хильда с Родионом давно уже с любопытством пялились в окошки. Станица оказалась довольно большой и выглядела, как и должно, наверное, выглядеть любому сельскому поселению без всяких урбанистических выкрутасов. Основу всех местных строений составлял обширный частный сектор – беленые мазанки с живописными садиками, кроме того, на главной площади, где наконец остановилась машина, располагались с полдесятка двухэтажных домов, облицованных разноцветной штукатуркой. Над входом в каждый из них имелась вывеска, на том здании, возле которого сошли пассажиры ГАЗона, было написано…

Родион не успел прочитать.

– Здравствуйте, граждане! – прозвучала четкая фраза. – Кто такие будете?

Милиционер!

Родион вздрогнул, хотя никаких причин опасаться милиции не имел, просто… Просто милиционер – именно милиционер, а не «господин полицейский» – выглядел как-то… по опереточному, что ли. Словно бы и не настоящий – в синих галифе и ослепительно белом кителе, в такой же белой фуражке. Между прочим – при кобуре и густых черных усах.

– Здравствуйте, гос… товарищ старший лейтенант, – посмотрев на погоны, Родион приветствовал представителя власти на армейский манер. – Мы… с супругой – туристы, вот, заблудились, отстали от своих.

– Одеты вы странно, – задумчиво промолвил милиционер и, искоса взглянув на водителя, ухмыльнулся. – А вы, товарищ Шматко, почему не на колхозном поле?

– Так, извините-простите, в город ездил, агронома отвозил. У меня и маршрутное задание есть, вот…

Серега – как показалось Родиону, несколько суетливо – вытащил из кармана замасленной спецовки сложенный вчетверо листок.

– Та-ак… – милиционер внимательно вчитался. – Все есть – печать, подпись – директор МТС товарищ Райский. Лично к вам, товарищ Шматко, у меня претензий нет. А вот у директора МТС – найдутся! Он тебя уже часа три дожидается, костерит, почем зря.

– Дак это… сломался немножко – чинили.

– Это ты начальству своему расскажешь. Давай-ка, Серега, езжай!

– Да-да, – поспешно убрав маршрутный листок, водила запрыгнул в кабину. – А как же…

– А с этими гражданами я разберусь, не сомневайся.

– Да, да, мы уж тут теперь сами, – улыбнулся Родион. – Спасибо, Серега, что подвез.

Махнув рукой Сереге, милиционер обвел молодых людей долгим подозрительным взглядом:

– Туристы, говорите? Ну-ну… идемте-ка, граждане, со мной! Посмотрим, какие вы туристы.

– Да-да, конечно, – взяв супругу под руку, молодой человек улыбнулся. – Товарищ старший лейтенант, нам бы позвонить…

– Позвоните, – положив руку на кобуру, представитель власти подкрутил усы. – Или я за вас позвоню… куда следует. Ну, шагайте же, чего встали? Не вздумайте только бежать… пуля догонит.

– Это шутки у вас такие?

– Шутки, шутки. Во-он к тому крылечку шагайте.

Хильда с любопытством крутила по сторонам головой, но покуда ничего не спрашивала – терпела, как и обещала, старательно скрывая удивление. Кстати, Родион тоже оказался удивлен ничуть не меньше, во все глаза рассматривая прохожих: пожилых женщин в ситцевых платьях, платках и каких-то непонятных чоботах, вежливо кивнувшего милиционеру велосипедиста – молодого белобрысого парня в белой, с выпущенным поверх пиджака воротником, рубашке, и – несмотря на ощутимую жару – в кирзовых сапогах.

– Здравствуйте, товарищ Лапиков!

– Здорово, комсорг!

– На собрание завтра приходите, не забудьте.

– Не забуду, – старший лейтенант махнул рукой. – В клубе будет?

– В правлении. Вечером, поздно. Повестка дня – «О повышении темпов уборочной».

– Хорошо, буду.

– Хэй, хэй! – из какой-то улочки вылетала вдруг босоногая ребятня, гоня перед собой большой обруч. – Здрасьте, дяденька участковый!

– Здорово, хлопцы. Куда так спешите?

– На пришкольный участок, а потом – на ток.

– Молодцы! Правильно, нечего в страду бездельничать… как некоторые турысты. Вон, по крылечку поднимайтеся. Вы, гражданочка, пока, вот туда, в уголок, присядьте. А вы, молодой человек – сюда, перед столом. Ну-с…

Усевшись за конторский стол возле массивного сейфа, старший лейтенант подвинул к себе листок бумаги и, взял в руку какую-то совсем уж антикварную ручку с пером, спросил:

– Итак… Фамилия, имя, отчество?

– Миронов, Родион Дании… – начал было Радик, да, машинально подняв глаза, так и застыл.

Сверху, с висящего над сейфом портрета, на него строго взирал некий товарищ с несколько одутловатым лицом и в пенсне – Лаврентий Павлович Берия!

– Ах, вон оно что-о… – шепотом протянул молодой человек. – То-то я и смотрю – «газон», комсорг, собрание… Берии вон, потрет. Значит, промахнулись – попали в пятьдесят третий год! Или, скорее даже в пятьдесят второй. Хотя нет – в пятьдесят третий, иначе б тут Сталина портрет висел, а не Берии. А Берию, кстати, летом пятьдесят третьего арестовали уже, в конце июля… или чуть позже… эх, не вспомнить точно…

– Что вы там шепчете, молодой человек? Итак, Миронов, Родион…

– Родион Даниилович.

– Ишь ты – Даниилович! Год рождения?

– Год?

Тут внезапно зазвонил телефон.

Родион родился в конце двадцатого века. Рос без родителей, у приютившей его тетки, относившейся к племяннику довольно прохладно. Ну, да ладно – окончил школу, ПТУ (профессиональный лицей, как сейчас говорят), отслужив в армии, подался в фирму «Стройлес», водителем лесовоза с фискарсом, и даже поступил в местный филиал университета на факультет социальных – просто интересно было. С детства занимался туризмом, а это такая заразная штука, что с годами не проходит, а, наоборот, становится все привязчивее – вот и Радик, взяв на работе пару недель за свой счет, рванул в августе на туристский слет, сюда вот и рванул – на юг России. С друзьями, с преподавателями, с девушками. С песнями у ночного костра и романтическими прогулками под луною, короче – со всем тем, что делает таким привлекательным спортивный туризм, который для многих уже не просто спорт – образ жизни.

Ой, как славно-то было… До тех пор, пока Радик на ночном ориентировании не провалился в болото… из которого выбрался в пятый век от рождества Христова! Во времена гуннов и их могучего повелителя – Аттилы!

Молодой человек и раньше видел странные сны – ему снилось, что он – могучий древний богатырь, словенский князь Радомир, снились бескрайние степи и кровавые битвы, и снилась она… Хильда, готская красавица с темно-голубыми глазами. Таких нереальных красавиц Радик не видел наяву никогда… а в своих снах знал, что именно она предназначена ему в суженые! Так и вышло, так стало… Но один Господь знает, сколько для этого пришлось пережить! Стать своим в словенском роду, попасть к гуннам в качестве «налога кровью», изведать черное предательство и дружбу… и, конечно – любовь! Хильда… Молодой человек даже не знал – счастлив ли был в том времени, времени смутных легенд? С одной стороны – рядом Хильда и верные друзья, положение в обществе, которого добился сам, особенно, после знаменитой битвы в Галлии, на Каталаунских полях, битвы народов, во время которой войска Аттилы вынуждены были уступить римскому полководцу Аэцию.

После битвы доверенное лицо повелителя, Варимберт-херцог, отправил Родиона – Радомира или просто – Рада, как звали его все – обратно к словенам, набрать небольшой отряд. Родион поехал… решив сделать все, чтобы вернуться домой, в свою эпоху. Вернуться не одному, конечно же – с Хильдой, а как же иначе?! Ведь эта славная девушка верила ему, любила… и, кстати, тоже видела сны. Сны – о будущем. Потому, наверное, и не боялась сейчас ни автомашин, да и вообще ничего. Что и говорить – в мире нашлось бы мало того, что могло по-настоящему испугать готскую красавицу-принцессу.

– Да, да, Федот Степаныч, сидит у меня тут какой-то… Ну, подъезжай, заходи, ладно, посмотрим.

Положив трубку на рычаг черного телефонного аппарата, старший лейтенант – судя по всему – местный участковый уполномоченный – вздохнул и посмотрел на задержанного:

– Так ты, говорят, шофер?

– Шофер, – согласно кивнул молодой человек и, предупреждая следующий вопрос, промолвил: – Только документов у меня нет – все украли!

– Ах, вот как? Украли, значит? – представитель власти азартно хлопнул руками. – Признаться, нечто подобное я и ожидал. Эх, жаль, самому некогда с вами заняться – уж, поверь, раскрутил бы, не таких раскручивал – но… Сейчас опрошу да передам вас в район, а уж там как знают. А сам – в Москву, на курсы! – старший лейтенант закатил глаза и мечтательно улыбнулся. – Эх, Москва, Москва, столица. Давненько я там не был, с войны, тогда совсем сопливый был, вот, как ты…

За окном, на улице, шумнула машина, в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошел дородный товарищ лет пятидесяти, в серой пиджачной паре, вышитой украинской рубашке и шляпе. Круглое, в общем-то, добродушное, лицо незнакомца было покрыто крупными каплями пота, стекавшими за ворот рубашки полноводными весенними ручьями. Портрет дополняли вислые казацкие усы непонятного рыжевато-седоватого цвета и орден Красной Звезды.

– Здорово, Василич, – поручкавшись с участковым, вошедший скользнул любопытным взглядом по скромно притулившейся в уголке Хильде и тут же повернулся к Радику:

– Ты Сереге Шматко машину починить помог?

– Это «газон»-то? – молодой человек пожал плечами. – Ну – я. Там у него еще радиатор течет… Снять недолго.

– Ай, молодец! Тебя Родионом кличут?

– Родионом.

– А я – Федот Степаныч Райский, директор здешней МТС…

– Телефонной сети?!

– Шутим… Машинно-тракторной станции! Мне шофер и механик во как, позарез нужны! Страда, сам понимаешь.

– Э, э, Степаныч! – замахал руками милиционер. – А ну-ка, охолони. Не знаю, какой этот парень шофер…

– Зато я знаю!

– …а документов-то у него, точно, нет никаких!

– И про это я слышал, – пододвинув свободный стул, директор машинно-тракторной станции уселся перед участковым и сузил глаза. – Подумаешь, документы украли. Развели тут мазуриков. А товарищ Берия на съезде колхозников-ударников что сказал? Излишняя подозрительность вредит делу – вот что! И товарищ Маленков, кстати, его…

– Ой, Степаныч! – участковый схватился за голову. – А может, эти двое – английские шпионы? Или – американские? Вредить нам заброшены.

– Ага, шпионы… С такими-то патлами? Это все равно, что табличку на груди повесить: «я – английский шпион», хватай меня, доблестный товарищ Лапиков, получай на погон лишнюю звездочку. Так ведь не получишь! Посмешищем только в районе станешь, ты ведь их в район собрался отправить?

– Ну, в район, – неохотно согласился старший лейтенант. – Ты ж сам знаешь, мне завтра на курсы ехать, сейчас уж и выезжать, пока в райцентр доберусь, пока поезд. Этих бы заодно и свез, сдал бы. Пусть уж в районе с ними решают.

– Так-так… – еще больше прищурился Райский. – Значит, не хочешь родному колхозу помочь, шофера лишаешь. И это – в страду! Вредитель ты, товарищ Лапиков, самый настоящий вредитель!

– Ну-ну, – поиграв желваками, участковый расстегнул китель. – Ты это… не очень-то!

– Ох, Василич, Василич… водички нальешь?

– Да пей, вон графин.

– Спасибо, – напившись, директор МТС поставил стакан на стол и продолжил, хищно глядя на старшего лейтенанта: – Ты надолго на курсы-то?

– На десять дней.

– Вот декаду, значит. Вот и отлично! Мы как раз уборочную закончим… почти. Ну, оставь шоферюгу, а? Запросы мы, куда надо, отправим. Сам подумай, всего-то десять дней? Ну, чего эти «шпионы» сопленосые здесь натворят-то?

– Ну, не могу я, понимаешь – не-мо-гу!

– Василич, ты зарплату от кого получаешь?

– От колхоза «Светлый путь», а что?

– А то. Дай-ка телефон, позвоню председателю.

Шумно вздохнув, директор завертел диск:

– Але, але… Девушка! Ты мне председателя дай-ка, колхоза «Светлый путь» председателя, Капитонова Михаила Кузьмича… Ага… Товарищ Капитонов? Кузьмич? Это я, Райский… Рад, что узнал. Нет, это не у меня «чего», это у тебя «чего». Ты у меня, кажется, лишний грузовичок просил на уборочную? Да есть, есть… роскошный Зис-пятый… да, и водитель имеется… только вот участковый твой – против! Ну, приехал к нам молодой парень с женой – отдохнуть, украли у него документы на переезде, там гадюшник же, сам знаешь… и что же? Как им теперь обратно домой ехать, без денег, без паспортов. А так бы… так бы парень-то, шофер который, у нас бы еще и заработал… уж придумали бы что-нибудь… Что-что?

Федот Степаныч протянул трубку участковому:

– Председатель. С тобой поговорить хочет.

На этот раз вздохнул милиционер:

– Слушаю, Михаил Кузьмич… Никак нет, Михаил Кузьмич! На поруки? Гм… не знаю, не знаю… Парторга подключите? И комсорга? А если у вас водокачку рванут? Или – МТС? Под личную ответственность… И расписку напишете? Что-то? Даже справку…

Подложив трубку, участковый устало махнул рукой и неожиданно улыбнулся:

– Ладно, уговорили. Но запросы все, честь по чести, отправьте. Я как раз приеду – ответы получу.

– Не сомневайся, парторг этим займется, он мужик въедливый.

– Ох, дядько Федот… – участковый причмокнул и махнул рукой. – Ну, что с тобой делать? Уговорил.

– Уговорил, а как же?! Так ведь не ради ж себя стараюсь… А ты, племяшь, слышишь, ты мне из Москвы-то, чего наказывал, привези, не забудь.

– Да уж, не забуду. А ты уж, дядюшка, за этим присмотри!

– Да не журись, хлопче!

В этот же день все и сладилось, да так быстро, что Родион и глазом не успевал моргнуть! Попрощались с участковым, поехали с директором на бежевой «Победе» – ух, и машина! – к какой-то его родственнице, там, в ее хате, и поселились, то есть поселилась-то Хильда. Родиона Федот Степаныч сразу же забрал с собой, привез на МТС, показал богом забытый трехтонный «ЗИС» и сказал – делай.

– Хорошая машина – проходимый, бензин любой ест, только в надлежащий вид привести осталось.

Чем молодой человек и занялся, памятуя, что на подготовку грузовика к работе ему отвели всего день, до вечера, ну, или, в крайнем случае – до утра. Но с утра – по-любому – на полевой стан! Ничего не поделаешь – засучив рукава, юноша принялся за работу. Да и не таким уж и страшным оказался серый волк – сиречь «ЗиС», при ближайшем рассмотрении – машина как машина, проще пареной репы! Вариант почти военный – с фанерной кабиной, без бампера, с тормозами на одни задние колеса.

Родион уже часам к шести со всем управился, даже съездил – тут, недалече – к речке, помыл грузовик… Ой, стремно было в кабине! Спартанская роскошь – обитая старым дермантином сидушка, баранка да два рычага – переключение передач и ручной тормоз. Приборов – по минимуму, как на старом «Запорожце», и больше, пожалуй, ничего, даже МП-3 магнитолы – и той не имелось, как хочешь, так и езди. Впрочем, мотор тянул исправно.

А вечером, как стемнело, вернулись шоферы. Поставив машинки, закурили, позубоскалили насчет новичка, кто-то вспомнил о машинке для стрижки волос, мол, есть у него дома немецкая…

– Есть, так съезди, – подойдя, тут же распорядился директор. – Негоже парню с патлами такими ходить, МТС нашу позорить.

– Слышь, Федот Степаныч, мне Родька обещал с радиатором подмогнуть…

– Так подмогнет, коль обещал – а подстричься-то человеку все одно – надо.

Родион, конечно, не очень-то и хотел подстригаться, но понимал – надо, а потому покорно стянул через голову рубаху, подставив под трофейный аппарат голову.

Слава богу, хозяин сего сокровища цирюльником оказался неплохим и провозился недолго, сообразив что-то типа «полубокса»… Родиону, в общем, понравилось – он в армии так же ходил.

– Экий гарный хлопец получился! – заценили шоферы. – Девки на току шеи свернут.

– Да ладно вам, – молодой человек засмущался. – Пойду я, Серому помогу…

– Успеешь помочь – давай-ка сначала познакомимся, парень.

Познакомился. В общем, неплохие ребята на МТС собрались, толковые и к технике прикипевшие, да и – судя по отдельным репликам – выпить далеко не дураки. Правда, не сейчас…

Один тракторист – здоровущий, под два метра, мужик, Евсеем его звали, так прямо и заявил, украдкой оглядываясь на отправившегося в контору директора:

– Вот, Родя, хлеб на элеватор вывезем, аванс получим, а уж потом и познакомимся по-настоящему… по-нашему… в чайной!

– Чай, что ли, пить будем? – улыбнулся Радик.

– Ага… чай… – верзила ухмыльнулся, а стоявшие рядом водители засмеялись, впрочем – не обидно, не зло.

– Все ржете, жеребцы?! – Федот Степаныч, спустившись с конторского крыльца во двор, подошел к боксам, зорко оглядывая машины. – Серега, черт худой!

– Да? – оторвался от радиатора старый – а, вернее сказать – первый – Родькин знакомец…

– Ты куда номер дел, лишенец?

– Да я это…

– Только не говори, что потерял!

– Ну, Федот Степаныч… даже не знаю и где.

– Чтоб завтра же нашел и привинтил. Доложишь!

– Эх, Степаны-ыч…

Махнув рукой, Серега обиженно склонился над радиатором.

Часа полтора они провозились, Серый и его добровольно вызвавшийся помощничек – Родион. Директор, кстати, так домой и не ушел – в конторе допоздна горел свет и слышен был звук печатающей машинки.

– Кури, брат! – закончив работу, оба ремонтника наконец уселись на старую покрышку. – А, ты ж не куришь… ну, извини, больше угостить нечем! Разве что… – тут Серый, покосившись на конторское окно, понизил голос. – У меня тетка такую горилку гонит! Закачаешься! Да и вино у нее доброе… Вот, страду закончим – угощу, век помнить будешь.

– Надеюсь, – Родион улыбнулся, глядя на жаркие – или казавшиеся таковыми – звезды.

– Слышь, брат, – помолчав, продолжал собеседник. – А тебе чего к себе на севера-то возвращаться? Оставался бы с супругой у нас, а? Станица у нас, сам видишь, немаленькая, школа есть, семилетка, медпункт, магазин с клубом. По воскресеньям танцы, по пятницам и субботам – кино привозят. Короче – весело.

– Да уж, не заскучаешь, – ухмыльнулся Рад. – Особенно – по воскресеньям.

– Да нет, извини-прости, я серьезно!

В конторе скрипнула дверь:

– Сидите?

– Так сделали уже, Федот Степаныч.

– И номер нашли?

– Ну, Степаныч, ну, ведь сказал уже…

– Помни: номер – на твоей совести, – директор чиркнул спичкой, закурил, едва не опалив усы, и, выпустив дым, поманил рукой Родиона:

– А ну-ка, парень, зайди. Разговор есть.

– Я тебя тут подожду, – шепнул в спину Серега. – Домой пойдем вместе.

– Угу.

Согласно кивнув, молодой человек поднялся по крыльцу в контору – директор уже сидел за письменным столом, повесив пиджак на спинку стула.

– Звали, Федот Степаныч?

– Звал, звал… Садись, Родя. Ты вот что… не знаю, что там у тебя с документами, но по мне – со всяким может случиться. А что ты не лентяй и работать умеешь – я вижу, и это для меня сейчас – главное. Запросы мы тебе спроворим, не сомневайся… ну, пока ответы придут, то, се… участковый вот вернется, кстати – племяш мой. Короче, оформлю я тебя на месяц по срочному договору, заместо другого моего племянника – Вальки. Он, вишь ты, студент, в Ленинграде, в медицинском институте учится – голова! То есть Валька будет по бумагам числиться, а ты – работать… иначе – как?

– А никак, – согласно кивнул Радик.

– Вот и славно, вот и договорились. Завтра с шести утра – жду. Что заработаешь – все твое, уж в этом без обману. Чай, не прежние времена, трудодни давно отменили, спасибо Лаврентию Палычу.

Берию благодарит – про себя усмехнулся юноша. Интересно, за что только? И – разве трудодни в пятьдесят третьем году отменили? Позже, кажется, при Хрущеве… Или – раньше? В сорок седьмом. Нет, в сорок седьмом не трудодни отменили – карточки. Раньше между прочим, чем в Англии. Там-то до конца пятидесятых бедовали – бомжи бомжами – давились ржавой пайковой селедкой. Да и во Франции ничуть не лучше было – в том же Париже больше половины доходных домов вообще не имели лифта, а туалет – один на этаж. Зато, правда – консьержки – этакая помесь сторожихи, уборщицы и «зоркого полицейского глаза».

– Дом-то теткин запомнил? Доберешься один?

– Да я с Серегой. Покажет.

– Ну и славно. До завтра тогда.

– До завтра.

– Да… ты это, если кто будет спрашивать, говори – мол, к нам по комсомольской путевке. На уборочную страду.

– Хорошо, – обернулся на пороге молодой человек. – Да не переживайте вы так, я ж понятливый.

– Ладно, ладно. Там поглядим.

К дому директорской тетки (если точнее – двоюродной, из тех, что седьмая вода на киселе) Родион с Серым добрались быстро.

Редкие фонари освещали притихшие улицы тусклым оранжевым светом, заливисто пели в кустах соловьи, а у кого-то за забором лениво забрехал пес.

– Во-он твоей тетки дом, – останавливаясь на углу, показал рукой Серый. – Назавтра до МТС дорогу найдешь?

– Да найду.

– Ну, тогда до завтра. Супруге… привет.

Простившись с Серегой, молодой человек толкнул рукою калитку и, пройдя по неширокой дорожке, постучал в дверь.

– Заходи, заходи, чай, не заперто.

Тетку звали Конкордия Андреевна, и, суди по имени, родилась она при самом настоящем «старом прижиме», даже не николаевском, а – бери дальше – во времена Александра Третьего. В отличие от многих прочих пожилых колхозниц, тетка оказалась грамотной, и даже весьма, всю жизнь проработала в конторе счетоводом, подрабатывала и сейчас, но больше занималась личным подсобным хозяйством – держала кур, уток, а еще имела небольшой огородик с садом. На жизнь хватало, и даже оставалось еще кое-что продать на колхозном рынке, к тому же Конкордия Андреевна, как и многие старики, отличалась… нет, не скупостью, а некоторой прижимистостью, что ли.

Вообще, она Родиону скорее, нравилась – сухонькая востроносенькая старушка, не без определенного юмора.

– А, явился, стахановец? Шти на печи – похлебай, пока жонка твоя в сарае хлопочет.

– В сарае? – удивился юноша.

– Там, там, – старушка махнул рукой. – Я ведь там вам удумала постелить, в холодке, на соломке. И нежарко, и места много, и это… дело-то ведь ваше молодое, знаю – никто вас там не услышит, чего хошь – то и делайте. Да ты садись, садись, милок, к столу-то… А на гвозде, вишь, на стеночке – гимнастерка да спецовочка – старое все, как раз для работы, племянник завез.

– Вот за это ему спасибо!

– Кушай, кушай, – Конкордия Андреевна налила половником щи. – Хлеб вон, бери, не стесняйся. Мужики говорят – ударно сегодня трудился.

– Еще кое-кому помог.

– Сереге «Простите-извините», что ль? Нашел он свой номер-то?

Родион едва щами не подавился: вот это бабка – все уже знает!

– Не, не нашел. Да и где искать-то?

– Ежели в Чертовом болоте утоп – то и не найдет. Гиблое место.

– Чертово болото? – насторожился молодой человек. – А почему его так прозвали?

– Да давно. Нехорошее место считалось. Люди там в старину пропадали, скот, вещи старинные иногда пацанва находила – кольчуги, щиты… И, знаешь, старые – но… словно вчера сделанные!

– Забавное место.

Родион покивал головой, решив для себя предпринять еще одну попытку прорваться. А что еще было делать? Не тут же сидеть – до возвращения участкового оставалось каких-то десять дней. И за этот срок надобно было… Успеть… Что только? И – самое главное – как?

– А жонка-то у тебя ничего, работящая, справная. Я на нее на эти дни огород да птицу оставлю – сама с утра на рынок, да и в райцентр еще надо съездить.

Жаркие звезды сверкали сквозь щели звонкими бриллиантами. Сладко пахло клевером и пряным сеном. Под тонкой полотняною простыней чуть слышно шуршала солома, кололась, а где-то снаружи, рядом, пел свою ночную песню сверчок.

– Ах, милая…

Родион притянул к себе Хильду, обнял, поцеловал в губы, млея от наслаждения, от осознания того, что эта юная красавица – его законная жена.

Тяжело дыша, молодой человек целовал супругу, лаская невидимую в темноте грудь, руки его, легкие, словно крылья, скользили по всему телу женщины, такой желанной, любимой. Рад совсем позабыл про усталость, ибо сейчас не было больше ничего другого, кроме этих широко распахнутых глаз, приоткрытых губ, томного дыхания…

Вот оба выгнулись, застонали, охваченные неземным счастьем, нахлынувшим вдруг волной, томной, жаркой, темно-голубой – как глаза Хильды…

– Я хочу спросить тебя, Рад…

– Спрашивай…

– Мы сейчас где? В селении твоего прежнего рода?

– Не совсем так, – молодой человек задумался, поглаживая по спине прильнувшую к нему супругу. – Скорее, все эти люди… весь род – они жили еще до меня.

– Ага, – улыбнулась девушка. – Понимаю.

Родион про себя удивился: действительно – понимает? Хотя… есть такие вещи, которые древние люди воспринимали куда проще, нежели современные. Для какого-нибудь профессора… да для любого из двадцать первого века сейчас наступил бы глубокий шок, а Хильда – ничего, словно так и надо. Ну, подумаешь – земли иного рода-племени, где люди живут иначе. Земля большая, и много в ней тайн.

– Ты славная, – Рад чмокнул жену в щеку. – И совершенно не ведаешь страха. Ведь эти маши… самобеглые повозки. Ты даже бровью не повела, когда ехала!

– Потому что я их видела раньше.

– Видела? – молодой человек вздрогнул. – Где?!

– В своих снах. Там я их боялась… здесь – нет. Да помнишь же, я тебе говорила!

– Про сны – да. А про повозки – нет.

– Просто… думала – ты не поверишь. Кто же поверит в такое? И я раньше не верила… до тех пор, пока не повстречала тебя. Ты ведь тоже пришел из снов!

– Как и ты… – нежно обнимая супругу, Родион крепко поцеловал ее в губы.

– Я всегда знала, что сны могут становиться явью, – прошептала девушка. – И никто не ведает, где между ним грань. Ведь так?

– Так.

– Вот потому я ничему и не удивляюсь. Просто принимаю, как есть. Только вот речь… я далеко не все понимаю. И говорю… не так, как здесь. Но я стараюсь! И эта славная женщина, Кон-кор-дья… Мы от кого-то прячемся?

– Почему ты так решила?

– Я вижу. Я чувствую.

– Да, прячемся, милая, – признался молодой человек. – От некоторых из этих людей.

– И долго так будем?

– Десять дней. За это время мы должны уйти.

– Снова через болото? Но тогда нам помогал Влекумер-навий… вынужден был помочь. А кто поможет здесь? И ты ведь сам хотел уйти к своему народу. Позвал меня. Нет, я не упрекаю, но…

– Это не мой род, милая Хильда… Я говорил уже – это те, кто жил до меня.

– Твои предки?

– Хм… можно сказать и так.

– Тогда почему бы не попросить их помочь? Я знаю, христиане не делают так… не должны делать, но… Коль уж так сложилось. Я тоже молю Господа. И мы ведь уйдем, уйдем, куда надо, верно?

– Именно так, моя милая, – Родион нежно погладил жену по плечу. – Уйдем, и будем жить счастливо и долго. И будет у нас много детей.

– Дети – это славно, – расслабленно прошептала девушка… и тут же встрепенулась. – Ты сказал – десять дней. А если не успеем, тогда что?

Юноша вздохнул:

– Боюсь, тогда у нас будут проблемы. Ладно! Завтра осмотрюсь, что тут да как, а уж послезавтра отправлюсь на болото, гляну – что там?

– Я с тобой, можно?

– Съездим, ладно. Вижу, Конкордия тебе одежку дала.

– Да.

Утром Родион встал с первыми петухами, осторожно, стараясь не разбудить Хильду, проскользнул по двору к рукомойнику.

– А я-то уж думала будить, – вышла на крыльцо старуха Конкордия. – Молодец – сам поднялся.

– Петухи разбудили, – смущенно признался юноша.

– Вот и славно. Ну, иди в дом, я там яишню с салом изжарила.

– Спасибо, Конкордия Андреевна.

Наскоро перекусив, Родион поблагодарил хозяйку и вышел на улицу, где – на углу – уже поджидал Серый.

– Как спалось? Как женушка?

– Хорошо все, спасибо.

– Экий ты вежливый, извините-простите, прямо антилегент, а не шоферюга!

– Да ладно тебе… А денек-то какой сегодня!

– Да, дождя точно не будет, – повернув голову, Серега посмотрел на поднимающееся в светлой дымке солнце. – К обеду разжарит будьте-нате. Тебе-то хорошо – у тебя кабина деревянная, в ней не так жарко. А у меня-то железина накалиться, ровно печь. Ничо, перед обедом заедем на речку, купнемся!

До МТС дошли быстро – не так уж тут и далеко было. Комбайнеры в страду ночевали прямо в поле, а вот трактористы с шоферами уже собрались во дворе – ждали директора. Тот не замедлил появиться – тоже пришел пешком, хотя и жил на другом конце станицы, однако ж – в отличие от большинства нынешних российских чинуш – совесть имел и машину («Победу» бежевую) задницу свою возить не гонял, народный бензин экономил.

– Здорово, Степаныч. Что, аванс скоро?

– Как положено, через неделю, – поднявшись на крыльцо, Федот Степаныч строго оглядел шоферов. – Ну, что, орелики? Подходите за раздачей. Та-ак… Ты, Федор – в Заречье, на дальнее поле… и-и-и… у кого у нас «Студебеккер»? У тебя, Микола? Что молчишь? Ты тоже – в Заречье. Остальные все – как обычно – на ток, там комбайнеров заберете да жинок…

– Жинки – это хорошо!

– Ага… только кое-кому за работою их не угнаться. Ладно… Иваныч, что там у тебя со жнейкой?

– К обеду готова будет.

– Хорошо! После обеда займешься трактором.

– Степаныч, нам бы запчастей.

– Председатель после обеда в район собрался – ему и закажем. Только ты подготовь список.

– Сделаем.

– Ну, все тогда. Нечего тут торчать – по машинам!

Выехав на грунтовку вслед за «газоном» Серого, Родион прибавил газку и ходко покатил седом… так и ехал, пока вдоволь не наглотался пыли, а тогда уж чуть поотстал, едва не пропустив повертку на ток, хорошо, кто-то позади посигналил.

На току, под кумачовым лозунгом «Планы партии – планы народа», уже ждали колхозницы, женщины и совсем молодые девахи – как говорил Серега – «гарны дивчины».

Весело ждали, с шутками-прибаутками, с песнями. Так же весело забрались в кузов…

– Ой, Сережка, а у вас что, новый шофер? Молоденький какой… симпатишный… Ой, гляньте-ко, покраснел – стесняется! А как вас, молодой человек, звать? Родион? Прямо, как маршала Малиновского! Ну, что, маршал – поехали! Девки, запевай! Эх, хорошо в стране советской жить…

Работа оказалась несложной, но нудной – подъехать к комбайну, подставиться кузовом, потом привезти зерно через весовую на ток – там в кузов забирались девчонки с деревянными лопатами, разгружали, и снова в поле, а потом опять на ток, и так – все время.

После пары-тройки рейсов Рад знал уже – чувствовал! – каждую выбоину, где надо – притормаживал, прокатывал мягко. Оно конечно, у ЗИС-5 подвеска не та, что у «газона», однако молодой человек приноровился уже – просыпал зерна все меньше и меньше, так что в очереди на весовую даже удостоился похвалы от кого-то у старших коллег:

– А ты молодец, парень – дорогу на лету схватываешь.

Обедали здесь же, на току, под лозунгом, под навесом – рядом уже вовсю дымила полевая кухня. Густой борщ с чесноком и старым салом, на второе – котлеты с макаронами, плюс компот – обед смолотили быстро, без особых разговоров, без шуточек – некогда было, в страду каждая минута – на вес золота. Что и говорить – так упарились, забыли перед обедом и к речке съездить, да что там – забыли, времени не было!

– Ниче, Родька! – выходя из-за стола, хлопнул по плечу Серый. – Уборочную закончим – такие гулянки закатим, ох! Извините-простите!

– Вот-вот, – одобрительно загудели шоферы. – Некоторые молодые тогда и проставятся. А то как же?!

А солнце уже сделалось белым, и в кабине – даже в деревянной, зисовской – было, словно в бане, и пот стекал по любу, и липла к плечам майка, а на зубах скрипела въедливая дорожная пыль.

Не так-то просто наполнялись закрома Родины!

Но Радику нравилось, нравилось крутить баранку, шутить на току с девчонками, ощущая запах только что сжатого хлеба. Да уж, шоферы – это не какие-нибудь драные ворюги-олигархи или чиновнички-взяточники! Настоящие мужики, на которых земля держится. В эти вот времена как раз таких работяг и уважали, в отличие от конторских… Ну, какой мужик в контору пойдет бухгалтером?! Разве что старик или больной. Молодому-то парню на конторском стуле сидеть – позор, вовек не отмоешься, да и какая девка за него замуж пойдет? Никакая. И это было – правильно.

Где-то после полудня – часа в четыре – Радик вслед за Серым завернул на ток – наскоро попить чаю.

У весовой стояла бежевая «Победа» Степаныча, сам же директор, подойдя к ЗИСу, похлопал грузовик по капоту:

– Ну, как машина?

– Ничего, Федот Степаныч, – вытерев губы ладонью, улыбнулся Рад. – Тянет.

– Я вижу, что тянет. В общем так, до вечера я за тебя поезжу…

Молодой человек удивленно моргнул.

– Да-да, – ухмыльнулся директор. – Чего глазами хлопаешь? У председателя колхоза «виллис» его чертов сломался… когда еще ему говорил, чтоб на «газик» сменял. Теперь вот звонил только что, машину просил – в райцентр, вишь, ему надо. А мне, между прочим, некогда – у меня народный контроль вот-вот. Так что, Родион, бери «Победу» и гони к председателю – в город поедешь. У него-то шофер – тот еще прощелыга, машину ему доверить – ни в жисть, а вот тебе… – Федот Степаныч неожиданно улыбнулся. – Только надо заехать сперва домой – сполоснуться. Но, ты не думай – у Кузьмича в райцентре дел много, вернетесь вы к ночи, а может, и за полночь, но утром, чтоб как штык – на работу, усек!

– Усек, – Рад скосил глаза на «Победу» – машинка была, конечно, классная!

– Ну, тогда давай – поезжай… Да не торопись, чай-то допей, не горит же.

Махнув рукой, директор бросил на лавку пиджак и забрался в прокаленную солнцем кабину ЗИСа.

– Да, не повезло тебе, – искренне посочувствовал Серый. – С председателем-то намаешься. И туда ему надо, и туда, и еще, черт-те, знает, куда. Я вон, зимой с ним ездил – все на свете проклял. Ты легковыми-то управлял?

– «Победой» – нет, – честно признался Радик.

– Ну, ничего там сложного, но… Пошли, покажу.

Вдвоем они забрались в салон, уселись на передний диван, именно что диван, а не сиденье – широкий, обитый кожей… или, скорее, кожзаменителем, но все равно – шикарно! Рычаг переключения передач в этой модели располагался на руле – как у какого-нибудь «американца».

– Вот, смотри, – со знанием дела объяснял Серега. – Первую передачку ты всегда с треском включишь, если сразу, а, чтоб мягонько – сначала включи вторую, а потом – оп – двойной выжим – и рычажок вниз – на себя – снова вниз – первая! Простите-извините – никакого шума и треска. Спокойненько тронулся… А в городе – там и со второй можно запросто. Смекнул?

– Да смекнул, смекнул – спасибо.

– А вот этот рычажок видишь? Указатель поворотов, во! Руку в окно не надо высовывать, чтоб сигналы подать. Ну, все… утром встретимся.

Выскочив из кабины, Серый захлопнул дверь, и Родион запустил двигатель, затем осторожненько – как только что показывали – врубил вторую передачку… тут же переключился на первую… тронулся… выехав на дорогу, прибавил газку… Мотор работал мощно, уверенно и тянул – дай боже! Увлекшись, молодой человек едва не проскочил поворот к дому тетки Конкордии. А, уже подъехав, нажал на сигнал…

Возившаяся в огороде Хильда подняла голову… улыбнулась, побежала навстречу.

– Это у тебя теперь вместо коня?

– Можно сказать и так, – стягивая через голову майку, улыбнулся Радик. – А ну-ка, полей водицы… во-он корец возьми… Ага… так… ух, хорошо! Там, в сарае, кажется, старую рубаху видел, должна бы впору быть. Ладно, побежал, некогда.

Чмокнув супругу в щеку, молодой человек быстрым шагом вернулся к машине и, открыв дверцу, обернулся, помахал рукой.

Председатель колхоза «Светлый путь» Михаил Кузьмич Капитонов – грузный мужчина в синем бостоновом костюме и белой полотняной кепке – уже нетерпеливо прохаживался возле правления, у стендов с портретами передовиков и идеологически выверенными плакатами, типа «Колхозник! Береги народное добро!». В левой руке председатель держал объемистый портфель дивной светло-коричневой кожи, а в правой – носовой платок, которым томно обмахивался, время от времени вытирая стекавшие по лбу крупные капли пота.

– А, явился… – устроившись на переднем сиденье, Михаил Кузьмич протянул руку. – Ну, здоров… Чего-то я тебе не припомню? Новенький, что ли? А-а-а, тот, о котором… Ну, едем, едем.

Родион послушно тронул машину.

– Ты, хлопче, не переживай насчет документов да денег, – открыв форточку, шумно вздохнул председатель. – Бывает. Вон, по амнистии много всякой шантрапы выпустили… не блатных, нет, а так, шпанят приблатненых, вот и озоруют, сволочи. Ничо! Скоро их всех припрем, не сомневайся. Ты про поправки к уголовному кодексу слыхал?

– Не слыхал.

– Эх, молодежь, молодежь – во всех же газетах пишут! Теперь три раза по мелкому хулиганству попался – все! За решеточку угодил. Я считаю – правильно. А мелкое хулиганство у нас что? А поскандалил с кем-нибудь в общественном месте, прохожих обругал грубо – вот вам и все. И правильно… Радио-то у Степаныча работает? О!

Протянув руку к панели, Михаил Кузьмич покрутил какую-то ручку… заиграла музыка… оперная, что ли…

МП-3-магнитола, оказывается, тут имелась, просто Родион не обратил внимания. Ну, не МП-3, а что-то вроде – одно радио, но и то по этим временам – роскошь. В машине – и радио! Барство какое-то прямо.

Опера, похоже, председателю не понравилась – он еще половил волн, попалось какое-то утробное «вооруженные решениями партийного съезда, трудящиеся Лаоса показали стойкость и мужество…» – после чего Михаил Кузьмич вырубил радио напрочь.

– Ну, ничего интересного! Нет, чтобы песни какие-нибудь передали… Шуме-е-ел камы-ы-ыш… А, ну-ка, Белград посмотрим… Тут должно ловить!

Опять щелчок… и – музыка… на этот раз, слава богу, не опера, а… рок-н-ролл какой-то! Определенно рок-н-ролл! Би-боп-а-лу-ла… пам-пам-пам…

Дальше председатель не слушал, плюнул в форточку да вырубил звук. А Родион удивился – надо же, Белград рок-н-роллы передает!

– А Степаныч тебя хвалит, – вытерев шею платком, добродушно произнес Михаил Кузьмич. – Говорит – работящий и технику знаешь. Значит, не зря мы участкового уговорили. Что ж, нам шофера нужны – страда, сам понимаешь! Раньше-то бывало и студентов на помощь пригонят, и солдатушек, а теперь – на пленуме сказано, от этого отходить, самим хозяйствовать – «прибыльно, рачительно и разумно». Ну, оно и правильно, если вдуматься – каждый своим делом заниматься должен. А с другой стороны – где ж МТС в страду столько шоферов найдет? Тем более, колхозов-то у нас – наш вот, «Светлый путь», да в Климовке – имени Тельмана, еще «Луч Ильича», и имени Восемнадцатого партсъезда! Четыре колхоза на МТС! Ну. Степаныч, ничего, молодец, справляется.

Председатель еще много чего говорил все в том же духе, Родион его и не слушал, погрузившись в свои мысли – было ведь, о чем подумать. До возвращения участкового осталось десять дней… нет, уже девять, а там… Там – разоблачат, как шпионов. Неминуемо разоблачат, и что дальше? Тюрьма, лагеря? Именно так все и будет, если вовремя ноги не сделать. Болото! Обязательно завтра же съездить… даже и повод не надо придумывать – другу Сереге номер помочь поискать.

– Во-он у того здания тормозни!

Черт! И не заметил, как приехали уже. Город! Нет, скорее – окраина. Железнодорожные пути, пакгаузы, склады… Лозунг – белым по красному – ну, а как же без этого?

«Товарищи, повышайте производительность труда!»

– Тут пока жди, в тенечке, – выбравшись из салона, председатель прихватил портфель и скрылся за дверью какой-то конторы.

Родион тоже вышел, походил вокруг машины, покосился на стоявший неподалеку синий четырехсотый «Москвич», жутко похожий на «Опель», протер стекла тряпкой, потом, распахнув двери – все ж хоть какой-то сквозняк, включил радио – рок-н-роллы послушать.

Ага, рок-н-роллы… Снова какая-то опера… Заунывные песни народностей… Бормотание… Новости. Ну, от нечего делать, можно и новости послушать.

– Прр… шшш…. Георгий Максимилианович Маленков и первый заместитель председателя Совета министров СССР, министр внутренних дел товарищ Лаврентий Павлович Берия по приглашению федерального канцлера Аденауэра посетили первый съезд христианских демократов Объединенной Германии… шшш… прр….

Что такое?

Молодой человек дернул шеей. Послышалось, что ли? Какая в эти времена Объединенная Германия?! Есть ФРГ – обычная, буржуазная, и ГДР, где социализм строят.

А может, со временем ошибочка вышла, может, никакие сейчас не пятидесятые… Нет, точно – послышалось. Да и на солнышке перегрелся – бывает.

Или…

Сидевший в «Москвиче» водитель – пожилой лысоватый дядечка – увлечено читал газету… вот отложил.

– Товарищ… Вы газеточку почитать не дадите? – подскочив, вежливо попросил Радик.

– Газету? А, пожалуйста, бери. Только это – вчерашняя.

– Спасибо большое.

Вчерашняя…

От 3-го августа 1958 года!!!

И – на первой полосе, рядом с Маленковым – улыбающийся Берия! Который еще лет пять назад расстрелян как вредитель и английский шпион!

Глава 2

Август 1958 года. Колхоз «Светлый путь»

Стрелы

Нет, а что дальше-то? Что еще-то в газетах пишут?

«Товарищ Г. М. Маленков на съезде колхозников-ударников», «Выступления тов. Л. П. Берии на торжественном заседании генеральной прокуратуры», «…на встрече со студентами МГУ» Надо же! Хорошо расстрелянный – со студентами встречается, на торжественных заседаниях выступает…

Снова Маленков, на этот раз – среди пионеров. А вот – он же – с Иосифом Броз-Тито. И рядом – опять же – Берия!

«Нормализация отношения с СФРЮ». Однако… А с Китаем, интересно, как?

А не рассорились! Вон заголовок – «Русский и китаец – братья навек!». Визит маршала Булганина в КНР. Совместные маневры.

Позвольте, позвольте… а где же Хрущев? Куда же запропастился харизматичный и по-детски непосредственный советский лидер? Который, судя по всему – и не лидер вовсе. А вот он… на второй странице – «Н. С. Хрущев выступает на партхозактиве МГК Москвы». Что-то слабовато для лидера… Маленков тут везде… И Берия! Берия здесь, Берия там… Выступает… И что говорит? А вот что…

«…постоянно совершенствовать социалистическую законность, расследовать уголовные дела непредвзято»… кто бы спорил? «Постепенно перевести все фабрики и заводы на хозрасчет», «смелей выдвигать национальные кадры», «не теряя бдительности, изжить наконец шпиономанию, которая очень часто мешает реальному делу», «поднять на новый уровень нефтяную промышленность Закавказья»…

И ни слова – о врагах народа, о вредителях, шпионах!

Это не то время!!!

Снова поползли по лбу капли пота… только на этот раз вовсе не от жары.

Это время – вовсе не прошлое той России, в которой родился и жил Родион! Это какое-то свое, параллельное, время, совершенно иной мир, где Берия – вовсе не расстрелян и никакой не подлец, а в общем-то вполне вменяемый лидер, зам Маленкова, ну, Маленков сам по себе – не фигура. Фигура – Берия! Свершено иной Берия, не тот, которого знал по гнусным перестроечным статейкам убогий российский обыватель… другой… Настоящий!

И партия, КПСС, похоже, ничего уже в стране не решает. Все – Совет министров – правительство. И еще – вон, ниже – Съезд народных депутатов.

Совершенно иной мир! И СССР в нем – иной. Уже свободный от многих жупелов и, если так можно сказать, – многообещающий.

То-то участковый… То-то с документами так просто прошло! Да уж – от подозрительности избавились. Не все, правда, но…

– Что, зачитался? – вернувшийся председатель грузно уселся на сиденье. – Трогай, в мастерские поедем.

Они обернулись быстро, вернулись в станицу не к утру – к двенадцати. Оставив машину во дворе МТС, Родион пришел домой в самых противоречивых чувствах. Даже есть не хотелось, и усталости никакой не чувствовал… даже не обратил внимание на необычно взволнованную хозяйку.

– Слышь, чего говорю-то?! – нарезая хлеб, повторила Конкордия Андреевна. – Лида, жонка-то твоя, приболела.

– Что?! – наконец-то врубился Рад. – Как так – приболела? Где она?

– Да сиди, сиди… я ей тут, в комнате, постелила – спит! А вечером-то у ней из носу кровь пошла… бывает.

Господи… Только этого еще не хватало!

Кровь!

– Ты уж один пока в сарайчике поспи…

– Так, может, врач?! Врача вызвать.

– Приходила уж фельдшарица. Сказала – покой. А давление у нее, жинки твоей, нормальное и температуры нет – это уж точно, век свободы не видать! Только что-то бледная вся лебедушка сделалась, как вот, полотно.

И все же, несмотря на недомогание, проснулась Хильда рано, зашла в сарай, пошатнулась, едва не упав. Родион подхватил жену на руки:

– Да что ж с тобой такое, милая?

– Сама не знаю, – голос девушки казался бесцветным и слабым. – Словно бы что-то сдавило грудь. И в глазах померкло. Я прилягу на солому, ладно?

– Иди лучше в дом… нет, я тебе отнесу.

– Пустое… Ты обо мне не беспокойся, милый. Ничего! И не через такие беды проходила.

Болото… Срочно проверить болото. Ведь наверняка можно, можно как-то уйти. Черт… еще и болезнь эта. Не было печали.

Болото. Ведь жрец Влекумер их как-то отправил… как теперь выяснилось – не туда. Но ведь отправил же! Волхвовал да заклинанье какое-то произносил… знать бы – какое? И что не спросил, не поинтересовался? Некогда было… Вот так всю жизнь – некогда! Живем себе, как трава растет, все вроде бы чем-то заняты, чем-то таким важным, без чего, кажется, и жить-то нельзя, а на поверку, если присмотреться, остановиться, оглянуться назад – все это якобы важное более таковым уже и не кажется, наоборот даже. То важно, чего когда-то и не замечали вовсе.

– Как вчера съездили? Запчасти привезли? – первое, что спросил Степаныч.

– Да привезли – едва в машину влезли. Надо было на грузовике ехать…

– И съездили бы, да сам знаешь каждый грузовик сейчас на счету. Ладно, хватит болтать, всем – в поле.

В поле, так в поле – куда же еще-то? Родиону нравилось, хоть и тяжело было – нет лучше и благородней труда, чем труд хлебороба! Это не в конторе бумажную пыль глотать.

На току народу прибавилось, не только девчонки, но и парни, подростки из местной школы, видать – на практику. Дела спорились, машины разгружали быстро.

– Эй, Радик, кваску холодного хочешь?

Это Валька все – девка разбитная, справная. Ишь, как глазом васильковым косит, а грудь, грудь-то под платьишком ситцевым так и ходит.

Тьфу ты… И куда только глаза смотрят?

О другом думать надобно.

Ближе к обеду Родион все ж таки улучил момент, подошел на весовой к Сереге:

– Слышь, Серый, номер-то как, отыскал?

– Да, извините-простите – фиг! – раздраженно отмахнулся приятель. – Вчера весь обед в сухомятку – на болотине этой чуть ли не брюхом проползал. Нету нигде номера – как корова языком. Видать, в трясину затянуло, теперь уж не сыщешь. А Степаныч, вишь ты, косится… ох, чую, грядет скоро расплата!

– Каким ты высоким штилем выражаться стал! Ничего, голову-то не срубят, не те времена.

– Это уж точно – не те! – Серега неожиданно повеселел и согласно тряхнул чубом.

– А я сегодня с тобой хотел на болотину съездить, помочь поискать.

– Да ну его, этот номер, к ляду!

– Ты же в самую-то трясину не заезжал… не мог он в трясину-то улететь, не на крыльях. Вместе-то искать веселее. А хлеба бы на току взяли, да сала.

– Да есть у меня и хлеб, и сало! И картошка найдется, и помидорчики… – Парень задумался и, махнув рукой, весело подмигнул. – А, ладно, Родька, поехали! И впрямь – вдвоем-то куда веселее.

Так и сделали, предупредив бригадира, вместо обеда рванули к болоту – по шоссе, потом по грунтовке, по перелеску.

Остановились, приткнули машинки рядом – ЗИС-5 к «газону».

Серега хлопнул дверью, усмехнулся:

– Видел бы нас кто со стороны, сказал бы – ну, точно горилку пить собралися. По-шоферски – дверь в дверь.

– Ла-адно… Ты по той сторонке иди, а я – по этой. В камышах повнимательнее смотри.

– Да смотрел уж.

Ничего интересного осмотр трясины не дал. Номер, конечно, не нашли – да и не могли бы. Родион когда еще его у Влекумера-жреца видел. Интересно, зачем волхву номер? На телегу себе приладить собрался, чтоб гаишники не оштрафовали? А зачем сороке или галке брильянты? Затем и жрецу номер – так просто, вещь непонятная, авось, на амулет потянет.

Нет, не ради номера Радик сюда приехал, но… ничего такого-этакого на болотине не было! Трясина, как трясина – даже сейчас, в жару, опасная, особо не высохшая и тянущаяся, наверное, на километр, а то и больше. А вокруг – лесостепь, ручей журчащий, овраги – в них травы в пояс нескошенные, деревца чахлые. Одно слово – неудобь, ни ягод, ни грибов нет.

– Ого – следы, глянь-ка! Мотоциклетные.

– Ха! Удивил – сюда многие заезжают – машины помыть.

– Серый, а ты говорил, тут вещи старинные находили?

– Да пацанва! Я и сам. Когда мелким был, сюда, на овраги, в войнушку играть захаживал. Ой, мать ругалась!

– А что такое?

– Ась?

– Спрашиваю, чего ругалась-то?

– Да больно уж далеко от станицы, да и трясина… сколько коров поглотила – и вспомнить страшно. Да и людей. У нас ведь тут того, пропадали.

– А новые не появлялись?

– Чего-чего?

– Ну, раз одни пропадали, то, может быть, вместо них другие объявлялись. Ну, чужие.

– Не-а, – усевшись на кочку, рассмеялся Серега. – Никаких других не было. Окромя вот, тебя с супругой. На, держи лук, сейчас сало отрежу… Ты давай, садись, хватит там шастать.

Родион тоже засмеялся: вдруг привиделся, как наяву, жрец Влекумер – страшный, морщинистый, с ожерельем из змеиных голов… и гаечным ключом на десять – номер у раззявы-шофера отвинчивал! Вот он, вредитель-то, вот он – двурушник и наймит! Одно слово – жрец, навий. Явно не социалистического настроя товарищ, нет! И куда только участковый смотрит? Да-а… а чем черт не шутит, может, Влекумер тоже пробирался сюда, в этот вот мир? Раз уж сумел их с Хильдой отправить. Кто знает? Может, и так? А раз так, то…

– Эй! Ты чего ржешь-то?

– Не обижайся. А сало у тебя вкусное, ум-м!

– Еще б! Матушка засаливала. Эх, хорошо сидим, Радька… еще б горилки! Ничо, вот страду закончим, я тебе скажу, у кого лучше горилку брать для проставы.

– Ага, вот вернется участковый, да скажет, что я – американский шпион.

– А ты что, американский язык знаешь?

– Американский?! Н-нет.

– Ну, вот. Какой же тогда ты шпион? А участкового не бойся, он то будет делать, что ему Кузьмич со Степанычем скажут. А ты у них пока в передовиках. Так и держись! Да и вообще, в колхозе у нас оставайся, не всегда тут такой аврал, бывает и весело. Увидишь еще. Ух, завалим с тобой в клуб на танцы… извините-простите!

– Водички ты не прихватил?

– Прихватил. Лови фляжку.

– Хороша… Серый, ты говорил, будто тут ребятишки играются?

– Да сейчас уже меньше – велосипеды у них теперь, в школе кружки всякие, в клуб кино каждую неделю привозят – зачем им сюда шляться? Теперь редко кто. А что ты спросил-то?

– Думаю, а может, кто из ребят номер твой отыскал?

– Хм… – Серега сдвинул на затылок кепку и покачал головой. – Не, это навряд ли. Нашли б, так на МТС приволокли… хотя могли и не приволочь, кто их знает? А ты, Радь, хорошую идею подал! Обязательно у пацанвы спрошу.

– Еще спроси – не видали ль они тут кого-нибудь? Номер-то твой могли и жестянщику сдать. Есть такие люди – собирают всякую дрянь.

– Знаю – старьевщики. До войны все в городах ходили, «ста-арье-берем!», а с войны – где их только нету. Эти – точно могли. Эх, коли так, плакал мой номер.

– Ничего, другой получишь… или этот можно восстановить.

– Да можно. Прости-извини, обидно только, когда тебя ни за что ни про что растяпой кличут!

Родион поспешно спрятал улыбку – да уж, действительно – «ни за что, ни про что».

– С Митькой Стрелой поговорю, я его сегодня у нас на току видел, – поднявшись на ноги, Серега выбросил мусор в кусты и тщательно вымыл руки в болотной – с темной торфяной водицей – луже.

– Что за Митька Стрела? – насторожился Радик.

– Да есть тут один… Тоже вот, года два назад все сюда, на болотину да в овраги хаживал – целая шобла у них была, в повстанцев играли. Так его тогда стрелой и пронзило, в руку, в предплечье – навылет. И, что интересно – стрела-то чужая, не наша. Лапиков всех пацанов к себе перетягал на дознание – молчали, как проклятые. Мол, извините-простите, дяденька участковый, а только не знаем мы, чья стрела, откель прилетела! Не мы стреляли – и все тут! Главное – и раненый-то, Митька, тоже ничего толком не смог показать. Так, с той поры Стрелой его и прозвали.

– Но ты у него спроси.

– Спрошу, конечно.

Митьку Стрелу Родион вызвал на беседу, проявив хитрость. Уже в конце рабочего дня подкатив на ток, заглушил двигатель, капот откинул – у ЗИСа движок с боковин открывался. Постоял, делая вид, что копается – сам же скинул ремень… обернулся – как раз с тока все к навесу шли, к лозунгам – итоги дня подводить, комсорг школьной бригады— как бишь его? – уже на картофельный ящик взобрался.

– Ну, что ж, я думаю, начнем, товарищи комсомольцы… ну и несоюзная молодежь тоже к нам присоединится. Итак… Сначала о текущем моменте…

– Эй, – Радик ухватил за руку пробегавшую мимо припозднившуюся девчонку. – Митька Стрела – который?

– А вон, слева, темненький, в майке линялой.

– Да вы тут все в линялых майках… Тот высокий, да?

– Да, да, длинный.

Чуть выждав, молодой человек подошел ближе…

– Эй, пацан.

Митька Стрела обернулся, жигнул глазами.

– Движок немножко чиню. Ремень подержишь? – ухмыльнулся Радик.

Еще бы!!!

Техника для пацана – первое дело!

– Ага… Конечно же подержу, идемте…

– Вон тут вставай, смелее… Ага… держи теперь… Молоток… та-ак… Тебя, кстати, Серега-шофер искал чего-то.

– Нашел уже. Не видал я его номера, честное комсомольское, не видал! А видал бы – на МТС отнес бы сразу, я ведь не какой-нибудь.

– Хорошо, хорошо, верю. А никого, случайно, на болотине той не видел. Ну, типа – не пацанов, а взрослых.

– Не, не видел. Да я и не хожу уж туда давно – вырос, игрищами детскими не балую.

– Быва-алый. Сейчас крепче держи… Так-так никого и не видал? А раньше?

– Да и раньше. Хотя…

Так!

Родион насторожился:

– Ну, давай, давай, рассказывай – интересно просто.

– Так я уж и рассказывал вот, участковому нашему, и ребятам. Ну, когда про стрелу. Из болота она прилетел – с самой середины, ну, будто из воздуха.

– Там же трясина непроходимая!

Парнишка вздохнул:

– Вот и я про то. А еще я там бабку видел, как раз тогда и видел… только она ж в меня стрелой – никак не могла!

– Что за бабка?

– Старая, не с нашей станицы, она часто травы всякие собирает… – Митька вдруг замолк, так, что стал хорошо слышен напористый голос комсорга, а потом продолжил уже куда тише: – Я, конечно, комсомолец, в Бога и всякую чертовщину не верю, но… Про бабку ту говорят, будто она колдунья.

– Колдунья? Защелку тут подержи… Все, отпускай.

– Ну, говорят так.

Мальчишка уже явно тяготился беседой, и Радик махнул рукой:

– Ладно, спасибо за помощь.

– Не за что!

– Как хоть эту колдунью зовут.

– Да не знаю я. Из соседней станицы она, из Красноперовки. Колхоз имени Тельмана.

«Несоюзная молодежь» – по пути домой Родиону вспомнилась эта корявая фаза, может быть, потому что он сам и был сейчас «несоюзным». Да и вообще, все гендерные термины, по его разумению, выглядели довольно абстрактно, так же, как и понятие «классы». Вот, что общего между четырнадцатилетним ребенком, полностью зависящим от родителей, и двадцатисемилетним кандидатом наук? Абсолютно ничего! А их обоих обзывают одним словом – «молодежь». Зачем вообще это слово? Запутать все?

Несмотря на позднее время, в доме бабки Конкордии горел свет, сквозь неплотно закрытую дверь падал на посыпанную песком дорожку тоненький светлый лучик. Слышались голоса – в доме явно кто-то был, не с Хильдой же разговаривала хозяйка…

Кашлянув, молодой человек толкнул дверь и застыл на пороге – в нос ударил сильный запах лекарств. Пахло нашатырным спиртом, карболкой, йодом, еще чем-то таким специфическим, медицинским и вызывающим у обычного человека стойкую неприязнь.

– Здравствуйте, Агриппина Петровна, – войдя, Родион кивнул фельдшеру – не первой молодости женщине с завитыми в «мелкий бес» волосами и губками-бантиками, накрашенными помадой такого насыщенного ярко-красного цвета, которому позавидовал бы и Матисс. Назвать бы эту помаду «кровь коммунара» – отличный бы вышел товарный бренд!

Спрятав неуместную улыбку, юноша осторожно присел на табурет и тихо спросил:

– Опять?

– Ох, милай, – покачала головой Конкордия Андреевна. – Опять женушке твоей плохо стало – едва не упала. Она у тебя не беременна часом, а?

– Нет, не беременна, – аккуратно складывая в жестяной чемоданчик с красным крестом шприц и лекарства, отозвалась фельдшерица. – Очень сильная дистония, только вот в толк не возьму – с чего? Ей бы в город, к доктору. Давайте, направление выпишу.

– Так ведь документов-то у них нету, украли, – снова посетовала хозяйка. – А без документов как же ты выпишешь, Агриппина?

– Да, без документов никак. Ей молоко нужно пить, парное.

– Молоко сыщем, у Авдотьи, соседки, коровенка есть и коза. Какое лучше-то?

– Тогда уж лучше козье. И, как отлежится чуть, пусть на воздухе больше будет.

– Она и так, почитай, все время на воздухе.

Провожая фельдшера, Родион вышел на крыльцо, постоял… Вздохнул – Хильда опять спала в доме.

– Да не переживай ты так, хлопче, – сквозь открытую дверь посочувствовала Конкордия. – Давай-ка вот лучше по рюмашке хлопнем. Да не бойся, на работу не проспишь! Разбужу, век свободы не видать, как муж мой, покойничек, выражался.

– А, – подумав, юноша махнул рукой. – Давайте.

Уселся за стол, чокнулся с бабкой. Намахнул, черствым хлебцем занюхал, пригорюнился:

– Дни напролет ее не вижу. Ухожу – в рань, прихожу в темень.

– Да, к доктору б жинке твоей не мешало. Ну, здесь-то уж недолго вам. Поди, у себя там покажетесь. А молочка мы найдем, не сомневайся – отпоим. Ну, еще по одной.

Родион молча кивнул и, снова выпив, спросил:

– А вот, говорят, в колхозе имени Тельмана одна бабка есть…

– А-а-а! – Конкордия вдруг всплеснула руками. – Вон ты про кого! Да, есть такая – Селестиной зовут, а иные… – здесь хозяйка понизила голос, – …еще добавляют – ведьма!

– Что, правда – ведьма?

– Ведьма не ведьма, а травы да заговоры знает. Господи, и что ж это я, дура старая, сразу-то про нее не вспомнила? Она и живет тут, недалеко, в Красноперовке, Селестина-то, последняя околицы хата, многие стороной обходят – боятся, как же – колдунья! И чего только не говорят!

– А что говорят? – живо заинтересовался Радик.

– Да разное, – собеседница отмахнулась и, зачем-то оглянувшись, посмотрела в окно. Видать, колдовская тема была ей не очень-то приятна.

– Все, спать пора, поздно уж.

Молодой человек хитро прищурился:

– И что, даже по третьей не выпьем?

Конечно, выпили – уж не отказала бабка. А под это дело и все деревенские сплетни поведала – о том, кого ведьма Селестина заговорила, кому приворотное зелье дала, а от кого, наоборот, мужиков отвадила.

– А еще соседка моя, бабка Авдотья, видала, как ведовка на метле летала. Летала, летала, век свободы не вилать! Вылетела, мол, через трубу – вжик!

– На метле?

– Ну, это, поди, врет Авдотья-то. Зачем Селестине на метле ездить, у нее и так транспорт есть дюже быстрый. Ладно, схожу завтра к ней.

Эту ночь, упросив бабку, молодой человек провел возле любимой – спал на полу, прислушиваясь к дыханию супруги, слабому, едва слышному. Ну, так и правильно, с чего бы это юной женщине дышать, как паровоз? Нет, бывают, конечно, случаи…

Рано утром, осторожно поцеловав спящую, Родион ушел на работу, на обед же, уведомив бригадира, заехал домой – проведать Хильду. Та все так и лежала, бледная, как выбеленный на солнце холст, и, похоже, не просыпалась.

– Да нет, вставала уже, – шепотом пояснила хозяйка. – Только не ела ничего, даже чаю не попила. Ничего, ничего – вот прямо сейчас и схожу к Селестине.

– Так давайте, я вас подвезу – быстрей будет.

– А вот от этого не откажусь. Уж, сделай милость. Хоть и не далеко, а все ж…

Расположенная на окраине станицы выбеленная хата бабки Селестины ничем не напоминал жилище ведьмы, скорее даже наоборот – чистенькая выбеленная хата с синими ставнями, вишневый садик с беседкою, антенна на крыше.

– Это что же, колдунья телевизор смотрит? – искренне удивился Рад.

– А что ж ты думал? Она у нас вообще личность известная. Ладно, пошла…

– Тетушка Конкордия, а вы б с ней на поздний вечер договорились, а? Ну, чтоб и я при том присутствовал.

– Попробую, – обернувшись, кивнула хозяйка. – Сам понимаешь, не от моего хотения зависит тут. Как Селестина – сможет ли? Да и вообще – вдруг откажет? Ладно, ладно, не журись, хлопче! Уж мне-то отказать не должна, как-никак, когда-то вместе в конторе работали.

Весь день для Родиона прошел, словно в тумане, руки словно сами собой держались за раскалившийся от зноя руль, сами собой двигали рычаги, дорога казалась желтой туманной рекой, а встречные машины – вынырнувшими из того же тумана мороками. Молодой человек едва дождался вечера и, тут же поставив машину, смылся домой, проигнорировав очередное собрание. Хотя комсорг и зазывал «несоюзную молодежь», и очень даже настойчиво.

Еще издали молодой человек заметил струящийся в саду свет – тетка Конкордия ввернула-таки над крыльцом электролампочку, видать – для-ради визита ведьмы. Сговорилась все-таки.

Впрочем… Радик даже присвистнул от удивления: на обочине, возле калитки, тускло поблескивал мотоцикл – тяжелый трофейный BMW!

Участковый?!

Раньше срока явился?

Если так – надо выручать Хильду, вообще – что-то срочно придумывать надо.

Осторожно подкравшись к дому, юноша заглянул в окно… И увидел сидевшую за столом Хильду. Юная женщина выглядела, конечно, осунувшейся, но, как ни странно – веселой. И глаза ее – темно-голубые, как бездонное море, как океан, глаза – сияли!

Ну, не от встречи же с участковым уполномоченным?

Больше не думая, Родион взбежал по крыльцу.

– О! – обернулась сидевшая за столом тетка Конкордия. – А вот и муженек твой явился – не запылился. Ну, садись, садись, погляди на женушку. Ишь, как лучится вся!

– Это вы чего тут, в карты играете? – молодой человек только сейчас заметил лежащую на столе колоду и игральные карты в руках тетки Конкордии, Хильды и… и еще какой-то женщины, худощавой, седой, в старорежимном пенсне на длинном тонком носу… между прочим – в брючном костюме!

– Не бойся, не на деньги, на щелбаны! – засмеялась хозяйка. – Вот, знакомься, это – Селестина Ивановна.

– Здрасьте, – озадаченно моргнул Родион.

– Бон суар, – ведьма почему-то поздоровалась по-французки и, поправив пенсе, пригласила: – Садитесь, молодой человек, с нами играть. Прошу, силь ву пле!

Взяв стоявший у стены колченогий стул, юноша уселся возле супруги и, не удержался, чмокнул любимую в щеку. А, похоже, ведьму-то не зря позвали! Ишь как Хильда-то…

– В преферанс, молодой человек, когда-нибудь игрывали?

– Ну, конечно! Правда, только с компьютером.

– Странное у вашего дружка имечко. Ладно. Конкордия, сдавай, тре вит – побыстрее! Кстати, – колдунья посмотрела поверх пенсне на Радика. – Как там мой мотоциклет? Не угнали еще?

– Стоит. Так это ваш?

– Уи, мон шер.

– И вы это… французский знаете? – совсем уж изумился молодой человек.

– А почему бы мне его не знать? Я, между прочим, в Сорбонне училась, давно, до войны еще… до той, первой, империалистической, как у нас принято называть. О, золотое время – бель эпок! С Клемансо была знакома… милый такой старичок, мон ами Жорж. Да и я была другой – тре жен э тре жоли – очень юной и милашкой. Да-да, молодой человек, что вы так недоверчиво смотрите?

– Да я ничего. А мотоцикл у вас неплохой.

– Мотор вот что-то чихать стал, – вдруг озаботилась ведьма. – Думаю – карбюратор. Вы завтра не глянете? Шофер все-таки, должны бы и в мотоциклетках разбираться. Ну, давайте, давайте, Лидочка, ваш ход!

– Обязательно загляну, – тут же заверил Радик. – Вот, прямо во время обеда и заеду. Часов в двенадцать – устроит?

– Буду ждать, мон шер. Дом-том мой знаете?

– Да знает, – махнула рукой тетка Конкордия. – Ой… бляха ты муха… Одна масть! Чую, Селестина, надают нам щелбанов нынче!

Эту ночь супруги провели в сарае. Хильда, конечно, выглядела исхудавшей, что ничуть не мешало ей проявить самую пылкую страсть. Сама же первой и начала, Родион все ж осторожничал – мало ли, как там у супруги со здоровьем? Ан нет… Юная женушка прилегла рядом, погладила по груди, потерлась щекою, пожаловалась:

– Я соскучилась…

И, быстро вскочив на ноги, сбросила с себя ночную рубашку – смешную, длинную…

Ай да Селестина, ай да ведьма! Ну, ведь вылечила же! Подняла на ноги. Какие там, к черту, доктора? Не годятся и в подметки… Кстати, там на болоте, мотоциклетный след – не ее ли?

Бригадир, да и Федот Степаныч знали уже, что молодая жена Родиона малость прихворнула, а потому отпустили парня на обед пораньше, не сказав ни слова.

Оставив ЗИС на обочине, молодой человек прошел через сад и, покосившись на BMW, вежливо постучал в дверь.

– И чего вы барабаните? Там же звонок есть.

Действительно – есть, вон – кнопка. А Рад как-то и не заметил.

– Здравствуйте, Селестина Ивановна!

– А, Родион… Подождите секундочку, сейчас я выйду. Присаживайтесь вон, в беседке, на лавочку.

Молодой человек так и сделал, хотя брался первым делом посмотреть мотоцикл – времени-то было не так уж и много. Но раз уж хозяйка сказала…

Усевшись в красивую резную беседку, небольшую, но очень уютную, молодой человек положил руки на стол в ожидании ведьмы, которая долго себя ждать не заставила, явилась – в длинном черном платье, с самоваром в руках.

– Чашки с полочки достаньте, мон шер амиии.

– Селестина Ивановна, мотоцикл бы сперва глянуть.

– А что на него глядеть? В порядке все с мотоциклом, – поставив самовар на стол, колдунья поправила сползшее на самый кончик носа пенсне. – Работает как часы. Я ведь не для ремонта вас позвала – для разговора. С глазу на глаз чтоб… Да и вы – я вижу – того же хотите, ведь так?

– Так, – отрывисто кивнул гость. – Можете меня на «ты» называть, так проще.

– Как скажете… скажешь. Ты чай-то пей – вкусный, на семи травах заваренный.

– Спасибо. Спасибо вам за Хи… за Лиду спасибо.

– Спасибо после будешь говорить – я ж ничего еще не сделала, – поставив чашку на стол, Селестина Ивановна взглянула на собеседника требовательно и жестко, совсем как Лаврентий Берия с висевшего в кабинете участкового портрета.

– Дня два-три, много – пять, невесте твоей жить осталось, – негромко произнесла ведьма.

Родион выронил чашку с недопитым чаем:

– Что?!

– И тебе – немногим больше.

– Но… но почему?

– Ты сам прекрасно знаешь, – собеседница прищурилась и стала еще больше походить на всесильного министра внутренних дел. – Вы оба – ты и твоя жена – здесь чужаки. Не наши! Из другого мира явились, ведь так?

– Ну, так… – нехотя признался Радик.

– Я это сразу почувствовала, когда Хильду-Лиду твою увидала… и потом – тебя. Вы – чужаки и не должны быть здесь, наш мир вас выталкивает, отторгает. Оттого все.

– Вы сказали – выталкивает. А не может вытолкнуть туда, откуда мы явились? Было бы здорово!

– Еще б не здорово, – согласилась ведьма. – Только вот невозможно это.

– Да как же невозможно! – волнуясь, выкрикнул Родион. – Ведь мы же оттуда пришли, прошли как-то. Почему же нельзя обратно?

– Теоретически, может, и можно, – собеседница снова кивнула, едва не потеряв пенсне. – Только я вот не знаю – как. Нет, про Чертово болото я знаю, но никогда не пробовала пройти, не пыталась даже.

Гостю вдруг показалось, что эти слова ведьмы слишком уж противоречили ее предыдущему заявлению: то не знает, то знает, но не пыталась.

– Так-таки не знаете? Живя у такого места… За столько лет.

– Настойчивый ты, мон шер, – нехорошо улыбнулась старуха. – На откровенность меня вытягиваешь? Что ж, не хотела говорить, но…

Она сейчас стала еще больше походить на Берию, не на настоящего Берию, а на того карикатурного монстра, садиста и сластолюбца, что рисовали слабому на голову обывателю желтые перестроечные газеты. Это пенсне, тонкие, сурово сжатые губы, злой безжалостный взгляд.

– Не хотела говорить, померли б вы и что? Но, если уберетесь подобру-поздорову – это тоже неплохо, даже лучше еще. Только – хлопотно.

– Да что нам эти хлопоты!

– Кровь нужна. Твоя – чтоб женушке жизнь продлить, хоть на неделю.

– Всю забирайте!

– И еще – чужая. Это чтобы попытаться уйти.

– Как это – чужая? – гость вскинул глаза.

– А так! Ты должен принести в жертву двух человек, – строго сказала колдунья. – Одного – за себя, другого – за женушку.

– А без крови?

– Без крови – ничего не выйдет! В этом деле так – жизнь за жизнь, смерть за смерть. Так, и только так!

– Но ведь вы же сказали, что не пробовали, что точно не знаете!

– Увы, как видишь – кое-что все-таки знаю. Просто не хотела говорить. Убьете на болоте двоих – быть может, уйдете.

– Быть может?!

– Заклинания я тебе дам хоть сейчас. И кровь… кровь возьму, не бойся, немного… солью в крынку для заговора. Уж постараюсь, и женушка твоя, и ты дней десять протянете, а потом – не взыщи. Что смогла – я для вас сделала.

– Спасибо и на этом, – мрачно пробурчал гость. – Кровь сейчас забирать будете?

– Да.

– Заклинания не забудьте. И это… можно еще вопрос?

– Спрашивай. Для того и пришел.

– Вот мы сюда попали, отправили нас. Без всякой крови все обошлось!

– Да что ты! – ведьма скептически хмыкнула и ухмыльнулась. – Вас кто отправлял – колдун?

– Жрец. Навий.

– Это он вам сказал, что без жертв?

– Хм… – молодой человек задумчиво почесал голову. – Честно сказать, я и не спрашивал. Но мы ничего такого не видели – точно!

– Не видели, не значит – не было, – вполне резонно возразила колдунья. – Женушку свою спроси – думаю, она больше знает.

– Спрошу, – Родион тряхнул челкой. – Но ведь я… когда первый раз, просто провалился в болото, уж там-то точно никаких жертв не было! Чисто случайность.

– Случайность – есть осознанная необходимость. Никаких флуктуаций без человеческой крови не будет – о том в древних книгах сказано, я их, кстати, читала… там, в Париже еще. Вообще, страшное это дело, опасное. Для всех людей опасное, для всех наций. Вот и война началась, первая, не с бухты-барахты, тоже вот из-за таких, как ты… Кто-то проник… захотел крови.

– Ну уж вы скажете – война! Там же целый комплекс причин.

– И главное – ее очень хотели. И подталкивали. А про первый раз… опять же, ты из своего мира исчез и ничего больше не видел. В болото, говоришь, провалился? Один? Ну-ну… Уверен, что больше никаких жертв не было?

– Не уверен, – честно признался юноша.

И в самом деле, тогда, на ночном ориентировании, не только он один мог путь срезать – туристы народ ухватистый, хитрый.

– Ну, вот и подумай, – напутствовала на прощание колдунья. – А за заклинанием завтра зайдешь – напишу уж по памяти. Не сомневайся, подействует – была бы кровушка алая.

Находясь в самых расстроенных чувствах, Родион свернул на ведущую к полевому стану грунтовку. Да, называется – поговорили. Узнал, что надо. Лучше б не знал! Десять дней им с Хильдой жить осталось? Кровь нужна. Целых два трупа! А может, врет все старуха? А, если не врет? Десять дней – максимум. Что ж. Хильду только жалко. Но – убивать людей, приносить на болоте в жертву – да еще неизвестно, подействует, или нет? Пятьдесят на пятьдесят. Лотерея. Кровавая лотерея смерти!

Тьфу ты, черт! И откуда он взялся?

Молодой человек в последний момент успел тормознуть, едва не сбив выскочившего на обочину подростка. Затормозил, заглушив двигатель, выскочил рассерженный из кабины:

– Вот сейчас кому-то уши-то оборву! Ты что так, как заяц, на дорогу выскакиваешь?

– Да не выскочил я! – пацан даже не пытался убежать. – Просто шел себе и шел. Это ты, как угорелый несся… Ой! Здорово!

– Привет!

Родион тоже узнал парнишку – тощий, длинный, в линялой майке – Митька Стрела. Тот самый, подраненный. Стрелой из прошлого, между прочим! Откуда ж еще?

– Ну, садись, подвезу.

Обрадованно кивнув, Митька забрался в кабину:

– Ох, ну и жара тут!

– А ты думал – курорт?

Запустив двигатель, молодой человек прибавил скорость и покатил к току.

– А ГАЗ-то помягче ходит, – осторожно заметил пацан.

Родин хохотнул:

– Ишь ты – помягче. Еще б не помягче – ЗИС-то этот до войны еще выпущен. Или в войну.

– В войну. Немцы их рус-фанер называли. Кабина-то деревянная.

– Еще скажи – и бампера переднего нет, – обиделся за машину Радик. – Ходи тогда пешком, привереда.

Скосив глаза, он заметил на левом предплечье парнишки белесый шрам.

– Это тебя стрелой?

– Стрелой, – Митька покладисто кивнул. – Я ж рассказывал.

– Так, говоришь, прямо с середины болотины стрела прилетела?

– Ну, так. Я левым боком к болоту стоял. Или сидел.

– Вот видишь – не помнишь.

– Да помню я все, – отмахнулся парнишка. – Только не верит никто.

– А стрела-то где? На память себе оставил?

– Оставил. Но вначале в музей краеведческий отнес, да там не взяли, сказали – нам только старинные вещи нужны, а эта – видно сразу – новая.

– Хм… новая?

Новая… может быть, кто-то из Радомировых родичей ее и сладил, может, Истр или Тужир даже… Стрела. Прилетела…

Родион снова резко затормозил, так, что его юный пассажир едва не стукнулся лбом о лобовое стекло.

– Что? Опять чуть кого-то не сбили?

– Да нет. Просто, забыл кое-что дома. Ты дальше пешком, ладно? А я назад – обернусь быстро.

– Ладно, – выскочив из кабины, Митька махнул рукой и зашагал по шоссе к видневшейся невдалеке весовой будке.

Не теряя времени даром, молодой человек быстро развернул ЗИС и, приветственно мигнув фарами попавшемуся навстречу Серегиному «газону», свернул к Красноперовке.

Слава богу, ведьма еще была дома.

– Ты чего приехал-то? За заклинанием еще рано, сказала же – завтра заезжай.

– Не в заклинании дело, Селестина Ивановна. В стреле.

– В какой еще стреле? – колдунья удивленно моргнула.

– В обычной… то есть не в совсем обычной. Короче, есть тут такой Митька, паренек лет четырнадцати, так его два года назад на болотине стрелою…

– А, вон ты про что, – догадалась ведьма. – Про стрелу. Слыхала я про тот случай. Да и – можно сказать – присутствовала, коренья да травы разные как раз у болотины собирала. Видала и стрелу. Не наша!

– Так, оттуда, значит, стрела-то?

– Выходит, так. Оттуда.

Родион нервно потер ладони:

– Что же, получается, стреле проникать можно, безо всякой крови, а нам с Хи… с Лидой – нельзя?

– Уж ты и сравнил, – Селестина Ивановна задумалась, уселась на лавку.

– Уверен, стрела эта чисто случайно из прошлого к нам залетела, – подначил молодой человек. – Никто ее специально не посылал, просто сложилось так. И, говорят, тут еще много вещей из прошлого находили?

– Да были, – отмахнулась ведьма. – Помолчи, не мешай думать. Да-а. Мечи находили, точней – только то, что от них осталось, древние… а вот стрелы, стрелы новые были. И одно копье. Та-ак… Массу на скорость… плюс плотность среды… Вы-то ведь не стрелы!

– А какая разница? Те ведь тоже – чужеродные.

– Подожди, подожди, скорость высчитаю.

– Да я уже по дороге высчитал – шестьдесят километров в час примерно. Ну – семьдесят. Так что, если какую-нибудь баллисту-катапульту сладить… или, нет! Эврика! – радостно вытаращив глаза, Родион с силой хлопнул себя по лбу. – Скорость-то невелика! Обычная скорость…

– Мотоциклет свой для экспериментов не дам! – тут же прикинув, что к чему, сурово заявила старуха. – Утопите в болотине, как пить-дать, я потом на чем буду ездить, на метле, что ли?

– Да уж ладно – мотоциклет, – усмехнувшись, успокоил юноша. – Что, в МТС машин мало?

– Ой, убьет меня Степаныч, точно! – ведьма испуганно заморгала. – Коль узнает, что я к порче техники причастна. Хоть и не прежние времена, а вредительство запросто пришить могут. Оно мне надо?

– Да ничего от вас не надо. Заклинание только. Да и что они вам пришьют-то? Напишут в органы заявлении, мол, гражданка Селестина Ивановна путем черного колдовства в отдельно взятой МТС транспортный коллапс вызвала, так, что ли?

– Да, мон шер, – успокоившись, согласилась ведьма. – Довольно смешно получается.

– Довольно грустно будет, если вы нам с заклинанием не поможете!

– Да помогу. Сказала уже! Завтра все, завтра.

– И это… это заклинание точно поможет уйти?

– Поможет! Даст бог, уйдете. Только вот куда – никто не знает.

Веселенькое дело. Ну, что ж – придется рискнуть.

– Да, вот еще что давно сказать хотела, – колдунья задумчиво взглянула на Родиона. – Ты про волшебный венец что-нибудь когда-нибудь слышал?

– Венец? Нет, не слыхал. А что?

– Легенды такие ходили – про корону бургундов и бургундскую же спящую деву. В Париже в конце прошлого века книжка вышла, автор Шарль… Шарль… Тьфу-ты! Фамилию-то запамятовала.

– Так никакая жена моя не бургундка.

– А-а-а… – старуха махнула рукой. – Ну, это я так…

А матушка-то Хильды как раз из бургундов была. И – не простой крестьянкой. Хильда как-то рассказывала, так, вскользь – сама мало что понимала – да Рад внимания не обратил. Как и теперь вот – на корону бургундскую.

Вечером, в сарае, Родион тщательно выспросил супругу о том, что делал жрец Влекумер во время их перехода.

– Во время чего?

– Ну, когда мы на болото пришли, помнишь?

– Да помню, несколько дней и прошло, а сейчас кажется, будто полжизни!

– Вот и мне тоже. Так что там Влекумер делал?

– Он же перед нами ушел, забыл, что ли? А потом, как мы явились, костер жег да заклинания начал читать.

– Да, гундосил что-то. А он один тогда на болота ушел, не знаешь?

– Не один, двух отроков взял, рабов – они ему снадобья все несли да котлы.

– А потом куда эти отроки делись?

– А вот уж этого я не заметила. Мы ж, как пришли, так сразу и вышли… уже вот здесь.

– Да-а, – тихо протянул Радик. – Значит, были все-таки трупы. Права Селестина, права.

– Я вот еще что вспомнила, – задумчиво произнесла Хильда.

– Ну-ну?

– Влекумер-навий огонь в костре раздувал дощечкой черненькой с буквицами белыми… ну, такая дощечка у тебя на повозке теперь.

– А! Понятно – номер. Ха! То-то его Серега «Извини-прости» ищет – не сыщет. Ты как себя чувствуешь, милая?

– Как после болезни тяжкой, – опустив густые ресницы, призналась юная женщина. – Слабость везде. Хотя лучше уже намного, чем в те дни.

– Ничего, – прижимая к себе жену, Родион улыбнулся. – Скоро нам всем хорошо будет. А что – попытка не пытка?

– Ты это о чем?

– Скоро узнаешь.

На следующий день, в обед, молодой человек отправился на болото и хорошенько там все осмотрел, прикинул. Посчитал что-то в уме, сел на подножку верного ЗИСа, задумался. Ну, никак нужная скорость не получалась. Если на ЗИСе, да и на «газоне» даже. Грузовик, он и есть грузовик, а не гоночная машина – фиг тут, на этом участке, разгонится, просто места не хватит. От шоссе к трясине повертка недлинная, а девяностоградусный поворот на скорости не пролетишь, как ни старайся. Вернее – пролетишь… в кювет вверх тормашками!

На грузовике – да-а. Вот если б ведьмин мотоциклет! Или… или – директорская «Победа»!

Крякнув, молодой человек несколько смущенно тряхнул головой – во, замахнулся! На святое. «Победу» задумал угнать… тогда уж мотоцикл лучше… нет, мотоцикл не получится – вдруг озлится колдунья? Пустит вдогонку какой-нибудь наговор, уж точно – никуда потом не денешься, не прорвешься, а если и прорвешься – так не туда. Нет уж, ведьму понапрасну злить нечего.

Та-ак… у кого тут еще подходящий транспорт имеется? В МТС многие ремонтировались, это даже несколько дней проработавший Родион знал. Итак, что имелось-то? В колхозе «Светлый путь» председательский «виллис». Сколько ему годков-то? А десятка полтора, как ни крути. Да и водила там тот еще фрукт, машина наверняка убита уже давно напрочь, тем более, на текущий момент – сломана.

Что еще в колхозе? Да ничего – в МТС вся техника, колхозам в аренду вместе с водителями дается – в лизинг. Легковые есть, конечно, но только у председателей… Да! У участкового уполномоченного мотоцикл! Тоже BMW… или «Ковровец». Нет, с коляской – значит, BMW, трофейный… или Иж. Только он в председательском гараже на замок заперт. А какой из Родиона взломщик? Никакой. Да и сторож там. Пролет с мотоциклами. А если – у местных парней? Не смешите старые тапочки, не так уж еще зажиточно советские люди жили, чтоб каждый сопленосый молокосос мотоцикл имел. Мопедов – и тех еще не было.

В колхозе имени Тельмана что? У председателя… черт его знает, а вот у главного агронома – трофейный «Опель», двухдверный «Опель-кадет», с которого «четырехсотый» «Москвич» слизан. «Опель» подойдет, точно! Агроном позавчера только на МТС заезжал – подвеску поправить. И оставляет он авто, скорее всего, у дома, и дверцы, конечно, открыты – здесь, в деревнях, и дома-то отродясь не запирали, да по всей России так.

Значит, «Опель»…

Ха! А у зоотехника из колхоза имени Восемнадцатого партсъезда? Не у него ли легковой «Хорьх», тоже, конечно, трофейный?! Немецкая техника – шикарная вещь, кабриолет к тому же. Садись да езжай!

Радик даже обрадовался: ишь, как все славно выходит – немного подумал, а уже две подходящие тачки намастырил!

Ага!!! Как же он про директора семилетки-то позабыл? Новенький, недавно выигранный по облигациям «Москвич», сверкающий свеженьким светло-зеленым лаком! Тоже вполне подходящая штука.

Так что есть, есть на чем рвануть при случае… и случай этот надо уже в самое ближайшее время устроить, чего бы это ни стоило! А сейчас… прямо вот сейчас… и подложить соломки. Так, на всякий случай – мало ли? А вдруг – не повезет, и со всей дури – в трясину?! Машина, конечно, не сразу затонет, другой вопрос – выбраться-то из нее как? Никаких тропок да гатей в болотине нет.

Молодой человек задумчиво оглядел прилегающий к болотцу лесочек… оглядел – и улыбнулся. Ну, слава тебе, Господи – те две сушины как раз подходящие – свалить, почти до середины болота достанут, до самой трясины. Вот, по ним, если что – и выбраться. А там уж опять трясти колдунью.

Родион и откладывать ничего не стал – вытащил из-под сиденья топорик, гимнастерочку – Конкордии тетки подарок – скинул. Эх! Раззудись плечо!

Не долго и рубил, правда, вспотел, но то от жары больше. Оба деревца упали как надо. Теперь во-он туда, к их вершинам – и машину направить. А вот здесь, где болотина начинается – из глины нечто вроде трамплинчика сделать. Чтоб наехать с разгона, и… Белокрылою чайкою!

– Эй, Радик!

Выглянув из окна машины – как раз разгружался – Родион увидал у весовой бежевую «Победу» и стоявшего рядом с нею директора МТС.

– Что, Федот Степаныч?

– Подойди-ка.

Директор выглядел как-то необычно смущенно и также смущенно мял в руках кепку.

– Ты это… закончи сегодня пораньше. Вот еще рейс сделай – и шабаш.

– А что? Случилось что-то?

– Понимаешь, участковый с тобой поговорить хочет. Что-то там не срослося с запросами. Да ты не журись, разберемся! Я сам как раз туда, в правление, еду, заодно и тебя захвачу.

– Хорошо, Федот Степаныч. Участковый вернулся уже, что ли?

– Да уж вернулся. Раньше обещанного прилетел – служака он добрый.

Та-ак… И что теперь? Кто поручится, что он, Родион, вообще из милицейского кабинета выйдет? То есть, конечно, выйдет, но уже в наручниках. Значит, нужно вообще до кабинета не доходить. Но грузовик все ж таки поставить, к чему лишние подозрения раньше времени вызывать? Тем более, дорога тут в станицу одна – если что, никуда и не денешься.

Послушно совершив еще один рейс, молодой человек загнал ЗИС на просторный двор машинно-тракторной станции – от «Победы» уже махал рукой директор.

– Ну, заждался уже. Давай скорей – мне из-за тебя на межколхозное совещание опаздывать неохота.

– Да я б и пешком, Федот Степаныч.

– Сказано же – подвезу! Садись быстрее, пассажиром поезди!

Директор тронул машину, едва только Родион успел захлопнуть дверцу. Ехали молча – да и что тут было ехать-то? Километров пять с гаком.

– Ну, ни пуха, – бросив машину у правления, директор и сам выбрался из салона… естественно – оставив в замке зажигания ключ.

Не имели тогда советские колхозники такой дико буржуазной привычки – ключи от машин с собой по карманам таскать! Хорошо жили – правильно. Кто вкалывал – тот и имел. И независимо, где ты там живешь – в Москве или в какой-нибудь там Красноперовке.

Родион и уходить никуда не стал, просто подождал, когда грузная фигура директора скроется за массивной двухстворчатой дверью, уселся обратно в салон, завел. Чтоб не кряхтеть сцеплением, врубил сначала вторую, потом – сразу – первую… не особо газуя, тронулся.

Ни одна собака и ухом не повела!

А Хильда как раз выносила помои…

Тормознув, Родион распахнул дверцу:

– Садись скорей, милая!

– Кататься поедем?

– Гм… Типа того. Ну, быстрей же! Да брось ты это чертово ведро.

Данной конструкцией авто боковые зеркала заднего вида предусмотрены не были. Как только супруга наконец уселась, молодой человек глянул через заднее стекло… и обомлел, увидев сворачивающий с большака мотоцикл. Нет, не с колдуньей, та синие галифе и фуражки с красным околышем не носила.

Радик тронулся сразу со второй, с прокрутом, с перегазовкой – только шины скрипнули. Нижнеклапанный двигатель «Победы» на низах тянул хорошо и разгонялся быстро, так что милиционер быстро отстал, правда, на большаке вновь стал нагонять… Да-а-а… Никакой у него не Иж и не «Ковровец» – BMW! Что и говорить – немецкая техника, она и здесь не подводила.

Втопив педаль до упора, Радик прибавил газу – машина дернулась, уверенно пошла быстрее, мотоциклист вновь потерялся из виду.

Бух…

Ага, потерялся, как же!

Что-то свистнуло, и заднее стекло с треском рассыпалось на осколки!

Стреляет, сволочь! Звездочку на погон зарабатывает. И плевать, что проселок, что машины встречные – вон, тот же «Газон».

– Хильда, пригнись!

Ладно, попетляем… Руль влево… вправо… Пыли побольше поднять… Стреляй, стреляй, техасский рейнджер! Повертку б не проскочить… не проскочить бы повертку ага… вот она… Резко сбросить скорость… Вторую… Повернуть…

Снова выстрел.

В колесо не попал бы, черт.

– Держись, милая… Заклинание выучила?

– Угу.

– Тогда читай – самое время!

Участковый тоже вынужден был снизить скорость на повороте – законов физики даже для милиции еще никто не отменял.

Тем временем бежевая «Победа», взяв резкий разгон, уже мчалась к болоту!

Соскочив с мотоцикла, старший лейтенант выстрелил в воздух и отчаянно замахал рукой:

– Эй, эй, куда? Стойте! Там же трясина… дурни!

Подскочив на кочке, разогнанная машина, пролетев над болотиной метров десять, тяжело шлепнулась в зловонную жижу.

– Ну, вот и приехали, – подбегая, участковый перезарядил пистолет. – Все. Финита!

Глава 3

Сентябрь. Южная лесостепь

Последняя надежда

Странно, но «Победа» стояла на сухом месте – на небольшой полянке меж белоствольных берез с уже появившимися средь зеленой листвы желтыми прядями, предвестниками близкой осени. Вокруг полянки толпился смешанный лес, самый настоящий, не какая-нибудь там реденькая лесополоса. Кряжистые солидные вязы, солнечно-золотистые липы, вечно хмурые осины, березы опять же, а вдалеке, до самого горизонта, теснились безбрежным морем серо-голубые верхушки елей.

– Смотри-ка – брусника! – выйдя из машины, Родион нагнулся и отщипнул пару налившихся красных ягод.

Бросив в рот, улыбнулся – вкусно.

– А говорили, тут ягод нет!

Хильда присела рядом:

– Да, брусницы полно. А мы где, милый? Что-то на ту болотину не очень похоже, скорее – на нашу.

– Да уж, – молодой человек озадаченно почесал стриженный затылок и, запрокинув голову, посмотрел в небо, на котором уже начинали собираться тучи.

Не замедлил и дождик, хлынул, окатил холодным душем… супруги забрались в машину – переждать.

– Заодно хоть посмотрим, что здесь имеется, – улыбнулся Рад.

Ничего толкового, впрочем, в салоне не нашлось, если не считать кучи гаечных ключей и монтировки. Зато бензина был почти полный бак, что, наверное, могло еще пригодиться.

Дождь барабанил по крыше, несильно пахло нагревшимся машинным маслом и еще почему-то – сеном. Или это просто ветер задувал в открытую форточку?

Ведьма Селестина не сказала наверняка – куда именно их занесет, да и вообще – вынесет ли? Теперь приходилось гадать. Что ж… так уж сложилось. Главное, чтоб…

– Ты как себя чувствуешь? – повернувшись, молодой человек обнял жену за плечи. – Слабости нет? Голову не кружит?

– Да нет, – Хильда с улыбкой поцеловала его в губы и тут же призналась. – Разве что так, слегка.

– Ничего, – утешил Родион. – Скоро все пройти должно бы. Ой! Дождь-то вроде как кончился. Пошли-ка, милая, глянем, куда нас все-таки занесло? Да, монтировочку-то я, пожалуй, возьму – пригодится.

Мягко хлопнули дверцы. Молодые люди, пройдя мимо берез, тотчас обнаружили тропку – неширокую, но нахоженную. По ней и пошли, с осторожностью поглядывая по сторонам.

Родион внимательно смотрел под ноги – не блеснет ли стекло или пивная банка? Или. Может, пластиковый пакет занесло ветром или еще какой-нибудь мусор – вестник цивилизации. Нет, ничего похожего что-то не попадалось, увы… А ведь не такая уж и глушь тут была, рядом люди, шоссе, станица. И железная дорога должна быть. Молодой человек остановился, прислушался – поезда не гудят ли?

– Ты чего? – спросила идущая позади Хильда. – Увидел что-то?

– Да нет. Просто так. Слушаю.

– И я… Ой, слышишь?

– Что такое? Поезд? Шум машин?

– Тетерев!

– Тьфу ты, – Радик махнул рукой. – Ладно, идем уж.

Как и следовало ожидать, тропинка вывела путников на дорогу глубокими, кое-где заполненные коричневато-бурыми лужами колеями, ведущую из леса, мимо ручья, к лугу, на котором издалека было видно пасущееся стадо.

– А вон и пастушонок, – присмотревшись, показала рукой девушка. – Под березой, спит. И собака. Ишь, взлаяла! Возьми-ка палку – как бы не бросилась.

– Хороший пес на людей зря бросаться не будет, – резонно заметил Рад, поудобнее перехватывая монтировку, про себя при этом отметив, что колея-то – тележная и проезжали тут совсем недавно тяжелые, запряженные медлительными волами возы.

– На своих не будет, – тихо заметила Хильда. – А вот на чужих. Тихо, псинище, тсс!!!

Юная женщина перешла на готский язык, видимо, от волнения – выскочивший из травы пес выглядел отнюдь не добродушной дворнягой. Здоровенный, мохнатый, какой-то волчьей – серой с желтыми подпалинами – масти, с мощными лапами. Остановившись напротив путников, пес оскалил зубы и зарычал.

– Ты особо-то не щерься, собака Баскервиллей, – подкинув монтировку в руке, негромко предупредил молодой человек. – А то ведь по хребтине-то приласкаю, мало не покажется. Нет, в самом деле, уймись, коли сам себе не враг!

– Цыть, Пардус, цыть! – охолонил уже готового кинуться пса выскочивший на дорогу пастушонок – белоголовый, лет двенадцати, мальчик, в холщовой, навыпуск, рубахе, подпоясаной узеньким пояском, босой.

– Ты откель будешь-то, Филиппок? – ухмыльнулся Радик. – Только не говори, что из церковно-приходской школы! Шоссе далеко? А железнодорожная станция?

Парнишка озадаченно похлопал глазами цвета серого осеннего неба и вдруг неожиданно улыбнулся, показав неровные щербатые зубы:

– А я вас знаю! Ты – Радомир, из Доброгастова рода, а это – жена твоя, готка… забыл, как звать.

– Все-то ты ведаешь! – отвернувшись, молодой человек разочарованно сплюнул.

Он даже не спрашивал, как отрок его узнал – такого вот, стриженного под бокс, побрившегося… Узнал – древние люди редкостной наблюдательностью отличались, чего уж тут спрашивать, а другом думать надо.

Теперь уж яснее ясного – какая тут, к черту, железнодорожная станция? Какое шоссе? За что боролись, на то и напоролись. Вернулись туда, откуда пришли. В прошлое! То самое… провалилось бы оно куда подальше! Одно только хорошо – Хильда больше чахнуть не будет. Ладно – пусть хоть так. Да ведь можно и повторить попытку… правда, если удастся вновь заставить жреца. Но, в прошлый-то раз ведь заставили, да он и сам рад был сплавить конкурентов подальше. Конкурентов на власть в общине, говоря учеными терминами – в соседской общине – местное селение словен состояло из нескольких родов, из которых род старейшины Доброгаста был, пожалуй, самым уважаемым.

– Ты собачку-то привяжи, отроче.

– Угу, сейчас… Пардус, Пардус! А ну, к стаду пошел! Иди-ка… у-у-у, хороший.

– Сам-то из чьих? – хмуро поинтересовался Рад.

– Витенега-старосты челядин, Хвалунко.

– Витенегов, вот как… А сколько ден прошло с тех пор как мы… как нас в селении не стало?

– А вас когда не стало? – пастушонок озадаченно моргнул. – Я ведь тут, на выпасе, почитай, все лето.

– А месяц, месяц какой на дворе?

– Листопад-месяц.

Ага, вот оно как. Сентябрь, значит. Теперь бы еще год уточнить… а, впрочем, чего его уточнять-то? И так ясно – коли парнишка не врет, – четыреста пятьдесят второй, осень. И Господи, и времени-то прошло – всего ничего, месяца полтора, два от силы.

Ладно, что тут теперь стоять?

Родион повернул голову:

– Ну, что, пошли в селение. Отлежимся, подкормимся, а потом… Попытка не пытка, как говорил герой анекдотов товарищ Берия!

– Подожди, – похоже, Хильда пропустила слова супруга мимо ушей. – А ну-ка, отроче. Скажи, как там, в селении? К тебе ведь кто-то приходит, еду приносит, новости рассказывает.

– Да прибегает Госта-опарыш, тож, как и я – раб Витенегов. Только что он знает-то, Госта? Мал еще, от горшка два вершка, одно слово – Опарыш, – Хвалунко презрительно рассмеялся.

– И что же, так-таки ничего Опарыш твой не рассказывал? – недоверчиво уточнила девушка. – Ничего такого в селенье не произошло за это лето? Ну, такого… этакого…

Молодой человек с удивлением посмотрел на жену – не ожидал от нее такой въедливости!

– Этакого? – парнишка задумчиво поковырялся в носу и вдруг прямо подпрыгнул. – Да как же не было, госпожа моя! А ведь было! Доброгаст-то, старейшина, помре! Давненько уж тризну справили.

Вот это новость!

Супруги настороженно переглянулись. Час от часу нелегче!

– Точно – помре? – чуть помолчав, вкрадчиво переспросила Хильда. – И точно ли – Доброгаст, ты не путаешь?

– Да не путаю! Я тож на тризну смотреть бегал, знатная была тризна, любо-дорого! И страву устроили – вои промеж собой до крови бились, и трех лошадей славному Доброгасту с собой дали, и рабыню, чтоб услуживать, и еще малых рабов, отроков.

– Ага, – сплюнул сквозь зубы молодой человек. – Тризну, говоришь, справили…

– И страву! Славная страва была, славная.

– Влекумер-навий все устраивал?

– Он.

Родион скривил губы: ну, конечно же Влекумер – кому ж еще-то?

– Значит, сейчас Истр-воин в роду Доброгаста за старшего?

– Не, – подумав, отозвался отрок. – Не Истр. Истр ушел, говорят, к готам. Его в смерти отца и обвинили. Нож Истра в груди старца торчал, вот оно как!

– Нож?! – вскинув глаза, Рад тряхнул головой. – Истр родного батюшку жизни лишил? Да не поверю.

– Судилище собирали, видоки нашлись, послухи.

– Послухи? И кто ж? Влекумер-навий?

– Не, не он. Хотобуд-вождь с Ятвигом-воином. Хотобуд этот нож Истру и подарил. Приметный такой.

– Что-то?! – изумился юноша. – Хотобуд – теперь вождь?!

– Над дружиною – старший!

– Вот оно как, значит. Быстро же все тут, без нас… Истр бежал к готам! Ты слышала, милая?

Хильда задумчиво кивнула:

– Слышала. Может, нам не стоит в селенье идти?

– Подожди, – Радомир повелительно махнул рукою. – А кто же теперь в Доброгастовом роду старший?

– А нет никого! Мужиков там давно еще готы повыбили, воинов забрали гунны. Да приберут к рукам родичей Доброгастовых, уж это понятно – коль старшего в роду нет.

– Постой… А Тужир? Ну, парень такой кудрявый, песни все пел…

– Да знаю я Тужира. Знал.

– Что значит – знал?

– На охоте погиб Тужире.

– Тьфу-ты!!! – искренне огорчившись, Радомир нервно потер ладони. – Да что ж у вас тут все перемерли-то?! Слушай-ка, а ты правду ли говоришь-то?

– Родом, Мокошью и всеми богами клянусь – правду! А Витенег наш, может, род оскудевший к своему прислонит или другой кто.

– Я ему прислоню! – Радомир погрозил монтировкой неизвестно кому и снова с остервенением сплюнул.

– А Хотобуд еще не женился? – быстро спросила отрока Хильда. – Не приискал себе жену?

– Да нет, не слыхал.

– Ну, так приищет, – девушка толкнула в бок задумавшегося супруга. – В Доброгастовом роду, милый мой.

Молодой человек усмехнулся:

– Всегда знал, что у меня умная жена. Так поспешим!

– Поспешим! – отрывисто кивнула Хильда. – Заявим свои права на род. Теперь ты – старший!

Махнув рукой пастушку, супруги быстро зашагали по дороге – к селению.

– Но почему Хотобуд? – на ходу недоумевал Радомир. – Мерзкий тип, хлюпик – все это знают. Правда – умен… не столько умен – хитер, скорее. И коварный – этого не отнимешь. Честно говоря, я думал, Ятвиг будет дружинным вождем.

– Не забывай, Ятвиг – сын наложницы и в своем роду – никто. Как он может стать вождем? Кто рабынича выберет?

– Да-да, ты права, милая. Ятвиг – при Хотобуде. Хотобуд – ум, Ятвиг – сила, а вместе – власть. Доброгаста нет, нет и, увы, Тужира… ах, жаль, жаль, славный был парень! И с братцем Истром что еще – непонятно.

– Доброгаста убили другие старосты – Витенег, Межамир, Сдислав – старики… молодых воинов в их родах нет… – Хильда нехорошо усмехнулась.

– Понимаю тебя, женушка! При удачном раскладе Хотобуд все селение под себя подомнет! А что? Этот может. Хитрости и коварства у него на троих хватит.

– Еще о Влекумере не забывай. Сколько знаю, Хотобуд всегда при нем был, ты ж сам и рассказывал.

– Да, да!!! Вот именно! – молодой человек с силой хлопнул себя по лбу. – Влекумер! И как же я мог позабыть о жреце? Не Хотобуд – Влекумер всем заправлять будет! Хотобуд так, пешка… вернее сказать – марионетка, есть такая игрушка на ниточках, вот навий их дергать и будет. А мы при таком раскладе для него – самые опасные люди! Как всем было хорошо, когда нас не было!

– Да, милый, – готская красавица спокойно кивнула. – Вот так же произошло и с моим родом. Погиб отец, воины. И все! И я уже – никто. А ведь когда-то…

– Я знаю, ты у меня – августа! Помнишь, что значит это римское слово?

– Латынь я ведаю – забыл? И даже лучше, чем ты, милый.

– Да ладно уж… лучше… – Рад помолчал, потом резко обернулся. – Хильда! Может, тебе все-таки не стоит возвращаться в селенье? Ведь рядом твои соплеменники готы.

– Там меня ненавидят… все, кроме, пожалуй, священника, отца Ингравда. Я ведь приблуда, забыл? Матушка моя – из бургундского племени. Да и… ты что, хочешь меня сильно обидеть?

– Извини, извини, милая, – подойдя, молодой человек обнял жену и ласково поцеловал в губы. – Просто я о тебе беспокоюсь. И не хотел бы, чтоб…

– О, муж мой, я буду с тобой везде и всегда, – тихо, но твердо произнесла Хильда. – Если нам предстоит умереть, мы умрем вместе!

– Нет уж, милая, – с усмешкой возразил Радомир. – Пусть лучше умрут наши враги!

– Поистине славно сказано.

Они двинулись дальше, меж сжатых полей и дубовых рощ, вдоль блеснувшей в зарослях ивы речки. Родион невольно вспоминал, как объявился здесь в первый раз, как поначалу никак не мог понять, где очутился – все искал какие-то признаки цивилизации: вышки сотовой связи, железную дорогу, автомобили. Как наконец осознал… И до чего ж стало неуютно и жутко. Если б не Хильда, белокурая красавица из снов. И еще был родич-покровитель – древний, давно погибший богатырь Радомир, имя которого и принял Радик. Радомир – древний победитель готов – сгинул где-то в том самом болоте. И Родион чувствовал его дух внутри себя – молодой человек хорошо понимал местную речь, умело сражался, да и вообще – чувствовал себя в здешних условиях, как рыба в воде. Пока был тут, рядом с болотом – могилой князя Радомира. Но вот, как только болото осталось далеко, так все умения куда-то делись и пришлось овладевать всем самому – заново учиться владению мечом, стрельбе из лука, речи. Слава богу, учителя попались хорошие – «гунн» (на самом деле, германец) Варимберт; франк, ветеран всевозможных войн и заварушек, Хлотарь; Миусс – мальчишка-гунн, непревзойденный лучник, забавно коверкающий готскую речь – совсем, как учитель джедаев Йода. О, кого только не было в войске могущественного гуннского властелина Аттилы, много позднее прозванного Божьим Бичом! И Радомир – пусть не по своей воле – сумел занять там достойное место, настолько достойное, что Варимберт-херцог доверил ему привести новое подкрепление. Собрать налог кровью!

А, кстати, на этом и можно сыграть! Мол, он, Рад, явился сюда ненадолго – вот наберет дружину, и… А как же род?! Род, который стал для Радомира своим. Нет, совсем негоже бросать его на произвол судьбы, отдав в жадные лапы жреца Влекумера. Надо что-то придумать. Ладно, поживем – увидим.

– Похоже, пришли, – Хильда кивнула на показавшийся за деревьями частокол, с недавних пор ограждавший селенье.

Доброгастово – так его называли соседи, свои же обходились и вовсе без названия. Просто – селение, и так ясно.

Перекинутый через местами обвалившийся ров деревянный мосточек уже успел порасти травой, видать, давненько его не убирали. Никто не нападал? Ну, а кто? И без того все окрестные племена платили дань гуннам, чего делить-то? Хотя, если подумать – найдется. Те же луга, охотничьи угодья, да мало ли? Будут в достатке воины – сразу же всплывет, что соседи что-то должны… другое дело, что воинов-то почти и не осталось уже – всех выгребли гунны.

– Эй, кто? – все же на воротной башенке маячил часовой – совсем еще молодой парень, чернявый, с ухмылкою.

– Глаза протри, чудо! – надменно вскинул голову Рад. – Я – Радомир из рода славного Доброгаста! А это – моя супруга Хильда. Не узнал, что ли?

– Теперь узнал, – присмотревшись, кивнул воин. – А я – Горност. Погодьте, сейчас открою ворота.

Ага, слез. Заскрипел засов. Распахнулись створки.

– Входите. Долго же вы гуляли! Все уж думали – сгинули. Влекумер-навий сказал – утопли в болоте.

– Как видишь, выплыли, – скривился Родион.

– Ой… – воин – он был без кольчуги и бос, лишь за поясом виднелся кинжал – округлил глаза. – С волосами-то у тебя что, господине? Неужто, ведьма какая остригла?

– Сам остриг – вши задолбали. Понимаешь – вши!

– А-а-а… Еще помогает волосы чесать гребнем.

– Благодарствую за совет.

– Или водой известковой мыть.

– И одежка у вас чудная…

– Тьфу ты. Тебе какое дело, что у нас за одежка? – молодой человек отмахнулся. – Лезь уж на пост, Аника-воин! Копье свое не забудь.

Прихватив прислоненную к частоколу рогатину, юноша проворно усвистал на вышку.

– Ну, – сворачивая к Доброгастовой усадьбе, зло прищурился Радомир. – Поглядим, что тут.

На улице, похоже, стоял сентябрь, в селении все были заняты полевыми работами – кое-где еще заканчивали жатву, кто-то распахивал огневище, оставшееся от спаленного леса, а кое-кто уже боронил поля под озимые. В полях работы хватало, да и на усадьбах не сидели без дела, не было у этих людей такой привычки – бездельничать. Для того, чтоб выжить, нужно было работать – много, упорно и тяжело.

– Слышишь? – останавливаясь у небольших ворот в сложенной из камней ограде, Рад обернулся к супруге. – Вроде орет кто-то?

– Орут в поле пахари, – поправила – вот же язва! – Хильда. – Да, кто-то говорит… похоже, приказывает, распоряжается.

– А вот мы сейчас посмотрим, кто там так обнаглел? – раздраженно сплюнув, Родион ударил в ворота кирзачом, а потом и забарабанил кулаками. – Эй, черти! А ну, открывай!

Звякнув цепями, во дворе разом вскинулись псы, заблазнили, зашлись в лае.

– Кого там несет? – нелюбезно осведомились с усадьбы.

– Отворяйте, говорю, сволочи!

И слова-то, конечно, еще такого не придумали – сволочи, но смысл был именно такой, и нужные слова вылетали изо рта сами собою.

– Вот я те отворю, вот взгрею! А ну! Кто там такой смелый?

Сказали – «тако хоробр» – Радомир уже в уме переводил все.

– Ну?

Ворота распахнулись, явив стоявших во дворе, у обширной мазанки покойного Доброгаста, людей – длинного, чем-то похожего на глисту, мужичка с сивенькой бороденкой, одетого, впрочем, в отнюдь не дешевый, готской работы, плащ, и сопровождавших его подростков – иначе не скажешь – в доспехах дубленой кожи и с копьями. Вся эта гоп-компания, похоже, деловито пересчитывала гусей и уток, коих проворно пригоняли рабыни и слуги.

– Ты кто таков?! – брезгливо выпятил нижнюю губу сивобородый.

– Ты у меня спрашиваешь, тварь? – Родион гордо скрестил на груди руки и обвел взглядом слуг. – Что, людищи? Хозяина своего не признали?

– О, боги! – слуги и рабыни переглянулись, одновременно упав на колени. – Радомире! Володетель наш, господине! Ой, госпожа! Счастие-то какое, радость-то…

– Вижу, вижу, признали. А вы что лаете?! – молодой человек по-господски строго прикрикнул на собак.

Видя такое дело, псинища на всякий случай заткнулись и помахали хвостами.

– Та-ак! – зловеще окинув взглядом враз потерявших всю свою наглость пришельцев, Радомир, углядев прибежавшего на шум старичка-управителя, подозвал его жестом. – Ну? Это что еще тут за продотряд? И комиссар этот, сивый, что-то мне незнаком.

И старик, и сивый, и подростки-воины дружно хлопнули глазами, ничего толком не поняв из только что прозвучавшей тирады.

Сивобородый лишь поклонился:

– Чево-чево, осподине?

– В ухо счас дам! – вконец разозлился Радик. – Стоило только ненадолго уехать… Устроили тут беспредел без меня! Кто послал?! За каким хреном?

– Господин Хотобуде велемши…

– Ах, Хотобу-у-уд… Ладно! Разберемся! Я сам с ним перетру. А вы все – вон отсюда пшли! Скажете Хотобуду – истинный хозяин объявился! Да не один – с хозяйкою. Ну?! Что встали?!

– Да мы, осподине… – еще раз поклонившись, сивобородый махнул рукой воинам. – Уходим пока, парни. Все господину доложим.

– Давай, давай, жалуйся! Попутного ветра в широкую спину. Хотобуду – привет. Скажите, еще свидимся.

Пришельцы поспешно ушли, боязливо косясь на Рада – уже успевшего прославиться богатыря, к тому же друга самого Варимберта-«гунна», которого в окрестностях боялись все – и словене, и готы.

– Ну? – выпроводив со двора незваных гостей, Радомир раздраженно оглянулся на слуг. – А вы что встали, любезные? Нет, милое дело – хозяин с хозяйкой с утра не жравши, а они тут гусей пасут! А ну, живо зажарили во-он того, жирного. Да не кота ловите, дурни – гуся!

– Ой, как я спать хочу, – входя в мазанку – тут все (даже уже выделившаяся знать) жили в таких вот полуземляночках с глинобитным полом, широкими лавками-ложами и полукруглым очагом в углу.

– Воды нагрейте – помыться! – продолжал распоряжаться Рад. – И сена принесите свежего… ох, ну и смрад же здесь! А меч мой где? Ведь здесь же, на стеночке вот, висел! Куда дели? Как это – не видели? Я вам дам – не видели? Кто ж тогда видел-то?

– Тише, тише, милый, – успокаивала не на штуку разошедшегося муженька супруга. – Чего так раскричался-то?

– Так ведь, правда и есть – добрый меч был, – сняв стресс, молодой человек быстро успокаивался, даже привалился к разлегшейся на лавке жене. – Хлотаря-франка подарок.

– Это с синими сапфирами в рукоятке?

– Не, другой. С синими сапфирами – то у Истра, братца, был, а у меня простой, но надежный.

– Так ведь ты его с собой брал, когда Влекумер волхвовал, а потом там, в болотину уронил, в трясину.

– Точно уронил?

– Своими глазами видела… век свободы не видать!

– Ого! – изумился Радик. – Ты сама-то поняла, что сказала?

– Так тетушка Конкордия всегда божилась.

– Слава богу, хоть не «честное пионерское»!

Молодой человек хмыкнул, глянув на старое, тетки Конкордии, платье, выцветшее, явно Хильде великоватое и забранное булавками в смешные, топорщащиеся на боках и спине, складки.

– Сирота ты моя, сиротинушка.

– Ты чего смеешься-то? – обиженно дернулась девушка. – Платье мое не нравится? Так мне и самой. Сейчас и сброшу. Только помоги расстегнуть, там сзади…

Сзади были пришиты пуговички, тоже сиротские, беленькие, такое впечатление – от кальсон. Едва сдерживая смех Родион расстегнул одну, вторую, третью… четвертая отскочила сама – неплотно была пришита. Обнажив худенькую спину, молодой человек поцеловал ее меж лопатками, погладил плечи… что-то треснуло… платье? И черт с ним, все равно не носить.

– Эй, эй, ты что делаешь?

– Глажу твою грудь. Тебе не нравится?

– Вообще-то, нравится. Но мог бы и сам сбросить все эти дурацкие тряпки.

Молодой человек не заставил себя долго упрашивать, уж, конечно, можно было его понять, особенно, когда освобожденная от одежды Хильда повернулась, обняла мужа за плечи, прижалась, призывно открывая губы для поцелуя…

С жаром целуя жену, Рад продолжал ласкать ее прекрасное тело, такое трепетное и гибкое, ощущал шелковистую нежность кожи, ямочки на пояснице, и…

Ах!

Томно дыша, влюбленные супруги повалились на ложе, молодые тела их слились, а в голове будто ударил колокол тягучим и сладостным звоном. И все вокруг померкло, и стучала в висках молоточками кровь, и было их сейчас только двое – Хильда и Родион. И никого…

– Милая… как хорошо, верно?!

– Осподине, кадку ставить куда?

Господи… Это кто еще тут? Не вставая, молодой человек медленно повернул голову, увидев только что вошедшего раба с деревянной бочкой в руках. Невольник был молод, но, как видно, силен, сквозь нечесаные светлые патлы пронзительно синели глаза, а на шее – на шее поблескивал железный ошейник.

– Так кадку-то куда?

– Там, в уголке поставь. Что это у тебя за украшение? Никак в побеги пускался?

– Пускался, осподин, – парень тяжко вздохнул.

– Чего ж не убег?

– Поймали. Да и народа моего уже нет, вырезали дулебы, один я и остался. Без роду теперь, без племени.

– Мстить, небось, будешь?

– Уже отомстил, – раб хищно скривился, и в синих глазах его полыхнуло на миг жуткое злое пламя.

А ведь он совсем еще юноша, – почему-то подумал Рад. – подросток.

– Тебе сколько зим?

– Вроде пятнадцать прошло. Точнее не помню.

– Да ты кадку-то не держи, поставь наконец! Что пялишься? Красивая у меня жена?

– Очень! Я раньше думал – таких красавиц и не бывает.

Тут Хильда не выдержала, зашлась в смехе, ничуть не стесняясь, спросила:

– Это ж в какой глуши ты жил?

– На полночь идти долго-долго. Там где стужа, где льды и день зимой – синий да черный. А летом… – парнишка мечтательно улыбнулся. – Летом почти по полгода день – длинный, светлый.

– Ты нам сказки-то не рассказывай – «по полгода день», – махнув рукой, передразнила Хильда. – Ладно врать-то! Кадку поставил? Давай-ка, воды неси! Ох, уж эти мне невольники.

– Слушаюсь, госпожа, – юный раб поклонился.

– Постой, – задержал его Радомир. – Как твое имя?

– В родных местах Ирманом звали.

– Ирман, значит. Я смотрю, ты парень смышленый. Что-то я тебя плохо помню.

– Так и я тут недавно, и года нет.

– Ясненько. А что насчет Истра с Тужиром скажешь? Знаешь таких?

– А то как же! – отрок вдруг улыбнулся. – Славные парни, веселые, Тужир – песенник, а Истр меня хотел с собой в поход, к гуннам взять, да Доброгаст-старейшина не дал. Не доверял мне.

– Тебе, пожалуй, доверишь, – Радомир махнул рукой. – Ишь, ошейник-то! Ладно, ступай, после поговорим, вечером.

– Добрый отрок, – неожиданно прошептала Хильда. – есть в нем какая-то надежность, уверенность, сила, я чувствую.

– Ты грязь лучше свою почувствуй, вон, все плечи черные, давай-ка мыться!

– На себе посмотри, о, муж мой!

Вымывшись, переоделись в чистое, пообедали, закусили бражку гуськом с яблоками пареными, ароматными, вкусными, потом вышли во двор – народ, что от Доброгаста остался, собрали, человек сорок, если с невольниками считать. Маловато, конечно, но ведь и в других – соседских – родах немногим-то и больше, а у того же, скажем, Сбыслава – так и меньше даже.

Плохо, что истинных родичей мало осталось – кто с Радомиром к гуннам ушел-сгинул, кто на охоте погиб, а кого – соседушки-готы убили. Справных мужиков всего-то с дюжину и осталось, ну и рабов, конечно – для вспашки да выпаса, хватит, а так – почитай все женщины да девки, да ребята малые.

– Да уж, – Рад грустно поник головой. – Наследство…

Воинов-то почти и не было, разве вот только те мужики – да и то, какие они воины? Земледельцы. Вся молодежь к гуннам по налогу кровью ушла, а те, что вернулись – Тужир, Истр – где теперь? Эх, Тужир, Тужир, друже… Не петь теперь тебе своих песен, не петь.

Старичок управитель, подойдя, поклонился:

– Не желаешь ли чего приказать, господине? Все сполним – рады.

– Я виду, что рады, – Радомир тряхнул головой. – Что-то запамятовал – тебя как звать-то, старче?

– Творимир-старец.

– То-то и он, что старец. Вот что, пусть пока личный состав занимается по распорядку.

– Че-го, осподине?

– Ну, что делали, то и делайте. Все по хозяйству.

– А Хотобуде…

– А Хотобуде пусть пустую вьюшку хлебает! – разозлился молодой человек. – Ой, как вы мне надоели, Господи-и-и… Кто у вас теперь господин? Я?

– Ты, оспо…

– Вот и радуйтесь!

– Так мы и…

– Все! По местам. Да…. Невольник тут один шастает, Ирман.

– Есть такая приблуда.

– Ошейник с него снимите.

– Ошейник?!

– Немедленно! И пусть ко мне зайдет, живо.

Махнув рукой, молодой человек обернулся к стоявшей рядом жене:

– Милая, немного вздремнуть не хочешь?

– Не, расхотелось уже, – Хильда с самым деловым видом озирала двор. – Пойду лучше пройдусь, все имущество подсчитаю.

Одобрительно кивнув, Радомир сдул упавшую на глаза челку:

– Вот-вот, подсчитай. А то есть тут, в селении, люди, до чужого добра жадные – глаза завидущие, руки загребущие – совсем как у российских хапуг-миллионщиков, ни дна им ни покрышки, тьфу! Давай, давай, милая, учетом займись, а я оружие проверю и воинов.

– Воинов?

– Ну, будущих воинов… так оно верней будет.

Строевой смотр – как про себя называл задуманное мероприятие Родион – он начал с того, что, зайдя в дом, намахнул кружку браги и, завалившись на лавку, принялся ожидать визита Ирмана, на которого имел кое-какие надежды – больше просто опереться было не на кого, а этот… этот мог стать человеком надежным, обязанным ему. Родиону, всем… Ну, пусть не всем, но многим. Вот это многое молодой человек и собирался предложить невольнику, в коем опытный глаз Хильды уже отметил весьма полезные для задуманного новоявленным вождем рода дела.

– Господине…

– А, Ирман! Заходи, заходи, садись вон там, у порога, на лавочку, рано тебе еще рядом со мною сидеть… Но, может, когда-то такое и станется, и даже куда скорей, чем ты думаешь. Да, садись же, не стой! Ошейник, я смотрю, с тебя уже сняли.

– Сняли, мой господин. По твоему приказу.

– Ясно, что по моему, по чьему же еще-то? Мечом владеешь? – Радомир пытливо взглянул на раба.

Тот качнул головой:

– Нет, господин, не обучен. Зато рогатиной, стрелами…

– Только не говори, что на медведя один ходил и белку в глаз бил! – насмешливо прищурился хозяин усадьбы.

– Х-ходил… н-на медведя, – запинаясь, кивнул Ирман. – И белку.

– Ты не думай, я тебе испытаю – и скоро.

– Всегда готов, господин!

– Ишь ты, всегда готов – юный пионер, что ли? Ладно, не зря я тебе спрашиваю – дружину хочу!

– Дружину?

– Не общую, на все селенье – свою. Больно уж много соседей на род мой зарятся. А доверить такое дело мне, окромя тебя, некому. Ты ведь всех отроков на усадьбе знаешь – кто на что способен?

Посветлев лицом, парень поспешно кивнул:

– Всех, господине!

– Вот и подбери к завтрашнему дню, сколько получится. Ну, и сейчас – человек семь – высоких, крепких.

– Таких у нас и нет, господин. Сам знаешь, всех гунны забрали.

– Ну, положим, не всех, – хитро прищурился Радик. – Я там, среди рабов, совсем неплохих парняг видел, высоких.

Ирман беспокойно дернулся:

– Ты сказал «из рабов», господин?

– Именно так.

– Тогда найду. Но… сейчас семь не найти – от силы пяток сыщется, многие на полях – а вот завтра приведу дюжину! В обиде не будешь.

– Давай-давай, – Радомир ободряюще махнул рукой. – И этого, Творимира-старца покличь – пусть ждет у амбаров.

Махнув вторую кружку – вкусная бражка оказалась, холодненькая, брусничная – молодой человек перевязал заново ремни постолов – чтоб обувка не спадала, и, потуже затянув пояс, вышел во двор и зашагал к амбарам с видом осанистым и важным. Чтоб и сомнения ни у кого не возникло – кто теперь истинный хозяин усадьбы.

– Жду, жду, господине, – подбежав, поклонился старик. – Что прикажешь?

– Амбар с воинским снаряжением где?

– А вона!

– Ну, так веди! Поглядим, что тут у вас осталось… точнее – у нас осталось.

Осталось, увы, немногое. Ну, луки, стрелы, рогатины – этим никого не удивишь, а вот насчет мечей – с этим было туго. Нет, обычные-то, железнокованые мечи – были, и в избытке, ржавели себе в простых деревянных ножнах без собой пользы. А вот что касается мечей настоящих, стальных, закаленных, свое собственное имя имеющих… С этим было плохо, проще говоря – таковых вообще не нашлось. Понятно, вещь дорогая, надежная, вот в смутное время-то и украли. Ладно, пусть хоть такие… Радомир лично отобрал пяток более-менее приличных, поманив мальчишку-раба, велел отнести к кузнецу, сам же тщательно осмотрел висевшие на стенах амбара щиты и – с позволенья сказать – брони. Круглые щиты из досок и обтянутой дубленой кожей плетенки, конечно, того, прохудились, однако вид имели вполне даже солидный, грозный – лишь чуть подновить, чем тот же кузнец и занялся, заодно выпрямив помятые шлемы, что валялись в том же амбаре в углу – навалом.

– Хозяйку покличь, – выйдя из амбара, приказал старику-управителю Рад. – Она где-то там, на заднем дворе ходила… Хильда, любовь моя! Помнится, у тебя когда-то пектораль была золотая, ну, на праздники ты ее надевала… и браслетики.

– Почему была? Все там же, в нашем жилище так и висит. А что ты спрашиваешь?

– Да, понимаешь, – молодой человек невольно замялся, даже взглядом вильнул. – Нужно для очень важного дела. Дашь?

– Да бери, – Хильда пожала плечами. – Чай, понадобится, так еще подаришь.

– Умница ты моя, красавица писаная. Иди, поцелую!

Ближе к вечеру к официальному визиту уже было готово все. Ирман притащил четырех парней-рабов, из которых хоть более-менее что-то представляли собой лишь трое – пусть тощие, да зато хоть понимали слова, четвертый же – звали его совершенно по-тургеневски Му-му – вообще был полным идиотом, даже говорить не умел, а только мычал – оттого и прозвище. Зато силен был, зараза, да и вид имел представительный – этакая гора.

– Ирман, а этот человек-гора слова понимает? – покосившись на дурака, тихо поинтересовался Рад.

– Приказы – понимает, – с готовностью кивнул раб. – Только надо ему объяснить… я – могу.

– Ладно, – молодой господин махнул рукой, – Пусть и он идет. Только скажи, чтоб ничего не смел делать – просто стоял да вращал глазами. И не разговаривал!

– Так он и так, господине, не говорит.

Кузнец – нелюдимый, до самых глаз заросший косматой бородою, мужик – уже успел к этому времени расплющить пектораль Хильды и полученным сусальным золотом щедро украсил рукоятки мечей и ножны. Подновил и щиты – они по-прежнему рассыпались бы от первого же удара, но с виду теперь выглядели вполне комильфо. Нашлись на всех и чистые рубахи, и плащи, и даже дорогие готские фибулы в виде каких-то устрашающе забавных зверюшек – то ли единорогов, то ли птеродактилей. Обуть тоже удалось почти всех, кроме дурачины Муму – у того оказалась такая лапа, размер, наверное, сорок седьмой, если не больше.

– Черт с ним, – подумав, Родион шмыгнул носом. – Пущай уж босым идет – жаль терять такую фактуру.

Смачно сплюнув под ноги, молодой человек поправил на плече роскошный бирюзовый, с серебряной вышивкой, плащ, найденный, как и все прочее, в бездонных сундуках Доброгаста, и, откашлявшись, совершенно по-сержантски рыкнул:

– Отделение… Становись!

Аники-воины дружно моргнули.

– В одну линию, говорю, выстройтесь. Да по росту!

– А-а-а, – кивнув, Ирман взял за руку Муму, отвел. – От тут стой, чудушко!

– У-у-у, – довольно замычал дурень, судя по дикой улыбке на меленьком – совсем не по телу – лице, затея господина ему очень даже нравилась.

Еще бы! Волосы гребнем расчесали, дали новый плащ с красивой застежкою и еще оглоблю от старого воза, на котором когда-то возили глину да снопы.

– Так, товарищи бойцы, давайте знакомиться. Ирмана я уже знаю… ты, Муму, стой… Вот ты кто? – молодой человек остановился возле стоявшего в центре юноши с русой, недавно стриженной под горшок, шевелюрой и степными, вытянутыми к вискам, глазами болотного цвета.

– Кто таков, отвечай?

– Иксаем кличут. В робичичах.

– Понятно, что не в князьях. Лет сколько?

– Того не ведаю, господин.

– Хм… с виду четырнадцать есть, в воины гож. Копьем владеть умеешь? Ну, рогатиной?

– Не, господин. Не довелось.

– А стрелой зверя бил?

– Я, господине, тележник. Колесо могу сладить или колодезь.

– Вот и славно! Значит, с секирой управишься запросто, – Радомир подошел к следующему… потом отступил на шаг, осматривая абсолютно одинаковых парнишек – темненьких, но светлоглазых, выглядевших еще совершеннейшеми детьми.

– Сержант! Тьфу ты – Ирман! Что, постарше-то не нашлось людишек?

– Нет, господин, не нашлось, – парень виновато развел руками. – Эти изо всех – самые старшие. Близнецы-братцы. Этот вот, слева – Линь, а справа – Горшеня. Или наоборот, да, господине, без разницы.

– Понятно – что в лоб, что по лбу. Что умеют – даже и не спрашиваю. Коровам хвосты крутить разве что.

– Они камнями метко кидаются, господине.

– Камнями? Ну, хоть что-то. А ну-ка… Вот ты, – Радомир ткнул пальцев в грудь Линя… или Горшени. – Бери-ко камень. Во-он в тот горшок, что на плетне, у дома, висит, попадешь?

– Так, разобьется же.

– Ты сначала попади, чудо!

– Кинуть, что ль?

– Кидай, кидай, сказал уже!

Мальчишка примерился, прищурил глаз… в-вухх! От горшка только осколки полетели.

– Молоде-е-ец! – одобрительно ухмыльнулся Рад. – А пращой – можешь?

– Пращой-то куда как сподручнее, господине!

– Славно! Братец так же может?

– Угу.

– Хорошо, проверять не буду, так уж и быть – поверю на слово. А ну, животы подтянули! Р-равняйсь!.. Равняйсь, говорю! Это значит – вы все должны ровненько встать… вот у тебя, Иксай, куда ноги вылезли? Видишь, где все? Подтяни, подтяни носки-то… А это что еще за лапы? А, тьфу ты, черт… ясно же – чьи.

Еще раз оглядев воинство, молодой человек в принципе остался доволен – собранная им командочка практически ничем особенно не отличалась от российской армии – такая же помесь детского сада с сумасшедшим домом.

– Ладно, воинство. Пошли!

Взобравшись на белого жеребца, поспешно подведенного стариком управителем, Родион помахал Хильде и с неспешной важностью выехал со двора. За ним нестройной толпою шагали пятеро воинов-гридей… рабов. Ну, уж кто нашелся.

Впрочем, выглядели все – особенно издали – очень даже прилично: развевались на ветру разноцветные плащики, солнышко отражалось в шлемах, играло зайчиками на золоченых рукоятках мечей. Богато, богато выглядели, что и говорить.

– Ну? – проехав полсотни шагов, обернулся в седле Радомир. – И где же Хотобуд с Ятвигом живут? На чьей усадьбе?

– Ни на чьей, господине, – Ирман покачал головой. – Они в новом доме живут, с молодыми воинами.

– А, вот уже до чего дошло социальное расслоение! Дружинники отдельными домами живут, – гулко хохотнул молодой человек. – Ладно, показывай, куда ехать?

– А вона-а, к дальним воротам.

По пути, бросая работу, к процессии присоединялись любопытствующие – Витенеговы, Межамировы, Сдиславовы… Радомира о цели визита не расспрашивали – старосты сие считали невежливым, а остальные рылом не вышли и заговаривать со столь достойным – сразу видать! – господином опасались. Как бы за непочтение оглоблей по хребтине не получить. А потому, прямо на ходу выдвигали самые дикие версии.

– Радомир-вождь рать готов воевать собрал, теперь уж отмстим им!

– Не, не готов – с гуннами схватиться хочет.

– И не схватиться, а наоборот – войско им ведет.

– Не-е-е… Это они за невестами к готам собрались!

– Зачем же Радомиру невеста? Он же женат?

– У доброго воина должно быть много жен.

Гордо глядя вперед, Родион еле удерживался от смеха – почему-то так и хотелось сейчас обернуться да крикнуть: «Песню за-пе… вай!»

Интересно, чтоб они спели? Что-нибудь фольклорное, типа – ой то не вечер, то не вее-е-чер… Нет, надо все-таки с ними хорошую строевую песню выучить – веди-и-и, Буденный, нас смелее в бой! – любимый марш старшины Дормидонта Кондратьевича.

– Вот, господине, – забежав вперед, Ирман показал рукою. – Пришли.

– Ого! – удивился Рад. – Не хилую они себе домину отгрохали. По иностранным чертежам – видать сразу. Казарма, как есть – казарма. Плаца вот только еще не хватает – чтоб было что подметать да зимою от снега чистить.

Действительно, жилище Хотобуда и его дружины представляло собой обычный длинный дом, точно такой же, как и у готов, – наполовину в земле, с обложенной дерном крышей.

– Без окон, без дверей – полна горница людей, – задумчиво пробормотал молодой человек.

– Не, господине, – Ирман поднял голову. – Двери-то есть, вон там, дальше.

– Пошли кого-нибудь мелкого – пусть объявит, мол, Радомир князь приехал с проверкой! Живо пусть все выходят.

– А, может, господине – лучше нам к ним в дом?

– Не лучше! Где там наш чертушко с оглоблиной развернется?

– А-а-а!

– Бэ-э-э! Ежели что не так пойдет, пущай Муму оглоблею всех подряд угощает!

– Это он любит, обрадуется.

– Горшеня!

Послав гонца в дом, стали ждать… недолго: из «казармы» тотчас же вывалили любопытные, в их числе – и сам Хотобуд, и Ятвиг, как всегда – хмурый. Хотобуд выглядел так себе, не особенно-то представительно, губошлеп чернявый. Уж каким уродился, таким уродился – ни красный княжеский плащ, ни меч на богато расшитой перевязи положения не спасали и облик особо не облагораживали. Ятвиг… тот, конечно, выглядел посолиднее, но место свое знал и вперед не совался.

Еще были воины – тоже в основном зеленая молодежь, да другим и неоткуда взяться-то было – год назад гунны ведь почти всех подчистую забрали.

– Слышал, что ты вернулся, – подбоченясь, ухмыльнулся Хотобуд. – Что ж – хлеб-соль! Угощениям моим не побрезгуй… или боишься, что отравлю?

Радомир тоже ухмыльнулся в ответ и, спешившись, ответил по-молодежному – уклончиво, так что и не поймешь – согласился, не согласился, пошутил…

– Типа как бы да. Но раз уж приглашаешь… У тебя в доме-то темновато, поди?

– Ха! А о римских лампах ты ничего не слышал? – не преминул похвастаться самозваный вождь. – У меня четыре таких – все воинской доблестью добыто!

Ага… Родион про себя усмехнулся: станется с тебя доблесть, как же! Скорей, коварство да предательство. Или выменял у кого-то – это-то запросто. Воинский вождь, ишь ты… Вождишко!

– Вот, гостюшко дорогой, проходи. И вы, старейшины, проходите!

– Надеюсь, лишних людей ты не позовешь – посидим свободно, в просторе.

– Не позову, – сквозь зубы бросил вождишко. – Слуги только. И ты своих не зови…

– И я – только слуг. Линь, Горшеня – со мной, Иксай – коня береги, Ирман – с Муму у дверей встаньте.

Угощение, честно говоря, было так себе, зато бражка – добрая, Радомир под разговор целых три кружки выпил – Хотобуду с Ятвигом тоже из той же корчаги наливали, так что насчет яда – вряд ли чего подмешали, не травить же самим себя? Да и старейшины – Витенег, Межамир, Сдислав – те сидели молча, словно статисты.

Беседа шла, в общем, вяло – так, ни о чем. Хотобуд, конечно, пытался вызнать – где Радомир шлялся, да, может, с кем союзы завел? Да Рад не пальцем деланный, чтоб отвечать – улыбался только да травил байки.

То же самое делал и Хотобуд – как ни выспрашивал гость о смерти Доброгаста, о Тужире да Истре – ни слова четкого не добился. Чего и следовало ожидать, Хотобуд, он же тоже – не пальцем…

– Значит, Доброгаст – от ножа Истрова. А Тужир – на охоте?

– Да, да, стрела случайная… Вот, утку попробуй, гостюшко, добрая утка и тиной почти не пахнет, это потому что в крупе.

– Да про Истра-то скажи что-нибудь!

– Предатель Истр! Убийца! Батюшку родного зарезал. Горько говорить – но так. Ведь так, старейшины?

– Так, так, – дружно закивали гости. – Доказательств тому представили.

– И что, Истра вы судили?

– Суд был, да. По всем нашим законам. К смерти корнованием приговорили… так ведь бежал, упырь!

– Ладно, поговорим еще о том суде. Поди, Влекумер-навий и судил? А, кстати, где он? Чего-то не видать.

Старейшины переглянулись, а Хотобуд скорбно поджал губы:

– Совсем плох стал наш жрец. Волхвует плохо, гадает – хуже некуда. Люди говорят – ушла от него колдовская сила. Так бывает, да – на все ведь воля богов.

Вот это да! Молодой человек чуть не поперхнулся бражкой. Вот этого он не ожидал, вот уж новость, так новость, не хуже той, что про Берию. Влекумера – слили! Ну, надо же… Молодец, Хотобуд – умен, ничего не скажешь. Жреца обыграть – для этого одной хитрости мало. Всех старейшин нужно было подговорить, перетянуть на свою сторону, да и воинов… как же он управился-то за полтора месяца? С другой стороны, и навий вел себя со старейшинами, мягко говоря, не корректно – слишком уж властолюбив был, да и влияние свое слишком явно показывал. А люди этого не любят, тем более – старейшины. Что же они, Влекумера совсем, что ли, – того? Родион даже испугался – кто ж их с Хильдой теперь отсюда отправит-то?

– И что навий?

– Новый у нас теперь навий, Радомире, – усмехнулся в усы Сдислав. – Посейчас в кущах, волхвует. К празднику, к свадьбам – придет.

– И кто же он?

– Из наших, рода доброго.

Судя по тому, как улыбнулся старейшина, Рад догадался – из чьего именно рода был новый жрец. Понятно все – слишком влиятельный волхв – кому нужен? Эх, Влекумер, Влекумер – за что боролся, на то и напоролся. Властушки захотел? Получи, фашист, гранату! А Хотобуд-то, Хотобуд – умен, хитер, сообразил – не всю власть под себя подгребать надо, со старейшинами поделиться – обязательно. Он – их поддерживает, они – его. Новый жрец – человек Сдислава. Рука руку моет, и Доброгаст, видать, в этом комплоте был лишним. Таким же, как вот сейчас – Радомир, своим появлением испортивший всю малину.

– Так что, старый-то жрец? Тоже помер, что ли? Не удивлюсь.

– Да нет, не помер. Уйде.

– И куда же это он уйде? – молодой человек язвительно оглядел собравшихся. – Только не говорите, что в кущи! Мне б его найти… морду набить – давно кулаки чешутся! Это ведь он нас с Хильдой заплутал…

Старейшины переглянулись, вроде бы как обрадованно, но…

– Нет, – качнул окладистой бородою Витенег. – Не знаем мы, где его кущи. Странствует.

Нижняя губа Хотобуда зло дернулась, что вовсе не укрылось от внимательного взгляда Радомира. Ага, ясненько. Жив, жив Влекумер – старейшины его специально придерживают, чтоб мало ли что… Те еще хитрованы, особенно – Сдислав с Витенегом. Вроде бы и вместе, но каждый – сам за себя. Ревнивцы – никто силой и властью выделяться не должен… Доброгаст вот попытался – умер. И вряд ли – сам.

– Ты-то вот что нам скажешь, Радомир, Доброгастов сын? – осторожно поинтересовался Сдислав. – Аттила-рэкс, тебя пославший… ждет?

– Ждет, – не стал скрывать Рад. – Не меня – воинов.

Старейшины покивали:

– Ну да, ну да. И где ты их наберешь? Лучше всего – у готов. У них молодежи много. Да ведь и стоит ли набирать? Аттилу-рэкса, говорят, разбили ромеи?

– Разбили, да, – молодой человек согласно махнул рукою. – Но – не до конца. Аттила еще себя покажет! И те, кто его хоть в чем-то ослушаются, долго не проживут!

– Ага…

Старейшины надолго задумались. С одной стороны, им, конечно, хотелось выпроводить опасного конкурента, тем более – такой удобный случай – однако, с другой – давать ему воинов тоже не очень-то выгодно. А кто здесь останется? С кем, ежели что, за власть-то биться?

– Ин ладноть, – Сдислав пристукнул ладонью по столу. – О воинах, о дани гуннской потом поговорим, будет еще время.

По всему длинному дому неслышно сновали слуги; Хотобуд иногда подзывал кого-то, что-то шептал, приказывал, искоса поглядывая на гостей. Ладно, старейшины, но вот ему, Хотобуду, Радомир – уж точно, как кость в горле. В любом случае! Уйдет к гуннам – заберет полдружины, останется – первый конкурент. Однако эту старую сволочь – жреца – надо найти, и как можно скорее. А заодно – отыскать истинных убийц Доброгаста и Тужира. И тех, кто оклеветал Истра. Найти и отомстить, как того требовал голос крови.

Ладно… молодой человек улыбнулся – все ж таки, не зря он сюда явился: теперь старейшины точно знают, чего ожидать. Вернее, им кажется, что знают… пусть.

Вечеринка затянулась надолго, пировали всю ночь, и когда Радомир вышел наконец из длинного дома, на улице уже вовсю занимался рассвет. Рядом с домом лениво догорал костер, мерцая кроваво-красным светом, и порывы ветра разносили по всему двору пепел, серый и теплый, чем-то похожий на кошачью шерсть.

Воины Хотобуда кемарили кто где, точно так же, как и «отделение» Рада: узкоглазый Иксай прикорнул прямо тут же, у костерка, чуть в стороне, в травище, посапывали близнецы, а в кустах жимолости, бросив свою оглоблю, паровозом храпел дурачинушка Муму.

– Идем домой, господине? – ведя под уздцы коня, выскочил неизвестно откуда Ирман.

– Идем, – Радомир улыбнулся. – Давай, буди всех. То же еще – воины. Придется уж вами заняться как следует… если время будет.

На башенке, над воротами, маячил темный силуэт часового в плаще и шлеме, где-то уже вовсю гоготали гуси да вскинулся, залаял, пес.

Доброгастовой – ныне Радомировой – усадьбе все уже проснулись, старик Творимир шлялся по двору, распоряжался:

– Вы, девки – на птичник, вы – на морковку, а вам, отроки – навоз на конюшне вычистить…

– Вижу, дела идут, – усмехнулся Рад, въехав во двор. – Госпожа не вставала ли?

– Не, господине, еще не поднялась.

– Ладно, постараюсь не разбудить.

Бросив поводья коня подбежавшему мальчишке-рабу, хозяин усадьбы, стараясь не очень шуметь, подошел к дому… И тут же застыл, увидев выползающую из приоткрытой двери ядовитую гадину – серую, с черным узором.

– Ах ты ж, тварь!

Выхватив меч, Радомир вмиг разрубил змеюгу на части и, охваченный самыми дурными предчувствиями, ворвался в дом…

Раскинув в стороны руки, Хильда лежала на полу, недвижная, бледная…

– Милая-а-а!!! – молодой человек с криком припал к любимой.

Мертва! Сердце уже не билось.

Глава 4

Осень 452 г. Южная лесостепь

Венец на удачу

– Боже! Боже, за что мне все это? За что?

Вскрикнув, Радомир бросил меч на пол. Жалобно звякнул клинок.

– Милая моя… милая…

Чувствуя, как едят глаза слезы, молодой человек поцеловал жену в мертвые губы, холодные и чужие…

Поцеловал… и замер. Вдруг показалось… Нет, в сам деле – дыхание, едва-едва… А ну-ка!

Рванув на Хильде рубаху, так, что обнажилась грудь, Рад припал ухом… холодная, холодная кожа! Но сердце… сердце билось, едва слышно, медленно: тук… и через полминуты – тук…

Жива!!!

Молодой человек опрометью бросился во двор:

– Эй, кто-нибудь! Кто понимает в укусах?!

Увидев искромсанную змею, в дом осторожно зашел старик Творимир, склонился над девой.

– Ну? Ну? – нетерпеливым шепотом вопросил Рад. – Что надо делать-то? Может, яд отсосать? Или отвар какой-нибудь.

– Ничего, господине, – ободряюще улыбнулся дед. – От гадючьего яда мало кто умирает. Вот меня, помнится, несколько раз чикали и ничего. На ложе ее переложим.

– Да-да, конечно, – юноша поспешно подхватил супругу на руки, перенес.

– Теперь надо раздеть, поискать место укуса.

– Раздеть? Ах, да.

Места укуса они так и не нашли – его просто не было, никакой – даже самой микроскопической – ранки.

– Что-то на змею не похоже, – удивленно протянул старик. – Обычно бы распухло все, а тут… сам, господине, видишь. Не, не змея это!

– А что же тогда?

– Может, падучая? Так и на падучую не шибко похоже. Но отвар надо дать.

– Отвар, отвар! – в отчаянье воскликнул молодой человек. – Беги давай, вари свое снадобье. Господи, что же делать-то?

– Волхва бы позвать, – авторитетно заявил Творимир. – Влекумер-навий с любой болезнью справился бы. Да вот только где его отыскать?

– Вот именно – где? Ладно, давай, делай снадобье.

Осторожно укрыв любимую волчьей шкурой, Радомир прилег рядом и сам не заметил, как заснул. А проснулся – от шума: управитель принес отвар.

– И как же мы ее поить будем? – озадаченно промолвил молодой человек.

– Ты ее, господин, усади да подержи. А я – ложкой.

Так и сделали – скормили весь котелок – Хильда глотала, глотала!.. но глаза ее так и не открывались и сердце билось все так же медленно – тук… тук… тук…

– Пусть поспит теперь, – убирая котелок, прошептал Творимир.

– Поспит? – Рад невесело усмехнулся. – Так она и так не просыпалась. Прав ты, старик, волхва, волхва надо звать. Иди… Да! Ирмана ко мне покличь.

Витенег! Похоже, он знал, где скрывается Влекумер, наверняка – сам же его и прятал. Судя по его мимике там, на пиру. Но кто же – змею? Найти, наказать, пытать!

– Звал, господин?

– А, Ирман… Вот что – расспроси тут всех. И это, с Витенеговыми кто-нибудь из наших общается, дружит?

– Найду, господин.

– Тогда ступай. И побыстрее все делай.

Ни хуже, ни лучше Хильде не становилась, юная женщина все так же лежала недвижно, и сердце ее билось еле слышно, медленно. Как совсем недавно, там… Что, опять началось? Нет, не может быть, ведь этот мир для Хильды – родной.

Молодой человек тряхнул головой, словно бы отгоняя нехорошие мысли. Вышел во двор, прошелся… заниматься не хотелось ничем, хотя вроде и надо бы потренировать «воинство», но – зачем? Вообще, к чему все? Зачем он сюда стремился, рисковал, для того, чтоб любимая супруга снова вот так вот лежала?

– Господин, – покашлял снаружи Ирман.

– Заходи, – Радомир уселся на лавку, помассировал пальцами заломившие вдруг виски.

Юноша, войдя, поклонился:

– Вчера здесь были дружинники Хотобуда. Приходили, якобы искали тебя. А мы ведь в это время уже находились там, в воинском доме.

– Ах, вот оно что!

– Думаю, они и подбросили змею.

– Очень может быть, очень, – Рад задумчиво поскреб подбородок. – Но ведь здешние гадюки не такие уж и ядовитые. Если б хотели убить, действовали б наверняка.

– Не думаю, чтоб они хотели убить, господин, – согласно кивнул Ирман. – Просто предупредили, чтоб не делал ничего такого, что может не понравиться Хотобуду и его прихвостням.

– Ха! – молодой человек качнул головой. – Хотобуду само мое возвращение – как кость в горле. Я так понимаю, он на эту усадьбу вострился?

– Да, господин, так.

– А вот, когда Истр… Когда погиб Добргогаст, что, в доме, кроме него да Истра никого не было? И никто им ничего не приносил? Квас там, брагу?

– Была одна наложница, немая, – ухмыльнулся парень. – Ну, как вот наш Муму, только поумнее да и красивая – говорить нечего. Ее первым делом на тризне и… отправилась в иной мир вместе со своим последним хозяином. Доброгаст ее привечал, теперь они там, вместе.

– Ну да, ну да, – покачав головой, Рад вскинул глаза. – Откуда ж она взялась, эта немая?

– Сдислав-староста подарил… или – Межамир…. Нет, Сдиславе.

– Подарил? С чего бы? По какому поводу?

– Или не подарил… обменял на что-то, врать уж не буду, лучше у Творимира спросить, он поточней знает.

– Спроси, – молодой господин махнул рукой. – Или, нет… пусть лучше сюда придет.

– Сейчас я его позову, господине, – поклонившись, невольник быстро вышел наружу.

Творимир-управитель явился тотчас, словно стоял здесь же, за дверью, подслушивал. Сразу и пояснил:

– Немка ее звали, немую-то. Сдиславе-староста ее за два воза сена предложил. Своего-то сена у них в роду нынче мало – лето сухое выдалось, а покосы у Сдиславовых по-на пригорках, вот он у Доброгаста сена и попросил. А Немка как раз то сено разгружала, Сдислав на ее и показал – бери, мол, рабыня справная, а не понравится, так по осени грекам-купцам продашь.

– Угу, угу, – покивал Радомир. – А ты-то сам при сем присутствовал?

– А как же! – едва не разобиделся старик. – Я ж с Доброгастом повсюду. Тем более – по таким делам. Девка-то, Немка, вилами управлялась – любо-дорого посмотреть. Почитай, одна два воза на сеновал вбросила, не каждый мужик справится! Употела вся, бедная, рубаху сняла, да к колодцу – мыться. Думала, не видит никто, ан нет – Сдиславов парень как раз кваску испить повел, под навес… Тут и девка. Вот Сдислав ее и предложил.

– Сдислав… А что за парень?

– Здоровый такой, а глазки маленькие, серые. Ятвизем кличут.

– Может, Ятвигом?!

– Во-во, я и говорю. Он теперь с Хотобудом-воем, Ятвиг этот.

– Понятно. Немая девка, значит.

– Она и шум подняла – выскочила, руками замахала… а сказать-то ничего не умеет! Да что уж тут.

– Ясно, – Радомир покосился на спящую красавицу – Хильду – и негромко продолжил: – И что потом с этой немой?

– А ничего такого, господине. Отправили вместе с Доброгастом к предкам. Раз уж она ему так понравилась.

– А она что?

– Убивалась. Руки заламывала, словно б звала кого-то… Вот Муму ей по голове приложил кулаком тихонечько – чтоб унялась. А потом уж Влекумер-навий – ножом по горлу. За ней следом и многих. Доброгаст не последний человек был, так и селенье наше соседи по сю пору кличут – Доброгастово. Келамег, отец Доброгаста, тут первый жил, а потом уж эти явились, пришлые – Межамир, Сдислав, Витенег.

– Понятно, соседская община называется, – молодой человек вздохнул и снова помассировал виски. – Голову что-то ломит.

– Посейчас, господине, отвар принесу. Да и женушку твою попоить бы надо.

Радомир так и промаялся до самого вечера, толком и не поел – не было аппетита – и не поспал – сон не сон. Лишь как стемнело, забылся на лавке нехорошей смурной дремой, да привиделось вдруг – Хильда встала, пошла! Рад обрадовался, вскочил на ноги:

– Милая!

Нет, девушка все так и лежала.

Зато снаружи, во дворе, вдруг разлаялись псы. Послышались чьи-то шаги, голоса…

– Говорю – до утра обожди, уважаемый! Господин только прилег.

Да кого там еще принесло-то?

Встав с лавки, молодой человек распахнул дверь, впуская в дом свежий ночной воздух:

– Кто там такой, Ирман?

Жуткая фигура, высокая и худая, скользнула из темноты. Кто-то хрипловато кашлянул, засмеялся.

– Ты звал меня, князь? Я пришел!

– Влекумер!!! Навий!

– Тсс!!! – фигура испуганно дернулась. – Прошу тебя, князь, не говори лишнего. Не надо, чтоб знали.

– Понятно, – Радомир скупо кивнул. – Ну, заходи, раз пришел – гостем будешь. Ирман! Кто его видел?

– Я, господин. И еще – Иксай, он сейчас сторожит на воротах.

– О том, кого видели – молчите. Кстати, а как нашли?

– Через Витенеговых. Наши-то близнецы, Линь с Горшенею, с пастушонками Витенеговыми дружатся. Те и подсказали.

– Не хотел бы – ни за что б вы меня не нашли! – язвительно усмехнулся жрец.

– Да ла-адно, – тряхнув головой, Рад обернулся к Ирману. – Вели принести чего-нибудь… браги там, яств… Нет! Лучше сам принеси, так оно верней будет.

– Исполню все, господине.

– Вот и славно. Ну, давай, проходи, навий. Садись вон, на лавку, за стол. Сейчас светильник зажгу.

– Если только очень и очень тускло.

– Окон тут нет, не подсмотрят! А свет мне нужен, кое-что хочу тебе показать, вернее – кое-кого…

– Знаю, – жрец тихонько засмеялся. – Знаю, о ком ты. О женушке своей, Хильде – готской деве!

Взяв в очаге угли, молодой человек зажег длинный фитиль глиняной масляной лампы. По стенам и потолку, словно бесы, запрыгали длинные черные тени, и желтый, какой-то звериный, отблеск отразился в темных глазах жреца.

– А ну-ко, посвети, – Влекумер склонился над девой, дотронулся рукой до лба, оттянув веки, заглянул в глаза. Покачал головой, уселся.

– Нет, это не змея и даже не отрава.

– Ну, слава те…

– Просто твоя супруга – ни жива и ни мертва, – загадочно пояснил гость. – Она уже не в этом мире, но еще и не в том. Между!

– Отлично сказано, – Радомир скривил губы. – Между. И что мне теперь делать? Как вернуть ее обратно в наш мир?

– Непростое это дело, – дернув кустистыми бровями, хитровато вздохнул жрец. – Ох, не простое.

– Но – возможное?! Ведь так? Тогда скажи!

– Я помогу тебе, – Влекумер пригладил бороду, ожерелье из змеиных голов, висевшее у него на груди, дернулось и застучало, словно счеты или четки. – Помогу. Но и ты должен помочь мне!

– Говори, – согласно кивнул молодой человек. – Ты ж знаешь – ради Хильды я сделаю все.

– Ты тоже знаешь… Хотобуд!!! – с ненавистью вскинулся навий. – Эта тварь лишила меня всего! И ведь он так ловко притворялся, я-то старый пес, даже не догадался, что за мысли бродят в его чернявой башке!

– Ну да, – Рад усмехнулся. – Ты думал, что используешь его, а оказалось, он – тебя. Так бывает, рабы и слуги – лукавы. Особенно, когда не считаешь их ровней себе. А ведь никто не считает, никто не берет в голову… Так что с Хильдой?!

– Вернуть ее могу только я! – торжественно отозвался жрец.

Радомир нетерпеливо дернулся:

– Я догадался. От меня что потребуется? Пришибить Хотобуда?

– Не только… и не столько. Лишить его власти – да, – Влекумер явно задумался, поиграл мерзким своим ожерельем. – Но не только. От тебя еще кое-что потребуется.

Желтое пламя светильника выгнулось, преломилось – кто-то распахнул дверь.

– Господи, я принес…

– Поставь все на стол, Ирман, и ступай. Несите сторожу тщательно.

– Никто не пройдет, будь, господин, уверен.

– Ступай.

– Что тут такое? – втянув ноздрями воздух, Влекумер радостно потер ладони. – Овсяный кисель! Брусничная бражка! И это что, неужто – перепела? Перепела! И свежий хлебушек! Ум-м…

– Угощайся, навий. Так что там от меня еще нужно?

– Ум-м!!! Нежный телячий хвостик! Ум-м…

– Ну же!

– Сейчас… киселька-то подай… ага… Так вот, князь, позволь спросить – ты хоть знаешь, кого взял в жены?

– Не сомневайся!

Жрец покачал головой и прищурился:

– Боюсь, что знаешь не все. Хильда – вовсе не безродная приблуда, какой ее считали в селении готов. Ее дед по матери был князем – конунгом – далекого народа бургундов, издавна славившихся колдовством.

– Я предполагал, что моя супруга – не простая женщина. Она даже как-то говорила, но так, вскользь. Мало что помнит.

– Она – августа, понимаешь?! – горячо зашептал Влекумер. – Так называют властительниц римляне… у нас даже и слова-то такого нет.

– Ну, понятно – императрица, то есть королевского рода, да. И что? Причем тут ее болезнь?

– Это не болезнь, князь. Это – черное колдовство бургундов! Заклятье, которое даже я не могу снять.

– Да как же так?!

– Но ты – можешь! Ей нужна корона, венец… венец бургундов – ее венец! Волшебная диадема из белого золота и драгоценных камней. Только тогда она вернется в наш мир! Венец вытянет ее, вытянет на удачу.

Радомир недоверчиво прищурился:

– А позволь спросить – откуда ты все это знаешь?

– Я знал когда-то ее мать… Она рассказывала о своем муже, великом конунге… запамятовал его имя… То ли Тедрихз, то ли… Не важно. Сей славный муж был предан и убит лучшими своими друзьями, воинами, которых он считал верными.

– Как ты – Хотобуда?

– Прошу, не упоминай это гнусное имя!

– Хорошо. Тогда ответь – почему я должен тебе верить?

– Я буду волхвовать, – доев перепелиное крылышко, скромно опустил глаза навий. – Разбужу ее прямо сейчас. Ненадолго.

– Ты действительно это можешь?!

– Смотри!

Вытерев жирные руки о полы длинной своей рубахи, Влекумер подошел к спящей деве и, дотронувшись до ее лба, тихонько сказал:

– Проснись. Тебя зовет тот, кто может…

Радомир от удивления и радости выронил кружку: повинуясь воле жреца, Хильда открыла глаза, поднялась, удивленно озираясь. Увидев супруга, улыбнулась:

– Рад! Я долго спала, да?

– О любовь моя! – молодой человек бросился к обретшей сознание жене, поцеловал, заключил в объятия. – Милая моя, милая! Как же ты исхудала! Быть может, ты хочешь есть? Или пить? Возьми вот…

Дева дернулась:

– О, нет, милый. Я… я лучше посплю.

Хильда снова проваливалась в тот самый сон, между миром людей и миром богом и духов.

– Венец! – зашептал жрец. – Спроси ее про венец.

– Милая, тебя исцелит корона бургундов?

– Бур-гунды? Моя бедная матушка была… да-да, венец… Сияющий, белый…

– Милая! А правда ли, что…

– Ну все, все, хватит! – поспешно вмешался навий. – Видишь? Она закрывает глаза. Спи, спи, дева!

Черт! А не об этом ли проклятом венце – короне бургундов – говорила колдунья, бабка Селестина?

– Так мало? – Радомир осторожно подхватил супругу на руки, уложил на ложе, заботливо укрыв волчьей шкурой. – Жрец! Верни ее! Разбуди!

– Нельзя, князь! – сурово сдвинул брови волхв. – И так это уже много… Разбудишь еще раз – уже не проснется, и даже венец не вытянет.

– А, как долго она может вот так…

– Год. Может, чуть больше.

– А потом?

– Смерть.

– Не переживай, если ты не успеешь раздобыть венец, мы похороним ее достойно!

Рад тряхнул головой:

– Спасибо, утешил. Если б теперь только знать, где этот венец найти? Где носит по свету этих бургундов?

– Оттого и носит, что венца у них уже нет, – ухмыльнулся навий. – Тебе не нужны бургунды, их венец, корона, у того, кто чуть было не стал властелином мира! Кто вверг надменный и заносчивый Рим в пучину великих бедствий!

– Подожди! Ты говоришь об…

– Да, об Аттиле-князе! В степях его еще называют – Итиль-каган, – Влекумер каркающе, словно ворон, расхохотался. – И его вовсе не нужно долго искать – он ни от кого не прячется. К тому же ты сам говорил, что должен привести гуннскому повелителю свежих воинов. Вот и отправишься!

– Да-да, – рассеянно отозвался юноша. – Приведу воинов… а потом нужно будет похитить венец!

– Не похитить, а вернуть то, что принадлежит твоей супруге по праву!

– Не такое простое дело, но ладно. Справлюсь! Завтра же начну собирать дружину.

– Сначала помоги мне с Хотобудом и прочими. Ведь обещал!

– Ты тоже обещал отправить нас… домой. А отправил совсем не туда, куда надо! – запоздало возмутился Рад.

Жрец развел руками:

– Я старался, даже принес в жертву болотным богам двоих – как и положено. И вы ушли! А уж куда… должны бы туда, куда ты и просил – я ведь делал наговор на вещь из твоего мира!

– Какую еще вещь?

– Такую железную пластинку, черную с белыми рунами.

– Ага, понимаю – номер! – Радомир неожиданно расхохотался. – Эх, Серый, Серый… Вздует тебя Степаныч, уж как пить дать!

– Что ты сказал, князь?

– Ладно, проехали, – молодой человек задумчиво помолчал и вскинул глаза. – Это что же, выходит – я уеду, а Хильда останется здесь?

– Да, здесь, – твердо заявил жрец. – Поверь, ее нельзя трогать. Не тревожься, я уж за ней присмотрю.

– Вот это-то меня и тревожит. Ты сказал – около года?

– Так, – Влекумер погладил бороду. – Пойми, ты вполне можешь мне доверять. Мне нужна власть – здесь, в селении, на этих землях. Ни тебе, ни твоей супруге это не нужно. Ты вообще – чужой и, вернувшись, вновь захочешь уйти в свой мир. Я тебе в этом помогу…

– Спасибо, ты уже один раз помог!

– Ну, – жрец на какой-то миг смутился. – Бывают и в нашем деле ошибки. Тем более, тогда ты меня просто вынудил волхвовать – не всегда и получится по принуждению. А теперь… потом… У меня будет власть в селении, у вас с Хильдой – весь мир. Тот, который вам нужен! Неплохой обмен, правда? Как говорят греческие купцы – взаимовыгодный.

Радомир ничего не сказал в ответ. А что тут скажешь? Прав, абсолютно прав хитрый навий! И, похоже, придется вырвать древнюю корону бургундов из цепких лап Аттилы. Вырвать – ради Хильды. Другого-то ничего не остается? Какая альтернатива? Просто сидеть здесь сиднем и ждать, пока силы окончательно покинут любимую? Волхв Влекумер хитер и далеко не глуп – с Хотобудом вот, конечно, вышла промашка. А так, как умный человек, жрец должен хорошо понимать, что, если что-то пойдет не так, то… То он, Радомир, разыщет его даже на морском дне – никуда навий не скроется. Да и к чему ему обманывать? Никакой выгоды. А вот помочь – выгода прямая. Радомир Влекумеру не конкурент, и жрец это прекрасно понимает, поляну сечет.

Что ж, пусть так и будет.

– Хорошо, я помогу тебе вернуть власть, – улыбнувшись, молодой человек протянул руку, которую тут же пожал навий. – Первое, что нужно сделать – подорвать влияние Хотобуда, для чего хотелось бы кое в чем разобраться. Во-первых, в смерти Доброгаста… Случайно, не ты ему помог?

– Хотобуд, – хмуро отозвался жрец. – В этих делах он со мною и не советовался. Работал грубо, но хитро. Сначала его человек убил на охоте Тужира, потом Хотобуд и от Доброгаста избавился.

– Та-ак, – нехорошо прищурился юноша. – Значит, братец мой названый Тужир все ж таки был убит?

– Может – и так. А может, случайно все вышло, – Влекумер снова потянулся за перепелкой. – Просто представился удобный случай убить. Вот Хотобуд и воспользовался.

– А ты, конечно, ко всему этому ни каким боком? Не верю! Вообще-то, я должен тебе мстить!

– Наверное, должен, – вздохнув, согласился жрец. – Но не будешь. Ты – чужой, и обычаи твоего мира не такие, как у нас. Тем более – тебе ведь не выгодно мстить мне… вот мерзкому Хотобуду – совсем другое дело! Все, пора уходить – светает!

– Витенег помогает тебе? – провожая гостя до ворот, быстро поинтересовался Рад.

– Мы когда-то были дружны, в юности… Тем более, его не слишком-то устраивает Хотобуд, да, многих. Хотобуд с Ятвигом, сыном наложницы, перетянули на свою сторону молодежь – вот и пользуются.

– Ничего, – ухмыльнулся юноша. – Молодежь мы у них отнимем. Интересно только, с чего б это молодых да безусых так сильно уважают в селении? Что они такого делают?

– Уважают не всех – воинов, – прощаясь, негромко пояснил Влекумер. – Уже два раза за месяц они отбивали набеги готов и один раз сами ходили в ответный набег.

– Хм, – удивился молодой человек. – Значит, готы снова взялись за старое?

– Как и наши, князь, как и наши…

Координировать действия договорились через людей старейшины Витенега – навий вовсе не собирался раньше времени светиться в селении, как и встречаться с Радомиром – пусть даже в самой непроходимой чаще. Слишком уж было опасно – могли следить. О сложившемся комплоте до поры до времени не должен был знать никто, кроме Витенега, без него было в том деле не обойтись, к тому же он сам жреца и прятал.

Проводив жреца, Радомир завалился наконец спать и вышел во двор уже после обеда, велев Творимиру освободить к вечеру от всех работ нужных ему рабов – Ирмана, Иксая и близнецов. МуМу остался работать за всех – управлялся и один, таскал, словно трактор, бревна, да, пуская слюни, мычал что-то под нос – му-у-у му-у-у…

А с «воинством» Радомир занялся по-серьезному, без дураков – учил, что сам знал: воинскому строю, приемам разведки и оружному бою, в первую голову – мечному – копьем-рогатиной, пращой, стрелами-луком – и так было кому управляться, друг дружку учили, показывали.

– Меч – в ближнем бою – главное, – показав пару ходовых приемов и добившись их почти безукоризненного исполнения, Радомир перешел к теоретической части занятий. – Хотя, казалось бы – секира куда как убойнее. Но! Топором вы никаких хитрый действий не проделаете – поднял да руби – вот и вся премудрость, иное дело – с мечом. Клинок ведь и так можно повернуть, и эдак, и обманный выпад сделать, и захват клинка вражьего. Когда научитесь всем этим искусством владеть, поймете – добрый меч в бою дорогого стоит. Так… теперь – о разведке. К слову – кто ведает, что в воинском доме происходит? Сколько там людей? Что за воины? Чем вооружены, что умеют? Преданы ли Хотобуду или – больше – селению?

– Вождю всяк воин предан должен быть, – подумав, кивнул Ирман. – Так уж заведено исстари.

– А у Хотобуда не так! – тут же заявил кто-то из близнецов, Линь или Горшеня, впрочем, это неважно было – кто.

– Так-так, – заинтересовался Рад. – А как у Хотобуда? Что ведаешь – говори.

– Ведаю – не так уж там и складно живется, – парнишка шмыгнул носом. – Витенегов Хвалунко, пастушонок, рассказывал, он, когда в селение приходит, иногда с воями трется – молоко им приносит, масло. Так вот, кто-то болтал, будто, когда с готами бились – трое погибло, и все – в плащах красных, малиной ягодной выкрашенных. Плащи им будто бы Хотобуд пожаловал, словно подставил под мечи готские.

– Хм, – молодой человек заинтересованно хмыкнул. – А ведь и в самом деле – подставил. Почему бы и нет? Выбил ненадежных, лишних. Что за парни-то были?

– Витенеговы. Ты, господине, думаешь, будто Хотобуд с готам в сговоре?

– Я ничего не думаю, – покачал головой Рад. – Я не знаю. Но – должен знать. Вот вы это и разузнаете. Через того пастушонка.

Радомир понимал, конечно, что один бы он, даже с помощью ребят, мало что вызнал бы. Влекумер-навий помог, предупредил – в дальний лес придут готы! Как в прошлый раз – молодшей дружиною, воинов юных испытать чужой (а, впрочем, и своей) кровью.

– У черных столбов, в чаще, готский вождь с Хотобудом встречаться будет, – передал слова жреца Линь.

А Горшеня добавил:

– Волхв еще сказал – во прошлый раз они тоже там встречались.

Ирман с Иксаем переглянулись:

– Господине, пошли нас! Все услышим, все доложим, ужами-змеями проскользнем.

– Не сомневаюсь.

Эти – проскользнут, точно, а вот сам он, Рад-Родион – вряд ли! Даже и пытаться не стоит: человек двадцать первого века состязаться в лесной ловкости с местными не может. Это как бледнолицие и дикари-индейцы. Ну, разве что Раду его покровитель – богатырь Радомир – поможет уменьем своим… однако, черные столбы от болота – далековато будут, а сила, источаемая покровителем на Рада, с расстоянием слабеет, чем дальше от болота – тем больше. Конечно, Родион сейчас и сам кое-что мог… и очень даже много, но… Тайно рыскать по лесам да степям, прятаться в траве, за деревьями, следить. Заметят! Его-то – уж точно. Значит, парней послать… А что толку? Радомир и без них догадывался – о чем Хотобуд с вождем готской молодежи толковать будет. Договорной матч – так, кажется, это в футболе или боксе именуется? Вот и тут так же. Они – вожди молодых воинов – друг другу во как необходимы! Сегодня один победит, завтра – другой, и так примерно – по очереди, власть свою укрепляя. И риска особого нет, и от неугодных можно избавиться, все на врагов-супостатов свалив. Очень удобно. Влекумер ту систему прознал… не сам ли и придумал? Нет, скорее всего, все это еще до него практиковалось, с момента, выражаясь ученым языком «начала разложения родового строя». Вот так вот она – военно-служилая знать – и выделялась: кто-то – силой и храбростью, а кто-то – как российская «деловая элита» – исключительно хитростью, подлостью запредельной, коварством. Грязные технологии не вчера родились – гораздо раньше, Хотобуд и вождь готский – тому пример. Как и сговорились? Наверное, уж не без помощи Влекумера. Помог, помог жрец… на свою голову, теперь вот собственную придумку ломает – а куда денешься, коли властушки страсть как хочется!

Итак, у черных столбов враги – якобы враги – толковать будут… Ирмановы парни, конечно, могут проследить, засаду устроить, подслушать. И что потом? Кто им поверит-то? Кто вообще поверит рабам? Не-ет, тут что-то иное надо придумать.

– Горшеня, Линь!

– Да, господине?

– Дружок ваш, Хвалунко-пастух, когда на деревню пожалует?

– Завтра должон.

– А встреча у черных столбов когда?

– Навий сказал – через три дня, считая сегодняшний.

– Замечательно! – Радомир потер руки и подмигнул слугам. – Времени у нас еще много. Правда – не очень. Значит, вот так, – молодой человек посмотрел на близнецов. – Вы, братцы, завтра обязательно встретьтесь с дружком своим, пастушонком. Выспросите ненавязчиво, кто из воинов Хотобуда не очень жалует, а главное, не делал ли кому вождь подарков… Плащей там, щитов или еще что-нибудь.

Назавтра день выдался ясный, но ветреный, что было неплохо – успеть бы убрать остатки урожая, да высушить на последнем солнышке сено. Межамировы, Сдиславовы, Витенеговы и бывшие Доброгастовы мужички с утра раннего отправились в поле, мало было мужчиков, мало невольников, а воинов – еще меньше, почти всех выбрали гунны. Да еще Хотобуд переманивал к себе молодежь – якобы для сторожи.

Хильде, как и предупреждал Влекумер, не становилось ни хуже, ни лучше – готская красавица все так же лежала, бледная, как полотно, закрыв очи. Не живая, ни мертвая. Ни там, ни здесь. Между!

Радомир зря не маялся, взяв на конюшне жеребца да прихватив Ирмана, с Иксаем и Муму поехал к болоту, где, привязав коня, не сразу даже и обнаружил брошенную «Победу».

– Ой! – хлопнув узкими глазами, удивился Иксай. – Это что повозка такая, железная? Чудно! А лошадь куда запрягать? Или ее волы тащат?

– Скорее – волы, – похлопав автомобиль по капоту, авторитетно заявил Ирман. – Повозка-то тяжела, весит не мало.

Лишь дурачок Муму ничего не говорил, а, подставляя лицо ветру, радостно скалил зубы.

– Видите, парни, пригорок? – не тратя времени на лишние разговоры, Радомир показал на небольшую горушку.

– Да, господине.

– От самой трясины до вершины – дорогу нужно сладить, чтоб повозка свободно проехать могла. Сами смотрите – где песку да щебня подсыпать, где пни-кусты выкорчевать, где и деревья. Силы у вас немеряно – Муму за бульдозер сойдет запросто.

– Что, господине?

– Говорю, Муму пусть поработает всласть.

– О, это он может! Показать только…

Осознав, что речь идет о нем, дурачок закивал и осклабился:

– Му-у-у, му-у-у…

– В общем-то, тут не так и много, за пару дней управитесь, думаю.

– С Муму – запросто, господине!

– Ну, вот и славненько.

Поставив парней на работу, молодой человек отвязал коня и быстро вернулся в селение… встретившись у самых ворот с Хотобудом. Тот как раз ехал куда-то на красивом, сером в яблоках, жеребце… а может, и не ехал, может, Радомира поджидал специально.

– Здрав будь, Радомир-княже.

– И ты будь здоров, Хотобуде-воин. На службу?

– Еду сторожу проверить, сам знаешь, за этой молодежью – глаз да глаз. Чего своих в дружину не пускаешь?

– Своих? – Рад хохотнул. – Так у меня и нет никого. Мужики все при деле, а молодые – рабы. Разве ж их можно в дружину? Они навоюют, ага.

– Рабы, да, – согласно покивал Хотобуд, как видно, не это его сейчас волновало – так просто про дружину упомянул, для затравки.

И Радомир пошел ему навстречу:

– Я и сам, ежели что случится…

– Ты – воин опытный. Мы будем рады.

– Да уж, не оставлю родное селение без защиты.

– Вот-вот, – Хотобуд искренне улыбнулся. – В степях, между прочим, наши охотники снова видели готов. Опять с грабежом пришли, гады!

– Что ж, дадим отпор вражинам!

– Дадим. Ты вот что, Радомир-князь – как что случится – я гонца пошлю… И вот еще, подарок у меня для тебя есть – от чистого сердца.

– Подарок?

– Так, – опустил глаза чернявый вождь. – Плащ, шкурой волчьей подбитый. Нет лучше в бою такого плаща – даже стрелы держит. Я сейчас вот и привезу и… заодно, может, покажешь мне ваше оружие? Мало ли – что-то у меня есть, чего-то нет, поменяемся, свои люди, чего нам?

– Конечно, чего там! – махнул рукой Радомир. – Заезжай, Хотобуде, всегда рад столь славному гостю.

– Ну, добро, посейчас и заеду.

Хотобуд заявился не один – со свитой – а как же? Разве ж можно приличному человеку без зависимых людишек? Всяких там охранников, секретарей-референтов и прочей, прикормленной щедрыми подачками, сволочи.

– Здесь, во дворе ждите! – спешившись, бросил своим гость.

Принимали его хорошо, достойно, как и следует – чин чинарем. Посидели, поболтали так, ни о чем, выпили – потом уже и о делах. Хотобуд, как и обещал, плащ подарил – действительно, неплохой, ромейский. Доброго белого сукна с красной каймой, подбитый волчьей шкурой. При нем – золотая фибула готской работы, с разноцветной эмалью, дорогая и чрезвычайно изящная вещь. И с чего б это Хотобуде так расщедрился?

По обычаю, Рад отдарился в ответ вещью вполне равноценной – отделанной золотом секирой, перешедшей по наследству от Доброгаста. А что? Своего-то все равно подарить нечего… разве что запасное колесо от «Победы». Так и то – не свое. Ладно.

Вполне благосклонно приняв подарок, гость пространно поблагодарил, упомянув почти всех, каких помнил, богов, после чего ненавязчиво предложил прогуляться по «оружным амбарам».

– А, пошли, – покладисто согласился Рад.

А чего ему было ерепениться, сам ведь обещал все показать. Была б ракета средней дальности – показал бы и ту, а так… что тут смотреть-то? Ну, копья, рогатины, ну мечи – честно сказать, плохонькие, щиты… О, те добрые! Щедро золотом с Хильдовой пекторали отделаны… того, что от рукояток мечей осталось.

Хотобуд даже прищурился завистливо.

– Ишь ты, – сказал, – щиты-то у тебя червлены, златом блестят.

– Ну, не столько златом, сколько медью. Твои ж щиты точно так же блестят. И тоже – червлены.

– Да, то так. – Кивнув, гостюшка засобирался – извини, мол, дорогой друг, но – пора. Неотложные дела личного присутствия требуют.

– Ну, флаг в руки, – усмехнулся хозяин усадьбы.

– Чего?

– Не хворай, говорю, друже Хотобуд. Еще свидимся.

– А как же! Как готы совсем уж близко появятся – тут же к тебе гонца.

– Чего это он? – проводив важного гостя поклонами, Творимир затворил ворота. – Щитам нашим обзавидовался! Будто у них другие щиты.

А черт их знает. Может, и другие.

Вечером вернулись близнецы, сразу же и доложились:

– Хвалунко сказывал – есть такие, кого Хотобуд недолюбливает, есть.

– Лазарь Каганович, нарком сталинский, когда-то говаривал, что у каждой аварии есть имя и фамилия – замечательные, между прочим, слова!

– Ась? – близнецы недоуменно переглянулись.

– Говорите конкретно – кого именно не уважает Хотобуд?

– А-а-а… Так того, господине, кто ему в рот не смотрит, а свой глас имеет.

– И-ме-на!

– Серый Карась, Хомут Гунявый и Скорька Заячьи Уши.

– Тьфу ты! – раздраженно сплюнул молодой человек. – Карась, Зайчьи Уши… одни кликухи поганые!

– Они ж имена, прозвища.

– Черт с ними, пусть так. Кто из этой троицы самый уважаемый?

– Ясно – Серый Карась. Но Хомут со Скорькою за него сильно стоят. Хотя нет – Скорька себе на уме. И все трое – Витенеговы.

– Понятненько. Вот что, парни, сможете мне с Карасем этим встречу устроить?

– Устроим, господине!

– Но, только так, чтоб никто про то не знал. И никто б не увидел. Да, вот еще! Подарков Хотобуд воинам своим не дарил?

– Не, господине, не делал. Наоборот – как от тебя вернулся, оружие затеял проверить – щиты.

– Щиты? – удивился Рад. – И что он с ними делал?

– Проверил все самолично, которые гниловаты – велел узорочье медное снять, к ремонту готовить.

– Так-та-ак, – молодой человек задумчиво посмотрел в небо, прозрачно-голубое, чистое, с серебристыми паутинками и треугольничками птичьих стай. – Готов поспорить, у Серого Карася щит ни в каком ремонте не нуждается.

Они встретились у болота, Радомир и Серый Карась – высокий и плечистый парубок с длинными, светло-русыми волосами и круглым некрасивым лицом, с куцыми усиками и бородкой. Длинная, вышитая рубаха, легкий – красоты ради – бирюзовый плащ, кожаные постолы, меч на украшенной бронзовыми бляшками перевязи. Тщательно надраенные, бляшки горели золотом.

– Чего звал? – выйдя из-за деревьев навстречу Раду, вместо приветствия нелюбезно буркнул Карась.

Радомир улыбнулся:

– И тебе доброго здравия. Как Хотобуд-вождь, не кашляет?

– Не кашляет, – парень нервно повел плечом. – Ничего я тебе про него не расскажу, напрасно вызвал.

– А я у тебя ничего и не спрашиваю, сам все знаю – Хотобуд щитный ремонт затеял. Не у всех. У тебя-то щит хорош и у дружков твоих.

– Хорош, да, – ухмыльнулся собеседник. – Ты только для этого меня звал? Тогда пойду уже… дела.

– Постой! Хочу тебе предложить кое-что.

Серый Карась оглянулся:

– Догадываюсь. И мой ответ – нет. Ты, князь, конечно, великий и удачливый воин, но я связан клятвой и буду верен своему вождю.

– Черт побери, неплохо сказано! – расхохотался Рад. – Однако я вовсе не это имел в виду. Просто хотел тебя попросить показать моим людям путь к черным столбам. Ты ж его знаешь?

– Я здесь все пути знаю. А твои люди… они что, не здесь родились?

– То-то и именно – не здесь.

– Понимаю, – Карась презрительно скривился. – Рабы?

– Бывшие рабы, а ныне – друзья, – улыбнулся молодой человек. – Да ты их, верно, знаешь – Ирман, Иксай, братцы Горшеня и Линь.

– Ирмана знаю, – подумав, кивнул юноша. – Добрый парень. Остальные – мелочь, их тут много под ногами крутится.

– Вот за них-то я и прошу. Страшно одних отпускать, а вот с таким опытным человеком, как ты, друже Карась – совсем другое дело!

При этих словах парень приосанился – доброе слово и кошке приятно. Ухмыльнулся покладисто, шевелюру пепельно-серую почесал, махнул рукой:

– Ин ладно, проведу. Им когда надо-то?

– Да как скажешь!

– Тогда завтра, с утра. Я как раз на охоту собрался. Пусть ждут… да вот, хотя б – тут.

– Договорились!

– Тогда пойду – пора мне.

Затрещали кусты – видать, Серый Карась знал прямую тропку.

– Рад был беседе. Благодарю! – крикнул ему вслед Радомир.

Парень на ходу оглянулся:

– После благодарить будешь, князь… Да, забыл спросить – людям твоим зачем к черным столбам-то?

– Дичи там, говорят, много.

– Много? Было когда-то много, сейчас уж не так. Ну, раз уж обещал – проведу.

Проводив глазами быстро скрывшегося за деревьями воина, Радомир немного выждал и зашагал краем болота к спрятанной за кустами «Победе». Хорошо ее замаскировали – не знать, так и не углядишь… Да черт побери! Что, и в самом деле – нет, что ли? Куда ж делась-то? Не могли же и в самом деле угнать!

Молодой человек раздраженно прибавил шагу и вскорости с облегчением перевел дух, углядев, как в кустах что-то блеснуло. Стекло. Или – хромированная накладка, бампер… Ага! Вот она, «Победа»! Ну, здравствуй.

Любовно погладив автомобиль по крылу, Родион осмотрелся по сторонам: парни Ирман, Иксай и Муму – уже почти закончили работу. Выкорчевали, где надо, пни, убрали деревья, засыпали песком ямки. Молодцы – быстро управились! Теперь можно…

Распахнув дверцу, молодой человек уселся за руль и запустил двигатель. Мотор завелся не сразу, но, пару раз чихнув, заработал устойчиво и ровно. Выжав сцепление, Рад вырубил через вторую передачку первую и, плавно тронув с места, осторожно покатил по пригорку, на вершине которого развернул машину и, поставив на ручник, еще на всякий случай подложил под колеса камни. Чтоб раньше времени не укатилась! Чтоб, ежели что, модно было спокойненько завестись с толкача – аккумулятора надолго не хватит, а подзарядить его здесь, увы, негде. А машина нужна – разогнаться, выпрыгнуть отсюда, из этого чужого мира… как тогда… совсем недавно.

Выходя из авто, Родион улыбнулся: славно он с «Победой» придумал, славно! Жрец Влекумер тип такой, которому веры мало. Отправить-то он – отправит. Только вот – куда? Да и приносить в жертву двух рабов. Если уж можно обойтись без крови, так нужно обходиться.

Нарубив мечом веток, юноша замаскировал машину и, довольный проделанной работой, поспешил обратно в селение. С неба весело улыбалось нежаркое осеннее солнышко. Вообще-то, можно было «Победу» и не прятать – свои все знали уже, что повозка эта – Радомирова, узнают и соседи, рано или поздно, узнают. И не тронут – чужого здесь не берут. Вот Хотобуд – тот может, но у Хотобуда, вскорости большие проблемы начнутся.

– Горшеня, Линь! – по пути, у речки, князь подозвал удивших рыбу ребят.

Те живо побросали удочки, вскарабкались на крутой берег – одинаковые: темненькие, светлоглазые, смешные.

– Завтра по утру у болота ждать будете, – не слезая с лошади, распорядился Рад.

Парнишки радостно поклонились.

– А кого ждать, господин? – уточнил Линь… или Горшеня.

– Серый Карась обещался вас к черным столбам свести.

– Серый Карась? О, это славный воин! Только… к черным столбам мы и без него дорогу знаем.

– На этот раз сделаете вид, что забыли. И – главное: по сторонам шустрее смотрите – там готы должны быть. Их вождь встретится с Хотобудом. Вам нужно сделать так, чтоб Карась эту встречу увидел, ну и услышал тоже. Сможете?

– Да запросто! Есть там одно подходящее место, прям на столбе – и видно будет хорошо, и слышно. Мы один раз уже там ночевали – маленькие были, зверья испугались. Так едва не свалились!

Рад не спрашивал – что за столбы? Скорее всего, оставшиеся от неведомо древней расы дольмены – как в Стоунхедже. Или – что тоже может быть – какие-нибудь природные обветрыши, скалы. Черт сними – какая разница?

Жалко было посылать ребят – опасно. Может быть, лучше было бы приказать Ирману с Иксаем? Так они местность куда хуже близнецов знают. И, в случае чего, если дойдет до столкновения – что от них толку-то? Готы порубят враз. А двоим куда легче уйти, схорониться, спрятаться. Тем более – младые отроки особого подозрения не должны вызвать.

Вроде бы все правильно рассчитал, и все же целых два дня Радомир провел, как на иголках. Близнецы что-то долго не возвращались, и от того свербило сердце. Не то чтобы все валилось из рук, но как-то было не по себе, словно специально послал на смерть отроков. На смерть. Господи, неужели парней все-таки схватили готы? Или Серый Карась завел не туда? Хотобуду выдал, доложил – мол, кое-кто просит лесные пути показать.

Творимиру было наказано – как только явятся отроки, доложить тут же, в любое время дня и ночи.

Первый день прошел быстро, а вот второй тяну-у-улся… И лишь вечером, кода уже начинало темнеть и все небо затянули темные дождевые тучи, только тогда дернулся в дверь старик управитель:

– Осподине! Пришли.

Пришли! Явились-таки, Господи.

– Так зови! И – поесть что-нибудь принеси.

По крыше молотил дождь, ворошил солому, стекая по длинной кровле во двор, где тут и сям уже стояли лужи. Пришла, заявилася непогодь – слава богу, снопы по овинам убрали, пусть уж там подсыхают, а большинство и обмолочено – в погожие-то деньки времени даром не теряли.

– Беда, господине! – взъерошенные и мокрые, близнецы валились в дом сразу.

– Что за беда? Да вы переоделись бы сначала – эко, вымокли!

– Не во что нам, господине.

– Как это не во что? А Творимир на что? Все ему сказано, платье сухое выдаст. Ну, пейте покуда наскоро. Так, что там случилось?

– Что ты и сказал, князь. Хотобуд сговорился с вожаком готов! Их лучники устроят засаду, куда Хотобуд пошлет неугодных – Серого Карася, Хомута Гунявого, Скорьку. Их и выбьют. Узнают по блестящим щитам. И того, у кого белый плащ – тоже.

– Вот так, значит, – Радомир задумчиво покачал головой. – Что ж, о том и раньше можно было догадываться. Что Карась?

– С тобой говорить хочет. В тайности.

Глава 5

Осень 452 г. Южная лесостепь

Словене, готы и…

По лобовому стеклу и крыше барабанил дождь, подпрыгивал прозрачными солдатиками на капоте, словно бы передавал какой-то тайным сигнал – тук-тук, тук-тук… бамм! Родион подумывал уже было включить дворники, но снаружи все равно было темно – ничего не увидишь, разве что врубить фары – но для того было еще не время.

Готы решили устроить засаду у болота! Именно туда, вечером, ближе к ночи – вот уже теперь – Хотобуд пошлет воинов: Серого Карася, Хомута, Скорьку Заячьи Уши. Избавится сначала от этих, а завтра… Завтра настанет черед других! В том числе и Радомира, приговоренного Хотобудом уже давно.

Чу! Что-то крупное пролетело над бампером. Сова? Какая-то ночная птица?

А вот в левую дверь ударилась шишка. Еще одна. И еще… Условный знак! Значит, обреченный отряд Хотобуда уже здесь. Их послали на разведку, якобы на разведку – молодых и строптивых парней, неугодных. На разведку – на смерть, наивную, глупую, подлую. Хотобуд избавлялся от неугодных, и точно так же поступал вождь пришедших в набег готов. Эту взаимную резню, по мысли Радомира, нужно было бы если и не прекратить, то хотя бы ослабить, как было раньше, в старые добрые времена, когда готы являлись раз в два года – и точно так же – словене. Кто первым начал, кто кому мстил? Никто… и все сразу. Правых здесь не найти и не найти виноватых, издавна так повелось – враждовали словене и готы, и до прихода гуннов, и вот, в это время, когда все – и словене, и готы – платят повелителю Аттиле дань. И, главное, дают в его войско своих юношей – налог кровью. Кажется, чего уж им и делить? Ан, нет – враждуют. А вожди старательно поддерживают эту вражду – им она выгодна. Не будет набегов – исчезнет среди соплеменников страх, и кто же тогда будет содержать чрезмерно разросшуюся дружину, профессиональных воинов, подчиняющихся вовсе не совету селения или рода, а только лишь своему вождю – хевдингу, конунгу, князю. Рэксу, как сказали бы римляне.

Это дело нужно было порушить, Рад очень бы хотелось, чтобы, по крайней мере, год здесь не было бы никаких войн, никаких набегов. Из-за Хильды… чтоб спокойно. И еще… было б ее на кого оставить! Доверять жрецу – чревато. Не тот человек Влекумер-навий, кому можно было бы доверять. А тем, кому можно – рабы. Никто и звать их никак.

Молодой человек приоткрыл дверь, глядя, как невдалеке прошли – проскользнули – размытые осенним дождем тени. Воины Хотобуд – Серый Карась, Хомут Гунявый, Скорька…

За ними – на всякий случай – и Радомировы, Муму – и того взяли. Оглоедина мог пригодиться – оглоблей-то махал со всем старанием. А что темно – так на то кое-что имеется.

А темнело, между прочим, быстро.

Пропустив воинов, Рад отсчитал про себя до десяти и, запустив двигатель, погнал машину вниз. Вырвавшиеся из фар лучи дальнего света, играя бриллиантовыми брызгами дождя, переломили опускающуюся ночь надвое.

Готы все же выскочили из засады – навстречу неведомому чудовищу, рычащему, с яростно горящими плошками-глазами. Нет, эти парни вовсе не были трусами и не тратили времени даром – уже зазвенели мечи, завязалась схватка, и дурачинушка Муму поудобнее перехватил оглоблю.

– Именем Атли-конунга, стойте! – выскочив из машины, Родион встал в свете фар, положив руку на рукоять меча. – Стойте и слушайте – это сказал Атли, это говорил Варимберт-херцог – слушать меня, как их!

Молодой человек говорил с такой напористостью и страстью, с такой непоколебимой уверенностью, что сражавшиеся изумленно застыли.

Готы тут же отошли в темноту, Рад же оставался на свету – в любой момент можно было ждать стрелы или брошенного умелой рукой дротика.

– Ты кто такой? – удивленно спросили из тьмы.

– Я – Радомир из рода Доброгаста, – гордо ответствовал юноша. – Хевдинг волею пославшего меня Атли-конунга.

– Да-да, – где-то совсем рядом заговорили по-готски, – я слышал об этом воине.

– И я!

– Чего же ты хочешь, Радомир-хевдинг? И что это за страшное колдовство, коим ты обладаешь? Эта колесница…

Родион скрестил на груди руки:

– Ты прав, прячущийся в темноте, это колесница богов. Древних богов – Водана, Донара, Тюра. Я воспользовался ею, чтоб вы не сомневались – кто перед вами! Великий Атли-конунг, которого еще называют Этцель, послал меня, как когда-то посылал херцога Варимберта. Сегодня я здесь, в землях словен, завтра же приду к вам! Зачем – вы знаете.

– Мы вовсе не прячемся в темноте, славный хевдинг, – обиженно пробурчав, выбрался на свет молодой гот – стройный, высокий, с круглым, по-детски наивным лицом и длинными светлыми волосами, ниспадавшими на плечи ровными прядями. – Меня зовут Хукбольд, сын Винегара. Здесь мои воины… и наши враги!

– Словене вам не враги, – покачал головой Радомир. – Очень скоро вы отправитесь вместе далеко-далеко, за подвигами и славой. И я сам поведу вас крушить римские города и виллы! Славный Хукбольд, ты будешь командовать десятком. Теми воинами, которых сам же и наберешь.

– Но… – гот озадаченно прищурил глаза. – У нас же есть уже вождь.

– Он – здесь, в вашем селении, – взмахнул рукой Рад. – А там, на просторах славы, вождем будешь ты. Что же касается вашего нынешнего вождя… – молодой человек повернул голову и крикнул уже по-словенски. – Серый Карась, брат! Выйди.

Словенский воин тут же возник в свете фар. Яркие блики вспыхнули на золотом узорочье щита.

– Карась, расскажи славному Хукбольду все. А ты, Хукбольд, сын Винегара, выслушай его, как меня, и пусть твои воины тоже выслушают. Говорите! Я же будут ждать вас на вершине холма.

Забравшись в машину, Родион осторожно развернулся, старясь не угодить в болото, и медленно поехал обратно в гору. О, какими глазами провожали его готы… и словене, кстати – тоже! Уже начинало светлеть, алая заря занималась над дальним лесом, а под капотом «Победы» приятно урчал двигатель. Многое бы отдал сейчас Рад, чтоб хотя бы одним глазком увидеть выражение лиц оставшихся у трясины воинов. Впрочем, об этом можно было догадываться.

И все же, все же и словене, и готы оказались на высоте – вовсе не впали в панику при виде этакого самоходного чуда с яростно горящим взором, еще б немного – и в железного монстра полетели б копья. Радомир рисковал – но ничего другого придумать не смог, не было времени.

Поставив авто на старое место, молодой человек заглушил мотор и вышел, аккуратно захлопнув дверцу. Уселся на капот, всматриваясь вниз, в ночь, точнее – в бледноватую предутреннюю морось, пронизанную призрачными жилками тумана. Светало, но у болота по-прежнему было темно. Или это просто так казалось?

Ага! Вот послышались приглушенные голоса… что-то звякнуло… на фоне зари нарисовались две черные фигуры. Хукбольд и Карась – кто же еще-то? Явились вдвоем, молодцы – воины все же оставались на стороже.

– Хевдинг, я хотел спросить…

– Я тоже. Только пока не тебя, славный Хукбольд. Карась, друже, откуда ты знаешь готский?

– У нас все знают, – парень пожал плечами. – Кто лучше, кто хуже.

– А нас словенский уже стали забывать. Хевдинг! Не могу поверить! – сверкнул глазами молодой гот. – Это что же, получается, наш вождь – нас и предал?! Неужто так может быть?

– Думай сам, – Радомир втянул ноздрями холодный и влажный воздух. – Одно могу подтвердить: все то, о чем рассказал Серый Карась, – правда. Он сказал – ты думай. Рассуждай, вспомни – так ли уж ваш вождь доверял тебе и твоим людям? Или, может быть, недолюбливал, старался избавиться?

– Мы были против, когда Эрмерамна выбрали вождем младшей дружины. И мы, и наш священник, отец Ингравд.

– Знаю отца Ингравда – достойный муж.

– Жаль, его не послушали. Эрмерамн вообще-то – из захудалого рода. Далекие предки его – те, да… а этот. И все же – он наш вождь, и мы не можем его убить.

– Убивать и не надо. Просто устройте нам встречу, и как можно быстрей.

– А…

– А если не согласится, – Радомир хищно скривил губы, – то скажите, что люди Атли-конунга отыщут его везде. И накажут, как принято у гуннов – по законам степей.

– Все передам, как ты сказал, хевдинг, – Хукбольд приложил руку к сердцу. – Так я пошел?

– Постой… Истр – есть у вас в селенье такой?

– Истр, сын Доброгаста? Беглец? – гот неожиданно улыбнулся. – О, да, хевдинг, Истр, сын Доброгаста, пока живет у нас. Ждет зимы, когда замерзнут реки. Он, как и ты, воин великого Атли. И хочет вернуться к своему конунгу. Но Истр не собирает с собой людей. Зовет – да, но брать силой не может.

– Он – нет, – согласился Рад. – Я – да. Ибо Атли-конунг и херцог Варимберт дали мне на это право.

– Мы знаем о тебе, у нас были гунны, – поклонившись, гот растворился в тумане.

– А что делать нам, князь? – тихо спросил Карась.

– Ничего. Ждать.

Радомир посмотрел на занимавшуюся зарю, охватившую уже полнеба, на показавшийся из-за дальнего леса сверкающе-оранжевый краешек солнца. Улыбнулся:

– Будет добрый день.

– Да, наши успеют убрать капусту и репу. Нынче славная осень – солнечная, сухая. Не зря Влекумер-навий еще по весне принес в жертву богам красивую молодую рабыню.

– Жрец Влекумер, – шепотом повторил молодой человек. – Ах, если б все твои слова сбылись.

– О чем ты, князь?

Радомир тряхнул головой:

– Почему вы все называете меня князем?

– Ты – старший в роду Доброгаста. А род Доброгаста – старший в нашем селении. Никто не смеет оспаривать этого. По заветам предков ты – князь.

– Ладно, князь, так князь, – Рад задумчиво посмотрел на медленно встающее солнце. – А если бы старшим в Доброгастовом роду остался совсем молодой парень. Ну, скажем – Истр? Если б меня не было, а он – был.

– Тогда он бы и княжил, – с уверенностью заявил Серый Карась. – Княжил… но не властвовал. Есть ведь и старейшины, они мудры. А Истр просто бы возглавил дружину.

– Как сейчас – Хотобуд?

– Мхх!!! – юноша гнусно выругался. – Хотобуд-дд… Эх, если б не Влекумер-навий! Не быть бы Хотбуду вождем, не быть!

Солнце встало уже, поднялось, засияло, цепляясь за вершины деревьев, загнало в урочища серый, тающий на глазах, туман, длинные, стелившиеся по земле языки котрого напоминали лапы какого-нибудь неведомого чудовища… или просто – перистые, упавшие наземь, облака.

– Там, у болота! – вдруг дернулся Карась. – Всадники! Готы! Скачут прямо к нам.

– Мы их и ждем, друже.

Встреча с Эрмерамном, похоже, вовсе не отличавшимся особой храбростью, а бравшим в основном наглостью и нахрапом, прошла быстро и плодотворно. Вождь молодых готов, при всех его недостатках, оказался парнем неглупым и быстро смекнул, откуда ветер дует. Сориентировался, что и говорить, быстро:

– О, славный Радомир-хевдинг, мы будем ждать тебя всем селением! А до твоего приезда я лично отберу для Атли-конунга воинов. Самых лучших и отважных.

Вот так вот – самых лучших и отважных. Кто б сомневался?

Готы ушли, растворились в степи, словно б их никогда здесь и не было. Хотобуд же явно чувствовал себя не в своей тарелке: его влияние в селении (даже – в собственной дружине!) таяло на глазах, к чему приложили руку Радомир на пару со жрецом Влекумером.

Серый Карась, Хомут, Скорька – это были умелые воины. По просьбе Рада, они и стали учить Ирмана и всех прочих – рабство у словен в эти древние времена еще не было клеймом на всю жизнь, которая вполне могла повернуться и так и сяк: сегодня – раб, завтра – воин.

Но самое главное – Карась и его парни, по совету Радомира, не выступали прямо против вождя… просто сеяли зерна недоверия, произраставшие столь бурно, словно на черноземе. Уже многие, очень многие не доверяли вождю, и Рад мог спокойно искать свидетелей тех нехороших событий, что произошли в селении летом.

Молодой князь долго беседовал с тем же Скорькой, с Витенеговым пастушонком Хвалункой – оказывается, эти парни много чего знали, просто до поры до времени держали языки за зубами. Да и Влекумер-навий все чаще встречался с Радом – пока их устремления полностью совпадали, именно поэтому жрецу и можно было доверять… пока… ну, а потом… А потом Радомир решил вернуть в селение Истра. Уже переговорил со старейшинами – Витенегом, Межамиром, Сдиславом. Тех Истр устроил бы очень, в качестве противовеса влиянию того же Влекумера. Тем более, у Сдиславовых уже была наготове невеста для юного князя. И Витенег тоже, на всякий случай, присмотрел девушку. Дело оставалось за малым – снять с младшего сына Доброгаста все обвинения, гнусные и облыжные.

Мало-помалу обозначился убийца Тужира, Ятвиг – правая рука Хотобуда, парень здоровый, умелый охотник и воин.

– Там, на охоте, они были вместе, – припоминая, пояснял Скорька, – стояли у загонной ямы. Ятвиг попросил Тужира глянуть звериную тропу меж старыми соснами, вот там-то Тужир и нарвался на настороженный лук! Ятвиг его и насторожил незадолго, то Хвалунко видел – он как раз силки проверять бегал.

Со смертью Доброгаста тоже имелись подвижки – отыскался подмастерье того кузнеца, который тот самый злополучный нож сделал, сперва Хотобудом Истру подаренный, а после в груди убитого старейшины обнаруженный. Родион давно уж вызнал, кто в тот день, к ночи ближе, в гости на Доброгастов двор жаловал – Ятвиг! Сидели они у Доброгаста в доме, о чем-то шептались – потом Ятвиг ушел, у ворот еще постоял, поговорив с Истром – нож-то приметный, с рукояткой из зуба рыбьего, у Истра за поясом был. А по утру – в груди Доброгаста торчал, а самого Истра на усадьбе не было – на реке парня словили да радовались – вот, мол, убийца далеко не ушел.

– А что он сам-то, Истр, говорил? – все никак не мог добиться Рад, у которого голова уже пухла от непривычной роли следователя.

Скорька чесал за оттопыренным ухом:

– Да не помню уже. Ан, нет – говорил, де, позвал его кто-то с ранья на рыбалку. После признался – с девкой какой-то он там хотел встретиться.

– Что за девка?

– Мирослава, Сдиславова. Они вроде как женихались.

– Так. А Мирослава что говорит?

– Говорит – не уговаривались.

– Тогда почему ж Истр с ранья на речку явился?

– Мол, Мирослава, мальчишке-рабу сказала.

– Что за раб?

– Да Хватко, Доброгастов челядин.

– Ага!

– Только его на тризне вслед за Дроброгастом и отправили… Не поговоришь уж теперь, а тогда как-то не нашли, не спросили.

– Ну, молодцы! – Радомир махнул рукой и сплюнул. – Это ж надо – такого важного свидетеля – и не допросить!

– Я ж говорю – не успели. Его, Хватку-то, Влекумер-навий уже мухоморами опоил, чтоб не так страшно помирать было.

Понятно. Влекумер-навий тогда заодно с Хотобудом действовал. Ятвиг Доброгаста убил, потом все свалили на Истра – просто умело подставили. А вот нож…

– Не верится, что один такой был.

– Маренко, что Госмыслу-кузнецу помогал, сказывал, что вроде как с образца ромейского нож сей делали.

– Ага. И чей образец был?

– Неведомо.

– Так опросить всех! И кузнеца и подмастерья этого!

– Не можно, князь! Те вскоре после тризны в кузне сгорели – полыхнуло, не успели и выскочить.

– Ну, ясно, – Радомир покачал головой. – Все концы – в воду, вернее – в огонь.

И все же – кое-что уже вырисовывалось.

Шли дни, облетали с деревьев листья, гонимые по стерне холодным северным ветром. Все реже показывалось солнышко, все чаще шли дожди, нудные, моросящие, осенние – слава богам, вовремя управились с урожаем. Уже начинались утренники, лужи покрывались тоненькой корочкой льда, совсем скоро замерзнут болота, озера и реки, и тогда можно будет тронуться в путь по зимникам, а иначе – никак. Сначала – в селение готов, встретиться с Истром, растолковать ему, что к чему, а потом уж – в Паннонию, Дакию – в ставку Аттилы – короля Этцеля, Атли-конунга. Раздобыть древнюю корону бургундов, и – в обратный путь, а уж гунны пускай там как знают. Вернуть любимую к жизни, а потом… Потом домой. На этот раз Родион почему-то надеялся не промахнуться. Да, «Победа» – вещь не из его мира, из параллельного, но ведь Влекумер не на авто будет наводить заклятье, на что-то другое… на что? Наверное, что-то должно бы у него быть, какая-нибудь вещь из родной для Родиона эпохи. Знать бы. Впрочем, с этим – потом, сейчас о короне нужно думать, о венце, об удаче. О Хильде, прекрасной деве. Да все получится, не может и быть по-другому, ведь не зря же они с Хильдой встретились, не зря видели волшебные сны.

– Кто здесь?

Выйдя от Хильды, «спавшей» в отдельном доме, Радомир вдруг услыхал чьи-то шаги. Была уже ночь, противная, моросящая, и кто-то чужой прокрался на двор, минуя ворота и часового – чья там была очередь, кого-то из близнецов – Линя? Горшени?

Однако и пес не вскинулся, не залаял, лишь звякнул цепью, заскулил умилительно.

Князь вытащил меч:

– Кто здесь? А ну, выйди, покажись!

– Рад! Брате!

Ох, какой это был знакомый голос! Правда, Радомир не мог сразу поверить…

– Истр!!! Ты как здесь?

– Готы вернулись. Про тебя рассказали. Дай же обнять тебя, брат! Один ты у меня и остался.

Побратимы обнялись, пошли в дом, уселись на лавку. Кликнув раба, Радомир велел тому зажечь светильники, принести недавно сваренного в честь какого-то праздника пива и яств. Посмотрев на братца, улыбнулся:

– А ты ничуть не изменился.

– И ты!

Истр был все такой же – темно-русый, худой, разговаривал, как всегда, весело, однако в уголках его светло-карих глаз все же таилась грусть. Еще бы… Нет, он все же вытянулся, возмужал. Сколько ему сейчас – семнадцать? Или чуть больше…

– Как я рад тебя видеть, брат! Слава богам – ты жив.

– И ты, – отослав слугу, Радомир разлил пиво по большим глиняным кружкам. – Я очень надеюсь на тебя, братец Истр.

– Я поеду с тобой! – встрепенулся юноша. – К гуннам! Или – туда, куда ты скажешь.

– Нет, – князь покачал головой. – Ты нужен мне здесь. Хильда тяжко больна.

– Больна?! Что с ней?!

– Влекумер-навий знает, как ее вылечить.

– Влекумер?! Я бы ему не доверял.

– И я не доверяю. Поэтому хочу оставить в селении тебя. Княжить!

Парнишка сверкнул глазами:

– Но я же…

– Знаю! Облыжно обвинен и будешь оправдан. Очень хорошо, что ты уже здесь! Тужира и Доброгаста убил Ятвиг. С помощью Хотобуда и… еще кой-кого.

– Я так и знал! Брат, ты ставишь меня княжить, но…

– Не одного – с дружиной. Насколько верной – будет зависеть от тебя. Сумей править! – поставив кружку, Радомир потрепал братца по плечу. – Поверь мне, в селении найдутся достойные воины. Я заберу с собой не всех. Понимаю – тяжела княжья ноша, но кроме тебя мне довериться некому. Помни о том, что кроме дружины есть еще старейшины и жрец. Старайся не дать им сговориться, учитывай их интересы и не забывай о своих. Думаю, на первых порах старейшины тебя поддержат, – князь вдруг лукаво улыбнулся. – Особенно – Сдислав. Он уже подыскал тебе невесту… некую Мирославу. Что покраснел?

– Мирослава – очень хорошая девушка.

– Ну, так женись!

– Только после твоего возвращения, – твердо заявил Истр.

Рад махнул рукой:

– Ну, как знаешь. Кстати, а как ты сюда попал?

– Подземный ход, – юноша пожал плечами. – От реки в дальний амбар. Да я ж тебе про него рассказывал!

– Разве? Что-то не помню.

– Значит – не успел.

– Ты через этот ход и бежал?

– Да, – Истр угрюмо выдохнул. – А что оставалось делать? Нет, я не боюсь смерти, ты знаешь. Но умереть вот так – казненным за убийство родного отца! И где потом оправдываться? На том свете? Понимаешь, брат, если б ты не вернулся, я бы все равно пришел сюда, рано или поздно. Дознался бы! И отомстил.

– А как ты оказался у готов? Путь-то не близкий.

– Не близкий, – парнишка согласно кивнул. – Просто встретил знакомых гуннов. Ну, тех, Варимбертовых… С ним и добрался. В лесах одному не прожить. А потом вернулся бы, не сом…

– Да я и не сомневаюсь, брат, – устало потянулся Рад. – Ладно, поздно уже, спать давай. А завтра… Утро вечера мудренее.

Назавтра о возвращении Истра знало все селение, что и понятно – попробуй-ка, скрой, чай, не мегаполис! Кто-то радовался, кое-кто злился, а кому-то было… нет, не все равно, а просто интересно – какие доказательства своей невиновности предоставит беглец?! Ведь не зря же он вернулся! А еще интереснее было другое – кого назовут убийцей?

На ближней поляне, меж поникшими зарослями вереска, жимолости и ивы – ни на чьей усадьбе, чтоб не обидеть никого из старейшин – собрались все жители селения. Естественно – кроме женщин, те за людей в эти времена особо-то не считались. Свободные люди – молодые воины и убеленные сединами старцы-ветераны. Старейшины – Межамир, Витенег, Сдислав – притащили с собой челядь. А как же? Прийти одному – для чести поруха. Вот и Радомир с Истром не одни явились – с Ирманом, Иксаем, близнецами – все при оружии, в шлемах, чин-чинарем. Мечи – правда худые, но ведь если не присматриваться, то и не видно – на кожаных перевязях, щиты золотом горят на солнышке, так же, как и доспехи юных дружинников Хотобуда. Впрочем, Хотобуда ли уже?

Всего – если считать челядь – человек около сотни собралось, все приодевшиеся, радостно возбужденные – не каждый день на селе такое событие! Суд! Пересуд даже. Современным языком выражаясь – внеочередная сессия по рассмотрению кассационной жалобы обвиняемого. Интересно всем, весело – что-то будет?! Тем более, с погодою повезло – с ночи подморозило, а утром выглянуло солнышко, забралось на деревья, окатило собравшихся удивленно-оранжевым взглядом – мол, как вы тут без меня, поди, соскучились?

Соскучились, соскучились, а как же! Все хмарь да дожди – надоело до смертушки. Теперь вот – солнцу да небу высокому синему радовались. Да и с соседями лясы поточить, погутарить, выпить – не так уж и часто так вот собирались.

Даже сидевший на почетном месте судьи жрец Влекумер – жилистый, темноликий, с горбатым выступающим носом и кустистыми, словно у Леонида Брежнева, бровями – и тот, повернувшись к старейшинам, что-то шептал, щурился, кивая на солнце – наверняка выпавший погожий денек себе в заслуги приписывал, мол, вот поволхвовал, оно, солнышко-то, и вышло. Старейшины степенно кивали да гладили бороды, усмехаясь. Верили жрецу, нет – не очень-то и поймешь, себя держать умели. Другого жреца – молодого конкурента, ставленника Хотобуда – нигде видно не было… как и самого вождя «молодшей» дружины. Запаздывал, гад, что-то, верно, боялся Истру в глаза взглянуть. Зато Ятвиг явился – маячил невдалеке мрачной громадою. Силен, что и говорит, силен. К тому же отважен, умел. Надел на себя лучшее – длинная, до колен рубаха, готская, из выкрашенной в густо-синий цвет шерстяной пряжи, поверх рубахи – бычьей кожи панцирь с железными бляшками, мечом такой не прошибешь, копьем – и то если повезет только. Как на бой вырядился, меч на перевязи поправляя, щурился, выпячивая презрительно губы.

Слуги костер уже разожгли – для «божьего суда», ордалий, а Хотобуда все не было. Судьи-старейшины посовещались, послали людишек – искать. Вот Скорьку, да Карася, да Гунявого Хомута и послали – те обернулись быстро, доложили: нет, мол, нигде Хотобуда, вестимо, сбежал, гадюка такая! Может, с ночи еще сбежал… поискать, конечно, можно.

– Ты, Ятвизе, не ведаешь ли, где вождь твой? – осклабясь, поманил здоровяка Витенег.

Ятвиг лишь сплюнул презрительно:

– Не! Про то мне не ведомо.

– Ну, что ж, – Влекумер-навий махнул рукою. – Слуг отрядим в погоню, а сами терять время не будем – начнем. Радомир-князь, сыщутся у тебя надежные люди?

Рад лишь бровью повел:

– Ирман, бери всех. Всю округу прочешите. Желательно живым взять, но не обязательно. Если уж будет сопротивляться…

– Поняли тебя, князь, – Ирман, за всех ответив, вскочил на коня, за ним – Иксай с близнецами, Оглоблишку Муму только не взяли, тот дома, на усадьбе, сидел – нечего дуракам на суде делать.

Первый вопрос о ноже был. Истра расспрашивали дотошно, с пристрастием, потом за Ятвига взялись, а тот ничего не отвечал, не считал, собака, нужным, за что и поплатился, старейшинам-то такое его поведение сильно не понравилось, ишь ты – захудалец какой-то, а туда же, благородного князя из себя корчит.

К полудню все подробненько разобрали, не поленились, куда там российской юстиции. И про охоту, про Тужира с Ятвигом – тут Скорька с Хвалункой послухами-видоками выступили, богам допреж того присягнув – не на Библии же в правдивости клясться? Библия, она у готов была, Ульфилой-епископом переведенная, а у словен пока так… язычество, Владимир Креститель, князь Святой, еще не скоро на свет народится.

Прояснили все про Тужира, про смертушку его, про лук настороженный. Ятвиг все так же молчал презрительно. На что надеялся? На Хотобудову помощь?

А по ножу неожиданно очень хороший свидетель выискался – сам жрец Влекумер. Поднялся, ухмыльнулся, вытащил из-за пояса ножик, старейшинам протянул:

– Гляньте-ка!

– Тот нож! Он в груди Доброгастовой и торчал, – Витенег едва глаза скосил – заценил, увидел. – Истр, твой?

– Мой, – хмуро отозвался парень.

– А вот этот… – навий протянул еще один нож – точно такой же, как и первый.

– И этот, выходит, мой! – Истр очумело похлопал глазами.

– Одинаковые! – ахнули старейшины. – И не отличишь. Вот оно как бывает.

– Один ножик в груди Доброгаста нашли, другой – чуть позже – Ятвиг в реку выкинул, думал, что в тайности. Окровавленный тот ножик был, да Пескарик-раб то увидел. Верно, Пескарик?

По знаку жреца вышел из толпы испуганный до бледности мальчишка. Юный совсем, лет двенадцати. Подтвердил:

– Все так и было!

– А что ж ты раньше-то молчал, Пескарик?

Мальчишка испуганно покосился на жреца, замямлил что-то. Понятно…

– Невольника-то, по уму – пытать бы надоть, – подсказали из толпы.

Старейшины закивали:

– Все верно, рабу без пытки веры нет.

Сдислав с Витенегом переглянулся, оба согласно бородами тряхнули:

– Котелок на огне вскипятите. Пескарь руку сунет – покраснеет рука, значит – врет.

– Не, не, не, – всколыхнувшись, поспешно запростестовал навий. – Тут по-другому надо. Сперва богов спросить, тем более – есть кому.

Сказал – и приосанился – а поспорьте-ка!

Старейшины переглянулись и разом кивнули – спрашивай.

Поглядев в небо, Влекумер-навий важно поднялся и прошествовал на середину поляны – сгрудившийся на его пути народ спешно расступался, давая дорогу, да и вообще, все собравшиеся посматривали на жреца с интересом и затаенным страхом. Боги – они шутить не любят, а волхв ведь именно с ними сейчас общаться собрался. Вот так вот, запросто, на виду у всех. Ух, как жрец повел бровьми, как встрепенулся, развернул плечи – ни дать ни взять тетерев или глухарь на току! Приосанился, выхватил из-за пояса погремушку из козлиного черепа, тряхнул… сам тряхнулся… Висевшие на шее змеиные головы дружно стукнулись в такт погремушке. Радомир даже головой качнул уважительно, ну, надо же – гремучих змей тут отродясь не водилось, а как громыхнуло – кастаньеты испанские отдыхают.

– Чур меня, чур! – немного погромыхав, Влекумер закатил глаза и принялся вращаться на одном месте, словно волчок – быстро-быстро.

Рад хмыкнул – тоже еще, Николай Цискаридзе! Однако надо признать, вертелся навий отменно, сказывались годы тренировок. Жрец то плевался, то закатывал глаза, то глухо рычал, периодически выкрикивая – чур меня, чур! И все время не забывал про свою трещотку.

И от этих завываний, от крутящейся фигуры жреца зарябило в глазах не только у одного Радомира – у всех! Старейшины – и те побледнели, хотя, казалось бы, давно ко всему были привычные.

А жрец вертелся юлою, все быстрей и быстрей, хотя и быстрей-то было уже некуда, брызжал слюной, кричал:

– Чур меня, чур!

Змеиное ожерелье на шее его тоже вертелось, и засушенные головы-черепа вдруг словно бы ожили, хищно распахнув пасти.

– Чур меня! Чур!!!

Быстрее… Еще быстрей! Быстро, как только возможно!

Впав в транс, уже повалилось наземь несколько человек, из них – двое дружинников, видать, слабонервные попались.

– Чур меня!!!

Стоявший рядом Истр пошатнулся, прикрыл глаза…

– Чуррр!!!

Звук трещотки. Прыжок…

И все!

Влекумер-навий упал лицом в грязь, замер… И – куда уже устали ждать – медленно, раскачиваясь, поднялся, с коричневым от глины лицом и без того страшным. Протер глаза, пригладил грязные космы, сплюнул. И резко выбросил вперед правую руку, указав крючковатым перстом на Ятвига:

– Молчишь? Не зря молчишь. Боги не дают тебе слова!

Не отрывая указующего перста от дружинника, жрец повернул голову к старейшинам и громко, словно бы выплевывая слова, вскричал:

– Он! Он убил Доброгаста. Ятвиг из рода Сдислава!

– Он не нашего рода – робичич, наложницы-курвы сын! – тут же возопил уязвленный Сдислав.

– То так, все мы знаем, – покладисто согласился навий. – А раба подвергать пытке не надо, боги того не хотят, ведь итак уже ясно все.

Повинуясь знаку старосты Витенега, его люди, уже поволокшие было Пескарика к костру, отпустили несостоявшуюся жертву восвояси.

– А с Ятвигом что делать? – пригладив бороду, староста Межамир картинно повернулся к людям.

– Смерть! – разом закричали все. – Смерть ему!

– Смерть! Смерть! Корнованием казнить убивца!

– За ноги к соснам привязать – и напополам!

– Поделом, поделом гаду!

Прислонившись спиной к толстому стволу березы, Ятвиг на удивление спокойно скосил глаза – маленькие, пусто-серые, полные презрения к собравшейся его судить толпе – своим соплеменникам. Посмотрев на старейшин, ухмыльнулся и, положив руку на меч, сказал только одно слово:

– Бой! Пусть нас рассудят боги.

– Боги уже сказали! – возопил было жрец, но, тут же сориентировавшись, прикусил язык – слова обвиняемого явно пришлись толпе по вкусу. Казнь казнью, но чем же они все хуже ромеев, у которых, как рассказывали греческие купцы, были когда-то гладиаторские игры, во время которых бились бойцы не на жизнь, а на смерть, а зрители смотрели, азартно делая ставки.

– Бой! Бой! – сперва вразнобой, а потом и все четче заголосил народ. – Пусть боги рассудят. Страва!

– Страва! Страва! Стравы хотим!

– Пусть боги рассудят!

– Как скажете, – усевшись на свое место, Влекумер-навий согласно тряхнул головой. – Страва, так страва. Истр, сын Доброгаста! Остр ли твой меч?

– Остр! – юноша извлек из ножен клинок, ярко блеснувший на солнце. – Этот славный меч зовется Игривым. И, клянусь всеми богами, сегодня он наконец совершит месть!

Жрец осклабился:

– Поистине, славно сказано! Ну, иди же в бой, парень, и да помогут тебе боги – Род, Свентовит, Мокошь…

– Нет! – остановившись на середине поляны, так и не доставший меча Ятвиг презрительно скрестил на груди руки. – Этот молокосос хочет мести? Пусть. Но мстить должен старший в роду! И я должен сражаться со старшим.

О, с какой ненавистью Ятвиг взглянул на Радомира! Пожалуй, от такого взгляда могла бы расплавиться сталь.

Понятно – Ятвиг вполне разумно считал именно Рада причиной того, что стало твориться в селении в последнее время. Кончилась власть Хотобуда и его, Ятвига, власть. Сыну рабыни-наложницы опять указали на его места – ткнули лицом в грязь при всем честном народе. Ясно – из-за кого. И теперь непонятно было – кто кому будет мстить, но в том, что битва будет захватывающей, никто из собравшихся не сомневался.

– Да, – поднявшись, от имени всех старейшин согласно произнес Витенег. – За род отвечает старший. Он должен биться… но он же и может выставить бойца из своего рода.

Услыхав эти слова, Истр радостно дернулся:

– Я готов, брат!

– Нет, – царственным жестом (не смотри, что простой шофер!) Родион сбросил в пожухлую траву плащ. Тот самый – подарок коварного Хотобуда. Носил, а чего ж? Вещь хорошая, жалко выбрасывать.

– Могу я воспользоваться твоим мечом, братец Истр? На мой, увы, мало надежды.

– Прими его в дар, брат! – встав на одно колено, юноша сдернул с себя перевязь. Не я буду с тобой во всех странствиях, так хоть он. И то – утешение.

– Благодарю тебя, брат, – нагнувшись, Радомир поцеловал брата в лоб и, выхватив из ножен меч, невольно залюбовался серебристым клинком, сквозь который словно бы проступало узорочье – а ведь и проступало… сварка, проковка, закалка… Добрый меч сделать очень и очень непросто, оттого клинки и стоили примерно как в наши дни какой-нибудь паршивый «Лексус».

– Сходитесь! – махнул Витенег.

Собравшаяся толпа застыла.

Враги находились сейчас лишь в нескольких шагах друг от друга – незачем было сходиться, но…

Ятвиг нанес удар первым – что стало вдруг с этим, с виду таким флегматичным, парнем? Он словно бы превратился в молнию, вытянув руку с мечом, прыгнул вперед, желая решить проблему одним мощным ударом. И конечно же просчитался – не так-то легко было взять Радомира! Он и сам учился мечному бою – и херцог Варимберт, и старый франк Хлотарь учителями были не из последних, да еще и чувствовалась помощь предка и тезки, древнего богатыря Радомира, когда-то похороненного здесь же, неподалеку, в трясине. Похороненного. Или – сгинувшего? Сгинувшего ли?

Парировав удар, Рад, в свою очередь, нанес ответный, стараясь достать врага в шею… Не такое просто дело – Ятвиг оказался увертливым, тем более – он не зря считался лучшим охотником селения. Ну, пусть одним из лучших.

Вот снова убийца ринулся в атаку!

Удар!

Отбив…

– Удар… Удар, удар, удар!

Клинки встретились, полетели искры – яркие, словно молнии, словно само солнце… бившее Радомиру в глаза желтое осеннее солнце.

Противник, не прекращая атаки, осклабился… кто так научил драться этого сына рабыни?

Удар!

И снова звякнул клинок, и отбитое Радом лезвие отскочило в сторону, едва не вспоров грудь. В отличие от своего соперника, Радомир-то был без защиты. Одна туника да ожерелье из серебра.

Вот опять – удар, натиск.

Хватит уже обороняться! И – не смотреть убийце в глаза… в эти маленькие поросячьи глазки… Игривый – кажется, так зовут этот клинок? Что ж, настала пора поиграть немного.

Быстрокрылой стремительной птицей меч Радомира взметнулся вверх, к синему-синему небу, к сверкающему солнцу, и взгляд Ятвига невольно скользнул за клинком… в серых маленьких глазках отразился солнечный лучик. На какой-то миг…

Этого мига оказалось достаточно.

Коршуном спикировав вниз, Игривый воткнулся в предплечье врага и, ощутив терпкий вкус крови, снова рванул ввысь, а оттуда – чуть задержавшись – в шею!

Выплеснувшая фонтаном кровь оросила грудь Радомира, соперник захрипел и, выпустив меч, тяжело повалился в грязь.

Тело несколько раз трепыхнулось и, наконец, замерло мертвой недвижной колодой.

Зрители вокруг радостно закричали, довольно переглянулись старейшины, Истр бросился к побратиму первым:

– Как ты?

– Я-то ничего, – вытирая о траву меч, ухмыльнулся Рад. – Только вымыться бы… А твой клинок вовсе не Игривый, ему больше подойдет имя – Гром. Победный Гром, Гром Победы.

– Называй его, как хочешь, брат. Этот меч теперь – твой.

– Не знаю, как и отдариться…

Радомир хмыкнул и неожиданно расхохотался: действительно – как? Разве что «Победу» братцу названому подарить. Так ездить негде. Да и прав у него нет. Нет, «Победу», пожалуй, не стоит.

Солнце – как по команде – спряталось, на небе появились сизые тучи, стал накрапывать дождик. Толпа постепенно расходилась.

– Доброгаст и Тужир наконец-то отомщены! – радостно вопил Истр. – Наконец-то! А Хотобуда я отыщу, ты не думай. Не спрячется.

– Главное – восстановлено твое доброе имя, – Радомир обнял братца за плечи. – Если б ты знал, как я рад снова видеть тебя.

– Я тоже рад. Так давай же устроим пир! Пока ты не уехал.

Хрустел под копытами коней первый, выпавший недавно снежок, грозно щетинились копья, сверкали на солнышке шлемы – набранная Радомиром дружина, провожаемая всеми жителями селения, отправилась наконец в путь. По первопутку, по схватившему реки-озера-болота ледку.

Многие, очень многие просились к гуннам – искали славы, а некоторые – и богатства, наслышаны были об Этцеле-князе, Атли-конунге, Итиль-кагане, Аттиле-батьке. Рад отобрал лишь двадцать человек, вовсе не самых достойных – нужно было оставить кого-то Истру. Оставил – Имрана, близнецов, еще тех из дружинников Хотобуда, кто ничем особенным не выделялся, которым все равно было – кто у них за вожака. Истр – так Истр, во власть эти парни не лезли, понимали, что рылом не вышли, сиречь – происхождением. Кто-то сын рабыни, кто-то и сам – бывший раб, как те же Ирман с близнецами. Тех, кто хоть что-то собой представлял, умных, сильных, храбрых, вполне готовых стать лидерами, Радомир забрал с собой. Рядом с ним, верхом на белом жеребце, скрывая неуместную, на его взгляд, улыбку, почесывал редкую бородку Серый Карась, чуть позади него ехал на рыжем коньке Хомут Гунявый – ох, и любил лошадей этот неказистый толстощекий парень, с людьми-то и слова не вытянешь, а с лошадьми разговаривал, не по-людски, а как-то по своему – оттого и прозвище. Скорька надвинул поглубже шлем, скрывая оттопыренные уши – совсем стал благообразным, приосанился – с виду, обычный подросток, смешной, неловкий, и с девками ему не очень везло, однако, когда доходило до дела, Скорька преображался – враз становился хладнокровным, рассудительным, и мечом владел неплохо. Еще Горност был – чернявый, с гонором…

Из своих бывших невольников Рад взял с собою Иксая – парень пусть и молодой, да умный, а что глаза степные, к вискам вытянутые, так это из лука целиться не мешает, тем более – махать секирой. Хотя, конечно, уставал от того подросток – секира, она богатырей требует, а с Иксая какой богатырь? Так, смех один. Уменьем да ловкостью брал, не силой. Ничего, вырастет еще, возмужает… ежели допрежь того не убьют.

Этих вот четверых Радомир более-менее знал, остальных же… кого-то присоветовал Серый Карась, кто-то сам напросился, Рад лишь рукой махнул – все одно, ни рыба, ни мясо. Ну да гунны из них быстро добрых воинов сделают, а из кого не получится – тот сам виноват, нечего было проситься.

В селении готов, что лежало в трех-четырех днях пути к югу, уже должна была поджидать набранная Хукбольдом дружина, так чтоб там время тратить не пришлось – путь-то неблизкий. Но главное – добраться до Данапрстада, старой готской столицы, что на Данапре-реке, там такие дружины, словно ручейки-речушки, в море стекутся, там и смотр. А дальше, к Аттиле, вновь порознь – малой-то дружинке куда как легче в пути прокормиться.

Дальше. К Аттиле. В Паннонию? Дакию? Или, может, в Северную Италию, кажется, Бич Божий именно там в это время буйствовал? Куда – бог весть, все знали – Атли-конунг – как ветер, перекати-поле – сегодня здесь, завтра – там. В блюзе таких называют – хучи-кучи мен.

Выйдя с рассветом, шли целый день, без перерыва – кто-то на лошадях, кто-то на своих двоих топал, известное дело – земледельцы – не кочевники, каждая лошаденка – великая ценность. Кто ж коней по доброй воле отдаст?

С братцем Истром Рад простился загодя, засиделись допоздна, не бражничали – говорили. А потом Радомир к Хильде отправился, поцеловал в мертвенно бледные губы, простился, едва сдержав слезы.

Влекумер, впрочем, клятвенно заверил, что беспокоиться князю не о чем, вот только Радомир как-то не очень верил жрецу. Доверял лишь Истру, на него и надеялся, знал – братец не подведет.

Как стало смеркаться, остановились на ночлег в дубраве, разложили костры. По пути запромыслили зайцев, их и сварили, сдобрив вкусными кореньями и щепоткой мучицы. Поев, полегли спать – кто-то в шатрах, большинство же – неприхотливо, у костерков, на попонах. Рад, как старый турист, знал – не очень-то удобно так спать – один бок мерзнет, другой – горит, в шатре-то куда как лучше, тем более, подбитые волчьим мехом плащи грели ничуть не хуже спальников.

В княжеский шатер – все дружинники по-прежнему звали Радомира князем – набилось столько народу, сколько туда могло вообще вместиться… то есть не набилось, конечно – хитрый Родион их сам и позвал, вместе-то куда как теплее. Народ попался молчаливый, стеснительный – Гунявый Хомут со Скорькою, да еще парочка молодых ребят. Серый Карась разбил свой шатер, поменьше княжеского, и оттуда уже доносился мощный богатырский храп. Иксай же, как его Рад ни звал – отказывался, знал свое место – не по чину, мол, бывшему рабу в одном шатре с князем.

Казалось бы, целый день на свежем воздухе, да еще поели сытно, да в тепле – чего б не спать? А вот не спалось что-то, и веки, вроде как у костра слипавшиеся, теперь вот никак не смыкались, а в голову лезли какие-то нехорошие мысли – о Хильде, о Влекумере… Слишком уж хитрым был этот чертов жрец! Не спалось.

Радомир поворочался… и вздрогнул, услыхав донесшийся откуда-то вой. Длинный, протяжный, он сразу же взял пронзительно-высокую ноту и, поднявшись в небо, на какое-то мгновение завис, а затем сорвался вниз рычащим басом.

– Волки на луну воют, – приподняв голову, пробормотал Скорька. – Знать снег завтра пойдет.

– А что, примета такая есть? – Радомир удивился.

Насчет приметы соратник не рассказал – тут же и уснул снова. А волки опять завыли… нет, все же – не волки, волк. Одинокий. И выл так… грустно, протяжно, но вовсе не жалобно, а словно бы с угрозой, будто бы предупреждал кого-то – погодите еще, вот я вам!

Ага, вроде бы перестал… Нет, снова!

Затаившийся в снегу воин в лохматой волчьей шкуре и сам чем-то напоминал волка. Столь же хищный оскал, столь же острый взгляд, нюх и безжалостно сжатые зубы. Вытянутое к подбородку лицо воина, от природы смуглое, казалось страшной посмертной маской, столь же безжизненной и недвижной. Сжимающая короткое копье рука словно совсем не чувствовала холода.

Вот где-то совсем рядом вновь послышался волчий вой. Воин поудобнее перехватил копье…

Позади едва слышно заскрипел снег.

– Вряд ли ты в него попадешь, Гарпан!

Громкий насмешливый голос, по-видимому, спугнул волка – вой прекратился.

– Теперь уже не попаду, мой господин, – обернулся воин. – Хотя мы, гепиды, от рождения охотники.

– В этих лесах все охотники. Так никто и не приходил?

– Нет, господин. Думаю, что никто и не придет до утра.

– А ты не думай. Гарпан! Думать я буду. За всех вас.

– Да, мой господин.

– А тот, кого мы ждем, прекрасно знает все эти места, может пройти и вслепую, а старый дуб хорошо заметен и в свете луны. Так что жди, Гарпан. Не забыл условный сигнал?

– Вой одинокого волка.

– Так он же и выл!

Стряхнув снег, воин неожиданно рассмеялся:

– Это был настоящий волк, ни один человек так не может! Поверь мне, господин, я охотник. И отец мой был охотником, и дед…

– Настоящий, говоришь? Плохо ты знаешь здешних жрецов!

И снова завыл волк! На этот раз совсем близко, у старого дуба.

– Отзовись, Гарпан, – быстро приказал господин.

Невысокий, коренастый, с необычайно широкими плечами, он чем-то напоминал сову или, скорее, филина – столь же насупленный, и нос – словно клюв – крючком. На левой руке сего господина не хватало трех пальцев, то ли он потерял их в бою, то ли они отрублены специально, остались лишь только указательный палец и большой, отчего рука напоминала клешню. Бледное лицо с темными, глубоко запавшими глазами, иссиня черные волосы, длинные и спутанные. Высокий, с большими залысинами лоб, придавал бы коренастому вид мыслителя, если бы не слишком тяжелая челюсть – квадратная, выступающая вперед. Подбородок, некогда начисто выбритый, уже тронула черная поросль щетины, над верхней губой скупо торчали редкие, тронутые изморозью усы. Вообще же, все эти отталкивающие и неприятные черты – каждая по отдельности – слились в этом человеке в какое-то гармонично-трогательное единство, и сей господин, несомненно, наделенный большой внутренней силой, вовсе не производил впечатление урода, скорее, наоборот – властелина.

– Куахх! Куахх! – приложив руку к губам, заухал филином часовой.

В ответ снова раздался вой… затрещали кусты, и вот уже из-за дуба выбрался на небольшую полянку худой, высокий и жилистый старик с куститыми бровями и длинной узенькой бородой. Полная луна отражалась в темных глазах его, смотревших из-под бровей маленькими злыми буравчиками. Длинный, до колен, полушубок из медвежьей шкуры, теплые меховые обмотки, ожерелье из змеиных голов.

– Что-то ты припоздал, друже Влекумер! – поспешно вышел из темноты коренастый.

– Хотел утром прийти, – усевшись в снег, жрец снял широкие лыжи, подбитые лисьим мехом. – Да вижу – луна, чего зря время тратить? Светло и так. Верно, Фримаск-навий?

– Я так и подумал, – Фримаск кивнул головой, словно филин. – Ну, пойдем в мой шатер, славный Влекумер… Да! Ты не привел раба для гадания?

– Обижаешь! Конечно, привел – как я мог забыть? Ведь дело-то мы затеяли непростое, – ухмыльнулся жрец.

– Ради этого я и явился. Искал… И, скажу честно, никак не могу поверить твоим словам. Хот я и сам колдовал, знал где искать, но все же…

– Поверишь, – волхв обернулся и негромко позвал: – Пескарь! Пескарька!

– Да, господин?

На поляну выбрался отрок, тот самый, что не так давно свидетельствовал на суде – маленький, бледный, тоже, как и жрец, на широких лыжах.

– Брось лыжи и иди за мной, – повелительно распорядился Влекумер и, посмотрев на Фримаска, добавил: – Надеюсь, у тебя готово все для гадания?

– Готово. И священная омела, и серп, и кувшин для жертвенной крови. Все, что угодно богам.

– Ты меня к вашим богам не притягивай! – на ходу сплюнул через левое плечо Влекумер. – У меня свои есть.

– Думаю, они в этом деле договорятся, – Фримаск обернулся и хищно посмотрел на мальчишку. – Его не будут искать?

– Это мой раб.

– Раб?!

– Но я его уже отпустил на свободу, – поспешно поправился навий.

Его собеседник жестко сжал губы:

– Раб, вольноотпущенник – какая разница? Выйдет ли гадание – вот в чем вопрос!

– Ну, это уж твои дела, друже Фримаск, – обиженно протянул Влекумер. – Ты сказал – привести, я привел. Что же мне, сына старейшины похитить?

– Ладно, ладно, – Фримаск покладисто кивнул. – Посмотрим, что выйдет. Гарпан! Приготовь этого парня.

Кивнув, смуглолицый Гарпан коршуном бросился на Пескарьку, скрутил, заломил за спину руки. Отрок застонал, с ужасом округлив глаза.

– Велишь вырвать ему язык, господин?

– Пусть кричит. Кто его здесь услышит?

– А когда будем гадать? – негромко спросил Влекумер.

– На рассвете. Уже скоро.

В стане Фримаска, кроме Гарпана, находилось еще дюжины три воинов – по виду, германцев: мощных, светловолосых. Костры не жгли и шатров не разбивали – таились.

– Идем дальше, – на ходу обернулся Фримаск. – Не надо, чтоб они видели. Лишь верный Гарпан – и мы.

Когда они вышли на дальнюю поляну, уже начало светать, и алый свет арии растекался по снегу, как кровь… такая же, что хлынула из распоротого живота несчастной жертвы!

Лишь слабый крик…

И – серпом по горлу.

И все…

Отбросив окровавленный серп, Фримаск одним движением вырвал из разверстого живота кишки, разбросал вокруг, задумался, ухватив рукой подбородок.

Как раз встало солнце.

– Ну? – осторожно полюбопытствовал навий. – Что скажешь, друже?

– В нашем деле есть какая-то помеха, – обозрев кровавые ошметки, настороженно пробормотал Фримаск. – Что-то или кто-то мешает… может помешать.

– Тот, кто мог бы помешать – уже далеко, – Влекумер горделиво хмыкнул. – Я сам тому поспособствовал.

– Но кто-то все же мешает! Вон, смотри сам. Видишь, как упали кишки? Плохо упали, плохо.

– Да что ты все заладил, друже Фримаск, – рассердился жрец. – Плохо да плохо. Что плохо-то?

– Все плохо, – Фримаск закрыл лицо руками. – Видно, боги не благоволят нам.

– Ну, твои боги не благоволят… Так давай спросим моих! Или ты думаешь, что они сговорятся?

– Я вижу помеху.

– Угу… – жрец на миг задумался и вдруг радостно улыбнулся. – Я знаю, кто это! Есть у нас в селении такой… недавний беглец… Мы просто его убьем, друже! Вот он и не сможет нам помешать.

– Ошибаешься, навий! Как раз оттуда – с того света – и будет! Ну, видишь же, как все легло неудачно.

– Надо было удачней бросать… – про себя пробурчал Влекумер.

– Нет, нельзя убивать. Если только убрать. Засунуть куда-нибудь подальше.

– Что-что ты говоришь, друже? – навий сдвинул набекрень шапку. – Засунуть? Куда ж я его засуну? Хм… Разве что понтийским грекам продать?

– Вот-вот, – Фримаск наконец вытер руки о снег. – Хорошая мысль, очень даже неплохая. Продать, именно продать! Но, так, чтоб никто его не убил… до тех пор, пока дело не сладим.

– Слушай, брате… а она, это точно – она? – как-то загадочно поинтересовался жрец.

Впрочем, собеседник его хорошо понял:

– Ну, ты ж сам мне говорил – лежит недвижно, ни живая, ни мертвая… ни здесь, ни там… Так и было сказано в священной песне – «ни здесь, ни там»!

– Да, но она – из готов, не из бургундов.

– Если все так, как ты говоришь, то у готов она – приблуда. Ее мать – супруга правителя бургундов – когда-то бежала от гуннских колдунов. Тогда гунны разгромили все, и бургунды вынуждены были уйти. Их конунг погиб!

– Я спрашивал у готов, – похоже, Влекумер решил разрешить последние сомнения, вдруг охватившие его сейчас то ли под воздействием только что пролитой крови, то ли от банального недосыпа. – Она никогда не называла себя бургундкой.

– Правильно, не называла. Потому что это римское слово. Правда, бургунды его приняли… но не так давно. Я знал ее мать, Влекумере! Я узнаю и дочь. О, если это она, если мы доставим ее Аттиле, а там может случиться всякое. Аттила думает одно… мы – другое. Галлия – чудесная страна, и многие там еще помнят древних богов. Еще можно все возродить…

– Еще одна помеха, брат, – перебив пустившегося в мечтания Фримаска, вдруг вспомнил навий. – Радомир-рэкс, я сам отправил его к повелителю гуннов. За бургундской короной! А он парень прыткий, вполне может и… Хильда, кстати, его законная жена.

– Жена? По каким законам?

– По законам кафоликов, поклонников распятого Христа, о котором те же готы знают куда больше меня.

– По законам кафоликов? – Фримаск хищно оскалил зубы, и квадратное, словно высеченное из камня, лицо его стало напоминать недвижную маску сфинкса. – Тьфу! У нас свои законы. Даже великий Цезарь не смог уничтожить нас до конца, хотя и приложил к этому немало усилий. Что уж говорить о кафоликах?

– Но парень-то, Радомир, тоже будет при дворе Аттилы! И вот, явишься ты, с этой не живой и не мертвой Хильдой, которая там оживет – именно так говорят боги. И что дальше?

– А что дальше? – хитро прищурившись, переспросил Фримаск. – Я сам – друид, и все предки мои были друидами, жрецами, как и ты. И я скажу тебе – кто такой этот Радомир? Мои боги не сказали о нем ничего.

– Потому что он чужак, не отсюда. Я сам не знаю – откуда он пришел и зачем? Явился из какой-то бездны… куда намерен вернуться. Не один – с Хильдой.

– Как хорошо, что я вовремя узнал о том, что она у тебя!

– Ну, не так, чтоб у меня… В нашем селении.

– Мы возьмем ее! Если не хватит этих воинов, я найду еще!

– Не надо еще, хватит и тех, что есть, – осклабился жрец. – В усадьбу старого Доброгаста от реки ведет подземный ход. Истр – тот, кто нам мешает – думает, что только он один про него знает. Ха! Но все же – я на твоем месте обязательно избавился бы от Радомира, друг Фримаск. Предупреждаю, этот парень очень опасен.

– Придет время – подумаем и о нем, – согласно кивнул друид. – Пока же главное – дева! Если она станет женой Аттилы… а может и не стать. Поглядим! От нас все зависит и от воли богов.

– Но она не девственна!

– Для гуннов то не преграда, тем более, их вождь любит выпить, быть может, с пьяну-то и не разберет. Ладно, друг Влекумер, когда же мы навестим усадьбу?

– Можно прямо сегодня, ночью, – подумав, кивнул жрец. – Там, на усадьбе, псы… но и мои верные люди – тоже. Я вернусь раньше и буду ждать.

Мертвенно-серебристая луна скрылась за тучами, повалил снег, пушистый и мягкий, как только что испеченный хлеб. И столь же мягко ступали след в след воины друида Фримаска, идущие по подземному ходу от реки в усадьбу покойного Доброгаста. Ни одна собака не залаяла, не встрепенулся и часовой – все крепко спали и даже, может быть, видели сны. Часовому наверняка снилась девушка, а что уж видели псы – бог весть, главное, что не залаяли, когда из дальнего амбара выскользнули в ночную тьму крадущиеся фигуры воинов.

Жрец Влекумер – он уже был здесь, на усадьбе – самолично встречал гостей. Встречал не один – с верным своим человечком. Вот обернулся:

– Ну, как, Творимир? Собаки не взлают?

– Не взлают, мой господин, – тихонько засмеялся невидимый в темноте привратник. – Уж я свое дело знаю.

– А Истр?

– Тоже спит себе крепким сном. Все, кто надо – спят. Как ты и наказал, господине.

– Скоро ты и сам станешь господином, Творимир. Купишь себе рабов… или молодых красивых рабынь. Ладно, хватит болтать – веди к дому!

– К какому, мой господин?

– Нас – к Хильде, воинов – к Истру.

– Слушаюсь, господин.

Едва войдя в жилище, Влекумер зажег от жаровни свечу, озарившую трепетным светом бледное лицо лежащей на ложе девы. Длинные, цвета белого золота, волосы падали вниз льняной пряжей, трепетные ресницы закрывали глаза.

Фримаск склонился над девой, словно гриф над падалью, прищурился, раздувая ноздри, обернулся:

– Да, это она! Как похожа на свою мать. Такая же красивая, словно смерть.

– Так забирай же ее скорей, друже! Хватит медлить, скоро рассвет.

– Твоя правда, навий. Что ж, сани ждут.

Окружившие сани всадники понеслись по замерзшей реке наметом, и выглянувшая из-за туч луна освещала им путь. Скрипели по снегу полозья, хрипели лошади, где-то впереди, ныряя в спасительные кусты, обиженно тявкнула лиса.

– Удачной дорожки, – напутствовал Влекумер и, как только всадники скрылись в ночи, юркнул в черное зево подземного хода. Снова пошел снег… это хорошо, заметет все следы. И все же, нужно будет послать утром слуг… или управиться самому? К чему лишние люди?

– Ну, Творимир, выпускай, – выйдя из амбара, навий довольно откашлялся и зашагал к воротам. – Никто не проснулся?

– Нет, господин.

– Доброе, значит, у меня снадобье!

На излучине реки скачущие в ночи всадники разделились. Фримаск выбрал четверых из тех, кому можно было полностью доверять. Старшим назначил Гарпана, гепида, верного, словно пес. Воины покрепче привязали к седлу так и не проснувшегося Истра.

– Скачите на юг, – напутствовал верных слуг друид. – Там есть большое селение и греческие купцы. Продадите им парня, полученное за него серебро – ваше.

– Так мы можем его тратить, мой господин? – алчно блеснув глазами, переспросил один из воинов.

– Можете, – кивнул Фримаск. – Но предупреждаю – не вздумайте меня обмануть. Ни один волосок не должен упасть с головы пленника.

– А если его убьют те, кто купит?

– Сразу – не убьют, – друид причмокнул губами. – Ну, а потом… потом уже не наше дело.

– Не беспокойся, мой господин, – почтительно поклонился Гарпан. – Все сделаем, как ты скажешь.

– Потом возвращайтесь. Догоните нас в Данапрстаде.

Уже начинало светать, и рассвет окрашивал небо зарницами крови. Задул, забуранил ветер, поднялась метель, скрывая маленькое блеклое солнце. Впрочем, всадники Фримаска хорошо знали дорогу, к тому же – им помогали боги. Древние жестокие боги, которым не забывал приносить жертвы друид.

Глава 6

Зима 453 г. Галлия

Галльский рейд

Посередине сложенной на старинный манер хижине – каменные столбики углов да обмазанные глиной стены – уютно горел очаг, над которым булькала в подвешенном котелке рыбная похлебка. Желтое невысокое пламя отбрасывало по стенам уродливые тени, вовсе не страшные, а как-то по-домашнему забавные, смешные.

Высокая женщина с убранными в пучок волосами, подойдя к котелку, помешала длинной деревянной ложкой, попробовала варево, улыбнулась:

– Скоро сварится. Вкусных ты рыб наловил, Амбрионикс.

– Не я один, тетушка Гаута, не я один.

Сидевший неподалеку от очага на низеньком ложе юноша лет шестнадцати явно сконфузился:

– И Тирак, и Амнозия, и все со мной ловили. Грех на Лигере-реке вкусную рыбину не поймать! Тем более, сейчас – денек-то какой выстоял! И не скажешь, что еще зима.

– У нас-то еще ничего, – положив ложку на приземистый, сколоченный из крепких буковых досок стол, женщина уселась рядом с подростком, кивнув на спящих в углу детей:

– Скоро будить. Путь поедят рыбки. Все ж таки хорошо, Амбрионикс, что ты наконец заглянул в гости! Как там наши? Дядюшка Ривал, Феликс?

– Я ж рассказывал уже, тетушка. Все по-прежнему – на барке, и я с ними. По Лигеру возим товар аж до Генабума и даже дальше, к самому морю, в землю намнетов и пиктонов.

– Намнеты, пиктоны… – покачала головой женщина. – Все они, как и мы, битуриги, давно уже забыли свои обычаи – живем и говорим почти как римляне. А вот муж мой и его род – аланы – еще живут по заветам своих предков.

– Которые почему-то велели им покинуть свою землю и поселиться на нашей! – с горечью воскликнул гость. – Илия в чем-то не прав, тетушка?

– Они вынуждены были уйти из-за гуннов, ты ж знаешь!

– И все же – род твоего мужа – пришельцы! Такие же, как германцы! Готы, франки, бургунды и все прочие, терзающие тело нашей несчастной страны.

– Помолчи, пожалуйста, Амбрионикс, – Гаута скривилась, вытирая мокрые руки о подол длинного полотняного платья. – Ты так громко кричишь – детей раньше времени разбудишь. Что же касается нашей земли. Может, римляне ее тоже терзали?

– Да! Именно так, тетушка.

– Экий ты спорщик! А ведь знаешь прекрасно – без римлян не было бы ни дорог, ни городов, ни… да ничего бы не было – только одни войны!

– Так и сейчас – войны. А если б славный Верцингеторикс когда-то победил Цезаря, то…

– То все равно воевали бы по сей день – вам, мужикам, только дай повоевать, никакого другого дела не надо. Вражьи черепа крушить – большого ума не надо!

– Ну, не скажи тетушка. Вот твой муж Арнак – тоже воин.

– Он кузнец!

– Кузнец. Но и воин.

– Пусть так. Когда нужно, он защищает свое селение, свой народ.

– Но ведь это – тоже война!

– Ой, – женщина взъерошила парнишке волосы, длинные, густые, светло-русые.

Зачесанные назад по древнему обычаю галлов, они никак не хотели лежать спокойно и все время норовили упасть на лоб и упрямо лезли в глаза. – Дай-ка я тебя причешу, племянничек! Знаешь, как приятно хоть раз в году повидать родного человечка. Вот говорю с тобой, а сама будто сестру свою вижу, твою матушку. Похож ты на нее очень, только вот глаза… глаза отцовские, карие. Он ведь был из арвернов, отец твой.

– Как и Верцингеторикс. Проклятые гунны!

– А гунны-то тут при чем?

– А кто же убил отца и мать? Разорил и сжег наш город?

– Ах, вон ты про что. Знаешь, вот уж не думала, что среди гуннов так много германцев.

– Да где их только нет, этих чертовых готов, герулов, сикамбров… Кто-то из них – наши союзники, а кто-то – враги. Не поймешь – кто. Те же готы – они есть и у гуннов, и у римлян. И как тут понять – за кого этот народ?

– Каждое племя – по-разному. Как решит вождь. У нас ведь так же было в стародавние времена.

– Умная ты у меня, тетушка.

– Да и ты не дурачок, – женщина тихонько расхохоталась. – Молодец – на барку пристроился, с голоду не помрешь. Тем более – рядом хоть какие-то родичи, жаль вот только, что мало их.

– Права ты, тетушка – хорошо на барке. Только, конечно, временами тяжеловато. Да и вот сейчас, зимой – голодно. Ничего, скоро разлив, а уж тогда смотри, не зевай – разольется Лигер-река, сама знаешь, ничем ее не удержишь. Луга зальет, дороги – того и гляди, как бы килем за какой-нибудь забор на зацепиться. И все равно – красиво!

Юноша мечтательно закрыл глаза, представляя могучую величавую реку, летом мелеющую, а весной – бурную и грозную, как разгневанная богиня. Даже северная Секвана-река ни в какое сравнение не идет, ну, разве только Родан, так Родан короче и впадает в теплое римское море, а вот Лигер… тот несет воды свои в океан! Бурный, глубоко синий, и в бурю – страшный.

– Чу! – Гаута вдруг напряглась, прислушиваясь к чему-то, что происходило снаружи, во дворе. – Что-то собаки разлаялись.

– А у тебя есть собаки? Что-то не видел.

– Не мои, соседские. Нет, правда-правда. Слышишь? Лают.

– Ну, лают. И что? Может, волки близко подошли или кабана чуют.

– А вдруг это безбожные язычники гунны? Господи, упаси, – женщина набожно перекрестилась.

Гость насмешливо скривился:

– Скажешь тоже – гунны! Что им делать в вашей глуши? Они, небось, грабят сейчас Медиолан и Тицинум.

– Дай-то бог. То есть, не дай бог, конечно, – снова попробовав похлебку, Гаута бросила туда несколько корешков – для запаха – и, покачав головой, спросила:

– Говорят, будто гунны человечье мясо едят и с коней вообще никогда не слазят. Правда?

– Не знаю.

– И будто бы их вождь, Аттила, больше похож на разъяренного быка, чем на человека. А, что скажешь?

Парнишка пожал плечами:

– Врать не буду, не видел. А слышать-то, конечно, слышал. Многие ведь на Каталаунских полях были. А еще как-то в Генабуме встретил одну набожную и богатую женщину, госпожу Женевьеву из Лютеции, она торгует скотом и пшеницей, так вот…

– Тихо! – Гаута снова прислушалась.

– Да что ты все вздрагиваешь?!

– Неспокойно на душе что-то. Знаешь ведь, муж мой как раз у ворот – его очередь стражу ночную нести.

– Так он же не один там сторожит – с собутыльниками и друзьями.

Судя по тому, как изменился тетушкин взгляд, Амбрионикс сейчас ляпнул что-то не то, ну да поздно было теперь спохватываться – слово-то не воробей, вылетит – не поймаешь.

– А ведь и верно ты сказал, племянничек – с собутыльниками! Ночь-то холодная, ненастная. Они, небось, уже начали пьянствовать, от жен-то подальше. Пойду-ка на всякий случай, гляну.

Гость фыркнул:

– Ты, тетушка, мужа-то своего не позорь.

– Так я не одна пойду – с соседкой. Эти аланы если запьют, так уж ничуть не хуже нас, галлов – не остановятся, пока все не выпьют. Нет, схожу лучше – мужики как нас увидят, не так приятно станет пьянствовать. Поперхнутся!

– Это уж точно. Подожди, тетушка! Давай-ка, сначала детей покорми, а потом сходим. Я тоже с тобой прогуляюсь, на реку посмотрю.

– Давненько ты ее не видел, ага. Ладно, будь по-твоему. Сейчас поедим быстренько. Оп… – сбросив накинутый было плащ на лавку, Гаута снова попробовала ушицу и скривилась. – Сыровата еще. Хворосту б подкинуть малость… Эй, Тирак, Амрозия! Вижу-вижу – не спите уже. Сбегайте-ка за хворостом к амбару.

– Ой, маменька, а там, на улице, поди, холодно.

– Так оденьтесь. Не голышом же пойдете. Ну, если вы правда хотите сырую похлебку есть…

– Не, не, матушка, мы лучше сбегаем.

Шустро накинув плащики из козьих шкур, детишки скрылись за дверью, впустив в дом надоедливый шум дождя и ночную сырость.

Гость зябко повел плечом:

– Да уж, не сладко на улице-то. Ты что так смотришь, тетушка?

– Да так… Экий ты стал ладный! Повзрослел, вытянулся. Жениться тебе пора, Амбрионикс!

– Ну, ты и скажешь – жениться! – в голос расхохотался юноша. – Для начала неплохо было бы хоть где-нибудь осесть. А то все на барке, на барке… сегодня в Генабуме, завтра – у синего моря.

– Так живи у нас, сколько уже зову?! Место есть, дом тебе сладим. Вот молодая-то жена его и будет блюсти, покуда ты на барке.

– Так я почти все время на барке, – задумчиво проговорил молодой человек. – А жена, стало быть, здесь… без меня. Нет уж, мне так не нравится.

– На барку ее с собой забери! – хмыкнула тетушка. – То-то кормчий с гребцами повеселятся.

– Я сам уже почти кормчий. Ну, что ты так смотришь-то?

– И все-таки надо тебя женить. Парень ты пригожий.

Юноша снова сконфузился, почесал на шее белесый рубец.

– Бедный ты, бедный, – подойдя ближе, Гаута погладила племянника по волосам. – Болит поди, шрам-то? Ноет?

– На погоду – ноет, – честно признался Амбрионикс. – Так ведь это и хорошо!

– Чего уж хорошего, – сварливо заметила тетушка. – Вот же предупреждали тебя – не ходи в священную рощу! И чего поперся?

– Да сто раз уже говорил! Может, уже хватит спрашивать?

– Не хватит. Осторожней надо быть, милый. Так вот глупо попасться в лапы друида.

Юноша вспыхнул:

– Я и не думал, что они еще есть!

– Никто не думал. Однако, если б не те римские торговцы – быть бы тебе без головы, парень!

– Да уж… до сих пор за них Бога молю. И друида этого на всю жизнь запомнил. Представляешь, рожа его по ночам снится, квадратная, как у филина! А глазищи так и сверкают, так и сверкают… и серп! А на левой руке пальцев не хватает – словно клешня у рака.

– Господи, грехи наши. Бедный…

– Да, ладно, чего уж, – шумно втянув воздух, парнишка сглотнул набежавшую слюну. – И где там твои детки шатаются? Хворосту уж пора бы подкинуть, а то до утра будем варить.

– Да, – согласно кивнула женщина. – Что-то они долго. Пойду-ка, выгляну, посмотрю. А ты пока слей пену.

– Хорошо. Только и ты, смотри, не пропади.

– Не пропаду уж.

Гаута вышла, оставив племенника одного, и тот, споро слив пену, посмотрелся в прислоненное к стене зеркало – большую медную пластину, начищенную до нестерпимого блеска.

В пластине смутно отразился длинноволосый парень в просторных штанах-браках и выпущенной поверх короткой римской тунике без рукавов, подпоясанной узеньким желтым поясом, к которому были подвешены широкий нож в резных деревянных ножнах, огниво, небольшой мешочек для монет и бронзовый, щедро украшенный красной эмалью, гребень – предел мечтаний любого сельского щеголя. Все, что и нужно солидному, уважающему себя, человеку. Да, еще – стилос! Амбрионикс, кстати, умел писать – для того, кто решил посвятить себя речной торговле, качество немаловажное.

Чу! Юноша вдруг насторожился, принюхался. Из-за неплотно закрытой двери явственно потянуло гарью. Пожар?! Потому-то и нет детишек – убежали смотреть? Да и Гаута задержалась.

Резко распахнув дверь, Амбрионикс выскочил во двор… и в ужасе распахнул глаза, едва не споткнувшись о лежащую в трех шагах от дверей тетушку. Женщина лежала на спине, нелепо раскинув в стороны руки, в груди ее торчала стрела. А за оградой, в дальней стороне селения – той, что ближе к горам – вставало красное зарево! Слышались отдаленные крики, звон мечей.

Топот копыт… все ближе…

Юноша быстро пригнулся, спрятавшись за забором – черные всадники, демоны ночи, наметом пронеслись мимо, не задерживаясь у невзрачного дворика кузнеца. Лишь кто-то из них, словно бы походя, швырнул факел. Соломенная кровля, высушенная недавним ветром, занялась сразу, вспыхнув с таким жаром, что едва не опалила подростку волосы.

Вот снова топот копыт… крики… и чей-то стон.

Гунны!!! Неужели, они все же добрались до забытого всеми богами поселка? Зацепили по пути, словно неудержимая лавина.

Выхватив нож, Амбрионикс громко позвал детей:

– Тирак! Амнозия! Где вы?

Никакого ответа. То ли они сами выбежали посмотреть на пожарище, то ли их схватили… молодой человек только сейчас заметил, что ворота-то распахнуты настежь.

Быстро пожрав крышу, огонь перекинулся на амбар и птичник, вот уже вспыхнули и кроны деревьев, уже пылало все вокруг, все!

Гунны… А где же аланские воины? Где живущие бок о бок с аланами галлы? Все убиты? Побеждены? Но как же такое может быть?

Бедная Гаута… бедные дети. Бежать! Поискать своих. Быть может, еще не все потеряно, еще можно отразить натиск… и отомстить!

Закрывая рукою лицо, Амбрионикс помчался по пылающей улице, задыхаясь от дыма. Вот впереди показались люди – в основном женщины и дети – все они бежали вниз, к реке. Значит, все кончено?

А позади уже слышался стук копыт и хищные крики.

– Что случилось? – на бегу поинтересовался юноша.

– Гунны! Они напали внезапно… явились толпою, как саранча.

– Что, их так много?

– Без числа! Наших выбили сразу, подожгли крепость.

– Но хоть кто-то еще сражается?

– Вряд ли. Бежим! Бежим! Господи, помоги!

Говоривший с парнем старик, подоткнув подол туники, прибавил шагу.

В-вух!!!

Гуннская конница тучей пронеслась мимо, оставляя после себя трупы. Амбрионикс успел увернуться, а вот его собеседнику не повезло – рухнул с раскроенным черепом в желтую дорожную пыль. А гунны, весело крича, хватали женщин!

Юноша не вслушивался, но, кажется, средь врагов звучала и германская речь.

Черные фигурки мятущихся жителей были хорошо видны в оранжевом свете пожарища. Бурное пламя, казалось, поднималось высоко-высоко к небу, смешиваясь с алым мерцанием рассвета. Всюду слышались крики и стоны, кто-то смеялся, кто-то жутко орал. А гунны двигались неисчислимой лавиной! Они уже заполонили все.

Улучив момент, молодой человек юркнул в проулок, пронесся меж горящими хижинами, сворачивая к частоколу, местами уже разрушенному врагами. Нет худа без добра – теперь здесь можно пройти к реке. Спуститься в ров и дальше – по дну… никто и не заметит.

– Хунну! Хунну! Аттила!

Вот снова всадники… и откуда они взялись? Что им тут, на окраине, надо-то?

Юноша поспешно бросился в кусты жимолости, затаился, затих, пропуская проскочивший мимо отряд. Перекрестился… ага – на этот раз, кажется, пронесло.

– Спаси, спаси, Господи! – прошептали совсем рядом.

Подросток дернулся, обернулся:

– Кто здесь?

– А ты кто?

– Я – Амбрионикс, мой народ – битуриги.

– А я – Глезия. Давай дальше вместе пойдем. Ты ведь к реке?

– Да. Попробуем во-он через тот пролом. Давай руку!

Амбрионикс помог девчонке забраться на вал и осмотрелся. Тянувшийся внизу ров, местами заваленный фашинами, казался каким-то уж слишком глубоким. Прыгнешь – ноги переломаешь, точно.

Не думая, юноша стащил с себя тунику:

– Рвем! Держи вот тут… оп… Да не падай же! Экая ты слабосильная.

Девчонка виновато улыбнулась. Светловолосая, босая, в рваной нижней тунике – видать, уже спала, когда все началось. Как и многие здесь.

– Постой. Сейчас я ножом… А ну-ка, быстренько сплетай ленты!

– А выдержат?

– Выдержат. Не такие уж мы с тобой и тяжелые. Ну? – Амбрионикс осмотрелся. – Вроде никого. Давай, спускайся, а я тут посторожу.

– Ага.

Ухватившись за только что сплетенную веревку, накрепко привязанную к обломку бревна, Глезия боязливо зажмурилась и юркнула вниз. Что-то плюхнуло.

– Ну, как ты?

– Цела, – задрав голову, девушка помахала рукой, впрочем, жест ее все равно был заметен плохо – все же еще до конца не рассвело, лишь над головою светлело небо, здесь же, во рву, было еще мало что видно.

Еще раз осмотревшись, молодой человек поплевал на руки и принялся спускаться. Осторожно – все же он весил побольше, чем Глезия, и чувствовал, как трещала материя. Опасался не зря – одна из связанных лент вдруг порвалась, и юноша камнем полетел вниз, с головой окунувшись в холодную воду. Хорошо, не так уж и высоко оставалось падать!

И все же приятного мало.

– А-ап! А-ап! – Амбрионикс вынырнул, задыхаясь от холода.

Девчонка протянула ему руку:

– Давай. Держись крепче!

– Как бы мне тебя с собою не утащить.

– Не утащишь, я за какой-то кол зацепилась. Ну же!

Выбравшись, молодой человек едва не свалился обратно в воду – обрывистые края рва оказались скользкими донельзя.

– Господи, – покачала головой Глезия. – Как же мы здесь пойдем?

– Пойдем как-нибудь, зато никто нас тут не заметит. Ну, пошли потихоньку. Хватайся за меня, если что.

– Да-а, а у тебя плечи скользкие. Как же я ухвачусь?

Ничего не ответив, Амбрионикс сделал несколько осторожных шагов, прижимаясь к почти отвесному краю. Девчонка послушно пробиралась сзади. Вот вскрикнула… схватилась за плечи, и юноша тотчас же вжался в глину – не упасть бы вдвоем, не упасть. Не то что не очень-то приятно вновь окунуться в холодную воду – гуннские разъезды излишним бы шумом не привлечь.

Нет, повезло, не упали, а дальше стены рва сделались уже куда более пологими, и можно было продвигаться быстрее.

Чу! Вот откуда-то сверху донеслись голоса.

Юноша резко обернулся, приложив палец к губам:

– Тсс!!!

Глезия молча кивнула, подняв вверх глаза. Беглецы затаились.

– Вроде, тихо, – через некоторое время шепнула девушка. – Пойдем, а?

Амбрионис прислушался и согласно кивнул:

– Пойдем.

Они прошли еще шагов с полсотни, и наконец-то за изгибом рва блеснула широкая лента реки!

Беглецы переглянулись, не сдерживая улыбок – наконец-то вышли.

– Здесь осторожней, – шепотом предупредил юноша. – Уже рассвело, а место открытое. Постой. Осмотрюсь сначала.

На сером песке не было видно никого. Лишь лежали килем вверх старые, рассохшиеся от времени, лодки, которых было не жалко. Скоро, уже совсем скоро, в горах начнут таять снега, наполняя водою бурные реки. Разольется и Лигер, выйдет из берегов, затопляя заливные луга и эту излучину, и все-все низины вокруг, вплоть до белых известковых утесов. А потом, через пару недель, вода начнет спадать – и тогда самое время для речников-лодочников. Горячая пора, страда, если можно так выразиться.

– Идем. Пока все спокойно.

Поеживаясь, Глезия выскочила на песок и смешно шмыгнула носом:

– Холодно.

– Холодно ей! Главное – выбрались! Убежали!

– Напрасно вы так думаете, ребята! – на весь пляж прозвучал чей-то громкий насмешливый голос. Послышался смех.

Беглецы затравленно обернулись: позади, в дюжине шагов, на круче, с луками и дротиками в руках сидели какие-то люди. Человек десять. Часть из них – светловолосые, в чешуйчатых латах и куполовидных шлемах, явно были германцами – готами, франками, бургундами, другие выглядели иначе – смуглолицые, с узкими, словно щелки, глазами. Гунны!!!

– Идите-ка сюда, птенчики! – лениво махнул рукой рыжий широкоплечий верзила, похоже, что предводитель. – И не думайте, что сумеете броситься в реку. Во-первых, там холодно и долго вам не проплыть, а во-вторых – вы и не добежите… – Верзила оглянулся к своим: – Миусс!!!

Один из гуннов резко вскинул лук. Худощавый, смуглый, с черными, падавшими на лоб волосами, он выглядел ничуть не старше Амбрионикса. Непроницаемое лицо, узкие, вытянутые к вискам глаза. Враг! Они убили тетушку и ее детей… и…

Просвистев в воздухе, пущенная молодым гунном стрела впилась в песок у самых ног беглецов.

– Следующая поразит девчонку, – с усмешкой предупредил рыжий главарь. – Так что поднимайтесь, не стойте. И давайте-ка побыстрей.

Он очень хорошо говорил по-латыни, этот рыжий, точнее сказать – не на чистой латыни, а на том ее диалекте, мало похожем на оригинал, что со времен Цезаря был в ходу по всей Галлии. Наверное, когда-то побывал в плену, где-нибудь в Генабуме или Августодуруме.

Глаза беглецов встретились. Светло-карие – Амбрионикса и большие жемчужно-серые – Глезии.

А она красивая, – запоздало подумал юноша. И закусил губу от обиды и ненависти, а главное – от бессилия. В этой ситуации он ничего не мог сделать. Нет, если бы был один, то, конечно, не тратил бы время на разговоры с врагами, а попытался бежать. Пусть и убили бы – и что? А так… Почему-то не хотелось, чтоб из-за него погибла Глезия. Впрочем… может быть, этот плен куда хуже смерти?

– Бежим! – обняв юношу за шею, девушка сверкнула глазами. – Ты влево, я – вправо. На раз-два… Прыгай!

Они рванули друг от друга, побежали по вязкому песку… Ловко брошенный аркан сдавил шею юноши, так, что потемнело в глазах. А Глезия уже давно валялась на песке, и спустившиеся с кручи враги со смехом связывали ей руки. Вот кто-то уже рванул с девчонку тунику, обнажив грудь…

Амбрионикс закричал, дернулся… и закашлялся, получив ногой в бок. Казалось, и кто ему эта Глезия? А все ж…

И тут же где-то неподалеку призывно протрубил рог.

– Что там такое? – гунны встрепенулись, взяв в руки оружие. – Неужто Торисмунд выслал в погоню все свое войско?

– Бежим, други, посмотрим!

– Эй, эй! А что делать с пленниками?

– Ты спрашиваешь – что?

– Все ж я оставил бы девчонку. Ее можно выгодно продать. Знаю одного купца, Варсоней его имя. Он бы заплатил щедро. Его возы всегда шли за нами.

– Что ж ты, Гудоин раньше молчал про своего купца?

– Думал, успеем позабавиться.

– Теперь успеть бы продать. Выручку поделим на всех, верно?!

– Слава щедрому Бертольду!

Не обращая никакого внимания на визг и ругань, верзила легко, словно пушинку, закинул пленницу на плечо:

– Пошли, ребята. Гудоин, так где, говоришь, твой торговец?

– Где-то в лугах должен быть. Я покажу.

– Миусс, дружище, – на ходу обернувшись, главарь повелительно бросил: – Прикончи этого.

– Нам не нужен пленник?

– Вряд ли наш купец его купит. Убей!

Гунны (и германцы) поднялись на кручу и быстро зашагали в сторону горевшей крепости. Здесь, у реки, остался один гунн – тот самый, что так ловко управлялся со стрелами. А теперь он вытащил из-за пояса узкий, чуть кривоватый кинжал.

Амбрионикс презрительно скривился – он не боялся смерти и, зная германскую речь, хорошо понял, что приказал рыжий главарь. Что ж, смерть, так смерть… Глезию вот только жалко. Так толком и не познакомились. А, видно, хорошая девушка. Могли бы с ней стать друзьями… и даже более того…

– Ну, что же ты? – юноша гордо вскинул голову. – Воткни же свой нож в мое сердце, гунн, и будь ты проклят, как и все ваше поганое племя! Ну? Чего же ты ждешь? Или, может быть, хочешь перерезать мне горло, как это когда-то уже пытался сделать один недобитый друид?

Молодой гунн не сказал ничего. Ни один мускул не дрогнул на его смуглом лице, бесстрастном, словно у греческой статуи. Просто сверкнул в тусклом утреннем солнце клинок…

И Амбрионикс внезапно ощутил свободу!

Стягивающие его путы упали, а гунн толкнул его в грудь, в реку, и сказал лишь одно слово:

– Беги!

Эта широкая река, окруженная заливными лугами, мощными известняковыми утесами и крутыми, поросшими угрюмыми лесами холмами, чем-то напоминала Радомиру Волгу. Столь же величаво неторопливое течение, на излучинах так же плещет крупная рыба… ага – вот снова! Юноша повернул голову:

– Ну, что там наши рыбаки, Иксай? Еще не пришли?

– Нет, господин.

– Сколько раз тебе говорить? Называй меня вождем. Или, как готы – хевдинг.

– Слушаюсь, го… хевдинг. А за рыбой не так уж и давно отправились. Пока еще вернутся.

– Что ж, подождем. Правда, лучше б они заодно поискали проводника.

– Они сказали, что поищут. Серый Карась сказал.

– Ну, раз Серый Кара-а-ась… – качнув головой, вождь посмотрел вдаль. Карасю можно было верить, если он что и говорил, то, как правило, делал, не то что балабол Скорька Заячьи Уши. Тот уж много чего мог наболтать.

Хотя, с другой стороны, Раду куда приятнее было иметь дело со Скорькой, парнишкой хоть и болтливым, да незлобивым, нежели с тем же Карасем или Горностом – вот уж, поистине, два сапога пара, хоть Горност и не такой опытный, как его дружок. Князь давно замечал – не очень-то они были им довольны, пару раз Карась даже прямо призвал добыть по пути добра и женщин – пограбить хотелось, снасильничать, удаль свою молодецкую показать, а заодно нажиться да предаться похоти, как и положено воинам в далеком походе. А Радомиру не до того было, да и не очень-то хотелось грабить и жечь, честно сказать. Вот и невзлюбили его дружинники – не все, но Серый Карась с Горностом – точно.

– Велишь разложить костер, вождь? – тихо осведомился Иксай.

Не оборачиваясь, Радомир махнул рукой:

– Да, разжигайте. Скоро вечер, а до темноты они точно придут.

Поклонившись, парнишка тихо скрылся за деревьями, где на небольшой поляне был разбит лагерь. Двадцать человек – вся дружина Радомира, явившаяся на зов Аттилы – никак не могла отыскать своего конунга. Да и не мудрено – тот то грабил североиталийские города, то вдруг подался в Галлию, то вроде бы засобирался к ромеям. И где его сейчас черти носят, вернее, где будут носить – предсказать никак не возможно.

Опасаясь нарваться на превосходящие вражьи силы, дружинники шли осторожно, таясь, на большие – здесь, в Галлии, их называли «римскими» – дороги не лезли, если только по ночам, да и то крадучись. Селения – как ни щурились презрительно Карась с Горностом – старательно обходили, как и мелкие города, а крупных по пути что-то покуда не попадалось, не считая тех, что в Паннонии. Через нее ведь и шли, да вот только Аттилы там не оказалось, да и никого из старых знакомых. Остальные же смотрели на Радомира и его воинов косо – явились, мол, неизвестно откуда и неизвестно зачем. Поди проверь – кто такие? А с подозрительными что нужно делать? Правильно – убить, тут и думать нечего. Классический стиль: нет человека – нет и проблемы.

По этой-то причине Радомир с дружиной, спешно покинув Паннонию, отправились на поиски войска своего непредсказуемого сюзерена. Вот сюда, в Галлию, вдоль реки Лигер, так напоминавшей Родиону Волгу, которую честно сказать, он и видел-то всего раз в жизни, в детстве еще, на туристском слете.

Недавно встреченные в горах пастухи отвечали на все расспросы уклончиво и позже не врали – ну, откуда они могли точно знать, где сейчас гунны? Махали руками – где-то там, вниз по реке, ближе к Генабуму… или, может, чуть дальше. Там же и готский король Торисмунд – поспешил на помощь расселившимся в среднем теченье Лигера аланам. Нет так им помочь стремился, как ослабить воспрянувшего из пепла Аттилу, битву на Каталаунских полях еще не забыли, и двух лет не прошло.

Местность вокруг простиралась холмистая, незнакомая, хотя Радомир и бывал раньше на Луаре – Лигере-реке, но только у Генабума, а не здесь, куда как выше. Наверное, надо было туда и идти, к Генабуму, все же большой город – уж там-то точно кто-то что-то да слышал, а, может, и раньше что-то узнать удастся, на все божья воля.

Рад сидел на круче, щурясь от заходящего, отражавшегося в холодно-серых водах реки, солнца. Оно как раз вышло из-за плотных кучевых облаков и теперь словно бы прощалось, закатываясь за синие вершины холмов. Река, сколько хватало глаз, была пуста – ни лодочки, ни барки. Что и понятно – зима, не сезон. Теплая зима, бесснежная, как в России – март или апрель. Даже Лигер, вон, не замерз… или недавно растаял? Впрочем, льдин нигде видно не было, как и снега – деревья с мелкими листиками и сорочьими гнездами омелы, на лугах – ровная изумрудно-зеленая травка и какие-то желтые цветки – то ли одуванчики, то ли лютики, то ли ромашки. Хотя ромашки-то не совсем желтые…

Из-за дальних холмов виднелся лишь самый краешек солнца, золотисто-оранжевый, дымящийся редкими розовыми облаками. Закат. Вот-вот должны бы вернуться Серый Карась и прочие. Холодало. Запахнув плащ, Радомир поднялся на ноги и быстро зашагал к шатрам.

За деревьями, в яме, горел костер – не бурно, а так, слегка, шаял. Осторожничали – открытое пламя было бы видно издалека, а кто знает, что за люди ошивались в здешних лесах? Гунны? Готы Торисмунда? Или даже так и не разгромленные до конца повстанцы – багауды? Встреча с последними сулила неминуемую смерть, багауды убивали всех чужаков, без разбора.

Усевшись у костра, на лапник, Рад с наслаждением вытянул ноги и прикрыл глаза. Пригрезился туристский слет, такой же вот костерок, подвешенные на металлическом тросике три кипящих котла – один для супа, второй для каши и для чая третий. Отблеск пламени на стенках палаток и длинная ветка сосны, с развешенными мешочками для посуды – «жориками». Байки, смех и легкий перебор гитары:

«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»

– Вождь! Господи-и-ин!

Молодой человек встрепенулся:

– А? Что такое? Кажется, я слегка задремал.

– Страж крикнул сойкой, – радостно доложил Иксай. – Наши идут. Возвращаются. Ох, и поедим рыбки!

Не треснул ни один сучок, ни одна веточка не колыхнулась: словенские охотники – Серый Карась, Скорька и прочие – умели ходить неслышно, словно индейцы. Вот вышли к костру, Карась, слегка поклонясь, доложил:

– Наловили немало рыбы, князь.

Этот парень упорно именовал Радомира князем, хотя какой он, к черту, был князь? Ну, уж раз так называли…

– Только рыбу?

Карась спрятал ухмылку:

– Да нет, еще кое-кто попался. Говорит, что местный.

– Так что ж ты тянешь-то?! – тряхнул головой вождь. – Давай его сюда, живо.

– А вот!

Воины вытолкнули вперед молодого парня в просторных галльских штанах-браках и шерстяном плаще, подпоясанном узеньким поясом. Длинные густые волосы падали на глаза, и пленник смешно дергал шеей, на которой змеился рваный белесый шрам.

– Кто ты? – быстро осведомился Рад. – Понимаешь ли язык готов? Или латынь?

Парнишка кивнул:

– Понимаю и то, и это. Что ты хочешь от меня, рэкс?

– Откуда ты знаешь, что я рэкс?

– Вижу.

– Хорошо, садись вот сюда, к костру, – посмотрев на дружинников, вождь перешел на словенский. – Развяжите ему руки. Но присматривайте.

Пленник с видимым удовольствием протянул к огню замерзшие руки.

– Как тебя зовут? – негромко осведомился вождь.

Парнишка поднял глаза:

– Амбрионикс – мое имя. Я из битуригов и хорошо знаю эти места.

– А где живет твой род?

– Жил. Готы Торисмунда сожгли наше селение, – опустив голову, парень сглотнул слюну. – Кроме меня, никого не осталось.

– Значит ты изгой, получается?

– Получается, так.

– Хорошо, – Радомир удовлетворенно кивнул и продолжил: – Ты можешь помочь нам отыскать отряды Аттилы? Мы щедро заплатим.

– Как скажете, – пожал плечами подросток. – Я ведь ваш пленник. Могу я спросить – кто вы?

– Поверь, мы тебе не враги. И ты уже не пленник. А проводник. И вот, – князь достал из висевшего на поясе мешочка римскую серебряную монету – денарий. – Держи пока на первое время. Можешь ее где-нибудь тут спрятать, если боишься, что отберем.

– Благодарю тебя, господин, – встав, Амбрионикс вежливо поклонился.

Утром они отправились в путь рано, у реки и между холмами еще клубился густой и плотный туман, длинные языки его казались белесыми, бегущими с холмов ручейками. Впереди, указывая дорогу, шагал проводник, сразу же за ним ехал на коне Радомир, за ним – Иксай со Скорькой, гот Хукбольд, ну а дальше – вся остальная дружина, причем словене – со словенами, а готы – с готами. Сколько времени прошло с начала пути, а ведь так и не перемешались, даже шатры разбивали врозь.

Местность вокруг тянулась холмистая, кое-где, за рекой, даже попадались горы, правда, не очень высокие. Низменностей, правда, тоже хватало – лугов, полей, перелесков.

– Эта тропинка ведет к римской дороге, – на привале пояснил проводник. – А дорога – в Аварик и дальше, в Генабум и в земли карнутов. По ней можно дойти и до Лютеции, а это уже далеко на севере.

– А, кроме этой дороги, есть какие-то иные пути? – перебил князь.

Амбрионикс кивнул:

– Есть. Но сейчас можно сказать, что и нету.

– Как это так?

– Сам посмотри, господин – река взбухла, разлив. Мы не пройдем – слишком опасно.

– И все же – попробуем, – подумав, заявил Радомир. – Все! Хватит отдыхать. По коням!

– Господин… – проводник нерешительно поморгал глазами. – Ты так и не сказал – куда вы идете?

– Мы ищем гуннов.

– Ага… тогда вам надо к Аварику. Там вы их точно найдете.

– Откуда такая уверенность? – подозрительно прищурился князь.

Подросток пожал плечами:

– Так. Слухами земля полнится.

– Гм… ну, веди.

Крутые холмы постепенно сменялись долинами, местами тянулись луга, и видны были жмущиеся к реке деревни, а ближе к вечеру пошел густой и казавшийся непроходимым лес. Бук, осина, орешник и заросли ив вдоль ручьев.

– Надо было отправить кого-то в деревню, расспросить жителей, – подойдя к вождю, тихо сказал Серый Карась. – Что-то я не очень доверяю этому парню. То по болоту нас вел, то вот – затащил в чащу. Как бы совсем не завел – места тут, я вижу, глухие.

– Может, ты и прав, – задумчиво кивнул Радомир. – И что предложишь? Убить этого проводника и отыскать другого? И кто поручится, что тому другому можно будет доверять?

Серый Карась озадаченно почесал бородку:

– Вообще-то, ты прав, княже. А что если нам устроить на большой дороге засаду? Поймать кого-нибудь – пастухов или торговцев – да расспросить как следует? А потом того…

– Засаду, конечно, устроить можно, – вождь поправил подпругу. – Но только не так, как ты думаешь. Вот что, ну-ка, позовите проводника.

Одинокая, влекомая парой волов телега, доверху нагруженная навозом, тяжело перекатываясь по выщербленным от времени булыжникам, катила куда-то со скромной скоростью черепахи. Пожилой крестьянин в браках, волчьем плаще и теплой шапке из козьей шкуры – кервезии – вел волов под уздцы, глядя себе под ноги и что-то уныло бормоча. То ли молился, то ли жаловался на жизнь, то ли то и другое вместе – одному Господу ведомо. Длинные седые усы селянина трепал внезапно налетевший ветер.

– Ну, вот, – скрывающийся в придорожных кустах хевдинг азартно потер руки. – Думаю – то, что надо: одинокий мужичок за пятьдесят, неухоженный…

Рад напел и тут же подавил улыбку – вообще-то, он русский шансон не слушал, но вот эта мелодия привязалась почему-то.

– Амбрионикс, пора, – молодой человек тронул проводника за плечо. – Иди, поговори. И помни, этот вот парень, – вождь кивнул на таившегося рядом Скорьку, – стрелы кладет очень метко.

– Я понял тебя, господин, – юноша откинул назад упавшие на глаза волосы. – Не беспокойся, не подведу.

Одернув плащ, он быстро выбрался на дорогу и, без труда нагнав путника, громко поздоровался:

– Сальве! Да будет тебе Господь в помощь.

Вздрогнув, селянин повернул голову:

– И тебе.

– На поле везешь? – шагая рядом, Амбрионикс скосил глаза – вот одна веточка в кустиках дернулась, другая. Не особенно-то и скрываясь, пробирался в кустах меткоглазый Скорька. Следил. Что ж…

– На поле, куда же еще-то? – крестьянин, похоже, был рад хоть с кем-нибудь поболтать, выговориться. – Совсем замучили поборами, не знаешь уже, кому что и должен.

– Ты своему господину должен, кому ж еще?

– Я не раб, нет у меня господина.

– А земля своя есть?

– Какое там! Арендую.

– Значит, есть и господин. Случайно, не Вириний Гетор?

– О! – селянин даже остановился. – А ты откуда знаешь?

– Когда-то на барке в здешних местах плавал, – не стал врать Амбрионикс. – Видал его виллу.

– Да уж, да уж, – покивал собеседник. – Что и говорить – вилла знатная. Только, думаю, сожгут ее скоро – не гунны, так готы – времена-то нынче смутные.

– Ну, до сих пор не сожгли же.

– Не сожгли. Вириний – муж хитрый. И тем, и этим услужит. А уж нашего брата-крестьянина прижал – не вздохнуть свободно.

– И много с тебя берет?

– Треть!

– Еще моли Господа, что не половину, – юноша рассмеялся и, пригладив растрепанные ветром волосы, спросил: – А что, ты навоз-то здесь часто возишь?

– Сегодня – целый день.

– А ну, как река еще сильней разольется? Напрасны труды!

– Не-е! – селянин шутливо погрозил пальцем. – Не напрасны, поле-то мое – во-он на том холмишке, вода до него не достанет.

– Так-так, значит, Вириний Гетор твой хозяин…

– Говорю же! Свободный я.

– Ну-ну… А гуннов тут поблизости не было?

– Да, говорят, были, с неделю назад. Аланов били, многие селения их разорили. Теперь вот, слава богу, ушли.

– А куда ушли?

– А кто ж их, поганых язычников, ведает? Торисмунд, рэкс готов, говорят, из Толозы с большим войском выступил. Поди, вскорости большая битва будет. Опять все на наши головы, и гунны, и готы!

– А готов ты здесь не видел?

– Да пронеслись третьего дня всадники, слава богу – мимо. А гунны они или готы – не догонишь, не спросишь.

– Да-да, – Амбрионикс задумчиво покивал головой. – Это ты, старик, верно заметил. А знаешь, я ведь тоже задолжал Виринию.

– Ты? – удивленно сдвинул брови селянин. – Ты ж лодочник!

– Должен, должен, – юноша скорбно вздохнул. – Так уж вышло. Так ты его, Вириния, скоро увидишь ли?

– Так сегодня и увижу, навоз-от последний раз отвезу, а потом – на виллу. Телега-то – Вириния.

– А-а-а, так и телега – его?

– Его, его… чего, думаешь, я тут до ночи вожусь? Сперва унавозил его поле, потом уж – сколь времени осталось – свое. Еще хорошо – так.

– Да, – согласился парень. – Вириний мог ведь с тебя и деньгами взять.

– Мог. Только ведь рабов у него не так уж и много – и все посейчас заняты, кому навозить-то?

– Ты, вот что, старый, – натянув на лицо улыбку, юноша повысил голос. – Ты Виринию, как увидишь, скажи – мол, Амбрионикс-лодочник что обещал – помнит. И сделает. Пусть уж и он не подведет.

– А, это ты о долге?

– О нем, старичина, о нем. Так передашь, не забудешь?

– Да уж передам. Ты сам-то куда сейчас?

– В Алинкум.

– Далече тебе шагать, успеешь ли до ночи?

– Успею. А не успею, так и ночью пойду.

Рассмеявшись, Амбрионикс весело подмигнул старику:

– Ну, прощай, старче. Пусть Бог помогает тебе.

– Прощай. Удачной дороги.

Свернув с римской дороги на проселок, подросток какое-то время шагал, старательно обходя лужи, а потом, услыхав условный свист, юркнул в кусты.

– Ну, как? – негромко поинтересовался Рад.

– Старик видел гуннов. Думаю, я знаю то место.

Хевдинг вскинул глаза:

– Это ты так думаешь или тебе селянин сказал?

– И то, и другое. Недолго вам осталось идти, господин. Гунны рядом.

– Значит, слава богу, отыщем, – Радомир прищурился, скосив глаза на воинов, махнул рукой. – Вяжите его, парни!

Амбрионикс и моргнуть не успел, как дружинники заломили ему руки, стянув тугой ременной петлею.

– Вот так-то лучше будет, – ухмыльнулся Рад.

– Не доверяешь мне, господин? – проводник обиженно скривил губы.

– А почему я должен тебе доверять? – честно признался хевдинг. – Да и вообще – доверяй, но проверяй – у нас так принято. Тот старик ведь сейчас обратно поедет?

– Пожалуй, да. Не останется же ночевать в поле.

– Вот мы его и расспросим. Проверим твои слова.

Парнишка прикрыл глаза:

– Ну, проверяйте.

Услыхав скрип колес, Радомир самолично пошел навстречу селянину – он, единственный из дружинников, знал латынь. Спасибо Варимберту-херцогу, верному воеводе Аттилы – научил когда-то.

– Сальве, старче!

– И тебе здравствовать, господин.

– Не видал ли ты моего слугу? Лохматый такой мальчишка на вид лет шестнадцать. В браках, в плаще… да, еще шрам на шее.

– А-а-а, так вот он кто! Беглый, значит… то-то я и смотрю.

Старик говорил, так коверкая слова, что от классической латыни мало чего и оставалось, и Рад понимал его через два слова на третье. Ну, хотя бы что-то.

– Ага, значит, ты его видел? Держи вот, медяху, да скажи, о чем он тебя расспрашивал?

– О гуннах расспрашивал и о готах, – селянин с видимым удовольствием зажал монетку в ладони. – А еще, о господине Виринии Геторе, владельце всех окрестных полей и пастбищ.

– Так-так, – насторожился хевдинг. – Расспрашивал, говоришь? А может, что-нибудь просил передать? Какие-нибудь слова, а?

– Долг он хотел отдать, вот что. Видать, у твоего слуги, господин, появились деньжата, хотя по виду его такого не скажешь.

– Появились, появились, – задумчиво пробурчал молодой человек. – А больше он ничего не просил передать?

– Не, только про долг говорил.

– Что ж, – Радомир махнул рукой. – Ладно.

Похоже, Амбрионикс выдержал проверку, из чего, однако, вовсе не следовало, что ему можно было теперь полностью доверять. Князь приставил к проводнику Скорьку – присматривать, и был уверен, если что – молодой словенский охотник не преминет пустить в дело стрелу или нож. При малейшем подозрении. Впрочем, а стоило ли так уж подозревать этого галльского парня? Молчаливого, исполнительного… и слегка туповатого – или это просто так казалось? Разве можно узнать человека за пару дней?

Все же вечером, у костра, Радомир попытался завести беседу. Расспрашивал парня о его семье, о родичах, о городах и селеньях. О личной жизни Амбрионикс распространялся весьма неохотно, что было и понятно – все его родственники погибли, а вот о городах парнишка неожиданно рассказал много и с большими подробностями, даже проговорился, что когда-то плавал на барке по Лигеру-реке.

– Да-да, почти по всей реке, от земли арвернов в Генабум, в Цезародунум, в Юлиомагус и дальше, к самому морю. Генабум – очень большой и красивый город, там есть акведук и мост, который прошлым летом едва не захватили гунны. Нынче же гунны до Генабума не дошли…

– Потому и нам туда не надо, – негромко заметил вождь. – А куда надо? Где, говоришь, их видели-то?

– В лесах, на излучине. В трех левках от Алинкума, есть там такое селеньи на римской дороге.

– От Алинкума – три левки? – дотошно уточнил Радомир. – А отсюда сколько?

– Думаю, никак не меньше шести.

– Многовато, – Рад прикинул – галльская левка – около двух с половиной километров, таким образов всего выходило – пятнадцать.

– Ничего, – дернул плечом проводник. – Если пораньше выйти – к вечеру будем. Там для вас легче – римских дорог нет, одни лесные.

– И что, большой лес?

– Большой, – не задумываясь, ответил Амбрионикс. – До самого Аварика тянется. Кого только в этом лесу нет! Разбойники, остатки повстанцев-багаудов, беглые рабы, даже друиды!

– Друиды? – хевдинг удивленно моргнул. – Так их всех истребил еще Цезарь!

– Я тоже раньше думал, что всех, – юноша машинально прикоснулся к шраму и скривился.

– Кто это тебя так?

– Было дело.

Подросток вновь замкнулся, и Рад не стал настаивать на продолжении беседы, все же уже было поздно.

Утром пошел снег. Он падал серыми мокрыми хлопьями и тут же таял, а под копытами коней противно чавкала грязная бурая жижа. Лесная дорожка явно была не чета римской, на пути то и дело попадались огромные густо-коричневые лужи, которые приходилось либо объезжать черт-те где, либо все же форсировать, в любой момент рискуя утопить лошадь. К полудню небо посветлело, но здесь, в чаще, по-прежнему царил сумрак, холодный и по зимнему цепкий, он скользил меж деревьями, смешиваясь со смрадом болот.

– Ну и лесок! – шепотом промолвил Скорька.

– А? – князь повернул голову, погладил по гриве коня.

– Лес, говорю, дюже страшный, княже!

– Да ладно, а то ты лесов не видал.

– Видать-то видал, но… Наши добрее. Особенно – сосновый бор. И дышать хорошо, и светло, сухо. Совсем не то, что здесь – сыро, муторно. И кусты, и папоротники эти – случись что, меж деревьями и не пробежишь, не протиснешься.

– Ну, это еще от погоды зависит. Вишь, хмарь-то какая! – поднырнув под ветку, Радомир выпрямился, вскинул глаза. – А небо-то поднимается. Этак к вечеру и солнышко будет.

– Если снова снег не пойдет. Туч-то кругом хватает.

– Тогда уж, скорей, дождь.

– Господин! – идущий впереди проводник остановился и, обернувшись, посмотрел на князя. – Здесь тропинка на старую виллу. Если хочешь мы можем заглянуть, спросить поточнее, где гунны.

– Заброшенная вилла? – Радомир почесал подбородок, тронутый мягкой светлой бородкою. – И у кого ж там спросить?

– Там дети обычно играют, ну, из окрестных деревень.

– Дети? И так далеко забираются?

– По звериным тропам – не так уж и далеко. А для игр – место удобное, никто чужой не заглянет. И дичи вокруг хватает. Мальчишки там шустрые, много чего видят, много чего знают.

Хевдинг махнул рукой:

– Добро. Съездим, поглядим, спросим. Эй, парни!

– Тсс!!! – проводник скривился, словно от зубной боли. – Тише, тише, господин. Не надо кричать – спугнем, не у кого и спрашивать будет. И вот еще… Много людей с собой не бери – по той же причине.

– С собой? – удивился князь. – С чего ты взял, что я самолично туда отправлюсь?

Амбрионикс прищурил глаза:

– Только ты один знаешь латынь, господин. А мне – не особенно доверяешь.

Дернув головой, хевдинг хмыкнул:

– Ты прав, прав, парень. Что ж, веди, показывай своих детишек.

– Нельзя ли попросить тебя спешиться, господин? Там ручьи, болотца – верхом не проехать.

– Ладно, пойдем прогуляемся, – соскочив с коня, князь бросил поводья Иксаю. – Ждите здесь, мы скоро. Присмотрите пока удобное для ночлега местечко.

Подумав, Радомир взял с собой Скорьку и еще парочку молчаливых парней из числа бывших дружинников Хотобуда, этих двоих – на всякий случай, прикрывать пути отхода.

– Далеко идти-то? – ныряя вслед за проводником в темное зево девственной лесной чащи, запоздало осведомился князь.

– Не беспокойся, господин. К ночи вернемся, – ухватившись за дерево, обернулся Амбрионикс. – И наверняка много чего узнаем. Думаю, завтра вы уже будете среди своих.

– Дай-то бог, дай-то бог, – покивал на ходу Рад.

Узкая тропинка постепенно расширилась и стала заметно суше – под ногами уже не хлюпала вода, как в начале пути, идти стало куда как удобней, и путники прибавили шагу, стараясь не зацепиться о колючие заросли шиповника и малины. Темные угрюмые вязы, снулые осины и хмурые ели сменились веселыми солнечно-желтыми липами, березами, ивой. Проглянувшее сквозь пелену облаков солнышко, неслышно скользнув в подлесок искристыми зеленоватыми лучиками, вспыхнуло на белых стволах берез. Совсем как в России. Где-нибудь в Ленобласти или под Калугой. Вот только представить, что впереди не лохматый галльский парень в браках, а, скажем, свой брат – бородяга-турист, и точно такие же – позади, вместо Скорьки и парочки хмурых парней-воинов. Идут. Вот скоро закончится трудный маршрут, и все вернутся в лагерь, а там – холодный квасок, пиво, хоть захлебнись, весело булькающий в котелке гороховый пакетный супец да гречневая, щедро сдобренная тушенкою каша. Ну, и песня, конечно – кто-нибудь, прислонившись спиной к толстому стволу сосны, наверняка терзал бы видавшую виды гитару: «А в Сенегале, братцы, в Сенегале…»

Да-а… Хорошо в волшебной стране Сенегал. Баобабы-бабы-бабы… да еще и жена французского посла. По крайней мере именно так в песне поется.

– Господин… Пришли уже! Вон она, вилла.

Пришли? Радомир и не заметил.

– Вилла? Где?

– Во-он, за жимолостью.

Отведя рукой ветку, молодой человек осторожно выглянул, посмотрев в указываемую проводником сторону. Да, за кустами что-то такое белело. Далековато, правда – с километр, посередине большого луга, уже, конечно, основательно заросшего густым кустарником, однако низенькие кусточки – не лес, незаметно не подберешься.

– Слышишь, господин? – шепнул проводник.

Рад прислушался и действительно услыхал звонкие детские голоса, крики. Точно – ребятишки, Амбрионикс не соврал.

– Идем, – распорядился князь. – Иксай, со мной, вы двое – будьте начеку. Амбрионикс – ты останешься здесь. Подождешь.

– Как скажешь, господин, – опустив глаза, проводник поклонился. – Разреши только сбегать вон туда, за кусты… Ну, по важному делу…

– Беги, – Радомир отмахнулся и кивнул Иксаю. – Ну, пошли, парень.

– Князь. Может, ты все же пошлешь воинов?

– Вы знаете латынь?

– Мы бы кого-нибудь схватили и приволокли сюда!

– А какая разница, где разговаривать – здесь или там, на вилле? Ладно, идем молча.

Рад сейчас лукавил, ведь конечно же Иксай был абсолютно прав, вполне можно было захватить кого-нибудь из ребятишек, притащить, выспросить все. Можно было… Только хевдингу так не хотелось, а хотелось, наоборот, отвлечься от всего хотя бы на некоторое время, вновь ощутить себя не вождем, князем Радомиром, а Родионом Мироновым, обычным русским парнем, туристом…

Рад чувствовал – это придало бы ему новые силы, он давно устал уже так вот скитаться и теперь хотел хоть чуть-чуть отдохнуть.

– Не спеши, Иксай.

Родион замедлил шаг, остановился рядом с барбарисовым кустом. Подняв голову, закрыл глаза, подставляя лицо солнечным нежным лучикам. Снова представил… Вот сейчас откроет глаза – а тут рядом, на поляне, палатки, и горящий костер, и синяя лента реки, и перевернутые, вытащенные на берег байдарки. И голос:

– Родио-он! Ради-ик!

– Господине… Там кто-то есть.

Ну, ясное дело – есть, затем и пришли.

– Пошли, глянем. Только осторожно – не спугнуть бы никого раньше времени.

Вилла была та еще, одни развалины. Проваленная крыша, закопченные, нелепо торчащие балки, покосившаяся от времени ограда из серых камней, мраморные, изрисованные углем колонны. Какие-то рожицы, человечки, буквы… все, как и через полторы тысячи лет.

Все выглядело запущенным, давно заброшенным, разоренным. Все, кроме, пожалуй, дороги – мощная, римской кладки, она вовсе не казалась заросшей. Что и говорить, легионеры строили на века. А хозяин виллы, видать, был большое шишкой – ишь ты, до самых ворот мостовую выложили.

– Останься здесь, наблюдай, – обернувшись, шепотом приказал хевдинг, сам же, обойдя дом, осторожно выглянул из-за угла.

Во внутреннем, с обвалившимися стенами, дворике виллы, смеясь, играли дети. Небольшие, лет по девять-одиннадцать, двое мальчиков и одна, кажется, девочка… впрочем, кто их в таком возрасте разберет, одеты-то одинаково – теплые туники с длинными рукавами, браки… нет, пожалуй, все же не браки – просто узкие римские штаны, какие носили воины в далеких северных походах.

– Лови, лови, Марк! Твоя очередь!

Весело крича по-латыни, детишки азартно кидали плетеные обручи, стараясь нанизать их на палку, которую держал в руках водящий. Кольца – древняя игра. Интересно, как таких маленьких детей родители сюда отпустили? Или не отпускали, ребятишки сами сюда свалили… Значит – селение рядом! Что же проводник не предупредил?! И дорога… ей же пользовались, явно пользовались. Та-ак…

Почувствовав какой-то подвох, молодой человек отступил на шаг и отпрянул в сторону…

Неумело брошенное кольцо упало прямо ему под ноги… И тут же выбежал из-за угла мальчишка. Темненький, светлоглазый. Увидев незнакомца, вовсе не испугался, наоборот, улыбнулся, щурясь от яркого солнца:

– Сальве, милес! Ты кто?

– Так, – Радомир пожал плечами и тоже улыбнулся в ответ. – Вот, проходил мимо. Не скажешь ли, далеко ли до вашего селенья?

– Недалеко. Почти совсем рядом.

– С кем это ты там разговариваешь, Флавий?

С двора подтянулись и остальные двое светленькие, один даже рыжеватый – и тоже ничуть не боялись, а глазенки смотрели с любопытством и… даже с какой-то хитростью, словно бы играли не в кольца, а в прятки или догонялки, что ли. Словно бы и он, Рад, с детишками этими играл, вернее – они с ним.

Подбежав, двое сказали хором:

– Сальве! А меч у тебя настоящий?

– Салвете, дети. Настоящий.

– А можно потрогать?

– Не стоит. Честно говорю – не стоит. Еще порежетесь, он острый. Лучше скажите-ка…

– А ты нам кольцо поможешь достать? – хитровато прищурился темненький.

– Кольцо?

– Да-да, просто я неудачно бросил, а Марк не смог поймать. Вот оно в окно и залетело кольцо-то. Нам не достать.

– Ладно, так и быть, – махнул рукой хевдинг. – Идемте, достану. Только уговор: вы мне потом все-все расскажете, что ни спрошу, идет?

– Идет! Всеми святыми клянемся.

Рад спрятал усмешку: ну, вот и славненько. Ни у кого ничего выпытывать не придется, с детьми ведь главное что? Подход!

– Ну, показывайте, где тут ваше окошко?

– А вон. Высоко тебе лезть.

– Да уж, – молодой человек покачал головой. – Похоже, оно в залу упало… что там было-то? Скорее всего, таблиниум или библиотека. Ладно, разберемся… Плащ подержите.

Скинув детишкам плащ, хевдинг с разбега подпрыгнул и, ловко уцепившись за темный проем окна, подтянулся, протиснулся… и осторожно спрыгнул вниз, в темноту.

В тот же миг тишину пыльной залы прорвал чей-то громкий язвительный хохот!

– Мы рады приветствовать гуннского вождя! – отсмеявшись, насмешливо сказали откуда-то сверху. – Добро пожаловать в гости.

Глава 7

Зима 453 г. Галлия

Плен

Глупый, глупый Радик! Это ж надо было так тупо попасться! М-м-м…

Замычав, хевдинг ткнулся лбом в холодную стену узилища. Попался… Что ж теперь делать-то?

А что делать, когда вокруг – целые сонмища готов, целое войско, тысячи, даже, может, десятки тысяч! Весь цвет воинов благородного короля Торисмунда, коего Родион пока лицезрел мельком, когда тащили в темницу, ибо являлся пленником не непосредственно короля, а его графа, римлянина Вириния Гетора. Галло-римлянина – так будет понятнее. Напыщенная поза, толстое лицо, реденькие, тщательно завитые рабом-парикмахером локоны, породистый, с горбинкою, нос и маленькие поросячьи глазки – вот вам всадник Гай Вириний Гетор во всей красе! Некогда верный империи, а ныне – тому, чья масть удачнее ляжет. Пока вот – Торисмунду.

Сам Вириний его и сопровождал вместе со своими воинами – на охоту за «гуннами» граф взял с собой человек тридцать, правда, попался пока только один Радомир. Наверное, как самый доверчивый и глупый. Ну, надо же – детишкам поверил. А они его и обманули, объегорили, обвели… с подачи взрослых, конечно – мол, такая игра.

Чучело! Тупое глупое чучело. Да уж, тягаться с римлянами в хитрости – это не на ЗИСе вертеть баранку, тут другие умения требуются. Впрочем, хватит уже самобичеваний, давно пора бы и осмотреться да прикинуть, чем тут пахнет?

А пахнет тут пытками и лютой смертью – и прикидывать нечего! Но умирать, между прочим, нельзя ни под пытками и без – кто тогда Хильду спасет-выручит – Влекумер-навий, что ли? Этот выручит… да уж… Да и свои люди, дружинники – Рад же все-таки был за них ответственным… Эх, узнать бы, что с ними? Иксая и парней, похоже, уже нет в живых.

Однако и проводничок попался! Вот же гад! Прикинулся валенком, а сам… Ладно, бог даст, еще посчитаемся с этой тварью.

Желчно сплюнув, молодой человек осмотрелся, насколько это вообще можно было сделать здесь, почти в полной тьме. Насколько представлял себе Рад, он сейчас находился в каком-то амбаре, довольно, кстати, просторном. Без окон, со сложенными из известняка стенами, прочной дубовой дверью и глинобитным полом, который уж никак голыми руками не проковыряешь и никакого подкопа не сделаешь, а только ногти в кровь изотрешь. Такие вот дела.

А граф Вириний Гетор – просто фанфаронистый самовлюбленный болван, по крайней мере у Радомира сложилось именно такое впечатление во время их весьма краткой встречи. Пока пленника везли на телеге от виллы в городок (как чуть позже выяснилось – походный стан вестготского короля Торисмунда), граф все время гарцевал рядом на вороном жеребце, чисто по-мальчишески обзывался да хвастался, правда, некоторые его пояснения были вполне информативны, особенно после того, как въехали в город. И предводителя готов – тот как раз куда проезжал со своей пышной, но грязной свитой – Вириний любезно показал, правда, не представил, из-за дальности, верно. А так, все нес всякую чушь: мол, ты – мой пленник, я – римский всадник и германский граф, и никто не сравнится со мной в доблести, смелости и хитроумии, вот и тебя, хитрую гуннскую собаку, поймал, а ты и попался!

Радовался, змей, откровенно радовался. Однако о том, что пленил целый гуннский отряд, не высказался ни сном, ни духом. Не похвалился. А ведь мог бы, если б пленил хоть кого-нибудь. А если так, то ничего у него с Радомировой дружиной не вышло! Будут ли готы их ловить? Большой вопрос. Лес-то и впрямь – непролазный, а у врагов есть занятия поважней – с Аттилою нужно биться, не разбить, так хоть из Галлии его вышвырнуть! Недосуг тут по лесам шляться да мелкий отрядец ловить. Есть местный граф – его это забота. А местному графу, всаднику Гаю Виринию, похоже вполне достаточно и одного плененного «гунна», который и будет преподнесен его величеству в самое ближайшее время как свидетельство личной храбрости и неустанных забот господина королевского графа. Нет, вряд ли Вириний будет шататься по лесам… да и людей своих не отправит, думается, не так-то у него их и много, наверняка готы забрали большую часть. А значит, дружина – цела! Парням удалось уйти. И главное дело у них сейчас – одно: отыскать и вызволить из плена своего хевдинга, без этого воину просто невозможно жить, особенно – германцу. Это ж позор! Вождь – и в плену! Трудно себе даже такое непотребство представить. А вот, и представлять не надо, мхх! Ну, и как вам сидится, Родион Даниилович? По какой статье загремели? Ах, по глупости… так нет такой статьи ни в одном кодексе, есть только «преступная халатность» и что-то типа «головотяпства со взломом». Последняя как раз в данном случае подойдет.

Та-ак… Раз дружине удалось уйти, значит, парни будут искать своего вождя. А раз будут искать – найдут, они ребята упорные. Ему же, Радомиру, для ускорения этой встречи тоже нужно чего-нибудь предпринять, не сидеть же здесь, в темноте, сиднем? Неудобно – пол холодный и вином никто не поит. Кстати…

Живенько вскочив на ноги, пленник подбежал к дверям и, обнаружив щель, приложил глаз. Ни черта, честно сказать было не видно. Потому как – ночь. А вон и звезды. Или это факелы где-то вдалеке горят?

Ладно…

– Эй, кто-нибудь?! – громко позвал молодой человек.

– Чего разорался? – строго спросили от двери, скорее всего – специально выставленный графом Виринием часовой, кто же еще-то?

– Оправиться бы, – хевдинг шмыгнул носом. – Да и перекусить бы неплохо.

– Может, тебе еще и вина, проклятый гунн?

– Ну… и от вина бы не отказался. А что, можешь достать?

– Собака!!! – в щель яростно ударило копье, да так, что Радомир едва успел отпрянуть.

Однако и психи у графа в часовых ходят! За такими глаз да глаз… так и к лучшему!

– Ты чего развоевался-то, черт?

– Ты сам – черт! Дьявол! Ничего, – воин хрипловато выругался. – Скоро придет твоя смерть, подлый гуннский пес!

– Ишь ты, – Рад презрительно хмыкнул. Просто интересно стало – с чего б этот молодой – судя по голосу – парень его так ненавидит? Или тут дело не конкретно в отдельно взятом пленнике, а вообще – в гуннах?

– Ты умрешь очень и очень скоро, а твоих поганых сообщников мы скоро поймаем!

Ах вот оно как! Поймаем? Значит, и вправду, еще не… Хорошая весть! И вообще, стоит поговорить с этим парнем, может, еще чего интересного скажет?

– Слышь, воин. Так я не понял насчет вина-то? Принесешь или нет?

В ответ послышалась лишь гнусная ругань.

– Ладно тебе ругаться-то, – покладисто усмехнулся Рад. – Между прочим, часовому запрещается разговаривать… тем более, столь грязно ругаться, как это делаешь ты, любезнейший. Кричишь, кричишь – суетно это. Хотя бы сказал – мы вообще где?

– Где надо, – выговорившись, часовой, похоже, успокоился и больше не был склонен к беседе. Даже слышно стало, как отошел.

– Эй, эй, – не отставал пленник. – Ты чего так меня ругал-то? Что я тебе сделал? Единственную коровенку со двора свел? Так то не я был, мамой клянусь!

– Твои гунны убили сестру моей матери и ее маленьких детей! Клянусь, ты ответишь за это.

– Ах, вон оно в чем дело. Ну ты уж так-то не разоряйся, все же не я лично их убил. И, знаешь, твой голос почему-то кажется мне знакомым. Мы встречались раньше?

– Конечно, это по моей милости ты здесь и сидишь, глупый гунн!

– Ах, вот как! Проводничок! То-то я и смотрю… И за что же ты так меня ненавидишь?

– Я уже сказал. Скажу больше – я сам просил у господина графа позволения тебя пытать. Под моим ножом ты будешь визжать, словно свинья.

– Экий ты кровожадный парень. У тебя с головой все в порядке?

– Скоро, очень скоро ты ответишь за все!

– Ну вот, опять завел старую песню – тошно слушать. Лучше б чего новенького сказал.

Амбрионикс ничего больше не отвечал, вообще перестал разговаривать, наверное, обиделся, не понятно только, на что. Да на что угодно, галлы – народ обидчивый, словно дети.

Утром пленнику принесли поесть – кусок вареного мяса и белый галльский хлеб, мягкий и вкусный до невозможности. Даже отвели оправиться, в сопровождении трех вооруженных мечами и копями стражей – с голыми-то руками не забалуешь, не Рембо, чай.

Днем в узилище посветлело – сквозь щели в воротах все-таки проникало яркое весеннее солнышко. Немного вздремнув (после сытной трапезы сморил-таки сон), молодой человек тщательно обследовал помещение, не обнаружив ничего такого, что поспособствовало бы побегу – ни выщербленных стен, ни дыр в крыше, ни гниловатой воротной досочки. Ну, а насчет подкопа ясно было с самого начала.

Пожав плечами, Рад уселся, привалившись спиной к теплым, уже нагревшимся на солнце, воротам, и, вытянув ноги, принялся думать, на этот раз уже не ругая себя за ротозейство, а размышляя в другом, более конструктивном, направлении.

Если его дружинники уцелели – а это, скорее всего, было именно так – значит, очень скоро они будут здесь, заявятся в поисках своего хевдинга, станут везде рыскать – сделать это запросто, армия Торисмунда (да и того же Аттиды) вовсе не четко укомплектованные римские легионы, а, грубо говоря, всякий сброд, каждой твари по паре – готы, франки, словене, бургунды, гепиды, герулы, аланы… Кого только нет! Издавна подобные сборища назывались алеманами – «бродячими шайками», с течением времени это презрительное прозвище перешло на целый народ – французы до сих пор именно так называют немцев, вроде бы как по названию одного из германских племен. Ан, не было такого племени, был просто – сброд, от которого войско короля Торисмунда отличалось разве что только численностью. Нет, были, конечно, верные отряды тех ж вестготов, однако в достатке имелись и другие – гепиды, герулы, франки и прочие, которым, по большому-то счету, было все равно, за кого воевать – за римлян или за «гуннов». «Гунны» Аттилы, кстати, значили в это время то же, что «алеманы».

А раз так, дружинникам Радомира можно было свободно затеряться среди многочисленных воинов вестготского правителя. Если парней, правда, не… Нет. Не хотелось бы верить в плохое. Все же в хорошее-то верить куда как приятнее, из этого хорошего и исходить надо. Подать дружинникам какой-нибудь знак! Написать на воротах что-нибудь этакое, типа – «Здесь был Радик» или «Скорька – дурак!». Гм… написать-то неплохо бы, да только как это сделать – ворота-то заперты? Да и чем… Кого-нибудь попросить, что еще остается?

Повернув голову, пленник припал глазом к щелке. Насколько он успел заметить, амбар располагался на заднем дворе обширной усадьбы, на редкость неопрятном и захламленном. Обломки веток, старые грабли, жнейка без обоих колес и оглобель, какие-то тряпки. Видать, усадьба когда-то принадлежала врагам Торисмунда, была у них отобрана и ныне пустовала… или не пустовала, а просто у нового хозяина пока до нее руки не доходили.

Интересно, кто сейчас сторожит? Неужто снова Амбрионикс? Не, не может быть – когда же он спит-то?

– Э-эй! – негромко позвал узник. – Кто здесь есть-то?

Отозвались сразу:

– Чего тебе, гуннская собака?

– Попить бы.

– Тебе ж только что давали воды!

– Вода не вино, много не выпьешь!

– Неплохо сказал, собака! – с улицы послышался смех. – Еще чего скажешь?

Конечно же торчать здесь, на заднем дворе, любому покажется скучным. Что тут делать-то? Разве что спать… или вот, поболтать с пленником. Просто так, от скуки. Тем более, что дневной страж, в отличие от ночного, похоже, не имел никаких особых причин ненавидеть гуннов, сиречь – и узника тоже.

– Не знаю даже, чего тебе и сказать, – задумчиво протянул Рад.

Потом немного помолчал и спросил:

– А когда меня на допрос поведут? И поведут ли вообще?

– На черта ты им сдался – допрашивать! – ошарашил ответом страж. – Где гуннское войско – и без тебя известно. Большое – не спрячешь.

– Чего ж тогда меня тут держат?

– Не знаю. У графа спроси. Если он тебе, конечно, скажет.

Стражник снова захохотал, как видно, ему показалась весьма забавной собственная шутка. Голос молодой, веселый. Говорит по-латыни, но это та самая «галльская латынь», что у римлян вызывает лишь зубовный скрежет.

– Говоришь, спросить у графа? – Радомир нарочно произнес эту фразу по-готски, и часовой отозвался не сразу. Опять же – на испорченной галльским диалектом латыни:

– Спроси, спроси.

Судя по всему, этот парень понимал германскую речь, но разговаривать предпочитал по-своему. Значит, не германец, не из Торисмундова воинства. Местный. Скорее всего – зависимый человек Вириния, может быть даже – раб. Хотя нет – рабу вряд ли доверили бы охранять пленника.

– Слышь, а ты что тут сидишь-то?

– Тебя стерегу! Непонятливый ты, словно осел.

И снова хохот. Да-а, парнишка веселый.

– Скучно тут.

– Ого! Надо же! Тебе тоже скучно? Погоди-и-и, скоро повеселишься. Упаси Господь от такого веселья.

– Упаси Господь! – эхом повторил узник.

– Хо? – тотчас же изумился стражник. – Ты христианин, что ли?

– Христианин. А ты как думал?

– А гунны – язычники. Хотя ты не гунн, а гот. Еретик-арианин! Хуже язычника, тьфу! Гореть тебе в аду, парень.

– Ладно ругаться-то, – примирительно заметил Рад. – Может, я никакой не арианин, а такой же добрый кафолик, как и ты!

– Иди ты! – часовой явно не поверил, но, заинтересовавшись, наконец-то явил себя – уселся на корточки перед воротами амбара. – А ну-ка скажи, кто сейчас папа?

Во, вопрос! Радомир и не знал. Нет, Бенедикта помнил, и Иоанна Павла Второго, а вот нынешнего… увы… Впрочем, кое-что припоминал… так, смутненько… Лев, что ли?

– Лев! – пленник выпалил наугад.

И – попал!

– Ишь ты! Ну, это и еретик может знать. А ну-ка, молитву какую-нибудь прочти!

– Молитву? Гм… сейчас… вот… патер ностер… патер ностер… премиум… Черт!

– Нерадивый ты христианин, я смотрю. Нечистого рядом со Христом поминаешь!

– Ла-адно, – протянул узник, пытливо вглядываясь в своего караульщика.

Как и предполагал хевдинг, на гота тот походил мало – на вид лет пятнадцать, юное курносое лицо с рыжими непослушными вихрами, короткая туника, браки, куцый дешевый плащик, из оружия – короткое копьецо, небрежно прислоненное к жнейке, можно даже сказать – брошенное. Глаза – большие, светло-синие, и в них – ну такое любопытство! Такое желание поболтать – все равно, о чем. Родион такую породу людей знал, встречал когда-то довольно часто, особенно почему то среди таксистов, такие типы попадались – секунды молча посидеть не могли, все ля-ля-ля-три-рубля… На все темы сразу.

Вот и парень этот явно был из таких – Рад просек сразу и уже не намерен был отступать.

– Слушай, умеешь в города играть?

– Это как – в города? – заинтересованно моргнул стражник.

– А так: я называю город, а ты другой – на ту букву, с которой тот, что я назвал, закончится. Ну, например, я говорю – Генабум. Ты теперь – на «М».

– Медиолан! – часовой врубился в игру сразу, даже уточнил. – Тот самый, который твои соплеменники-гунны недавно разграбили.

– А разве есть другой?

– Есть. В землях сантонов.

– Сантоны… это кто?

– Народ такой, племя. Наше, галльское. Не много же ты, я смотрю, знаешь, гуннский гот!

Во, наградил прозвищем! Из категории «нарочно не придумаешь». Гуннский гот! Ну, уже хорошо, что не «собака».

– Ладно, Медиолан, говоришь… На «Нэ»… Гм… Новгород!

– Чего-чего? Нет такого города, врешь!

– Тогда Нарбон-Марциус!

– Угу… Немусус! Что замолк? Больше городов не знаешь? Ага, проиграл!

– На просто так неинтересно играть.

– Вот еще! А у тебя что, серебришко имеется?

– Здесь – нет.

– Знамо, что нет. На щелбаны предлагаешь? Ага, хитрый какой, так я тебя отсюда и выпустил. Не убедишь, не думай, тут такой засовище – целая балка! И тараном не вышибешь.

– Давай по новой играть. А кто проиграет – про того обидные слова написать. Ну, про меня или про тебя. На ограде, со стороны улицы, чтоб издалека видели… чтоб обидней было!

– Ха! Так я и так про тебя все что угодно могу написать!

– Так нечестно будет. Да и имени ты моего не знаешь.

– А ты скажешь?

– Скажу. Только… ты писать-то умеешь?

Парень аж подскочил от вспыхнувшей вдруг в глазах обиды:

– Да я, если хочешь знать, в господской лавке, приказчиком…

– Понял, понял, понял. Извини. Ну, что, начали?

– Теперь моя очередь – Юлиобона!

– Августодурум.

– Медиолан.

– Так Медиолан был уже!

– Он в прошлой игре был.

– А что это ты тут делаешь? – это спросил незаметно подошедший к горе-часовому сзади парнишка, тот самый, маленький, светленький, который – в числе прочих своих сотоварищей – и заманил глупого хевдинга в ловушку.

Сидевший на корточках страж лениво оглянулся:

– А, Марк! Что, грядки копать послали?

– Нет, – мальчишка покачал головой. – Просто услыхал голоса. Ты тут, с гунном, что ли, болтаешь?

– Господин приказал! Может, что важное вызнаю.

Ага, вызнаешь, как же! – хмыкнул про себя Рад. Как бы не наоборот.

– А о чем вы болтали? – не отставал Марк.

– В города играли. Хочешь с нами?

– Хочу! А что за игра-то?

– Сейчас объясню, – азартно вскинулся страж. – Только с тобой – на деньги будем! Тебе ведь господин заплатил за гунна?

– Заплатил, – неохотно признался мальчишка. – Только я на эти деньги купил вкусных булок.

– Что, на все? И не лопнул?

– Я ж их не один ел. Так что за игра-то?

– Монеты покажь!

– Ну… на, – на узенькой ладошке Марка блеснул серебряный кружочек. – Смотри. Видел?

– Хорошо, – отвернувшись, страж потер руки и пробурчал себе под нос:

– Кажется, знаю, кто сейчас в дураках будет.

А вот и не знаешь, – ухмыльнулся Рад.

И снова началась игра:

– Лютеция.

– Аварик.

– Карнувия.

– Августобона.

– Авусторит.

– Толоза.

– Августонемет.

– «Тэ», «тэ»… сдаюсь.

– Ага, ага, проиграл, гунн! Говори свое имя!

– Меня зовут Радомир.

– Сейчас напишем – «Радомир – дохлая лошадь»!

– Нет, лучше – «Радомир – проклятый гунн»!

– Радомир – христопродавец!

– Ну, уж так-то не надо, – обиделся узник.

– Да, ты, Марк, уж это… того…

– А что? Он же язычник!

– Говорит, что кафолик.

– Врет! Все гунны лгуны и трусы.

– Ладно, пошли писать. Уголь возьмем в летней кухне.

Так и убежали, унеслись. Дети, как есть – дети. Страж даже копье свое позабыл, так оно и валялось у жнейки. Однако далеко – не достанешь, да и щель узкая. И еще – засов. Интересно, зачем тут вообще часовой нужен? Или Вириний просто выпендривается, мол, знай наших? Может быть, и так. А может… специально подставил этого болтливого парня? Имя-то уже, считай, выведали. Только зачем им имя?

Черт! Парни, дружинники, ведь не знают латыни… Впрочем, готы тоже пишут латинскими буквами, так что имя «Радомир» разберут всяко. Только бы эти нормально все написали, грамотеи хреновы.

Сиявшее полдня солнышко ближе к вечеру убралось, на небо натянулись сизые тучи, пошел нудный дождь, и часовой, потеряв всякий интерес к общению, вообще сгинул – наверное, завалился спать в летней кухне.

Пленник тоже прикорнул, нужно было выспаться – кто его знает, кто здесь будет сторожить ночью? Пусть даже и Амбрионикс – его тоже можно будет попытаться разговорить. Пусть даже не отвечает, пусть только слушает… а уж речь Радомир подготовит не хуже, чем монолог Гамлета.

Вечером явились воины – принесли попить, после чего вновь задвинули засов – натужно, со скрипом. Поплотнее запахнув плащ, Амбрионикс уныло махнул рукой своим сотоварищам и, стряхнув с шапки-кервезии крупные дождевые капли, нахлобучил ее на самые уши. Сел где-то рядом – сквозь шум дождя узник явственно услышал тяжелый вздох. Ага… что-то пошло не так, как рассчитывал этот парень? Или просто – погода не очень? Да, ночка та еще.

– Эй, Амбрионикс! Как дышится?

– Пошел ты к дьяволу, гунн!

– Я б пошел, да вот засов не пускает. Ты бы открыл, а?

– Гад!

Радомир не стал говорить в ответ, что от гада слышит, ссориться и подначивать часового больше в его планы не входило. Нужен был разговор! Монолог даже!

– Хочешь, расскажу твою историю, Амбрионикс?

– Заткнись, подлый гуннский пес!

А парень-то явно не в духе! Тем лучше.

– Все лето и часть осени ты плавал на своей барке по всему Лигеру, – отчетливо выговаривая слова, начал Рад. – А зимой, когда плавание стало опасным и не стало заказов, ты решил навестить свою тетку в одном из прибрежных селений.

– Молчи, кому сказано?!

– Ой-ой-ой! Не любо, не слушай, я ведь тебя не заставляю. Просто заткни уши, и сиди – дятел дятлом.

– Сам ты дятел!

– Так вот. На селение напали гунны, вели себя жестоко, впрочем, ничуть не хуже готов или самих галлов. Все сожгли, разграбили, многих убили и угнали в плен…

– Гореть им в аду!

– Не сомневаюсь. Как и многим прочим. Итак, некому юноше по имени Амбрионикс все же удалось уйти. И жажда мести овладела его сердцем!

– А ты бы не мстил?

– Нет. Я ведь христианин.

– Ты – гунн!

– Ладно, проехали. Продолжаем дальше. Сбежав, ты пошел к Виринию, которого знал и раньше, и предложил ему некий план – как захватить какого-нибудь гуннского вождя… или германца, хрен редьки не слаще. Действовал грубо, на удачу – и на мою дружину вышел совершенно случайно…

– Виринию давно доложили о вашей шайке! Он и подсказал.

– Ах, вот как? Ну что ж. Признаю – неплохо было задумано. И исполнено – красиво и изящно. Сказка! Кто что подумает, глядя на беспечно резвящихся детишек? Короче, попался я, как последний дурень. Но Вириний тоже оказался хитер – он ведь тебя обманул. Обманул, обманул, тут и думать нечего! Такие типы, как он, всегда всех обманывают, особенно тех, кого считают значительно ниже себя, а он ведь именно так и считает, правда, правда, ты и сам это знаешь, просто почему-то боишься признаться.

– Дьявол!

– Ага! Значит, правду я говорю. Что тебе обещал граф? Деньги на починку барки? Или даже новое судно? Очень может быть. Но обещанного так до сих пор и не дал, бросил, словно собаке кость, какую-то толику, а твой план выдал за свой, приписав все заслуги тебе. И теперь, преподнеся меня в качестве подарка Торисмунду-конунгу, он…

– А вот здесь ты не прав, гунн! – с горечью расхохотался невидимый в темноте стражник. – Торисмунду нет до тебя никакого дела. Он ничего о тебе не знает и не узнает – зачем?

– Тогда какого ж черта…

– Просто господин граф имеет насчет тебя некие планы… не сулящие тебе ничего хорошего, гунн!

– А ты-то что так этому радуешься?

– Я отомстил. Хотя бы одному.

– Я не убивал твоих родичей!

– Ты – гунн. Пусть германец, но – гунн. Воин мерзкого Аттилы. И отвечаешь за своих. Ответишь!

Амбрионикс замолк, презрительно сплюнув.

– Пусть так, – горько усмехнулся пленник. – Пусть – отомстил. За убитых. Ну, а те, кто попал в плен? За них ты биться не хочешь?

– Кто тебе сказал, тварь, что не хочу?!

Ага! Радомир даже вспотел – надо же, как проняло-то! Вот куда и нужно бить – в попавших в плен родичей.

– Не знаю, что за отряд разграбил ваше селение, – задумчиво произнес Радомир. – Но, возможно, я бы смог помочь тебе кое-кого отыскать.

– Я не предатель, – спокойно отозвался воин. – И обойдусь без твоей помощи.

– Ну и дурак. Кого сможет отыскать в гуннском войске одинокий галл? Только свою смерть.

– Пусть так, – Амброникс упрямо наклонил голову, так что козья шапка его, кервезия, едва не упала.

Узник, конечно, не видел этого, но чувствовал – парень волнуется, а значит, ночная беседа задела его за живое. Тогда нужно развивать успех:

– Гунны, германцы… тебе-то какая разница – кто?

– Ни воины Торисмунда, ни римляне Аэция не убивали моих родичей, это сделали гунны. Те, кого называют гуннами – средь них были и готы. Или франки. Один рыжий верзила… у-у-у… Гунны, кстати, оказались куда более милосердны… один гунн…

– Надо же! – Радомир не поверил ушам своим. – Да что ты говоришь? Милосердный гунн? Да где ты такого увидел?

– Не твое дело. Не знаю, почему он так поступил, почему не стал… Видать, дал какой-то обет. На мое счастье.

Видимо, почувствовав, что увлекся, что рассказал о себе что-то лишнее, Амбрионикс замолчал и больше уже ни на что не реагировал, лишь угрюмо сопел.

Что ж, эта ночь не последняя…

Растягиваясь на глинобитном полу, так рассудил сейчас Радомир, именно так, наверное, думал и его ночной стражник. Однако судьба в лице королевского графа, римского всадника Гая Вириния Гетора, распорядилась иначе.

Господин граф заявился с рассветом, не поленился пораньше встать, впрочем, в эту эпохи вообще вставали рано, с солнышком, и столь же рано ложились – а чего зря светильники жечь? Особых-то развлечений не было. Да что уж тут говорить – отними у наших, российских людей, компьютер да телевизор? Так же бы все и было… как у галлов, готов, гуннов, ничуть не интереснее и уж точно – не веселей.

Заскрипев, натужно отъехал засов. Распахнулись ворота, впуская призрачный свет едва занимавшегося утра. Двое дюжих воинов, войдя в амбар, заломили пленнику руки, связав за спиной тугой ременной петлею.

«Интересно, каким узлом связали? – машинально подумал бывалый турист Родион. – Двойной булинь, что ли?»

А, каким бы не связали – не развяжешься.

Ухватив узника под локти, воины подтащили его пред светлые очи своего господина, крупное лицо которого казалось опухшим со сна, а редкие волосенки жалко торчали в стороны, словно старая солома. Расторопный слуга – тот самый словоохотливый часовой-приказчик, что так полюбил играть в города, – тряхнув рыжими вихрами, поспешно поставил хозяину притащенное, видимо, из дому, кресло. Деревянное, с резными перилами и обитой красным бархатом спинкой.

Усевшись в кресло, Вириний поерзал, устраивая поудобней седалище, и, скривив тонкие губы, прищелкнул пальцами. Подбежавший парнишка – тот самый светленький Марк – подставил под ноги господину скамеечку, и граф, удовлетворенно кивнув, наконец-то соизволил обратить свой взор на пленника.

– Тебя зовут Радомир и ты – воин, – не спрашивая, а констатируя факт, звучно проговорил граф хорошо поставленным баритоном.

Хороший голос, приятный, наверное, случись такая нужда, Вириний Гетор смог бы неплохо петь песни, очень даже неплохо, намного лучше многих безголосых «королей» и «королев» пошлой российской эстрады. Взял бы в руки шапчонку, и: «У Курского вокзала стою я молодой, подайте, Христа ради, червонец золотой!»

А что? Накидали бы, с голоду б не умер.

– Ты что смеешься-то? – удивился граф. – Я еще ничего не сказал.

– Так, – Радомир не счел нужным подавить улыбку – вот еще! – Утро хорошее – вот и радостно.

Вириний прищурился:

– Это хорошо, что ты такой весельчак. Я, знаешь ли, жизнерадостных людей люблю. Жизнерадостных и искусных в своем деле. А твое ведь дело – война, так?

– Допустим, – узник пожал плечами.

– Вот об этом сейчас и поговорим! – граф весело всплеснул руками. – Думаю, мое предложение тебе очень даже понравится, ведь в случае успеха ты обретешь свободу. Да-да, что ты так смотришь? Не веришь, что я тебя отпущу? А вот и зря – я всегда держу слово. Впрочем, для начала тебе нужно будет кое-что для меня сделать… для меня и для себя тоже. Понимаешь, о чем я?

– Пока не очень, – честно признался пленник.

– Сейчас поймешь, – поплевав на ладонь, Вириний Гетор пригладил свои редкие волосенки и причмокнул. – Сначала спрошу тебя кое о чем. Нет, нет, вовсе не о том, про что ты, как я догадываюсь, думаешь. Поверь, я не собираюсь заставлять тебя совершить какой-то низкий поступок, кого-то там предать, выдать. О, нет! Вопросы касаются лично тебя, ты можешь на них отвечать или не отвечать, если сочтешь нужным. Итак, первый вопрос: ты хорошо понимаешь мои слова?

Рад тряхнул головой:

– Отчасти. Я знаю латынь, но… как говоришь ты…

– Хорошо, – покладисто согласился господин граф. – Перейду на чистую латынь, коль уж ты так хочешь. Так – понятно?

– Вполне.

– Вот и славненько. Каким оружием ты владеешь?

– Всяким, – узник повел плечом – вопрос показался ему глупым. – Я же воин, не буду скрывать.

– И все же, можно узнать поподробнее? Владеешь ли ты мечом?

– Да чем угодно! Мечом, копьем, секирой. Луком, фрамеей… Что еще забыл? Палицу? Палицей – тоже.

– Очень хорошо, – Вириний потер руки с видом паука, поймавшего наконец в свою паутину жирную навозную муху.

И этой мухой был сейчас Радомир, хоть и не очень красивое, конечно, сравнение.

– А щит? – не отставал «паук». – Какой ты обычно предпочитаешь? Старый добрый римский скутум или овальный, галльский?

– Круглый. Такой, каким пользуются словене и готы.

– Хорошо. Теперь – доспех. Простая кожаная куртка? Галльская кольчуга? Римская пластинчатая лорика сегментата?

– Любой. Кроме римской лорики – сидеть за столом в ней не очень удобно.

– Ты еще спать бы в ней попробовал! – засмеялся Вириний. – Ладно, не буду больше томить, тем более, полагаю, ты и сам обо всем уже догадался. Знаешь, были в старину такие воины-рабы – гладиаторы… Ага! По глазам вижу, что понял! Тем лучше – меньше объяснять. Так вот, скажу прямо – я намерен устроить гладиаторский бой! Как делали цезари да и всякие почтенные люди!

При этих словах граф даже вскочил с кресла, поставив на скамеечку ногу, картинно запахнул плащ – ни дать ни взять, Цезарь! Ну, или по крайней мере – Август. Да-а-а… это плохо, когда у подобного рода типов появляются навязчивые идеи, а гладиаторский бой – как раз из таких.

– Кажется, христианская церковь очень плохо относится к подобного рода забавам, – осторожно заметил Рад.

– Ха?! – Вириний откровенно расхохотался. – Кто это сказал? Язычник! Или арианин, еретик, что еще хуже. Ты за мою душу не беспокойся – грехи я замолю, поверь, гладиаторское сражение не самый большой из них, далеко не самый.

Граф лукаво прищурился и закончил:

– Так что готовься! Победишь соперника – получишь и жизнь, и свободу. Будь уверен, я свое слово держу.

Пленник склонил голову набок:

– А если я в нем не уверен? Ну, вот, совершеннейше!

– А если не уверен, я тебя заставлю, – граф сурово нахмурил брови. – Если ты откажешься сражаться, я прикажу сварить тебя живьем. Или содрать с тебя шкуру – поверь, умельцы найдутся. А мы все послушаем, как ты будешь орать!

На том, собственно, аудиенция и закончилась. Пленника опять водворили в узилище, правда, предупредив, что первый бой начнется уже сегодня вечером, на вилле господина Вириния, не на этой, на другой, у графа имелась не одна вилла.

Гладиаторские бои… Нет, нельзя сказать, чтобы они совсем уж не проводились в эту эпоху, однако… Однако Рим трещал по всем швам, императорам некогда было устраивать ристалища – мунусы, а людям богатым и знатным – незачем. Давно канули в лету те времена, когда римских граждан ублажали хлебом и зрелищами, теперь от этих граждан ничего не зависело, а следовательно, и устраивать для них гладиаторские бои никто не считал нужным. А вот своих, званых к обеду гостей потешить – это другое дело! Такой мини-мунус. Что-то типа бокса или боев без правил.

Радомир, конечно, был отнюдь не в восторге от того, что придется принять участие в таком непотребстве. Хочешь – не хочешь, а придется, иначе Вириний выполнит свои угрозы, уж в том можно было не сомневаться. Что же касаемо сегодняшнего вечера, то тут молодой человек даже питал определенные надежды – ведь сбежать даже с самой охраняемой виллы куда легче, нежели с запертого на прочный засов амбара.

Отдохнуть новоявленному гладиатору не дали – хватит, наотдыхался уже. Через полчасика выдернули из амбара да куда-то повели – похоже, что на виллу Вириния Гетора, куда же еще-то?

Небольшой городок, в котором не по своей воле оказался хевдинг, располагался на излучине реки, как раз на самом мысу, обрывавшемся вниз крутыми, местами поросшими ивами и черной смородиной, берегами. Кое-где на обрывах белел известняк, из которого и были сложены городские стены, сейчас, во время разлива, вовсе не имевшие неприступный вид. Лигер разлился настолько, что казалось, вершины стен можно было запросто достать рукой – вот только подняться в лодке.

Аккуратные – типично римского вида – дома с расположенными на первых этажах лавками ближе к окраинам сменялись галльскими деревянными строениями, убогими, с соломенными крышами хижинами, окруженными покосившимися плетнями. Жилища бедняков, рядом с которыми, ничуть не чураясь столь нелестного соседства, белели виллы. Рублевка и Грошовка, два мира – два детства, и тут – даже этот маленький городок – город контрастов! По большому счету, за полторы тысячи лет ничегошеньки в этом мире не изменилось. Все только к худшему: «и доллары зеленые в глазах».

Солидные, обитые широкими железными полосами, ворота, как водится, отворил привратник – не какой-нибудь там ветхий шамкающий старик, а молодец, кровь с молоком – осанистый, кудрявый, с наглой мордой записного господского лизоблюда, исполненной нешуточного презрения ко всем прочим людям. Такие физиономии – и такие настроения – обычно бывают распространены в среде министерских клерков, мелких чиновников, обретающихся «при начальстве» шоферов «с мигалками», гувернанток, служанок и прочей челяди.

– Куда? – лениво отворив одну створку, сквозь зубы процедил молодец.

Воины подобострастно склонились, старший из них – седоусый – поспешно опустил вдруг вспыхнувшие недюжинной злостью глаза:

– Ведем гладиатора к пиру. Господин разве не говорил?

– А-а-а! Это и есть гладиатор? – привратник посмотрел на пленника с любопытством, похожим на неистовую страсть первоклассника, пытливо терзающего тупым перочинным ножом дергающуюся и издыхающую на глазах лягушку. – Ну-ну, ведите сразу в клетку. И не забудьте принести ему поесть.

– Все сделаем, Гелозий, не сомневайся.

– А я и не сомневаюсь! – закрывая ворота, молодец нагло сплюнул. – Была нужда.

Проходя по обширному двору с ухоженным садом, Радомир косил глаза, все примечая: и посыпанные песком дорожки, и вооруженных воинов на всех углах, и длинный – впритык к высокой ограде – сарай с покатой крышей. Интересно, куда выходила та часть стены?

– Эй! Ты что уставился? А ну, шагай! – один из воинов ткнул замешавшегося «гладиатора» тупым концом копья.

– Я слышу голоса. Неужто там – рынок?

– Ха! Рынок? Вот чучело гуннское. Нет там никакого рынка – один обрыв, да река.

Пленник удивился – что же, выходит, вилла была выстроена впритык к крепостной стене? А почему бы и нет? Места-то в городке мало, а здесь, у стены – и воины постоянно, стража – все безопаснее, особенно – по нынешним неспокойным временам.

Ну да, ну да – точно – стена, а вон, рядом – и башня с черной фигуркой часового на фоне блеклого жемчужно-серого неба.

– Туда! – идущий впереди воин, обернувшись, указал на небольшую дверцу.

Ну, конечно, не через парадный вход же входить!

Пройдя по длинному темному коридору, наполненному вкусными запахами готовящихся к пиру яств, вся процессия пересекла атриум с наполненным дождевой водой бассейном и, свернув влево, вышла в просторный сад, посередине которого была устроена круглая железная клетка – арена!

Рядом с ареною, под навесом, были устроены ложа, расставленные по римскому обычаю, буквой «П». Посередине стоял легкий низенький столик, инкрустированный то ли золотом, то ли просто до блеска начищенной бронзой или вообще медью. Напротив стола и позади лож слуги разжигали жаровни. Понятно – VIP-ложа. Места для особо приближенных гостей.

Слева и справа от лож тянулись низенькие скамеечки, напротив которых тоже стояли столы, длинные и грубо сколоченные из наскоро обструганных досок – места бюджетные, местный эконом-класс.

Лязгнув, отворилась сделанная в клетке дверца. Воины грубо втолкнули пленника на арену, и старший хмуро велел ждать.

– Чего ждать-то? – просто так, чтоб, если повезет, узнать хоть что-то еще, поинтересовался Рад. – У моря погоды?

– Чтоб ты знал, гунн: у нас здесь не море – река.

– Ну, надо же! Тот, кучерявый, кажется, что-то говорил про еду?

– Тебе принесут еду. А также оружие и доспехи. Ешь побыстрее, переодевайся и будь готов к битве.

– Всегда готов! – невесело пошутил узник.

Действительно, не прошло и пары минут, как отлучившиеся куда-то воины уже вернулись обратно, на этот раз не одни, а в сопровождении двух молодых парней – слуг, в одном из которых Радомир неожиданно узнал дневного своего собеседника, напарника по игре в города. Как бишь его зовут-то? Марк? Не, Марк – это мальчик.

Все же «гладиатор» помахал рукой:

– Эй, приказчик. Сальве!

Тряхнув волосами, юноша сделал вид, что не слышит, и, бросив в открытую дверь принесенную с собой амуницию, поспешил поскорее убраться, видимо, тяготясь столь неприличным знакомством.

– Ну, вот, – прокомментировал про себя молодой человек. – Играли, играли – и на тебе! Теперь нос воротит.

– Ешь! – второй слуга передал в клетку плетеную корзинку с едой.

Усевшись по-турецки, Радомир поплевал на руки и вполне искренне поблагодарил:

– А вот за это спасибо!

Благодарить, к слову сказать, было за что: узник наконец-то смог нормально поесть. Перекусил, заморил червячка жареной на вертеле рыбой – похоже, что форелью. К форели, на римский манер, прилагался неаппетитно пахнущий соус – гарум – из протухших рыбьих кишок. Подняв бронзовую соусницу, юноша брезгливо понюхал и скривился:

– Это пусть олигархи едят, а мы, простые шофера, уж как-нибудь обойдемся и без этих изысков. Хлеба бы лучше принесли… Ага, вот он – хлеб. Мягкий, пшеничный! А тут что? Мясо, что ли? Дичь какая-то… дрозд, что ли? Тьфу ты, пакость, пока съешь – об кости все зубы сломаешь.

Но, в общем, обедом молодой человек остался доволен, как и оружием – ему вернули собственный меч – Гром Победы! Господи… хоть что-то! Да с таким мечом…

А еще были доспехи, защищавшие лишь правую руку до самого плеча, и глухой, с забралом, шлем с высоким гребнем. Все это пришлось надеть, предварительно сняв тунику.

Пока «гладиатор» готовился, вокруг арены собиралась публика. Сначала, как водится, пришли те, кто похуже – музыканты, факельщики, господские клиенты и прочая шелупонь, а уж потом потянулись и самые важные гости, лично сопровождаемыми хозяином, вырядившимся по такому случаю в совсем уж древнюю и весьма претензионную одежку – белую, с красной каемочкой, тогу. Точно, мания величия у бедняги! Сенатором себя считает, что ли? Или – бери выше – цезарем? Впрочем, цезарь сейчас – одно лишь название, власти почти что и нет, вся власть у Флавия Аэция, знатного римского патриция и выдающегося полководца, германца по крови.

Гай Вириний Гетор шел, выпятив нижнюю губу – наверное, так ему казалось более представительным и мужественным, рядом с ним вышагивала дородная, и видно, сильная на руку, женщина лет сорока, с некрасивым вытянутым лицом, словно бы вырубленным из известняка, судя по всему – законная супруга графа. Толстые пальцы ее были усеяны сверкающими на солнце перстнями подолом подметала дорожную пыль дорогущая парчовая стола, поверх которой был накинут разрезной плащ, небесно-голубой, вышитый мелким речным жемчугом. Жирные губы хозяйки кривило от отвращения: то ли к гостям, то ли ко всему этому непотребному действу.

Впрочем, господин королевский граф был тот еще крендель и к супруге, похоже, относился индифферентно. Вот усадил, галантно приложился к ручке и тут же ускакал встречать гостей, которые как раз показались на дальней аллее, сопровождаемые давешним наглым привратником. Все нахальство этого молодца, словно по волшебству, куда-то пропало, и вообще – держался он подчеркнуто любезно и скромно. Благоговейно даже. А сопровождал – какого-то длинного и худого старика с обширной зияющей плешью да явившуюся вместе с ним худосочную молодую особу, одетую весьма вызывающе – в полупрозрачные, одна поверх другой – туники, верхняя – палевая, нижняя – пошловато-розовая с какими-то дурацкими рюшами. Наверное, особа сия чувствовала себя в подобном наряде неотразимой, однако до той же Памелы Андерсон ей было как до Пекина пешком. Сексуальности столь эротичное платье не прибавляло, скорее наоборот – вызывало стойкое отвращение – одни торчащие ребра чего стоили! Да еще противные прыщики-грудки.

Впрочем, кому что нравится – хозяин, судя по всему, был от гостьи в полном восторге. Упав на одно колено, целовал ручку:

– О, Меления, о, краса очей моих, поистине, это именно про тебя сказал когда-то Вергилий… ум-м… как же это? М-м-м… Забыл! Сраженный твоей красотою, забыл, о прелестная Меления. Проходите же, проходите… вот, на почетное место… Садись, садись, друг мой Прокл, наконец-то выпьем с тобой, как в старые добрые времена, когда я еще не был женат и… Впрочем, прошлое мы вспомним попозже. А сейчас… Разрешите вам всем представить! Я так хотел – и я сделал! Мунус – гладиаторский бой, кои раньше устраивали цезари, нынче – только для вас, моих любезных гостей! Итак, смотрите же на него, смотрите, пока солнце не скрылось за облаками, пока не зашло, пока…

Затейник граф был, надо признать – хорош! И как говорил – Демагог отдыхает! А голос, голос – прекрасный, хорошо поставленный, баритон – звучный, открытый. Не как некоторые – не говорят, а сопли жуют или перекатывают во рту камни.

Магический, чарующий голос всадника Вириния Гетора, его сенаторская тога и недюжинное, надо признать, обаяние самым волшебным образом действовали на всех гостей, в особенности же – на худяшку Мелению, узкое личико которой все же можно было бы назвать если и не красивым, то вполне симпатичным. Да и грудь, если присмотреться…

Впрочем, пялить глаза узнику долго не пришлось.

– Вот он идет! – поправив тогу, возопил вдруг Вириний, указывая рукой на виллу. – Рыжий германский зверь! Сама смерть! Ох, и знатная же будет битва!

Радомир закусил губу: из-за деревьев как раз показался здоровенный, голый по пояс, верзила, огненно-рыжий, с руками, словно оглобли, с круглым германским щитом с большим серебристым умбоном.

– Это сам Тор! – не уставал петь эпитеты граф. – Языческий бог смерти!

Тор, конечно, не был богом смерти, но слова Вириния Гетора звучали так убедительно, что можно было поверить во все, что угодно.

– Против него – гуннский богатырь Радомир! – хозяин не уставал расхваливать бойцов, – Житель далекой северной чащи! Сейчас, любезнейшие мои господа, два дикаря будут биться для вас! И ставка в этой борьбе – жизнь!

– А как же Сенека, Тертуллиан, Августин? – неожиданно запротестовал лысый. – Они вовсе не зря осуждали гладиаторские игры, и сама мать святая церковь…

– Так у меня не игры, уважаемый господин Валерий, – повернув голову, Вириний обаятельно улыбнулся. – Просто кому-то из своих пленников я хочу подарить жизнь. И свободу! А так бы я казнил всех – ведь это враги!

– И к врагам нужно быть милосердным.

– Так это разве не милосердие? – королевский граф довольно опустился на ложе. – Один из них останется жив и свободен!

Лысый махнул рукой:

– Сдаюсь, сдаюсь, господин Гетор. С тобой трудно спорить!

– Так и я не заядлый спорщик, – Вириний не сводил взгляда с гостьи. – Просто привык говорить что есть. Итак, господа, – он обернулся к клиентам. – Может быть, кто-нибудь хочет сделать ставки? Их примет мой мажордом, прошу, не стесняйтесь.

– Ставлю денарий на рыжего!

– Два денария!

– Три!

– Вот три золотых, – обворожительно улыбаясь, протянула ладонь Меления. – Я поставлю их на того, кто в клетке… как его зовут?

– Радомир, моя госпожа, таково его варварское имя.

– Ра-до-мир, – женщина облизала губы. – Может быть, мы с ним еще встретимся.

– Вот уж в этом я не уверен, любезнейшая Меления, – расхохотавшись, граф поднялся на ноги и махнул рукой воинам. – Начинайте!

Вскочив на ноги, Радомир бросил быстрый взгляд вокруг… Оо-о-! Какой похотью, какой жаждой скандала и крови светились плотоядный глазенки гостей! Примерно так же, как у зрителей какого-нибудь пошлого телевизионного шоу… да они мало друг от друга и отличались – что эти гости, что россиянские телезрители – всем подавай потасовку, скандал и мясо, мясо, мясо!

– Убей его!!!

Едва подбежавший слуга отворил в клетку дверь, разом вскинулись гости:

– Пор-рви-и-и!!!

Оправдывая их ожидания, германец зарычал, словно дикий зверь, и, яростно укусив край щита, бросился в схватку.

Удар!

Радомир едва успел подставить клинок и тут же пропустил удар щитом в голову. Хорошо, хоть был шлем и плотный подшлемник. Однако в ушах загудело, и забрало сдвинулось куда-то в сторону, а детинушка вновь нанес удар, на этот раз угодивший в навершие щита. Отбив натиск, Рад поправил шлем… всего-то и отвлекся на какую-то секунду, а вражий клинок уже достал его грудь, раскровянил… Слава богу – неглубоко.

– Пор-рви! Пор-рви! Пор-рви! – при виде крови еще больше завопили зрители.

– Убей его, убей!

– Выпусти ему кишки, германец!

Снова град ударов! Соперник был мощным, словно дуб, огромным – раза в два шире Радомира в плечах и на две головы выше. Вот уж детинушка! Да еще зрители – ну, может быть, кроме худяшки Мелении – явно болели именно за германца, поддерживали криками:

– Пор-ви-и-и-и!!!!

Ладно… Рад тоже все-таки был не лыком шит, умел славно сражаться, да меч его, подарок братца Истра, недаром носил гордое имя Гром Победы!

Поудобнее перехватив меч, Рад резко уклонился в сторону, пропуская мимо себя сломя голову бросившегося соперника, и, в свою очередь, тут же перешел в атаку.

Резкий выпад… Клинок – вперед… Есть!

Враг вовремя уклонился, но все же Гром Победы уже попробовал его крови, прочертив по предплечью рваную бордовую полосу.

Германец взвыл, словно волк, и дико, по-бычьи наклонив голову, снова рванулся в атаку, обрушив на соперника целый град ударов, так, что тот только успевал отбиваться.

От звона мечей гудело в ушах, и холодный пот струился под шлемом, застилая глаза. А зрители орали:

– Смерть ему, смерть! Убей его, германец! Пор-р-рви-и-и!!!

У обоих бойцов уже кровоточили раны, так, царапины, вовсе не мешавшие биться, скорее даже наоборот.

Детинушка оказался опытным воином: видя, что первый натиск не удался, постепенно сменил тактику, перейдя от яростно-бездумных атак к вдумчивому выматыванию. Кружил, поигрывая мечом, словно высматривающий добычу стервятник. Оп! – нанес резкий удар. Радомир был начеку, отбил вражеский клинок, сам ударил… звякнули мечи, скрежетнули… противно-противно, словно пальцем по запотевшему стеклу или по школьной доске – ногтем.

А зрители уже устали ждать – это было видно. Кто-то начал есть, кто-то торопливо опрокидывал в себя кружку за кружкой, слово боясь, что у него отнимут это вино, не дадут вусмерть упиться.

– Давай, германец! – подойдя к арене, заорал Вириний Гетор. – Покажи, на что ты способен! Порви этого недотепу!

– Пор-рви! Пор-р-ви!!! – эхом подхватили зрители.

Кто-то – слышно было – закашлялся, верно, подавившись костью.

Выбирая удобный для нападения момент, соперник ходил по краю арены, меряя босыми ногами песок. Да, гладиаторы не зря сражались босыми – так ноги меньше скользили. А вот Рад этот момент не учел, не разулся, о чем теперь жалел, да поздно. Противник откровенно щерился, видел, еще немного, и Радомир устанет, и рано или поздно совершит роковую ошибку. Ждал. Зыркал глазами, поигрывая окровавленным клинком.

А гости уже столпились у самой арены – VIP-персоны, клиенты, слуги – смешались в гнусном азарте все. Восторженно глядя на Радомира, что-то шептала Меления, как видно, молилась. Амбрионикс – оказывается, он тоже здесь был – наклонился, что-то поднял с земли, улыбнулся как-то загадочно и зло…

Радомир видел все это боковым зрением, так, мельком, но – словно в замедленной съемке. Юноша смотрел сейчас как бы сквозь врага, как бы в глаза стоявшему у самых прутьев решетки юному галлу… Так легче было заметить любое движение соперника, легче предугадать.

Ну, давай же, давай!

А враг, хитро ухмыляясь, все ждал чего-то.

Ну, жди…

Стиснув зубы, Рад внезапно атаковал германца, ударил в щит, затем – сразу – в шею, затем… Затем соперник отбросил его щитом, просто отпихнул, как бульдозер навесным ножом. Да уж, сражаться с таким экскаватором – задача нелегкая. И все же, все же Радомир заметил наконец слабину – враг слишком уж надеялся на свою силу. А ведь, кроме силы, кроме выносливости, большую роль играет и умение. Не просто удар, а закрутить, а обманным движением вывести противника из равновесия… Как сейчас и поступил Рад: вот блеснул в рыжем свете солнца клинок, вот посыпались искры… а вот – резко – влево! И толстая шея врага – вот она, на расстоянии вытянутой руки… И-и-и…

Германец вдруг споткнулся, злобное лицо его исказилось гримасой… на миг что-то его отвлекло, лишь на миг, не больше. Раду этого оказалось достаточно. Хлесткий, как бич, удар. Противный хруст ребер…

Соперник всей своей тушей повалился в песок, щедро орошая арену кровью.

Не обращая никакого внимания на орущих зрителей, Радомир снял шлем и устало уселся рядом с убитым врагом. Убитым на потеху гнусной толпе телезрителей… нет – просто зрителей, впрочем, разница не велика. А у такого поединка рейтинги бы зашкаливали…

С грустной усмешкой молодой человек посмотрел на поверженного соперника, не испытывая сейчас совершенно никаких чувств, одну лишь навалившуюся усталость. Германец лежал навзничь, нелепо раскинув ноги, в правой пятке его торчала окровавленная рыбья кость, довольно таки большая. Так вот что его отвлекло! Но… откуда здесь кость, на арене?

Радомир медленно поднял глаза… и встретился с торжествующим взглядом галла. Отбросив упавшие на лоб волосы, Амбрионикс улыбался и что-то шептал.

Странный парень… А может быть, эта кость… это он ее… но зачем? Какая ему разница, кто из бойцов будет повержен? Если уж на то пошло, так лучше – гунн, ведь именно так этот парень называл Радомира.

Молодой человек покачал головой. В ушах его словно бы включился звук.

– Ха-у-у-у!!! – зрители уже не орали – выли.

Кто-то – разочарованно, а кто-то восторженно, и даже – счастливо. Видать, не все ставили на германца.

– Дайте! – смеясь, радостно кричала Меления. – Дайте же я его поцелую! Эй, гладиатор… – Наклонившись, она оторвала от подола туники длинную полупрозрачную ленту. – Возьми!

Радомир никак не прореагировал, лишь цинично усмехнулся и сплюнул – а пошли вы все в задницу! Тоже еще, нашли гладиатора.

Однако парнишка-то, Амбрионикс, не прост…

– Гунн! Гунн!!! – орали до хрипоты зрители. – Гунн!!!

– А ну, гоните-ка сюда серебряхи! Не зря я на него ставил.

– Повезло твоему гунну. Случайно все получилось, видели ведь все, как упал.

– Да-да, германец обо что-то споткнулся, я точно видел.

– И я!

– Господин граф! Это нечестная победа!

Вириний Гетор откровенно упивался собою. Это ведь он, он устроил нынче мунус, что когда-то было подвластно лишь цезарям либо очень богатым и влиятельным людям. А он вот… Хотите смотреть на гладиаторов? Пожалуйста! Века пройдут, а люди вспомнят – мол, в тот год это было, когда королевский граф господин Гетор устроил игры. Ах, какие игры были, ничуть не хуже, чем в Риме – смачные, кровавые, да еще и с интригой! И что с того, что бились один на один? Накал страстей от этого ничуть не уменьшился.

– Слава господину Виринию! – опомнившись, нестройным хором закричали лизоблюды-клиенты. – Слава! Слава! Слава!

Даже тощая красотка Меления, подскочив, чмокнула графа в щеку:

– О, мой герой!

Увидев то, дебелая супружница Гетора нехорошо усмехнулась, подкинув в руке тяжелую серебряную поварешку.

На миг скосив глаза, устроитель игр по достоинству оценил сей красноречивый жест и, взгромоздившись на ложе, громогласно возвестил:

– Солнце еще не зашло, любезнейшие мои гости! Хотите еще бой?

– Хотим! Хотим! Хотим!

– Так вы его получите! Уже прямо сейчас. Эй, мажордом, скажи, пусть приведут следующего бойца.

– Но, мой герой, этот же устал, – слабо запротестовала Меления, однако граф ее не слышал или делал вид, что не слышит – как раз целовал ручку жене.

Не, все же услыхал, улучил момент, обернулся:

– Да там такой боец… дохленький, так что силы будут равными. Тем более, тут многие говорят, что этот бой был не совсем честным и победителю просто повезло. Вот и испытаем его еще раз!

– Слава щедрому Виринию!

– Слава! Слава! Слава!

Да уж, хитрый граф не зря пригласил полностью зависящих от него материально клиентов – те и старались, создавали необходимы антураж, теша самолюбие и гордость своего патрона.

– Так этому-то дайте попить! – встрепенулась Меления. – Я сама дам…

Встрепенулась, схватила серебряный кубок, метнулась к клетке, протягивая кубок сквозь прутья решетки:

– Пей, мой герой!

Похоже, для этой женщины все тут были герои.

– Благодарю тебя, прекрасная незнакомка, – Радомир не стал обижать даму.

Да какую даму? Девчонка девчонкой, лет, наверное, восемнадцать. По местным меркам – вполне зрелая женщина, скоро и старость. Ничего, ничего, красивенькая, и волосы такие – крашеные, что ли? Нет, скорее – просто высветленные солнцем – так делали модницы, ибо брюнетки в римские времена не котировались вовсе. Темные волосы – значит, мужланка! Вот и старались и девочки, и солидные матроны, высветлялись, кто как умел, точнее – у кого на что денег хватало.

– О, ты умеешь говорить комплименты? – Красотка явно обрадовалась и, забирая кубок назад, зашептала: – Там, у причала, стоит моя барка, самая красивая, называется – «Дафния». Ты победишь всех, я знаю. Приходи после пира. Придешь?

– Надеюсь.

– Я буду очень ждать! Тотчас же пошлю слугу предупредить кормщика.

Словно бы невзначай дотронувшись до руки «гладиатора», Меления широко распахнула глаза – чувственные, большие, зовущие, того самого чудного палево-серого цвета, что еще называют жемчужным.

Ах, все же – красотка, что и говорить – красотка. Интересно, кто ей тот лысый? Муж? Очень может быть. Импотент, наверное. А яхта, значит – «Дафния». То есть не яхта – барка.

На миг промелькнула мысль: а что, если схватить ее за руку, притянуть, приставить клинок к горлу да потребовать свободы – здесь же и сейчас? Верно, открыли бы клетку, чего уж… Только нехорошо все это, подло. Использовать столь мерзким образом женщину – фи! Настоящие мужики так не поступают… даже грубые и необразованные германцы – и те столь бесчестного поступка не одобрят и не поймут.

Пользуясь возникшей паузой, затянули какую-то веселую мелодию музыканты. Что-то такое знакомое-знакомое… частушки, что ли? А очень похоже. Повернув голову, Радомир посмотрел на музыкантов – лютня, цимбалы, двое флейтистов… один очень похож на Скорьку – такие же смешно оттопыренные уши… Черт!!! Да это и есть Скорька! А рядом – Иксай. И не флейты у них – свирели!

Господи… неужели, выбрались? Неужели – нашли? Не зря, стало быть, Радомир в города со стражником играл.

Господи – наши! Нашли. Ну, теперь…

– Встречайте же нового бойца! – опростав бокал вина, громко заголосил Вириний. – Не смотрите на его рост и возраст, этот парень силен, вынослив и жилист. Настоящий гунн! Встречайте! Вот он! Вот он идет.

Рад с любопытством повернулся. Нового соперника вели четверо вооруженных воинов, видать, не особенно доверяли, даже не развязали руки. Вот, уже тут, у клетки, развязывают…

О, Боже! И что сегодня за день такой? Одни встречи.

Рад снова вздрогнул, еще на ведая, печалиться ему или радоваться. Он узнал бойца. Да, настоящий гунн. Узкоглазый и смуглолицый мальчишка… Миусс!

Глава 8

Зима 453 г. Галлия

В бегах

Миусс!!!

Подскочивший Амбрионикс проворно распахнул перед новым бойцом решетчатую дверь арены. Неловко так распахнул, едва не упал, ухватившись за худые плечи гунна. Что-то пробурчал, не поймешь, выругался или извинился. Да и черт с ним, кому какое дело до этого неловкого парня?

А гунн сверкнул глазами и тут же смежил веки. Бесстрастная улыбка играла на его скуластом лице, не исчезнувшая, даже когда парня грубо втолкнули в клетку. А следом полетел меч.

– Бери, недотепа!

О, гунн оказался проворным! Миг – и брошенный клинок словно сам собой прилип к правой руке, и тут же – сразу – прыжок, и удар… И искры!

И восторженный рев гостей.

И радостный возглас Рада:

– Миусс!!!

Глаза бойцов встретились – солнечно-карие – Радомира и темные, вытянутые, степные – Миусса.

– Засов не плотен на двери, да, – забавно – как знаменитый учитель джедаев Йода – меняя слова, промолвил гунн.

– Музыканты – мои воины! – эхом откликнулся молодой человек. – Выберем момент и бежим.

– Сначала отвлечь нужно их. Сражаемся.

Ах, как они бились! Как сверкали глаза, звенели клинки, летели искры! Удар – отбив! Удар – отскок. Удар – отводка.

Настоящий образцово-показательный бой. Впрочем, и знаменитые гладиаторы, точнее говоря – их менеджеры-ланисты, частенько практиковали договорные схватки. А как же? Прикажете дорогущего знаменитого гладиатора на потеху жадной до крови толпы растерзать? Этак никаких бойцов не напасешься. Иное дело – необученные пленники, мясо – в тех деньги никто не вкладывал, тех было не жаль.

– А этот гунн неплохой боец! – радостно возопил кто-то из опьяневших клиентов. – Ставлю два против одного!

– Напрасно ты так рискуешь, Деметр!

Бойцы на какой-то миг отпрыгнули друг от друга… чтоб снова сойтись. И снова – звон мечей, удары, и яростные крики зрителей.

– Дай ему, дай! Покажи этому худосочному!

– Нападай… – наконец показал глазами Миусс. – Я отступлю к двери.

И тут же отпрыгнул назад. Радомир, подняв меч, бросился следом.

Взвыла толпа.

Удар. Звон. Искры…

Щеколда… где эта чертова щеколда? Ага! Вот она…

– А ну-ка, посторонись, брат!

Ударив клинком по щеколде, Рад пинком распахнул ничем уже не сдерживаемую дверь, выскочил, чувствуя за плечами дыханьи Миусса. Стражники и гости опешили, растерялись.

А вырвавшиеся на волю бойцы уже неслись по аллее, навстречу пришедшим в себя врагам. Дюжина вооруженных воинов в римских добротных панцирях встала на пути беглецов. Князь ударил мечом одного, гунн – другого. Завязалась сеча, теперь уже – уж точно, не на жизнь, а на смерть.

– Держись, Миусс!

– Лучше смерть, чем неволя!

Удар!!!

– А умирать мы погодим.

Что просвистело. Упал один воин… другой… Доспехи плохо держали стрелы.

Гунн удивленно скосил глаза:

– Что такое там, друг?

– Наши, Миусс! – отбивая вражий клинок, обрадованно воскликнул хевдинг. – Наши!

– Держись, княже!

Могучим всесокрушающим вихрем ворвались в гущу врагов верные дружинники Радомира. Те, кого он привел с собой. Налог кровью. Серый Карась, Хомут, Скорька… Иксай… все ж этот парень уцелел. Здорово! А кто это тут машет секирой? А-а-а!!!

– Славный Хукбольд, сын Винегара!

– Рад видеть тебя живым, вождь!

Удар… Рад поразил противника в шею. Фонтаном брызнула кровь. С остальными тоже уже было кончено – кто-то бежал, кто-то остался валяться на свежей весенней травке. Словно бы прилегли отдохнуть. Война – гнусное проклятое дело. И – обычное, без нее в эту эпоху – никак.

– В крепости много воинов, хевдинг, – скосив глаза, выкрикнул Хукбольд. – Нам бы скорее уйти.

– Туда! – быстро сориентировавшись, князь указал мечом на покатую крыши пристройки. – Там – обрыв, река. Но больше, похоже, некуда.

Да уж, на дальней аллее слышались крики собранных по тревоге воинов. Хитрый Вириний не зря выстроил виллу у крепости. Еще немного – и будет не уйти. Враги, кругом враги… их все больше и больше. Целый лес копий. А вот уже полетели стрелы.

– Уходим! – зычно выкрикнул Радомир.

Одно хорошо – быстро, прямо на глазах, темнело.

Пригнувшись, беглецы неслись по крыше к стене, вслед им летели дротики и стрелы. Вот кого-то достали… кто-то упал, пронзенный…

Рад обернулся.

– Отомсти за меня, князь.

И еще одна стрела – прямо в горло.

Хомут Гунявый… славный воин… Жаль, что так… Жаль.

Кто-то из врагов уже успел забраться на крышу, князь наклонился, подхватив валявшееся копье, метнул не глядя и, повернувшись, быстро побежал за всеми, к стене. Не задерживаясь, прыгнул.

Тут же захватило дух! Ух, и высота же! А если там, внизу – колья?

Не успел испугаться – плюх!!! Скрыла с головой холодная до жути водица, Радомир поспешно сунул за пояс меч, вынырнул. Куда теперь плыть-то?

А сверху градом сыпались стрелы, и бурное течение уносило беглецов в синий туман близящейся пасмурно-влажной ночи. Кого-то – уносило, а кого-то – тянуло на дно.

– Эй, кто здесь? – отплевываясь от воды, закричал Рад. – Откликнись.

Рядом, фыркая, словно дельфин, вынырнул Миусс. Улыбнулся:

– Хорошо, что плавать научился я. Так бы утоп.

– Погоди, все еще тут утопнем! – пессимистически выкрикнул Скорька.

Слава богу, хоть этот жив.

– Он прав, – загребая левой рукой (правой ужасно мешал увесистый гладиаторский доспех-наруч, который сейчас никак было не скинуть), согласился князь. – Долго мы в воде не продержимся. Надо к берегу.

– К тому? Тьфу… Так ведь не доплывем же!

– Гляди, гляди – лодка!

– Где?

– А ну, давайте-ка сюда, други! – выгребая коротким веслом, гулко выкрикнул Серый Карась.

Один за другим беглецы забрались в лодку. Суденышко заметно осело и, неудержимо влекомое сильным течением разлившегося Лигера, неслось теперь черт знает, куда. Обломок весла, коим упорно греб Карась, почти не оказывал никакого воздействия.

– Скорька, Карась, Хукбольд… Иксай, и ты – здесь? Молодец! – радуясь, огляделся вождь. – А что с остальными?

– Кто-то погиб, а кое-кто – вон-он, догоняет на лодке.

Рад поспешно оглянулся – действительно, плыли. Свои!

– Вы что, тут целый флот раздобыли?

Серый Карась ухмыльнулся:

– Да уж, пару челноков зажуковали. А коней вот, не сберегли – пришлось уходить болотом.

– Хорошо, что ушли. В том моя вина.

– Не виновать себя, княже. Военное дело такое – всяко может сложиться.

– Пусть так… – хмуро кивнул Радомир.

– Жаль вот только, лодчонки хлипкие. А так бы далеко можно было уплыть.

– Да уж, – хевдинг наконец обратил внимание на плескавшуюся в безбожно текущем челне водицу. – На этом корыте мы далеко не уйдем. Придется по берегу.

– И по берегу не уйдем, – скривил губы Карась. – Тут по всем берегам – разъезды да сторожи. Визиготы, галлы. Видимо-невидимо. Нет, не уйдем берегом. Нам бы чуть подальше проплыть, хоть на полдня бы.

– С такими-то лодками?

– Да уж.

– Подождите-ка! – Рада вдруг осенило. – На этих утлых лодочках мы конечно же никуда не доплывем. А на барке?

– На барке?!

– А ну-ка, гребите все! Веслом, руками… К берегу, к берегу, пока не пролетели пристань. – Хевдинг обернулся к следовавшему позади челноку. – Сворачиваем к городку! К городку сворачиваем.

– Прямо волкам в пасть! – Серый Карась нехотя подчинился.

– Не скажи, Карасище, – осклабился Радомир. – Как раз там-то никто нас искать и не будет. Ну, кто подумает, что мы обратно вернулись?

– Так лодки ж заметят!

– Не заметят, темно! Да и не пойдем мы на лодках. К причалам так, сами по себе поплывем. Все равно уже мокрые.

Князь наконец-то развязал ремни наручного доспеха, снял, бросил с плеском в воду. А куда такой нужен-то? Неудобен, тяжел, да и защищает одну только руку да еще – плечо.

– Гребите, гребите.

– Справа огни, князь!

– Факелы, – Рад всмотрелся во тьму. – Ровно горят. Нет, это не погоня. Скорее – просто сторожа. Охраняют гавань и барки.

– Мы их убьем!

– Зачем? Думаю, нужно проделать все незаметно. Все! Лодки к черту. Ныряем!

Хевдинг сам показал пример, первым бросившись в черную холодную воду. Бросился и поплыл, быстро-быстро, а медленно и нельзя было – замерзнешь. Вокруг летели брызги – плыли соратники.

Вот уже и причал, барки… Одна – самая большая – чернела у края мостков.

– Нам туда, – выплюнув набравшуюся в рот воду, Радомир махнул рукой. – Забираемся. Только – тсс! Тихо!

Уцепился рукой за спущенный в воду канат, забрался. Помог забраться другим. Все происходило беззвучно, словно в эпоху немого кино.

Черное кудлатое небо наваливалось, давило на плечи непроглядной тьмой.

– Как же ей управлять? И где тут весла?

– Поищем… тсс… Луна! Ложитесь!

Резко подул ветер, и в разрывах чернильных туч внезапно проглянула половинка луны. Сияющая, серебряная, яркая… словно нарочно.

Повернув голову, Рад бросил быстрый взгляд на низенькую кормовую надстройку. Сверху, над небольшой дверцей сверкнула серебром надпись – «Дафния». Вождь улыбнулся – куда звали, туда и пришли.

– Княже, там, в каморке, девица!

– Что?

Радомир нырнул в дверь, всматриваясь в едва разгоняемый дрожащим пламенем светильника сумрак.

– Я знала, что ты придешь, мой герой! – поднявшись с ложа, тихо и страстно прошептала дева… та самая красотка!

– Я даже не знаю, как тебя…

– Меления. А ты – я знаю – Радомир. Гунн… Нет, все же, не гунн, германец! У гуннов не бывает таких волос, таких глаз. – Женщина медленно погладила хевдинга по щеке.

– Иди же сюда. Иди!

– Я – беглец! Ты знаешь?

– И что? Какое мне дело до этого? – пригладив волосы, Меления беззаботно расхохоталась.

О, похоже, эта женщина, привыкла добиваться того, чего хочет. При любых обстоятельствах, любыми путями. И ничто не могло ее остановить.

– Ну, садись же, вот вино, угощайся. Я вижу, ты здесь не один?

– Мои друзья…

– Понимаю. Велю верному слуге их покормить. Надеюсь, вы не успели его убить?

– Нет.

– Вот и славно. Опасаетесь погони. Да-да, вас сейчас ищут. – Женщина томно потянулась и лукаво прищурилась. – Твои люди умеют управлять баркой? Надо отшвартоваться и бросить якорь у того берега. До утра никто нас не найдет. А утром… утром мне пора домой, мой друг. Так не будем же тратить время зря!

– Сейчас прикажу. А где весла?

– Должны быть вдоль бортов.

Выскочив наружу, вождь быстро отдал распоряжения… и, велев, чтоб не мешали, вернулся обратно в каморку – маленькую, шагов шесть на пять. В углу, возле светильника, стояли небольшой столик с яствами и жаровня, а весь пол покрывал толстый мохнатый ковер.

– Ну, иди же наконец сюда, мой варвар! – стоя на коленях, Меления протянула руки и…

И Рад просто не смог отказать. Да и зачем нужно было отказывать? В конце концов, они оба знали, чего хотели: князь – спокойно уйти, а юная женщина… о, тут не надо было быть семи пядей во лбу.

– Обними же меня скорей, давай же!

Молодой человек не заставил себя долго упрашивать: упал на ковер, притягивая к себе юную матрону, жарко поцеловал сладострастницу в губы… стянул столу, чувствуя сквозь невесомую ткань нижней туники упругую, быстро твердеющую грудь, вовсе не такую уж и маленькую, какой она еще не так давно казалась. Просто, тогда некогда было всматриваться.

Ах, какая дивная кожа оказалась у этой красавицы, мягкая, шелковистая, горячая, к тому же пахнущая лавандой. Рад даже не удержался, понюхал:

– Ум-м-м!

Руки его скользили по стройным бедрам матроны, вот уже поднялись к пупку… и выше… отлетела в угол сброшенная туника, и тугая женская грудь коснулась обнаженной груди юноши. Оторвавшись от губ Радомира, сладострастница изогнулась, быстро стянув с парня браки, уселась сверху…

Волна острого наслаждения с головой окатила обоих, некое волшебно-щемящее чувство ширилось, поднимаясь все выше и выше, улетало к самому небу.

– Я знала… – улегшись наконец рядом, девушка вытянулась, словно кошка. – Знала, что не обманусь в тебе, варвар. Впрочем, для варвара ты слишком уж нежен. Нет, это вовсе неплохо, хоть я и ждала немного другого. Ты берешь женщину осторожно, словно хрупкий стеклянный бокал, срываешь, словно нежную розу. Так германцы не делают, да и римляне – далеко не всегда. Кто ты, мой варвар? Откуда пришел? Зачем явился в наш мир?

– Из далекого далека явился, – погладив женщину по плечу, негромко засмеялся Рад. – Зачем – не скажу. Много будешь знать – скоро состаришься.

– Нет, все-таки ты – варвар! – в жемчужных глазах сверкнули веселые искорки.

– А я… я просто женщина. Из очень родовитой семьи.

– Оно и видно.

– Нет-нет, правда-правда! Из родовитой, но, увы, обедневшей, – искорки в женских глазах быстро погасли. – Меня выдали замуж в четырнадцать лет, за Сергия, ты его видел. Он хороший, добрый человек и пользуется всем моим уважением, но, увы, в интимных делах он слаб, немощен. А я – молодая женщина, пусть и грешница… Я хочу… хочу плотской любви, прямо желаю! Когда рабы несут меня в паланкине по улицам, я выглядываю из-за штор… Смотрю на молодых парней. И с этим бы переспала, и с тем… и со всеми сразу. Прямо не знаю, что со мной такое. Только не говори, что надо больше молиться!

– Надо, наверное. Но я тебе не судья.

– Мне никто не судья, кроме Господа, – Меления набожно перекрестилась. – Но я замаливаю грехи, ты не думай, не такая уж я и блудница, просто вот находит иногда. Думаю, на любую женщину находит, особенно, когда муж… Ладно, не будем трогать Сергия, лучше мне все равно не найти, да и искать поздно, стара уже.

При этих словах Радомир хмыкнул:

– И сколько же тебе лет, старушечка?

– Через три месяца уже будет двадцать!

– Да уж, не молодка! – молодой человек нежно погладил любовницу по животу и бедрам, затем уселся на коленки, нагнулся, лаская кончиком языка пупок.

– Да уж… ой, ой, что ты делаешь? Щекотно! Ой…

– Хочешь, перестану?

– Нет, нет, не переставай.

– А перевернись-ка на животик… Вот так…

– Ой, срамник…

– Тебе не нравится?

– Нравится…

Помассировав юной женщине спину, юноша нежно поцеловал ее между лопаток, провел языком по позвоночнику, опустился ниже, к копчику… Меления давно уже изогнулась и тяжело дышала, и Рад медленно прижался к ней всем телом, чувствуя едва слышный вдох… или выдох… И вот уже что-то трепетное охватило обоих, что-то такое, от чего жаркий пот щедро оросил кожу, а сплетенные души унеслись, кажется, прямо в рай…

– Иногда говорят, что я слишком тощая.

– Врут. Вернее – завидуют. Поверь мне, душа мой, ты – в самом соку.

– Рада, что тебе нравится.

– Да как же это может не нравиться-то?

– Ой… ты снова меня щекочешь! Правду говорят, что варвары неутомимы в любви! А я-то, дура… ой! а я-то, дура, не верила… Нет, нет, не убирай руку… мне очень хорошо, очень… теперь слегка погладь… ах… Ты мой неутомимый!

Неутомимый – это было не слишком-то верно сказано, все ж таки, чего греха таить, Рада сильно клонило ко сну. Он и приставал-то сейчас толок лишь за тем, чтобы не свалиться в дрему, что было очень легко, просто улечься рядом, вытянуться, прижаться… и…

…бросив под себя пропиленовый туристский коврик, они валялись в высокой траве, прямо на лугу, у болота, он, Родион, молодой, только что отслуживший, парень, и тридцатилетняя учительница Катерина Олеговна… Катерина, Катя… Когда-то она учила и Радика… давно уже, когда тот был классе в восьмом.

– Где ты успел так загореть, Радик? – Катерина Олеговна… нет, все-таки, Катерина, Катя… погладила юношу по плечам. – А я вот не очень-то, все как-то некогда… белая, как сметана.

– Ну уж, белая.

– Белая, белая, смотри!

Катерина игриво задрала маечку, обнажив упругий живот, не такой уж и белый, тронутый таким нежным золотистым загаром, словно бы на кожу горстью плеснули солнца.

– Нет, не белая… – Радик поцеловал женщину в пупок… поддернул маечку выше… обнажая грудь, которую тоже принялся целовать…

Катерина ничего не говорила, лишь томно дышала, да гладила парня по волосам. А руки Родиона уже скользили к ее коротким светло-голубым шортам, вот уже расстегнули…

– Эй, ты спишь, что ли? Устал?

Ну, как сказать? Он же не железный, хоть и варвар. Помаши-ка мечом не на жизнь, а на смерть, потом прими ледяной душ, поплавай в холодной водичке, в любой момент рискуя утонуть или словить стрелу в шею.

– Да не сплю я… просто так вот, с тобой пригрелся. Слишком уж ты нежная!

– Нежная? Надо же. А все говорят, что я в любви злая.

– Кто – все? Ой, извини. Не мое дело.

– Ладно. Пощекотать тебя?

– Пощекочи. Зачем ты спрашиваешь? Делай!

Собравшись с силами, молодой человек снова нырнул в омут любви. Сначала ласкал так, механически – к чему обижать человека? – а потом и на него нахлынула обволакивающая нега всепоглощающей страсти, властно ухватила за шиворот, потащила, бросая в сладостный круговорот, из которого выплывешь, нет ли – не знал, не знает и знать не будет никто.

Какое у нее все же красивое тело! Какая упругая грудь… стройные бедра. А кожа, кожа… И этот лавандовый запах… ах…

– Мы, кажется, стоим? – вынырнул из круговорота хевдинг.

Меления расхохоталась:

– Ну да. Разве ты не слыхал, как твои люди бросили якорь? Среди них есть умелые моряки?

– Не думаю.

– Ну, на якорь встать – дело не хитрое. А вот идти дальше…

– Ты что же, подаришь нам свою барку? – удивился молодой человек.

Матрона щелкнула его по носу:

– А вы все равно ее уже взяли. Утром я вас покину. Явлюсь домой, вся такая растрепанная, несчастная… Жертва варварской похоти! Скажу, что сбежала. Господь помог – еле ноженьки унесла.

– Муж поверит ли?

– Нет. Но он умный. Эти сплетни не для него – для других.

– Твой муж, стало быть, владеет барками.

– Это не муж, это я ими владею! – снова расхохоталась красотка. – Правда-правда. Раньше, еще до меня, Сергий ими владел, да едва не разорился. Пришлось взять дело в свои руки. И сейчас у нас уже второй год – чистая прибыль.

– Ты ж говоришь – муж твой умный.

– Очень умный, – Меления кивнула, похоже, что с искренним уважением, – Он очень хороший оратор, к тому же сочиняет философские поэмы, драмы, и агроном неплохой, а вот, что касается разного рода торговых дел – тут уж без меня не справится.

– Вот оно как!

– Ты вино-то пей, варвар.

– Выпью, спасибо. А ты такого Амбрионикса знаешь? Лохматый смешной парень, галл.

– Амбрионикса? Еще б не знать. Его родичи пятый год арендуют у меня барку. Вашу барку… Что так смотришь? Сказала – сделала. Я всегда поступаю так, как мне хочется.

– Я заметил, – Радомир положил голову Мелении на живот и спросил то, что давно уже порывался спросить: – А тебя не смущает, что я… что мы – враги?

– Враги?! – Матрона неожиданно расхохоталась, громко и, как показалась Раду, цинично. – Мои врагу не полководцы и властители, а сами войны. Увы, они будут всегда. Когда-то Рим был велик и могуч, увы, те золотые времена закончились. Сейчас, сам знаешь, что творится. И мне все равно, кто придет – готы, франки, бургунды Торисмунда или те же готы, франки, бургунды Аттилы!

– Понятно, – моргнул молодой человек. – Есть такая пословица – хрен редьки не слаще.

– Хорошая пословица. Жизненная. Вот и мне, что Торисмунд, что Аттила… кто бы не победил – а все же хоть какой-нибудь порядок будет. Нельзя без порядка. Тогда все войны – впустую, просто так. Кому нужна выжженная земля? Только полному идиоту, а ни Торисмунд, ни Аттила вроде не таковы.

– Меления…

– Ну? Что ты так смотришь?

– Хочу сказать – ты очень большая умница.

– Льстишь?

– Нет. Говорю чистую правду.

Матрона подняла голову:

– Смотри-ка, светает уже. Пора мне. Пусть твои люди причалят к берегу. Только осторожно. Впрочем, я сама за всем прослежу.

– Постой.

Встав, Меления натянула тунику, однако Радомир проворно стащил ее обратно. Встав на колени, обнял руками бедра, прижимаясь головой к лону.

– Снова будешь щекотать? – тихо спросила женщина.

– Снова, – шепотом отозвался князь.

Утром барка осторожно подошла к берегу. Стоявший на носу Иксай, высунув от усердия язык, старательно промерял глубину длинным, найденным на палубе, шестом. Запросто можно было сесть на мель – река разлилась, и никто не знал, что там, внизу, под водою. Может быть, забор, загон для скота, какой-нибудь большой камень. Не хотелось бы повредить судно, да и садиться на мель не стоило. Эта барка – единственная возможность выбраться.

Утро выдалось пасмурным, хмурым. На радость беглецам дождило, и плотный густой туман стелился по всему берегу.

– Левым бортом гребите! – не оборачиваясь, показал рукой Иксай. – Теперь – правым… Все!

Осторожно подавшись вперед, судно ткнулось носом в желтые кусты дрока. Хевдинг лично помог матроне спуститься, проводил.

– Не надо дальше, – улыбнулась Меления. – Прощай. Было хорошо. Сейчас выгребайте на середину реки и там потихоньку двигайтесь. Кто-нибудь из твоих людей умеет обращаться с парусами?

– Не думаю, – Радомир с сомнением покачал головой.

Нахмурившись, матрона задумчиво намотала на палец осветленный локон:

– Вот что! Я подошлю кого-нибудь. Кто умеет.

– Да мы и сами…

– Нет! Вы воины, а не матросы. А разлившаяся река коварна.

– Ладно, – хевдинг послушно кивнул. – Как мы узнаем твоего человека?

– Он передаст вам поклон от меня.

– А где его ждать?

– Не надо ждать. Для опытного речника не составит большого труда догнать барку на лодке.

– Благодарю тебя за все! – прижав руку к сердцу, молодой человек церемонно поклонился.

Меления фыркнула:

– Ты сейчас словно незнакомец. Человек ниоткуда!

– Почему ты так меня называешь?

– Я чувствую. Иди сюда…

Прощальный поцелуй. Легкий шелест шагов в мокрой траве. Упавшие с кустов крупные тяжелые капли. Миг – и изящная женская фигурка растворилась в тумане, исчезла, словно призрачный морок. Исчезла навсегда – в этом Рад был почему-то уверен. Славная женщина… и не очень счастливая. Как она не боится идти в этом тумане одна? Впрочем, похоже, она ничего не боится, а делает то, что хочет.

Забравшись на барку, хевдинг махнул рукой:

– Поехали.

– Куда поплывем, князь? – крикнул с кормы Скорька.

– Пока на середину реки, а там – по течению.

Развернув судно, дружинники споро заработали веслами.

– Ты уверен в этой женщине? – подойдя к вождю, тихо спросил Серый Карась. – Она нас не выдаст?

Рад отрывисто мотнул головой:

– Нет! Без нее мы вообще вряд ли выбрались бы.

Чуть помолчав, Карась согласно кивнул:

– А почему она нам помогла?

– Не знаю, – князь пожал плечами и неожиданно улыбнулся. – Может быть, потому что просто этого захотела. Не захотела б – не помогла, и никто бы ее не заставил.

– Опасная дева, – неодобрительно чмокнул губами дружинник. – Слишком уж вольная.

– Ее вольность спасла всем нам жизнь.

Забавно, но Радомиру и в голову не пришло считать все случившееся супружеской изменой. В конце концов не он добивался этой ночи любви, без которой, уж точно, никто бы не спасся – воины Торисмунда схватили бы беглецов еще засветло. Да-а… все так бы и было, если б только он отверг Мелению, если б не предался с ней любовной страсти. Славная женщина. Славная.

В плотной пелене палево-бежевых облаков тусклым желтым мячиком висело солнце. Разлившаяся река, сверкая серебристыми волнами, сливалась с небом, так, что было непонятно, куда плыть. Просто по течению? Так и поступили, выставив на носу двух парней с шестами. Кормовое весло ухватил Скорька, он и рулил, сияющий и явно довольный своим новым делом, которое ему, вообще-то, никто и не поручал, все получилось стихийно.

– Ты хоть знаешь, куда правишь? – направляясь в каморку, поинтересовался Рад.

Юноша задорно тряхнул челкой:

– А то ж! Чай, челноком на нашей речке правил.

– Челноками мы все правили. Только это ведь не челнок.

– Да уж, не челнок, – Скорька довольно прищурился. – Справная ладья – большая, крепкая.

Действительно, «Дафния» представляла собой весьма вместительное и, судя по всему, крепкое судно. Широкое, плоскодонное, с низкими – для удобства погрузки – бортами и палубой из толстых дубовых досок. Два якоря – на носу и корме – были выкованы из чугуна и крепились на толстых цепях, кроме того, имелись и причальные канаты, и широкие сходни. На середине палубы, от носа к корме, лежала съемная мачта, а у левого борта – свернутый и заботливо прикрытый рогожкою парус, который пока не поднимали – некому было управиться.

Пятнадцать человек – все, оставшиеся в живых, включая князя – расположились на барке с удобством – кто на палубе, кто – в просторном трюме. Натянув веревку, развесили просушиться одежду. Несмотря на время от времени моросящий дождик, сохло все быстро – ветер. И это же ветер, налетая порывами, сбивал судно с курса, отгоняя к противоположному берегу, маячившему где-то на горизонте темною хмурою полосою.

– Туда не надо, – дернул головой князь. – Держись середины.

– Я держусь, – рулевой закусил губу. – Только что эти весла – ладья-то тяжелая! Парус бы поднять, удобней было бы править.

Рад махнул рукой:

– С парусом пока повременим. Я пойду посплю… – Молодой человек окинул палубу задумчивым взглядом. – Матрона обещала прислать своего человека. Ждите. Как появится – срочно меня разбудить.

– А как мы его узнаем?

– Он нас нагонит на лодке и передаст поклон от Мелении.

– От кого?

– От Мелении. От женщины той.

– А-а-а… Значит, во всех подряд стрелы не слать?

– Да нет, – хевдинг усмехнулся. – Не надо.

Веки казались чугунными. Едва только молодой человек прилег на ковер, как тут же провалился в глубокий сон. Устал. Еще бы!

Выгорев, давно уже погас светильник, сквозь небольшое оконце в корме в каморку проникали тусклый свет и сырость. Можно было, конечно, закрыть окно ставней, но Радомир спал, не обращая внимания ни на что, не чуя под собой ног. И лишь улыбался во сне – от ворсистого ковра исходил нежный запах лаванды.

– Господин! Княже!

– А? Что такое? – Рад очумело распахнул глаза, проснувшись от громкого крика.

– Лодка! Ты велел разбудить.

– Ах да, да.

Набросив на плечи найденный здесь же, в каюте, плащ, старый и ветхий, молодой человек выбрался на корму, всмотрелся – узкий и длинный челн быстро догонял барку. Лохматый и тощий лодочник так ловко работал веслами, словно бы собирался взять приз по академической гребле – раз-два, раз-два, раз…

Вот уже до кормы осталось метров десять… пять… три…

Гребец обернулся:

– Госпожа Меления велела передать поклон.

– Спасибо, – князь вежливо поблагодарил… и осекся, узнав в лодочнике причину всех своих бед. – Амбрионикс! Вот уж кого не ожидал увидеть.

– Я тоже не стал бы помогать вам, – хватаясь за причальный канат, парень независимо дернул плечом. – Если б не приказ хозяйки… и вот не он! – галл кивнул на пришедшего на корму Миусса.

– Князь! Это же наш проводник! – громко воскликнул Скорька. – Он сбежал, когда тебя схватили враги. И больше мы его не видели.

– Да, я бы ему не очень-то доверял, – хмуро бросил Хукбольд.

– Ничего! Уж тут-то мы за ним присмотрим! – протянув руку, Рад помог проводнику взобраться на палубу. Привязанная на канате лодка послушно плыла вслед за баркой.

– Парень этот меня и хевдинга спас, – тихо промолвил Миусс. – Защелку в клетке отворил, да.

Радомир поправил на плечах плащ:

– И еще кость бросил.

– Какую кость, княже?

– Он знает, какую. Только вот я пока не понимаю – зачем?

Они говорили по-готски, и Амбрионикс, видимо, все хорошо понял и, скривив губы, пояснил с явною неохотою:

– Тот, рыжий – мой враг. И… я хотел спросить тебя, гунн. Помнишь ту девушку, на берегу?

Миусс удивленно моргнул:

– Какую девушку?

– Которую рыжий хотел… а потом решили ее продать. А меня – убить.

– А-а-а, – усаживаясь на фальшборт, закивал гунн. – Вот о ком говоришь ты. Была девушка, да – помню.

– А куда она потом делась? – в темно-карих глазах галла вспыхнула нешуточная надежда. – Ее ведь, кажется, хотели продать?

– Продали, конечно, да. Варсонею-купцу, он за войском нашим всегда – как ворон. Рабов берет, добычу берет, да. Платит плохо. Нету в нем щедрости.

– На то и купец! – рассмеялся вполуха прислушивающийся к разговору хевдинг. – Был бы щедрым – давно б разорился. А тебе, Амбрионикс, та девушка – кто?

– Так… никто… – юноша поспешно потупился. – Просто, вдруг, думаю, найдется.

– Поня-атно, – протянув, усмехнулся Рад. – А ты храбрый парень – снова явиться к нам! Хорошо, мои люди не все еще о тебя знают. Но я-то знаю все!

– Госпожа Меления велела помочь тебе, – Амбрионикс вскинул голову. – И я ее приказание исполню.

– Так ее боишься, что готов держать руки в гнезде гадюк?

– Не боюсь – уважаю, – галл почесал белесый шрам на своей шее. – Ее слово здесь, на реке, очень много значит. К тому же, – Амбрионикс вдруг прищурился и горделиво выпятил грудь. – «Дафнию» она подарила мне!

Ну, явно не сдержался парень! Расхвастался. Так ведь и было – чем! Вместительное речное судно – не какой-нибудь там «Лексус», это, по здешним временам – все! Собственный грузовой корабль! Верный кусок хлеба, да еще и с маслом, намазанным толстым-толстым слоем. А, кроме этого, еще и положение в обществе – не какой-нибудь там арендатор – не пришей рукав – а судовладелец! Солидный человек, не голь перекатная. Да, было из-за чего рисковать жизнью. Ну, Меления, вот уж поистине – щедрая душа. Хотя вроде бы она барку беглецам обещала…

– Так вон оно что! – Радомир шутливо приподнял левую бровь. – Ты теперь, стало быть, хозяин сего славного судна?

– Так оно и есть, – довольно подтвердил проводник. – Вот доставлю вас куда скажете, и в обратный путь. На своей барке!

– Тогда что ж, господин капитан, командуйте!

– Для начала поставим мачту и парус. Буду говорить на языке готов. Твои люди меня поймут?

– Поймут, – махнул рукой хевдинг.

– Тогда начнем, нечего время терять. Вириний собирается выслать за вами в погоню пару быстрых ладей.

Князь озабоченно почесал бородку:

– Что ж до сих пор не выслал?

– Думаешь, так просто найти зимой знающего фарватер лоцмана? Даже опытного кормщика – и то в городке сейчас нет. Я – самый опытный!

– То-то тебя и прислали.

Под командованием Амбрионикса дела продвигались споро: дружинники подняли и укрепили канатами мачту, подняли парус – косой, полотняный, он сразу же уловил ветер, и до того сменявшие друг друга гребцы смогли наконец, бросить весла на палубу.

– Парус и рулевое весло всегда должны действовать в паре, – учил юный галл с готовностью внимавших ему Скорьку с Иксаем. – Натянули канат, повернули парус – ворочай и руль, иначе запросто можно перевернуться, барка хоть и тяжелая, но не килевая. Да еще нельзя забывать о течении, местами довольно бурном. И мели, конечно, мели. Сейчас, в разлив – они коварны особенно. Вот, вроде бы, кажется, разлилась вода аж на три левки – плыви, не хочу. Ан, нет! Все помнить надо: тут – холм, там, на заливном лугу – межевой камень, а ближе к берегу – вообще утес! Известняк, понимать надо. «Дафния», конечно, судно крепкое, однако и напороться может – мало не покажется.

К концу дня облака-тучи развеялись, и солнце наконец засияло во всю силу, пусть и такое, закатное. Дружинники разлеглись на палубе, словене разделись, подставляя солнышку спины, готы же никогда не загорали – по древним поверьям, солнце слишком уж расслабляло воинов, делая их похожими на изнеженных римлян.

Раненым сменили повязки, слава богу, тяжелых не было, повезло, а, скорее всего, те просто утонули в реке, пойдя на корм рыбам.

Сидевший на корме, рядом с князем, Миусс туго бинтовал левую руку, оторвав от туники подол.

– Зацепило? – скосил глаза Радомир.

– Так… слегка.

– Я ищу Атли-конунга. Далеко мы от него? Что скажешь?

– Не знаю, – гунн задумчиво посмотрел вдаль. – Внезапно напали на нас. И рыжего Бертольда-гота отряд – сам по себе был.

– Как это – сам по себе? – не поверил хевдинг.

– Считался – разведка. На самом деле грабили кого видали, да. Давно от них уйти хотел я. Не успел.

– Та-ак… Значит, где Аттила, ты не знаешь?

– Нет, вождь.

– Плохо дело, – Радомир почесал голову. – И кто теперь скажет – куда же нам плыть?

– Вниз по реке, – оторвался от рулевого весла Скорька Заячьи Уши. – Там Генабум-город. Где-то рядом и гунны.

– Где-то рядом, – невесело передразнил хевдинг. – Плюс-минус сто – двести римских миль! По чужой-то стране – не набегаешься.

– Так, может, у встречных корабельщиков спросим?

– А и спросим! – пригладив волосы, Рад обернулся. – Что скажешь, господин Амбрионикс? Можем мы по пути кого-нибудь встретить?

– Думаю, никого не встретим, – внимательно оглядывая реку, отозвался галл. – Разлив – дело опасное, никто не знает, куда река вынесет. Солидные, с товаром, люди не плывут, только такие, как мы. Вот дней через пять – совсем другое дело. Уж тогда начнется. Весело на реке станет – и барки, и рыбачьи лодки – не то что сейчас: уныло и пусто.

Князь покачал головой:

– Значит, я так понимаю: сейчас каждое встреченное судно – опасно?

– Именно так, господин.

– Эй, парни! Смотрите во все глаза.

На ночь бросили якоря на отмели. Наловив рыбы, запалили на берегу костер, слава богу, на барке нашлась соль, а приправы – коренья и травы – отыскали здесь же, на бережку, в кусточках.

Заночевали на барке, Радомир приказал выставить сторожу – дежурили по двое, чтоб не клонило в сон, да и вообще – вдвоем ночь коротать веселее.

Заводь оказалась тихой, и ночь прошла спокойно, если не считать громкого кряканья уток. Брачный период у них начался, что ли?

Утром, едва забрезжил рассвет, вождь поднял всех.

– И вовсе не нужно так рано вставать, – споласкивая лицо холодной речной водицей, недовольно пробурчал Амбрионикс. – Лучше уж подождать, когда покажется солнышко. Чуть раньше, чуть позже – без разницы, чай, не пешком.

– Так мы и подождем, – Радомир смачно, с хрустом, потянулся и расправил плечи, едва не порвав старую, найденную в каюте барки, тунику. Маловата оказалась, ну уж, какая была.

– Мы примерно где сейчас? – пропуская к воде сонного Хукбольда, хевдинг повернулся к проводнику.

– В пяти днях пути от Генабума, – не задумываясь, отозвался тот. – Сейчас пойдет долина, течение станет не таким быстрым.

– И где же нам искать гуннов? И… работорговца Варсония? Как думаешь, где они могут быть?

– Там же, куда сейчас идет Торисмунд со своим войском. – Умывшись, галл уселся на фальшборт и посмотрел вдаль, на мерцающие тусклым серебром просторы тронутой дрожащей дымкой утреннего тумана реки.

– Это я и без тебя знаю, – князь тоже посмотрел вокруг. – Тут везде горы, холмы. Не очень-то удобное место для битвы.

– Думаешь, все-таки будет битва?

– Конечно. Аттила просто так не уйдет.

– Долины – вниз по реке, – задумчиво промолвил Амбрионикс. – Значит, там где-нибудь.

Рад скривил губы:

– Ты что же, совсем не знаешь местность?

– Почему же не знаю? – обидчиво вскинул голову юноша. – Лигер знаю как свои пять пальцев, ну и все, что прилегает к реке. Хочешь, даже селения назову? Вот, слушай…

– Ладно, ладно, верю, – хевдинг махнул рукой. – А дальше, в десяти, двадцати левках от реки? Там что?

– Сначала – узкая долина, за нею – горы. А гор я не ведаю – что мне там было делать?

– Ты ж сказал – скоро долина будет.

– Будет. Но поначалу – узкая, речная. А за три дня до Генабума уже ни одной горы не увидишь – все низменности.

– Понятно.

Кивнув, князь прошелся по палубе, разминая ноги. На востоке, за длинной грядой синих гор, небо уже окрасилось золотом, однако само солнце еще не показалось, и на берегу, в густых зарослях смородины, ракиты и ивы, еще клубился туман. Да и вообще, было зябко.

Молодой человек поежился и подозвал к себе Хукбольда:

– Возьми двух человек из своих. Пройдитесь по бережку, приведите кого-нибудь. Пастуха, крестьянина, бродячего торговца. Любого, кого можно было бы расспросить.

– А мне можно с ними? – вскинулся Скорька.

Рад махнул рукой:

– Давай.

– Понял тебя, вождь! – кивнув, гот жестом подозвал еще двоих, что-то негромко сказал…

Отвязав от кормы лодку, все четверо высадилась на бережку и исчезли в кустах черной смородины.

Остальным хевдинг велел собираться и ждать.

– Мы поплывем на этой ладье и дальше, князь? – пройдя на корму, поинтересовался Серый Карась.

– Может быть, – задумчиво протянул Рад. – А, может, и нет. Зачем ты спрашиваешь? Просто из любопытства или есть какая-то иная причина?

– Наши люди хотели бы принести требы, князь. Мы давно не молили своих богов… здесь, на чужбине.

– Хорошо, – хевдинг тут же согласился. – Сейчас как раз есть время. А вы что, уже подыскали жертву?

– Скорька вчера поймал утку, – ухмыльнулся Карась. – Хорошую, жирную. Свентовит, Мокошь, Перун будут довольны. Просто попросим у богов помощи, пусть знают – мы про них не забыли.

– Добро, – Рад кивнул. – Ты знаешь, я – христианин, но ваших богов уважаю, потому что уважаю и вас.

Собеседник довольно прищурился:

– Я знал, что ты разрешишь, князь.

– Вам нужно на берег?

– Нет. Там чужие рощи, чужие боги. Лучше уж здесь, хоть и река – тоже чужая. Но ладья – она, считай, наша!

– Помолите богов о погибших товарищах! – положив руку на плечо парня, искренне промолвил вождь. – Жаль, мы не смогли их похоронить.

– Чужие боги, боги жадной реки, утащили Хомута и других наших погибших в свое лоно, – мрачно отозвался воин. – Ничего! Вскоре мы все же устроим нашим достойную тризну. И принесем в жертву не утку… – Серый Карась хищно осклабился. – Ничто так не утешает души погибших воинов, как свежая кровь врага!

– Ладно, ладно, – поспешно отмахнулся хевдинг. – Давайте, пока с уткой решайте. Где будете? На корме?

– Все равно, князь.

– Тогда на носу. Молитесь!

Позвав на корму двух оставшихся готов – Видибальда и Фреза – князь предоставил язычникам-словенам полную свободу действий. Не так уж много их и осталось, словен, земляков, сородичей. Серый Карась, Скорька Заячьи Уши, Иксай, да еще парочка хмурых и неразговорчивых парней из бывшей дружины Хотобуда.

Испросив разрешения, словене взяли парус и, развернув его, отгородили место требы от нескромных взглядов иноверцев-христиан, к числу которых относился и сам князь, причислявший себя к православным. Впрочем, христианская церковь еще не разделилась на западную и восточную. А вот что касается ариан-готов – то те были явные еретики, с какой стороны ни взять! Александрийский епископ Арий когда-то заявил, что Иисус Христос – творение Бога-отца, следовательно, ему не единосущен, не вечен, и занимает в Троице подчиненное место… собственно, выходит, что и Троицы-то, как таковой, нет! Если Христос – не божествен, то уж тем более не божественна церковь, которая не должна владеть ни землей, ни богатствами, и вообще – не алкать земной власти, с чем были категорически не согласны римские папы.

За сделанной из паруса ширмой, предчувствуя недоброе, отчаянно закрякала утка… И тут же наступила тишина… а затем послышался приглушенный голос Серого Карася, взывающего к благословению могучих и грозных богов, увы, оставшихся далеко-далеко, дома.

– Господи, Господи… – в свою очередь, молились на корме готы.

Тоже просили благословения, а заодно – и прощения: все же почти участвовали в языческом обряде. На одной и той же барке были! Амбрионикс, кстати, тоже несколько раз перекрестился, на лице его было написано явственное отвращение. Лишь Миуссу было все равно – его скуластое лицо, смуглое и бесстрастное, не выражало вообще никаких эмоций.

Раду казалось странным видеть такое отчуждение в своей верной дружине. Все эти воины – словене и готы – еще совсем недавно сражались плечом к плечу и точно так же будут сражаться и дальше, пока не погибнут в какой-нибудь кровавой сече. Собственно, за тем сюда и пришли, точнее – Радомир их привел, во исполнение данной Аттилою власти, собрал «налог кровью». Впрочем, не он бы забрал этих парней, так кто-нибудь другой – тот же Хотобуд, кстати.

В тумане, на берегу, зашуршали кусты, кто-то вскрикнул…

Рад положил руку на меч… и облегченно перевел дух, увидев показавшийся из призрачного, еще не успевшего растаять на солнышке, марева, челн с готами. Скорька, Хукбольд, еще двое… и – еще! Пятеро!

Молодцы, парни! Притащили все-таки «языка».

Радомир всмотрелся и недовольно прищурился: «языком» оказалась женщина! Точнее сказать, совсем юная, лет четырнадцати, девчонка – худенькая, большеглазая, с длинными спутанными волосами цвета дубовой коры. Рот ее – видно, чтоб не орала – был туго стянут ремнем, руки связаны.

– Освободите ее, – быстро распорядился хевдинг. – И – ко мне в каморку. Хукбольд, Карась – вы тоже.

Усадив девушку на ковер, Радомир ободряюще улыбнулся и предложил пленнице остатки вчерашней трапезы:

– Есть хочешь?

Та ничего не ответила, лишь дрожала мелкой дрожью, а глаза округлились от ужаса.

– Вы что там с ней сотворили? – вождь перевел взгляд на Скорьку.

– Ничего, клянусь всеми богами! Даже пальцем не тронули. Я ей, наоборот, даже помог. Она плакала – утешал.

– Утешитель… Чего ж она так дрожит?

– Не знаю. Она куда-то бежала, похоже, что к реке.

– Бежала? – Рад дотронулся до руки девушки – бледной, маленькой и холодной, как лед. – Вижу, совсем ты замерзла, милая. Тебе надо на тот берег? Вообще, где ты живешь? Где тебя высадить? Да не дрожи ты! Поверь, никто тебя здесь не обидит.

Вождь говорил сейчас на латыни, однако пленница, казалось, совсем не понимала слов и все так же дрожала.

– Мы тебя скоро отпустим. Понимаешь? Отпустим! Только спросим кое-что… О, боже, ты что, немая, что ли?

Да-а… похоже, от этой девчонки ничего нельзя было добиться. Вот так «язык»! И в самом-то деле – не пытать же!

Князь махнул рукой и поднялся на ноги:

– Хукбольд! Везите ее обратно.

– Как скажешь, вождь.

Стоявший позади, у дверного проема, гот похлопал пленницу по плечу:

– Эй, эй, слышала, что хевдинг сказал? Поднимайся, пойдем. Знали б что ты немая – не хватали бы. Ну! Вставай же! Пошли.

– Не-е-ет! – вздрогнув, девчонка яростно забилась в угол и разразилась рыданиями. – Не надо обратно! Всеми святыми молю – не надо!

– Господине, – похлопал глазами Скорька. – Не надо бы прогонять девицу – ишь, убивается-то.

– Не надо, говоришь? – Радомир покачал головой. – Ладно, как скажешь. Эй, дева! Говорить-то ты с нами будешь?

– Б-буду… – тряхнула волосами пленница. – Только… я не очень хорошо говорю на языке римлян. Не все понимаю.

– Не понимаешь латынь? – удивился князь. – Даже ту, на которой говорят здесь, у вас, по всей Галлии?

– У нас в деревне – не говорят.

– А где твоя деревня?

– Далеко, – девушка махнула рукой. – В горах. Но, мне надо в город. Вы меня туда отвезете? Правда?

Девчонка, как видно, пришла в себя и быстро затараторила на каком-то непонятном наречии, полном придыханий, шипящих и непривычных для уха дифтонгов – дхе, дхе, шти…

– Пожалуйста, по-латыни говори!

– О, господин, я не все слова знаю.

– Черт бы тебя… – не сдержавшись, Радомир с досадой махнул рукой, впрочем, нахмурившееся было лицо его тут же озарилось улыбкой.

– Идите все. И позовите галла! Хотя нет… мы сами к нему пойдем, как же наш кормчий оставит руль? Пора в путь, отправляемся! – молодой человек обернулся и поманил. – Ну, что сидишь, глазами хлопаешь? Пойдем со мной… Зовут-то тебя как?

– Не понимаю, господин.

– Имя? Имя!

– Имя? Имя – Керновия.

– Очень приятно! А я – Радомир, Рад… А это – Скорька.

Парнишка поспешно улыбнулся.

– А это вот – соплеменник твой, Амбрионикс. А ну-ка, поговорите.

Прогнав с кормы всех, кроме верного Миусса и Скорьки, которому и доверили рулевое весло, Радомир велел принести из каюты ковер, на который и усадил пленницу. Или уж теперь не пленницу – гостью?

– Она из дальней деревни, – выслушав девушку, перевел галл. – Деревня ее в горах эдуев, недалеко от Бибракте – там когда-то было святилище. Она и сама из эдуев – когда-то ее народ был великим и славным… как и мой – битуриги.

– Спроси, видели ли она где-нибудь поблизости гуннов?

– Говорит, не видела, только слышала. Близ Дурума, говорят, видали гуннов – это такой маленький городок здесь, на реке, неподалеку – скоро мы его проплывать будем.

– Так, там ее и высадить?

– Да, там. Так она просит.

Девушка вдруг указала на белесый шрам на тонкой шее Амбрионикса и что-то быстро спросила. Галл неохотно ответил, но переводить не стал.

– Спроси, знает ли она что-нибудь о готах?

– Знает, господин. Говорит, какое-то большое войско совсем недавно прошло вдоль реки, в долину. Все на реке думают – готы.

– А, может, гунны?

– Нет, господин. Гунны бы все вокруг разграбили и сожгли.

Радомир скривил губы:

– А готы – нет?

– Нет. Конунг Торисмунд – союзник римлян, а Галлия Лугдуна – пока еще их провинция.

– Так, та-ак, – задумчиво протянул князь. – Вдоль реки, говоришь?

– Она так сказала.

– Значит, мы правильно плывем.

– Значит.

– А какой там, по пути, городок-то?

– Дурум. Маленький, человек на триста. Пристань, рыбаки, лоцманы. Церковь святого Мартина, небольшая крепость – вот, пожалуй, и все, что про него можно сказать. В крепости иногда префект останавливается, а так – местные эдилы. За порядком следят, организуют городскую стражу.

– Стража? – хевдинг вскинул глаза. – Если мы там причалим, у нас не будет проблем?

Юный галл хмыкнул:

– Обязательно будут!

– И как же быть? Девчонку-то я обещал высадить!

– Лучше ниже по реке отправить к берегу лодку.

– Отправим, – посмотрел на реку князь. – Но она, кажется, не очень-то хочет высаживаться где-то в лесу.

– Нет-нет! Не надо в лесу, нет! – в отчаянье воскликнула девушка. – В город! В город!

– А чего она так боится, друг мой? – Радомир внимательно взглянул на проводника. – Сказала уже? По глазам вижу – да.

– Просто ее там хотели убить, – неохотно поведал Амбрионикс.

– О, да, да – убить! – согласно закивала Керновия и, видимо от волнения, снова перешла на свой язык: – Друидх, друидх! Бибракте! Эпона!

– Что она говорит?

– Мелет чего ни попадя, господин. Мол, какой-то зеленый друид пытался принести ее в жертву древней богине Эпоне.

– Зеленый друид?

– Да она сама не знает, о чем говорит, господин. Просто-напросто напали разбойники – их в окрестных лесах много. А зеленая одежда… мы, галлы, издавна любим яркое.

– А друидов, значит, здесь нет? Но ты мне, кажется, иное рассказывал, помнишь?!

– То другое! – парнишка резко дернул шеей. – То далеко, в горах, в священных рощах. А здесь, у реки – никаких друидов нет. Давно сгинули, власть-то – вот она – рядом! Префект, эдилы, стражники. И – церковь святого Мартина.

– Все так, согласен, – хевдинг пригладил растрепанные ветром волосы рукой. – Только, может, это был какой-то бродячий друид? Случайно забрел.

– Друиды никогда и ничего не делают случайно, – Амбрионикс вновь погладил свой шрам.

Рад махнул рукой:

– Ладно – друиды ее обидели или нет, нам какая разница? Керновия, мы тебя совсем рядом с городком высадим. Совсем-совсем рядом.

Не так-то много от «языка» и узнали. Ну, хоть что-то. Воины Торисмунда, везготы и все прочие спускаются вдоль реки, в долину. Зачем? Ясно, зачем – гонят гуннов. То есть – таких же готов, герулов, гепидов… и – немножко – гуннов. Аттила – Итиль-каган, Этцель-рэкс, Атли-конунг – наверняка даст им сражение в первом же удобном месте. А где такое место? Там же – в долине, ну, не в горах же! Значит, надо поспешить. Только не слишком, не надо догонять везетов.

У Дурума на всякий случай сделали большой крюк, километра три – больше, чем левку – благо, река еще не вошла в свои берега.

– Бравый борт – греби! – деятельно распоряжался кормщик. – Левый! Стоп! Суши весла. Парус – долой. Правый борт – полгребка… Все! Господин, можешь садить людей в лодку.

Хевдинг подозвал воинов: все тех же – Хукбольда и двух парней-готов:

– Высадите девушку, только смотрите мне – аккуратно. И – там, где она скажет. Будьте осторожны, всякое может случиться – городок рядом. И городок этот – вражеский – римский, верней – галло-римский.

Рад посмотрел вдаль, на белеющие известняком городские стены и острую колокольню храма. Интересно, видно ли оттуда барку? Наверняка. Лодку вряд ли заметно, а вот вместительное грузовое судно особо не спрячешь.

– Дозволь спросить, княже? – покосившись на забиравшихся в лодку готов, тихо промолвил Серый Карась.

Рад пожал плечами:

– Спрашивай.

– Не от себя – от всех нас… Князь, давай мы с Горностом отвезем девку!

– Вы? – хевдинг подозрительно взглянул на дружинника. – Зачем она вам?

– Ты веришь в своего бога, князь, – недобро усмехнулся парень. – Мы – в своих. Утка – это ничто, так, смех один. Нужна настоящая жертва.

– Нет, – не задумываясь, решительно возразил Радомир. – Поверь, друже, нет у нас времени. Думаю, в таких важных делах торопиться не надо.

– Не надо, – согласился воин. – Но и затягивать, когда есть жертва, нехорошо. Боги недовольны будут.

«Обойдутся!» – хотел сказать хевдинг, но пересилил себя, сдержался. В конце концов не стоило сориться с дружинниками по пустякам. Тем более – со своими сородичами-соплеменниками. Не стоило… Хотя, вообще-то, человеческая жизнь в это время – такой пустяк, что и говорить смешно. Пустяк… в смуту. Однако римские законы все же жизнь граждан очень хорошо защищали… да и варварские «правды» – своих – тоже. И жизнь, и имущество, и здоровье – на то они и законы, без разницы, римские или варварские. Римские, конечно – лучше. Значит, не такой уж и пустяк – жизнь человеческая. Даже – по представлениям столь смутных времен.

И это желание Карася, быть может, высказанное от лица всех словен-родичей, неожиданно покоробило Радомира до глубины души. Он вовсе не был ханжой, но вот так взять незнакомую девушку, юную, трепещущую, которой жить бы да жить, и… В жертву ее, в жертву! Вот уж поистине – поганые боги… в которых искренне верили такие очень хорошие и преданные парни, как тот же Скорька Заячьи Уши, Иксай… даже Истр!

Как-то он там, бедолага? Как Хильда? Все так же, поди, лежит… Рад вздохнул: все ж таки, наверное, напрасно он доверил любимую жрецу Влекумеру. Впрочем, не жрецу – побратиму! Навий уж там так, сбоку припека. Тоже, тот еще крендель, и кровушку для богов лить любит, что куриную, что человечью. Вот уж черти, эти жрецы! Настоящие дьяволы!

Вот уж чего Родион никогда не понимал и не принимал, так это жестокие обычаи. Взять хоть тех же майя или атцеков – какую великолепную культуру создали, не зная, между прочим, колеса! Календарь, красивейшие города, скульптура – всего и не перечислись. Однако людей убивали – будьте нате! Везде, куда взгляд ни кинь – кровушка алая людская фонтанами хлещет! Алчные индейские боги каждодневно требовали трепещущих человечьих сердец, с хрустом вырываемых из груди еще живых жертв. Милый обычай. Ну, просто религия у них такая, что с этим поделать? Зато культура – на высоте, а что людишек убивали да мучили, так это – обычай, вера. Колеса придумать не смогли, зато наловчились ловко снимать с людей кожу. И чем кровавые жрецы ацтеков или майя – кровавые, в куртках из человеческой кожи, монстры, перед которыми Чикатило – младенец – отличились от товарищей национал-социлистов? Гестапо, концлагеря… жертвенные пирамиды – не одного поля ягоды? Неправомерное сравнение? А почему б не сравнить-то? Нюрнбергский суд свое дело сделал. Так, может, другой трибунал когда-нибудь соберется под эгидой ООН, да осудит общество майя или там, ацтеков, как в основе своей античеловеческое и беспредельно жестокое?

Рад усмехнулся – во, куда мысли-то привели! Черт-те куда, за океан. К черту все, к черту – со своими б делами поскорей разобраться. А вообще-то, что там далеко за океан ходить, помнил Родион, как бывалые туристы про милые обычаи некоторых туземных (в России, в России-матушке проживающих, не где-нибудь в Патагонии!) племен рассказывали. Например, о том, что есть у них такое поверье – свадьбу лучше играть на крови. То есть принести, грубо говоря, человеческую жертву… лучше туриста – местных нельзя: своего жалко, а из другого рода – узнают, так мстить будут. А турист – что? Потом всегда можно свалить на какой-нибудь камнепад или валун. Сгинул мол, бывает, случается – природа-мать, она такая! Давайте и эти обычаи уважать? Толерантно вести себя будем? А может, все-таки кровавых беспредельщиков – к ногтю?

Или все так же восхищаться будем? Ах, ах, какие кельтские друиды самобытные, одухотворенные, умные, как много у них всего интересного… Все так, да, и самобытные, и духовности хватало… Только вот этим друидам человека убить – все равно что муху прихлопнуть. Да не просто убить, а умертвить каким-нибудь жутким и мучительным способом – кишки вытащить, сжечь живьем, перерезать горло и терпеливо, не обращая особого внимания на агонию жертв, ждать, пока не вытечет кровь. Обычаи прелестные.

Прав Цезарь, прав – многих, очень многих друидов изничтожили римляне, до кого смогли дотянуться. Жаль, что не всех! В своих интересах, конечно, действовали – власть укрепляли. И все ж…

Вернулась отправленная к берегу лодка, ткнулась носом в корму. Иксай ловко поймал брошенную веревку, привязал.

– Все сделали, вождь! – перебравшись на барку, доложил Хукбольд. – Доставили девчонку аккуратно и высадили там, где указала.

– Молодцы, – поблагодарил хевдинг.

Скорька выпятил грудь:

– Она, кстати, нам еще долго рукою махала, улыбалась. Знать бы, кто на нее тогда напал… Кости б переломали!

– Ну, кто напал, тот уже далеко позади остался, – Радомир посмотрел в небо, чистое, голубое, с медленно плывущими вдаль белыми кучерявыми облаками.

– Ладья! – присмотревшись, оглянулся сидевший на корме Иксай.

Князь удивился:

– Какая еще ладья? Где? Что-то я ничего не вижу.

– Да как же! – разволновался юноша. – Вон же там, вон же.

– Да, – присмотревшись, озабоченно кивнул Хукбольд. – Ладья! Идет на веслах, ходко. Эх, жаль ветер-то нам не попутный.

– И все же, лучше поставить парус, – поднял голову Амбрионикс-кормчий. – На всех мы от них не уйдем, нечего и думать.

– Думаешь, это погоня?

– Не знаю, вождь. Ты здесь главный, тебе и решать, что делать.

Рад закусил губу – а что тут было решать-то? Итак все яснее ясного. Чужая ладья означало лишь одно – вполне вероятные проблемы…

– Парус – на мачту, – быстро распорядился князь. – Всем – готовиться к бою.

Глава 9

Февраль 453 г. Галлия

Скитания

Мечи, у готов еще – короткие метательные копья-фрамеи, два лука – у Иксая и Скорьки – вот и все оружие. Дружинники – храбры и умелы, но уж больно их мало осталось. А врагов? Врагов может оказаться куда больше, из-за излучины показались уже две ладьи, и они быстро приближались, так, что очень скоро стало возможно хорошо рассмотреть преследователей.

Это было что-то вроде римских либурн, только применительно к местным, речным, условиям – гораздо меньше в размерах. Узкие стремительные суда – явно военные – чисто гребные, с вывешенными на бортах овальными галльскими щитами, выкрашенными яркой карминно-красной краской, и высоко поднятым архештевнем, около которого виднелись воины в сверкавших на солнце доспехах и шлемах, многие – с луками. Правда, пока не стреляли, видно, не были до конца уверены в том, какое именно судно догнали.

– Может, они и вовсе не за нами плывут? – негромко предположил Иксай.

– Хм, не за нами? – невесело усмехнулся хевдинг. – То-то тут судов – не протолкнуться.

Орудовавшие веслами гребцы – словене и готы – уже выбивались из сил, ничуть не прибавляя в скорости – слишком уж тяжела была барка, да и ветер, как назло, стих.

– Да-а, – протянул сидевший за рулевым веслом Амбрионикс. – Думаю, нам от них не уйти.

– Тогда к берегу! – быстро распорядился князь. – Там еще посмотрим, кто кого, здесь же у нас шансов нет. У них не меньше трех десятков воинов.

– Тридцать и три! – поспешно уточнил Иксай. – Это не считая тех, кто на веслах.

– Так поворачиваем!

– К какому берегу, вождь?

– Все равно!

– Тогда – к правому, туда ветер. Левый борт – табань! Парус!

Хлопнув, парус уловил ветер, барка напряглась, словно живое существо, круто свернув, едва не черпнула низким бортом воду и, выпрямившись, набирая скорость, двинулась к берегу. И тотчас же ладьи преследователей ринулись наперерез, словно учуявшие добычу волки! Полетели стрелы.

– Скорька! Иксай! Прикройте щитами гребцов, – распорядился Рад.

Легкая торжествующая улыбка на миг тронула его уста – к берегу-то погоня за ними не поспевала, разогнавшаяся барка шла под парусом ходко, можно сказать – летела. Господи, Господи! Лишь бы не напороться на мель.

Не напоролись! «Дафния» с разгона налетела на отмель, так, что никто не удержался на ногах, да и не нужно было держаться – поскорей спрыгнуть, рвануть к берегу, чувствуя под ногами вязкий песок.

Быстрей! Быстрей!

Летели вокруг брызги и стрелы, слава богу, галльские луки прицельно били всего-то на сотню шагов, кто-то из врагов швырнул дротик… напрасно старался – не добросишь, не хватит сил.

Несколько секунд – и воины Радомира, миновав широкий открытый пляж, укрылись на круче, в широкой полоске кустарника. Все, кроме одного парня, из селенья словен… Тот споткнулся, замешкался – преследователи достали его стрелами. Парень, вскрикнув, повалился навзничь, да так и остался лежать на границе меж рекою и сушей. Голова и грудь – в песке, в воде – ноги.

– Он погиб, как воин, – сплюнув, проговорил князь. И тут же вскинул глаза:

– Лучники! Целься!

Ага! Возликовавшие было враги залегли, сразу потеряв трех своих воинов – дружинники били прицельно, Скорька Зайчьи Уши подтвердил свою славу одного из лучших охотников в селении Доброгаста. Да и Миусс – гунн – владел луком ничуть не хуже.

Враги залегли, оглядываясь на высаживающуюся с ладеек подмогу. Те тоже отведали метких стрел – поднимая брызги, завалилась в воду еще парочка вражьих воинов.

Князь улыбнулся: так их!

Враги стали куда осторожнее, видно, поняли, что так просто «добычу» не взять. Отползли, словно змеи, укрылись за большим камнем, видать – принялись совещаться.

– Что будем делать, хевдинг? – опустив секиру, тихо спросил Хукбольд.

Рад скосил глаза:

– А как бы ты сейчас поступил на их месте?

– Рванул бы на нас, не раздумывая, с воинским громким кличем и верой в Бога! – сразу же отозвался гот. – Потерял бы, пусть половину, людей, зато потом… это была бы добрая битва!

– Ты рассуждаешь, как гот! – громко воскликнул князь. – А надо – с позиций изнеженных римлян.

– Это галлы, вождь.

– Сейчас все равно. Что, они будут подставлять под стрелы своих воинов? Нет. Скорее, придумают какую-нибудь хитрость. Скажем, обойдут нас ниже или выше по реке. Возьмут в клещи, прячась от стрел за деревьями, нападут по кручам сзади.

– Да, – подумав, согласился Хукбольд. – Так они могут сделать.

– Так и сделают, – выбирая очередную цель, не оглядываясь, бросил сквозь зубы Скорька.

Князь неожиданно улыбнулся:

– И мы с вами поступим точно так же.

– Как это? – хлопнул глазами Серый Карась.

– Амбрионикс, как думаешь, барку можно столкнуть с мели?

– Можно. Если хорошо постараться.

– Тогда послушайте меня, парни…

Оставив Скорьку с Миуссом в кустах, быть может, на верную гибель, князь повел остальных воинов в обход врагов, выше по реке, так, чтоб, внезапно выскочив из-за излучины, удобнее было подобраться к вытащенным на мелководье ладейкам.

Шли быстро, но осторожно, чтоб, не дай бог, не выдать себя врагам. Даже Рад старался, чтоб ни одна веточка не хрустнула, не шевельнулась. Кое-где пришлось ползти, а где-то – пересекать пустоши быстрыми перебежками, и все же дружинники продвигались быстро, вот уже впереди, за кустами, засинела река.

– Хукбольд, ты хвастал, что плаваешь, словно рыба?

– И я, и мои воины, вождь!

– Помните – вода холодна.

Гот презрительно сплюнул:

– Она холодна лишь для неженок-римлян!

– Хорошо. Раздевайтесь и берите ножи. Да, секира вам тоже понадобится.

– Я повешу ее на петле, через спину.

– Тогда ждем знака.

Все разом оглянулись назад, посмотрев на кривую сосну, зацепившуюся узловатыми корнями за песчаный склон. Пока все было спокойно – ни одна веточка не шевелилась.

– Ждем, – тихо сказал князь.

– Ой, смотрите! – Хукбольд распахнул глаза. – Дернулась ветка! Качнулась.

– Знак!

– Пловцы – вперед, – махнул рукой Радомир. – Остальные – за мною.

– Иксая ждем, княже?

– Нет, добежит сам. От сосны до реки не так уж и много.

Не поднимая брызг, готы бросились в холодную воду, поплыли бесшумно, словно рыбы. Прищурившись, хевдинг смотрел им вслед. Враги оставили у ладей лишь по паре гребцов – присматривать.

Готы вынырнули из воды, словно призраки, сверкая мокрыми от воды плечами – бедолаги-гребцы даже не пикнули, двое сразу же повалились в воду с перерезанными горлами, третьего один из готов – Фрез – ударил ножом в живот, четвертый бросился было бежать – Хукбольд достал его секирой. И тотчас же принялся рубить днища вражьих ладей, сначала одну, потом – другую. Любо-дорого было взглянуть – только щепки летели!

На берегу всполошились, бросились было к ладьям… и тут же нарвались на стрелы! Да и не так уж много там, за камнем, оставалось врагов. И те никак не ожидали внезапной угрозы с тыла!

А она появилась! Выхватив мечи, воины Радомира быстро преодолели отмель. Завязалось сражение, и силы были примерно равными – полдюжина на дюжину.

Жаль, Скорька с Миуссом уже больше могли подмогнуть стрелами – сражающиеся быстро смешались в кучу. Как водится при столь малом количестве людей, а иногда и при гораздо большем завязавшийся скоротечный бой сразу же раздробился на отдельные поединки. На Рада налетели сразу двое… точнее, это он на них налетел, особо не разбирая. Ударил мечом одного, другого – и вот уже бился с обоими, стараясь устроить так, чтобы вражины друг другу мешали.

Один был высок, седоус, опытен, второй – совсем еще мальчишка, с круглым, верно, еще не знавшим бритвы, лицом и восторженно распахнутыми глазами. Седоусый – в галльской короткой кольчужице, в высоком, щедро украшенном красной эмалью и петушиными перьями шлеме, с длинным мечом, сверкающим ищущим крови жалом. На ногах – браки, да крепкие кожаные башмаки. И щит. Овальный галльский щит, обтянутый крепкой воловьей кожей. Молодой вооружен иначе, на римский манер: пластинчатый – лорика сегментата – доспех, римский открытый шлем-каска, короткая туника, голые коленки, высокие легионерские сапоги – калиги – с открытыми пальцами.

Все свое внимании – ну, почти все – Радомир, естественно, сосредоточил на седоусом. Парировав удар, в свою очередь перешел в контратаку, прощупывая врага – на что тот способен? К удивлению, выяснилось, что не на многое… а может, воин уже был просто стар – лет сорок пять – пятьдесят. В таком возрасте пора бы и о душе подумать, а не мечами размахивать.

Он сам лез в драку, этот седоусый старичок, да и вообще, нападавшие явно друг другу мешали, чему старательно способствовал князь, то наскакивая, то отступая и, казалось бы, бестолково размахивая мечом – создавал хаос.

Звенели клинки. Сверкали доспехи и шлемы.

И вот оно – то самое мгновение, ради чего все! Рад притворно подался назад, и седоусый вдруг приоткрылся, отведя в сторону шит…

Хевдинг тут же уколол его в ногу, коварно повернув клинок так, что бедолага сразу же и упал, завыл, хватаясь за раздробленное колено – понятно: сустав, боль а еще… И двинутся при всем желании – никак. Отвоевался. Инвалид на всю жизнь – да! Но ведь не труп же.

Оп!!!

Князь напрасно столь пренебрежительно отнесся ко второму своему сопернику – тот неожиданно достал его в грудь! Рад не имел доспехов, еще б немного, и длинная спата врага достала б его сердце!

Отразив удар, разорвавший тунику и до крови расцарапавший кожу, хевдинг со всей злобою бросился в атаку. Кровь Радомира неожиданно для него самого вскипела от ярости – надо же, какой-то безусый юнец едва его не убил!

Князь обрушил на парня целый град ударов. Тот отбил все, пусть не очень умело, и даже в чем-то тупо, но старательно, как учили. Щита у соперника не было – похоже, тот и сам бросил свой тяжелый римский скутум, мало пригодный в одиночной схватке. А потому, оказавшись без прикрытия, вел себя куда как внимательнее, нежели его незадачливый седоусый напарник. На рожон зря не лез, все удары парировал, вот только левой рукой размахивал бестолково – видать, все же привык к щиту. За эту – пустую – руку-то Рад его и схватил – неожиданно, быстро. Дернул, потянул на себя – парень на ногах не удержался, упал… И в этот момент князь вышиб его меч одним мощным ударом. Затем хотел было… Но передумал – стыдно стало добивать безоружного, как и калечить… а ведь мог, мог, но…

Как раз вовремя подскочил голый Хукбольд с секирой:

– Вражьи ладьи потоплены, вождь!

Князь улыбнулся:

– Да и здесь тоже, похоже, что все. Вот что, друг, ну-ка тресни вот этого по шлему обухом.

– Легко! А может, отрубить ему голову? Местные галлы так раньше делали, я знаю.

– Не стоит, – дернул губой Радомир. – Пусть полежит, отдохнет.

– Как скажешь…

Сверкнула на солнце секира. Поднялась… опустилась. Удар! И звон – казалось, что на всю отмель. И напрасно поверженный враг закрывался руками – ничуть не ослабил удар. Если б Хукбольд бил не обухом – раскроил бы на две половинки череп вместе со шлемом – запросто!

– Ну, вот, так-то лучше будет, – удовлетворенно кивнув, хевдинг тут же вскинул глаза. – Что с баркой? Столкнули с мели?

– Почти.

– Тогда пошли. Поможем, нечего ту больше ждать… Ага, вот и наши смертники! Рад видеть вас в живых, парни!

Сунув меч в прилаженную к поясу петлю (вместо ножен), Радомир распахнул объятия, наскоро обняв Миусса и Скорьку.

– К барке, скорее к барке, друзья.

– Немного задержусь я, – как всегда, забавно строя фразу, произнес гунн. – Кое-что пособираю, да.

Князь махнул рукой:

– Ну, собирай, только быстро. Ждать не будем – уйдем.

– Княже, – подошел Серый Карась. – Дозволь и мне задержаться. Ненадолго совсем. Иксая дождусь – он уж прибежать должен. Подожду. Совсем немного наших осталось, князь: мы с тобой, да Заячьи Уши, да вот, Иксай.

– Подожди, а где же…

– А вот! – зло прищурившись, воин кивнул на убитых. Трое. Двое готов, один – из словен. Прав Карась, прав. Как ни крути – прав: людей в дружине оставалось все меньше и меньше. Кого-то потеряли в пути, кто-то утонул в реке, кого-то достала вражья стрела, меч.

– И снова, чувствую, похоронить не удастся, – с горечью покачал головой Серый Карась. – Хоть холмик насыпать, а?

– Насыпь, – согласно кивнул Радомир. – Вот, с Миуссом и насыпьте. Больше людей не могу дать, извини. И ждать не могу долго, сам знаешь – вражины вот-вот вернутся.

– Я все понимаю, княже. И все, что смогу, сделаю.

Навалившись разом – даже хевдинг, и тот, ведь каждый человек на счету был – дружинники наконец столкнули с отмели тяжелую барку. Выплыли на чистую воду, бросили якорь – ждали своих.

– Там, там… – Скорька Заячьи Уши неожиданно вскочил на корме. – Воины! Он возвращаются, князь. Нас не нашли – злые.

– Эй, парни, парни! – что есть силы закричал Радомир. – А ну уходите, быстро! Враги-и-и-и!

Оставшиеся на берегу тоже заметили быстро спускавшийся с кручи отряд и поспешили к барке.

– Трое… – улыбнулся Рад. – Иксай с ними… Икса-а-а-ай!!!

Вражеская стрела, угодив юноше в спину, пронзила тело насквозь, выскочив из груди острым окровавленным наконечником. Парнишка словно споткнулся и, поднимая тучи брызг, полетел в воду.

Миусс тут же бросился к упавшему… И выпрямившись, махнул рукой – все. Ничего тут уже не сделаешь, ничего не исправишь.

Хевдинг опустил голову и тяжко вздохнул:

– Эх, Иксай, Иксай…

– Царствие небесное. Мы за него отомстим, – хищно улыбнулся Хукбольд.

Тяжело перевалившись через борт, Серый Карась бросил на палубу трофейные вражеские мечи вместе с ножнами и перевязями. Миусс выложил пару луков и целый колчан стрел.

– Парус на мачту! – поглядев на князя, скомандовал Амбрионикс. – Кто на весла? Отходим.

«Дафния» медленно и величаво отвалила от отмели. Поймав ветер, выгнулся дугой парус. На берегу жутко выли оставшиеся без ладеек враги, ругались, грозили кулаками, орали, слали бесполезные стрелы.

Настроение дружинников было подавленным. Да, выбрались – но какой ценой? Не слишком ли многих потеряли.

– Ты – вождь опытный, да, – скрестив ноги, уселся на корме гунн. – Если б не придумка твоя – мы б все там лежали. Не сдались бы, нет.

– Да, княже, ты многих сегодня упас, – положил весло Скорька. – Вижу, и сам кровишь… Перевязать надоть.

– Перевязывай, – хевдинг махнул рукой.

– Я могу… – рванулся Миусс. – Я умею. Хорошо, тяжелых раненых нет у нас. Как бы с ними возились? У врагов вот есть… были.

Князь повернул голову:

– Что значит – были?

– Тот, кто Серый Карась зовется – всех и добил. По горлам – клинком. Меч его – от крови совсем красный.

Добил раненых… Радомир неприязненно покосился на соплеменника. Впрочем, не добил – отомстил, принес в жертву. Так оно и положено, верно.

Дул попутный ветер. Барка ходко шла под парусом, и кормчий едва шевелил тяжелым рулевым веслищем.

Серый Карась тоже оставил ненужное больше весло и, ловя любопытные взгляды, примерял блестящий трофейный шлем – римскую каску с красными от крови ремешками.

Уже к вечеру закончились по берегам высокие, поросшие редколесьем холмы и синие горы. По обеим сторонам реки раскинулась широкая и привольная долина, тянувшаяся докуда хватало глаз. Сосновые леса и дубравы сменялись зарослями опутанного тянучей жимолостью дрока, кустами орешника, ольховниками, веселыми рощицами рябины и лип.

– Долина, – негромко произнес князь, оглядываясь на оставшиеся позади горы, растворившиеся в голубовато-фиолетовой дымке. – Эй, кормчий! Что там, впереди?

– По левому берегу скоро должен быть еще один небольшой город – Юлиодум. Небольшой такой городок с крепостью. Осенью там бывают славные ярмарки. Мы всегда останавливались там по пути в Генабум.

– Значит, тебя там хорошо знают?

– Знакомые есть, скрывать не стану, – кормчий горделиво кивнул и задумался.

– Амбрионикс, – тихо позвал хевдинг. – А ты… тебе не надоело с нами? В этой стычке погибло немало твоих соплеменников.

– Не моих, – юноша резко тряхнул копною светлорусых волос, густых и, по старому галльскому обычаю, длинных. – Мой народ – битуриги, а там, на правом берегу Лигера – эдуи, наши давнишние соперники и враги.

– Но вроде бы римляне давно примирили вас всех.

– Вот именно – вроде бы… – Амбрионикс задумчиво прикрыл глаза. – Мы иногда сходимся на ярмарках. Группы молодых парней с правого и с левого берега. Эдуи и битуриги. Ристалища, кулачные бои. Бывают и убитые, и немало. Городские магистраты, конечно, против, но – ничего не могут с этим поделать. В городе – одни законы, в лесах и на горных кряжах – другие.

– А ты – сторонник каких?

– Конечно – городских! – галл распахнул глаза. – Город – и ближайшая к нему округа. Там удобно жить, там законы, которые защищают всех, там… Город – есть город.

– А законы там конечно же римские? – не выдержав, усмехнулся князь.

Собеседник хлопнул ресницами:

– А какие же еще?! Хоть многие и кичатся сейчас своим галльским происхождением, но все знают – Рим принес на нашу землю закон и порядок, без Рима, наверное, не было бы ни торговли, ни зажиточности, ни всех тех богатств, коими славится наша земля. Потому что все бы воевали, все против всех.

– Как сейчас – германцы? Впрочем, наверное, они больше воюют с Римом, чем между собою.

– Нет, – юноша дернулся. – Рим – им не враг. Просто они все хотят жить, как римляне, не понимая того, что для этого нужны законы… и полное их исполнение. Всеми! А не только простыми и небогатыми людьми.

Услышав такое, Радомир посмотрел на собеседника с уважением: ишь ты, как рассуждает! Не хуже, чем какой-нибудь профессор на кафедре римского права. Вот вам и дикий галл!

– Да, законы – это все, – перекладывая весло, убежденно промолвил Амбрионикс. – Вот взять мой род… там уже никого почти что и не осталось. Не было бы законов, смог бы я владеть этой баркой? Нет! Ее у меня забрали бы те, кто сильней, чей род многолюдней. А так… у меня есть договор дарения, я оформлю эту барку в собственность – она будет моей, и никто не вправе отнять ее! За сезон заработаю много денег – смогу жениться… А в старые, доримские времена, смог бы? Нет! Прибился бы к чьему-нибудь роду… путь не рабом, но чем-то вроде. Полностью зависимым от вождя, даже в мелочах. Разве это жизнь, когда кто-то за тебя все решает?

– Полностью с тобою согласен, мой юный друг! – одобрительно кивнул Радомир. – Все бы так рассуждали. Так, тот городок, Юлио… Юлия…

– Юлиодум.

– Да, Юлиодум. Ты останешься там?

– Думаю, да. И полагаю, вы там можете кое-что узнать куда как подробнее, нежели из уст той запуганной и несчастной девчонки, спасенной из мерзких лап язычника-друида.

– Керновия? Откуда ты знаешь, что она запуганная и несчастная?

– Она ж из дальней деревни. А там все такие, ведь никаких законов нет. Слово вождя – вот их законы! Что скажет – то и делают, а чего не скажет – не делают, своей головой не живут. Бараны, не люди!

– А германцы? – Рада стала уже занимать эта неожиданно затянувшаяся беседа. – Они тоже своей головой не живут?

– Не живут! – убежденно отозвался юноша. – Они затем и явились в римские земли. Думаешь, только пограбить? О, нет, хотя и это важно. Однако главное-то для них совсем другое – жить, как римляне, вот чего все они страстно хотят! Это когда-то удалось галлам, удастся ли германцам – бог весть. Эти орды со всей своей дикой жутью ненавидят Рим… и хотят сами стать римлянами. Многие стали – римские полководцы, армия – это все уже давно не римское. Удивлен?

– Нет. Я все это знаю. Хотя… – Хевдинг чуть помолчал и улыбнулся. – Признаюсь, удивлен, да. Тем, что об этом говоришь ты!

– А что же я, тупой, как дерево? – неожиданно рассмеялся галл. – Я грамотен и много чего знаю. Право собственности и виды владений – естественное, интердиктное, производное и все прочие – думаешь, это все такие уж простые вещи? Но разбираться в них надо, иначе всякий тебя обманет, иначе ты сам – вещь!

– Германцы, увы, считают иначе. Их право – меч.

– Пока война – да, – Амбрионикс упрямо набычился. – Но войны не длятся вечно. А потом, кто бы ни победил – обязательно возникнет закон. Иначе к чему все? Без закона нет прав, а без них – нет богатства. Хотя нет, оно есть – но только у вождей… которых ненавидят, которым завидуют все, даже ближайшие соратники и друзья. Ненавидят и стремятся скинуть, чтобы завладеть всеми богатствами. А потом – скинут их. И так до бесконечности. Думаешь, Торисмунд, Аттила и все прочие вожди этого не понимают? Жить, как римляне, хотят все – потому что жить так хорошо и удобно.

– А ты умный парень, Амб, – глядя на пустынную реку, тихо произнес Рад. – Жаль будет с тобой расставаться, честное слово – жаль.

Галл опустил глаза:

– Я исполнил для вас то, что обещал госпоже Мелении. И у меня много дел – вернуться обратно в тот город, забрать у матроны договор, оформить барку…

…которую кто-нибудь из рыщущих вокруг диких орд отберет у тебя мечом… или сожжет…

Так хотел сказать вождь, но сдержался. В конце концов, он и сам сейчас был из тех же самых орд. Из гуннов.

Гельвеций Браниг вовсе не являлся простым трактирщиком, как можно было заподозрить, исходя из его основных занятий. Да и выглядел сей представительный господин вовсе не как замороченный обыденными делами хозяин захудалой корчмы, хотя его постоялый двор язык не повернулся бы назвать большим. Обычный двор, маленький, только не совсем постоялый, а, выражаясь по-древнему – гостевой, были когда-то в старину такие у кельтов. Хозяин гостевого двора, обязанный предоставлять пристанище всякому путнику, считался человеком благородным. Конечно, не таким благородным, как военный вождь или вергобрет – избранный народным собранием староста, но все же цена его чести была немалой. Вот и Гельвеций Браниг унаследовал ее с древних времен. Хотя нынче все давно забыли уже, что такое гостевой дом и как следует относиться к его хозяину, однако задевать по пустякам Гельвеция опасались даже магистраты провинции – эдилы, перфекты, квесторы, не говоря уже о буйных галльских гуляках или заглядывающих пропустить стаканчик-другой матросов с речных судов – публики той еще, вовсе благонравием не отличавшейся.

Свои звали его дядюшка Браниг, все другие – господин Гельвеций. Надо сказать, хозяин гостевого дома и выглядел вполне соответствующе. Статный, высокий, широкоплечий, с длинными седыми кудрями, вислыми, на старый галльский манер, усами и небольшой ухоженною бородкою, Гельвеций и одевался всегда пристойно, можно даже сказать, с шиком. Длинная, цвета весеннего неба, туника с искусной вышивкой, коричневые, крашенные дубовой корою, штаны-браки, на шитом мелким бисером поясе – увесистых размеров кошель, бронзовый, украшенный красной эмалью, гребень, кривой кинжал в изысканных ножнах. Пальцы на обеих руках усыпаны многочисленными перстнями и кольцами, на правой руке – серебряными, на левой – золотыми.

Местные дядюшке Бранигу кланялись, уважали не за страх, а за совесть, признавая в нем одного из потомков прежних аристократов, племенной галльской знати, на корню уничтоженной Цезарем.

Гельвеций тоже помнил всех своих предков – как погибли, за кого и почему бились. Не только корчмой – гостевым своим домом – занимался сей респектабельный господин, но и кое-чем другим тоже. Префекты, эдилы и прочие заглядывали в эти маленькие прибрежные городки лишь изредка, а периодически сменяемые имперской властью наместники-старосты (Галлия ведь все-таки являлась провинцией, вернее, даже несколько Галлий – Лугдунская, Цизальпинская, «Косматая») правили здесь лишь в той мере, в какой находили общий язык с добрым дядюшкой Бранигом.

Сам же Гельвеций Браниг, в полной мере ощущая себя хозяином здешних мест, делал для местных жителей все, что мог. И главное – содержал дружину, защищая город и прилегавшую к нему округу – паг – от речных разбойничьих банд, в сезон ничуть не уступавших в жестокости и лиходействе знаменитым морским пиратам. А для того, чтоб защищать, надо было знать, владеть информацией – ибо кто ею владеет, тот бал и правит.

Два года назад вот не подсуетились вовремя, не успели уйти от гуннов – и те сожгли и разграбили город, быстро, впрочем, отстроившийся – все же располагался на самых значимых торговых путях, из Рима и Провинции (так римляне издавна именовали Цизальпинскую Галлию) по Лигеру-реке – к большому и богатому городу Генабум, а уж там – либо вниз по реке – через земли пиктонов – к морю, либо по мощеной римской дороге – на север, в Лютецию, и дальше – в земли белгов. И даже еще дальше – через пролив – в Британию!

Река давала богатство, словно бы не вода в ней текла, а самое настоящее серебро! Только вот желающих поживиться за чужой счет тоже имелось хоть отбавляй. Еще, слава богу, в этот раз, кажется, обошлось – и гунны Аттилы, и везеготские полчища Торисмунда прошли, прокатились мимо, лишь задев городок самым своим краем. Но и того хватило – едва откупились. И вот теперь Гельвеций Браниг много и тяжело думал. Все прикидывал, пользуясь доставленными верными людьми сведениями, все никак не мог понять – а что же, дьявол разрази, будет? Одно знал несомненно: рано или поздно Аттила и Торисмунд схватятся. Кто победит? Скорей, Торисмунд, гунны уже истрепались в северных италийских городах. Хотя, поддержанные восточно-ромейской данью, вполне могут и… Гунны… Гельвеций усмехнулся: кто только так себя не именовал: прибившиеся к Аттиле готы, гепиды, герулы… продолжать можно долго! Сам дядюшка Браниг подозревал, что ни одного «природного гунна» так еще и не видел, хотя беседовал с гуннским посланцем… оказавшимся бывшим греческим купцом и философом, человеком мудрым и сведущим. «Гунны» – лишь удобный предлог свалить все бесчинства на пришлых. Мол, явились откуда-то из далеких адских степей, все жгут, рушат, насильничают… А мы что ж? Мы – готы, гепиды, герулы, франки, бургунды – ни при чем, мы так, погулять вышли. Это все не мы разграбили – гунны. Они, они, злодеи поганые!

Все это после беседы с Приском – так звали того многомудрого посланца Аттилы, остановившегося в гостевом доме по чистой случайности – очень хорошо представлял себе дядюшка Браниг. И столь же хорошо понимал, что любой исход будущей битвы мог стать для городка роковым. Победят гунны – пойдут грабить, растекутся по всей равнине от Генабума до Августорита. Неминуемо заденут и городок… хотя. Могут и не задеть, пройти куда северней, мимо. То же самое касалось и везеготов. Победят – вернутся обратно – опять же, целой ордой своей могут прокатиться через город. Что тоже – чревато. И так нехорошо, и этак – плохо. Куда ни кинь, всюду клин. Вот и сиди, думай.

Вот, как бы сделать так, чтобы, скажем, гунны – если их все-таки разгромят – ушли бы не через долину, а по горам… не такие уж там и высокие горы, есть и проходы, вполне можно пройти в Рецию, Норик, Паннонию. Вернуться в свои родные места…

Тут хозяин гостевого дома совершенно по-детски захихикал: ну, кто бы мог подумать еще лет сто назад, что римская Паннония станет для гуннов «родными местами». А стала ведь! Так уж сложилось, вышло. И совсем не нужно, чтобы то же самое произошло с Галлией. Однако и под властью Торисмунда вряд ли будет лучше. Ну, тот хоть римский союзник… по крайней мере – пока.

Задумчиво подперев голову мускулистой, ничуть не старческою, рукою, Гельвеций сидел за длинным столом своего гостевого дома и пил пиво, в ожидании кое-кого… вовсе не постояльцев, для тех еще был не сезон. Вот недельки через две-три – совсем другое дело. Окончательно успокоится, войдет в свое русло река, подставит широкую спину караванам многочисленных барок. И чего только не повезут! Известняк, вино в амфорах, мед, воск, дичь, пиво в крепких дубовых бочках, железо, олово, медь и другие металлы, и в крицах, и изделия – галльские кузнецы ничуть не хуже германских! А плотники какие? Сказать – руки золотые – ничего не сказать! Недаром все римские повозки (вестимо, из дерева слаженные) до сих пор галльские названия носят.

– Господин! – дюжий слуга, статный кудрявый молодец, по виду даже и не слуга – воин! – заглянув в дом, нерешительно побеспокоил хозяина. – Прости, что отвлекаю от дум…

– Говори, Бретон. Что у тебя там?

– Гости, мой господин.

– Гости?! – Гельвеций обрадованно хватил кулаком по столу. – Так что же ты? Давай, веди их! Давно, давно пора им пожаловать. Ну? Что ты стоишь, словно идол?

– Боюсь, это не те гости, которых ты, господин, ждешь, – поклонился молодец. – Это с реки, с барки.

– С барки? Так, вроде б рано еще… Что за люди?

– Чужаки, незнакомцы.

– Чужаки?!

– Но парень один с ними – Амбрионикс. Ты его, господин, знаешь.

– Амбрионикс? М-м-м… – Гельвеций задумался, тяжело наклонив голову. – Нет, что-то не припомню.

– Да как же, господине! Амбрионикс, лохматый такой мальчишка с барки «Золотой петух». Там еще его родичи, а барка – Мелении.

– А-а-а! Вспомнил! – хозяин гостевого дома хмыкнул в усы и покачал головой. – Ах, Меления, Меления. Богата, далеко не глупа, еще и красавица… и себе на уме. Ты ж, Бретон, кажется, ее хорошо знал, нет?

– Да, мой господин, знал, – слуга неожиданно ухмыльнулся. – И красива она, и умна, и богата, все так. Только…

– Что – только? – Гельвеций пристально посмотрел на парня. – Давай, давай, договаривай, коль уж начал. Может, я чего и не ведаю?

– При всех достоинствах Мелении она, между нами, господин, говоря – курвища, каких мало.

– Не курвища, Бретон, а гетера. Ты слова-то выбирай, чай, не в глухой деревне живем.

– Пусть так – гетера. Но курвища-а-а!!! С кем только не спит.

– И с кем же?

– А с кем только захочет! А чего? Все в округе ей должны, все обязаны, священник – и тот слова против не скажет, не говоря уже о других.

– Сама, говоришь, выбирает, с кем спать? – неожиданно расхохотался хозяин. – Вот так женщина! Молодец! И в делах торговых она сильна, на реке каждая четвертая барка – ее. Не считая, конечно, генабумских. Давно хочу ее к делам нашим привлечь, давно. Ей ведь тоже ни гунны, ни везеготы не сладки – торговлишка-то порушится. Ах, Меления, Меления, дева-краса… Вот что! Надобно мне кого-нибудь к ней послать! И как можно быстрее. Ну? Что мнешься?

– Так гостей-то… пускать?

– Конечно, пускать! У нас ведь гостевой дом, все-таки. И вот что, ты их вели обслужить, а паренька того, Амб…

– Амбрионикса, мой господин.

– Вот, вот. Его ко мне в каморку пришли – для беседы.

Отправив слугу принимать нечаянных постояльцев, Гельвеций Браниг вышел на задний двор, где в глубине яблоневого сада располагался еще один дом, одноэтажный, но выстроенный по римскому типу – с красной черепичной крышей, атриумом, просторной столовой и спальней. Этот вот особнячок дядюшка Браниг именовал по-простому – каморкой, а еще иногда – в зависимости от настроения – кельей. Туда-то рыжий слуга Бретон и привел лохматого парня, барочника… как его… Арм… Амб… Абр…

– Меня зовут Амбрионикс, дядюшка Браниг, – войдя, вежливо представился юноша. – Твой слуга сказал, что ты хочешь меня видеть.

– Хочу, хочу, – Гельвеций показал рукой на плетеное кресло. – Ты садись, садись, парень. О спутниках своих расскажи, уж, не взыщи – поведай. Пиво на столике вот – пей. Свежее, вкусное.

– Благодарю, дядюшка Браниг. А о спутниках моих ты что услышать хочешь?

– Что скажешь. А для начала – кто они, откуда? Зачем к нам пришли?

– Пришли – просто переночевать да кое-что вызнать, – отвечать Амбрионикс начал с конца. – Я их сам сюда позвал и за жизнь и спокойствие поручился.

При этих словах Гельвеций всплеснул руками:

– Поручился, говоришь? Ишь ты!

– Один из них мне жизнь спас… Правда, мы с ним уже поквитались.

– Так кто же они? Готы? Гунны?

– Гунны… но не все. Есть и готы, есть и словене.

– Кто-кто? – удивился дядюшка Браниг. – Помнится Приск рассказывал про склавин… Так это они, выходит?

– Сло-вене – так они себя называют, – Амбрионикс все ж таки потянулся к пиву – ну, какой же галл откажется от пенной кружки?! – Что значит – «ведающие слово». Остальных они «немыми», «немцами» кличут.

– Оно понятно, – хозяин гостевого дома кивнул. – Как римляне всех варварами обзывают. Тех, кто не по-латыни говорит – «вар-вар-вар» – непонятно. Так зачем ты их привел? Нет, не отвечай, я сам скажу.

Гельвеций хитро склонил голову набок и продолжил:

– Тебе и твоим спутникам что-то от меня надо – не так?

– Так, – согласно кивнул юноша. – Ты словно мысли читаешь, дядюшка Браниг!

– Хэк! Поживи с мое, парень. Так ты еще не сказал, что надо-то?

– Им надо знать, где найти гуннов… и сопровождающих их купцов, – выпалил Амбрионикс. – А я знаю, что только ты это ведаешь. Никто лучше тебе не…

– Ну, ладно, ладно, – хозяин гостевого дома махнул рукой. – Может быть, и помогу, чем смогу. Гуннов, говоришь, ищут? Ты сам-то с ними пойдешь?

– Скорее всего, – парнишка опустил голову.

– Вижу, вижу, – засмеялся Гельвеций. – У тебя там какое-то свое дело, а с этими просто легче, так?

– Ну, дядюшка…

– Помолчи, а то ведь врать сейчас станешь. Ты ведь у них заместо проводника, нет?

– Почти. Я не очень-то знаю те места, что далеко от реки.

– Будешь знать! – дядюшка Браниг прихлопнул ладонью по столику, отчего вся, стоявшая на нем посуда – две деревянные кружки, крынка с пивом и большое серебряное блюдо с толстыми ломтями белого пшеничного хлеба, щедро политыми медом, – подпрыгнула, едва не свалившись на пол.

– Я скажу тебе все проходы в дальних горах, там, где Бибракте, священная крепость эдуев… наших давних врагов. Ты ведь из битуригов, парень?

– Да, так. Но, Бибракте – это же очень далеко, дядюшка Браниг! Неужели гунны уже там?

– Не там. В долине. Но, если Торисмунд разгромит их – уйдут именно туда. Должны уйти. Ты меня понял?

– Вполне, – Амбрионикс сглотнул слюну.

– Ну и молодец, – довольно покивал Гельвеций. – Голью-то пиво не хлебай – опьянеешь. Возьми вот, хлебушек – вку-усный.

– Благодарствую, дядюшка. Так что же – я должен увести гуннов через земли эдуев?

– Так, мой дорогой. А что?

– Не знаю… – юноша с сомнением покачал головой. – Не знаю, получится ли у меня, выйдет ли? Кто я такой, чтоб меня послушал сам Аттила?!

– Не тебя, так других послушает, – хозяин дома пригладил усы. – А ты уж думай, как все устроить. Ты ж умный парень, Амбрионикс! И отец твой – а его я хорошо знал – тоже не был дураком, жаль, погиб рано.

– Хорошо, дядюшка, – облизав липкие от меда пальцы, промолвил гость. – Сделаю, что смогу.

– Вот-вот, сделай. Очень тебе большая благодарность за это будет… от всего нашего общества.

– Сделаю, – еще раз кивнул юный галл. – Но у меня еще одна просьба будет.

– Говори.

– Моя барка. Я бы хотел ее пока оставить у вас.

– Оставляй. И не беспокойся, за нею присмотрят. Все у тебя?

– Все, дядюшка.

– Тогда ступай, – Гельвеций поднялся на ноги и махнул рукой. – Пейте, ешьте – сегодня я вас угощаю. Но завтра утром вы должны уйти. Отправиться в путь… понимаешь, о чем я?

– Я все прекрасно понял, дядюшка! – прижав руку к груди, Амбрионикс поклонился и вышел.

Посмотрев ему вслед, хозяин гостевого дома (а по сути – теневой магистрат этих мест) уселся обратно в кресло и, смачно хлебнув пива, задумчиво покрутил ус. Этот жест вовсе не шел ему – так юные девушки, о чем-то втайне мечтая, наматывают на палец локон.

Впрочем, Гельвецию сейчас было не до жестов – ситуация с этими гостями-гуннами была гораздо более зловещей, нежели казалась. Пришельцев мало – наверняка их уже заметили, возможно – да и скорее всего – уже была стычка и не одна. А молодому битуригу что-то от них надо, что-то свое, в данный момент не очень важно – что. Главное, судя по всему, пришельцы ему доверяют, вынуждены доверять, похоже, что больше и некому. Это хорошо, очень хорошо, парня можно использовать… нужно использовать, тем более он на все согласен. Свой! Но, вот почему-то связался с чужаками… А может, убить их всех от греха подальше?! Можно… В другие, более спокойные времена Гельвеций так бы и сделал, потом замолил бы грех – не такой уж и великий. Чай, не родичи и не соседи, чужаки из дальнего далека – хуже врагов извечных эдуев. Да-а, в хорошие-то времена можно было б от пришельцев избавиться… но не сейчас! Нынче таких бродячих шаек, что грязи! Кого только нет – германцы, гунн, ромеи… теперь вот – словене какие-то. Кинжалов на всех не хватит! Избавишься от этих – другие объявятся. И какой тогда смысл убивать? Никакого. Убивать – никакого. А вот использовать… Словно сама судьба их послала! Не забыть в подробностях обсказать Амбриониксу путь. А может, дать им еще одного проводника? Нет, варвары хитры и подозрительны, вряд ли они будут доверять незнакомцу. А вот этому мальчишке битуригу, похоже, более или менее верят. Хотя гунны – враги. Но и везеготов вряд ли можно назвать друзьями. Временные союзники. Сейчас – союзники, а потом… Сколько волка ни корми…

А мальчишка не дурак, нет. Не стал таиться, сразу пришел к кому надо – знает, на чьей земле оказался, ведает – ежели что – достанут. На этом участке реки везде свои люди. Глаза и уши, а при надобности – и мечи.

Чьи-то шаги послышались у дверей. Неслышно распахнулись створки. Поставив кружку на стол, Гельвеций резко обернулся:

– Чего тебе, Бретон?

– Явилась Керновия.

– Господи! Ну, наконец-то! – радостно сверкнув глазами, воскликнул старик. – Что ж ты стоишь-то? Веди ее скорее сюда, веди!

– Она здесь, мой господин. Ждет…

Пошире распахнув дверь, слуга пропустил в дом босоногую девчонку в длинной изодранной тунике непонятного цвета. Лохматую, большеглазую…

– Здравствуй, дядюшка Браниг.

– Аа-а-а! Заходи, заходи, девочка. Давно тебя дожидаюсь. Садись, садись. Поди, голодная? Эй, Бретон, скажи, пусть там принесут с кухни чего-нибудь. И вина захватят, того, римского. Любишь, девочка, вино? По глазам вижу, что любишь. Ну, как матушка Арнавия? По-здорову ли?

– Да слава Господу, здравствует.

– Чего велела передать?

– Много чего, дядюшка, – Керновия прикрыла глаза. – Я все наизусть выучила. Сказывать?

– Говори, говори, дева. Или, может, все ж таки сначала поешь?

– Не, покуда не буду, – девчонка смешно наморщила нос. – А то забуду все. Ну, вот… Не я говорю сейчас с тобой, дядюшка Браниг – матушка Арнавия поклон тебе шлет и передает следующее…

Гельвеций слушал посланницу, нервно покусывая ус. Керновия говорила все, что знала Арнавия, настоятельница дальней обители в горах меж землями эдуев и секванов. Совсем недалеко от Бибракте – языческого древнего капища – находился сей небольшой монастырь, один из первых в Галлии… да и вообще – первый. В Бибракте до сих пор, к ужасу матушки и богобоязненных сестер ее, приходили нерадивые христиане – галлы, испрашивая милостей старых богов. Потом – нечестивцы! – заходили и в монастырскую церковь, где долго и усердно молились… о том же, о чем просили и своих языческих демонов. И Христа просили… и этих… полагали, что так надежнее выйдет. Много всякого народу приходило, и харчевней при монастыре никто не брезговал – сестры готовили хоть и по-простому, да зато вкусно и сытно. Вот потому-то матушка Арнавия много чего знала. Обо всем, что в округе творится, судить могла… не раз уже посылала Керновию к дядюшке Бранигу – Гельвеций с матушкой с давних пор знакомы были, а Керновия, послушница юная, некогда невдалеке от Генабума жила. И народ ее – карнуты – с битуригами в давние времена дружно жили, а вот с эдуями – бывало, схлестывались. Ну, да с той поры много в Лигере воды утекло. Весь род Керновии вырезали… то ли гунны, то ли готы, поди теперь, разберись. Просто вылетели из ночной тьмы всадники с пылающими факелами, с ходу окружили деревню, подожгли… В полон никого не брали – убивали, насиловали, изгалялись… потом исчезли в ночи, так же быстро, как и появились. Только деревни уже не было, а был лишь костер, охвативший пол-леса. Как Керновия тогда уцелела – бог весть. Пристала к паломникам – те шли в Бибракте. И она с ними пошла. Однако через пару лет сердце не выдержало – вернулась девчонка в родные места, помолилась, крестик на всех поставила – сама все сладила, хоть и казалось, что немощная, а топором не хуже любого плотника управлялась.

– Так ты, милая, говоришь, Аттила-рэкс встал с войском в долине?

– Так сказала матушка. А она зря болтать не будет. В долине, меж землями эдуев и сенонов ждет Аттила-повелитель врагов своих везеготов.

– А Торисмунд о том знает?

– Знает и войско свое огромное в ту долину ведет.

– И ты туда пойдешь, девица, – прищурившись, покивал Гельвеций. – Сначала туда, потом – в Бибракте. Тайно пойдешь, человечку моему проводником станешь… а он уж – других поведет.

– Хорошо, дядюшка, – Керновия отбросила со лба волосы. – Только ты мне допрежь всего покажи своего человечка… Не из тех ли он молодцев, что сейчас сидят в твоей трапезной?

– Ты их знаешь? – вскинул брови хозяин дома.

– Да. Эти парни спасли меня от друида.

– Друид?! Фримаск опять здесь?

– Нет, дядюшка, это был не Фримаск, – покачала головой девушка. – Фримакс-друид давно уже отправился на поиски бургундской девы. Хочет подарит ее Аттиле, получив взамен поддержку в своих языческих делах.

– Да-да, я знаю, – Гельвеций мрачно кивнул. – Скрывающиеся по лесам и урочищам мерзкие языческие жрецы втайне мечтают воскресить свою древнюю веру. Почему-то надеются на Аттилу.

– А почему б им на него не надеяться, дядюшка? – Керновия округлила глаза. – Аттила – язычник и друиды – язычники. Рука руку моет.

– Аттила, милая моя, такой язычник, что, может быть, завтра станет христианином, если уже им не стал. А потом снова перейдет в язычество. Поступит так, как ему будет выгодно. Выгодно ли ему будет помогать жрецам? Если победит – пожалуй, да. Если же проиграет – на черта они ему сдались-то? Так ты говоришь, это был не Фримаск.

– Нет, дядюшка. Оллам Гийот его гнусное имя. Он шел за мной по пятам из Бибракте, со всеми своими людьми.

– Следил за тобой?!

– Не думаю, – Керновия задумчиво опустила ресницы, длинные и пушистые. – Если так – он мог меня и раньше схватить. Нет. Он шел сюда по каким-то своим делам, мы столкнулись случайно.

– Ясно – по каким. Наверняка тоже ищет Аттилу! Его тут многие ищут. А что, нечестивый Оллам Гийот уже стал друидом?

– Вряд ли, – дернула плечом девушка. – Он так в оватах и ходит, иначе б не носил зеленое.

Оват… Гельвеций про себя усмехнулся. Первая ступень посвящения друидов – немного колдовства, немного медицины, немного астрономии, музыки. Так все, на ученическом уровне. Вторая ступень – бард – это уже куда более основательные знания и небесно-голубые одежды. И бард должен был запомнить двадцать тысяч священных стихов! И продекламировать их в любое время, хоть спозаранку с постели стащи.

Дальше, после бардов, шла уже последняя степень посвящения – собственно друиды – религиозные учителя и маги. Оллам Гийот еще до них не дорос. До барда-то не дорос, видать, стихи учить лень.

– Ты все поняла, девочка?

– Поняла, дядюшка Браниг. Только… – Керновия вдруг замялась, видать, хотела что-то сказать или спросить. Что-то такое, не совсем даже приятное… Гельвеций давно понял – что. Улыбнулся, потеребил усы:

– Об обители не беспокойся, дщерь. Человека верного пошлю – предупредит матушку, укроются сестры от гуннов. Хоть даже вот здесь, у меня. А денег на восстановленьи обители я дам, пусть матушка Арнавия не сомневается. Лишь бы гунны ушли! Тем путем, который ты им укажешь. Все сказала?

– Все, дядюшка.

– Ну, ступай. Вечерком посидим втроем – я, ты и мой парень, которому ты в пути помогать будешь. Тайно пойдешь, не с ними. Сдюжишь одна-то, не забоишься?

– Ой, дядюшка, в первый раз, что ли? И вообще, ты же знаешь – я ничего не боюсь.

– Во-от и славно.

Выпроводив девчонку, Гельвеций допил пиво и, вытерев рукавом туники усы, громко позвал слугу:

– Вот что, Бретон, сыне. Пойдешь в Бибракте. Знаешь ли путь?

Слуга поклонился:

– Немного ведаю, господине. А там, дальше, спрошу.

– Паломником пойдешь. А что встречным говорить – о том соображай сам. Кому скажешь – в монастырь, в церковь, а кому – в рощу священную, бесов потешить.

– Бесов?!

– Ну, этих… старых богов. Сегодня же и отправляйся, не мешкай. Скажешь лодочникам – перевезут на тот берег. Все, что нужно – возьми. Матушку Арнавию предупредишь, чтоб уходила с сестрами, переждали гуннов. Сам – сюда вернешься, а ежели захотят – и монахинь с собой приведешь. Письмецо я тебе дам – к матушке. Спрячь понадежнее, да смотри, не потеряй по дороге.

Вариск сразу заметил, как, выйдя от хозяина, изменился Бретон. Как вмиг сделался каким-то загадочным, словно бы ему поручили какое-то важное дело. А верно, и поручили. Вообще-то, Вариск следил не за ним, а за девчонкой, той самой, о которой говорил друид Оллам Гийот. Пусть пока не друид… но скоро будет друидом. О, Оллам Гийот много чего обещал сыну нищего вольноотпущеника, безродному приблуде, прибившемуся к могучему роду Гельвеция Бранига. Неказистый подросток, низкорослый, с большой головой, слишком большой для столь тщедушного тела, Вариск с детства ощутил на себе всю несправедливость этого мира. Ну, почему, почему одним так везет, а другим – увы. Кто-то сразу же при рождении получает все – положение в обществе, богатство, связи. Тут же – ни-че-го! Почему так несправедлив мир? Разве он, Вариск, не молил денно и нощно Господа о помощи? Чтобы раз – и сделаться вдруг богачом! Вот так, сразу. А почему бы и нет? Господь, он ведь всемогущий.

Увы, увы, не давалось парню богатство, да и об уважении речи не шло – ну, кто будет уважать мелкого никчемного служку? Прислуга, она и есть прислуга. Правда, как-то один знакомец, Амбрионикс, звал матросом на барку. Но матрос – этот ведь не богач. Всю весну и лето, и большую часть осени – на реке, в сырости. Да и работа – это не в харчевне прибираться да разносить гостям пенные кружки. Веслом, поди, поворочай-ка! Да еще разбойники нападут, или, не дай бог, захлестнет набежавшей волною. И богатство… где оно у матросов-то? Разве что стать хозяином барки… так опять же, для этого деньги нужны. Амбриониксу, вон, повезло, чучелу лохматому – ишь, сидит, хвастает! Барка теперь у него своя. Госпожа Меления запросто так подарила. Эхм… Повезло дураку – палец о палец не ударивши, получил судно! Ему б, Вариску, так повезло. Так нет, чего там… Не помогает Господь, и святые не помогают, сколько их не моли.

Обычно молчаливый, Вариск как-то прошлым летом пожаловался на свою жизнь у пристани. Там, на бревнах, обычно сидели всякого рода людишки – коротавшие время матросы, просто зеваки да удящие рыбу мальчишки. В шары играли, в кольца… толковали и об удаче – мол, капризная эта матрона, не всякому дается. То и парень один подтвердил, по виду – странник. Лицо узкое, волосы стрижены коротко, нос – большой, вислый, а глаза вообще непонятные – снулые, как у рыбы или вареного рака. Это уже потом, попозже, узнал Вариск, что парень этот – друид, а тогда так, о жизни разговорились. И так ловко знакомец новый беседу строил – о себе почти ничего и не рассказал, зато о Вариске почти все вызнал. Посочувствовал, да, невзначай как бы и совет дельный дал: ты, мол, об удаче других богов помолить попробуй. Тех, старых: Тараниса, Езуса, Эпону… да у каждого племени свои боги были. Да не просто так помоли, принеси жертву. Принесешь… а потом мы с тобой снова вот здесь, на бревнышках, встретимся. Может, что-то и сладим.

– А что сладим? – Вариск почему-то разволновался.

Расхохотался Оллам Гийот, но необидно, а весело:

– Жертву сперва принеси, а там увидишь.

Слуга и принес жертву. На хозяйском дворе украл утенка, за городом, у старого дуба, голову ему свернул, посыпал пыльцою омелы – как знакомый новый велел.

Назавтра пришел к пристани – друид (оват – так правильнее, ну, да простому-то человеку без особой разницы) его уже там ждал. На, говорит, тебе, уважаемый дружище Вариск, серебряшку. Целый денарий дал!!! Просто так, ни за что подарил – старые боги, говорит, попросили. Денарий! Этакого богатства у служки отродясь не было, да и не только в деньгах дело было: «уважаемый дружище Вариск» – никто так парня не называл еще. Никто и никогда. А друид – оват – вот, пожалуйста… А потом, прощаясь, попросил кое-что. Посматривать внимательно за тем, что на гостевом дворе делается. Кто приходит, кто с хозяином уединяется, о чем разговоры ведут – ну, это уж, ежели удастся подслушать, а не удастся – так что ж, друид не настаивал. Но намекнул – за сведения эти награда будет. Может, денарий, а может, и золотой – солид!

Вариск обрадовался, эко, счастье-то посветило! Шутка ли – солид. На эти деньги много чего можно купить… даже – если хорошенько поторговаться и знать, у кого – красивую молодую рабыню, с которой потом делай что хочешь. Это Христос утверждает, что «что хочешь» – даже с рабыней нельзя, а старые-то боги – наоборот совершенно. И друид эту идею одобрил, правда, напомнил, что рабыню-то хорошо бы в жертву богам принести, а они уж всяко в долгу не останутся. Вариск и сам понимал, что не останутся… только вот на рабыню-то еще заработать надобно было.

Вот и зарабатывал, все, в гостевом доме творившееся, фиксируя, запоминая – на память, слава древним богам, от рождения не жаловался. Дело простым оказалось – ну, кто служку мелкого или раба всерьез воспримет? Для сильных мира сего не толок слуга, а и любой бедняк – не человек, а предмет мебели – сбегай, принеси, подай. Вот и не опасаются слуг – мелют языками, остается только – молчком-молчком – шастать: то пива кувшин принести, то рыбинку жареную на серебряном блюде, а то и так – застыть недвижною статуей: чего, мол, изволите?

С друидом Вариск встречался нечасто – зимой тот вообще не захаживал, а по весне был вот, раз и нынче опять явился. Сказал, мол, вдруг, да объявится у Гельвеция некая девка, Керновия именем – так чтоб про нее доложить. Что служка и собирался сделать в надежде… уж на денарий – точно, а вдруг, да и солид выгорит?!

Было, было уже, что рассказать друиду: и о пришельцах, Амбриониксом-лодочником приведенных, и о той самой девице Керновии. И о Бретоне – рыжем слуге. Слуга-то слугой, но все в гостевом доме знали – хозяин к нему благоволит, за верного человека держит. Так Бретон-то и был – верный. И давно уже искоса на Вариска поглядывал. Вот и сейчас:

– Эй! Ты что тут вынюхиваешь, парень?

– Ничего. Просто посуду принес.

– Смотри у меня! Видел я, с кем ты на пристани болтал. Смотри-и-и-и!

Вариск тут же похолодел – неужели Бретон заметил его встречу с друидом? И откуда он знает жреца? Интересно, доложил ли уже хозяину? Если не доложил, так доложит, гнусный господский пес!

Уходить… Уходить надо! Жизнь свою спасать – если что не так, Гельвеций Браниг пытать прикажет, а пытки Вариск не выдержит… да и не собирался выдерживать, запаниковал, по двору, словно пес, рыскал, оглядываясь. Сказал Бретон господину?

Эх, что ждать? Бежать надобно! С друидом на том берегу, в священной роще, встретиться – так тоже можно было, знал Вариск – где-то там, рядом, обитает Оллам Гийот, сюда, к пристани, на челноке добирается. Некогда, некогда жреца ждать! Нутром чуял парень: останется – тут ему и кранты. Дрожал… аж на лицо стал бледный. К слову сказать, храбрость – она никогда к числу Варисковых добродетелей не относилась.

Улучив момент, слуга выскользнул со двора и, оглядываясь по сторонам, со всех ног бросился к пристани. Там долго не задержался, проскользнул за городскую стену, к бревнам, что с прошлого года для ремонта причала приготовлены были, да вот, не понадобились пока, гнили. Там, в бревнах-то, тайник у Вариска был – праща лежала. Хорошая праща, боевая, а к ней – не только всякие камешки, но и металлические римские ядра – «пули». Шагов с полусотни попадешь такой пулею в голову – и наповал.

Вариск камни метать наловчился – каждый удобный момент сюда прибегал, тренировался. Меч, копье, дротик – это все не то, не для него оружие – здесь врагам в лицо смотреть надо, слишком уж он близко, враг. А ну как не сладишь? Иное дело – лук со стрелами или вот, праща – при нужде и из-за кусточков пульнуть можно. Улучить нужный момент, подгадать, да – из засады… Красота! Всех недоброжелателей своих можно извести, если действовать грамотно. И праща тут – самое оно то. Лук – хуже, громоздок слишком, заметен. Пращу же ременную – вокруг пояса обмотал, набил суму камнями… Как вот сейчас и сделал Вариск. С оружием-то оно сподручнее, не так страшно. Еще и леску из конского волоса с собой взял, и крючки, и грузила – рыбу ловить, не голодать же. И – огниво, само собой – огниво. Хорошее огниво из Норика, что не меньше норикских скакунов по всем имперским провинциям славилось. Огниво это Вариск как-то по зиме еще у одного из захожих паломников-пилигримов спер. А и поделом – не разбрасывай вещи свои где ни попадя, всякая добрая вещь пригляд любит.

Спустившись к реке, к рыбацким лодкам, лежащим на песке кверху днищами, словно какие-нибудь выползшие на берег морские звери, парень живенько выбрал ту, что покрепче, огляделся по сторонам да, крадучись, спустил челнок на воду, досточку там же, у бревнышек, вместо весла присмотрел. Украл челнок, так уж вышло. А почему б и нет? Местные-то жители Вариска за человека не держали – слуга он есть слуга, так почему он их людьми считать должен? Он для них никто, и они – для него. Каждый сейчас сам по себе, жизнь такая. Лишь бы не углядели, лишь бы не поймали, сволочи, в погоню бы не пустились.

Вариска трясло – раньше он как-то и подумать не мог, что до такой степени ненавидит всех местных. Вроде бы всю жизнь среди них… а вот, поди ж ты!

– Сволочи все кругом, гады ползучие, – так, или примерно так, шептал парень, сталкивая краденый челнок на воду.

Столкнув, забрался, заработал веслом-дощечкой, удаляясь от низкого берега все дальше и дальше.

Напрасно волновался беглец. Кругом было спокойно и тихо. За дальним лесом клонилось к закату солнце, отражаясь в реке, плыли по бледно-голубому небу розоватые облака, похожие на ягодный застывший кисель. Пахло вылезшим после недавнего теплого дождика щавелем и мятой. Неподалеку, на заливном лужку, утробно мычали коровушки, выпущенные попастись на первую травку; а вот где-то вскинулся, залаял пес. Не здесь залаял, далече.

Сколько можно Вариск держался излучины, а уж дальше погреб наобум – заметят, так заметят. Хотя – и не должны были: места здесь не рыбные, да и вечер, вот-вот тьма опустится. Оно и хорошо – не заметят.

Уже на середине реки беглец оглянулся, бросив прощальный взгляд на затаившийся в вечерней тиши городок, казавшийся отсюда маленьким, тихим и мирным. Да он и был такой, только вот Вариск сейчас не воспринимал этого. Все люди, жители Юлиодума, которых он когда-то знал, казались ему гнусными чудовищами, унижавшими его каждый день, каждый миг, всегда и повсюду. О, как он их ненавидел! Кто бы спросил – почему? Но кому какое дело, что творится в душе рабов и слуг?

– Чтобы вас гунны пожгли! – выравнивая снесенный течением челн, искренне пожелал землякам беглец и, ухмыльнувшись, зло сплюнул в воду.

Какое-то время Вариск молча греб, наконец-то полностью отрешившись от всех своих невеселых мыслей. Потом, устав, положил импровизированное весло на колени, обернулся.

– Дьявол! Этот еще откуда взялся?

Из-за излучины, со стороны городка, показалась лодка. Кто-то греб от души – лодка быстро приближалась.

Погоня!!! А что же еще-то? Заметили, гады.

Сердце беглеца ушло в пятки, и куда-то в низ живота провалилась душа. Погоня… Да-да, это за ним – куда же еще-то? Вон как разогнали лодчонку – вынеслись уже и на середину реки. А зачем? На тот берег сейчас вроде бы никому ни зачем не надо. Значит, все верно за ним. За ним погоня! Эх, суки… Врете! Не нагоните! Не возьмете!

Вложив все свое отчаянье в последний порыв, Вариск заработал веслом как проклятый. Едкий холодный пот тек по щекам, ломило мускулы и спину – парень ничего не чувствовал, а только греб, греб, греб. А в голове все стучало: быстрее, быстрее, быстрей!

Он боялся сейчас даже оглядываться – вдруг преследователи уже рядом? Вот-вот зацепят багром… или просто пустят стрелу в спину. Ах…

Машинально пригнувшись, парень стиснул зубы, моля тех, языческих, древних богов. Тараниса, Езуса, Эпону. Были ли они богами его племени, его народа? Бог весть… Но Вариск не знал других и молился этим. Молился и греб. Истово, как раб на римской либурне. И – как и раба – беглеца гнал вперед страх.

Длинная тень бежала впереди челна – за спиною садилось солнце. А впереди… Вариск поднял голову – впереди, неожиданно близко, показались вересковые кусты и заросли ивы. Берег! Неужели – доплыл?

Парень все же не выдержал, повернул голову, бросив назад быстрый подозрительный взгляд… показалось, будто преследующий его челнок чуть отклонился в сторону. Да-да… вон туда, к старым мосткам. Преследователям там гораздо удобнее высадиться.

Ладно. Попробуйте еще поймать!

Прыгнув на отмель, беглец пробежал по воде несколько шагов и скрылся в ивняке. Боги!!! Старые боги помогли! Вот он – берег. Однако не надо забывать о погоне.

Немного переведя дух, Вариск взобрался на свисавшую над самой водой кручу, осторожно подполз к краю, выглянул из ракитника. Чужая лодка уже оказалась рядом. Вон она, у мостков, только протяни руку. И в ней – один гребец. А почему один?

О, боги… Не поверив глазам своим, слуга присмотрелся.

Бретон! То-то его рыжие вихры показались такими знакомыми. Так вот оно что! Вот в чем дело-то. Бретон сам решил выследить и поймать беглого. Самолично! Схватить, притащить к хозяину, швырнуть под ноги, на пол. Господин верного Бретона похвалит, а как же, может быть, даже наградит. А беглеца… беглеца прикажет выпороть на конюшне. Выпороть? Ну, не-ет!

Больше не думая, Вариск отвязал с пояса пращу, сдернув котомку с плеча, вытащил римскую литую «пулю». Встал, раскрутил… и, уже отпуская удерживающую «пулю» веревочку, громко и насмешливо крикнул:

– Эй, Бретон! Не меня ли ищешь?

Знал, что не промажет.

Бретон удивленно обернулся…

И, получив железным шариком в лоб, беззвучно повалился в воду.

Немного выждав – а вдруг преследователь все же не один? – беглец осторожно спустился к мосткам и, воровато оглядываясь по сторонам, перевернул лежащее в воде тело. Ухмыльнулся – мертвее мертвого!

И тут же снял с пояса ножик, гребень и ложку – чего добру пропадать? А, развязав найденный в челноке мешок с едой, обрадованно расхохотался и воздел глаза к небу:

– О, великие древние боги, клянусь, я возблагодарю вас за все, дайте только срок!

Вариск сейчас чувствовал себя героем – еще бы, справиться с таким врагом, как Бретон – это многого стоило. Правда, вопрос, был ли Бретон врагом, вовсе не занимал сейчас слугу. Скорей, занимало другое – добыча! Костяной гребень, нож в широких ножнах… Пояс! Как он мог забыть про пояс? А вдруг там что-то зашито, спрятано? Услужливое воображение тут же нарисовало сверкающие золотые солиды! Много, много, много!

С трудом сняв с убитого пояс – труп-то оказался тяжел, пришлось повозиться! – Вариск жадно распотрошил его ножом, точно так же, как потрошат рыбу, какого-нибудь угря или щуку. О, разочарование слуги было велико! Никаких золотых монет в поясе, увы, не оказалось. Даже серебрях – и тех не было, даже завалящих медяшек. Только какая-то пергаментная грамотка, письмо, которое беглец с досады уже собирался швырнуть в воду – читать-то все равно не умел.

– Эй, эй, постой, уважаемый друг!

Вариск резко обернулся… и губы его расплылись в улыбке:

– О, мой друид! Ты здесь… я спасен! Помогли древние боги!

– Спасен? – рачьи глаза овата сверкнули неподдельным интересом. – Кто этот парень, которого ты так ловко угостил камнем?

– Не камнем, о, мой друид, а настоящею римскою пулей! Я вынужден был бежать, а он… Это Бретон, доверенный слуга Гельвеция Бранига.

– Ах вон что! Поистине ты заслужил поощрение, парень! Дай-ка сюда грамоту… Гм… «Матушке Арнавии от Гельвеция из Юлиодума поклон…»… Да! Поистине – заслужил!

Глава 10

Начало марта 453 г. Галлия

Красный череп и зеленый друид

Небольшой отряд Радомира (все, что от него осталось) продвигался по неширокой тропке, одной из тех, что используют охотники или пастухи, гонящие меж кряжистыми вязами стада густошерстных коз. Тропинка то взбиралась на холм, с которого, в редколесье, открывался чудесный вид на такие же точно холмы, вблизи – зеленые или желтые от цветущего дрока и одуванчиков.

Весна нынче выдалась в Галлии ранняя. Чуть дальше – холмы изумрудно-голубые, а совсем далеко, у линии горизонта – густо-сиреневато-синие, как грозовые тучи, частые гости в здешних местах.

Могучие дубы, платаны и вязы, увитые одичавшей виноградной лозой, ломоносом и жимолостью, мощными своими корнями цеплялись за холмы, возвышались, горделиво шумя кронами, словно бы стойкие воины, непоколебимо стоявшие на страже этих мест, пожалуй что, красивейших во всей Галлии. Перелески, рябиновые и кленовые рощицы, орешники, заросли ольхи, ивы и липы, полные птичьего гомона и золотисто-зеленого веселого солнца, сменялись пахучим многотравьем лугов с журчащими ручьями, полными после короткой зимы. Многочисленные речушки, сливаясь, несли свои воды в Лигер, а часть – в другую реку – Секвану, что, охватывая своим течением Лютецию, маленькую, но грациозную столицу паризиев, медленно и привольно текла на север, впадая широкой дельтой в пролив, отделявший континент от Британии.

Все вокруг не могло не радовать глаз: буйная весенняя зелень, ручьи, журчащие под изумрудным полом лесов, покрытые невесомой сиреневой дымкой, холмы, красные далекие горы…

Одно тревожило – нигде не было видно полей, знаменитых пшеничных полей Галлии, ни озимых, ни приготовленных под распашку.

– Поля там, в долине, – вдохнув полной грудью, оглянулся Амбрионикс.

Как проводник, он шел впереди всех, а сразу за ним шагал хевдинг, не раз и не два уже вспомнивший о гуннских лошадках, пусть неказистых, зато неприхотливых, выносливых, быстрых. Да, конечно, гуннская лошадь – это не изящный скакун, выведенный коневодами Норика или Белгики, но такие скакуны – как ручной сборки «Роллс-Ройс», товар дорогой, штучный. Иное дело – степные лошаденки гуннов – как старая да ржавая вазовая «четверка» – рычит, стучит, но тянет и много чего может увезти.

Не было никаких лошадей, увы, и гуннские-то не каждому были по карману, не говоря уже о всех прочих, в общем-то, кочевники-гунны и привели с собой в Европу коней, которых раньше там было довольно мало, почти и совсем не было. Местные купцы и крестьяне вполне обходились мулами, лошадей использовали лишь аристократы-вожди да особо приближенные к ним дружинники, тоже люди не бедные. Мало приобрести коня, его еще и содержать надо – а это дело затратное, не каждому воину по кошельку.

И все же, все же… были бы лошади – давно бы уже гуннов нагнали!

В очередной раз взобравшись на холм, тропинка разбилась на три части. Одна шла прямо, через буковую рощу, разбавленную обильную желтизной омелы, другая поворачивала направо, змеясь меж янтарными, пахнущими разогретой на солнце смолой, стволами кривобоких сосен, третья круто забирала влево, к реке, скрытой от глаз густым ракитником и холмами.

Остановившись у развилки, проводник (как показалось князю – озадаченно) взъерошил и без того лохматую шевелюру и, обернувшись, бодрым и уверенным голосом предложил устроить привал.

– Место уж больно хорошее, вождь, – улыбаясь, пояснил галл. – Привольно, и всю округу видать – никто незаметно не подберется. А вон там, за буками, озеро.

– Я вижу, что озеро, – Радомир задумчиво посмотрел на своих. – Ну что, парни? Отдохнем малость?

Дружинники радостно загомонили – еще бы, утомились, шли-то с самого рассвета, без остановки, без роздыху. Третий день уж шли и до сих пор не встретили пока ни единого человека. А вот заброшенные деревни по пути попадались, и – видно было – оставленные совсем недавно. Наверное, местные жители, заслышав о везеготах и гуннах, поспешили перебраться со всем своим скарбом в какие-нибудь более безопасные места. А что сожгут их дома-хижины? Да и черт с ними – галлы великолепные плотники, а домишки у них такие, что заново построить недолго, достаточно только на руки поплевать да за топор взяться.

– Так что, княже, привал? – подойдя ближе, на всякий случай переспросил Скорька Заячьи Уши.

Обычно словене стригли волосы кружком – «под горшок» – и тут, в походе, поступали точно так же, а вот Скорька, по примеру местных галлов, отрастил себе патлы ничуть не хуже, чем у Амбрионикса, уши свои лопухастые под ними спрятал, как когда-то Джордж Харрисон, совсем гарным хлопцем стал, любая девка оглянется.

Радомир хмыкнул:

– Привал, привал, отдыхайте. Вон озеро, наберите воды да искупайтесь. Солнце который день блещет – водица нагрелась.

– Обедать, князь, будем?

– А как же! Дичь какую-нибудь либо рыбину запромыслите.

– Ну, за этим дело не станет!

Рад искупался первым. Сбросив с себя одежку, вбежал, бухнулся в холоднющую воду, охнул, нырнул, переплыл пару раз небольшое лесное озерко и, завидев своих, выбрался на берег. Уселся на коряжину, подставляя плечи солнцу. А озерная водица уже вскипела от бросившихся в нее тел! Словене, готы… Вот – Серый Карась, плывет на спине… и здоровый же парень! Не такой, конечно, здоровый, как дурачок Муму, но все же – сила есть. И вовсе не по принципу – «ума не надо». Умный парень Карась, задумчивый, все себе на уме. Вроде бы и подчиняется князю беспрекословно, но… все как-то с подковыркой, с усмешкою. Может, считает Радомира виновным в гибели своих сотоварищей, в особенности – Хомута Гунявого, с которым всегда корешился. Ну, тут уж дело такое – бой! Сегодня жив, завтра – нет. Знали, на что шли… какие тут могут быть обиды? Иксая больше жаль – парень, можно сказать, только жить начал, из рабского состояния выйдя. Да уж… Не считая самого князя, из словен только и остались, что Карась да Скорька, да еще один молчаливый парень по имени Горност. От «горностая», что ли? Этот вот Горност – жилистый, чернявый, с небольшою бородкою – всегда на особицу, сам по себе, держался, ни за кого особо не держась. Неприметный такой парень, с дальних пастбищ пастух.

Готов тоже немного – Хукбольд да Видибадьд с Фрезом, вот и все готы. Да еще Миусс-гунн… да Амбрионикс – только тот – на особицу.

Вот и сейчас проводника что-то видно не было, видать, шастал по окрестностям, выбирал дорожку. Радомир не раз уже замечал некие в поведении галла странности: то встанет вдруг – особенно, вот, как сейчас, на развилках – вроде бы и не знает, куда дальше идти. Потом где-то побегает, осмотрится… и дальше уже спокойненько путь укажет. Уверенно так махнет рукой: туда, мол. Странно все это, странно.

Неслышно подойдя, уселся рядом на корягу гунн.

Рад повернул голову:

– Чего не купаешься, друже Миусс?

– Знаешь же ты – не очень люблю воду я.

– Знаю, – кивнул князь. – Но плаваешь ты неплохо.

– Да, нужно когда. А как не нужно – зачем в воду лезть?

Радомир подавил смех – логично ведь рассуждает, чертяка! И в самом деле – чего без нужды в воду?

– Вот что, Миусс, – посмотрев на купающихся, хевдинг понизил голос. – Хочу поручить тебе одно дело.

– Говори! Сделаю все.

– Дела тайное.

– Болтать не буду, да!

– Амбрионикс, проводник наш, – еще тише промолвил князь. – Что-то он частенько где-то ходит. Один.

Гунн скривил губы:

– Заметил это я тоже. Думал – показалось, кто за чем ходит – мало ли? Проверить хотел.

– Вот проверь. Только очень и очень осторожно. И мне доложишь – как да что.

– Тогда сейчас и пойду я? – Миусс вопросительно посмотрел на вождя.

Рад махнул рукой:

– Иди.

Кивнув, гунн ящерицей исчез в кустах, только его и видели. Маленький, юркий «индеец». Если кому поручать слежку, так только ему. За самого-то Рада привычки двадцать первого века цеплялись – по лесу шел, как слон, хотя вроде бы казалось, что тихо. Ан, нет – то тут сучок под ногой хрустнет, то там трава зашуршит. А один раз так и вообще чуть было не наступил на лягушку. Вот смех-то! Даже, скорее, не смех – позор. Серый Карась увидал – скривился презрительно.

Так что сам Радомир при всем своем желании проследить за проводником не мог, тот бы его срисовал враз, нечего и думать. Карася просить не хотелось по понятным причинам, Скорьку – из-за болтливости. Готы? Они все ж не свои, не словене, да и вообще, раньше времени воду мутить не хотелось, к чему лишнее недоверие порождать? Эх, был бы Иксай в живых, лучшего б исполнителя не найти. Увы, увы… Потому – гунн. Молчалив (правда, иногда может и разговориться, но нынче не та ситуация), предан, к тому ж следопыт, каких поискать еще.

Похлебав ушицы – Амбрионикс к этому времени нашелся – затушили костер да пошли себе дальше. Уверенно повернув направо, галл повел отряд быстрым шагом вниз по склону холма. Мимо липы и бузины, мимо зарослей малины и дрока, мимо густых барбарисовых кустов, на ветвях которых висели разноцветные ленточки.

– Когда-то тут была священная роща сенонов, – оглядываясь, пояснил проводник.

И снова прибавил шагу.

– Священная роща? – Радомир удивился. – Но ведь тут одни кусты!

– Когда-то, видимо, росли и деревья. Вырублены римлянами.

Понятно. Боролись с язычеством как могли – не терпели конкурентов, а христиане-католики так и вообще особой толерантностью не отличаются. И правильно, некоторым народностям только дай слабину – сразу в чужой монастырь со своим уставом влезут.

До вечера шли ходко – тропинка, правда, сузилась, зато дальше от реки стало значительно суше. Исчезли густые папоротники, потянулись смородина, шиповник, кусты лещины. То и дело попадались пустоши, частью уже заросшие травою и вереском, а частью – свежие, явно обработанные под посадку участки, которые не успели засеять.

Перепархивая с ветки на ветку, весело пели жаворонки, где-то в видневшемся неподалеку лесу колотил по стволу дятел, шумно жужжа, пролетел по каким-то своим делам шмель, а впереди гулко закуковала кукушка.

Пройдя заливным лугом, спустились в лощину, где россыпью маленьких желтых солнышек бурно цвели купальницы. Над цветами порхали уже появившиеся бабочки, повсюду щебетали птицы, и все вокруг казалось таким прекрасным, что просто не хотелось думать ни о чем плохом.

Весь этот путь, луга, перелески, заросли, голубеющее над головою небо, липовая рощица с желтыми прожилками солнца до боли в душе напомнили Радомиру прошлое. Совсем недавнее прошлое – туристские слеты, песни под гитару у костра, вытащенные на берег замершие меж ромашками и васильками байдарки. А как же? Мало ли, когда плыли, где-нибудь за камень да за коряжину острую зацепились днищем? Вытащить, воду вылить, просушить, потом дырки заклеить и назавтра – опять в путь вниз по реке веселой компанией. И что с того, что зной или дождь? И комары, мошка, слепни? Кто этого всего боится, пусть сидит на диване дома, да, положив ноутбук на коленки, уныло пишет посты, большей частью ругательные, потому что нет в его жизни ни радостно палящего солнца, ни друзей, ни речки, ни даже рыбалки, хотя, казалось бы, куда уж проще. Пишет, не замечая, что жизнь, настоящая жизнь, с живыми, а не «Вконтакте», друзьями, с байдарочными походами и песнями при луне, увы, пролетает мимо. Вот бы собраться, бросить к черту компьютер, да… Да ведь оглянешься, а поздно уже! И в походы никто не зовет, да что там в походы – в гости, и друзья куда-то подевались… нет, в сети-то их, кажется, много, а вот на самом-то деле… Увы, просидел все, прощелкал мышкой – и друзей, и солнце, и небо.

Так ведь не поздно еще!

Никогда не поздно!

На ночлег остановились в брошенной деревне. Небольшой – в три хижины. В крайней, прямо над притолочиной, был прибит оскаленный человеческий череп, почему-то красный. Старинный галльский обычай, идущий с древних времен.

– Это что, языческая деревня? – оглядывая убогие хижины, негромко спросил Рад.

Амбрионикс усмехнулся:

– Ты сам все видишь.

– Да уж, да уж… – Подойдя ближе к дверям, хевдинг непочтительно щелкнул по лбу черепа ногтем.

– Хотя очень может быть, местные жители считали себя добрыми христианами, – задумчиво пробормотал галл. – А мертвая голова – лишь дань обычаям предков. Чистых язычников ведь осталось мало, даже здесь – по лесам. Местные молятся Христу… и старым богам – тоже.

– Что ж, каждый по себе выбирает, – согнувшись, Радомир заглянул в хижину. – Очаг, кажется, цел. Здесь вот и заночуем. Кидайте котомки – я присмотрю. Так… Ты, Серый Карась, пройдитесь с Горностом во-он по тому лесочку – нет ли там лишних глаз? Потом разойдетесь – охранять будете, к полуночи вас сменю.

– Поняли, князь.

Парни переглянулись, ушли.

– Теперь – вы, – хевдинг посмотрел на готов. – Здесь где-то должен быть ручей – наберите воду, ну и с вас дичь и готовка. Амбрионикс… можешь отдыхать. Миусс…

– С твоего позволения, я пойду охотиться.

– Давай. Да посматривай там… Скорька. Один ты остался… Та-ак… Давай со мной. Пройдемся по хижинам, глянем.

А нечего было глядеть! Ничего такого, на что стоило бы обратить внимание, в заброшенных домишках не нашлось. Пустые деревянные сундуки, старая одежка, посуда – частью деревянная, а частью – из глины. Никаких украшений, оружия – ничего не оставили, все мало-мальски ценное жители забрали с собой.

– А здесь кто-то ночевал, – войдя в крайнюю хижину, Скорька потянул носом воздух. – И совсем недавно, княже! Может быть, даже вчера.

– С чего ты взял? Поясни, – Радомир конечно же ничего такого не чувствовал.

Воин покусал губу:

– Пахнет мясом – кто-то варил похлебку. Причем – из солонины, не охотился. В очаге свежий пепел, а вот… – парень протянул руку, – волос! Длинный. Сейчас у дома следы глянем…

Выскочив наружу, Скорька упал животом на вытоптанную у входа площадку, всмотрелся…

– След, князь! Вон, видишь? Так, та-ак, теперь все понятно….

Пока Раду ни черта не было понятно, честно сказать.

– Что тебе понятно-то?

– Ну, как же, княже! Вон он, след. Небольшой, а башмаки – кожаные, но не римские кальцеи, а как местные носят. Женщина. Или парнишка – небольшой, лет двенадцати. По следу и волосу – так. И – спешит.

– Почему спешит?

– Не охотился. Припасы с собой брал, их и ел. Ой, княже!

Скорька неожиданно фыркнул и расхохотался.

– Ты что смеешься-то? – удивился Рад. – Что такого смешного увидел.

– Да так, – парнишка шмыгнул носом. – Ты, княже, ногти стал красить?

– Какие еще ногти… ого!

И в самом деле, ноготь среднего пальца отливал краснотой.

– Господи, так я ж им по черепу щелкал!

– По мертвой голове, что над дверью? Поглядим, князь?

– Пошли.

Вернувшись к избранной для ночлега хижине, молодой воин внимательно осмотрел прибитый над входом череп, понюхал, потер рукою, только что не лизнул.

– А краска-то еще и высохнуть не успела, княже. И что бы все это значило?

Рад лишь головой мотнул – кто бы знал?

Однако почему-то не нравились ему такие непонятки, очень и очень не нравились. Кому понадобилось череп раскрашивать? С какой такой целью? С ритуальной? Тогда тут явно не обошлось без друидов, якобы уничтоженных как класс, еще Цезарем. А друиды народ такой – глаз да глаз.

На ночь хевдинг выставил усиленные караулы, да и сам спал вполглаза, в любую секунду ожидая тревоги. Снаружи, над соломенными крышами хижин, поднялся, завыл верховой ветер, со скрипом раскачивая верхушки деревьев, где-то – кажется, совсем рядом – утробно завыл волк.

Обошлось. Ничего не случилось.

Утром проснулись рано, как и всегда. За деревьями брезжил рассвет, и золотисто-алая утренняя заря растекалась по небу широкой мерцающей полосою. Шли молча. От обильной росы тут же вымокли ноги, впрочем, радовало то, что дождя вроде бы не намечалось, небо над головой было синим, просторным, без единого облачка. И так же, как и вчера, радостно пели птицы.

Ближе к полудню опять начались развилки и шагавший впереди Амбрионикс явно забеспокоился, стал вертеть головой, к чему-то присматриваться. Потом вдруг довольно кивнул, обернулся:

– Нам туда. Вон по этой дорожке.

Рад специально замедлил шаг и, пропустив дружину вперед, задержался, внимательно осматривая все, за что мог бы зацепиться глаз. Вот она, повертка. Ничем не примечательная тропинка в низине, густо поросшей папоротниками и ракитой. Рядом, по пологому склону холма, небольшая лужайка, цветы. Одуванчики и на них похожие… только красные. И что за цветы такие?

Нагнувшись, хевдинг сорвал один, потер пальцами… кончики которых тут же окрасились кровью! Господи… Откуда кровь-то? Где уже успел порезаться, об цветы, что ли?

Именно, что об цветы! Только не порезался, а испачкался. И никакая эта не кровь – краска! Скорее всего, та же самая, какой был выкрашен череп.

– Доложить надо – сказал ты.

Миусс появился, как всегда, не слышно.

Рад даже вздрогнул, оборачиваясь:

– А, это ты, друже. Ну, пошли… по пути все скажешь. О черепе знаешь?

– Знаю – краска.

– И на цветах.

– Там, на той полянке – клен. И лист – красный. А ведь весна, не осень, да.

– Так, та-ак, – задумчиво протянул молодой человек. – Значит, все красное получается.

– Кто-то краснит, да. И проводник наш – эту красноту высматривает. Не раз замечал я уже. Теперь говорю.

– Что ж, спасибо за доклад, друже. Идем, догоним наших.

Итак, Амбрионикс. Он куда-то хотел завести? Куда? Зачем? Если уж на то пошло, оскудевшую воинами дружину Радомира можно было бы уничтожить и раньше, в той же корчме, или, как называли тамошние галлы – гостевом доме. А хозяин его, Гельвеций, не только дому, похоже, что всему городишку хозяин. Если б захотел, запросто мог бы всех незваных гостей перебить. Мог бы. Но, не захотел. Или – захотел, но чего-то другого.

Амбрионикс, явно с хозяйской дудки поет, Гельвеция этого самого. И барку у него под присмотром оставил. Теперь вот ведет… а раньше-то особенно в проводники не рвался, мол, не знает тех мест, что далеко от реки. Не знает… В том-то и дело, что не знает! Тот, кто знает, впереди, кустами-перелесками пробирается да метки ставит. Краснит! Вот эти-то метки Амбрионикс и высматривает. Что же Гельвеций – если все это по его слову делается – просто-напросто другого проводника не подсунул? Хоть бы и того же, кто красит? Видимо, не мог, по каким-то причинам. Да и доверяли бы новичку так, как юному галлу, вряд ли! Правда, тому тоже не слишком-то верили, особенно – Серый Карась но все-таки. Все-таки уже кое в чем Амбрионикс был человеком проверенным, не раз вместе в разных заварушках побывали, тут и говорить нечего.

Что же, выходит, сейчас их на смерть вел? Хм… Ну, может, и не на смерть, но в какие-то непонятки, несомненно.

И хорошо бы хитрого галла и того, кто оставляет ему красные метки, вывести на чистую воду до того, как все начнется. Начнется… что? А черт его знает, непонятки полные. Здесь у каждого – у того же Амбрионикса, Гельвеция, везеготов – свой интерес. И всяк сам на себя одеяло тянет.

На привале, устроенном у неширокого ручейка, журчавшего у самых корней кряжистого, с широкою кроною, вяза, Миусс, улучив момент, отозвал в сторону князя.

– Хочу сказать тебе кое-что, да.

– Говори, – Радомир быстро осмотрелся по сторонам.

– Нет никого вокруг, – улыбнулся глазами гунн. – Слева я следы видел, да. Свежие. Кто-то с нами идет рядом, князь. Один человек. Женщина… мальчик. Засаду сделать можно. Поймать. Я смотрел – есть место удобное.

– Делай! – хевдинг решительно махнул рукой. – Дам тебе людей. Скорьку и…

– Нет, вождь, не надо, – не менее решительно отказался Миусс. – Один человек – нет шума, два – есть чуть-чуть, а три… трех уже и глухой услышит, да. Один управлюсь, не спугну. Женщина, ребенок – зачем воины, да?

– Ладно, – кивнул князь. – Делай, как знаешь. А если что – знак кличем подашь. Все на выручку кинемся. И это… как поймаешь кого, не надо, чтоб все знали. Свяжи, под кусточком спрячь, меня позови. Сперва поговорим с незнакомцем втихую.

– Как велишь. Прокукую кукушкой и резко так оборвусь. Ку!

Гунн поклонился и исчез за деревьями.

Теперь уже и сам Радомир смотрел по сторонам… ну, не то чтобы куда как внимательней, нежели раньше, просто знал, что взглядом искать. Красноту. Красное. Красные, точнее – выкрашенные красным – цветы, красный череп, листья…

На это раз краснели перильца у деревянных мосточков через широкий ручей. Мостки даже с виду казались очень старыми, много раз чиненными, вода же в ручье оказалась прозрачной и вкусной – тут же решили и устроить ночлег. Немного передохнув, воины снова разбились по парам – караулить ночью, разбрелись, кто охотиться, кто удить рыбу, запалили небольшой костерок.

Устало вытянув ноги, князь уселся в мох, привалился спиной о серовато-бурый ствол осины, да, подняв глаза, смотрел, как по серебристой паутинке меж ветками ползет к попавшей в тенета мухе паук. Хорошо было кругом, привольно. Выглядывая из-за деревьев, ласково светило клонящееся к закату солнышко, и длинные тени кустов казались черными, словно призраки близившейся ночи. Взошла уже и луна, повисла над вершиной сосны бледно-прозрачным тазом, висела и хмурилась – ждала, когда ж наконец уберется надоевшее за день солнце.

У ручья, за ракитником и ольхою слышны были приглушенные голоса отправившихся за рыбой воинов, охотники же – Серый Карась и Горност – ушли промышлять почти сразу. Отправились за ручей, туда, где только что проходили – заприметили удобное для дичи местечко.

Неподалеку от бивуака, в кустарнике, пела малиновка, ближе к ручью слышалось недовольное кваканье, а над самой головой, где-то посреди густой кроны, неутомимо молотил дятел. Какая-то птичка с красной грудкой нахально уселась на ветку прямо над хевдингом и, склонив голову набок, с любопытством посматривала вниз. Подняв глаза, Радомир удивился – снегирь, что ли? Ну, точно – снегирь. А может… Может, воробей – только крашеный! Подумав так, молодой человек хмыкнул – во, догадался! Ага, воробей, как же. Снегирь и есть, ну и что с того, что зима уже давно кончилась, снегири некуда не улетают, просто ближе к теплу перебираются подальше в лес. Как вот этот.

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку… – в отдалении закуковала кукушка.

Громко так, можно даже сказать – навязчиво.

Князь насторожился – неужели, это подает знак Миусс? Нет, не похоже – слишком уж натурально, подделать так невозможно… Это для человека двадцать первого века невозможно, а для местных – раз плюнуть – тем более, для гунна.

– Ку-ку, ку-ку, ку!

Никакая это не кукушка! Сигнал.

– Скорька! – подумав, князь позвал с собой возившегося у костра парня. – Бери оружие и пошли.

Воин даже спрашивать ничего не стал, тут же и изготовился, глянул вопросительно из-под челки.

Рад кивнул на возвратившегося от ручья галла: мол, не стоит, чтоб лишние люди знали…

– Пойдем-ка, брат, и мы к ручью. Вымоемся.

– Конечно, пойдем, князь.

– Амбрионикс, за костром посмотришь? Не в службу, а в дружбу.

– Посмотрю, – усаживаясь у огня, кивнул галл, почему-то выглядевший весьма озабоченным. Может быть, не получил очередного условного знака? Или получил, да не тот?

– Мы скоро.

Махнув рукой, князь скрылся в ольховнике, куда тотчас же последовал и Скорька. До ручья оба не дошли; скрывшись от глаз проводника, свернули, резко забирая вправо, туда, где снова послышался настойчивый зов кукушки.

– Княже! – Скорька наконец осмелился спросить: – Нас там что ждет?

– Не знаю, – пожал плечами Рад. – Дойдем, глянем. Но меч приготовь. Так, на всякий случай.

– Это гунн нам кукушкой кричит?

– Хм… – Радомир скривил губу.

Ничего-то от охотника в лесу не скроешь! Ишь ты, сразу все просек, так-то.

– Гунн, да. Верно, нашел что-то.

– Княже… во-он по той тропке сподручней.

– Сам вижу. Ага!

Миусс вынырнул им навстречу беззвучно, как настоящий индеец. Ни одна веточка в кусточках не шевельнулась, и растущие густым подлеском папоротники, как стояли, уныло склонившись в безветрии, так и продолжали стоять.

– Миусс, это ты звал?

– Их было трое, – виновато потупился гунн. – Они засаду устроили там, где хотел я. Напали… не уследил. Пришлось их… – парень красноречиво скривился.

– Что, всех? – изумился Рад и, моргнув, дотронулся рукой до окровавленной щеки Миусса. – Ты ранен?

– Так… ерунда. Они – из здешних мест, да. Все знают хорошо, спрятались, затаились… даже я не заметил – дурак. Искал, где б самому затаиться, а вот, вышло…

– Вышло, что на засаду нарвался, – скептически протянул Радомир. – Ладно, веди, показывай.

– Вон там, в орешнике.

В густых кустах лещины, действительно, можно было легко укрыться, как это и собирался сделать Миусс, ежели б не те, кто на него напал. Бедолаги. Лежат теперь под тенистыми кронами, мертвее мертвого, молодец Миусс, управился с тремя, да и с пятью бы смог, не силой – умением, проворством и ловкостью.

Один их мертвых был лет тридцати, судя по прохудившейся одежке и мозолистым рукам – из крестьян или прислуги. Второй – тоже из слуг, разве что одет чуть приличнее. Худой, жилистый, с непропорционально большой головой и цепкими, со скрюченными пальцами, руками.

– Значит, третий сбежал, говоришь, – покачал головой хевдинг. – Впрочем, не думаю, что они вот-вот нападут. Хотели бы – давно напали.

– Да и не так много у них людей, – презрительно бросил Скорька. – Вон, какие доходяги попались!

– Да, воины те еще, – нагибаясь к убитым, Рад скосил глаза. – Миусс, ты их обыскал уже?

– Ничего интересного. Нож, – гунн протянул кривой кинжал, – немного серебряных монет.

– В лесу, с серебром, ха! Лучше бы припасы взяли. Соль, огниво.

– Не смейся, Скорька, – князь досадливо сплюнул и повернул голову к гунну. – Ни соли, ни огнива, ни лесок?

– Даже луков и стрел нет.

– Значит, все это есть. Не у этих, у других. Похоже, они не одни сюда заявились.

– Есть еще и женщина… или мальчик, – негромко напомнил Миусс. – Они не за нами, за этой женщиной-мальчиком следили, да. И хотели схватить.

– Но нарвались на тебя и обломились! Ладно, брат, не переживай, – Рад хлопнул по худому плечу гунна. – Ты все правильно сделал.

– Однако сплоховал, – Миусс сконфуженно шмыгнул носом. – Сам охотник – добычей вдруг стал, да.

– Ну, кто тут добыча, еще как сказать, – хевдинг кивнул на трупы. – Пошли-ка отсюда, парни. Ночью усилим стражу, да и вообще – посматривайте.

– Они знают про нас, да, – согласился гунн. – Но не напали. Думаю, и не нападут.

– Почему? – Скорька Зайчьи Уши недоверчиво сверкнул глазами.

– Потому что боятся, Миусс прав, – князь неожиданно расхохотался. – Полагаю, нас просто больше, но вовсе не это главное. Мы – воины, они… сами видите. Просто грязные убийцы, к тому же – не очень-то умелые.

– Может, устроим засаду, княже! – оборачиваясь на ходу, азартно предложил лохматый словенский воин. – Враги обязательно явятся, чтобы забрать своих. Похоронить, справить тризну…

– Кому нужно хоронить слуг? – Радомир дернул плечом. – К тому же некогда нам по засадам рассиживать. Просто осторожнее теперь быть надо. Напасть вражины не нападут, это вряд ли, но вот напакостить, как-нибудь навредить – вполне могут.

– Да уж, с них станется, – снова оглянулся Скорька. – Знать бы еще, кто это такие?

– А черт их… Прав Миусс, одно ясно – местные. Может быть, даже оставшиеся в лесу жители тех брошенных деревень, что мы видели. Больно уж хорошо все тут знают, даже охотника-степняка провели, едва не убили…

– Не убили бы, нет!

– И еще, – князь мазнул быстрым взглядом по папоротникам и кустам, словно надеялся кого-то там увидеть. – Не столько мы им нужны, сколько та самая женщина… или мальчишка. Они ведь не на гунна засаду устроили, он туда угодил совсем случайно.

– Да, так, – Миусс виновато вздохнул. – Прости, вождь, не сумел хоть одного живым взять я. Дурак, дурачина, дурень…

– Ну, ладно, ладно, хватит уничижаться, – покладисто хмыкнул князь. – Незадачи у всех случаются, на то мы и люди, а не боги.

– Нашим о чужаках расскажем?

– Конечно! Пусть начеку будут.

Пока ходили, уже поспела уха, а явившиеся с самым началом темноты охотники притащили двух жирных рябчиков, которых запекли тут же, в углях, одного съели сразу, а второго оставили назавтра, подкрепиться на привале.

На западе, за вершинами черных деревьев, сияющим золотисто-оранжевым светом разливалась вечерняя зорька… вот она уж стала розовой, затем – алой, небо сделалось густо-синим, темным, а обрадованная луна засверкала начищенной до блеска медяхой, словно бы ухмылялась, радуясь наступившей наконец ночи, прохладе, желтым мигающим звездам.

Сторожу выставили накрепко – аж по три человека, и Радомир хорошо знал, что всем этим воинам он может полностью доверять – не на «Зарнице» в детском оздоровительном лагере и не на туристском слете – не заснут, не упьются, а будут бдительно нести службу, как обычно пишут в боевых листках – «с достоинством и честью».

Не сразу уснул и сам – специально улегся рядом с Амбриониксом, чтоб видеть… ну, если и не видеть, так слышать. С кем был это хитрый галл на самом деле? Кто оставлял ему знаки? А кто оставлял маленькие следы? Неизвестная женщина? Мальчик? А может быть, карлик? Из числа тех, кто, словно волки, таился сейчас в лесу, замышляя… Что замышляя – точно никто сказать не мог, но можно было предположить, что – какую-то нехорошую каверзу. Иначе зачем таиться? Да и, местные – если это были местные – наверняка захотят отомстить за своих убитых, путь даже и за слуг.

Все так, так…

Князь поворочался на мху и ветках, размазал по лицу едкую, специфически пахнувшую траву – от комаров и мошек. Кстати, не так-то и много их тут было, комаров. С туристским слетом где-нибудь в средней полосе России – никакого сравнения. Уж там-то – и гудят, и звенят, и ноют все-то ноченьку, сосут кровушку, не дают спать… пока стопку-другую не примешь. А здесь не так, совсем по-другому. И комары другие, не такие навязчивые, да и мало их. Может, потому что лягух да жаб много? Ишь, расквакались… на луну, что ли?

Луна висела над головой, словно яркий фонарь на столбе, сверкала так, что невозможно было заснуть – Рад уже и не пытался, поворочался… поднялся, подошел к тлевшему костерку. Сел, задумчиво поворошил прутиком шаявшие красновато-серые угли.

Кто сейчас сторожил? Чья вахта? Словен или готов? Первая половина ночи… по жребию – словене дежурили. Серый Карась, Горност, Скорька Заячьи Уши. Наверное, только последнего князь мог бы считать не только верным воином, но и другом. Скорька и, конечно, Миусс – на этих двоих можно было полностью положиться. Да, пожалуй, и на Хукбольда с его готами. А вот Серый Карась и смотревший ему в рот Горност… Себе на уме эти парни были. Себе на уме. Что, впрочем, вовсе не означало, что они в любой момент предадут, наоборот – слова «честь, верность князю и роду» в это время значили многое.

Чу! Внезапно послышался шум. Громко хлопая крыльями, пролетела по своим делам какая-то крупная ночная птица. Ага… в пот, похоже, поймала добычу… мышь? Лягушку? Змею?

Вот снова кто-то вспорхнул, закричал, засвистел… коростель, что ли?

И – точно-точно! – Рад вдруг услышал чьи-то шаги. Вовсе не крадующиеся, нет…

– Не спишь, княже?

– Скорька? Случилось что?

– Да вот, – подойдя ближе, юноша как-то виновато кивнул назад.

Князь вздрогнул, увидев возникшую позади парня фигуру. Длинное, до пят, платье-туника, подпоясанное узеньким поясом, мягкие, лошадиной кожи, башмаки, ожерелье… Спутанные волосы, огромные сверкающие глазищи на узком и вполне симпатичном личике… уже знакомом.

– Керновия! – узнал Радомир. – Ты как здесь? Постой, это ты… ты за нами шла? Подавала знаки?

– Да, красный, – как ни в чем не бывало, кивнула девушка. – Амбрионикс… я с ним. Мы расскажем.

Ах да, она же не очень-то хорошо знала галльскую латынь.

– Амбрионикс, – обернувшись, позвал хевдинг. – А ну-ка вставай, парень. Подружка твоя в гости пожаловала!

– Какая еще подружка, – спросонья пробурчал галл, но, присмотревшись, замялся… – Керновия? Ты?

– Я… – подбежав, девчонка схватила парня за руки и что-то быстро заговорила.

– За ней следят, – удивленно хлопнув глазами, перевел проводник. – Уже чуть было не схватили. И обязательно схватят, не сегодня-завтра. Они очень хорошо знают здешние места. Она тоже знает, но хуже.

– Кто – они? – быстро перебил князь.

– Люди Зеленого друида.

– Зеленый друид? – Радомир спрятал усмешку. – А-а-а! Кажется, тот же самый, что когда-то уже преследовал эту девчонку?

– Он самый, да, – неохотно подтвердил Амбрионикс. Галлы вообще не очень-то любили говорить с посторонними на темы тайного знания друидов и их магии.

Князь посмотрел на девушку:

– Выходит, этот самый друид опять за тобой гнался?

– Нет, – Керновия тряхнула спутанной шевелюрой – похоже, эта девчонка никогда не расчесывалась.

– Оват и его люди не за вами и не за мной, – девушка снова перешла на галльский.

– Оват? – вскинул брови Рад.

– Так называют первую ступень посвящения друидов, – сквозь зубы пояснил проводник. – Есть еще вторая ступень – барды, а потом уже – чистый друид в белых развевающихся одеждах.

– В белых развевающихся одеждах, – тихо повторил вождь. – Однако у этого-то друида, как я понимаю, одежка зеленая.

– Как у всякого овата, господин.

– Хорошо, – Радомир задумчиво посмотрел на тлевшие угли. – Скорька! Девушка наверняка устала и хочет есть.

– Сейчас накормим, княже… Давай-ка не стой, милая дева, садись вот сюда. Князь! Она не понимает, что ли?

– По-готски – точно нет, – хевдинг снова посмотрел на проводника. – Теперь я спрошу тебя… Это она оставляла тебе знаки? Ромашки да черепа в красный цвет красила.

– Она, – галл давно уже сообразил, что отпираться бесполезно.

Как и пытаться бежать – в лесу усиленная стража.

– Я не очень-то хорошо знаю эти места, слишком уж далеки они от реки.

– Чего ж тогда в проводники вызвался? Или… Корчемщик Гельвеций настоятельно попросил?

– Гельвеций Браниг – не простой корчемщик, – Амбрионикс нервно дернул бровью.

– Я догадался, – усмехнулся князь. – Так о чем же он тебя попросил? Подставить нас под удар Торисмунда?

– Вовсе нет! – галл торопливо вскинулся. – Клянусь всеми святыми – нет! Просто… просто я должен…

– Что должен? – Рад положил ладонь на рукоять меча.

– В случае, если Аттила проиграет и начнет отступать… я должен показать ему путь. Через вас показать!

– Что за путь? В чем там подвох-то? Ну-ну, говори, коль уж начал.

– Нет там никакого подвоха, – устало опустил голову галл. – Даже наоборот – это очень удобный и быстрый путь в Паннонию и Дакию, именно там давно уже проживают гунны, ведь так?

– В чем выгода Гельвеция?

– Он не хочет, чтоб гунны шли через земли битуригов.

– Ага, – Радомир понятливо кивнул. – А через чьи же придется идти?

– Эдуи, секваны. Между прочим – это самый прямой путь.

– Через горы?

– Керновия знает дорогу.

– Не сомневаюсь, – князь погладил бородку. – А что, если ее убьют?

– Найдутся и другие проводники, – угрюмо отозвался Амбрионикс.

Радомир задумчиво посмотрел на скукожившуюся у костра гостью:

– Ладно, возьмем девчонку с собой… Насчет обратного пути – подумаю. Но… откуда вы взяли, что гунны уйдут?

– Ниоткуда, – повел плечом галл. – Гельвеций того не знает, но предполагает, что так может быть.

– А если Аттила выиграет битву?

– Торисмунд отступит в Толозу через земли арвернов и рутенов.

– То есть – снова вас обойдет?

– Да, с юга.

– Расскажи подробнее о друиде.

Амбрионикс испуганно попятился в ночь:

– Я не знаю! Клянусь! Только слышал.

– Ты же сам как-то говорил о друиде!

– Тот был другой! Настоящий друид, давно уже не показывавшийся в этих местах, – юноша нервно дернулся и почесал шрам.

– А девчонка? Пусть она расскажет.

– Хорошо, – проводник уселся на корточки. – Керновия…

Он что-то сказал на древнем языке галлов, девушка ответила… похоже, что отрицательно, впрочем, Амбрионикс оказался весьма настойчив и через пару минут уговорил, улыбнулся, повернув голову к князю:

– Она скажет.

На этот раз заговорила Керновия, сначала медленно, словно бы выжимая из себя слова, потом все быстрее, так, что проводнику приходилось ее перебивать, останавливать, иначе он просто не успевал переводить.

– Она – христианка, живет в дальнем монастыре в горах, рядом со священными рощами эдуев, в Бибракте. Зеленый друид – оват – как раз оттуда. О, с приходом гуннов, таившиеся по дальним лесам и урочищам язычники подняли головы! Начали даже приносить жертвы… человеческие жертвы, люди – добрые христиане – стали бояться ходит в лес. Матушка настоятельница послала Керновию к Гельвецию за помощью и советом, зеленый друид – оват Оллам Гийот – преследовал ее со своими людьми, выследил и схватил… она бежала – как раз тогда и наткнулись на эту девушку ваши воины. Слава Святой Деве! Сейчас же, договорившись с дядюшкой Бранигом о помощи, Керновия пошла обратно, заодно – помогая мне… вам… Так уж просил дядюшка.

Радомир еще не успел задать новый вопрос, как Амбрионикс что-то спросил у Керновии отрывисто и быстро.

– Фримаск? – девчонка сверкнул глазами и отмахнулась, а галл облегченно перевел дух, что конечно же отнюдь не укрылось от хевдинга.

– Что за вопрос ты сейчас задал?

– Так…

– И все-таки?

– Друид Фримаск – он спросил, – подняв глаза, неожиданно пояснила Керновия. – Его нет. Нет друида. Ушел, ушел, сгинул. Ищет бургундскую деву.

– Бургундскую деву? А бургундскую корону он, случайно, не ищет?

– Корону – нет. Ищет деву.

Рад махнул рукой:

– Ладно, давайте спать. Вроде бы все у вас выспросил. А что и вспомню – так и завтра спрошу, время будет. Скорька, друже! Постели девчонке помягче… мху, что ли, нарви.

– Я ей свой плащ дам, – улыбнулся дружинник. – Теплый.

Покормив гостью, все улеглись, сменились часовые. Снова затрепетала, забила крыльями птица. Что-то зашуршало… Рад напрягся – змея?

– Княже…

– Тьфу ты черт! Скорька! Чего тебе?

– Мыслю – за пленницей-то следить надо. А ну, как сбежит?

– Не надо ее охранять, друже – сама ведь к нам пришла. А и сбежит – так не велика потеря. И не пленница она – гостья.

– Все одно, я рядом с ней лягу – присмотрю.

– Ложись ты, где хочешь.

Князь ухмыльнулся – ой, не зря спрашивал Скорька! Видать, понравилась девка. Что ж, дело молодое, жаль только, что Керновия-то – послушница, с глупостями всякими к ней приставать бесполезно, так что выйдет у парня полный облом, тут и гадать нечего.

Кстати о девчонках! Рад только сейчас вспомнил, что ведь и хитрый Амбрионикс – тот еще проводничок, как сейчас выяснилось! – тоже ведь спрашивал о какой-то девушке. И о работорговцах-купцах, что шли за войском Аттилы, словно туча увивающихся за быком оводов. Так, та-ак… значит, не только по велению Гельвеция парень старается, есть у него здесь и другой интерес – личный!

Потухший костер глядел в звездное небо голубыми углями едва шаявших дров. Полная – сковородкой – луна, казалось, зацепилась за дерево, да там и повисла, даже не пытаясь выбраться, а просто тупо ожидая алой утренней зорьки, чтобы тут же побледнеть, да поскорей сгинуть, опасливо косясь на яркое желтое солнышко.

Где-то рядом, под корнями деревьев, затянул свою песню сверчок, квакнула лягушка… шум крыльев… возня… и снова все стихло, лишь в отдалении, за ручьем, завыл одинокий волк.

Ишь, развылся. Оват Оллам Гийот не очень-то жаловал хищников, даже, признаться, их побаивался – всяких там волков, медведей, рысей. Его б воля, поубивал бы всех этих зверюг, повывел бы, что толку от той же рыси или волка? Мясо – так себе, вонючее да жесткое, только что шкура красивая.

– Господин, я принес немного рыбы, – подойдя к шалашу, негромко промолвил Лариг, эдуй, из всеми забитых крестьян, да еще беглый, живший лишь милостью друида. Великого друида Фримаска, увы, давно уже покинувшего священные рощи. Увы? Хм… Пока его нет – в Бибракте именно Оллам Гийот – главный, пусть еще и оват, и ходит в зеленом. Но если дела так пойдут и дальше – не быть ему друидом никогда! Даже бардом не стать! Шутка ли – девчонку упустил, при этом еще и двух своих людей потерял, которых, в принципе, нисколько было не жалко, Оллам Гийот, как и любой друид, людей никогда не жалел, а уж этих-то – тем более. Особенно – этого трусливого идиота Вариска. Голова у него, конечно, большая, да глупая. Ну, надо же – такое важное место оставить. Показалось ему там чего-то. Испугался, убег. Тварь! Кто теперь будет следить за Гельвецием? Снова придется нового человечка искать, слишком ужу большая власть у этого битуригского дядюшки, чтоб оставлять его без присмотра. Хотя, правду сказать, лично овату Гельвеций не особо сдался – слишком уж далеко жил, от Бибракте до Юлиодума – шесть дней пути, да и то, если срезать по лесным тропкам, по которым с грузом, с повозкою, не пройдешь, не проедешь, да и конно – сомнительно – в горах перевалы, ущелья, а ближе к реке – урочища да болота. А по хорошим римским дорогам до Юлиодума и все десять дней будет, в обход получается: сначала – до Генабума, потом – вдоль реки.

Далеко, далеко Юлиодум от обиталища верховного друида Фримаска, и все же тот строго-настрого наказал, чтоб во время его отсутствия оват тщательно собирал о Гельвеции все доступные сведения. Собирал и фиксировал, хотя традиция и не жаловала письмо, эти жалкие римские буквицы, которыми нельзя было записывать ни один священный текст – все следовало учить наизусть.

Наизусть. Оллам Гийот поморщился: для того, чтобы стать бардом, достигнув второй степени посвященности, ему нужно было выучить двадцать тысяч священных стихов! Двадцать тысяч! Представить себе страшно. Но Фримаск настаивал, он вообще не терпел рядом с собой дураков… хотя и шибко умных – не жаловал. Вот и крутись, как хочешь.

Наскоро перекусив оставшейся с ужина рыбой, оват поплотнее закутался в длинный зеленый плащ и посмотрел в небо, мерцающее рассветом. Первые солнечные лучи уже зажгли далекие облака, позолотили снизу, но само светило еще не показалось, таилось в дальних горах, чтобы, когда придет время, выскочить быстро, внезапно, словно бросившийся на добычу волк.

Уже почти год прошел с того времени, как Великий друид Фримаск отправился на поиски бургундской девы, поверив в странные утверждения древних германских легенд. Вот именно – не своих, германских… Правда, не так просто поверил в них верховный эдуйский жрец, много думал, гадал по внутренностям и крови жертв – немало людей погибло, в первый день гадания было умерщвлено пять человек, пять красивых девственниц, что удалось отыскать по дальним селеньям, где еще, по традиции, чтили древнюю веру. Оставленные на второй день семеро – это уже были изгои и слуги, а уж на третий день пришлось купить девятнадцать рабынь и рабов. Брали кого попало, экономили – не те были времена, чтобы очень уж привередничать.

Пять, семь, девятнадцать – то священные числа. Пятерых девственниц – зарезали, вскрыв животы и разбросав по траве кишки – по внутренностям и гадали, удачно – друид казался довольным. Семерым слугам отрубили головы, собрав кровь в особые жертвенные кувшины, а девятнадцать купленных задешево невольников и невольниц без особых затей сожгли в большой деревянной клетке. Знатный вышел костер!

Оват ухмыльнулся, вспомнив, как провожали друида в далекий путь. Он ведь не зря гадал и не зря приносил жертвы жестоким, но мудрым богам: Езусу, Таранису, Эпоне… в каждом племени они назывались по-разному. И боги что-то сказали друиду… или он просто узнал это от купцов, тех самых, что частенько прибивались к гуннским обозам. Они много чего знали, эти купцы. Наверняка они и поведали Фримаску, где искать деву…

Тьфу! Тьфу! Тьфу! – опомнившись, Оллам Гийот благоговейно поджал левую ногу и прикрыл левый глаз. Опасные у него оказались мысли, аж самому страшно стало. Надо же – засомневаться в могуществе и воле богов! Какие там купцы; сами боги сказали друиду, что делать, как вернуть старую веру, уничтожив отступников христиан. О, сейчас это стало возможным, такие уж наступили времена… и если победят язычники-гунны – а такое вполне может случиться – останется только направить Аттилу на верный путь, уверив его, что победу даровали ему именно старые боги, местные боги, могучие и грозные кельтские божества. Язычник всегда поймет язычника. Да и победа – так ведь и будет, если не ошибся в своих расчетах великий друид Фримаск. Корона бургундов у Аттилы уже есть, осталась – бургундская дева, принцесса, спящая красавица из древних, овеянных мраком и кровью, легенд. Ильдико – такое имя должна носить дева. Хильда – на германский манер.

Женившись на Ильдико, соединив две сущности, корону и принцессу, Аттила обретет свою прежнюю силу и, все всяких сомнений, разгромит всех своих врагов. И те люди, которые доставят ему красавицу, обретут покровительство жестокосердного гуннского властелина. Хотя… могут и не обрести. Аттила – человек вспыльчивый, своенравный, попробуй-ка на него повлиять. Так что, может, зря Фримаск и старается? Или боги – через внутренности и кровь принесенных жертв – поведали ему что-то такое важное, ради чего друид и рискнул, отправившись неведомо куда. И с тех пор не было о нем ни слуху, ни духу, однако священная роща эдуев близ древнего святилища Бибракте – увы, давно уже разоренного римлянами – вовсе не пустовала, и жертвы богам приносились регулярно. Все благодаря ему, Олламу Гийоту, хоть кто-то и скажет – ха, простой оват! Оват, да. Но, если бы не Оллам Гийот, некому бы осталось хранить древние обычаи и священную славу. А кому еще доверял великий друид Фримаск? Или, лучше сказать – вынужден был довериться, ибо Фримаск никогда не доверял никому.

С великим друидом оват Оллам Гийот должен был встретиться уже очень и очень скоро, предварительно собрав сведения о Гельвеции Браниге… далекие предки которого когда-то сами были друидами, вот почему Гельвеций был для Фримаска так важен. Он многое мог испортить, этот битуригский дядюшка. Если б догадывался, если б знал…

Но не знал и не догадывался, хотя, конечно, рано или поздно вычислил бы шпиона… появление которого, тем не менее, вряд ли бы связал с желанием великого друида Фримаска возродить древнюю веру предков. Ну, кто ж мог до такого додуматься-то? Это через четыреста с половиной лет от Рождества Христова, в одной из самых надежнейших, цивилизованных и христианнейших римских провинций! Хотя и таилось еще язычество по дальним селеньям, словно недобитый ядовитый гад, огрызалось иногда, напоминало о себе, показывая зубы, но… все же в городах друиды показываться не осмеливались, иначе б тут же были преданы казни.

Уезжая, Фримаск назначил овату встречу в ставке Аттилы. Так уверен был в том, что осуществит свой, мягко говоря, слегка авантюрный план? Уверен, а почему бы и нет? Не зря же гадал по внутренностям и свежей людской крови, не зря приносил жертвы. И боги, несомненно, откликнулись, высказали свою волю, дали какой-то знак, иначе друид просто никуда б не поехал. Значит, скоро объявится, привезет Аттиле невесту.

А вдруг не появится? Дорожка-то дальняя, всякое может случиться… И тогда, без него… Без него оват Оллам Гийот будет главным! Над всеми теми, кто все же побаивается старых богов, а таких в горной глуши немало. Если Фримаск не придет…

Боги, боги!!!

Оват снова поднял левое колено, притянул к груди, благоговейно глядя в утреннее, светлеющее прямо на глазах, небо. Как?! Как смел он, недостойный червь, усомниться в могуществе древних божеств? Раз они открыли великому друиду Фримаску свою волю, значит он придет, вернется, и не один – а с кем следует, за кем и шел. С невестой Аттилы-рэкса. Бургундской принцессой Ильдико, Хильдой.

Явится, непременно явится, ведь так сказали боги. И тогда…

Глава 11

Начало марта 453 г. Галлия

Последняя битва Аттилы

Приземистые горные кряжи с вечнозелеными зарослями, разнотравьем и корявыми соснами вскоре сменились долиной, небольшой, узкой, густо поросшей проснувшимися после дождливой зимы одуванчиками. Ровно посередине долины протекала неширокая река, как предполагал Радомир, приток Сены. Кругом было как-то необычно пусто – ни рыбаков, ни пасущихся на заливных лугах стад. Зато во множестве попадались следы свежих кострищ, разбросанные тут и там обглоданные кости да вытоптанная лошадьми трава. Из всего этого князь сделал вывод, что идут они, в общем, правильно: наверняка здесь совсем недавно останавливались на отдых или ночлег гунны или преследующие их вестготы короля Торисмунда.

Керновия, как проводник, знало свое дело туго – сразу же обнаружила брод, и вся компания, немного отдохнув, пересекла реку, направляясь к видневшемуся впереди плоскогорью – меловым пологим утесам и каменистым холмам, покрытым сухой чахлой травкою и низкорослым кустарником. Средь редких деревьев – тоже каких-то кривобоких, чахлых – вились одичавшая виноградная лоза и жимолость.

– Земли сенонов, – повернув голову к хевдингу, Амбрионикс перевел слова Керновии. – Та долина, где мы только что были – тоже их. А дальше, за кряжами, снова будет долина – но это уже другой народ – лингоны. А город Августобона – он тут недалеко – стоит на землях трикассиев.

– Все равно все они галлы, как ни назови, – качнул головой князь. – И вся вражда их – в прошлом.

Амброникс засмеялся:

– О, не скажи, вождь! Помнят. И былую вражду, и даже старую веру. Особенно – в деревнях, в городах-то, конечно, другое дело – там все живут, как римляне. Что-что? – юноша посмотрел на Керновию, рядом с которой, не отставая ни на шаг, шагал Скорька. – Она как раз и говорит про Августобону. Аттила-рэкс может разграбить его… если уже не разграбил раньше… а может и не успеть – ведь войска Торисмунда близко, и везеготы вряд ли захотят дать гуннам возможность укрыться за городскими стенами.

– Что ж, – Рад пожал плечами. – Следует и нам поспешить. Кстати, тот зеленый друид…

– Оват, господин.

– Да, оват. Он и его люди, думаю, сейчас следуют впереди… или за нами. Эй! Будьте бдительны, парни, не расслабляйтесь.

– Да мы и не расслабляемся, – засмеялся Скорька.

И снова, повернув голову к Керновии, принялся весело о чем-то болтать. Рассказывал про охоту. Девушка слушала, иногда даже кивала, смеялась. Интересно, как они друг друга понимали? Эта юная послушница даже латынь плохо знала. Галльскую искореженную латынь. Впрочем, Скорька ее вообще не знал, да и вообще, не владел окромя родного никакими другими языками, исключая, конечно, готский – больно уж близкими соседушками были готы, можно сказать – в одной коммуналке жили, иногда дружно, а иногда – в полный раздрай.

Князь видел – Скорьке девчонка нравилась, очень, да и она, поначалу пытавшаяся держать себя строго, все же не устояла перед обаянием ушлого словенского парня, понемногу оттаяла – слушала, вон, невесть что, смеялась.

– Всадники, княже! – заметив появившийся из-за редколесья отряд, подал сигнал тревоги бдительный Горност.

– К бою! – Радомир выхватил из ножен меч – Гром Победы и, быстро осмотревшись, приказал: – Карась! Со своими – во-он за тот кряж. Хукбольд, ты с готами – за этот, я тоже с вами. Остальные – в сосняк. Лучники! Зря стрелы не слать, сначала подпустим поближе… не так-то уж их и много.

– …шесть, семь… десять… – осторожно выглянув из-за камня, считал Хукбольд. – Дюжина. Ого, вождь! Ты только глянь – еще скачут! И откуда только взялись? Теперь их никак не меньше трех дюжин… Что будем делать? Биться?

– Подождем, – хмуро отозвался Радомир. – Может, они нас и не заметят.

Хевдинг сейчас принял единственное возможное решение: в эти неспокойные времена нельзя было наверняка утверждать, кто друг, а кто недруг, и все незнакомые воины традиционно считались врагами. Хотя… вдруг?

– Заметили! – сплюнув, прошептал Хукбольд. – Вон тот, в шлеме с черными перьями, смотрит прямо на нас.

– Миусс, Скорька! Выбейте командиров, быстро, – Рад щурил от солнца глаза, пристально рассматривая всадников. Некоторые были в доспехах – кольчуги или просто кожаные крутки с нашитыми бляшками, некоторые – нет, у кого-то имелись круглые германские щиты, красные, с большим умбоном, а у кого-то – овальные или продолговатые, со сглаженными углами, голубые, с желтым рисунком – галльские. Какай-то непонятный сброд!

Выбить командиров, тех, кто в кольчугах, в разноцветных плащах, в сверкающих шлемах… Таких немного – один, два… три. Трое всего.

Радомир видел, как, наложив на тетиву стрелу, вопросительно оглянулся Скорька. Стрелять? Да, пожалуй, стрелять, что еще делать-то?

Князь поднял руку…

Вот-вот сорвутся, просвистят безжалостные меткие стрелы… враги, конечно, не станут дожидаться, когда их всех поразят, живо рассредоточатся да с гиканьем поскачут вперед, и в этот момент еще троих-четверых запросто уложить можно, а уж потом… потом – в рукопашную. Верный меч, преданная дружина, уверенность и кураж – что еще нужно для славной победы?

– Стойте! – напряжение, вот-вот готовое взорваться стрелами и кровью, уже достигло предела, когда из сосняка выскочил Миусс.

Выбежал безоружным, не доставая меча и беспечно забросив за спину лук, закричал, замахал руками:

– Хэй! Хэй! Гатаульф!

Воин в шлеме с черными перьями нервно дернул поводья. Обернулся, сделав своим знак рукою и медленно поехал навстречу гунну.

– Гатаульф, сын Хаутдинга, – переходя на шаг, улыбнулся Миусс. – Тебя в добром здравии видеть рад я.

– Миусс?! – удивленно бросил воин. – Вот так встреча! Ты еще жив, бродяга?

– Жив. А как Варимберт-херцог?

– Он меня и отправил в разъезд.

– Я не один, да, – оглянувшись, гунн призывно махнул рукой. – Со мной Радомир-хевдинг, херцогом посланный в свой далекий край за дружиной, да. Ты его знать должен… или слышать.

– Радомир-хевдинг? – воин спешился – в сверкающей короткой кольчуге, с мечом на красной, расшитой жемчугом перевязи, в синем добротном плаще, заколотом золотой фибулой. Настоящий вождь!

– Рад приветствовать тебя, славный Гатаульф, сын Хаутдинга, – Рад постарался накрепко запомнить имя встреченного вождя, как-то его переиначить выглядело бы оскорблением, из тех, что с легкой руки германцев смывались только кровью. Или солидным штрафом – в зависимости от цивилизованности.

– Рад и я видеть тебя, хевдинг! – вежливо кивнул вождь.

Интересно, кто он? Простой десятник – сержант, по-римски – тессариус? Нет, скорее – командир взвода, такой же, как и сам Рад, лейтенант-хевдинг. Есть еще эрлы – или у северных германцев – ярлы – это вожаки кланов, по-армейскому рассуждать – майоры да подполковники, херцог же – штабной полковник, ну а конунг, рэкс – генерал, и даже – маршал.

– Слышал о тебе от херцога. Ты славно бился!

При Каталаунских полях, – Рад прикрыл глаза, – почти два года уже прошло с той великой битвы. Аттила тогда проиграл и вынужден был уйти из Галлии. Ненадолго. Теперь вот, вернулся. Чтоб снова уйти. Не было у Божьего Бича впереди ничего, одна только смерть. Вот, если бы не умер…

– Я тоже слыхал о тебе немало хорошего, славный Гатаульф, сын Хаутдинга.

– Ты привел дружину?

– Да, – оглянувшись, хевдинг махнул рукой. – Увы, это все, что осталось.

– Вижу, это опытные воины, – ухмыльнулся в рыжеватую бороду Гатаульф. – Ничего, что их мало. Теперь каждый опытный меч – ценен. Лучники среди них есть?

– Да найдутся.

– Ну, и славно. Херцог будет доволен.

Да, дружина, что и говорить – малая. Однако в чуть более поздние времена полсотни викингов брали Париж! А воины Радомира были ничуть их не хуже.

Херцог Великого Аттилы Варимберт принял Рада в своем шатре, что стоял у склона плоского горного кряжа, поросшего жухлой травою и вереском. Он ничуть не изменился, Варимберт-херцог, все такой же пижон – в темно-голубой, изысканно расшитой серебром тунике до самых колен, узких штанах, башмаках с золоченой оплеткою, на поясе – меч с золоченой рукоятью, через правое плечо – алый дорогой плащ с белым подбоем, не для тепла, для солидности. На груди – золотое ожерелье изысканной галльской работы, волосы стянуты узеньким серебряным обручем, пиратская бородка и усики, правда, уже чуть поседели, но в остальном – пижон, как есть пижон. Правда, Рад давно знал, что внешность Варимберта – обманчива. Под личностью озабоченного собственной внешностью ловеласа скрывался циничный философ и опытный воин.

– А, вот и ты наконец, Радомир! – поднявшись с высокого кресла, весело вскричал херцог и, тут же перейдя с готского на латынь, добавил:

– Potius sero, quam nunquam! Лучше поздно, чем никогда. Что так задержался?

– Tempora mutantur et nos mutamur in illis. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, – в тон собеседнику отозвался гость. – Разные были причины. Увы, и дружина моя нынче мала.

– У нас нынче каждый меч ценен, – покривившись, херцог повторил слова Гатаульфа.

– Что, так плохо? – вскинул глаза Рад.

– Не плохо, – Варимберт помотал головой. – Скорей – непонятно. И зачем только после италийских богатых городов мы сюда вторглись? Знали ведь, что, поддержанный ромейским золотом, тотчас уже ударит Торисмунд. Надо было идти на Рим, а не в Галлию! Увы, так решил конунг. Говорят, он явился искать какую-то деву.

– Что еще за деву?

– Так. Пустое поверье, – отмахнулся херцог. – Ты садись, садись, Радомир, выпью с тобой с большим удовольствием – не так уж много нынче осталось людей, коим можно было бы доверять. Не просто в воинах, в верных и преданных воинах – ценность! Потому для меня все равно, сколько людей ты с собой привел. Найдется, найдется для тебе дело… А пока – пей!

– Я привел с собой людей. Местных. Они знают дороги.

– Славно! Вполне могут понадобиться, особенно, если… Да ты пей, пей! Еще спрошу – ответь, хорошенько подумав. Не видел ли ты по пути странных людей – с ужасными распухшими лицами, заживо гниющих? Или, может быть, встречал подобные трупы?

– Нет, ничего такого не видел, херцог. Мы вообще-то бездюдьем шли – горами, лесами… Что-то важное упустили?

– Страшная болезнь свирепствует в южной Галлии, – тихо промолвил Варимберт. – Куда страшнее воинов Торисмунда.

Болезнь? Что еще за болезнь?

– Ладно, – херцог махнул рукой. – Будем надеяться на Божью милость. Ешь, друг мой, пей, не стесняйся!

– Доброе вино, – сделав долгий глоток из серебряного, украшенного средней величины изумрудами, кубка, похвалил молодой человек. – Повелитель не спрашивал обо мне? Хотя… понимаю, что слишком для него мелок.

– Верно понимаешь, – херцог с усмешкой кивнул. – Недосуг повелителю каждого помнить. Ладно, дружина твоя в засадную сотню войдет.

– Не понял, – честно признался хевдинг.

Варимберт засмеялся, подергав торчащую в мочке уха золотую серьгу. Ответил загадочно:

– А тебе и не надо сейчас понимать. Поймешь после. Или вообще никогда… если сотня та не понадобится.

Был уже вечер, и огромное войско Аттилы – германцы, гунны, словене – встало лагерем в зеленой долине лингонов, меж плоскогорьем и широкой рекою – Сеной, как предполагал Радомир. Встали не как попало – гунны с гуннами, словене – со словенами, германцы – тоже по племенам. Для повелителя разбили походный, окруженный плотным кольцом охраны, дворец из нескольких больших, соединенных друг с другом, шатров, откуда уже слышались звуки лютни и бубна – видать, правитель собирался ужинать. Естественно, он так и не вспомнил о Радомире, а князь видел его мельком – коренастого, с широкими плечами и круглым курносым лицом провинциального брадобрея. Как и Варимберт, Аттила тоже ничуточки не изменился за два прошедших разве что осунулся да потолстел малость. Наверное, на нервной почве – попробуй-ка, покомандуй таким вот сбродом! Кого только в войске нет – даже северные дикие даны! – каждой твари по паре.

По приказу херцога Радомиру предоставили шатер, вернее – обычную армейскую палатку, из числа захваченных у римлян, которую разбили ближе к лагерю готов, так уж выпал жребий. А что? Готов в дружине… хм – в дружине? В микродружине, что ли… В общем, готов – трое и словен – трое, это если князя не считать. Вот и бросили жребий, где встать, чтоб никого не обидеть – каждому ведь хотелось поближе к своим. Поболтать, обжиться – Варимберт поведал, что стоять здесь придется несколько дней, а то и неделю, пока не вернутся разведчики да Аттила-рэкс не решит, куда дальше двигать. Скорее всего – к Августобоне… если там нет еще войск Торисмунда. Вот потому и ждали разведчиков.

Миусс, конечно же давно уже усвистал к своим соплеменникам, что же касается проводников, Амбрионикса и Керновии, то те давно отправились к маркитантам – в обоз, в разбитый рядом с войском лагерь торговцев всякой всячиной и падших женщин, готовых за медяху удовлетворить самое похотливое желание. Впрочем, «гунны» особыми изысками не отличались, а проститутки, как подозревал Рад, были здесь старыми и некрасивыми, ибо воин в походе не разборчив.

Застолбив место, князь спустился к реке, напившись прохладной водицы, уселся на бережку, глядя на падавшие на воду длинные тени кустов – за спиною садилось оранжевое, на глазах тускневшее солнце. Слева, в камышах, крякали утки, справа, за ивами и ольхою, надрывно кричал коростель, что нисколько не отвлекало Радомира от нахлынувших дум.

Ну, добрался. Ну, нашел. Теперь за малым дело, оставалось лишь забрать у Аттилы корону. Всего-то! Взять, да вот так заявиться, прорвав двойное кольцо охраны. Мда-а… Другой вариант – забрать корону во время какого-нибудь буйного пира, Аттила на такие пьянства падок весьма, весь его двор и приближенные упьются, как свиньи… тогда хоть самого рэкса выноси. Да! Пир! То, что надо.

Только вот, позовут ли на пир, даже если он скоро и будет, какого-то безвестного словенского вождя, князя. Князь… Радомир хмыкнул – это его дружинники так прозвали, а на самом-то деле – какой он князь? Так, вождишко. Но и то приятно – из простых-то шоферов, и… Вот уж верно говорят – из грязи да в князи.

Если не позовут на пир? А ведь и не позовут. Придется уж самому навязаться, Варимберт-херцог там наверняка будет, вот и явиться… с чем-нибудь важным, с докладом к примеру… Атилла, при всех его недостатках, хозяин хлебосольный – на лавку точно усадит, не посмотрит на звание, да еще и заставит выпить. Вот тут и…

– Княже!

Радомир оглянулся, увидев идущих к нему парней – Серого Карася, Горноста и еще какого-то незнакомого верзилу с пегой бородой и руками-граблями. На мощной шее верзилы тускло поблескивала массивная золотая гривна, с левого плеча ниспадал алый узорчатый плащ-корзно, заколотый бронзовой, покрытой густо-красной эмалью, фибулой, явно трофейной, галльской. Рукоять висевшего на роскошной перевязи меча меча отливала золотом.

– До пошлют боги тебе удачу, славный князь Радомир, – подойдя ближе, верзила слегка поклонился и ухмыльнулся в усы.

Горност и Серый Карась встали по бокам у незнакомца, словно его верные воины, что сильно не понравилось Раду, сразу почувствовавшем в поведении своих дружинников какой-то подлый подвох. Впрочем, хевдинг с Серым Карасем никогда особо не приятельствовал, а Горност… Что Горност? Этот парень всегда пел под Карасеву дудку.

– Меня зовут Велегор, сын Гостомысла-князя, что владеет землями по Данапру-реке.

Рад скривил губы:

– На Данапре сидят готы. И город их там – Данпарстад.

– То ниже по реке, а мы – выше, – Велегор примирительно улыбнулся. – Вот какое дело, князь. Твои люди, – он кивнул на глядевших, словно нашкодившие коты, дружинников, – хотят немного послужить у меня. Если, конечно, ты их отпустишь.

– Почему – у тебя? – нахмурился хевдинг и, гневно взглянув на отступников, с сарказмом спросил: – Ну? И чем же вам у меня плохо?

– Ничем, – поклонившись, молвил Серый Карась. – Но дружина Велегора охраняет самого Аттилу-князя! Та служба – великая честь.

– И великое жалованье, – презрительно хмыкнул Рад.

– Если ты их не отпустишь, они будут верно служить тебе, – поспешно добавил Велегор, – Но… я подумал – раз уж они ко мне попросились, схожу к тебе сам, поговорю…

– Хорошо, что пришел, – хевдинг кивнул, мучительно соображая, как сейчас поступить.

С одной стороны, отдавать опытных и умелых бойцов не хотелось, а с другой… Раз эти парни сами так решили – как же можно было им доверять? Мотив, что и говорить, понятный: в дружине при самом Аттиле куда как почетней и, главное, хлебней. Да и, судя по одежке и прочим аксессуарам, Велегор-князь не брезговал набегами и грабежом… А вот Радомир в этом смысле как-то не очень прославился, и, между прочим, зря. Военная добыча – важное дело, и перебежчиков, вообще-то, можно было понять. Что ж, раз так – пусть уходят? Пусть… Однако по всему стану сразу же пойдут слухи, что дружинники князя Радомира разбегаются, бросают своего вождя из-за скупости последнего. Именно так все и подумают – из-за скупости. Все так, едва ли Рада можно было бы назвать, как поется в песнях – «щедрым на кольца», за полным неимением таковых. Как-то не о добыче он в последнее время думал. Выходит, зря.

– Я понимаю… Твои люди не уйдут просто так, – Велегор улыбнулся, показав крупные, как у лошади, зубы. – Я дам за них замену. Славных воинов!

Радомир скривил губы в усмешке:

– Вот как?

– Именно так и есть, поверь! Славные и храбрые. Только я их не понимаю. И так-то не очень хорошо знаю готский, а уж тот язык, на котором говорят эти парни…

– Откуда же они родом?

– Называют себя данами. Бьются, как смерч! В бою – лучше их нету, но, правду скажу, в стражниках их лучше не использовать.

– Добро, – подумав, махнул рукой Радомир.

Обмен – это другое дело, тем более, Карася и Горноста все-равно не удержать. Хорошо хоть Скорька не с ними. Только интересно, где он вообще? Что-то давненько не было видно. Усвистал вслед за Керновией в купеческий лагерь? Очень может быть, очень…

– Так мы договорились, князь? Вот тебе моя рука!

– Договорились, – Рад пожал протянутую руку.

– Я сейчас же пришлю тебе тех двоих, о которых говорил, – довольно прищурился верзила. – Зовут их Готбальд и Ракса.

– Хорошо, я буду ждать.

– Тогда пошли, парни, – махнув рукой низко поклонившимся Раду отступникам, Велегор снова оскалил зубы: я твой должник, князь. А они – мои.

За синей грядою дальних холмов опускалось солнце. На плоскогорье еще продолжался день, а здесь, на равнине, медленно плыли сумерки, окутывая своим сиреневым покрывалом роскошные шатры знати, палатки и шалаши простых воинов, кибитки стоявших лагерем наособицу купцов, тех самых торговцев, маркитантов, что, подобно рыбам-прилипалам, плывут за акулами в надежде поживы. Скупали – и очень недорого – все! Награбленное добро, невольников, скот, наживались неслыханно, по принципу – кому война, а кому мать родна. Выгодное было дело, но и – опасное. Везеготы могли невзначай налететь, разграбить, а ночью – так и вообще спутать с гуннами. Слава Господу, покуда везло, и торговцы радостно подсчитывали вслух барыши, вызывая завистливые взгляды веселых девок, тоже во множестве колесивших вслед за войском. Любым – вот уж кому поистине было все равно – везеготы, гунны, римляне… Лишь бы платили за любовь если и не звонкой монетой, так хотя бы кружкой доброго вина из подвалов ближайшего разграбленного и сожженного монастыря. Почему б монастырь и не сжечь, ведь гунны – язычники! Гунны… Что же касается готов, гепидов, герулов и прочих, так те, хоть и считали себя христианами, но грабили обители ничуть не хуже гуннов, причем – без малейших угрызений совести, ведь монастыри-то были католическими, а готы, гепиды, герулы – ариане. С точки зрения добрых католиков – страшные еретики, даже хуже язычников.

За излучиной, в лагере гуннов, слышались песни, и отблески сотен костров согревали низкое вечернее небо. Было тепло, но звезды мерцали лишь изредка – к ночи собрались тучи, уже прошел небольшой дождик, не по-осеннему нудный, а веселый, весенний. Простучал каплями по крытым рогожей повозкам, словно барабанными палочками, да так же внезапно, как и начался, прекратился, оставив после себя теплую, почти что уже летнюю, свежесть.

Здесь, средь возов маркитантов и веселых дев, тоже горели костры, тоже варили еду, пели песни, потягивая еще остававшееся вино. Кто-то из воинов загостился, обнимая полуголых девок, а кого-то они уже увели в свои кибитки продажной и быстрой любви, изрядно сдобренной Бахусом и варварским безудержным весельем.

Протянув руки к костру, Керновия оглянулась назад – из стоявшей рядом кибитки как раз доносились сладострастные стоны – и, покачав головою, перекрестилась.

– Не осуждай этих людей, дева, – поворошив угли длинной суковатой палкой, улыбнулся купец – чернобородый, лет тридцати пяти, грек по имени Евсевий. Веселый и добродушный торговец людьми, он как-то сразу сошелся с гостями – Амбриониксом, Керновией… ну и со Скорькой – куда же его девать-то? Он теперь за Керновией, как привязанный, шастал, и, нельзя сказать, чтобы девушке – благочестивой и набожной христианке, послушнице! – внимание молодого язычника было столь уж неприятно.

Евсевия, вообще-то, отыскал Амбрионикс, искавший в купеческом лагере купца Варсонея. Про Варсонея никто из тех, к кому обратился галл, не знал ничего, так, только на уровне слухов – мол, есть такой, а здесь ли он еще, или убрался уже от греха подальше – один Господь ведает.

– Ты у Евсевия-грека спроси, – посоветовал худющий, словно сухостоина, погонщик мулов. – Он многих здесь знает.

– Евсевия-грека? А его где найти?

– А во-он, ближе к речке, кибитка.

Так с Евсевием и познакомились. Грек оказался человеком на редкость хлебосольным, всем своим поведением напрочь отрицая сложившееся о торговцах мнение: мол, все они скареды, скупердяи и за медяху ломаную родную матушку продадут.

Нет, не таким оказался Евсевий – гостеприимный, приятный лицом, обходительный. Общаться с ним было одно удовольствие. Вот и гости – только уселись к костру, а казалось, сто лет уже этого господина знают. Именно потому много друзей у грека водилось, и сам он много чего знал.

– Варсоней? Гм-гм… – торговец наморщил лоб. – Да, есть тут такой, если еще не съехал. Со дня на день собирался в Августобону, а там с барочниками договориться – да в Лютецию, невольниц продать.

– Невольниц?

– Исключительно невольниц, друзья мои. Варсоней вообще-то нелюдим и прижимист, но, как-то подвыпив, хвастал – мол, есть у него в Лютеции свой человек, напарник. Девок перепродает с большим наваром, но только красивых. Вот Варсоней красивых и скупает… и цену дает хорошую, хоть и скуп. Видать, выгодно! Так вы, если он вам нужен, поспешите.

– И где же его найти? – поспешно вскинулся Амбрионикс.

– Мальчишку, слугу своего, пошлю проводить, – грек махнул рукой и, обернувшись, громко позвал. – Эй, Эней, подойди-ка!

Амбрионикс ушел вместе со слугою, и Евсевий принялся расспрашивать Скорьку о стране словен, которых купец называл то склавинами, то антами.

– Анты – плохое слово, ругательное, – сразу же запротестовал юный воин. – Так нас готы прозвали, за то, что якобы мы всегда были за гуннов.

– Ах, вот оно что! – грек явно был рад возможности узнать что-то новое, даже похвастал, что знает много словенских слов.

– Вот, к примеру: снег, волк, сено.

– Да, есть такие слова, – негромко засмеялся Скорька.

Евсевий разговаривал с ним по-готски, с галлом же – по-латыни. А Керновия ни с кем не разговаривала, просто молча слушала – понимала ли? Готский – вряд ли, а вот латынь – да.

– У меня в Константинополе есть хороший знакомец, Григорий его зовут, Григорий Пселл, – продолжал хвастать купец, – Очень, скажу я вам, богатый человек, но, вместе с тем – простой и общительный, мы с ним еще в юности торговали на пару оливковым маслом, да прогорели, он у кого-то крупный заем взял под залог оставшегося от отца дома, а я… а меня где только потом не носило. Пора бы, наверное, и домой вернуться… – прикрыв глаза, грек немного помолчал и продолжил: – Так вот, к чему я все это. Три корабля сейчас у Григория. Хорошие морские корабли, крутобокие и вместительные скафы, ходят по понту Евксинскому в Херсонес – а это от земель склавен близко, верно?

– Так готы вообще-то, – скривился Скорька. – И море зовется – Готское. А по-ромейски – да – Эвксинский понт.

– Вот, даст Господь, вернусь в Константинополь с товаром, невольников всех продам, да, наверное, подамся к Григорию, надоело по миру мотаться на старости лет.

Купец вдруг хитро прищурился и, свесив голову набок, спросил:

– А твой князь… как, ты говорил, его зовут – Радомир?

– Да, так. А что ты про него спрашиваешь?

– После того как… Ну, как все закончится, неважно, чем… Он собирается возвращаться в родные края?

– Конечно! – юный воин отозвался, не задумываясь. – У него ж там жена! Красивая и молодая. Правда… ну, это наши дела, не твои.

– Так-так, – обрадованно потер руки купец. – И можно с большой вероятностью предположить, что твой князь со своей дружиною обязательно вернется домой?

– Вернется… – Скорька искоса взглянул на Керновию и сконфуженно улыбнулся. – За всю дружину не скажу, однако… кто знает, как там все сложится? А что?

– Просто возвращаться в родные края вам удобней всего через Константинополь. Там сесть на корабль – и в Херсонес. И все это – абсолютно бесплатно. Даром!

– Даром?!

– Ну да. В Константинополь вы же пойдете со мной… всей дружиной. И кто же осмелится на нас по пути напасть? К тому же мне не придется нанимать охрану.

– А-а-а! – протянул Скорька. – Вот в чем твоя выгода.

– А я никогда свей выгоды не скрываю – говорю прямо, как есть.

Купец приосанился и бросил быстрый взгляд куда-то поверх головы Керновии:

– О! Похоже, ваш друг идет.

Девчушка тотчас же обернулась:

– Амбрионикс! Ну, как там? Сладил свое дело?

– Не сладил, – галл хмуро уселся к костру и пожаловался. – Этот гад Варсоней и слушать ни о чем не хочет. Цену заломил – хоть самому в рабство продайся, да еще вас всех с собой прихвати. И то – не хватит!

– А я ж предупреждал – такой уж человек Варсоней. Потому-то никто тут с ним особо и не общается.

Амбрионикс опустил голову и сплюнул:

– Ночь обещал подождать, а утром, сказал – отъеду. Не хочет продавать, тварь, да и нет у меня таких денег. И вряд ли в ближайшее время будут.

– Эй, эй, – обеспокоенно повернулся к купцу плохо понимавший латынь Скорька. – О чем он говорит-то?

– Варсоней-торговец девушку продавать не хочет!

– Девушку? Какую девушку?

– Не знаю. У дружка своего спроси.

– Не хочет, говоришь? – Скорька ненадолго задумался и, вдруг лукаво улыбнувшись, спросил: – А зачем вообще ее покупать? Куда лучше умыкнуть, украсть… как, бывает, невест умыкают.

– Украсть?! – Амбрионикс посмотрел вначале на грека, потом на воина. – Но… как это сделать? Имейте в виду, у него надежная стража.

– Стражу надо отвлечь.

Весь план молодые люди придумали и обсудили в подробностях здесь же, при полном содействии Евсевия, как видно, не очень-то уважавшего своего прижимистого коллегу и конкурента. А иначе им было бы довольно трудно друг друга понять: Амбрионикс совершенно не знал языка словен и плохо понимал готский, Скорька, в свою очередь, не говорил по-латыни, а уж Керновия – это была вообще отдельная песня. Деревня, она деревня и есть.

Наконец, обо всем договорившись, пошли. К большому удивлению Скорьки, Керновия согласилась принять самое деятельное участие во всем этом деле, взяв на себя если и не главную, то довольно ответственную роль, без которой вообще бы все встало.

Шумела река. То шел дождь, то вновь проглядывали луна и звезды. Пройдя берегом – Амбрионикс постарался запомнить дорогу – вся троица (грек, конечно, с ними не пошел, одно дело – помогать советом, и совсем другое – участвовать) оказалась перед группой составленных кругом кибиток. Выпряженные и оставленные пастись волы глухо мычали рядом. Посреди круга горел костер. Сидевшие вокруг него вооруженные копьями слуги – молодые косматые парни – вдруг насторожились, услыхав чьи-то шаги:

– Кого там несет на ночь глядя?

– Меня.

– Что значит – меня?

– Я плохо… плохо говорить латынь.

– Так говори по-нашему, по-галльски. Из какого ты народа, девица?

– Из эдуев.

– Ого! Мы тоже эдуи. Так что тебе надо? Кого-то ищешь?

– Ищу… Тех, кто заплатит за мои песни.

– Ха-ха! – парни плотоядно переглянулись. – Лучше б поискала, кто тебя заплатит за любовь! Скорей бы нашла.

– Тьфу ты, тьфу! – Керновия быстро перекрестилась. – Вы что же, не христиане?

Стражники замялись:

– Ну, вообще-то, да.

– Что ж тогда болтаете всякую гнусь? Господа не боитесь?

– Да как тебе сказать, дева…

– Так я могу здесь перед кем-нибудь спеть?

– Пожалуй, да, – один из парней почесал лохматый затылок. – Только подожди немного. Пойду спрошу у хозяина, если не спит, так и он послушает. Но честно предупреждаю – заплатит он вряд ли. Такой уж это человек.

– Ничего. Мне б поесть чего-нибудь…

– Поесть? Так садись, похлебай похлебки. Вкусная! Садись, садись, не стесняйся. Как зовут-то тебя? Керновия… Красивое имя. Ой, до чего ж ты худая. Ешь, ешь…

Крадущийся в ночи вслед за галлом Скорька вздрогнул, услыхав вдруг раздавшийся так близко голос. Чистый, звонкий и прозрачный, как ручеек. Как красиво пела Керновия! И на сердце юноши вдруг стало радостно, хоть судя по мотиву песня и была грустной.

– Глезия! – остановившись около повозки, тихо позвал Амбрионикс. – Глезия, отзовись, если ты здесь!

– Не мешай спать! И поищи свою девку в соседней кибитке.

– В соседней… Идем, Скорька.

Крадущиеся шаги. Шумное дыхание мулов. Тоненький голосок – песня.

– Глезия… Мне сказали, что ты здесь. Отзовись, Глезия.

Кажется – и зачем Амбрионикс ее искал? Далась ему эта востроглазая девчонка, которую и видел-то всего раз в жизни. А вот, как-то прикипел – сразу и навсегда. Любовь с первого взгляда? Или – это уже он сам себе нафантазировал? Кто знает…

Тишина. И, чуть погодя, едва слышно:

– Кто ты?

– Амбрионикс! – радостно воскликнул галл. И, тут же понизив голос, добавил: – Мы вместе бежали от гуннов, помнишь, по рву? Они схватили тебя…

– Амбрионикс?!!! Ты жив?

– Как видишь. Я пришел за тобой, собирайся.

– Но…

– Быстрее давай, к утру мы должны быть уже далеко.

– У меня связаны руки…

– Хорошо, – Амбрионикс вытащил из-за пояса нож.

Радомир поднялся, как и все, с рассветом. Сходил к подернутой утренним туманом реке, вернулся… У палатки его ждали пятеро. Высокий старик в черном, до пят плаще, и с длинными седыми усами, трое воинов-гуннов, и какой-то бритый сухопарый мужик с постной рожей монаха.

– Я – Гунтамунд-тунгин, – посмотрев на князя, величественно представился старец. – Ты – Радомир-хевдинг?

– Ну я, – предчувствуя что-то недоброе, нахмурился князь. – А что такое?

Гунтамунд кивнул на сухопарго:

– Сей достойнейший человек, Варсоней-торговец, принес нашему повелителю жалобу на твоих людей, сегодняшней ночью совершивших у него покражу.

– Что-о?! – удивленно переспросил Рад. – Быков, что ли, увели?

– Украли молодую рабыню. Утром открылось все, слуги купца случайно опознали одну молодую девицу – она их ночью и отвлекла, а с нею – твоего воина.

– Кого же именно?

– Он не назвал своего имени. Сказал, будет говорить только в присутствии своего князя.

– Хорошо, идем, – хевдинг отрывисто кивнул и обернулся, махнув рукой Хукбольду. – Бери двух новичков-данов и пошли со мной. Быстро.

Даны – Готбальд и Ракса – оказались чем-то похожими друг на друга парнями, одинаково светловолосыми, худыми, но жилистыми. И очень юными – лет, может, по пятнадцать-четырнадцать. Впрочем, держались они весьма уверенно, посматривая вокруг, словно молодые задиристые волчата. У Гутбальда был меч, у Ракса – копье, скорее даже рогатина – длиной метра полтора, с листовидным лезвием, коми можно было и рубить и колоть. Страшное оружие в умелых руках. Оба парня уже обзавелись дорогими плащами из местных тканей, и сверкающими римскими доспехами – значит, бились достойно, раз смогли захватить трофеи.

– Сюда, – оглянулся на ходу старец. – Вон, к тому дубу.

Радомир издалека еще увидал стоявших у дуба Керновию и Скорьку. Оба были связаны и находились под охраною вооруженных мечами и копьями воинов.

– Ну? – подойдя, по-словенски спросил князь. – И что тут происходит? Быстро говори – в чем провинились?

Скорька пожал плечами и улыбнулся разбитыми в кровь губами:

– Да ни в чем, княже. Просто наш проводник выкрал какую-то девчонку, а подумали почему-то на нас, схватили. Я отбивался и… Если б не Керновия…

– Твой человек просто неистовый, хевдинг! – взглянув на Радомира, недобро прищурился тунгин (так готы да и вообще все германцы именовали судей). – Едва мы схватили девчонку, даже не схватили, а просто хотели поговорить, как он выскочил, словно дикий зверь, накинулся… Что он тебе сказал?

– Невольницу украл не он. Кто – не знает. Какой-то парень, кажется, галл. Надо среди торговцев искать, там много подобного народу трется. А наших воинов облыжно в чем ни попадя обвинять – то не только мне, самому конунгу поруха!

– Ну, ладно, ладно, – помялся старик. – Сам же конунг и приказал разобраться.

Стоявшие за спиной Радомира даны неожиданно захихикали. Спросили по-готски:

– Дозволь сказать?

– Чего смеетесь, черти? – недовольно обернулся князь. – Ну, говорите, чего хотели!

– Тот, кто украл – совершил нехорошее, недостойное, дело!

– Вот-вот, – явно обрадовался, как видно, понимавший по-готски купец.

– Ему надо было вначале убить торговца, а потом забрать все! Это – достойно воина, в этом – доблесть. Клянусь Одином и Тором, мы бы так и сделали, верно, Ракса?

– Ну-ну? – тунгин посмотрел на ланов с неожиданным оживлением. – Вы говорите, надо было сначала убить? А потом? Убивать уже после кражи – поздно?

– Убивать никогда не поздно, достойнейший, – даны переглянулись, видать, нравилось им внимание столь почтенных людей, лестно было. – В соседних с нашими землях недавно был такой случай: один славный воин, прельстившись, тайно похитил у одного купца кусок серебра величиной с лошадиную голову.

– Ого!

– Похитил под горячую руку, а немного погодя устыдился своего поступка – ведь, так уж вышло, он стал вором! Позор!

– Да-да, позор!

– Тогда, подумав, сей воин смыл позор кровью – он снова явился в дом того купца и оттяпал ему голову своей разящей секирой! И забрал все! А позор – смыл. Ведь теперь серебро стало не краденым, а законной добычей.

– Так-так, – тунгин явно обрадовался, он почему-то уже не казался князю таким уж строгим. – Славные обычаи, славные законы. Надеюсь, твой человек все понял.

– Не понял, так я ему объясню.

– Эй, эй, – опасливо взвизгнул купец. – Это что еще за законы такие? Языческие?

– А у нас других нет, – пряча усмешку в усах, Гунтамунд-тунгин широко развел руки. – Ведь наш конунг – язычник. Так какие же могут быть законы? Значит, ты, уважаемый Варсоней-торговец, обвиняешь этого воина в том, что он…

Работорговец замахал руками:

– Постой, постой, о, достойнеший. Ни в чем таком я его не обвинял. Не он крал – даю, но он – способствовал.

– Вот именно!

– Даже и не способствовал. А вот эта девка, она…

– Да! Кто твоему воину эта девушка? – судья повернулся к князю. – Спроси, хевдинг.

– Он говорит – жена! А обвинение жены – обвинение мужа.

– Так… почтеннейший Варсоней! Куда же ты?

Напрасно кричал тунгин: подобрав полы туники, торговец стремглав несся прочь, смешно перепрыгивая лужи.

– И все-таки надо было его убить, – угрюмо бросил Ракса. – Клянусь Вотаном, так бы я и сделал. Догнал бы и раскроил череп. В следующий раз знал бы, как возводить поклеп на славных воинов!

– В какой еще следующий раз? – обхватив голову руками, громко расхохотался тунгин. – Клянусь, в твоей дружине достойные парни, хевдинг!

Радомир скупо улыбнулся, глядя, как воины развязывают подсудимых. Хотел что-то сказать, да не успел – послышался топот копыт, потом утробно завыла труба, зарокотали привешенные к луке седла барабаны. И вдруг все резко стихло.

– Глашатаи конунга, – негромко промолвил тунгин. – Видать, что-то случилось.

– Слушайте, слушайте, слушайте! – зычно выкрикнул один из гонцов, плечистый, в сверкающем на солнце шлеме с красными петушиными перьями. – Всем херцогам, эрлам и хевдингам явиться к шатру повелителя тотчас же! Готовитесь в великой битве – войско Торисмунла будет здесь к полудню.

Аттила успел перегруппировать войска, поставив их так, как ему было нужно. Гепиды, герулы, словене, готы и прочие, выстроившись стройными, прикрытыми щитами рядами, выглядели ничуть не хуже римлян, так что говорить – немало римских полководцев (тех же германцев по происхождению) служило нынче повелителю гуннов не за страх, а за совесть, а многие – за звонкую монету, что в качестве дани бесперебойно шла со всех концов империи, и с запада, и с востока, из Константинополя.

Главные силы Аттилы выстроились широким фронтом по всей долине, имея с левого фланга в реку, а справа, с севера – горные кряжи. Кроме того, на флангах располагалась неудержимая гуннская конница – тысячи храбрых и метких лучников, не знавших пощады.

Торисмунд благоразумно поставил вперед всякий сброд – алеманов, за которыми, потрясая секирами и мечами шагала тяжелая готская пехота, параллельно которой неслись всадники – те же готы и союзные галлы – галло-римляне, ведь Галлия все еще являлась провинцией Западной римской империи, вернее – все шестнадцать галльских провинций, известных со времен Диоклетиана. И когда-то созданный самим Цезарем галльский легион «алаудов» – «жаворонков», нынче, правда, переформированный, но все же помнивший былую славу, сомкнув красные римские скутумы, чеканил шаг. Развевались на шлемах петушиные перья, и над всей долиной гремел древний клич легиона.

– Алауда! Алауда! Цезарь!

Вестготы и франки, поглядывая на своих союзников, исходили завистью, ибо сами-то выглядели куда менее внушительно. Зато как бились!

Они быстро приближались – алауды, готы, франки. Снова разорвал небо клич. Полетели дротики и камни. В ответ гуннские стрелы закрыли тучей солнце. Воины еще не сошлись, но появились уже и раненые, и убитые с обеих сторон – и под голубым, с золотым крестом, знаменем короля Торисмунда, и под кроваво-красным, с серой оскаленной головой волка, стягом Аттилы.

– С нами Бог! – кричали готы и франки.

Их поддерживали легионеры:

– Алауда! Алауда! Цезарь!

– Бог с нами!!! – скаля зубы, отзывались германцы Аттилы.

А гунны выли:

– Хунну-у-у! Хунну-у-у-у!

– Да поможет нам Свентовит! – Серый Карась поудобнее перехватил древко секиры.

– Э, не рвись в бой, парень, – проходя мимо, усмехнулся детинушка Велегор. – Наше дело – защищать великого князя!

– То так.

Кивнув, Карась посмотрел на Аттилу – тот сидел на черном коне всего-то в паре десятков шагов от воина. Золотой, сверкающий в лучах солнца шлем, курчавая рыжеватая бородка, редкие усики, вздернутый нос. Вроде, нет в повелителе гуннов ничего демонического, мужик, как мужик, обычный. Однако как его все боялись!

– А-а-а-а-а!!!!

Бухх!!!

Они наконец столкнулись. С грохотом, воем и кровью. Сразу же завязалась сеча! Германские отряды Аттилы громили алеманов… И тем поспешили на выручку везеготы.

– С нами Бог!

Врешь! Остготы считали иначе:

– Господь – с нами! Бей их, парни, круши!

Всюду слышался звон мечей, молодецкое хэканье, кличи… Проносились тучи стрел. Развевались на ветру стяги. Вокруг искаженные страшными гримасами лица… Чьи? Да это же – враг! Бей его, бей! Ткни в грудь копьем, рви кольчугу, намотай кишки на копье! Ах, как пахнет кровавая требуха врага! Так тебе! Бог с нами! С нами Бог… Удар. Еще удар. Уа-а-а-а!!!! Бегите, вражины, бегите! А вот тебе еще… Ага, упал! Упал, повалился… Господи… почему? Почему вдруг погасло солнце?

– Ху-нну-у-у-у!!!

Проскочив вдоль реки, гуннская конница с налета обрушилась на алаудов… и, наткнувшись на упорное сопротивление, отскочила прочь. Чтобы, собравшись с силами, броситься снова… И снова.

Дротики и меткие стрелы десятками впивались в щиты, делая их тяжелыми и почти бесполезными в сече. Вот один «жаворонок» уже бросил свой щит, вот – другой, третий, десятый. Уже не было плотной стены щитов – знаменитой римской черепахи, и гунны прорвали строй… а следом за ними ринулась и германская пехота.

– Хунн-у-у! Хунн-у-у-у!!!

– Алауда!

– С нами Бог!

Рядом с конем Аттилы было вкопано в землю два деревянных столба. На одном, вселяя в воинов уверенность в победе, гордо реяло волчье знамя гуннов, на другом уселся, крепко обхватив столб ногами, наблюдатель, «зоркий глаз» – избранный из самых молодых воинов, почти что мальчишек. Опасное было дело – так вот сидеть, смотреть во все глаза, наблюдать, сообщать повелителю. Враги ведь тоже не были дураками и прекрасно понимали, что к чему. С начала битвы это был уже четвертый мальчик, трое, со стрелами в груди, валялись в траве под столбом. Кое-кто еще стонал, закрывая окровавленными руками рану. Никто к ним не подходил, не до того было.

– Хунну-у-у! Хунн-у-у! Аттила-а-а-а!!!

– С нами Бог!

– Алауда! Цезарь!

Торисмундовых воинов было раза в полтора больше, а ближе к вечеру наблюдатель заметил подошедшие к врагам резервы. Очнулся, сообщил повелителю… и рухнул, пронзенный стрелою.

На круглом лице Аттилы не дрогнул ни один мускул:

– Отходим, как договаривались, – подняв руку, молвил он подбежавшим херцогам и эрлам.

Те тут же вскочили на коней. Грохнули барабаны. Трубачи затрубили отход.

Везеготы радостно завыли. Те, кто хоть что-то еще понимал в пылу затянувшейся битвы.

Заслышав вой труб, Варимберт-херцог оглянулся, погладив по холке коня:

– Будьте готовы. Кажется, у наших не очень дела.

– Мои готовы, – усмехнулся в усы старый сигамбр Хлотарь, рубака, чье украшенное шрамами тело помнило не одну большую войну. – Радомира я пошлю во-он на тот кряж.

– Понял тебя, – херцог наклонил голову, – действуй.

Посланный Хлотарем гонец в точности передал Раду приказ. Князь, повернув голову, оглядел своих:

– Ну, вот и пора, парни!

Подкинув в руке секиру, улыбнулся во весь рот верный Скорька. Ракса, переглянувшись с Гутбольдом, покрутил копье. Хукбольд что-то, смеясь, сказал своим соплеменникам, Видибальду и Фрезу. Да-а-а… Так уж вышло, что Радомир командовал теперь почти исключительно германцами – готами и данами.

Внизу, в долине, снова заиграла труба.

– Идем! – радостно дернулись даны.

– Экие вы нетерпеливые! – скривил губы Рад. – Станете сами конунгами, тогда и будете все решать.

– Мы скоро станем!

– Не сомневаюсь. Сам с простых шоферов начинал.

Князь не был уверен, что хоть кто-нибудь понял, о чем он. Точнее, даже был уверен, что никто не понял. Ну, все равно – пошутил, поддержал скрипящих зубами парней. И сам уже нервничал – скорей бы все началось, скорей бы!

И вот…

Близкая труба заиграла два раза.

Рад махнул рукой:

– Ну, вот теперь – пора! Хэй, парни! Россия, вперед!

– Вода-а-а-аннн!!!

Развернув строй, весь засадный отряд Варимберта-херцога бросился с плоскогорья вниз, в долину, прямо на преследовавших притворно отступивших гуннов врагов. О, Аттила прекрасно знал, что делал, когда заманивал везеготов в ловушку! Воины херцога словно бы посыпались сверху, что давало немаловажное преимущество: ловчее было достать врага, поразить. Да и, правду сказать, Торисмунд не ожидал подобного – он-то думал, что битва уже кончилось. Ошибался – все еще только начиналось.

– Вода-а-ан! – с жутким кличем вырвавшийся вперед Ракса ударом копья раскроил врагу череп вместе со шлемом, и, прыгнув на только что упавший в грязную лужу труп, что-то радостно завопил – то ли угрожал, то ли хвастался.

Воины Варимберта рассыпались, и строй уже не держали, невозможно это было сейчас сделать, да и не нужно, и на равнине-то германцы, локоть к локтю, как римляне, никогда не сражались и щиты не смыкали – для длинного меча, для секиры нужен был размах.

– Свентовит! Мокошь! – бежавший рядом Скорька, упрямо наклонив голову, тоже призывал на помощь богов. Или просто испрашивал у них удачи?

Они свалились на врагов, точно снег на голову, в буквальном смысле слова, соскочив с кряжей. Вот это была неожиданность. Впрочем, вестготы быстро опомнились – все ж не послушницы из женского монастыря, воины, да еще какие!

И с новою силой закипела сеча.

Рад схватился с одним… Рубанул с плеча. Неуспевший увернуться вражина завыл, роняя в траву клинок. А хевдинг уже бежал дальше, врезаясь в гущу врагов… Вот вам, вот!

В ушах стоял звон, а перед глазами – оскаленные злобные рожи. Битва закружила Радомира водоворотом, схватила, повела, заставляя колоть, рубить, рвать, кричать что-то…

– Россия, вперед!

А что? Чем плохой клич? Ничуть не хуже, чем «алауда, Цезарь!»

Князь взмахнул мечом, отбивая очередной натиск. В ответ на вражеский удар подставил щит и снова ударил… и снова подставил… и так несколько раз, пока не утомился – отнюдь не физически, чисто морально. Ну, до чего же упрямый попался гад!

Да уж… «гад», вернее – вестгот, оказался молодой да упорный. И все гваздал, гваздал своей секирой, да еще, собака, приладил ее на такое длинное древко, что никак заразу мечом не достать. Таким топориком хорошо, идя позади главной шеренги на полусогнутых, вдруг, резко поднявшись, хватануть врага по шлему. И снова – присесть, высматривая поверх шлемов соратников очередную жертву.

Бухх!!!

Слева метнули дротик – обычный германский ангон с длинной металлической втулкой – не перерубишь. Нехорошо поступили, обычно германцы воевали по правилам – коль уж пошла схватка пара на пару, так принцип один: двое дерутся, третий – не мешай. Нехорошо, бессовестно вмешиваться. Дротики, вот, швырять.

Однако… кое-что из этого может и выйти. Из этого дротика… щита. Та-ак… А ну-ка…

Отбросив бесполезный щит, хевдинг растерянно заморгал… Воспользовавшись его замешательством, враг тут же замахнулся… И в этот момент Радомир прыгнул, выбросив вперед руку с клинком… достал горло! Умылся вражеской кровью! Ах, как приятно… ведь приятно же… Россия, вперед!

– Они отступают! – радостно закричал невесть откуда взявшийся Скорька. – Уходят! Клянусь всеми богами.

Да, трубы врагов уже протрубили сигнал к отступлению. Везеготы и еще остававшиеся в живых алауды отошли…

Нежели, победа?

– Не обольщайтесь, – крикнул подъехавший на сером коне Варимьерт-херцог. – Лазутчики сообщили, на подмогу Торисмунду идет большое войско.

– Ах, вот оно как… – разочарованно протянул Радомир.

– И не столько в том подкреплении дело, сколько в страшной болезни, которая идет за ним по пятам! Чума!!! Однако мы успеем уйти.

– Но ведь река разлилась, как же мы переправимся?

– Жители Августобоны с радостью предоставят нам барки и лодки. Лишь бы мы не пошли на их город, – Варимберт-херцог прищурился и неожиданно подмигнул. – На всех, конечно, лодок может и не хватить. Но для верных людей – хватит… Постой, постой… Что это с твоим парнем?

– С кем?

Рад быстро обернулся. Пронзенный пущенным кем-то дротиком, Скорька медленно сползал по склону холма вниз. Не спасла и кольчуга. Да и какая кольчуга удержит копье?

– Эй, эй! – стремглав бросившись к парню, Радомир подхватил его на руки. – Эх, как же так-то? Как…

На вытоптанную копытами коней траву, в грязное месиво падали красные тягучие капли. Кровь…

Хевдинг сглотнул слюну. Сначала – Иксай, потом вот, Скорька… Жаль, что так. Жаль.

Глава 12

Весна – лето 453 г. Паннония – Доброгастово

Привет участникам!

Гунны спокойно ушли, переправившись через Секвану-реку. Не Керновия вела их, не через Бибракте и земли эдуев – на радость монастырю и матушке Арнавии – пробирались неисчислимые орды, вытесненные, но вовсе не побежденные. Шли по цветущим долинам лингонов, пробирались пустынными плоскогорьями левков, синими теснинами высоких гельветских гор, могучие вершины которых сверкали от снега. Поспешали – в оставленных областях свирепствовала чума, по большому счету, именно это и вынудило Аттилу покинуть Галлию.

Керновия осталась в Августобоне, не одна – со Скорькою, раненого парня нельзя было взять с собой, он просто не вынес бы путешествия, умер в пути. А Керновия заявила, что вылечит.

С тяжелым сердцем Радомир простился с обоими. Скорька пытался шутить, хорохорился – мол, придет время, и встретимся, однако князь точно знал – никакой встречи не будет. И от этого было вдвойне горше, все-таки этот юный воин был славным и верным парнем, да и Керновия заслуживала всяческого уважения.

– Мы переждем немного в Августобоне у моих старых друзей, а потом… Потом, как бог даст. Может быть, уйдем в Бибракте, а может – на Лигер-реку. Там у нас есть у кого остановиться. Звали.

Девушка говорила на ломаной латыни, обильно пересыпая речь местными галльскими словами, но хевдинг все понял. Улыбнулся:

– Звали? Амбрионикс и его девушка…

– Глезия. Так ее зовут. Да, может быть, мы и проведаем их. Но сначала я поставлю его на ноги.

О, каким довольным, несмотря на тяжелую рану, выглядел при этом Скорька!

Господь даст – поправится, юноша он крепкий, а галлы умели лечить.

Керновия и Скорька отправились в Августобону на барке, вниз по реке, и, стоя по колено в тронутой солнцем воде, Рад долго махал им вслед, до тех пор, пока лодка не скрылась наконец за излучиной. Грустно было. Рана тяжелая да еще и – чума. Правда, Керновия очень серьезно заявила, что от чумы они спасутся молитвой. Ну, дай-то Бог!

Путь оказался трудным – хорошо, что не взяли раненого – сначала шли плоскогорьем, затем показались горы, синие, темно-красные, пурпурные, с отливающими голубыми снегами вершинами. Кончилась провинция Галлия, начался Норик, славившийся разведением лошадей. Горы постепенно становились все ниже, словно таяли на ярком весеннем солнышке, показалась зеленая, уходящая далеко к югу долина, и город на широкой реке. Белоснежные портики, храмы, мощные стены…

– Виндобона, – не слезая с лошади, узколицый оват Оллам Гийот приложил ладонь ко лбу, защищая глаза от бьющего солнца.

Обернулся, посмотрев на следовавших за ним воинов:

– Передайте своему повелителю, великому господину Аттиле – как и обещал, я провел его самым прямым путем. Паннония – перед вами!

Да уж, прямым, – хохотнул здоровенный верзила с рыжеватой бородкою, приставленный к проводнику для охраны. – Сколько кругами ходили, помнишь?

– Так было нужно, – мрачно усмехнулся оват.

Зеленый, как первая весенняя трава, плащ его трепетал за спиною. Оллам Гийот хмурился и вовсе не считал нужным скрывать свое плохое настроение от этих дикарей гуннов. Друид Фримаск, с которым он давно уже должен был встретиться, что-то запаздывал. Быть может, убит? И напрасно теперь ждать. Так это, верно, и к лучшему… лишь бы теперь убраться подальше от гуннов.

– На колени!!! – хрипло воскликнул верзила, и оват поспешно спешился, почтительно упав наземь при виде подъехавшего на белом жеребце повелителя… чем-то напоминавшего обычного сельского пьяницу, давно заложившего Бахусу душу и тело. Широченные плечи, кривоватые ноги, круглое курносое лицо с небольшой кучерявой бородкою, курносый мужицкий нос. Издали поглядеть – и впрямь, деревенщина! Однако, если в взглянуть в глаза… Глаза были страшные, темные, с некой мрачной мутью, они жгли и пронизывали насквозь. Очи повелителя полумира.

– Ну? – нахмурившись, Аттила задал тот самый вопрос, которого так боялся Оллам Гийот, боялся и все-таки ожидал:

– И где же твой друид? Где бургундская дева?

– Думаю, он скоро будет в Паннонии, повелитель. Может быть, давно уже здесь.

– Может быть? – гуннский властелин саркастически скривился. – Кажется, он обещал давно уже появиться. Видать, не смог отыскать деву. Солгал. А ты знаешь, что бывает за ложь?

– Подожди еще немного, повелитель! – вытянулся в дорожной грязи оват.

– Хорошо, – Аттила покладисто кивнул и неожиданно рассмеялся, посмотрев на почтительно внимавшего разговору верзилу. – Следи за ним понадежней, мой верный Велегор, как бы этот мерзкий колдун раньше времени не сбежал.

– У меня не сбежит, – подбросив на руке увесистую секиру, угрюмо хмыкнул воин. – Господин…

– Что еще? – уже поворотив коня, оглянулся правитель.

– Мои воины люди только что донесли: навстречу нам, по римской дороге, кто-то едет. Целый караван!

– Караван?

– Да, мой конунг. С повозками и надежной охраной.

– Видимо, боги отняли у этих купцов разум, – Аттила задумчиво усмехнулся. – Либо – это наши купцы.

– Вот скачет мой воин! – услыхав стук копыт, Велегор с поспешностью оглянулся. – Видать, с вестью.

Всадник быстро приближался и вот уже, завидев самого повелителя, поспешно спрыгнул с коня, склоняясь в глубоком поклоне.

– Что случилось, Серый Карась? – по-словенски спросил Велегор. – Почему ты осмелился побеспокоить великого?

– Я только хотел доложить. Тот купец… он вовсе не купец.

Начальник охраны вскинул глаза:

– Не купец? А кто же?

– Говорит, повелитель его хорошо знает. Он назвал себя – друид Фримаск.

– Друид Фримаск?

О, с какой радостью и облегчением забилось при этих словах злобное сердце Оллама Гийота!

– И что ему надо, этому… Фримаску?

– Он сказал, что привез обещанное.

– Повелитель, – Велегор повернул голову…

– Не надо переводить, – махнул рукой Аттила. – Я знаю язык народа словен… А твой господин таки объявился! – сказал он уже по-готски, посмотрев на овата. – Правда, что-то поздно. Что скажешь, херцог? – повелитель гуннов посмотрел на свою свиту, на подавшегося вперед Варимберта, скакавшего верхом на сером коне.

– Potius sero, quam nunquam, мой господин, – херцог отозвался, не задумываясь. – Что в переводе с латыни значит…

– Знаю! Лучше поздно, чем никогда. Так поспешим же! – взвив коня на дыбы, Аттила махнул плетью. – Все же не терпится посмотреть на нее.

– На кого же, мой конунг?

– На бургундскую деву! Наконец-то мне ее привезли.

На устроенный повелителем пир созвали всех вождей, от херцогов и эрлов до хевдингов, даже некоторые особо отличившиеся десятники и простые воины – и те были приглашены. Естественно, эдакая прорва нарожу – больше ста человек – в знаменитом деревянном дворце Аттилы не поместилась. Пировали прямо во дворе. Еще с раннего утра начали готовить: жарили, парили, варили, выпекали хлебы. Пиво уже было приготовлено загодя, а вино доставили из Карнунтума и Виндобоны. Хорошее римское вино, которое, в общем-то, не очень-то любили гунны да и германцы с галлами не особенно жаловали. Первые предпочитали обходиться кумысом и ягодной бражкой, последние – забористой медовухой и пивом.

– А подай-ка мне во-он того налима, с пыреем и чесноком, – сидевший рядом с Радомиром верзилушка Велегор протянул руку. – Что-то мне никак не достать.

– Изволь, – выхватив рукой из большого деревянного блюда скользкую, но вкусную рыбину, хевдинг протянул ее собутыльнику. – Возьми, пожалуй, ешь.

– Не обижаешься на меня за своих парней? Скажи – ведь даны вовсе их не хуже!

– Не хуже, – улыбнулся Рад. – Лучше даже.

– Ну-у, лучше. Это уж ты хватил! Ладно, не буду спорить, давай-ка лучше выпьем. За нашу с тобой дружбу!

Снова, в который раз уже, сдвинулись кружки – огромные, литра по полтора-два. Вообще-то, Радомир не хотел сегодня пить, тем более – напиваться, а ведь к этому все шло, и, самое главное, никак не откажешься. Ну, как с боевыми товарищами за дружбу не выпить? Обида. А обида легко перерастет в ссору. А ссора – в поединок, скандал. Оно Радомиру надо? Ему другое надобно – корона бургундов! Такой удобный случай представится еще не скоро, если вообще представится. Грубо говоря – сечь поляну нужно, чтоб, улучив момент… В общем, спереть эту чертову корону, похитить – за тем, собственно говоря, Родион сюда и явился.

А как до короны добраться? Вдруг ее Аттила и не оденет? Значит, тогда в доме, во дворце надобно поискать.

Уже начинало темнеть, и слуги зажигали факелы и светильники, а повелитель гуннов, как назло, так еще и не появился. Этак можно и не дождаться, упасть мордой в блюдо да захрапеть, как многие уже сделали.

– Так выпьем же за дружбу, о, славный хевдинг!

– Так пили уже за дружбу, Валик!

Велегор, однако, не отставал: усмехнулся, погрозил пальцем:

– За дружбу и сто раз выпить не грех!

– Совершенно с тобою согласен.

А что еще ответить-то? Разве что не пить, так, пригублять… так уже напригублялся – с полудня-то тут сидеть! Медовухи Рад, конечно, не пил, да бражка, зараза, оказалась забористой, пиво – крепким и чересчур сытным, а вино – по варварской традиции – неразбавленным. Не хочешь – упьешься, и не заметишь как.

– Где же наш конунг? Почему не выходит к народу? Почему пустует этот прекрасный трон?

– Выйдет! – опростав кружку – кажись, уже десятую, силен мужик! – Велегор выпятил богатырскую грудь и, обняв Рада за плечи, расхохотался: – Обязательно выйдет, хевдинг! Выпьет с нами, и еще самолично проследит, чтоб никто трезвым на пиру не остался. На то и пир.

– Оно так, ясно. Да кто тут трезвый-то? Может, ты?

– А?! Не-е-е…

– И я – нет. Нет тут трезвых и не должно быть. Кстати, я слыхал, твои воины сегодня стоят на страже в деревянном дворце.

– Х-ха! У самой опочивальни. Мои! Ну, эти… бывшие твои.

– А-а-а! Серый Карась с Горностом.

– Славные воины.

– Увы, они сейчас трезвые.

– Кто тебе сказал, друже? – Велегор громко расхохотался. – Я лично принес им добрую корчагу браги!

– Так это ты мало принес. Всего-то корчажину – на один зуб.

– Думаешь, и вправду – мало?

– Мало, мало. То так.

– Тогда это… Пойду еще отнесу.

– Ты щедрый парень, Валик!

– А то ж!

Пошатываясь, Велегор прошел во дворец, прихватив с собой изрядный кувшинец с чем-то хмельным. Радомир оглянулся в поисках добрых знакомых. Заметив, помахал рукой Миуссу, подозвал. Парнишка лишь пригубил:

– Нельзя пока мне, да. Рану травою лечу. В другой раз давай, а?

– Знаю о твоей ране. Пью за то, чтоб заживала быстрей. Слушай, Миусс, друг, ты купца Евсевия помнишь? Ну, я еще вас знакомил там, в Галлии.

– А-а-а! Так он и сюда за нами шел, да. Товары вез в повозке, невольников гнал.

– А нынче барку нанял. Не в службу, а в дружбу: ты б его нашел да сказал – мол, согласен князь.

– Скажу, – кивнув, гунн поднялся. – Пойду уже я. Пора.

– Прощай, друже… – встав, хевдинг осторожно, стараясь не зацепить все еще бередившую рану, полученную в недавней битве, обнял парня, похлопал по плечу. – Прощай.

Славный парень этот Миусс… пусть поможет ему Господь. И все боги.

Вскоре, после ухода гунна, вернулся из деревянного дворца Велегор, уселся, шумно дыша.

– Напоил!

– Молодец! Истинный вождь – щедрый на кольца! Да… пора бы конунгу объявиться. Слышь, Валик, а он при полном параде выйдет?

– Чего?

– В смысле – с короной? Есть у него корона-то?

– А как же! Бургундская! А трон этот – лангобардов.

– Что ж не идет повелитель-то?

– Сейчас выйдет… Вон-вон! Идет!

Бражничающая толпа взревела, увидев в оранжевом свете факелов своего грозного предводителя, возникшего из ночи, словно призрак. Надо сказать, на этот раз Аттила выглядел вполне представительно: невысокий рост его не был столь уж заметен среди сидевших и уже валявшихся на траве людей, кривоватые ноги скрывали широкие штаны, а круглое лицо похабника-крестьянина зрительно удлиняла корона, напяленная немножко кривовато, набекрень. В спешке надел? Или это просто такой гуннский шик?

– Слава повелителю! Слава!

Аттила милостиво кивнул и улыбнулся, усевшись на трон. Слуги поспешно передали ему золотой кубок и яства.

– Пью за вас, мои верные воины! – встав, повелитель высоко поднял кубок. – Ибо без вас не было бы моих побед и вообще – меня. Верю – наши победы не кончились, и мы не раз еще потрясем и Галлию, и надменных римлян, и завоюем весь этот мир! Теперь я точно знаю – так будет… И порукой тому – вот эта корона, – Аттила коснулся рукою искрящегося драгоценностями венца. – Вот эта корона… и моя невеста – бургундская дева!

– Слава бургундской деве!!! Слава!

– Многие из вас знают это поверье, предсказание, – с ходу опростав кубок, продолжал гуннский вождь. – Так сказали боги устами жрецов. Корона и дева! А вместе – власть! Корона у меня была давно, вы знаете. А теперь – есть и дева. Моя невеста… Сейчас я покажу ее вам! Эй, вы там… Скорей ведите мою невесту к столу! Пусть все на нее посмотрят.

Невесты еще не хватало… – не отрывая взгляд от короны, равнодушно подумал Рад. Поставив наполовину пустую кружку, потянулся к кровяной колбасе…

– Смотри, смотри! – Велегор возбужденно толкнул князя под локоть. – Вот это красавица!

– Красавица? Где?

Князь поднял голову… и не поверил глазам! Перед ним – рукой подать – стояла Хильда. Бледная, в длинных белых одеждах, с волосами цвета белого золота и большими темно-голубыми очами… странно туманными. Просто похожа? Может быть… Но сердце-то вещало другое! Эта бургундская дева… это была именно она – Хильда! Живая, вовсе не спящая… только вот двигалась, словно сомнамбула.

Аттила хвастливо распахнул объятия:

– Иди же ко мне, красавица Ильдико! Моя бургундская дева!

Ильдико – Хильда. Но… почему – бургундская? Хотя, да – Хильда ведь рассказывала о своих бургундских корнях. Мать ее была бургундкой. Королевой бургундов! А Хильда, выходит – принцесса.

Э! Что же он делает-то?

Вытерев жирные пальцы о край своего пурпурного императорского плаща, повелитель гуннов, казавшийся сейчас Раду мерзким отвратительным троллем, кривоногим карликом из древних легенд, потянул свои волосатые лапы к невесте… Притянул к себе, облобызал. Хильда – если это все же было она – не реагировала никак.

– Хочу выпить и во славу моего друга, жреца! – обнимая красавицу левой рукой, Аттила покосился на внезапно возникшего из тьмы человека с мощной квадратной челюстью и стылым взглядом закоренелого уголовника, творящего зло.

– Это мой друг Фримаск… Он и привез деву. Слава!

Друид! Судя по белым одеждам – это и есть друид. Друид Фримаск… Черт! Он же связан… связан с поверьем о бургундской деве.

Выронив колбасу, Рад тотчас вспомнил все то, что слышал об этом и чему просто не придал значения. Не обратил никакого внимания, мало ли ходит по свету всяких странных баек, легенд…

А левая рука у друида – беспалая, будто клешня. Не хватает пальцев. Неужели он отыскал Хильду в далеких словенских землях? Но как? И Влекумер… Да черт с ним, с Влекумером… Истр! Дружище Истр, Имран да все прочие… они, что же – не уберегли? Да и вообще – живы ли?

– Сейчас я уйду, – поглядывая на Хильду, плотоядно облизнулся Аттила. – Уйду, чтоб исполнить свой супружеский долг!

– Слава повелителю!

– Повелителю слава!

Притянув к себе девушку, вождь гуннов накрыл ее губы своим гнусным ртом… Рад застонал – он больше не в силах был выносить это.

Схватил кувшин с медовухою.

– Пойду, угощу моих бывших… С твоего разрешения, Велегор, дружище.

– А? Угости, угости, коли не лень. Скажи, я велел им пить до дна! Сегодня все должны пить до дна, такой уж день – праздник… Повелитель звал в свои покои всех херцогов… Но, конечно, чуть позже, когда насладится новой бургундской женой – красавицей, каких мало. Слава великому конунгу! Выпьем же, други! Выпьем!

С кувшином в руках Радомир взошел на крыльцо деревянного дворца Аттилы. Гуннские стражники – раскосые воины с непроницаемыми лицами – тут же скрестили копья.

– Миусс! – широко улыбнулся хевдинг. – Миусс… Ищу его – вот, принес выпить.

Он потряс кувшином, поднес медовуху воинам. Те переглянулись:

– Повелитель… просить… вино?

– Да-да, – обрадованно закивал Рад. – Вот именно.

Копья неуверенно поползли в стороны.

С достоинством кивнув стражам, князь неспешно вошел во дворец, в обширные сени… нет, скорее, это больше напоминало римский атриум, только все было деревянным – колонны, пол, поддерживающие крышу стропила. Посреди крыши, как и положено в атриуме, виднелась большая квадратная дыра, под которой располагался бассейн – мраморный, выложенный по краям круглыми разноцветными камнями. Высоко, под самой крышей, были развешены какие-то тускло блестевшие маски – люди, звериные головы, чудовища из древних легенд.

– Стой! Куда?

Рад опустил голову и, увидев перед собой Горноста, поспешно спрятал усмешку.

– Ой… княже, – узнав хевдинга, сконфуженно молвил воин.

И он, и Серый Карась – оба чувствовали себя виноватыми перед Радомиром и старались избегать встреч. Хотя все формальности перехода были соблюдены, но все же, все же…

– Пришел угостить вас вином, – негромко произнес хевдинг. – С разрешения друга моего Велегора. Где Серый Карась?

– Там, дальше, в покоях.

– Зови!

– Но-о… – Горност замялся и по-прежнему смотрел неуверенно.

– Или лучше сами пойдем к нему?

– Да, пожалуй, так будет лучше…

– Вы что же, еще не выпили за здоровье повелителя? – В притворном гневе вскинул глаза Радомир.

– Выпьем! – откуда-то слева, из-за колонн, голос прозвучал резкий голос.

Князь повернулся:

– Карась! Тебя-то я и ищу, парень. Велегор, ваш новый…

– Я слышал тебя, князь, – невежливо перебив, Серый Карась тут же и сам испугался подобной наглости и, стремясь загладить вину, склонился в низком поклоне, не выпуская, однако, из рук короткое германское копье.

– Я все слышал, – снова повторил воин, на этот раз уже куда спокойней и тише. – И рад видеть тебя, князь. Рад, что ты не держишь в душе ничего дурного.

– Ну, так выпьем же! – расхохотался Рад. – Только вот кружек, увы, я не захватил.

– Найдутся кружки. Сам повелитель посылал слуг угостить нас вином.

– Ага, так вы все-таки уже выпили! – хевдинг потер руки. – Теперь выпьете и со мной. Только имейте в виду – я очень спешу, Варимберт-херцог звал меня в свои покои – продолжить в обществе чернооких местных дев.

– Девки здесь веселые, княже! – Серый Карась и Горност глумливо переглянулись. – Такое в постели творят – никогда б не придумал.

– Вот и посмотрим. Ну, где ж ваши кружки? Давайте, пьем, да пойду – херцог уже, верно, заждался.

Куда-то быстро сбегав, Горност вернулся с большими деревянными кружками.

– Ну… за нас! – улыбнулся хевдинг.

– Покои херцога в…

– Знаю! В левом крыле.

По всему дворцу слонялись пьяные слуги. По понятиям варваров, пир – он на то и пир, чтоб не было ни одного трезвого человека, даже самого распоследнего раба. Вот и Рад прикинулся пьяным… впрочем, никто на него и внимания не обращал – и слева и справа от атриума во множестве слонялись упившиеся херцоги, эрлы…

А вот в центральных покоях было как-то подозрительно тихо и пусто. Хотя нет… Слышалась приглушенная музыка.

На музыку Рад и пошел, в любую секунду готовый заорать песни и даже пасть на пол, подобно горькому пьянице. Не пришлось… Кругом никого не было, лишь по стенам тускло горели светильники.

Чу! За спиной послышались чьи-то шаги.

– Господин…

– Давай сюда свое блюдо! – завидев несущего яства слугу, пьяно ухмыльнулся хевдинг. – Я сам отнесу повелителю… тем более – он меня звал. Он всех херцогов звал!

– Да, господин, звал… Но удобно ли будет…

– Удобно, удобно. Давай! Да, и пойди принеси вина, да побольше.

Рад вошел в покои с серебряным блюдом в руках и яростью в сердце. Вскользь глянул на музыкантов, на стоявших у тяжелых зеленых штор, за которыми, судя по всему, и находилась опочивальня, воинов – невозмутимых глыб с узорчатыми секирами на плечах. Эти-то уж точно никого не пропустят, можно даже не сомневаться.

– Какой странный слуга, – кто-то произнес по-латыни в углу.

– Это не слуга, мой друид. Похоже, он один из тех варварских вождей, что Аттила-рэкс решил позвать к себе, дабы предаться кутежу на всю ночь.

– А как же невеста?

– Невеста невестой, о, мой друид. Куда она денется? А отказаться от пьянства в компании достойных людей вовсе не в обычаях варваров.

– Я вижу, ты хорошо знаешь их обычаи, любезный Оллам Гийот.

Радомир еще не сообразил, что делать, как вдруг из опочивальни послышался какой-то шум… затем – слабый крик. Занавеси раздвинулись… и на пороге возникла Хильда – красивая, как никогда. Ее окровавленное белое платье было разорвано на груди, темно-голубые, как два океана, глаза пылали гневом, а в руках дрожал узкий кинжал, обагренный кровью.

– Прочь! – оттолкнув слугу, девушка выбежала из комнаты.

– Я посмотрю, что там… – Друид в зеленых одеждах заглянул в опочивальню вслед за опешившей от недоумения стражей… И тотчас выскочил. Руки его тряслись а глаза округлились:

– Она убила его! Повелитель мертв!

– Хватайте ее! Скорей! – швырнув блюдо, Радомир нарочито неловко повернулся и, зацепив локтем слугу, упал, создавая неразбериху и сутолоку.

Закричал:

– А точно ли конунг мертв? Надо бы убедиться…

– Да-да, – охотно подтвердил неприятный тип в зеленых одеждах. – Надо убедиться… Господин мой, Фримаск, может, мы поточнее все выясним? Ведь стражники еще там.

– Да-да, – закивал хевдинг. – Выясните. А слуги пусть остаются здесь. Я же позову херцогов!

– Девку! Девку ловите!

Рад выскочил из покоев и, сделав пару шагов, позвал:

– Хильда! Где ты, милая, где?

– Рад?!

Дернулось пламя светильников, качнулась портьера. Бледная, как сама смерть, Хильда вышла, словно бы из стены, сжимая в руке окровавленный кинжал:

– Я чуть было тебя не убила!

Хевдинг схватил жену за руку:

– Бежим! Хотя нет… спрячься пока здесь.

– Там, в стене – ниша.

– Жди. Я сейчас.

– Милый, куда ты?! – увидев, как Радомир снова бросился в покои Аттилы, девушка округлила глаза, ничего не понимая.

Князь все же обернулся:

– Потом объясню. Жди!

Выхватив из ножен меч, он ворвался в покои и громко закричал:

– Она убежала в сад. Тот, что за домом. Бегите же, скажите стражам.

Стражники и два жреца: с квадратной челюстью, в белых развевающихся одеждах, другой – в зеленом – тотчас же выскочили наружу. Не мешкая, Радомир выгнал музыкантов и слуг и, быстро оглянувшись, вошел в опочивальню… Да так и застыл у дверей, увидев лежащего в луже крови Аттилу, зарезанного, словно свинья. Нелепо запрокинутая круглая голова повелителя казалась капустным вилком, а нос – кочерыжкой. Голый по пояс, похожий на какого-то мерзкого карлика, наконец-то настигнутого справедливой карой, Аттила лежал на низкой кушетке. Мощная короткая шея и грудь его, покрытая темной курчавой шерстью, были в крови. Куда же ударила Хильда? В сердце? В шею? Но удар оказался смертельным… еще бы.

Ладно, черт с ним, с Аттилой. Дело надо делать, то самое, ради которого и пришел. Князь огляделся вокруг… Изысканная, невиданной ценности, корона из белого золота, сверкая драгоценными камнями, валялась на ворсистом ковре около ложа, словно какая-нибудь выброшенная пивная бутылка. Никому пока не было до нее никакого дела.

Скривив губы, молодой человек нагнулся, подняв тяжелый венец… Вот она, пресловутая корона бургундов, символ великих побед, доставшийся грозному повелителю гуннов. Некогда грозному, а ныне – хладному, никому не нужному, трупу. Наследнички сейчас его быстренько захоронят со всеми полагающимися по такому случаю почестями, а затем – и пары дней после похорон не пройдет – примутся увлеченно делить наследство. Непрочная, созданная кровью, держава тут же развалится, немногочисленные гунны исчезнут в своих степях либо растворятся среди местных, германцы же и словене пойдут каждый своим путем – в вечность.

Убрав меч в ножны и завернув венец в плащ, Рад уже повернулся уйти, как вдруг услыхал за спиной, под ложем, какой-то шорох.

Князь быстро нагнулся, заглянул под кровать:

– А ну, вылезай! Вылезай, вылезай, не прячься.

– Не убива-аай, господи-и-н, – трясущийся пожилой мужичонка, судя по одежде – слуга, поспешно выполз из-под кушетки. Что-то сверкнуло – на ковер упал перстень с крупным кроваво-красным рубином.

– Воруешь? – грозно прикрикнув, хевдинг схватил служку за шиворот.

Редкая бороденка воришки затряслась от страха, маленькие глазки захлопали:

– Пощади-и-и, господин. Я могу быть тебе полезным. Ты ведь тоже кое-что прихватил…

– Что-о?! Ах ты, подлый негодяй! Да я тебя…

– Господин, я знаю, как отсюда выбраться.

– Ну… говори, – оглянувшись на дверь, Радомир решительно сменил гнев на милость.

– Есть потайной ход, пойдем, господин, я покажу…

Вновь что-то шевельнулось под ложем.

– Кошка, – поспешно пояснил слуга. – В доме много мышей.

– Ладно, – хевдинг махнул рукой. – Шагай, показывай. Да только не вздумай улизнуть – не получится.

– О, я ничего такого и не замышляю, мой господин. Мне б и самому выскользнуть…

– Золотишка да камушков, видать, прихватил немало, – ухмыльнулся на ходу Рад. – А? Что молчишь?

– Ну-у… прихватил. Исключительно – на память о своем повелителе. Все равно ведь все разграбят – не я, так другие. И в могилу драгоценностей много уйдет. А к чему добру пропадать, верно?

– Ладно, ладно, шагай.

Везде уже стоял страшный шум и грохот. По всему дому, выпучив глаза, носились воины и слуги, кто-то падал, кто-то что-то орал, кто-то пьяно смеялся, а кто-то, не обращая на всю суматоху никакого внимания, смачно прихлебывал бражку. Повелителя убили? Бывает, и очень часто. Что ж теперь – жизнь кончилась? Вот уж поистине – кот из дому, мыши в пляс. Нет, конечно, были и верные воины, искренне скорбевшие о кончине своего властелина и от всей души желавшие найти и покарать убийцу… или – убийц? Но все вместе, тем более – пьяные, они, скорее, мешали друг другу, создавая совершенно не нужную суматоху. Впрочем, все ходы и выходы стража перекрыла быстро. Искали деву.

– Сюда, сюда, господин, – оглянувшись, поманил слуга.

– Постой… – Рад повернулся к портьере. – Хильда.

– Я здесь, милый. Просто не верится, что ты…

– И мне не верится. Скорее идем!

Вслед за ворюгой-слугой они проскользнули в неприметную дверцу, спустились по скрипучим ступенькам вниз и дальше уже шли под землей. Пахло сыростью и специфическим приторно затхлым запахом разложившихся трупов. Видать, по обычаю, перебили всех тех рабов, что копали ход. Прикопали здесь же… неглубоко. Вот и пахли.

Хильда поморщилась:

– Тут как в выгребной яме.

– Милая! Надо было бы – и через выгребную яму ушли б. Эй, черт! Далеко еще?

– Две тысячи шагов, мой господин, – повыше подняв прихваченный со стены светильник, обернулся слуга. – Только не вздумайте меня убить, когда приведу.

– Что?

– Бывает, так и поступают. Помни, мой господин, там, под ложем, была не кошка, а мой сын Фламин. Он все видел, все слышал. И, ежели я не явлюсь, может многое рассказать. Вас будут ловить по всем дорогам!

– Ах ты, плут, – рассмеялся Рад. – Тебе ж сказано – не убью, а я привык держать свое слово.

– Ты очень хорошо говоришь по-латыни, мой господин. Вот… теперь уже совсем скоро.

О, как Родион был сейчас счастлив! Нежданно нахлынувшая радость захлестнула его, не давая опомниться. Это было приятное чувство, еще бы – ведь рядом шагала Хильда – настоящая, живая, здоровая! Излечившаяся наконец от своего недуга, в буквальном смысле слова – восставшая из гроба, вернувшаяся в мир живых.

– Милая…

– Все, господин. Пришли.

Что-то скрипнуло. Яркий свет полной луны ударил в глаза, а ворвавшийся ветер погасил светильник.

Протянув руку, Рад помог выбраться Хильде и, обернувшись, невольно вскрикнул, увидав под ногами луну и мерцающие размытые звезды.

– Это что же – река?

– Данубий, мой господин, – голос ушлого проводника послышался откуда-то сверху, с кручи. – Прощайте. И, да поможет вам Бог.

– А слуга-то, христианин, оказывается, – обняв Хильду за плечи, вполголоса произнес князь. – Плохой христианин, нерадивый. Хотя какое дело христианину до умершего язычника?

– Я его не убивала, Рад.

– Что-что?

– Я не убивала Аттилу-конунга, – негромко повторила девушка. – Не убивала, но, не скрою, хотела убить. И убила бы, если успела. Вначале гунн был любезен, смеялся, рассказывал что-то смешное, угощал вином… Потом – вот как-то вдруг, сразу – набросился, я отпрянула, выхватила у него же из-за пояса кинжал. Гунн перехватил мою руку, навалился… и тут ужасные очи его расширились, а из носа и горла потоком хлынула кровь. Когда я скинула тело и выбралась, Аттила был уже мертв. Лежал, запрокинув голову, пялился в потолок невидящим взглядом. Думаю, он был отравлен.

– Очень может быть, – задумчиво кивнул Рад. – Ничуть не удивительная смерть для великого воина и тирана. Слишком уж много завистников и врагов. Цезарь Валентиниан и Аэций, августейший Марциан из Константинополя, римский папа, в конце концов – собственные сыновья, Эллак и все прочие. Смерть великого гунна была выгодна многим… Ну что, милая. Я тебя ненадолго оставлю. Вернусь к утру, а ты спрячься здесь, в потайном ходе. Или нет – лучше вон там, в лесу…

– О, муж мой…

– Не переживай! Я скоро.

Радомир и впрямь вернулся быстро, едва только забрезжил рассвет. Пришел не один, с верными готами. Осмотрелся и негромко позвал:

– Милая, выходи.

– Хукбольд! – выбежав на берег реки, узнала земляков Хильда. – Видибальд, Фрез! Какие вы теперь взрослые, парни. Меня-то хоть помните?

– Как можно забыть, госпожа?

– Скорей переодевайся, – Рад протянул супруге мешок. – Сейчас на реке появятся рыбаки.

Поспешно вытащив одежду, Хильда растерянно хмыкнула:

– Но… это же мужское платье!

– Вот именно! Скажу больше – я припас ножницы, буду тебя стричь.

– Что-о?

– Ничего не поделаешь, уж придется мальчиком походить. Ищут-то – деву.

Славный получился мальчик – этакий замарашка-плут. Все, как полагается – узкие штаны, короткая туника, башмаки, пояс с ножом. Еще и плащ, и кожаная круглая шапка.

– Ну, любовь моя, – радовался хевдинг. – Теперь тебя и родная мама не узнала бы.

– Вождь! Лодка! – оторвав взгляд от реки, воскликнул Фрез. – Сворачивают сюда. Покричать им?

– Лучше помаши рукой.

– Не увидят, не так уж еще и светло.

– Ладно, кричи давай. Но только не громко.

– А… как это – негромко кричать, хевдинг?

– Тьфу! – Радомир озабоченно почесал лоб и улыбнулся. – Сказано тебе – кричи шепотом. Впрочем, можешь уже и не кричать – это те, кто нам нужен.

– Господу слава! – крикнули с лодки.

– Слава Господу! – отозвался в ответ князь.

Хильда обняла его сзади за плечи:

– Что это еще за челн?

– Это не челн, милая, а барка, нанятая купчиной Евсевием. Он торгует рабами, скотом и всем, чем придется. Наш добрый знакомый и друг.

– Друг? – присмотревшись, девушка удивленно моргнула. – А что это за парни на барке?

– Эти… Господи! Да это ж наши бандиты! Ишь ты, не ушли.

– Кто-кто?

– Это даны, родная. Неистовые и дикие язычники – даны.

– Тоже – наши друзья?

– О! Похоже, что одни из самых верных. Ну, что ты так смотришь? Прошу…

Лихо подхватив супружницу на руки, Радомир нежно поцеловал ее в губы и перенес в барку.

Следом за ним, на суденышко влезли готы, встреченные веселым хохотом юных данов, Готбольда и Раксы, буйных в бою и радости демонов смерти.

Добротная двухмачтовая скафа почтенного константинопольского купца Григория Пселла, причалив в гавани Херсонеса, спустила сходни, высадив на землю греков и готов Радомира с княжной и пятерых воинов. С ними сошел и сам Григорий, за время плавания обещавший свести дружинников с неким херсонесским торговцем, греком Амалием, часто ходившим с караванами и по рекам в земли готов и словен.

– С ним и доберетесь, Амалий – человек надежный. Да и ваши мечи ему пригодятся, Евсевий не зря же вас хвалил.

Так и вышло, с Амалием сговорились быстро, и через три дня, помолившись, отправились в дальний путь. По рекам, по волокам, потом – ближе к родным мечтам – и пешком, коней тут раздобыть было сложно. Последнюю ночь провели в дубраве, знакомые уже потянулись места, можно сказать – родные. Ближе к селению готов князь отпустил домой Хукбольда, Видибальда и Фреза. Простились весело – парни ведь не знали, что навсегда. Смеялись:

– Наше селенье и твое – в друзьях отныне будем. Осенью, хевдинг, жди – пожалуем за невестами.

Хукбольд чуть замялся, поскреб шею:

– Может, все же, князь, тебя сопроводить до самого дома? И почетно то, и безопасней – мало ли кто в этих местах бродит?

– Нет, верный мой Хукбольд, – с улыбкою покачал головой Радомир. – Спешите к своим, здесь же – чужие не ходят. Да и даны у нас – хоть куда стражи! Любого порвут, несмотря на молодость.

– Да уж, это люди верные, несмотря на то, что язычники. Что ж… Удачи тебе, князь, и тебе, госпожа Хильда.

Хильда по очереди поцеловала парней в уста:

– Отцу Ингравду, священнику – поклон.

– Передадим. А осенью обязательно свидимся.

– Даст Бог, даст Бог, – Рад все же не удержался, вздохнул – верные были парни. Вспомнился вдруг убитый Иксай и тяжелораненый Скорька – как-то он там? Жив ли? Выходила ли его Керновия? Должна бы, должна… Не столько за Скорькины раны переживал хевдинг, сколь опасался чумы – это такая дама, что никого не щадит. Даже Аттила, на что уж непобедимый герой, а и тот от греха подальше убрался. Правда, от смерти это его не спасло. Интересно, кто ж его отравил? Впрочем, какая разница? Многим было бы выгодно избавиться от неистового гунна.

Растянувшись в шалаше, хевдинг прижал к себе Хильду, задрав на супруге тунику, погладил по животу, повернулся, обнажив вздымающуюся грудь, покрыл жадными поцелуями…

– Хевдинг! Здесь кто-то ходит, – подойдя к шалашу, доложил дан, Ракса или Гутбольд. Впрочем, они чем-то были похожи, обоим около пятнадцати лет, оба светленькие, лохматые, сероглазые, только Гутбольд чуть посерьезнее и повыше, да и веснушек у него побольше, Ракс же – хохотун, покажи палец. Хорошие пареньки. Умелые и безжалостные убийцы! Что поделать – такие уж обычаи, такая жизнь.

– Ходит? – Поцеловав Хильду, Рад ужом выскользнул из шалаша. – Где? Кто?

– Трое. Здесь, на лугу, рядом. Распрягли коней да пустили пастись. Ничего не боятся! Беспечны, как молодые тетерева.

Речь данов все же отличалась от готской, пусть не очень сильно, но Родион половину слов не понимал, тем более, говорили эти ребята быстро.

– Тетерева? Какие тетерева?

– Их всего трое. Разреши, хевдинг, мы с Раксой нападем на врагов и принесем тебе их головы.

– Всего трое, говорите. Тогда зачем нападать? – Князь перекинул через плечо перевязь с мечом, верным Громом Победы. – И вообще, с чего вы взяли, что это – враги?

– Каждый чужак – враг, – убежденно переглянулись парни.

Хевдинг махнул рукой:

– Ладно, посмотрим.

Он нарочно пошел вперед, даны могли натворить дел, в силу молодости и языческих воззрений эти ребята сначала делали, а уж потом – думали.

Так где? – хотел было спросить хевдинг, но тут уже и сам увидал оранжевые отблески пламени на стволах осин и березок.

На полянке расположились… Действительно, ничего не боятся, жгут себе беспечно костер. Хевдинг обернулся и бросил невидимым в сгустившейся вечерней тьме данам:

– Останьтесь здесь, я посмотрю, кто там. В случае чего, будьте наготове.

– Мы всегда наготове, вождь.

Узкий месяц завис над небольшим костерком, разожженным на просторной полянке. У костра сидели четверо, желто-красные языки пламени выхватывали из темноты лица… До боли знакомые и родные!

Рад улыбнулся и, не таясь, зашагал к костру:

– Ну, здорово, други!

Парни разом оглянулись, будто ждали: Истр, братья-близнецы и… здоровенная оглоедина Муму! Этого-то черта зачем сюда взяли?

– Княже!!!

– Брат!!!

Вскочив, Истр бросился к родичу первым. А кто-то из близнецов, радостно замахав руками, громко закричал в темноту:

– Это свои! Свои! Князь вернулся!

– Кого это вы там зовете? – удивленно поинтересовался Рад, по очереди обнимаясь со всеми, кроме Муму – с тем не рискнул, больно уж здоровущ дурачина, вполне мог на радостях и помять, поломать ребра.

– Княже! – из дальних кустов, забрасывая за спину лук, выскочил к костру Ирман.

Подбежав, почтительно поклонился:

– Рад видеть, мой господин, в добром здравии. А у нас беда…

– Знаю, знаю, – ухмыльнулся хевдинг. – За спящей красавицей не уследили? Так я ее уже отыскал, с собой привез обратно!

– Мы и за Истром не уследили, княже, – Ирман скорбно склонил голову. – Выкрали молодшего князя…

– Опоили, гады, сон-травой, и… – подтвердил Истр. – Эх, брате, как рад я! А из нашей-то усадьбы ход потаенный есть. Как раз – к реке. Навий меня по нему и спровадил.

– Навий?

– Он, он – Влекумер-жрец. Тот еще змей оказался. Думаю, он и супружницу твою вражинам продал. Однако то вилами по воде… Сама-то она что говорит.

– Ничего не помнит.

– Поня-атно.

– Ладно о ней, вы-то как тут?

– Истра-князя из полона ходили выкупать.

– Выкупили, я смотрю.

– Не. Отбили! Он и сам…

– Не, брате, без этих парней мне б ни за что не убежать. Так бы и помер…

– Ага, – хмыкнул Радомир. – То-то я и смотрю – эту оглоблину Муму с собой прихватили. Вижу, удачно все прошло…

– Слава богам, удачно. Мы б и раньше за князем сподобились, да не могли – все село с Влекумером боролось. Больно уж великую силу себе забрал, всех хотел держать в страхе… да не вышло.

– Казнили?

– Казнишь его… Убег, собака бешеная, где-то в лесах схоронился.

– С Хотобудом, что ли?

– Хотобуд, княже, сгинул давно в трясине. Так охотники говорили. Видели. То ли Хотобуда, то ли нет – но видели.

Князь лишь хмыкнул от столь хитрого оборота речи, так толком и не поняв – сгинул все-таки Хотобуд или нет? И кого там видели охотники на болоте? Махнул рукой:

– После все расскажете. А как узнали, где Истр?

– Творимир, твой, княже, слуга старый, сказал. Разговор Влекумера с ромейскими купцами подслушал. Долго не говорил, опасался навия. Уж потом, как тот в леса подался, сказал.

– Ладно… Вы костерок-то разожгите пошибче. Не так уж еще и поздно, мы сейчас пировать придем. Я да Хильда-краса, да двое воев моих, парни славные, но неотесанные. Бражица есть ли у вас?

– Вино, княже, найдется!

– И у нас вино.

– Грецкое, из Херосонеса-града.

Радомир и Хильда ушли в грозу. Даже не ушли – уехали с полным комфортом на «Победе». Никто ее не разобрал, ни колеса, ни бампер не сняли, даже приемник – и тот остался. Аккумулятор, конечно, сел, чего уж…

С Истром, со старостами, со всеми своими простились, сказали, что навестят готов в родном селении Хильды, а затем – через Херсонес да Константинополь – к гуннам. Правда, ни дани с собой не взяли, ни воинов – налога кровью. Так выехали, налегке, о двух лошадях… Они посейчас у болота, на полянке паслися. После данам-парням пригодятся, Гутбольду с Раксой, те к готам решили податься, а может, и дальше. Туда, где весело – где война, где кровь и стоны, где в поисках достойнейших воинов, павших от вражьих мечей, рыщут над полем брани светлоокие валькирии-девы. Так уж решили ребята, скучно им у словен показалось, хоть и сулили им в жены неплохих работящих девок. Да что им девки – им слава нужна! А как ее тут заработать? Ну, совершат какой-нибудь подвиг, так кто о нем в далекой стране данов узнает? Кто сочинит хвалебную песнь? Да никто. А то для парней – куда как хуже смерти… правда, и смерть в их представлении очень даже не плоха, но смерть достойная – в битве.

Хильда выучила заклятие, как хорошая школьница – «на пять», Рад лично проверил, уже после того, как с пристрастием осмотрел брошенный бежавшим жрецом дом, даже, можно сказать – провел в нем тщательный обыск. И ведь нашел-таки, что искал – сотовый телефон, вот что – дешевенькую «Нокию», видать, оброненную кем-то в Черном болоте и волшебным путем оказавшуюся здесь, в этом мире. Мобильник! Уж эта штука – точно не из пятидесятых. На и заклинание… и корона… На этот раз все должно бы пройти, как надо. Должно!

– Эй, юноши! – распахнув дверцу, Рад оглянулся назад. – Что там встали-то? А ну, навались…

«Победа» даже не дернулась. Ручник, что ли, приржавел? Или – колодки? Ах, да…

– Парни, там, под колесами камни – выкиньте… Ага! Молодцы. А ну, еще разок. И-и-и… раз-два, взяли! Пошла, пошла, поехала… Покатила, матушка… Эх! «А дорога серою летною вьется…» Ну, заводись, милая… Ну, давай…

Завелась!

Родион тут же переключил передачку, газанул, набирая обороты. Двигатель тянул хорошо, мощно, ускорялся на низах быстро…

В небе полыхнула молния, полил дождь… Утробно рычал двигатель. Бежевая «Победа» неслась под уклон, быстро набирая скорость…

– Читай заклинания, Хильда!

Вот оно, болото… Трамплинчик, еще год назад любовно устроенный Радом из камней и глины.

– Хильда, держись. Взлетаем!

В-вуххх!!!

В синих вспышках молний машина пронеслась над трясиной, словно в сказочном сне. Пронеслась, рыкнула двигателем, и, тяжело плюхнувшись колесами в песок, заглохла.

– Ну, и черт с тобой, – стукнув кулаком по приборной панели, выругался молодой человек.

Распахнул дверь – и тут же захлопнул, с такой силой лил дождь. Настоящий ливень! Да еще и ветер, гроза – в небе снова полыхнуло. Грянул гром, совсем-совсем рядом.

– Ты посиди пока, милая, а я пойду, гляну – что как.

Не дожидаясь ответа, Родион выскочил из кабины и, укрываясь от дождя синим ромейским плащом, побежал к видневшемуся рядом лесу, с виду довольно дремучему и глухому. Точно такому же, что был и там, недалеко от Доброгастова селения. Такому же? Хм… Да это же один и тот же лес! Никуда они не уехали, не прорвались. Не получилось, увы, не вышло, хотя и корона с собой была, и заклинания Хильда читала вполне уверенно и правильно. А может, все же что-то напутала? Ха! Так что сейчас гадать-то? Просто позвать парней, и…

Укрывшись под елью, Рад набрал в грудь побольше воздуха и громко закричал:

– Эй, Гутбольд! Ракса! Па-арни! Ну, где вы там? Отзовитесь же! Хм… наверное, ушли уже, чего им под дождем мокнуть? Вот так же, небось, стоят под деревьями, ждут, пережидают ливень. Не должны бы далеко от коней отойти. А ну-ка…

Натянув на голову плащ, Радомир побежал вверх по склону, на то самое место, где только что стояла «Победа» с заботливо подложенными под колеса камнями. Чу! Вдруг послышалось ржание… Ну, ясно… Снова вспыхнула молния, казалось, что над самою головою, и чуть погодя канонадой ухнул гром. Бабах!

И снова молния… выхватила из сиреневой грозовой мглы что-то… какую-то растяжку… Лозунг! Черт побери – лозунг! Повешенный меж двумя березами кумачовый транспарант с белыми прыгающими буквами. Подбежав ближе, Радик дождался очередной молнии и наконец смог прочесть:

«Привет участникам двадцать седьмого слета юных туристов и краеведов!»

– Эй, эй, привет! – К только что разгрузившейся от белых известняковых плит барке, стоявшей у дальнего причала в гавани славного и многолюдного города Генабума, по деревянным мосткам подошли двое – парень и девушка. Оба в добротной одежде, в одинаковых шерстяных плащах, крашенных желтыми цветками дрока. Парень – лохматый и чуточку бледный, девчонка – большеглазая, с волосами, спутанными ветром.

– И вам здравствовать! – оглянулся с кормы матрос – полуголый, в одних просторных браках. – Вы что-то хотели, любезнейшие господа?

– Это – «Дафния»?

– Нет. Наша барка носит гордое имя – «Галльский петух»!

– Что ж, – путники с явным огорчением переглянулись. – Видать, мы опоздали. Увы. Извини, ради Господа, за беспокойство, добрый человек.

– Да не за что, – бракатый парень отвлекся на что-то, а затем вдруг вскочил на ноги, закричал: – Эй, уважаемые, подождите! Вы что, ищете «Дафнию»?

– Да, именно ее.

– Наша барка совсем недавно носила такое имя! Пока молодой хозяин не переименовал ее в «Галльского петуха».

Глоссарий

МТС – машинно-тракторная станция.

Тельман, Эрнст – вождь немецких коммунистов в 1920–1930 гг.

Маленков, Георгий Максимилианович – советский государственный деятель.

Битуриги, эдуи, арверны, карнуты – галльские племена.

Генабум – Орлеан.

Августобона – Труа.

Виндобона – Вена.

Данубий – Дунай.

Лигер – Луара.

Секвана – Сена.

Браки – просторные галльские штаны.

Кервезия – галльская шапка из козьей шкуры.

Левка – галльская миля – два с половиной километра.

Зов крови

Глава 1

Лето. Где-то на юге России

Станица

«Привет участникам двадцать седьмого слета юных туристов» – растянутый кумачовый лозунг пожаром ударил в глаза. Рад зажмурился, потряс головой – исчезнет ли морок? Нет, не исчезал – все так же краснел на фоне светлого неба растянутый меж двумя березами баннер. «Привет…»

– Привет, привет, – довольно усмехнулся молодой человек.

Как ни странно, но особой радости он почему-то не чувствовал – душа не пела и сердце не ёкало, не рвалось из груди, и не хотелось обнять небо. Может быть, потому что все же еще не до конца верилось. Может быть, опять промахнулся, как в прошлый раз, когда, вернувшись из середины пятого века вовсе не в свое время, а в тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год, да еще не в свой мир, а в какой-то параллельный, где Лаврентий Павлович Берия вовсе не расстрелян, не враг народа и не английский шпион, а наоборот, – достойный член правительства, первый заместитель Маленкова. От этого, кстати, жизнь советских людей вовсе не ухудшилась, а даже лучше стала.

Рад, Родион, Радик… Радомир, как называли его там… в пятом веке, где Рад, в общем-то, оказался случайно, провалившись в болотную жижу во время таких же соревнований. Таких же… Этих же? Может, сюда же и вернулся? Может, его даже и искать не начали? Вроде как утро еще раннее, с ночного ориентирования далеко не все прибежали.

Молодой человек снова зажмурился: а вдруг все, что с ним случилось – сон? Как в старом фильме – упал, потерял сознание, очнулся – гипс. То есть не гипс – середина пятого века от Рождества Христова. Селение словен – они же склавины, анты – соседи готы… Еще и гунны, гепиды, военный поход, Аттила… слава Господу, уже мертвый. Хильда… Конечно же – Хильда! Неужели и она привиделась? Законная венчанная супруга – юная готская дева (по отцу, как выяснилось, бургундка), голубоглазая красавица с длинными, цвета белого золота, волосами. Ее Родион видел в снах… как и она его. Еще до встречи. Так что же, действительно все привиделось? И не было ничего: ни великих битв, ни отчаянных схваток, ни верных друзей, ни Влекумера-жреца, ни… ни даже пятьдесят восьмого года с бежевой «Победой», на которой, кстати, и ушли… ушли в прошлое, а потом вырвались… Вот сейчас вот вырвались… наверное. Если было все… Радик вовсе не ощущал себя сейчас почти былинным героем и вождем – князем! – Радомиром, чье имя и чью судьбу столь удачно примерил. Он был сейчас тем, кем и являлся – молодым двадцатилетним парнем, заядлым туристом, шофером, недавно отслужившим в армии и приехавшим на туристский слет. Друзей посмотреть, себя показать. А тут какое-то болото… Вон, до сих пор вся одежда в тине!

Одежда?

Заляпанные в густо-зеленой болотной жиже штаны, узкие, шерстяные, поверх которых – кожаная оплетка обувки… Темно-зеленая рубаха, длинная и тяжелая, богато расшитая по вороту, манжетам и подолу, пояс… Обтянутые зеленым сафьяном ножны на перевязи, а в них – меч! Ну, конечно же – меч! Верный клинок по имени «Гром Победы», подарок названого братца Истра. Очень хороший меч, выполненный из нескольких видов металла, закаленный, с проступающим из глубины клинка, если подышать, рисунком… Гибкий, прочный, с углублением – долом – для крепости и легкости, а вовсе не для стока крови, как почему-то многие думают. Гарды, по сути, нет, лишь полукружье, зато щедро украшенная золотом рукоять. Цены такому мечу нет, оружие доброе, даже больше, чем оружие – друг! Гром Победы.

Вытащив клинок, Родион – князь Радомир! – поцеловал оружие и, убрав его обратно в ножны, обернулся на крик.

– Радо-м-и-и-и-ир! Ты где, милый? – Кричала-звала Хильда, красавица жена, любимая, ради которой… Господи, как хорошо, что все было! Есть…

– Я здесь, люба. Сейчас иду.

Оглянувшись на баннер, молодой человек быстро зашагал к болоту, где, за кустами, виднелась бежевая «Победа». На ней и ушли, а иначе – только с кровью. Как объяснял жрец Влекумер – та еще сволочуга! – переход требовал жертвы, крови. Человеческой, разумеется. А на хорошей скорости можно было уйти и так. Как вот они и ушли. Ушли… Наконец-то!

– Ах, ты ж моя краса! – подбежав, Рад обхватил супругу, поднял на руки, крепко целуя в губы.

– О, мой князь… – Хильда обняла мужа за шею. Так вот, вместе, они и повалились в траву, мягкую и густую, напоенную сладким запахом клевера и терпкостью растущих рядом кустов. Смородина, дрок, бузина? А может, малина?

– Родная моя…

Покрывая поцелуями нежную шею любимой, молодой человек снял с нее пояс, а затем и тунику… верхнюю… нижнюю… Тут же сбросил и свою, в траву, рядом, накрыл губами трепетную и упругую женскую грудь, утонул в голубых глазах, словно в озере… в море, в океане, провалился в сладострастную негу, из которой не хотелось выходить никогда, никогда, никогда…

Гибкие загорелые тела сплетались в густой зелени трав, в синем высоком небе радостно пели птицы… туда же улетали и души влюбленных, кружили над напоенной утренним солнцем землею, поднимаясь все выше и выше.

– Ах, – сладостно застонала Хильда, Радомир тоже выкрикнул что-то… непонятно, что… то ли крик, то ли стон…

Где-то рядом, в кустарнике, кто закашлялся. Потом громко чихнул.

В изнеможении раскинув в траве руки, красавица тихонько засмеялась. Рад же, вздрогнув, приподнялся на локте:

– Кто здесь?

– Туристы мы…

– Будьте здоровы.

– Вы бы это… – в кустах явно замялись, не зная, как и сказать.

Голос-то явно принадлежал человеку пожилому и, верно, тактичному, совестливому…

– У нас тут соревнования… Гать…

– А, гать! – Родион поспешно натянул одежку, похоже, мужичка-то этого он знал. – Так и мы тоже – туристы. У Валентиныча…

Михаил Валентиныч – он же просто Валентиныч, или совсем уж по-простому – дядя Миша – и был капитаном команды.

Одевшись, молодой человек шепнул: «Подожди, милая» – и быстро зашагал к кустам, за которыми виднелась недавно выкопанная траншея с положенными поперек нее бревнами и вдоль – жердинами – туристская полоса препятствия, именуемая «гать».

А седенький, в синем спортивном костюме, мужичок, был на этом этапе судьей и вот, видать, ждал команду. Как же его, блин… Олег Константинович? Или Константин Олегович?

– Здрасте, Олег Константинович!

– Константин Олегович. Здоров, брат! – мужичок протянул руку, сухую и жилистую, и несколько сконфуженно хмыкнул: – С женой тут или… так?

– С женой.

– Вот и славно.

– Константин Олегович, а я вас с Калуги помню. Шесть лет назад… я там еще с дерева в лужу упал – вот смеху было!

– Калуга? – судья прищурился. – Ну, как же, помню, помню… Только, кажется, там с дерева-то Радик падал, тоже из Валентиныча команды паренек. Ты на него, кстати, похож чем-то… немного, но… Есть что-то общее. Часом не родственник? Кстати, как Радик-то, навещаете его?

Молодой человек прикрыл глаза, стараясь не показать удивления – он пока еще не понимал, о чем идет речь. А потому дальше беседу продолжал осторожненько – навещаем, мол…

Навещаем… Интересно только – где? Что, они ему тут могилку уже успели выкопать? Рядом вот, на болоте.

– Да-а, – Константин Олегович сочувственно почмокал губами. – Вот уж не повезло парню, в такую жару – в больнице лежать. Как у него нога-то? Заживает? Правду говорят – перелом?

– Похоже на то, – озабоченно протянул Радик. – Мы вот с женой как раз сегодня его навестить собрались. Блин… не помню, сколько до райцентра примерно.

– Да километров двадцать, – охотно подсказал судья. – Вовку Михалыча из Чудского знаешь?

– Ну да! – вспомнив, радостно закивал молодой человек. – Длинный такой, с усами… Мы с ним года три назад за пивом ездили, в Марий Эл.

– Помню я Марий Эл, – собеседник улыбнулся. – Хорошо тогда провели все, и, главное, с погодой повезло.

– Машина-то у него та же – старый джип? Красная такая…

– Она. Новой еще не купил, говорит – и на этой неплохо, – судья вдруг замолчал и прислушался. – Ага, бегут уже.

– Ну, не буду мешать. Приятно поболтать было. Бывайте, Константин Олегович.

– И тебе того же. Радику привет.

Родион уже отошел на десяток шагов, когда Константин Олегович его окликнул:

– Вы это, поторопитесь с супругой своей – Вовка-то уже сейчас выезжает.

– Спасибо! А он по какой дороге?

– Да тут, недалече, – судья показал рукой. – Вон, по той тропке выйдете. Ой… – Вот только сейчас собеседник обратил внимание на странный наряд Рада. – Ты чего это так…

– А-а-а… к художке готовимся! Конкурс художественной самодеятельности в этом году – точно выиграем!

Константин Олегович хмыкнул:

– Ну, судя по костюмам – да. Это у вас национальный?

– Гм… можно сказать и так.

– Марийцы тоже в национальных, и эти, с Урала…

– «Кубинцы», что ли?

– Они.

Вообще-то, местечко называлась «Сива» – то ли городок, то ли поселок городского типа. Сива… Но все почему-то читали его по-латыни – Куба. Вот и прозвали тамошних туристов «кубинцами».

– А марийцы еще и бога своего с собой привезли, – крикнул вдогонку судья. – Целого идола. Вчера ему целую ночь молились, коньяком поили… Так что еще как посмотреть, кто завтра художку выиграет!

Оставив Хильду присматривать за «Победой», Родион пустился по указанной тропке бегом. Оно, конечно, можно было бы, и на «своей» машине съездить, да вдруг гаишники? Покажите-ка, мол, документики? А где документики? В «Победе», вестимо… техпаспорт… в пятьдесят четвертом году выданный. И владелец – МТС, вовсе не компания сотовой связи, а машинно-тракторная станция. Тем более, раз уж тут такая оказия – джип. Да и за супругу можно было не волноваться – что ей тут сделается-то? Местные сюда, к болоту, не ходят, а туристы – народ незлобивый, мирный.

– Только ты побыстрее, милый, – прощаясь, крикнула Хильда.

– Постараюсь. А ты не скучай, можешь даже вздремнуть пока.

– Милый… – Юная супруга вскинула брови. – А мы… мы там, где надо? В твоем племени? Не как в прошлый раз?

– Вот это-то я и хочу выяснить.

Кроме усатого и длинного Вовки Михалыча, в красном джипе еще уместилось двое парней и девушка, ну и Родиона взяли, едва стоило рукой махнуть.

– В райцентр?

– Туда.

– Радика навестить не подбросите?

– Мы и сами навестим, только потом к друзьям уедем, а в лагерь только завтра вернемся.

– Ничего. Уж до лагеря я как-нибудь доберусь – попутки ходят.

Молодой человек уселся на заднее сиденье, рядом с рыжей девицей в короткой – выше некуда – юбке:

– Ничего, не зажал?

– Сиди, сиди… Ты чего в таком прикиде-то?

– Художку репетировали. А сказали – Михалыч в райцентр едет, я и побежал… некогда было и переодеться.

– Да уж подождали бы, ладно, – обернулся из-за руля владелец джипа. – Прикид, конечно, да… Местные точно за артиста примут. Все девки твои, верно, Аллочка?

Рыжеволосая Аллочка томно засмеялась, едва не подавившись жвачкой – машину как раз тряхнуло на какой-то коряге.

– Ничего, ничего… – Родион тут же похлопал закашлявшуюся девушку по спине.

Аллочка благодарно кивнула:

– Спасибо.

И посмотрела на молодого человека уже более пристально:

– Тебя как звать-то?

– Ра… Роман.

– Ты, Ромик, на Радьку чем-то похож. Ну, ведь похож, верно?

Тут уже на Радомира выпялились и остальные, что молодого человека отнюдь не порадовало, хоть, конечно, его случайные попутчики вовсе не были древними людьми, подмечавшими все. Уж тех-то в подобных случаях не обманешь!

– Похож, да, – обернувшись, согласно кивнул сидевший на переднем сиденье парень, которого Рад видел и раньше, только вот, как зовут, не помнил. То ли Толик, то ли Шурик…

Рыженькая Аллочка хлопнула в ладоши:

– Вот! И Толик, заметил.

Ага, значит, Толик все-таки…

Девушка снова повернулась к Раду:

– Только ты, Ромик, конечно, повыше, в плечах шире… такой основательный, крепкий! Радьке до тебя далеко… Но… вот бороду тебе сбрить, да подстричься – похожи будете очень. Лица у вас у обоих такие… запоминающиеся. Только Радик, он более такой, наивный, что ли… Хоть и в армии успел послужить. Ой, как мы с ним три года назад зажигали! В Хосте, помните?

– И не в Хосте, а в Каньоне Дьявола, рядом с колхозом «Красный рассвет», – тут же поправил Рад.

– О, и ты там был? Что-то я тебя сразу не вспомнила!

Зато Родион вспомнил. Действительно, с этой вот рыжеволосой Аллочкой они и зажигали на дискотеке под открытым небом. Правда, дискотека не долго длилась – гром загремел, затем – ливень. Целовались уже в палатке, а до большего дело не дошло – слишком уж кругом людно было. Только вот эта Аллочка тогда блондинкой была… крашеной. И стрижка – в каре, а не как сейчас – по плечам волосы. Трудно узнать.

– Как хоть Радик-то не уберегся? Ну, зачем он в это поганое болото полез? А там еще и яма, овраг…

– Наверное, путь хотел срезать.

– Вот и срезал. Теперь остаток лета – коту под хвост.

– Ничего, парень он молодой, крепкий. Быстро восстановится, еще в следующем году всех нас в «личке» сделает.

– А вот это – запросто!

По радио звучал какой-то сопливо гнусный шансон – никакой другой музыки местные FM-станции почему-то не передавали. По обеим сторонам шоссе проносились бескрайние поля, засеянные желтым подсолнухом и кукурузой. Кое-где поля прерывались бахчами, и тогда в открытые окна джипа врывался сладкий аромат дынь и арбузов. Пригревало солнышко, но еще не пекло. Шеренгами стоявшие вдоль дороги тополя приветливо шевелили кронами.

– Вон станица, – водитель кивнул на повертку. – Говорят, когда-то и там больница была. Года два назад сократили.

– Какой-нибудь «Газпром» лучше бы сократили, – угрюмо буркнул Толик. – Или «Роснано»… Рос-пил-нано… Вот как людям без больницы жить? Станица-то не маленькая, тысяч семь. Да еще хутора, деревни? А там ведь одни старики, где им до райцентра добраться.

– Хорошо хоть дорога есть.

– Да, дорога хорошая.

В этот момент позади раздался вдруг утробный рев сигнала, и мимо красного джипа Вовика Михалыча промчался черный лаковый внедорожник «Тойота – Лэнд Круизер».

– Вот сволота! – покачал головой Михалыч. – Я сто двадцать иду, а они… все сто пятьдесят. И куда так нестись?

– Главное – зачем? Ведь тут и торговцы на обочинах, и детишки на велосипедах.

– А давайте остановимся, чего-нибудь купим.

– Нет уж! – решительно возразил водитель. – Помню я, как по приезде коньяк купили. Так же вот, на обочине. Так я с того чертова коньяка… Так что терпите до магазина, девчонки!

Впереди уже показался райцентр, приехали – стандартные пятиэтажные домики времен брежневского социализма сменились сталинским псевдоклассицизмом с обсыпавшейся от времени штукатуркой.

– Районная администрация, – тоном профессионального экскурсовода пояснил Михалыч. – Бывший райком партии. Вон, еще и Ленин с протянутой рукой стоит, видите?

– Ой, точно!

– Где? Где Ленин?

– Проехали уже, Аллочка. Сейчас и больница.

Районный стационар располагался рядом с администрацией, на углу двух широких, усаженных разлапистыми каштанами, улиц. Высокий глухой забор, выкрашенный светло-желтой краской, распахнутые настежь ворота, за которыми виднелись обшарпанные от времени – тоже в сталинском стиле – постройки, как видно – отделения различного профиля. Главное же – административное – здание было новым, трехэтажным, из стекла и бетона. Этакий местный модерн.

Выйдя из джипа, туристы прикупили в приткнувшемся напротив регистратуры киоске синие бахилы и, натянув их на ноги, дружной толпой завалились в палату, благо идти было недалеко – травматологическое отделение располагалось здесь же, на втором этаже.

– Можно? – первой в палату заглянула Аллочка. И тут же обернулась. – Заходим, ребята! Не спит.

Сглотнув образовавшийся в горле ком, Рад вошел последним, скромненько встав за спинами посетителей. Глянул на лежавшего на койке парня с забинтованной ногой…

Словно в зеркало посмотрел.

Сомнений никаких не осталось. Он!

Точно – Миронов Родион Даниилович, каким был и сам Радомир года два-три назад. Молодой, только что отслуживший в армии парень, подтянутый, крепкий, однако вовсе не такой мускулистый и сильный, как сейчас Рад. А помаши-ка мечом да секирой! Не такие еще мускулы нарастишь!

А в остальном все то же – одно лицо. Светлые, волной, волосы, карие глаза…

– А ты неплохо выглядишь, Радик. Нет, в самом деле неплохо! – присев на край койки, неумолчно щебетала Аллочка. – Короче, мы тут тебе кое-что принесли – как бы фрукты…

– Лучше как бы пивка притаранили, – ухмыльнулся больной.

Вовик с Толиком переглянулись и дружно хмыкнули:

– Уже! Вон, в пакетике четыре банки. Мы его под койку поставим. Врачи-то не отберут?

– Хэ! Пусть только попробуют.

Он! Он!

Испытав недюжинный шок, Радомир осторожно покинул палату. Встал, опершись спиной о стену длинного коридора, вытер рукавом выступивший на лбу пот.

Странно все получалось. Он, Родион – вот, здесь стоит, у стены. А кто же тогда там, в палате? Тоже он? Получается, что так. Выходит, что тот лежащий с загипсованной ногой парень – и есть истинный Радик Миронов! Именно так все и считают, да и он сам… Спрашивается, а кто же тогда Радомир? Отражение, фантом, морок? Или, по-модному говоря – аватар?

Аватар, блин… Может, лучше сказать, тот, кто там в палате лежит – аватар? Да нет, пожалуй.

И что теперь делать?

Снова утерев пот, молодой человек опустился на стоявшую у стены лавку и неожиданно для себя улыбнулся. Ну, подумаешь – аватар?! И что с того? Что плохого, если вместо одного Радика Миронова будет два? Один – в палате cо сломанной ногой, второй – прибыл в это время с женой Хильдой. И пусть до какого-то момента у них была одна и та же жизнь, одна и та же судьба… Пусть! А теперь жизнь и судьба у них разная! И что с того? А ничего. Ничего плохого, наоборот – время-то значит именно то, что надо! Его, Рада, эпоха, в том никаких сомнений. Родной дом, куда так стремился. И пусть место в нем занято, но… можно присмотреть другое! Легализоваться – слава богу, не пятьдесят восьмой год, уж если там получилось… почти получилось… то здесь и подавно удастся! Справить документы – за деньги сейчас все можно, а деньги – дело наживное. Устроиться водителем или в автосервис – руки на месте, да и голова тоже. Из князей в шоферы? А почему бы и нет, раз уж так вышло?

Ничего, постепенно все наладится, и можно будет с Хильдой жить-поживать, тем более, готскую красавицу современная техника ничуть не пугала. Испугаешь ее, как же! Самого Аттилу не боялась, а уж тот-то был страшен, как тысячи гаджетов, вместе взятые. Да и в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году побывала, ко многому попривыкла…

– Ой, Ромик! Ты тут уже? – выйдя из палаты вместе со всеми, воскликнула Аллочка. – Нас ждешь?

Молодой человек с улыбкой пожал плечами:

– Да нет, вы же все равно до завтра в городе остаетесь.

– Что ж ты с Радькой-то…

– Так вот сейчас и зайду. Пообщаюсь подольше. Думаю – чего вам мешать?

– А-а-а…

– Спасибо, Михалыч, – подвез.

– Да ла-адно!

Простившись с туристами, Радомир еще некоторое время посидел на лавке, после чего в задумчивости спустился во двор. Новую жизнь им с Хильдой нужно было с чего-то начать. Нужны были деньги – хотя бы небольшие на первое время – шмотки, жилье… Ну, и само собой – документы, но это уже чуть позже.

Все будет! Родион был в этом уверен. И столь же уверенно посмотрел в небо, щурясь от яркого солнца.

– Ах, черт… – кто-то выругался рядом.

Молодой человек скосил глаза на возившегося со старой белой «четверкой» парня лет двадцати пяти в смешных старорежимных очках и светлой рубашке с закатанными рукавами. Худой, чуть сутулый шатен с вытянутым интеллигентным лицом, в общем-то, вполне приятным, но вовсе не из тех, что так нравятся женщинам. Им вообще редко нравятся такие вот астеничные – не от мира сего – очкарики.

– Черт! – парень снова выругался, затем, забравшись в кабину, с третьей попытки запустил двигатель, который почти сразу же и заглох.

Родион подошел ближе:

– А движок-то у вас троит!

– Что? – парень дернул головой.

Ну, точно, не от мира сего! Типичный интеллигент, можно сказать, рафинированный.

– Двигатель, говорю, троит, вот что. Свечки менять не пробовали?

– Свечки? Ах да… у меня есть запасные. Только вот я не… – Очкарик заметно смутился и сконфуженно заморгал.

– Так давайте, я помогу. Свечник у вас есть?

Интеллигент еще больше сконфузился, замямлил:

– Вы знаете…

– Так вон, у мужиков со «скорой» спросите. – Родион кивнул на только что въехавшую во двор белую с красными крестами «Газель». – Может, у них есть?

– У Петровича? – явно обрадовался очкарик. – Да, у него должен быть.

Тут же и побежал, бросился, замахал руками:

– Иван Петрович! Петрович, эй!

Замена свечей зажигания ничего не дала – двигатель как троил, так и троил себе.

– Значит, не свечи, – глубокомысленно изрек Радик. – Подайте-ка отвертку да ключики… Трамблер посмотрю. Сейчас вот, сниму крышечку… Здесь подержите… Ага… Ну, точно трамблер! У вас тут уже почти все развалилось… Ничего, сейчас подправим, подчистим… Ну, вот… Заводите!

Двигатель довольно заурчал, и узкое лицо очкарика озарила радостная улыбка.

– Но новый трамблер все равно купите, – возвращая хозяину инструмент, посоветовал Родион.

– Да-да-да, обязательно, у нас в станице как раз автомагазин открылся. – Интеллигент засуетился, забегал вокруг машины, судя по виду, выпущенной где-то в конце девяностых. – Не знаю даже, как вас и благодарить…

– А вы сейчас обратно в станицу поедете? – пытливо осведомился Рад. – Подкинули б меня до лесополосы, у нас там соревнования.

– А-а-а! – очкарик во весь рот улыбнулся. – Так вы турист. То-то я и смотрю – одежда у вас такая… старинная.

– В художественной самодеятельности участвую, от нашей команды, – забираясь в салон, скромно пояснил молодой человек.

Прибавив газу, новый знакомый Родиона выехал со двора и ходко покатил по тенистой улице.

– А можно, я окно побольше открою? – принюхавшись, попросил Рад. – А-то пахнет у вас… какой-то больницей.

– Больницей и пахнет! – покивал очкарик. – Вон у меня на заднем сиденье – и лекарства, и карболка, и бинты, даже хлорки мешок имеется!

Все это он перечислил таким тоном, словно бы даже хвастался.

– Нам бы еще пару капельниц да одноразовых шприцов коробку.

– А-а-а!!! – Родион хлопнул себя по лбу. – Так вы – врач?!

– Врач, – улыбнулся собеседник. – Точно по Чехову – сельский доктор. Поликлиника в станице у нас… небольшая, скорее, разросшийся ФАП.

– Что, извините, разросшийся?

– ФАП – фельдшерско-акушерский пункт, раньше-то и поликлиника была, и даже стационар… Все закрыли! Хорошо хоть койки дневного пребывания оставили, а то бы совсем – ложись да помирай.

Радомир посмотрел на собеседника с нескрываемым уважением: вот тебе и «чайник» в очках. Врач! Доктор. Да еще на селе, где каждый медицинский работник – и швец, и жнец, и на дуде игрец.

– Все так, как вы говорите, – расхохотался врач. – Я вообще-то инфекционист по специализации, а приходится и за терапевта, и за педиатра, и за травматолога. Ну, еще и заведующим – по совместительству. Два фельдшера у меня, четыре медсестры, санитарки, рентгенолог даже – пенсионер, но еще бодрый. Сейчас вот один фельдшер на курсах, другой – в отпуске, уж приходится покрутиться. Хотя, с другой стороны – и лето сейчас, народ меньше болеет… Ох, ты черт!

На одной из ям, из которых, собственно говоря, и состояла улица, машину сильно тряхнуло, так, что пассажир едва не ударился лбом о лобовое стекло.

«Идет охота на волков, идет охота, – хрипло запели динамики в автомобиле. – На серых хищников – матерых и щенков».

– О! Магнитола заработала, – обрадовался врач. – Вас, кстати, как зовут?

– Родион.

– А меня – Юрий… и, давайте на «ты», мы ведь вроде ровесники?

– Ну да, ну да, – охотно согласился Рад и, покосившись на магнитолу, спросил: – Смотрю, Высоцкого любите… любишь?

– Да уж. Отец его очень любил, ну и я вот слушаю. А вам… тебе не нравится?

– Очень даже нравится.

– И мне… Черт!!!

Доктор Юра снова выругался, на этот раз уже не из-за ям. Вылетевший слева черный «Лэнд Круизер», нахально подрезав докторскую «четверку», скрылся в каком-то дворе.

– И где только гаишники в этом городе? – все-таки ударившись о лобовое стекло, посетовал Рад. – Хотя, вообще-то, сам виноват, надо бы пристегнуться… Ой, ремень-то у тебя, Юрий…

– Да ты просто накинь… А гаишники этот джип не остановят – боятся. Теневая станичная власть, – доктор с видимым раздражением покривил губы. – Даже не теневая – просто власть, другой там, похоже, и нет.

– Бандиты, что ли?

– Можно и так сказать. А глава местной администрации у них за главного.

– Ага… пахан, значит.

– Тебе смешно, а по ночам в станице полный беспредел творится. Лучше на улицу не выходить… Ну, меня-то не трогают – врач все-таки, а вот молодежь… И как они еще в этот клуб ходят?

– Да уж, да уж, – поддержал беседу пассажир. – Беспредел – это уж совсем худо.

Юрий пожал плечами:

– Ну, может, я и сгущаю краски. Вообще-то здесь у нас хорошо, раздолье. Речка, сады… фрукты. Чего только нет! Персики, абрикосы, вишни… И все, смею заметить, довольно дешево, уж куда дешевле, чем в городке. Ты-то сам откуда к нам?

– Издалека, с севера. Не один, с супругой вдвоем приехал. Думали – сначала на слет, а потом задержимся на недельку-другую – фруктов вволю поесть.

– Так и задержались бы, – усмехнулся врач. – А что? Или я тебя бандитами застращал? Так вы ж в клуб на танцы не попретесь?

– Не, – Родион вздохнул. – На танцы – уж точно. Мы б и остались, да вот незадача – сумки с вещами в пути сперли. На заправке, скорее всего. А может, когда в речке купались. Машина у нас старая, можно сказать, антиквариат – «Победа»!

– Ого!

– Вещей-то не жалко, черт с ними, да и денег не так уж и много было. Вот документы…

– Так вы в полицию обратитесь. Так, на всякий случай.

– Обратились уже. Даже заявление написали – обещал помочь. Правда, дежурный предупредил, что быстро не будет. Неделя, может, и две… Не в вашей области дело-то было. Вот и ждем.

Доктор покачал головой:

– Две недели! Это чего ж так долго-то?

– Бюрократизм!

– Это не бюрократизм, это головотяпство со взломом какое-то! Две недели человеку ждать, пока вещи найдут!

– Говорю ж – в соседнем районе.

Обогнав груженный сеном «газон», доктор Юра озабоченно замолчал и вдруг улыбнулся:

– А ты вот что… Перебирайся-ка со своей супругой ко мне. Ну, на пару недель, а хочешь – так и до конца лета живите. Ну, или до конца вашего отпуска. Места у нас чудесные, опять же – фрукты. А воздух какой? Чувствуешь, какой воздух? Да такой воздух только ложками есть! Нет, в самом деле, я серьезно! У меня дом при ФАПе, выделю вам роскошную комнату, пару коек вместе составим, уж чего-чего, а этого добра от старой больницы в избытке. Денег с вас не возьму – живите! Кормиться с огорода можете, да и так… уж хлеб с молоком всегда есть, да и мясо, бывает, принесут – я же все ж таки доктор.

Если честно, то именно ради этого Родион и завел разговор, даже не думая, что вот так повезет. Что называется, угадал с первого раза! Но, конечно же, вид сделал, что думает, голову почесал, изрек глубокомысленно:

– Даже не знаю. Как жена…

– Так с ней переговори и – милости прошу. ФАП вам в станице всякий покажет.

– М-м-м… мы, может, и вечером уже заявимся.

– Да хоть ночью! Буду только рад. Живу я одиноко, холостяком, да считай, целый день на работе, так что меня вы никак не стесните. Короче, Родион – не раздумывай даже.

Тормознув на повороте, доктор Юра высадил пассажира и, газанув, запылил по проселку к станице. Туда же, куда свернул и быстро обогнавший «четверку» джип, тот самый черный «Лэнд Круизер».

Разувшись и свесив ноги, Хильда спала сладким сном на переднем сиденье «Победы». Видать, разморило девку. Немного подумав, Рад нарвал рядом, в траве, букет из васильков, колокольчиков да ромашек и, положив цветы на сиденье, пощекотал супружнице пятки.

– Эй, спящая красавица, проснись.

– Ум-м… – Хильда потянулась, красивая до невозможности, фея из снов. Распахнула голубые очи. – Ай, Что ты меня щекочешь?

– Вставай, милая, в селенье поедем. Я тут с одним хорошим человеком познакомился – у него пока и поживем… Черт! Аккумулятор-то… С толкача тут и не заведешь. Ладно, уж придется пешком, да тут и недалеко, километра четыре с гаком.

Оправив тунику, Хильда уселась на сиденье:

– А что за человек-то? Князь?

– Лекарь.

– А, навий, волхв! Такой же, наверное, выжига, как и недоброй памяти Влекумер?

– Что ты, милая, куда как лучше!

Супруги явились в станицу под вечер. А куда еще было идти, не оставаться же в туристском лагере – неведомо откуда неведомо кто. Родионом-то уж никак невозможно было назваться. Рад даже головой покачал на ходу, как только такое подумал. Прикинуться самим собой! Во, дожил…

ФАП отыскали быстро – новое, обитое серым сайдингом здание с обширным двором и садом, а возле него – вытянутый, барачного типа, дом, вполне с виду добротный, вот только удобства, конечно, на улице – в украшенной резным узорочьем дощатой будке.

– Эй, вы к кому это? – увидав странно одетых незнакомых людей, выбежала с крыльца ФАПа дебелая бабка со шваброй наперевес.

Нянечка или уборщица… скорее, второе – стационара-то тут давно нет.

– Мы к доктору. – Радомир натянул на лицо самую приветливую улыбку.

– А доктор дома уже, отдыхаеть! Завтра на прием приходите. Вот и ходють, и ходють, и шляются – отдохнуть человеку не дадуть!

– А мы не на прим, бабуля, мы в гости. Юрий нас сам позвал.

– Глафира Федоровна, это ко мне! – распахнув окно барака, громко закричал доктор. – Проходите… Вы что пешком-то? Ты ж говорил, «Победа» у вас.

– Да аккумулятор подсел, а зарядить негде… Разве что завтра с тобой съездить?

– Так съездим, чего тут ехать-то? Да вы проходите, не стойте. Я как раз ужинать собирался. Вон, у крыльца рукомойник… Полотенце чистое я сейчас принесу.

Врач не обманул – выделил гостям большую и светлую комнату с другой стороны барака, даже с отдельным входом и почти новыми обоями в мелкий цветочек. Койки Родион с доктором принесли со склада, там же взяли и матрасы с подушками и даже разжились бельишком. И пусть все вышеназванное имело сильный больнично-сиротский запах, супруги заснули сразу, едва поужинав и поблагодарив хлебосольного хозяина.

– Приятных снов! – пожелал тот. – Я тут телевизор тихонечко включу или музыку… Ничего? Не помешаю?

– Да ладно тебе, нашел приверед!

Так вот, под Высоцкого, и уснули:

Я коней напою,

Я куплет допою, —

Хоть немного еще постою на краю!..

Утром проснулись от бьющего прямо в глаза солнца. Было уже часов десять или даже более того, и сквозь оконное стекло радостно синело небо. Росшие рядом с домом клены шумели, создавая приятную тень, и Родион неожиданно улыбнулся, подумав, а не протянуть ли сквозь открытую форточку руку – сорвать носики-семена, да приклеить на нос спящей супруге. Интересно, проснется ли? Ишь, как сладко спит! Нет, пожалуй, лучше и не будить – пусть и дальше подушку плющит.

Встав, молодой человек подошел к окну, потянулся, потом прошелся по комнате, прочитав лежащую на столе записку.

«Чайник на кухне, яйца – в холодильнике. Хозяйствуйте. Юрий».

Что ж, хозяйствовать, так хозяйствовать!

Поставив на газовую плиту чайник, Родион достал из холодильника масло и колбасу, сделал себе бутерброд и взял лежащую на буфете книжку – полюбопытствовать:

«…увеличивается число крыс в населенных пунктах. Их заражение чумой от сусликов ведет к возникновению вторичных очагов и вследствие этого к вспышкам бубонной чумы. По мере похолодания снижается индекс блох на крысах и заболеваемость чумой населения».

Тьфу ты!

Рад закашлялся, едва не подавившись бутербродом. Ну, конечно – что еще может читать за завтраком сельский врач, тем более – инфекционист по специализации?

В коридоре вдруг послышались осторожные шаги, и на кухню заглянул хозяин. Увидев поднявшегося гостя, улыбнулся:

– Встали уже? А я вам одежку кой-какую принес. Не ходить же в концертных костюмах. Вот… не побрезгуйте. – С этими словами доктор поставил на табурет объемистый черный пакет.

– Вот спасибо! – искренне обрадовался Радик. – Нет, честное слово, просто не знаю, как и благодарить.

– Ну, что уж, – врач заметно сконфузился и принялся протирать очки.

Старые, застиранные до белизны, но еще вполне крепкие джинсы пришлись гостю впору, как и кроссовки, ну, а о безрукавке и говорить нечего. Точно такая же безрукавка и застиранные джинсики с дырками на коленках предназначались и для Хильды – Лидочки, как представил ее Родион.

– Пойду снесу, пусть примерит.

– Ну да, конечно, конечно. Уж не побрезгуйте…

– Ничего! Еще поносим, – обернувшись на пороге, молодой человек посмотрел на врача. – Слышь, Юра. У тебя там с подвеской беда. Я гляну… яма-то есть поблизости?

– Тут недалеко, я покажу, – еще больше сконфузился доктор. – Право же, неудобно, вы ж отдыхать приехали.

– И трамблер новый надо бы купить, поставить, – не обращая никакого внимания на его слова, напомнил Рад. – Ты говорил, тут автомагазин имеется?

– Да есть, – Юрий махнул рукой, – К вечеру ближе заедем, а сейчас у меня прием начинается, уж извини. Отдыхайте пока, покушайте. Можете к речке сходить. Да! Я вам деньги оставлю – хлеба в продмаге купите, а то вечером, боюсь, его и не будет уже. Народу сейчас полно – лето. Приезжие, дачники, опять же – ваши туристы.

– Хорошо, хорошо, купим.

Наскоро почаевничав, гостеприимный хозяин убежал в ФАП, Родион же отправился в свою комнату – пора было будить супругу. Впрочем, та уже проснулась и просто лежала, заложив за голову руки. Увидев мужа, прищурилась, заулыбалась:

– Ах, милый, и где ты пропадаешь?

Усевшись на койку, Родион чмокнул жену в щеку и протянул одежку:

– На-ко, одень.

– Что это? – удивленно-брезгливо хлопнула глазами красавица. – Порты какие-то.

– Ишь ты, порты. Одевай, одевай!

– Да они же рваные! Это что же я – нищая, в рубище-то ходить? А мое-то платье чем плохо?

– Тем, что здесь так не ходят, – негромко пояснил молодой человек. – А нам с тобой, милая, лучше пока не выделяться.

Хильда послушно кивнула:

– Так бы сразу и сказал.

– А от дырок мы сейчас, родная, избавимся, не переживай!

Схватив висевшие на вбитом в стенку гвозде ножницы, Родион не долго думая превратил джинсы в шорты:

– Вот! Теперь одевай!

– Ой… – девушка явно сконфузилась. – А здесь, правда, все так ходят?

– Все, все, можешь даже не сомневаться, – искренне заверил молодой человек. – Одевайся, да поедим. Да – уборная тут во дворе, за углом.

– Я знаю.

Хильда быстро оделась, и Рад, поглядев на нее, едва сдержал усмешку – в шортах и светло-желтой майке его милая женушка и вовсе не походила на знатную женщину. Обычная девчонка-дачница.

Вот только с обувью для нее было худо, точнее говоря – вообще никак. Что ж, можно пока и босиком походить – лето.

– Босиком, так босиком, – покладисто согласилась Хильда. – Все равно уж почти нагою хожу. Нет, тут, правда, все так? Помнится, в прошлый раз…

– В окно-то глянь, – Родион махнул рукой – мимо ФАПа как раз проходили девчонки лет по шестнадцати, длинноволосые, в коротких – по самое некуда – юбках и топиках.

– Ой… а тут и вообще голые! – готская красавица неодобрительно покачала головой. – Этак налетит кто-нибудь, утащит.

– А может, они того и хотят?

– Эти-то? – Хильда рассмеялась. – Судя по виду – может!

Быстро позавтракав, молодые люди, исполняя наказ хозяина, доктора Юры, отправились в местный продмаг, что располагался не так уж и далеко, примерно в полкилометре. Честно говоря, Рад прогулялся бы и один, да супружница упросила взять с собой и ее – мол, скучно сидеть в одиночестве. Действительно – скучно.

У магазина уже толпилась очередь – человек двадцать: женщины, дети, кто с пластиковым пакетом, кто-то с кошелками, а кое-кто – и с рюкзаком.

– Михаловна, ты что же этаку котомку-то принесла?

– Так по хлеб.

– Вижу, что по хлеб. Другим-то и не достанется – все ведь укупишь!

– Та я немножко.

– Знаем мы твое «немножко»… Машину-то разгрузили уже?

– Та ни… Вон, кажись, едет.

Очередь, как по команде, замолкла. Все повернули головы и вытянули шеи, провожая крайне заинтересованными взглядами подъехавший к магазину голубой фургончик с надписью «ХЛЕБ».

Припарковав грузовик у крыльца, из кабины выпрыгнул молодой парень в красной баскетке и спортивных штанах с белыми лампасами – водитель и по совместительству – грузчик. Парень был явно местный, почти всем в очереди знакомый.

– Василий, батоны привез?

– Привез, привез.

– А сухари?

– Ты еще про сушки спроси, баба Маша! Что, зубы, что ли, выросли?

Стоявшая в очереди с большим рюкзаком седенькая старушка – баба Маша – отнюдь не обиделась, засмеялась даже.

Дожидаясь окончания разгрузки, в очереди деятельно обсуждали последние станичные новости – сводили сплетни. Радомир к этим разговорам не прислушивался – думал о бежевой своей «Победе». О том, что хорошо бы ее, конечно, из болотины вытащить да как-нибудь легализовать. А что? Машина, считай, почти новая… Только вот документы… Нет, вряд ли что с ней получится. А, с другой стороны, так вот, на болоте, бросать – жалко. Разберут! Рано или поздно – разберут, уж найдется, кому. Всякие там бомжи, мальчишки да и местные «справные хозяева» – куркули. Колеса – уж точно снимут, да и сиденья – два дивана, для дачи или там, летней кухни – в самый раз будет.

Водитель наконец разгрузился, упитанная – кровь с молоком – продавщица в грязно-голубом халате, не спеша, расписывалась в накладных, вызывая законное томление очереди. Некоторые особо нетерпеливые даже ее подгоняли, не стеснялись:

– Ты б побыстрей, Вера. Народ-то ждет!

– Подождет, – продавщица даже ухом не повела, огрызнулась. – Вас много, а я одна.

– Так ить это, Вера… автобус-то ждать не будеть.

– На вечернем уедете.

– Ишь! Не вечернем! А что тут до вечера делать-то?

Забрав бумаги, водитель забрался в кабину и запустил двигатель. Фургон, скрежетнув передачкой, отъехал, запылил по улице. Сквозь распахнутую настежь дверь очередь ломанулась в продмаг, оглашая окрестности веселыми воплями.

– Ай, баба Маша, на ногу-то не наступай!

– Ой, рука, рука, бабоньки-и-и-и!

– По ногам-то, как по асфальту!

– Уй-уй-уй…

– Да кто там визжит-то, как порося?!

– Михаловне руку прищемили!

– Да дверь-то пошире откройте, откройте дверь-то!

– Ну, ё-мое!

– По три буханки в руки! – уперев руки в бока, важно предупредила продавщица. – Больше и не просите – не дам, а то опять жаловаться будете – не хватило!

– Да как же по три-то, Вера? – заволновалась очередь. – Как же по три-то? Это ж на два дня не хватит.

– Сказано – по три! А кому не нравится – в райцентр пущай ездит!

– Вера, ты тут одна, что ль, сегодня торгуешь?

– Сейчас Ленка в складу управится… Ленка! – обернувшись, утробным голосом позвала продавщица. – Да где ж ты, бисова душа! Скорее давай, на вторую кассу садись.

– Иду, иду, тетя Вера.

За прилавком показалась юная особа с крашеной желтой челкой и пунцовыми до невозможности губами а-ля «чрево Парижа». Усевшись за кассу, особа – по всей видимости, это и была та самая Ленка, которую позвали со склада, – минуты две прихорашивалась, взяв в руки круглое зеркало, после чего вальяжно махнула рукой:

– Подходите.

Духота в маленьком зале продмага стояла страшная, со всех – и с продавцов, и с покупателей – валил градом пот. Родион даже порадовался – хорошо хоть, хватило ума оставить Хильду на улице – пускай лучше там дожидается. А ведь недолго и ждать – перед Радом стояло всего-то пятеро.

Первые двое – белобрысая девчушка лет десяти и худосочный подросток в широких, с многочисленными карманами, шортах – очередь долго не задержали, купили хлеба да пепси-колы – только их в магазине и видели. Родион было обрадовался… да рано. Стоявшая за подростком старушка в цветастом платье явно никуда не спешила.

– Как дела-то, Ленушка? Гости-то уехали ли?

– Уехали. Чего тебе, баба Маша?

– Так ведь хлебца… три буханочки мне. И конфет… Какие помягче-то?

– Да вон, смотри…

– Вот эти, синенькие… они с черным внутри али с белым?

– Не знаю, баба Маша, не пробовала.

– А мягкие? Ладно, сто граммов мне взвесь… И вон тех, желтеньких, столько же. Ай, дрожжей не забудь – есть у вас дрожжи-то?

– С тебя, баба Маша, двести тридцать пять рублей сорок восемь копеек.

– Двести? Ай, ай…

– Давай, баба Маша, скорей, не задерживай очередь.

– Посейчас, посейчас, заплачу.

Стоявшая сразу перед Родионом интеллигентная с виду женщина, судя по одежде и прическе – блузка, юбка, «химия в мелкий бес» – учительница, взяв две буханки, пристально вгляделась в стоявшие на полках бутылки.

– Мне бы хорошего вина. Лучше бы нашего, южного.

– Нет нашего! Все – иностранное.

– Да как же! А вон на той бутылке, кажется, написано – «Кубанское»?

– Женщина! Вы ж про российское вино спрашивали!

– Ну да. Вот я и говорю – кубанское.

– Ну, вы даете. Это ж – с Кубы!

Стоявший в очереди народ весело засмеялся, причем – явно не над слабо разбирающейся в географии продавщицей.

Все-таки купив бутылку кубинского кубанского, интеллигентная женщина принялась протискиваться к выходу, уступив Раду место у кассы. Взяв, как и было наказано, хлеб, молодой человек выбрался на крыльцо, полной грудью вдохнув свежий – пусть даже и жаркий – воздух, улыбнулся, поискав глазами Хильду… и вздрогнул, столкнувшись взглядом с худенькой, но крепкой, блондинкой лет тридцати. Катериной Олеговной, старой своей знакомой…

Женщина, похоже, его тоже узнала и, хлопнув ресницами, воскликнула:

– Ой!

Глава 2

Лето. Южная лесостепь

Станичники

Катерина Олеговна! Учительница, не так уж и давно – во время вот этого слета, кстати, имевшая с бывшим учеником – Родионом – любовную связь. Неужели узнала? Да нет, вряд ли – Радомир находился в прошлом два года с лишним и за это время сильно изменился – раздался в плечах, заматерел. Не мальчик уже, но – муж! Князь, между прочим. А был-то – простой шофер…

Да и в лицо его сейчас не узнать – длинные, до плеч, волосы, бородка, усы. Бояться нечего! Тем более, Катерина Олеговна спокойно прошла в магазин.

Пожав плечами, Рад спустился с крыльца, поискав глазами Хильду. Все же он почему-то испытывал сейчас некоторую досаду – ну, надо же – не узнала! А ведь могла бы, если бы…

– Молодой человек!

Родион резко обернулся – пригладив волосы, Катерина Олеговна сбежала вслед за ним по ступенькам. Неужели узнала все-таки?

– Вы… вы случайно не к родственнику приехали? Есть у нас такой Радик Миронов.

– Нет, не к родственнику, – поспешно покачал головой князь. – С чего вы взяли?

– Да просто… – женщина заметно смутилась. – Вы… вы так на одного человека похожи! Буквально одно лицо… вот, подстричься и бороду сбрить… Господи!

– Не надо меня брить, – опустив глаза, ухмыльнулся Радик. – И имя Господне всуе употреблять не след.

– Извините, – Катерина Олеговна облизала губы и вздохнула. – Тот человек, с которым я вас спутала, в больнице сейчас, с переломом.

– Сочувствую.

– И, знаете, вроде бы уже выздоравливал, да вдруг – на тебе, воспалительный процесс пошел! Врачи боятся – как бы не гангрена, в реанимацию перевели, вот я и подумала – вдруг вы нашему Радику родственник? Навестить, поддержать приехали… Увы! – женщина поникла плечами и медленно повернулась к открытой двери продмага, возле которой все так же суетилась очередь, до которой, судя по всему, Катерине Олеговне не было сейчас никакого дела. Слишком уж переживала – это было видно.

Родион стиснул зубы – ишь, как не повезло его… его… аватару, что ли? Или – брату? Ну, надо же – гангрена! После перелома? С чего? Неужели, перелом-то открытый был да занесли какую-нибудь заразу? Жаль, жаль…

Радомир вовсе не желал аватару ничего плохого, все же собираясь жить с ним параллельно, нигде специально не пересекаясь. Трудно, конечно, придется без старых друзей, но коли уж на то пошло – со временем появятся новые. Тем более – Хильда сейчас с ним. Хильда… Кстати, где она?

Молодой человек поискал глазами супругу… И не нашел. Не было ее ни под березкою, ни вообще где-то рядом… Может, в сквер возле здания станичной администрации пошла? Во-он, сквер-то, недалече… и народу там толпится порядочно. Представление, что ли, какое? Или случилось что?

Рад поспешно зашагал к скверику, уже понимая, что случилось нечто плохое, и лишь надеялся, что не с Хильдой.

– Доктора, доктора вызывайте, – подходя, услыхал молодой человек.

– Да позвонили уже Юрию Всеволодычу… Сказал – сейчас приедет.

Родион быстро схватил за локоть пробегавшего мимо парня:

– Эй, пацан. Что тут случилось-то?

– Девчонке какой-то плохо стало. Наверное, солнцем голову напекло. Бывает.

– Что-о?

– Во-он она на скамейке лежит… в драных шортах.

Расталкивая плечом столпившийся любопытный народ, молодой человек пробился к скамейке и ахнул:

– Хильда! Родная…

Глянул на бледную, лежавшую с закрытыми глазами, жену… и тут же ощутил удар! Словно бы кто-то треснул обухом по затылку. В глазах потемнело, и ноги вдруг стали ватными, так, что и не удержишься, не устоишь. Молодой человек и не устоял – потеряв сознание, повалился прямо на разбитую рядом клумбу.

Жрец Влекумер, худой, узкобородый, с крючковатым носом, хищно осклабясь и подпрыгивая, изо всех сил колотил в бубен. На шее его билось, словно живое, ожерелье из высушенных змеиных голов, руки покраснели от крови только что принесенного в жертву козла, голова которого красовалась здесь же – у корней старого дуба. И там же, рядом с мертвой козлиной головой, вытянувшись, недвижно лежала Хильда. Бледная, как сама смерть, в длинной белой тунике… словно в саване.

– Чур, меня, чур! – прыгая, потрясал бубном навий. Грязные космы его, растрепавшись, бились за спиной, подобно крыльям падальщика грифа.

– Чур, меня, чур! О Сварог, Сварог венценосный! О Мокошь – мать сыра земля. Прими к себе всех, прими, прими!

Рад вздрогнул, внезапно увидев рядом с Хильдой… себя самого… даже двух! И оба лежали мертвее мертвого. Один – с бородкой и длинными волосами, в роскошной тунике, с мечом на богато украшенной перевязи – князь! Другой – совсем еще юноша с укутанной гипсом ногой.

Во, дела-то! И смешно, и страшно. Как в старом фильме получается – «чем больше сдадим, тем лучше».

– Смерть! Сме-е-ерть! – изогнувшись, вдруг взвыл Влекумер, отбросил бубен, обернулся к Раду… не к лежащему, нет… к тому – кто стоял, кто подошел только что.

Змеиные головы на жилистой шее жреца затрещали, ударившись друг о друга.

– Мать сыра земля, Мокошь, ждет вас! – погрозив пальцем, спокойно, без всякого надрыва, произнес навий. – Скоро вы все умрете, все.

Сказал словно бы между прочим. Так вот, предупредил и все. И повернулся, ушел, вновь запрыгал у дуба.

Правда, чуть погодя, обернулся, видно решил пояснить кое-что. Промолвил вот так же просто, совершенно без эмоций, как если бы ставил диагноз опытный врач:

– Все умрете. И ты, Радомир-княже, и жена твоя готка… И тот, кем ты раньше был.

Сказал – и исчез, растворился в воздухе. А те трое – Радомир, Родион, Хильда – так и остались лежать у могучих корней… И почва под ними вдруг разверзлась, и потянулась к телам огромная когтепалая лапа. Мокошь! Мать сыра земля.

– А-а-а!!! – проснувшись в холодном поту, Рад уселся на койке, безумно вращая глазами…

Ничего вокруг не было – ни дуба, ни мертвых тел, ни лапы.

Рядом, на койке, лежала Хильда, которая, впрочем, вовсе не выглядела сейчас так плохо, как недавно в сквере… или, упаси Боже, под дубом. Просто спала.

А рядом, на стуле, кто-то сидел… Доктор!

– Ну, слава богу, очнулся, – с облегчением произнес Юрий. – Как это вас обоих-то угораздило? Вот что значит – с северов да сразу на юг. Не всякий организм выдержит.

Родион помотал головой:

– А что с нами было-то? Солнечный удар?

– Тепловой, – протянув руку, доктор заботливо поправил под Хильдой подушку. – Ничего особенно-то страшного нет. Укольчики вам сделал – поправитесь. Только вот завтра на солнце не выходите. Тут посидите, в теньке, телевизор у меня посмотрите, хорошая передача будет – про Высоцкого. Жаль, не посмотрю – снова в райцентр надо, лекарства для ФАПа выбивать.

– На «четвере» своей поедешь? – наконец пришел в себя Рад. – Я бы не советовал.

– Ха, на «четвере»! Я свой автомобиль сегодня завести не смог…

– Я ж сказал – трамблер менять надо. Да и карбюратор бы глянуть неплохо. Ты мне ключи-то завтра оставь.

– Нет! Завтра – только отдыхать.

Поправив очки, доктор взглянул на гостя с такой неожиданной строгостью, суровостью даже, с какой опера или следователи обычно смотрят на лиц, подозреваемых в совершении тяжкого преступления.

На Родиона, впрочем, взгляд этот впечатления не произвел абсолютно. Вот у Аттилы – у того взгляд! Даже у жреца Влекумера. Как сверкнет глазищами, как завопит – чур, меня, чур! Как покличет мать сыру землю – Мокошь.

– Так, значит, в райцентр завтра…

– С волости УАЗик пойдет – и я с ними.

Родион покачал головой:

– А что же – вас лекарствами-то не снабжают?

– Почему же? Снабжают. Только сам знаешь, как. Целую зиму вон, арбидол пропихивали. А на что он, дорогущий такой? Люди-то у нас небогатые. Мне бы парацетамолу в ФАП, обезболивающего…

– Так ты нас на руках, что ли, сюда тащил?

– Почему на руках? – доктор неожиданно улыбнулся. – Пришлось попутку поймать… «Тойоту – Лэнд Круизер».

– Х-ха! – удивленно воскликнул Родион. – Это бандитский внедорожник, что ли?

– Да уж, какая попалась. Спасибо, не отказали, я ж главного бандита – администрации нашей главы – тещу от ларингита лечил. Да и Димка, сын его, в принципе, неплохой парнишка. В медицинский вроде бы в перспективе поступать намерен. Вот только – отпустит ли туда папаня? Засунет, скорей всего, на какой-нибудь факультет управления.

– Уважает, значит, тебя власть-то?

– А то! Ладно, – Юрий поднялся со стула. – Не буду вам мешать, спите. И завтра утром со двора – ни ногой!

Пожелав гостям спокойной ночи, врач вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Честно говоря, Рад чувствовал себя довольно хреново – все еще кружилась голова, да и слабость какая-то нехорошая ощущалась во всем теле. А потому молодой человек, попив заботливо принесенного доктором Юрой соку, вновь растянулся на койке рядом с женой.

Тепловой удар. Ну, надо же! А вроде не очень-то и жарко было.

– Ты здесь, милый? – Хильда открыла глаза.

– Здесь, родная моя, здесь. Не спишь, что ли?

– Давно уже не сплю. Боюсь! Такой жуткий сон снился! – приподнявшись, красавица прижалась к мужу и, хлопнув ресницами, прошептала: – Знаешь, мне Влекумер-навий привиделся. И мы с тобой… возле старого дуба.

Молодой человек непроизвольно дернулся:

– Та-ак! Только одни мы?

– Еще парубок какой-то. С белой ногой. Хороший такой парубок, на тебя похож чем-то.

– Та-ак…

Родион не знал, что и думать. С чего б это им с Хильдой одинаковый сон приснился? Нехороший сон, нехороший – «Все умрете, все!». Жуть! И этот еще… Родион-аватар… в реанимации. Гангрена. Это от перелома-то? Если у него вообще перелом был, может – просто сильный вывих. Шел, упал, очнулся – гипс.

Странно это все, очень странно.

– Слышь, милая, а давай, завтра в церковь местную сходим. Я видел, тут, на холме, есть. Неблизко, правда, но и не очень-то далеко. С утра – пока не жарко – пойдем… Эй, эй, родная. Ты спишь уже? Спит…

Осторожно укрыв жену простынею, молодой человек растянулся рядом и неожиданно для себя тут же уснул, словно бы провалился в глубокую черную яму. Спал крепко и на этот раз, слава богу, без всяких сновидений, лежащих вокруг старого дуба тел, прыгающего жреца и всего такого прочего.

Утром снова сияло солнце. Оно врывалось в окно, по-хозяйски усаживаясь на столе, отражаясь в принесенном доктором Юрой графине, нахально лезло Раду в глаза и с ухмылкой щекотало спящей красавице пятки. Вот, отразившись в старом, висевшем на стене, зеркале, принялось будить гостей уже с удвоенной силой, веселилось, словно бы кричало: подъем, подъем, подъем!

Супруги распахнули глаза разом. Посмотрели друг на друга и дружно – в голос – расхохотались.

– Смотрю, встали уже, – доктор Юра заглянул со двора в распахнутое настежь окно, прикрытое от комаров да мух марлей. – Ну, я в райцентр. Чайник на плите, колбаса в холодильнике… Да что я говорю – и так все знаете. Как спалось, кстати?

– Как в яме, – честно признался Рад. – Темно, глухо и безо всяких снов.

Врач хохотнул:

– Ну, еще бы – успокоительного-то я вам вчера вкатил с избытком. Ладно, поехал, машина ждет уже. Завтра выходной – борщ наварим… или ботвинью сладим – посмотрим.

– Лучше ботвинью… Слышь, Юра, ты ключи-то оставь все-таки. Я бы тут, во дворе, в тенечке, и повозился бы в свое удовольствие. Ну, не могу без всякого дела сидеть – тошно!

– Понимаю – сам такой. Коль уж так хочешь – ключи в столе, в ящике. Только ты это… без фанатизма, ладно?

– Договорились!

Вскочив с койки, Родион вышел во двор, почистил зубы, умылся и зашел в комнату доктора – забрать от машины ключи. На письменном столе, возле раскрытого ноутбука, лежала набитая закладками книжка с простым и без всяких коммерчески выверенных изысков названием – «Чума».

Молодой человек едва не сплюнул – нет, чтоб, скажем, Шукшина или Чехова почитать, или хоть тех же разрекламированных донельзя Коэльо, Мураками, Брауна. Впрочем, вместо последних, наверное, все же лучше – «Чуму».

Родион машинально пролистнул книгу. Приятное, между прочим, чтиво, особенно – названия глав. Простые и ясные – «Происхождение чумного микроба и возникновение его подвидов», «Роль сусликов в поддержании природной очаговости чумы»… или вот, совсем хорошо – «Взаимоотношения кровососущих членистоногих переносчиков и возбудителей бактериальных инфекций теплокровных животных». Все ясно, конкретно, понятно – не какой-нибудь там женский «ероничско-любовный детектив» под названием «Огненный зов вагины».

Взяв ключи, Рад, опасаясь разбудить женушку, пока не стал запускать двигатель, а просто внимательно осмотрел подвеску и кузов – благо, машина стояла в тенечке, под развесистым платаном. Выделил для себя требующие неотложного ремонта места, каковых, к удивлению молодого человека, отыскалось не так уж и много – задний левый «солдат» приварить покрепче да подтянуть рулевое, вот, в принципе, и все. Всякие там брызговики-бампера-сальники Рад за ремонт не считал.

– Ого! – вышла на крыльцо томная спросонья Хильда. – Решил самобеглую коляску сделать?

– Да уж хозяину нашему помогу.

– Уж помоги, коль сможешь, человек он добрый, – подойдя ближе, женушка чмокнула мужа в щеку и тут же пожаловалась: – Знаешь, а мне опять Влекумер-навий привиделся.

Ключ на тринадцать, выскользнув из руки Родиона, со звоном упал наземь.

– Навий приснился? Опять?

– Ну, вот под утро уже, – пояснила Хильда. – Вначале темно все перед глазами было, а потом… Влекумер словно бы разогнал морок, руками так поводил, да опять про смерть начал. Мол, все трое умрем очень скоро. И почему – трое? Может, того парня вспомнил? И еще сказал – мол, ждут нас. Черная смерть кругом, мор страшный… и будто бы только мы с тобой это поветрие остановить можем!

– Мор, говоришь? – молодой человек сплюнул, вспомнив Юрину книжку.

Чума, наверное, что еще там у них быть-то может? Аттилу ведь именно чума из Европы выгнала, а вовсе не душещипательная беседа с папой римским Львом. Ну да, с гуннами, гепидами, готами чума в Восточную Европу и пришла… Непонятно только, какое отношение к эпидемии имели Радомир и Хильда? «Врачи без границ» они, что ли?

– Милая, ты мне нужна будешь… Кое-что подержать, на газ понажимать иногда.

– На что понажимать?

– Вон, на ту педальку. Ну, давай-давай, умывайся… Да, там на кухне продукты…

– Я приготовлю, уж посмотрю, чего есть.

– Постой, я тебе плиту включу… растоплю…

– Видела я, как ее разжечь. Слажу.

Сладит она… баллон бы газовый не взорвала, чудо.

Сполоснув лицо, Хильда скрылась на веранде, слышно было, как чиркнула спичка… другая…

– Как там, милая?

– Все. Разожгла. Что я, совсем уж безрукая, что ли?

Ну, слава те… Пусть хоть приготовит чего-нибудь, все – при деле. А то ведь опять этот чертов жрец Влекумер привидится, не к ночи будь помянут.

Откуда взялся джип, Родион не заметил – увлеченно возился с машиной. Просто обернулся, услыхав за спиной голоса, и уж тогда увидал и по-хозяйски въехавший во двор внедорожник – тот самый черный «Лэнд-Круизер», и выбравшихся из него молодых людей, крепеньких, коротко стриженных, с одинаковыми, отнюдь не обезображенными и намеком на интеллект лицами. Столь карикатурно выглядевшие, словно бы вынырнувшие из начала «лихих» девяностых, «братки» – или все же лучше именовать их «быками» – сохранились как вид лишь в глухой провинции. В больших городах сия, когда-то довольно немаленькая, популяция давно уже вымерла либо окультурилась, обзаведясь вузовскими дипломами, не всегда, кстати, и купленными. А чего ж? В девяностые «бык» это не призвание было – профессия, хватало там и умных, вполне. Однако вот эти двое к таковым, похоже, не относились.

– Слышь, мужик, а Всеволодыч где?

Это вот вместо того, чтобы поздороваться, пожелать доброго дня.

– В город уехал, – пожал плечами Рад. – К вечеру, думаю, будет. Может, что ему передать?

«Бычата» переглянулись.

– Да ему-то ничего не надо. Просто Димыч, пахана наше…

– Виталия Аркадьевича сын, – поспешно перебил напарника один из быков, тот, что, верно, все же был поумнее.

– Виталий Аркадьевич, я так понимаю, местной администрации главарь?

– Правильно понимаешь, – коротко кивнул «бык». – И не только местной. Короче, Димыч, сын его, просил у Всеволодыча, лепилы… А, ладно, завтра сам спросит, – что-то, видимо, вспомнив, браток глянул на расхристанную «четверку» и тут же сменил тему. – В тачках, что ли, шаришь?

– Допустим.

– А к Всеволодычу – в гости приехал?

– В гости, в гости, – Рад уже стал тяготиться навязанной ему беседой. – Машинку вот, решил помочь починить.

Братки снова переглянулись.

– Слышь, мужик, а ты тут одну тачку не глянешь? Починишь – так отмаксаем конкретно, в обиде не останешься.

Родион насторожился – вот это был уже разговор, это было дело! Отмаксаем… хм… Да, денежки бы сейчас не помешали – не век же у доктора Юры сидеть? Одну машинку сделать, а там, глядишь, и другие клиенты появятся…

– Что за тачка-то?

– Да обычная, «Лада» двенадцатая. Аркадьич ее весной только сыну на шестнадцать лет подарил, чтоб тот ездить учился, ну, что разбить не жалко. А у него что-то в салоне гремит, ну, у Димыча.

– Так ты ж сказал – все равно не жалко, – усмехнулся Рад.

«Бык» почесал шею:

– Так-то оно так. Да Димыч, вишь, тот еще… Не нравится ему когда что-то не так.

Родион усмехнулся и махнул рукой:

– Так пригоняйте тачку-то. Поглядим, что там гремит.

– Во, мужик! Я так и знал, что мы с тобой договоримся. Ты жди. Димыч – он как проснется, так и подъедет. Что ему еще делать-то? Каникулы! – браток повернулся к напарнику. – Вот бы нам с тобой каникулы, а, Гриш?

Гриша – тот, что выглядел поглупее – поскреб на подбородке щетину и отозвался коротко:

– Гы!

Что значило это «гы», похоже, не знал и его приятель, поскольку в ответ ничего толкового либо смешного не сказал, а лишь коротко бросил:

– Поехали.

Совсем, как Гагарин, ити мать!

Повернулся да зашагал к джипу, а вот не шибко умный Гриша, застыв столбом, распахнул рот:

– От это телка!

Радомир неприятно поежился. Ну, конечно же, было, от чего обалдеть – «бычара» углядел-таки выглянувшую на крыльцо Хильду.

– Гриша, давай, шевели копытами, у нас дел еще.

– Да погодь. Тут вон, девка…

– Мало тебе девок? Я же сказал – поехали.

Вот эту фразу напарник произнес достаточно строго, так, что «бычок» Гриша тут же повиновался, тем более, что и Хильда, не будь дурой, убралась с крыльца. Кому же приятно, когда тебя так вот, откровенно вожделенно, разглядывают? Нет, может, конечно, многим и приятно… но тогда уж пусть потом не кричат: «Изнасиловали!»

– А телочка-то ничего, м-м-м, такую б насадить на кукан, гы! – пробормотав, Гриша уселся наконец в машину. – Ладно, еще встретимся.

Заурчав двигателем, джип выпятился со двора и, развернувшись, умчался, подняв тучу пыли.

Приехавший часа в два пополудни сынок главаря местной администрации (а по совместительству – и банды) оказался вполне приятным с виду подростком, белобрысым и щуплым, выглядевшим даже младше своих лет. И как его только гаишники не останавливали? Как? Хм… да ясно, как. Как и везде в России – дай да езжай.

Загнав серебристую тюнинговую «Ладу» во двор, юноша вышел из машины и, вежливо поздоровавшись, поинтересовался:

– Это вы машины ремонтируете?

Рад потер запачканные маслом ладони:

– Ну, я. А ты – Дима?

– Ага, – радостно закивал юноша. – Так вы глянете? Знаете, что-то там в салоне, слева, гремит.

– Послушаем, – вытерев руки валявшейся под поддомкраченной «четверкой» ветошью, молодой человек забрался на заднее сиденье «двенадцатой»:

– А ну, прокатись-ка чуть-чуть…

Дима послушно доехал до конца улицы, развернулся.

– Ага… значит, не в салоне гремит… Амортизатор, скорее всего, развалился.

– Так новая же тачка совсем!

– Новая, новая, – скептически усмехнулся Рад. – Знаешь ведь, как у нас делают. Может, и новая загреметь. Ладно, заезжай во двор, посмотрю.

– Я вам помогу, не думайте, – юноша заморгал. – Ну, мало ли, где чего подержать надо. Домкрат там покрутить….

– Подержать? – Родион задумчиво почесал за ухом. – За запчастями, ежели что, пехом сбегаешь?

– Не вопрос!

– Ну, тогда сейчас поддомкратим.

Димыч честно выполнял все, что у него просили: держал, крутил, сбегал. Даже пива принес – мол, гляжу, устали вы, Родион Даниилович, употели весь.

– Вот за пиво отдельное мерси! – искренне обрадовался молодой человек. – Давненько не пробовал. Сам-то что, не пьешь?

Подросток поморщился:

– Пью, но так… иногда, под настроение. А вы к дяде Юре надолго приехали?

– Да с недельку еще поживу.

– Юрий Всеволодыч – отличный доктор! – неожиданно промолвил сын местного главаря. – Без него все тут, в станице, пропали бы. И ФАП отстоял, и сестринский уход… Знаете, тут все на моего отца думают – мол, он больницу закрыл. А ведь это и не так вовсе! Это ж государственная плитка – сокращение расходов – причем тут мой отец? Да, он тоже не святой, но к закрытию станичной больницы отношения не имеет.

Радомир с наслаждением хлебнул из предложенной бутылки пива, не такого, конечно, хорошего, какое варили там, в прошлом, но по нынешним жарким временам и это неплохо пошло. Амортизатор сделали быстро, чего проще-то – старый выкинуть да новый поставить.

– Во! – одобрительно кивнул вновь усевшийся на заднее сиденье Рад. – Слышишь? Не гремит ничего.

– Здорово, – довольно кивнув, Дима развернулся и, остановившись у ФАПа, вытащил из кармана деньги. – Спасибо вам большое. Вот – за труды.

Три тысячи!

Радик едва не присвистнул… однако! Все же не стал корчить из себя бессребреника, отказываться – денежка-то нужна, на шее у доктора сидеть стыдно. Какая у сельского врача зарплата? Тысяч десять, много – пятнадцать, а, скорее всего, и вообще – семь. Живи как хочешь и ни в чем себе не отказывай.

– Удачно поездить, – открыв дверцу, пожелал Родион. И тут же задержался, кое о чем подумав. Спросил про болото – далеко ли?

– Какое болото? А, где туристский лагерь! – подросток качнул головой. – Не, недалеко – рядом. А что?

– Машина у меня там брошена, – честно признался Рад. – Хоть и старая, а все жалко – мало ли, разберут. Надо бы присмотреть да выехать.

– А что за машина?

– «Победа». Антикварная вещь!

– О, йо! Это же броневик вообще! – воскликнув, Дима с сомнением покачал головой: – Но, думаю, вряд ли вы даже на броневике своем из болота выедете. Там дороги-то давно никакой нет.

– Вроде была…

– Так, колея. На тракторе только проехать. Но прокатиться можно, посмотрим. Едем?

Радик махнул рукой:

– Давай. Жену только предупрежу, чтоб не волновалась.

Пронеслись лихо – водил Димыч неплохо. Минут через десять «Лада» уже сворачивала на лесную дорожку, точнее сказать – на болотную. Когда свернули, в салоне сразу же сделалось темно – по обеим сторонам встали в человеческий рост травы.

– Вот это заросли, – покосившись, пробурчал Рад.

Подросток охотно кивнул:

– Да, конкретные.

Проехав с полкилометра, юный водитель остановил авто на пригорке и заглушил двигатель:

– Все, дальше уже болотина. Сядем на брюхо – не вылезем.

– Да уж вижу, – взглянув на глубокую колею, наполненную густой зеленовато-бурой грязью, согласился Радик. – Тут только на тракторе.

– Почему ж? И скутер запросто посередине пройдет. У меня есть, дома, в гараже стоит. Иногда, когда совсем жарко, катаюсь. Хотя сейчас, конечно, на машине больше. Что, пойдем, на вашу «Победу» посмотрим?

– Пойдем.

Рад сейчас корил себя за то, что в прошлый раз не удосужился получше рассмотреть дорогу. Не видел, по тропинке тогда шел, и один, и потом – с Хильдой. Думал, тут, как в пятьдесят восьмом – сухо и проехать – запросто. Ан, нет! Изменилось все, прав Дима, пожалуй, только на тракторе и проедешь… а еще на скутере – меж колеями. На джипе и то вряд ли проскочишь. М-да-а…

– Ого! – увидев бежевую «Победу», впечатлительный подросток даже присел, хлопнув себя по коленкам. – Вы как хоть сюда забились-то?

– Да как-то так вот.

– Ну, назад точно не выедете… Хотя, если трелевочник.

– А есть здесь трелевочники-то? – Молодой человек открыл заднюю дверь, прикидывая, что может сгодиться в багажнике.

Его юный спутник с сомнением покусал губу:

– Да нет, откуда? Здесь же лесополосы, не лес. Ой, вот это машина! – подросток с любопытством заглянул в салон. – Два дивана! А это настоящая кожа? А панель – неужто из красного дерева?

– Из карельской березы. А сиденья – шанхайскими барсами обтянуты.

Димыч расхохотался:

– А может, это все-таки мексиканский тушкан? Шучу… Тоже Ильфа и Петрова любите? Я так обожаю. Знаете… Если не трелевочник, если обычный тягач с платформой или даже трактор. Запросто ваш броневик вытащим, а? Ну да, вытащим… только… – Юноша что-то зашептал про себя, подняв глаза к небу, видно, прикидывал. – После выходных. Ну да – после выходных. У нас как раз на платформе каток привезут – площадь перед зданием администрации асфальтировать, вот и…

– Но это ж с водителем или трактористом договориться надо…

– Договоримся, – небрежно отмахнулся подросток. – Не фиг и встанет… ну рублей триста заплатите, может – пятьсот.

– Всего-то?

– А что тут и тащить-то? Только… – Димыч вдруг нахмурился, с сомнением почесав подбородок. – На выходные сюда, к речке-то, много всякого народу приедет. Из города, из других станиц, которые без водоемов. Да и эти тут, туристы… Боюсь, не разобрали бы ваш броневик на сувениры.

– Туристы-то не разберут!

– Короче, надо бы тут охрану оставить, хотя бы на выходные.

Родион едва сдержал удивление:

– Охрану? Да я и сам могу ночью в «Победе» поспать.

– Нет, – упрямо возразил юноша. – Вы, я видел, Юрию Всеволодычу машину делаете… Если сделаете – он очень рад будет. А мы с дядей Юрой – друзья. Я через год в медицинский собрался, книжки у него беру разные. Кстати, он как раз сегодня мне про чуму обещался дать почитать. Говорит – вещь интереснейшая!

– Не сомневаюсь! – перепрятав под заднее сиденье ножны с мечом, откликнулся Радомир.

– И в охране не сомневайтесь – найдем! Есть у меня на примете парочка. Парни верные. Вечером я их подошлю. А может, и сам с ними приеду – за книжкой-то.

«Верные парни» оказались двумя мальчишками лет по четырнадцать, одного, светленького и худого, звали, как и доктора, Юрой, другого – темненького, щекастого – Лешкой. Оба прикатили вслед за Димкиной «Ладой» на велосипедах и теперь скромненько дожидались у ворот.

– Ну, что встали-то? – выбравшись из салона, махнул рукой Дима. – Особое приглашение нужно?

Парни быстренько подошли, ведя велосипеды за руль. Родион, честно говоря, усомнился:

– А родители-то их что скажут?

– Ничего не скажут, уж будьте уверены, – Димыч тут же обернулся к ребятам. – Вот – хозяин, зовут – Родион Даниилович. Ему лично по утрам докладывать будете. Ну, о «Победе» я вам уже говорил. Есть вопросы?

– Нет.

– Тогда езжайте. Если что – кому звонить, знаете.

Кивнув, мальчишки вскочили на свои велики и усвистали, поднимая за собой желтую дорожную пыль.

– По стольнику им потом заплатите, – непринужденно пояснил Дима. – Ну, после выходных.

– Не мало – по стольнику-то?

– В самый раз. Они все равно там рядом, у речки, дни и ночи пасутся – рыбу удят. А так еще и заработают – плохо ли? – подросток потянулся и, юркнув обратно за руль, произнес: – Кстати, Юрий Всеволодыч звонил, просил передать, что задержится, так что вы без него чаевничайте. Да! И книгу я про чуму заберу, дядя Юра сказал, она там, на столе где-то.

– Там, там, – подняв голову, Родион посмотрел на быстро темнеющее небо. – Сейчас, принесу. А может, и ты с нами чайку попьешь?

Подросток сконфуженно развел руками:

– Да я бы с удовольствием, но… Мне сегодня девчонок на танцы везти.

Радомир так вот и представил себе, как сей романтически настроенный юноша читает своей девушке при луне… нет, не стихи, а что-нибудь типа общих закономерностей эволюции патогенности бактерий.

Помахав отъехавшей «Ладе», молодой человек взбежал по ступенькам крыльца… и, охнув, осел на порог, чувствуя, как с ужасающей силой сдавило сердце. Снова, как и вчера, в сквере, потемнело в глазах, и…

Сколько он пролежал на веранде, Родион не помнил, а только, когда очнулся, стало уже совсем темно, и в черном, словно сапожная вакса, небе, зажглись яркие желтые звезды. Где-то рядом, в траве, пел свою песню сверчок, в доме же было тихо – ни телевизор не работал, ни радио…

Хильда! С трудом поднявшись, молодой человек заглянул в кухню… Пошатываясь, прошел в выделенную им комнату, где и обнаружил супругу. Спящей.

Да-да, похоже, она просто крепко спала и даже во сне улыбалась… Нет! Вот судорожно дернулась, словно бы увидала какой-то кошмар, и в ужасе вскрикнула:

– Влекумер! Навий! Прочь, мерзкий волхв, прочь!

– Тихо, тихо, родная, – как умел, Радомир успокоил жену. – Все хорошо, все славно. Нет никакого Влекумера, здесь только я, муж твой.

– Ты… – распахнув глаза, слабо улыбнулась Хильда. – Милый. Господи Иисусе… да что ж мне такое привиделось! Снова навий! Он угрожал… звал… Болтал что-то про черную смерть – мол, мы виноваты, мы и должны спасти. Всех.

Молодой человек нервно повел плечом:

– Мы никому ничего не должны, милая. А Влекумер-навий – вот он-то и должен слишком многим. За все свои предательства и наветы. Ну, успокоилась? – Рад нежно погладил супругу по волосам. – Расскажи хоть, чем ты тут занималась, пока меня не было.

– Еду приготовила – в сундуке холодном капусту нашла, свеклу, репу, мясо даже. Ой, ты ж верно, голоден!

– А и поем!

– Сейчас… Ну, вот, приготовила, легла отдохнуть. Так и уснула… И Влекумер, гадюка, привиделся! Каждый раз снится – хоть вообще не спи. Ты его тоже видишь?

– Редко, – покривил душой молодой человек.

– Но к чему-то ведь он снится? – прижавшись к мужу, задумчиво произнесла Хильда. – Не может же быть, что просто так. Гадалки здесь нет ли? А то сходили бы, спросили.

Влекумер. Снова Влекумер! Именно этого проклятого жреца, мерзкую его харю видел и Радомир – вот, только что, когда валялся в беспамятстве на пороге веранды.

На следующий день Родион добил-таки Юрину «четверку» – прокачал тормоза, привинтил, что надо, даже съездили вместе с доктором к его знакомому сварщику. Провозился до самого вечера, верно, потому и спал, как убитый – без всяких снов… Только под утро… Опять он, он, проклятый жрец Влекумер!

Крючконосое злое лицо волхва словно бы вынырнуло из преисподней: исказилось, зашипело:

– Смертушка вам всем, смерть!

Вот ведь, зараза, достал уже сниться! И в самом деле – в церковь сходить, что ли? Может, перестанет тогда являться чудище это языческое?

– В церковь? А и съездим, – обрадовался доктор Юра. – У меня завтра как раз выходной. Вот с утра и съездим, помолимся, свечки поставим. Хорошее дело! Кстати, Димка книжку-то взял?

– Это про чуму-то?

– Ее.

– Забрал, забрал сей бестселлер. Странный юноша, – Родион почмокал губами.

– Славный, – возразил врач. – Умненький, с юмором. И пока еще совестливый… в отличие от своего властного папеньки.

Утром, когда собирались в церковь, подъехали на велосипедах мальчишки-охранники. Вызвали «дядю Родиона» во двор, доложились – машина, мол, в полном порядке, никто на сей раритет не покусился, только…

– Что – только-то? – переспросил Радик.

– Только мы ночью на болоте бомжа видели! То есть уже под утро. Страшный такой, патлатый, а нос – крючком. А на шее – головы сушеные. Птичьи, что ли.

– А может, змеиные? – переспросил Радомир и мысленно ужаснулся.

Мальчишки переглянулись:

– Во! Змеиные, точно.

– А не привиделся вам бомж-то?

Заплатив парням по договоренности, Родион решил следующей ночью посторожить брошенную у болота машину сам. И не только ночью – выйти с вечера, с полудня даже, устроить засаду на… На жреца Влекумера? Неужели этот гад сам сюда заявился? Зачем? Мало того, что каждый божий день снится, так еще и лично приперся? Вот, сволочь-то! Не от его ли колдовства эта странная слабость, накатывающая все чаще и чаще? И там, в сквере – никакой это не тепловой удар. Жрец! Волхв! Навий! В нем, похоже, все дело. Явился, сука, вредить – из мести, зачем же еще-то? Сбежал-то он из их селенья не в последнюю очередь из-за Радомира-князя и супруги его – Хильды. Вот и мстит, волк тряпочный. Снится, пугает, порчу напустил, теперь вот – явился. Если, конечно, это он, а не какой-нибудь местный бомжик. Все равно, проверить следует, и как можно быстрее. Утром, по пути в церковь, заехали на рынок, приоделись по-праздничному, пусть и довольно дешево – Рад прикупил себе светлые брюки, сандалии и рубашку в клетку, Хильде же – Лидочке – бежевые босоножки и красивое, с открытыми плечами, платье, светло-голубое, с цветочками.

У дороги, в кусточках, и переоделись – сами себе понравились, только Хильда поначалу плеч своих голых стеснялась. Но ничего, по дороге привыкла, а у церкви Рад ей косынки-паволоки купил – голову в храме прикрыть да, вот, плечи.

Хорошо кругом было, благостно. На фоне чистого ярко-синего неба сиял – глазам больно – крест, в золоченом куполе отражалось солнце. Распугивая ворон и галок, плыл над станицей малиновый колокольный звон. Многие, услыхав, крестились, некоторые же просто останавливались, слушали.

Внутри храма царила прохлада и полутьма; отражаясь в золоченых окладах икон, таинственно горели свечи. Звучный голос молодого – с окладистой бородой – батюшки уносился под своды. Пахло ладаном и еще чем-то терпким. Собравшийся в церкви народ степенно крестился.

Все трое – Радомир с супругой и доктор Юра – молились истово, чего Рад уж никак не ожидал от врача. Все ж таки – доктор! Материалист. А вот, поди ж ты… И глаза под очками блестят, и губы шепчут… Господи, Господи, велика благость твоя.

Помолившись сначала за здравие ныне живущих, а потом поставив свечи за упокой умерших родных и друзей – никого не забыл, даже погибшего в битве Тужира, хоть тот и был язычником, Родион попросил у Николая Угодника (перед его иконой все и стояли, уж очень была намоленная) избавления от гнусных снов и – еще раз – здоровья для себя и для Хильды. Чтоб не случалось больше никаких обмороков, чтоб мерзкая харя жреца во снах не мелькала.

Батюшка службу заканчивал, окроплял всех святой водой. Благостно, чистыми детскими голосами, хор запел «Богородица-дева, радуйся!». В глазах у молящихся стояли слезы. Заметно посветлело – солнышко, проникнув через верхние окна, озарило храм животворящим своим светом.

Родион умиленно качал головой – славно, славно.

Из церкви вышли довольными, просветленными, доктор едва успевал отвечать на приветствия и поклоны.

– Здравствуйте, Юрий Всеволодыч!

– День добрый. Как ваша грыжа?

– Юрий Всеволодыч, доброго вам здоровья.

– И вам не хворать. Травки-то пьете?

– А как же! Помогает, что и говорить.

– Попробуйте еще ромашку заваривать.

Подошли наконец к машине, сели. Доктор улыбнулся – с пол-оборота завелась, Радик не зря старался!

– Ну, теперь не грех и вина выпить.

Радомир охотно закивал:

– В лавку по пути заедем. Только теперь уж, Юра, мы тебя угощать будем. Деньги есть – заработали. Милая! – молодой человек обернулся к жене. – Ты чего такая… сама не своя.

– Храм какой красивый, – шепотом произнесла Хильда. – И Господь… и Святые… Никогда такого чуда не видела!

– Ничего, – посмеиваясь, шепотом успокоил Рад. – И на нашей земле такие же встанут. Скоро уже… лет через семьсот – восемьсот. Юра, ты, когда в райбольнице был, ничего там про туриста не слышал? Ну, парень-то, с ногой сломанной.

– Плохо с ним, – выруливая на главную улицу, опечалился врач. – Очень и очень плохо. И самое-то главное – непонятно, отчего? Закрытый перелом, как инфекция-то могла попасть? А вот, по всей видимости, попала. Наталья Федоровна, хирург, со мной, как с инфекционистом, консультировалась. Вообще, симптомы настораживающие – температура высокая, обмороки, галлюцинации даже.

– Галлюцинации? – Родион ахнул. – Интересно знать – какие?

– Да я говорил уже как-то. Мужик ему все видится, в лохмотьях каких-то, с горящими глазами… Вертится, бьет в бубен, смертью грозит. Странный бред, да.

Рад согласно кивнул:

– Да уж – странный. И что, никаких шансов на выздоровление?

– Правду сказать – очень и очень слабые.

На следующий день – жрец на этот раз не явился, наверное, потому что в церковь сходили – Родион засобирался к болоту. Сказал, что на речку, развеяться, даже взял у доктора удочки и накопал на огороде червей.

Юра его как раз и подвез до повертки – снова в райцентр поехал, на консилиум, как раз по поводу… Родиона. Того Родиона, местного, в смысле – из этой эпохи.

Рад тоже лицом посмурнел:

– Что, совсем дела плохи?

– И не говори даже.

Тропинка вилась меж бузиной и ивами, ныряла в васильковые луга, белела ромашками, из-под ног то и дело выскакивали мелкие пичуги – пеночки, жаворонки – тревожно щебеча, кружили над головой, видать, где-то рядом были свиты гнезда.

Радик шагал осторожно – не наступить бы, по пути так и не встретил никого. Да кого тут и встретишь-то – где болотина, а где речка?

«Победа» стояла на том же месте – а куда она денется, не заведешь без аккумулятора. А даже если и заведешь, так на шоссе не выедешь, не пробьешься. Прав Дима – платформа нужна с трактором.

Подойдя ближе к машине, молодой человек неожиданно вздрогнул и замедлил шаг – в салоне кто-то был! Жрец Влекумер? Навряд ли, что он – автолюбитель? Местные бомжики разбирали по винтикам? Да даже и не бомижики – «справные куркули», дачники, сиденья-то вполне хороши: диваны целые. Вот, похоже, заднее и снимали – возились.

Ах вы ж, сволочуги! А ну-ка…

Положив в траву удочку и пакет с червями и купленным по пути пивом, Родион подобрал валявшуюся у тропинки увесистую палку… целый посох! Подкрался поближе… И громко расхохотался. Нет, на сиденья никто не покушался. Просто в салоне увлеченно занимались сексом. Из открытой двери торчали загорелые, с розовыми пятками, ноги: большие – мужские, и маленькие – женские. Амортизаторы ритмично поскрипывали, а вот, наконец, послышались сладострастные стоны.

Покачав головой, молодой человек отошел подальше, в траву, – зачем людям мешать? Пусть милуются.

Уселся на какую-то корягу, вытащил из пакета пивную банку, открыл… И явственно почувствовал на себе чей-то недобрый взгляд. Кто-то таился позади, в камышах, у самой трясины. Ага… вот сделал шаг… еще один. Ладно… Хорошие люди по болотам не прячутся!

Немного выждав, Родион резко повернулся, швырнул на шорох шагов недопитую банку и, схватив палку, бросился туда же и сам:

– А ну, выходи! Кто там шарится?

– Посох-то мой верни, княже.

Опустив палку, молодой человек прищурился с нехорошей усмешкой, наблюдая, как выбирается из камышей… жрец Влекумер собственной гнусной персоной. Крючконосый, страшный, с чахлой, испачканной в зеленовато-бурой болотной жиже, бороденкой, с ожерельем из высушенных змеиных голов.

– Не, ну девка-то клевая, блин!

– Охолони, Гриша!

– Ну, неужели такую козу упустим? Пацаны не поймут.

– Сказал же – охолони! Аркадьич же предупреждал – лепилу не трогать.

– Так-то лепилу, Кочан, а про девок ничего говорено не было.

Кочан – тот самый браток, который поумнее, полностью проигнорировав двойную сплошную, обогнал телепавшийся впереди «КамАЗ».

– Ну, тебе самому-то, Кочан, не в падлу кралю такую пропустить, а? – не унимаясь, канючил Гриша. – На двоих бы ее и распялили. Зуб даю, Аркадьич ничего и не скажет. Тем более, девка-то – приезжая, нас не знает.

Вообще-то, звали его Пашей – Павло Григоренко – ну а Гриша – это погоняло такое – уже от фамилии. Никто «бычка» этого Пашей и не называл никогда – все Гришей кликали, как вот и напарника его – Кочан.

– Ну, ты прикинь, брат, какая коза-то! Ум-м! Ножки видал? А сиськи?

– Сиськи, кстати, не очень-то и большие.

– Много б ты понимал!

– Да уж побольше тебя-то.

Кочан угрожающе скривился:

– Прогори, поговори еще.

– Да ладно, братан, что нам из-за бабы ссориться? Не, я дело говорю! Какие гляделки у нее, а волосы? Ты у кого-нибудь из наших девок такие волосы видел? Вот и я не видел.

– Да уж, – ухмыльнувшись, согласно кивнул Кочан. – Таким козам только в кино сниматься.

– Вот мы из нее порноактрису и сделаем! А не сделаем – потом век жалеть буем, зуб даю!

– Достал ты со своим зубом!

– Ну, давай, заедем, глянем… Парень ее, ну, лох тот, механик, я видел – с обеда еще на рыбалку ушел, лепила – в город уехал. Одна она там, одна… лежит, скучает. А тут мы нарисуемся – вот увидишь, она даже и обрадуется!

– Ага… тебе обрадуешься.

– Ну, поехали, а? Вот, сколько уже у тебя девки не было?

Кочан хмыкнул и, сбавив скорость, свернул к станице.

– Уговорил, красноречивый.

– О! Наконец-то!

– Только вот машина у нас больно приметная.

– Так мы без машины, – Гриша азартно потер ладони. – Эх, как я ее разложу! Заявимся, зацепимся языками… дело сделаем, а потом… Она ведь нас не знает. Мало ли кто приходил? Иди, жалуйся. Аркадьич что всегда говорил – не пойман, не вор!

– Она-то да – нас не знает, – останавливаясь на тихой и безлюдной улочке, задумчиво произнес Кочан. – А вот тетка Глафира, грымза старая, – вполне. Из ФАПа, между прочим, весь двор видать.

– А зачем нам со двора-то входить? С другой стороны в барак в окошко влезем… там же где-нибудь красулю и примостим. Кричи – никто не услышит. Пустырь опять же! Кусты.

Кочан почесал за ухом и неожиданно улыбнулся:

– Ишь ты! А у тебя, Гриша, оказывается, котелок иногда варит.

– А то!

– Жаль только, что редко.

«Быки», они «быки» и есть, особых раздумий никто никогда от них и не требовал, и жили они всегда по одному принципу – «захотел – сделал», а дальше и трава не расти. А уж в данном конкретном-то случае деваха, можно сказать, сама в руки шла, без всякого риска. Чего бы и не попользоваться? Лохи они, что ли, случай такой упускать?

Сказано – сделано. Бросив джип под старым тополем, братки быстро пошли к пустырю, простиравшемуся сразу же за бараком. Пробрались, поцарапались о колючие кусты, однако даже не выругались – все тяготы переносили стойко, недаром говорят – охота пуще неволи. Денек жаркий выдался, безлюдный, да и так – по пустырю-то никто зря не шастал. Что там и делать-то?

Никем не замеченные, «бычки» подошли к бараку и, оторвав от дальнего заколоченного окна доски, поддели ножом раму.

Нахмурив кустистые брови, жрец Влекумер тяжело оперся о посох.

– Я ведь за тобой пришел, князь Радомир. Как сильно плохо стало – народ про меня и вспомнил, а как же!

– Что ты говоришь? – недоверчиво скривил губы Рад. – Зачем во сне-то являлся?

– Объяснить все хотел, – волхв, как показалось молодому человеку, злорадно ухмыльнулся. – В этом мире вы не жильцы, ни ты, ни супруга твоя. Ни тот… Ты знаешь, о ком я.

– И откуда ты все ведаешь?

Влекумер горделиво расправил плечи:

– На то я и навий! Душа Радомира, древнего богатыря, в тебя, пришельца, вселилась… И ты сам Радомиром стал. А тот, которым ты был, он остался в этом мире.

– Туманно говоришь, волхв! – карие глаза Родиона вспыхнули гневом.

– Как уж могу, – потупился жрец. – Народ меня за тобой не от хорошей жизни послал. Гунны принесли черную смерть на нашу землю. Страшную смерть, князь. Люди гниют заживо, умирают. Целые селенья уже мертвы, и наши, и готские. Кто может – спасается в лесах, чужаков убивают, ибо от человека к человеку передается смерть лютая.

– Так-так, – присаживаясь на старый пень, задумчиво произнес Радомир. – И чем могу помочь я?

– Всем! – прищурил глаза навий. – Ты и твоя супруга. Когда-то вы принесли с собой венец бургундов, на который наложено страшное заклятье. Следом за венцом явилось и моровое поветрие. А вы – ушли, сгинули.

Молодой человек пожал плечами:

– И что же теперь?

– Вы должны исправить то, что натворили. Вернуть венец его последнему хозяину – мертвому повелителю гуннов! И тогда смерть уйдет.

– А если не уйдет, – Рад все равно не верил волхву. Да и кому верить-то – этому хитрому и себялюбивому проходимцу?

– Уйдет, – сверкнул темными глазами навий. – Я про то ведаю. Затем и пришел. В старых преданиях сказано – князь Радомир и супруга его смогут спасти всех. Тем более – вы здесь не жильцы… что, верно, уже почувствовали.

– Пусть так, – согласно кивнул молодой человек. – Но я пока не пойму – в чем твоя-то выгода?

– Меня отправили, пригрозив смертью, – нехотя признался волхв. – Выискали пристанище, хотели казнить – разорвать меж двух сосен. Думали – я во всем виноват. Пришлось им поведать все.

– Кому – им?

– Побратим твой – Истр… и многие… кто еще жив был.

– Хочешь сказать, они тебе поверили?

– На их глазах я ушел. Прихватил и жертву… дорожка-то сюда кровью человечьей мощена.

Рад зло сплюнул:

– А я вот, как-то без крови обошелся – «Победою». Значит, мы с Хильдой должны вернуться, я так понимаю?

– Должны, княже, – сверкнув глазами, твердо заверил жрец. – И в самое скорейшее время. День, другой… Больше и нет у вас – умрете.

– А ты, стало быть, здесь останешься?

– Здесь никто из нас не может. Умру и я, – Влекумер покрутил в руках посох. – Тебя я увидел, все сказал. Теперь уйду… Заклинание на переход помнишь?

– Да уж, не забыл.

– И про кровь не забудь, князь. Две жертвы на вас двоих нужно. Прощай. Может, там встретимся… хотя лучше б и не встречаться. Лесные урочища – мой дом, у тебя ж – иная дорога. Прощай.

Жрец повернулся и, проверяя посохом пусть, подошел к трясине… где и остановился в некой задумчивости. Посмотрев ему вслед, Родион направился к автомобилю. Двое любовников как раз закончили все свои делишки и теперь живенько одевались. Девчонка – раньше ее Рад на слетах не видел, а может, просто не помнил, молоденькая такая, белокурая, славная – как раз успела натянуть майку.

Парень же оказался знакомым – в ориентировании и на КТМе частенько соперничали – из Марий Эл, что ли? Нет, марийцев Рад всех очень хорошо знал… а вот этого… Из чувашской команды, что ли? Или – из Новгорода…

– Здорово, ребята, – подойдя, улыбнулся молодой человек. – Что, слет-то закончился уже?

– Да последний день, уезжаем завтра.

Молодежь, похоже, ничуть не смутилась, да и чего было смущаться-то? Девушка, на «Победу» кивнув, рассмеялась даже:

– Ваш аппарат? Не бойтесь, колеса мы вам не открутили.

– Да уж ладно. В лагерь сейчас?

– Я – в лагерь – дежурю нынче, – коротко кивнул юноша. – А Леночка в станицу, за хлебом. Не знаешь, хлеб-то там во сколько привозят?

– Привезли уже, думаю.

– Говорят, тут через болото дорожка короткая есть?

– Да есть.

– Ладно, пошли мы.

– Постойте! Валентиныч там как?

Парень быстро обернулся?

– Дядя Миша? Нормально. Уехали они вчера – в райцентр подались, там у них Радик с ногой.

«Так ведь и не повидался со своими, – подняв капот, с досадой подумал Рад. – Теперь уж и не успеть. Жаль… Та, с Катериной Олеговной встреча, не в счет. А ведь хотел встретиться. Поговорить… так, не узнанным. С другой стороны, какой смысл?»

Кровью, говоришь, переход-дорожка мощена? С неприязнью вспомнил слова жреца Радомир. Сам-то он уже знал, как обойтись без ритуальных жертв – просто, кроме заклинания, еще нужна подходящая скорость и масса. «Победа» как раз подойдет – проверено. Во-он на тот пригорочек ее загнать, развернуться – и вниз, со всей дури! Слава богу, автомобильный движок на низах хорошо скоростенку берет. Вот, аккумулятор зарядить только. Тяжелый, гад… Что ж, делать нечего – до станицы на себе переть придется. Ни-чо – сдюжим, своя-то ноша не тянет.

Достав из багажника ключи, Родион принялся откручивать клемму.

Тем временем юная девушка – активистка-спортсменка Леночка – догнала идущего к гати странного старика с клюкой.

– Здравствуйте, дедушка. Вы в станицу? И короткий путь знаете. Вот здорово! Можно с вами?

– Идем. – Ухмыльнулся Влекумер-навий – вот и искать ничего не пришлось! Помогают Мокошь с Чернобогом, не зря приносил им хорошие жертвы. Завел приблудную девку подальше. Остановился. Незаметно вытащил кривой жертвенный нож. Забормотал заклинание.

– Что-что вы сказали, дедушка? Ой…

Сверкнул на солнце клинок. Хлюпнула злобно трясина. Дорожка-то – она кровью вымощена…

– Не, ты глянь, Кочан, что тут такое-то? – «Бычок» Гриша едва не споткнулся о старую тумбочку и выругался, порвав футболку о гвоздь. – Похоже, – тут склад какой-то.

– И верно – склад, – Кочан осторожно переступил через кроватную сетку. – Кровати какие-то, тумбочки… О, матрасы!

– Матрасы?! Где? – обрадованно переспросил Гриша. – А, вижу! Вот их сейчас и разложим… А козулю нашу – на них. Ну, помогай, брателло, не стой.

Кочан с сомнением покачал круглой, коротко стриженной башкой, и в самом деле чем-то напоминавшей капустный вилок:

– Че, в этой грязи и будем?

– Да где тут грязь-то? Тоже еще, маркиз Карабас выискался.

– Но-но! Ты не очень-то.

Разложив на пыльном полу старые матрасы, гопники переглянулись и, подойдя к двери, осторожно выглянули в коридор.

– Хорошо, что не заперта, правда? – шепнул Гриша.

– Да чего тут запирать-то… Тс-с!

Где-то неподалеку послышались шаги… скрипнув, распахнулась створка двери, и поперек темного коридор легла светлая солнечная дорожка с желтыми тихо кружившимися пылинками, средь которых возникла стройная девичья фигурка в открытом светло-голубом платье.

– Милый, ты наконец пришел?

– Мы, подруга, оба милые! А ну, цыц!

Схватив девчонку в охапку, Кочан приставили к ее шее нож и негромко скомандовал:

– Иди. Вздумаешь кричать – зарежу.

– Ух, и краля! – бросив Хильду на матрас, гопник схватил ее за лямку платья, обнажив грудь, которую тут же и облапал.

Его напарник уже расстегнул штаны и, примостившись рядом, рванул тонкую ткань…

– Ой, какие дойки… а животик какой? Кочан, чур, я первый!

– А че ты-то?

– Ну, я ж первый предложил.

– И что?

– Славные воины! – тихо засмеялась Хильда. – Вижу, вы привыкли брать добычу, не таясь. Люблю таких.

– О! – Заспорившие было братки удивленно переглянулись. – Слышь, Кочан, чего она мелет-то?

– Говорит, нравимся мы ей.

– Во, подруга! А я что говорил? Ну, че, Кочан, давай тогда спичку потянем! Короткая – я первый, длинная – ты.

Гриша радостно засмеялся:

– Умный ты мужик, Кочан! Ну, что подруга, давай, принимай нужную позу… Да не бойся, тебе только приятно будет – зуб даю!

– Я и не боюсь.

– Во, молодец! О-о-о! Слышь, Кочан, а она без трусиков!

– Заметил уже…

Хильда не переживала нисколько и, уж тем более, не боялась. Да, это были враги, но враги неосторожные, глупые. Ишь, толоку хотят устроить, ну-ну… Ножик-то, дурачки, бросили… Плохой, конечно, ножик – сразу видать, но уж какой есть… какой есть…

– Ты что, подруга, вертишься-то? Уа-у-у-у!!!

Темновато все-таки было. Первого, промахнувшись, Хильда ударила в печень, второго уже нормально – под сердце. А первого пришлось по горлу, чтоб не орал, не пугал народ. Глупые бычки. Они-то, бедолаги, всерьез думали, что весь мир крутится вокруг них. Пацан сказал – пацан сделал. Вообще, девчонок «быки» за людей не считали. Тем более – за опасных врагов. Вот и просчитались – в том мире, откуда явилась Хильда, лить человеческую кровь, защищаясь, вовсе не считалось предосудительным. Скорее – наоборот. И уж, тем более – кровь врагов. А эти двое были отнюдь не друзья – точно! Еще и сами напали. Убить! Запросто и без всяких проблем. Лег-ко!

– Славные воины, славные, – готская красавица с улыбкой покрутила в окровавленных руках ножик. – А кинжал-то у вас плохой. Выкинуть? Или все ж пригодится?

Поставив аккумулятор в траву, Родион вытер пот и, глянув на возившуюся во дворе у рукомойника супругу, озадаченно вытаращил глаза:

– Ты что это делаешь, милая?

– Кинжалец мою, – повернув голову, мягко улыбнулась Хильда. – А тебя я давно заметила – не умеешь ты неслышно ходить.

– Постой, какой еще кинжалец? – уже предчувствуя что-то недоброе, нервно спросил молодой человек. – И… и почему ты вообще – голая? Ну, нагая почему?

– Так платье-то разорвали, – резонно пояснила супруга. – А старую одежку я выкинула – вот и нечего одеть. Да и некогда – кровь застынет, потом не отмоешь.

Рад покусал губу:

– Господи… Какая еще кровь?

Не торопясь вымыв нож – увесистую, с наборной зэковской ручкой финку, Хильда провела муженька, показала – откуда взялась кровь.

Тот, как стоял у порога, так и сел, только что не в кровавую лужу. Присвистнул:

– Ну, и дела, однако. Откуда здесь эти паразиты взялись-то?

Нагая красавица повела плечом:

– А я почем знаю – откуда? Это ж не мой край. Ворвались в дом, снасильничать хотели… думали – боги им помогут. Не помогли.

– Я вижу, что не помогли, – глядя на два аккуратно уложенных в рядок трупа, задумчиво протянул князь. Прямо там, на пороге, и посидел, подумал, а потом махнул рукой:

– А и черт с ними, все равно уходить.

– Уходить? – Хильда окатила муженька сверкающей бирюзовой волной удивленного взгляда. – Куда?

– Домой, люба. Людям там плохо – гибнут. На нас с тобой вся надежа осталась.

Девушка накрутила на палец длинный, сверкнувший белым золотом, локон и, опустив глаза, справилась:

– Это тебе Влекумер-навий сказал?

– Он, – не стал таиться Рад.

– Он и мне снова снился. Говорил, мол, гунны черную смерть принесли, Аттилой-рэксом насланную. Мстит рэкс за корону… причем ведь не за свою, за чужую. Бургундский венец этому гуннскому проходимцу не должен был принадлежать!

– Однако мертвец его обратно получить хочет.

– Хочет – вернем, – неожиданно согласилась Хильда. – В венце том никакой силы давно уже не осталось. Влекумер, хоть и гнусен, но сейчас говорит правду – я это чувствую, сердцем чую.

Радомир живо вскочил на ноги:

– Тогда одевайся скорей… Старая-то наша одежка где? Ну, та, в которой мы… Тоже выкинула?

– Не. Постирала – в амбаре висит.

– В каком еще амбаре? А, в гараже… Ладно, – молодой человек посмотрел на трупы. – Оставлять их тут нельзя, да и кровь замыть надо – иначе доктору Юре ох как плохо придется. Куда б их деть-то?

– Там, за жилищем – опушка. Кусты растут, никого нет.

Рад бросился к окну и довольно хлопнул рукой по подоконнику:

– А ведь верно, милая! Там их и закопаем. Только быстрей все делать надо.

Долго ли, коротко ли, а провозились часа три-четыре. Пока Радомир копал на пустыре яму, пока трупы вытаскивали, пока замывали кровь. Закопали, правда, быстро, а сверху еще и завалили щебнем да старыми кирпичами. За всеми хлопотами князь совсем позабыл притащенный аккумулятор на зарядку поставить. Позабудешь тут…

– Та-ак, – глядя на одевшуюся в старую тунику супругу, молодой человек прикидывал, как же быть?

По-любому выходило – аккумулятор нужно бы у кого-нибудь прихватизировать или попросить… У кого только? Знакомых-то никаких нет? У доктора, конечно, можно взять, да все оставшиеся деньги ему оставить… так ведь когда он еще приедет-то?

– Черт! – Родион с силой хлопнул себя по лбу. – Во, я дурак-то! А еще князь. Магазин «Автозапчасти» здесь без выходных работает! Хватило бы денег… должно, должно… Слышь, милая, ты жди, а я сейчас, скоренько. Может, есть у них тут какой-нибудь аккумулятор дешевенький.

Дешевеньких, увы, в располагавшемся в сером приземистом здании бывшего склада РАЙПО автомагазине давно уже не осталось – раскупили. А не хватало-то всего триста рублей.

– Слушай, я сейчас принесу, а? – забожился Радик. – Только ты дай пока агрегат – я, чтоб пешком не ходить, на машине бы и приехал.

– Не ты часом у Всеволодыча, врача, гостюешь? – пригладив редеющие на макушке кудри, задумчиво спросил продавец, толстый, с усами вислыми, в синем, с закатанными рукавами, халате.

– Гостюю, да. – Деревня, Господи – все всё про всех знают. Так вот и к лучшему!

Продавец махнул рукой:

– А, забирай. Завтра я за запчастями поеду, послезавтра – именины у тещи… в общем, во вторник денежку завезешь. Не забудь!

– Как можно? Ну, спасибо тебе! Вот, спасибо-то… Дай тебе Бог здоровья. Ну… побегу я, пожалуй.

– Беги, беги. На скорости, смотри, не разбейся.

А продавец-то – шутник.

Терпеливо дожидаясь мужа, как и положено верной супруге, Хильда сидела на ступеньках крыльца и лениво листала книгу.

– О! – опустив покупку наземь, Радомир качнул головой. – Я тут бегаю, тяжести разные таскаю, а некоторые… Интересная хоть книжка-то?

– Что? Ах, это… Это отрок на самобеглой повозке привез. Просил, чтоб передали лекарю.

– А-а-а… Слушай, милая, ты рюкзака у нашего Юры не видела?

– Чего?

– Ну, мешок такой заплечный, котомка…

– В амбаре висел, – положив книжку на ступеньку, Хильда поднялась на ноги. – Посейчас принесу.

Молодой человек глянул на книжицу.

Ну, конечно – «Чума». Что еще там могло быть?

Вбежав в комнату доктора, молодой человек схватил со стола авторучку, вырвал из лежащего рядом блокнота листок:

«Юра, срочно уезжаем с нашими туристами. Документы наши нашлись, «Победу» вытащили. Задолжал триста рублей в «Автозапчасти» за новый аккумулятор, пожалуйста, не сочти за труд – отдай. Взамен оставляю тебе старый, он, хоть и неказистый, но хороший, просто не успел его зарядить. Прощай. Спасибо за все. Удачи. Надеемся, еще когда-нибудь свидимся. С приветом, Родион и Лида».

Написав записку, Рад почесал авторучкой за ухом и, подумав, добавил:

«P.S. «Чуму» тебе Димка принес, но мы ее взяли, почитать. Ты, я думаю, разрешил бы. Что не так – извини. Еще раз удачи».

А может, и пригодится – про чуму-то книжка, про «черную смерть»!

Прикрутив под капотом «Победы» новый аккумулятор – не совсем правда подошел, но все ж влез – Родион с волнением забрался в кабину и повернул ключ зажигания. Мотор запустился сразу, словно бы только того и ждал – вот ведь, машины когда-то делали, не какие-нибудь там «Жигули»!

Покуда шли, покуда возились – уже совсем стемнело, и Рад включил фары, освещая обступившие болото деревья и кусты. Врубил – как когда-то в МТС научили – сначала вторую передачу, потом – почти сразу – первую (чтоб без лишнего треска), плавно отпустил сцепление, поддал газку. Проехал немножко вперед, сдал задом – развернулся, поглядел на супружницу, подмигнул:

– Ну, что, милая, заклинание-то помнишь?

– Я все помню, мой князь.

– Вот и славно. Тогда читай… А я, пожалуй, молиться буду!

Князь сжал губы. Теперь главное – разгон. Набрать скорость… Нога надавила на педаль. Двигатель взвыл, резко наращивая обороты.

– Ну, с Богом – вперед!

Вырвались из-под задних колес клочья травы и грязи. «Победа» пошла под уклон быстро, но плавно, набирая скорость безо всяких рывков.

Вторая передача… Третья! И по – газам…

В-вух-х-х!!!

От толчка – наскочили на какую-то кочку – вдруг заиграл радиоприемник. Родной, «победовский»…

Идет охота на волков, идет охота!

На серых хищников – матерых и щенков, —

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.

Кровь на снегу и пятна красные флажков.

Хорошая песня!

Главное – словно бы по заказу славного доктора Юры.

Глава 3

Лето. Южная лесостепь

Болотники

Разорвав сумрачное небо узкими лучами фар, бежевая «Победа» с разгона плюхнулась в болотную жижу, плотоядно чавкнула и начала быстро погружаться в трясину. Настолько быстро, что Рад с Хильдой едва успели выскочить, да и то угодили по пояс, слава Господу, хоть гать оказалась рядом… шагах в пяти.

Чувствуя, как проваливаются ноги, Радомир пошире раскинул руки по сторонам, словно бы встретил лучшего друга или любимого родственника, с которым не видался уже лет десять, да так, в растопырку, и повалился в тину, краем глаза заметив, что и супруга поступила точно так же. Что же она, дура, что ли, в болотине-то столбом стоять, ждать, когда засосет совсем, что и не выберешься? Ну, уж нет!

Упав в трясину, оба тонущих принялись быстро, но плавно, подгребать под себя все, до чего только могли дотянуться – коряги, обломки брошенной кем-то слеги, камыши, ряску. Только так и можно было спастись, да и не только сейчас, а и вообще – на любом болоте. Будешь стоять или бежать попытаешься, если сможешь – обязательно затянет в трясину. А вот, если лечь, не обращая внимания на грязь да гнусные запахи – вот тогда есть шанс спастись, особенно, ежели не забыть замолить болотных духов.

Вот Хильда и молила – и своих, готских, и словенских – мужниных:

– Пава-купавушка, Купавница-пава, не тяни нас на дно, краса желтоглазая, нет при нас ничего, что тебе приглянулось бы, вот, хочешь – повозку бери, хорошая повозка, сама, без лошадей, куда надобно, едет, и тебя довезет… Верно, милый?

– Довезет, довезет, – охотно подхватил молитву молодой человек. Обрадовался, что любимая в панику не впала… хоть и не случалось такого никогда, а все ж – женщина. Потому и улыбался князь, прятал свой страх глубоко-глубоко… почти что в трясину, да шутил:

– «Победа» – машина хорошая, не у каждого болотника есть. Правда, вот к ней еще права бы… Хотя – гаишников-то в трясине нет, можно и так… Загребай, загребай, милая, все под себя греби!

– Я и гребу… Сейчас выберемся!

– Точно?

– Ну да. Глянь взад себя – повозку-то болотницы взяли!

Выплюнув грязь, Радомир повернул голову: права женушка – от «Победы» уже одна крыша торчала… да и та тут же скрылась, словно и не было.

– Вот, блин… Не! Берите, берите, пользуйтесь, ничего для вас не жаль, только нас отпустите… Отпустите, а?

Молодой человек выбросил вперед руку… и наткнулся на что-то твердое. Слега? Коряга? Палка? Гать!!!

Рывок! Еще один… уцепился, уцепился… Теперь не спешить, плавненько… ага! Рад лег на грудь, затем осторожно поднялся на корточки, чувствуя, как шевелятся внизу колья. Уцепился за край, протянул руку супруге… та ухватилась, поползла…

Ага! Вот и она уже рядом, родная…

– Родная! – от избытка чувств, князь поцеловал жену в грязную щеку.

Хильда улыбнулась:

– Ну, вот, и выбрались, слава Иисусу Христу!

– Ага – Иисусу, – шмыгнув носом, поддел Радомир. – Что-то ты, когда в трясине барахталась, вовсе не его имя кричала.

Супруга пожала плечами:

– Иисус Иисусом, а здесь – болото. И хозяева в нем – духи болот. Пока еще у Господа до них руки дойдут… да и дойдут ли?

– Ла-адно, – князь помог жене подняться на ноги. – Пойдем, что ли… вон, хоть туда, к лесу. Повезло нам с тобой – ночка светлая, звездная, да еще и месяц – далеко видать.

– А вот с этим как раз Господь и помог.

– Слава ему!

– Слава.

Слева, в густых камышах, раздался вдруг громкий дьявольских хохот.

Рад непроизвольно дернулся, едва не свалившись с гати обратно в трясину – то-то был бы номер! Другой-то «Победы» не имелось, да что там «Победы» – завалящихся «Жигулей» даже духам болот не предложить!

Хорошо, что пробирающаяся позади Хильда успела схватить мужа за шиворот.

– Не дергайся, это же просто выпь.

Ну да, выпь. Вот снова захохотала. А вот кто-то – в ответ ей – заухал. Филин! И – тут же сразу же – коростель. Ишь, развеселились, сволочь болотная! Еще бы, такое авто получили!

Черт… там же и меч под задним сиденьем. Гром Победы, братца названого, Истра, подарочек. Украшенная золотом рукоять, сварное лезвие с широким долом – гнется, но не ломается. Такой меч не меньше «Победы» стоит! Жалко, жалко меча…

– Ты что загрустил, милый?

– Меч-то в маши… в повозке остался.

Хильда расхохоталась, не так, конечно, громко, как вот только что – выпь, но тоже не очень-то тихо:

– Плохо, конечно, но что ж поделать? Добудешь себе другой, на то ты и вождь!

Рад махнул рукой:

– Ну, ясно, добуду…

И все равно – было жалко.

Ночь таращилась вниз сверкающими гирляндами звезд, лилась лунным светом, дрожащим, зеленовато-прозрачным, призрачным. Выпь, наконец успокоившись, забила крылами; поухав, пронесся низко над камышами филин, да там же, в камышах, и схватил кого-то. Жабу? Мышь-полевку? Змею? Змея-то, конечно, куда как лучше мыши – и больше, и мясо мягче, вкусней. А что яд – так умеючи клювом по темечку тюкнуть – всего и делов-то.

Гать кончилась, зашуршала под ногами трава… вот и кусты, деревья, мох мягонький… Путники без сил повалились в него. Славно-то как, Боже, хорошо-то! Благостно этак, спокойно кругом, правда, не сказать, чтобы тихо. Летний ночной лес – место зверьем да птицей богатое, шумное. Вон, снова кто-то, крыльями замахав, пролетел, вот писк чей-то раздался. Не убереглась мышь… а может – суслик. А вот – чики-ри… чики-ри… – сверчок.

Хильда восстановила силы быстрее, заворочалась, уселась, дотронулась до мужнина плеча ладонью:

– О, Христородица-дева, какие ж мы с тобой мокрые да грязные. Тут ведь реченька рядом – вымыться бы.

– Вот прямо так, в темноте, и пойдем? – заленился Рад. – Снова хочешь в болотину ухнуть?

Юная женщина капризно повела плечом:

– И все же. Негоже благородным людям в грязи бысти!

Сказав так, схватила мужа за руку властно и резко:

– Идем!

Князь пожал плечами – идем, так идем. И в самом деле – чего в грязи-то валяться?

Супружница шагала уверенно, будто всю жизнь только по болотам и шастала, причем – исключительно ночью. Отводила руками кусты, останавливалась, прислушивалась к чему-то.

– Слышишь, милый? Рыба плеснула!

– Ага… лягуха в болотной жиже прыгнула, комара схватила. Ч-черт! Как же кусаются-то, гады! А ты еще купаться предлагаешь – сожрут!

– Не сожрут. Мы, как из воды вылезем, вонь-травой намажемся. Комары да мошка ее страсть как не любят.

– И я – не очень-то…

Позади, на болоте, с грохотом лопнул наполнившийся дурно пахнувшим газом пузырь. Князь оглянулся:

– Ого! Болотники-то уже тачку дареную завести пытаются. Флаг им в руки!

– Чего делают?

– Да так… Милая, а ты там, в трясине-то, не боялась? Ну, неужели вообще никакого страха не чувствовала?

– Боялась, – помолчав, тихо призналась Хильда. – Но поначалу только. Как увидела, что болотники повозку нашу себе утащили, так и поняла – отпустят они нас, на донышко не утянут.

И как это все в ней уживалось? Вера в Иисуса Христа (пусть в виде арианства, отрицающего единосущность Христа и Бога-отца и необходимость отделенной от всей остальной общины Церкви) спокойно соседствовала с уважением к «старым богам» и вот, даже – к болотным духам. Впрочем, чего удивляться-то? Любого – почти любого – современного человека возьми – он будет вполне искренне считать себя православным и при этом носить чисто языческие амулеты со знаками Зодиака. Ходить на Пасху в церковь – и не соблюдать посты, а из всех многочисленных церковных символов знать только крашеные яйца.

Готы, да и не только готы, а и многие недавно принявшие христианскую веру народы все же не забывали своих старых богов. Не хотели забывать, как официальная церковь не билась.

– Нет, точно рыба!

Князь скривил губы:

– Ты еще скажи – какая! Форель или хариус?

– М-м… хариус слишком хитер, чтоб сейчас из воды прыгать, а для форели, пожалуй, – мелковата, – подумав, промолвила Хильда. – Уклейка или подъязок. Но речка – точно там есть. Да ты слышишь – журчит!

Вот теперь наконец-то и Рад услыхал шум близкой реки, а супруга, проворно юркнув в кусты, уже спустилась вниз, к излучине, на песчаный пляжик.

В лунном свете серебрились, играя на перекатах, волны, а сразу за ними, под обрывом с раскоряченной черной сосной, мерцал отражениями звезд омут.

Туда и нырнули… Ох, и водичка же оказалась! Холодная! Зуб на зуб не попадает. Впрочем, вскоре привыкли.

– Давай – до того берега и обратно, – вынырнув, азартно крикнула Хильда.

Рад улыбнулся, сверкнул зубами:

– Да что тут плыть-то? Ну, ладно, давай.

Нанырялись, накупались, наплавались, юная княгиня даже выстирала одежду, развесила на кустах – сохнуть.

– Эй, родная, а не поторопилась? Что же мы – голыми на сырой земле спать будем?

– А хоть бы и так, ночка-то теплая. А на холме травы густые, высокие… Да и ветерок – комаров-мошку сдует.

– На холме говоришь… Господи, что ж у тебя мурашки по коже… Замерзла, милая?

– Замерзла. Погрей… Не здесь, на холме… побежали!

Набегались, упали в траву – высокую, теплую, мягкую… Ах, как она щекотала плечи, как пахла… горьковато – лавандой, и сладко – клевером, и еще – пряно – иван-чаем, ромашками.

Не говоря больше ни слова, Хильда накрыла губы супруга своими, обняла, улеглась сверху. Рад прижал любимую, провел рукой по не успевшим еще высохнуть волосам, по атласным плечам, по спине, по шелковым бедрам… Славно стало, томно… страстно.

Шуршала трава, срывали жаркие поцелуи губы… едва слышное дыхание… стон… Вспыхнувшая – нет, ни на секунду и не угасавшая – страсть разорвалась в головах ядерным взрывом! Таким, что позавидовали и звезды.

Они так и уснули, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, улегшись на простыне из пахучих медвяных трав, укрытые бархатным покрывалом теплой юной ночи. Легкий ветерок приносил запах полыни и далекого, разожженного кем-то костра. А может, это был просто запах селенья.

Радомир проснулся первым, распахнул глаза и тут же зажмурился от бьющего солнца. В голубом утреннем небе уже парил, высматривая добычу, коршун, где-то пел жаворонок, бабочки выводили хоровод летним легоньким разноцветьем, а вот прямо над головой прогудел-прожужжал шмель. Ж-жу-у-у-у!!!! Как будто истребитель на форсаже пронесся.

Как красива была Хильда, молодой человек и взгляда не мог оторвать от спящей юной красавицы, от этих губ, розовых и блестящих, от опущенных ресниц, черных, длинных, пушистых, от волос, струящихся по земле водопадами белого золота… А грудь? А стройные бедра? Да есть ли еще хоть кто-нибудь красивее на свете?

– И что ты на меня смотришь? – Хильда приоткрыла левый глаз, пустив в мужа яркую голубую стрелку.

Ранила… ранила прямо в сердце. Убила…

– Какая же ты у меня красавица!

Юная женщина улыбнулась:

– Я знаю. Скажи – именно такой ты и видел меня в своих снах?

– Да, родная моя, именно такою!

– То есть – нагой, да?

– Гх-м… – Рад закашлялся, словно бы подавился чем-то, и супруга стукнула ему по спине кулаком.

– Ишь, раскашлялся. Ну, что? Платье наше, верно, уже и высохло… Пора домой, к своим!

К своим… Знать бы еще, где их искать. И самое-то главное – есть ли они вообще здесь? Прорвались ли путники? Туда ль, куда надо, попали? Родион помнил – когда в прошлый раз уходили, стоял четыреста пятьдесят третий год. Лето. Или ранняя осень. Как-то так…

Эх, дел-то предстоит сколько! Найти своих, собрать дружину, вернуть бургундскую корону Аттиле. Мертвому Аттиле. В гроб ее положить, что ли? Наверное, так. А для этого следует отыскать могилу, что очень и очень нелегко. Люди полторы тысячи лет искали – так и не нашли. Может, не там искали?

Вскочив на ноги, Хильда бросилась вниз, к кустам, оглянулась:

– Платье-то высохло.

Высохло… Только…

Натягивая тунику, Рад увидал валявшиеся в траве под кустом мокрые бумажные листки. Книжка. Та самая, про чуму, что вернул доктору Юре Дима, а Родион решил прихватить с собой, сунул за пазуху – авось пригодится. Может, пусть еще немного просохнет на солнышке… на бережку…

– Любый… – тихо произнесла Хильда, и что-то в ее голосе заставило князя напрячься.

– Что случилось?

– Смотри. Там!

На берегу, невдалеке от излучины, что-то белело. У самой воды, на мокрых, тронутых мхом, валунах.

Переглянувшись, супруги подошли ближе. Князь наклонился, протянул руку… Мертвые змеиные головы! Ожерелье жреца.

– Оберег Влекумера-навия, – задумчиво произнесла Хильда. – А вон и следы. Смотри-ка! Он от кого-то бежал, петлял, словно заяц. Даже потерял ожерелье. И кто за ним гнался? Наши? Чужие?

– И те, и другие могли.

Вот то-то и оно – и те, и другие. Кто? Хорошо бы знать, иначе небезопасно тут.

– А вон и кровь, – присмотревшись, юная княгиня опустилась на корточки, рассматривая притоптанную кем-то траву.

Родион присел рядом:

– Где ты кровь видишь?

– Вон… на ромашках. Свежая. Не так и давно запеклась – день, два. Скорее всего, вчера.

– Ага-а-а… – задумчиво протянул молодой человек. – Значит, нашего навия Влекумера еще и подстрелили, подранили. А может, и убили – да бросили где-нибудь рядом труп.

Согласно кивнув, Хильда посмотрела вдаль:

– Может, и убили… Да только не навия. Где кровь, а где оберег? Где те следы, а где – эти? Не-ет, убили-то тут другого… Не убили – ранили. Вон, след-то кровавый по всему берегу тянется.

– Пошли-ка, посмотрим, – решительно махнул рукой князь.

– Пошли… Постой, – супруга хлопнула мужа по плечу и, когда тот обернулся, протянула ему… финку с наборной зэковской рукояткой. – Вот, возьми кинжал… заместо меча.

– А ты?

– Ты же меня защитишь! – лукаво улыбнулась красавица. – Да и оружьем ты владеешь куда-а как лучше.

– Кто бы говорил! – Родион тут же вспомнил закопанных на пустыре «бычков».

Об этом же, по всей видимости, подумала и княгиня. Улыбнулась ясно, словно солнышко, засмеялась:

– Ой, ну и дурачки же попались. Вражины, да – но совсем уж безмозглые. Надо же – кинжал мне показать! Да еще и положить его рядом. Дурни! Поделом и смерть.

– Поделом, – согласно тряхнул головой Радомир.

Пройдя по кровавому следу вдоль реки, они свернули на неприметную тропинку, скорее даже – на звериную тропу, судя по остаткам висевшей на колючих кустарниках грязно-серой волчьей шерсти. Именно там, на листьях, и виднелись кровавые пятна, маленькие такие, едва заметные, Родион ни за что не заметил бы, как бы не Хильда. Уж та-то – своего времени дочь и весьма достойная!

Пройдя по тропе с полсотни шагов, супруги услышали стон. Раненый – кто бы он ни был – находился где-то рядом и, верно, стоило ему помочь… или хотя бы взглянуть.

– Кто здесь? – в донесшемся из зарослей краснотала голосе чувствовалась такая дикая боль, что Рад невольно замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, едва только выглянув из-за веток.

Едва только увидев лежащего в траве человека… полуголого окровавленного мужчину, все тело которого покрывали ужасные струпья. В груди его торчала стрела, и было хорошо видно, что жить несчастному оставалось уже недолго. Впрочем, и без стрелы он не протянул бы долго. Родион это понял сразу, как только незнакомец закашлялся, сплюнув пенистую кровянистую мокроту… кишмя кишевшую болезнетворными палочками чумы!

Нет, конечно, никаких палочек молодой человек воочию не видел, их и востроглазая Хильда бы не увидела – чай, не микроскоп. Не видел, но точно знал – они в этой слюне есть! И – в огромном количестве, если верить прихваченной у доктора книжке. Ну, а как же? Зачем же их, его и Хильду, позвал Влекумер-навий? От черной смерти всех соплеменников спасти, от чумы, значит. Ну, вот она, чума-то!

– Отойди! – повернувшись, князь с силой оттолкнул супругу и не терпящим возражения тоном добавил: – Уходи и жди меня на берегу.

Что-то было в его тоне такое, что заставило гордую княжну молча повиноваться.

Откинув упавшую на лоб прядь, Радомир облегченно перевел дух и, посмотрев на умирающего, спросил:

– Кто ты? Чьего ты рода?

Второй вопрос значит в эти времена куда больше первого… особенно – сейчас, для Рада.

– Урмак… Урмак Шишкарь… из рода Старого Ардагаста, что из луговых кулишей… Мое селение…. – несчастный снова закашлялся, сплюнул. – Селение…

– Знаю род Ардагаста. Славный род. В твоем селении уже умерли все? – тихо поинтересовался князь. – Отвечай! Ну же!

– Все… один я… вот… – подняв голову, Урмак тут же уронил ее на грудь… повернулся – его начало рвать, все той же кровавой мокротой…

– Они знали, откуда я… – отдышавшись, продолжил несчастный. – Знали… хотели убить… а я думал уйти… не ушел… Только хуже… хуже… хуже… Убе-е-ей меня ради Сварога и Сварожичей, ради Семаргла, светлого Хорса ради. Перуном Громвержцем заклинаю – убей! Уоу-у-у-у…

Он жутко мучился, это было ясно и полному невежде, и уже не хотел, да и не мог, ничего говорить. Только хрипел, плевался… Что ж…

Молодой человек вытащил из-за пояса нож – наборную финку. Убогое оружие таящихся в ночи татей! С такой не выйдешь один на один – ударишь исподтишка, по-воровски, гнусно. Не оружие – падаль. Не жаль…

Ухватив финку за конец лезвия, Радомир, не особо целясь, метнул… Уроки, данные еще старым сигамбром Хлотарем (не последним воином в войске Аттилы-рэкса), не пропали даром. Узкое лезвие, хлюпнув, вошло в сердце. Урмак Шишкарь из рода Ардагаста Старого даже не дернулся. Просто закрыл глаза, словно бы от страшной усталости. Действительно ведь – устал.

– Спи спокойно, славный воин Урмак, – промолвив, князь задумчиво посмотрел в небо. – Хорошо бы тебя закопать, а еще лучше – сжечь, чтоб ни росомаха, ни волк, ни какой-нибудь мелкий зверь не взяли вместе с твоей плотью чуму, не разнесли по округе.

Закопать… Чем только? Оставалось одно – хорошенько запомнить место и послать из селения людей. Людей. Если они еще там есть, в селении. Влекумер-навий много чего нехорошего говорил. Хотя мог и соврать – запросто.

Немного не дойдя по тропинке до берега, Радомир вдруг споткнулся. Да что там споткнулся – кто-то ухватил его за ногу!

Враг! Кто еще может таиться здесь, в зарослях? Кулаком ему в ха…

– Это я, милый.

Господи, Хильда? Что она тут…

– Что ты тут…

– Жду тебя. Предупредить. На том берегу реки всадники. Показались – и сразу пропали, спрятались за деревьями.

Рад вскинул голову:

– От кого спрятались? От тебя?

– Если они меня заметили, нам не уйти, – напряженно кивнула супруга.

Радомир крепко сжал ей руку:

– Посмотрим. Пойдем-ка к гати. Чужаки вряд ли в болота сунутся.

Не обращая внимания на колючие, рвущие туники и больно царапавшие кожу на руках кусты шиповника, молодые люди, обойдя холм, пробрались к опушке леса, за которой виднелась знакомая и такая родная трясина. Увы, поглотившая такой хороший автомобиль, даром, что старый.

Сейчас, в солнечных ярких лучах, тронутых прозеленью густого подлеска, жуткая смертоносная трясина казалась веселой лужайкой, этаким английским лужком, полем для гольфа или крикета. Выходите-ка, уважаемые джентльмены, поиграть!

Гать, кстати, была не так уж и заметна, но вот сейчас Радомир точно знал, как и куда идти. Во-он на ту березу! Даже и слега не понадобится.

– Они слева, – подвернув голову, быстро шепнула Хильда. – Прячутся за можжевельником.

– Справа – тоже, – князь прищурил глаза. – У чахлых берез. Трое… Нет, четверо. Все – пешие. Куда они дели коней?

– И зачем вообще спешились?

– Значит, знают, куда мы будем бежать. И знают дорогу – гать.

Юная княжна сверкнула глазами – словно бы взорвалось осколками небо:

– Что же, это – свои?

– Надо проверить, любовь моя. Надо проверить! Добежать до гати успеем… Кабы не стрелы…

– Не будут стрелять, – Хильда дернула головой. – Кусты да деревья мешают.

– Тогда – вперед! Все равно другой-то дороги нет. Ты – меж берез, я – ракитником. Рванули!

Супруги переглянулись и, словно почуявшие след гончие, резко сорвались с места, со всех ног бросившись к трясине. Похоже, нынче это была их единственная защита. Враги – а в эту жестокую эпоху всех чужаков априори следовало считать врагами – тут же и проявили всю свою сущность. Выскочили из зарослей, погнались следом, потрясая короткими копьями и топорами.

– А ну, стойте!

– Лови их, лови!

– Слева заходи, слева!

Мелькали перед глазами невысокие елки и вереск. Зачавкала под ногами болотная жижа. Еще рывок… и – вот она – гать! Родная.

– Сунуться – они за нами не сунутся, – на бегу успокаивал сам себя Рад. – Себе дороже. А вот стрелами вполне могут достать. Если подсуетятся.

Гать петляла, скрывала беглецов кривыми деревьями и камышами, так, что в какой-то момент, оглянувшись назад, князь с удовлетворением отметил, что теперь их уже и стрелами не достанут. Ни его, ни – тем более – ушедшую вперед супругу. Не достанут.

А вот – фиг!

– Пригнись! – упав лицом в гать, громко закричала Хильда.

Рад уклонился, услышав характерный свист стрел. Стреляли где-то впереди. С мыса! Но… как они туда попали? А так и попали – по гати! Значит… знали? Получается, так.

– Эй, вы окружены, поднимайтесь! – послышался торжествующий крик. – Поднимайтесь же, вам не уйти!

И сзади, и спереди, по гати торопливо пробирались вооруженные копьями воины, даже слева – казалось, прямо по трясине – шли. Ага… похоже, там была отвертка на маячивший у дальнего берега островок, поросший мелкими сосенками. А Рад и не знал, надо же. Впрочем, болото располагалось ни на чьих землях – на меже, между родом Радомира и другими родами. Много кто мог о гати знать, да и достроить ее могли запросто, или вообще – перестроить за какой-то своей надобностью.

– Поднимаемся, милая, – повернув голову, негромко произнес князь.

Хильда дернулась:

– Сдаемся, что ли?

– Пока… А там посмотрим.

И правда – пора уже прикинуть, что к чему, оценить ситуацию. Радомира, к примеру, очень сильно интересовало – кто все эти люди и откуда они здесь взялись?

– Зря платье стирала, – укоризненно покачав головой, юная женщина поднялась на ноги.

Рад глянул на нее и не смог удержать улыбку – слишком уж забавно выглядела супружница. Грязное, буровато-серое платье, такие же бурые щеки, в волосах – ряска. Русалка, а лучше сказать – настоящая болотная ведьма. Впрочем, молодой человек понимал, что и сам сейчас выглядел ничуть не лучше. А ведь в эти суровые времена именно по одежке и встречали, без всяких скидок на обстоятельства – болото – не болото, и грязь – не грязь.

– Вяжи их, парни! – подбежав, скомандовал высокий юноша с редкой рыжеватой бородкой и небольшими усиками. Одет он был так себе – рваная, штопанная местами туника из простой сермяги, поношенная шапка, отороченная беличьим мехом, старым и уже порядком таки полысевшим. На ногах – плетеные из кожаных ремней башмаки – поршни, широкий охотничий нож за поясом, а на перевязи – меч. Похоже, неплохой меч, судя по украшенным золочеными фигурками зверей ножнам, скорее всего – готский. А парень-то сам из словен – это по говору ясно. Однако не все словене друг друг – друзья, кровная месть частенько меж родами случается. Узнать бы поскорей – чьего они рода?

Пока вязали, пока вели – по едва заметной и, вероятно, недавно положенной гати – на островок (тот самый, с сосенками), князь пристально всматривался в пленивших его воинов – а их внешний вид мог сказать многое. Человек с дюжину – всего-то! – правда, это может быть просто небольшой охотничий или разведывательный отряд, все – молодые парни, старшему – с рыжей бородкой – лет, наверное, двадцать, остальным – от четырнадцати до двадцати, некоторые вообще выглядели отроками. Одеты точно так же, как и вожак, – в рубища, у многих сквозь прорехи зияла кожа. Мало кто в поршнях, большинство – в лаптях, а кое-кто из младших и босиком. Волосы у всех нечесаные, руки – в цыпках… этакий одичавший пионерский лагерь. И оружие – обычные охотничьи, без всяких изысков, луки, рогатины, кое у кого за поясом – топор, опять же – самый обыкновенный, которым и дрова и черепа вражьи одинаково сподручно рубить.

С любопытством разглядывая своих конвоиров, пленники шагали молча, не их воля была выспрашивать, да и невместно – Радомир с Хильдой все ж люди знатные, а эти? Кто их знает? Голь перекатная. Скорее всего, из разных племен сброд. У одного по вороту и подолу рубахи – уточки вышиты, так у тех, что у широкой реки живут, делают, у другого – забавный травяной узор – цветики-семицветики – так у лесных родов принято, у третьего… у третьего вообще – волк, как у готов. Сброд! Сброд! Бродники. Кто ж еще-то?

А не напугать ли их? Давно пора бы!

Между тем, гать наконец кончилась, и пленники вступили на твердую почву небольшого, окруженного непроходимой болотной трясиною островка, вблизи имевшего вполне жилой вид – меж соснами прятались крытые лапником шалаши и землянки. Рядом, на небольшой полянке, уютно горел костер, у которого хлопотали двое пареньков лет по двенадцати. Ни одной женщины видно не было, что вызвало вполне обоснованные опасения Рада. Князь тревожился за супругу.

– В поруб их, – подойдя к костру, распорядился старший. Потом тут же передумал и махнул рукой. – Нет. Сначала допросим.

Говорил он, смешно растягивая гласные, как делали люди равнин – «в по-оруб», «допро-осим».

– Как скажешь, вождь. – Один из конвоиров, резко схватив пленника за плечо, развернул его лицом к старшему.

Этот уже говорил без всяких вывертов, так, как привык Радомир. Ну, точно – сброд. С миру по нитке.

Усевшись на старый пень, как видно, специально притащенный на островок – для пущей важности, рыжебородый недобро глянул на пленников и наконец-то соизволил поинтересоваться их родом-племенем. Раньше-то не сообразил, некогда было.

– Я – Радомир-князь, из славного Доброгастова рода! – гордо вскинув голову, заявил молодой человек. – А то – супруга моя, Хильда. Скорей развяжите нас… наш род силен и властвует в этих местах.

Слова Рада неожиданно вызвали смех – совершенно искренний и детский.

– Ха! – выкрикнул кто-то из младших. – Эта замарашка – жена князя?

– А сам-то князь! Хорош – видали?

– Этак и я князем прозовусь! А что? Одежка у меня такая же грязная.

– Цыть! – прикрикнув на своих, рыжебородый сурово глянул на пленников. – Советую говорить правду. Хотя… могу сказать ее и за вас, – вожак скосил глаза на своих соратников, видимо, в предвкушенье чего-то такого, что еще больше поднимет его авторитет, заставит уважать еще более.

Он даже поднялся на ноги, положив руку на меч – постарался, чтоб всем были хорошо видны богато украшенные ножны. М-да-а, что и говорить – оружие знатное. Не по Сеньке шапка!

– Слыха-ал я о Доброга-астовом роде и про Ра-адомира-князя ведаю, – медленно промолвил вожак. – Только Ра-адомир-князь с супругой своею еще во прошлое лето сгинули без следа. А селение Доброгастово давно уж пусто – мор давно всех повыел.

– Как это – пусто? – озабоченно переспросил князь. – Что еще за мор?

– А то ты не знаешь! – собеседник неожиданно ухмыльнулся и продолжал дальше уже много жестче: – Посейчас много таких, ка-ак вы, шляется. В выморочные селища заходят, оружье, платья берут, потом выдают себя за лучших людей, а сами – бродяги. Не похож ты на князя, а уж про эту замарашку и помолчу… – осклабившись, рыжебородый посмотрел на своих. – А может, отмоем ее, парни? Попользуем, перед тем, как…

– Эй, эй, – поспешно оборвал его Рад. – Что это вы собираетесь с нами сделать? Предупреждаю – это наша земля!

– Молчи лучше! – гневно сплюнул вожак. – Убийцы! За что вы убили славного Урмака? Что он вам сделал?

Урмак? Князь задумался и побледнел. Ну, конечно – тот самый, чумной. Так что же – выходит, за ним и Хильдой следили давно? Ай-ай-ай – плохо дело.

Рыжебородый, щелкнув пальцами, приказал:

– Друже Борич, расскажи всем, как было дело?

Радомир закусил губу: на ровную площадку, меж пнем предводителя и горевшим костром, вышел молодой, лет пятнадцати-шестнадцати, парень, настолько похожий на Хильду, особенно – издалека, что князь поначалу принял его за брата-близнеца собственной супруги, ежели таковой бы у нее имелся. Черты лица, тонкие руки, рост и, главное, волосы. Такие же длинные, прямые, цвета белого золота, словно жемчужно-серые облака в прояснившемся после бурного дождя небе. Глаза вот только серые, а в остальном… Хорошо, что Хильда была сейчас в болотной грязи.

Волнуясь, Борич быстро рассказал о том, как следил за «грязным здоровяком» (Рад даже покоробился – ничего ж себе, обозвал!) и его девкой. О том, как «они преследовали Урмака, шли за ним по тропе»…

М-да, наверное, со стороны именно так все это и выглядело.

…они же и подстрелили его, ранили.

А вот это – враки!

…а потом «грязный здоровяк» добил несчастного «гуннским ножом».

Хм – гуннским. Скорее уж тогда – финским.

– Ты взял нож, Борич? – тут же переспросил главарь.

– Я послал за ним Гостоя, брата. Сам же преследовал «здоровяка».

Рыжебородый повернул голову:

– Гостой, покажи ножик!

– А вот! – выскочивший на поляну парнишка – маленький, русоволосый и грязный – с гордостью вытащил из-за пояса финку: – Борич-брате разрешил мне оставить ножик себе!

Слушавший всю эту глупую похвальбу Радомир прикрыл глаза от ужаса. Ой, дураки… Во, придурки-то! Чума ведь, Господи! Мальчишечка этот, Гостой, точно уже инфицирован… а может, и все остальные.

– А теперь я расска-ажу, зачем вам понадобилось убивать Урмака, – отпустив жестом руки Борича с Гостоем, вожак уселся на пень. – Вы выследили его у реки, шли по пятам, думая, что несчастный Урмак приведет вас в селение. В выморочное селение, где вы рассчитывали поживиться, как, видно, делали уже не раз! Вы хорошо видели, что боги уже отметили Урма-ака черной печатью смерти, и надеялись, что он приведет вас в свой дом. Но он не привел. И тогда вы захотели взять то, что, может быть, есть у него – хоть что-то, не зря же следили, шли. Гнусные побирушки! Шака-алы! Урмака мы похоронили там, у реки… а вы умрете здесь! Хотите знать, как? Мы еще не выбрали… но скоро выберем и вам, конечно, расска-ажем.

Закончив речь – надо признать, для своего времени весьма грамотную и эмоциональную – вожак бродников повелительно махнул рукой:

– В по-оруб!

Четверо воинов… хм, воинов, обычных парней… подхватили пленников под руки, кинув в сырую землянку с мощным накатом из толстых стволов и массивной дверью… даже, лучше сказать, крышкой – крепкой, сколоченной из толстых досок. Задвинули, навалили сверху тяжелый валун. Развязавшись, Рад попробовал было приподнять – да где там! Люк не поддался ни на йоту.

Даже Хильда хмыкнула:

– Зря стараешься – камень-то, поди, вчетвером ворочали.

– Да хоть вшестером! Эти-то доходяги.

– Хорошо хоть, вместе нас держат, – прошептала юная женщина.

– Да уж, вместе куда веселей, – князь прищурил глаза.

– Веселей, – согласилась супруга. – И думается куда как легче. Ты того парня, Борича, приметил?

– На тебя который похож? А глаз твой востер, милая.

Пленники быстро осмотрели свое узилище, а, поскольку было довольно темно (солнечный свет проникал лишь сквозь не столь уж и широкие щели), то и обшарили буквально каждую пядь. Под ногами хлюпала вода, что и понятно – кругом-то болото – во весь рост не выпрямиться даже Хильде, не говоря уже о князе – он-то вообще парнем был рослым. Как его местные бродники прозвали-то? «Грязный здоровяк». Молодой человек хохотнул.

– Ты чего смеешься? – дернулась Хильда.

– А славно мы влипли!

– Не вижу ничего славного. Думать надо, как выбраться отсюда да поскорей. Казнь нам придумают лютую.

А вот в этом Рад ни капельки не сомневался. Уж конечно, просто так, на елке или сосне, не повесят, заставят помучиться, чего-нибудь этакое учудят. Во-первых, потому что подростки вообще по натуре народ жестокий, а во-вторых – и в главных – рыжебородому главарю утвердиться надо! Ну, и заодно – немного развлечь свое сопливое воинство.

– Эй, вы там! – заглянул в щелку какой-то пацан. – Знаете, какую смертушку примете? Корнованием вас будут казнити, вот!

Рад, конечно, тоже мог бы сказать, какую смерть примут все эти мальчики, и уже очень скоро… Кстати, довольно лютую – чума-с!

– Попить чего-нибудь принеси, малахольный!

– Корнование… – Хильда невольно содрогнулась. – Сосну высоченную к земле пригнут, подкопают немного корни… потом под эти корни – нас, связанных. Сосну отпустят, и…

– Дальше можешь не рассказывать, – передернул плечами князь. – И без того, поверь, жутко.

– Я это к тому, что нам быстрей соображать надо!

Хм… быстрее. Кто бы спорил-то?

– А девку – так сперва вымоем, а потом… ц-ц! – притаившийся снаружи парнишка аж языком прищелкнул – то же еще, эротоман юный, насильник.

Ага! Не ушел поганец, подслушивал… Ладно…

– Борич этот… – не очень громко, но, вместе с тем и так, чтобы было достаточно хорошо слышно, протянул Радик. – Я ведь из их рода знал многих. На борах они жили, у реки.

– Откуда ты знаешь, что…

– Тс-с!!! – князь приложил палец к губам и тихо шепнул: – Поддакивай, люба.

– Знал и Келагаста, и Ятвига, Витенега с Дорогобугом, Славок, Радов, а девки… какие там были девки! Грудь – во! Веселые.

– А я охотников тамошних встречала, – на голубом глазу (а ведь действительно – на голубом!) поддержала Хильда. – Медведя, Волка, Рысь… так их звали, кажется.

– А я и парней многих знал – Окуня, Ерша, Налима… То-то этот Борич мне таким знакомым показался. Да и старшой их… Из его рода я, верно, тоже многих знавал. Поговорили бы, может, кого и вспомнили бы.

Радомир точно знал, какие имена перечислить – самые распространенные. К тому же, раз Борич – значит, род на борах жил, а боры – на западе, у широкой реки – значит, и охотники, и рыбаки… супружница тоже не дура, сообразила быстро.

Рад закусил губу – информационную бомбу вбросили. Теперь осталось лишь ждать, что из всего этого выйдет. Ждать и немного – чуть-чуть – подготовиться. Веревочки примастырить, а вот тут, в песке – камушек остался, а на стеночке жердь прилегает неплотно… вытащить. Все, все в ход пойдет. Как говорит старинная английская пословица: «Используй все, что под рукою, и не ищи себе другое».

Интересно еще – кому доложит мальчишка? Вожаку? Или Боричу? Или – им обоим вместе? Может, правда, и вообще никому ничего не сказать, хотя – зачем тогда подслушивал? Главарь послал? А зачем ему? Он даже и слушать-то пленников не стал, сам за них все высказал, как в старинном советском фильме «Неисправимый лгун» главного героя начальник. Значит, не главарь, скорее всего – собственная инициатива, любопытство взыграло – такой уж возраст. А говорит парнишка – привычно, гласные не растягивает. И Борич не растягивает. А вождь для них по крови – никто, человек временный, просто главарь шайки, сброда…

– Эй, вы там? Что про боры говорили?

Ага! Не прошло и года!

И произнесли-то – не «бо-оры», не «гово-орили»… Неужто, сам Борич пожаловал?

– Воды принеси. Больно уж пить хочется.

– Да и поесть бы не худо, – вздохнув, добавила Хильда.

Князь усмехнулся: действительно – и поесть.

– Ждите…

А парень-то – кто бы он там ни был – говорил не очень громко. Таился? Внимания сотоварищей на себя обращать не хотел? Услыхав удаляющиеся шаги, Радомир припал глазами к щелке, всмотрелся… За спиной уходящего парня развевались светлые локоны… Он! Тот, кто и нужен! Борич!

– Та-ак… что там у нас рядом с узилищем?

– В двух десятках шагов на восход солнца – становище, шалаши да землянки, – деловито, словно старавшийся угодить взводному новобранец, отрапортовала Хильда. – Рядом с ним – поляна, костер – там они все сейчас и сидят. На вершине сосны, той, что у гати – гнездовье.

– Что еще за гнездовье? – не понял молодой человек.

– Ну, сторожа там – двое с луками. А внизу – кострище, видать, по ночам костер жгут. Мышь незамеченной не проскочит.

Ишь ты, заметила, востроглазая. А Рад вот, даже внимания не обратил, вокруг-то осматривался внимательно, да, а вот головы не поднял. Так и понятно… Родион вдруг вспомнил старый, еще до армии, случай, когда с одним из старших приятелей-туристов решали, где бы выпить прикупленное по случаю пивко. Прямо на улице? Как-то стремно. А прятаться особо не хочется – погодка стояла клевая, да и девчонок знакомых ждали. Вот приятель и предложил сесть прямо в виду главной улицы, на горушку. Радик вначале замялся – как так? У всего городка на глазах! А приятель-то и объяснил, что не на глазах вовсе. «Вот ты, Радик, когда по улице идешь, часто голову вверх задираешь? Нет? И я – нет. И все так же».

Точно вот так и здесь, с «гнездом» этим, вышло. А Хильда-то все усмотрела… как и любой житель этой эпохи.

Значит, у выхода с островка – часовые, наблюдательный пост!

– Ага, идет, – обернулась от щели княжна. – Во-он из-за можжевельника вышел. Не видно, чтоб нес чего-то. Ни котелка, ни…

Послышались быстро приближающиеся шаги, сверху что-то загремело… Борич откатывал камень? Один? Впрочем, если использовать в качестве рычага слегу – почему бы и нет? Вот только, как он этот валун назад вкатит? А так же, как и скатил – рычагом, слегою. Однако ну и дисциплинка у них: захотел с пленниками поговорить – пожалуйста. Пацан захотел – пацан сделал. Да откуда тут дисциплине взяться, разве что только от сырости? Чай, не воинское подразделение, а так, непонятно кому подчиняющийся сброд, где авторитет вожака держится только на силе.

– Пейте!

В небольшую щель опустилась худенькая рука с плетеной баклагой…

Радомир тут же схватил неосторожного юношу за запястье, резко на себя дернул… еще раз, еще… Не отпуская врага, отодвинул крышку. Затянув вражину внутрь, для верности ударил в челюсть. Парнишка обмяк.

– Переодевайся! – живо бросил молодой человек, сам же осторожно выглянул наружу.

Никого, ни единой живой души поблизости не было – даже у костра на полянке никто не сидел, да он и потух уже, костерочек. То еще воинство… Кто-то – видно было отсюда – даже дрыхнул в кустах, на мху, не хватило терпения добраться до шалаша или землянки. А что – после сытного-то обеда… До сих пор на всю округу такой дух стоял – просто текли слюнки. Особенно – у голодных пленников.

– Я их отвлеку, а ты давай, по гати, через болото, – выглянув из кустов, князь поднял голову, угрюмо обозревая устроенный на старой корявой сосне пост. Двое с луками. И гать перед ними внизу – как на ладони.

– Милый, давай вместе уйдем!

– Вместе тогда и погибнем, а так… Ведь Влекумер для чего-то нас звал. Истр и все наши где-то рядом, ты их, родная, сыщи, а я уж тут продержусь как-нибудь.

Хильда кивнула – понимала супруга с полуслова. В короткой тунике, с крепкой рогатиной на плече (ее-то и использовали в качестве рычага) – светлые локоны кое-как ремешком кожаным стянула, – вылитый Борич, ежели издалека глянуть. Да и не только издалека. Лишь бы не окликнули, ничего не спросили – голос-то девичий тонковат. Ладно – у супружницы ноги быстрые.

– Готова, милая?

– Угу.

– Да поможет нам Господь!

Перекрестившись, молодой человек отошел в сторону, за сосну, шагов на десять, подобрал с земли коряжину, примерился и швырнул прямо в «гнездо».

Двое юнцов – те еще часовые! – обернулись сразу. Эх, дурни, сразу видать, не заставляли их господа сержанты по ночам устав гарнизонной и караульной службы учить! А то бы знали, что с кем-либо разговаривать часовому строго-настрого запрещается. Ишь, шеи вытянули, птенцы. Швырнуть в них, что ли, камешек поувесистей? Хотя бы одного-то запросто можно сшибить. Однако другой тут же тревогу поднимет. Опасно… да и луки у них, а стреляют даже такие вот юнцы – с детства.

– Ветром, верно, сук высохший ото-орвало.

«Ото-орвало», угу… вожака землячок.

– Вон с той сосны.

А второй слова не растягивает.

Первый – «землячок» – обернулся.

– Ой! Куда-а это Борич поше-ел? Бори-ич! Эй, Бори-ич! Не оглядывается!

– Так, верно, не слышит – ветер-то слова сносит.

– Знамо дело, сно-осит. Ну, раз поше-ол, знать – на-адо. Верно, сосну подходящую выбра-ать. Вятко, а ты видал когда-нибудь, как корно-ованием кого-нить казнили?

– Не, не видал.

– Вот-то интере-есно, посмо-отрим.

Рад в кустах хмыкнул: интересно им, извращенцы юные. Осторожно обошел сосну, пробрался через можжевельник, выглянул через камышы на болото и наконец-то малость перевел дух. Хильда уже удалилась достаточно далеко, не окликнешь, не спросишь. Действительно, похожа на того мальчика. Точнее – он на нее. Ой, умна, умна, походку юношескую копирует – не придерешься, молодец, сообразила, мужчины и женщины ведь по-разному ходят – у кого как центр тяжести расположен. Да и шаги женские чаще и мельче, и руками девушки не размахивают. Много отличий, внимательному взгляду заметных. Ах, как Хильдочка шла – не придерешься. Даром что по гати, а все ж старалась – ноги, как солдат, ставила. И рогатину держала крепко, по-мужски. Молодец, молодец, женушка. Ушла, милая, выбралась. Господи, хоть в этом повезло!

Однако пора теперь и о себе, любимом, позаботиться. Как говорят в американских фильмах, «спасаем наши задницы!». Пора, пора бы…

Вернее, еще не совсем пора – пока они тут все проснутся да озаботятся: а куда ж это друже Борич пропал? Или пленников вдруг решат проведать. Вообще, где здесь можно укрыться-то? А, похоже – нигде. Островок маленький, шагов триста на сто, сосенки редкие, не можжевельник бы и не папоротники – так насквозь бы просматривался. Папоротники… там и затаиться? И что? Рано или поздно весь островок прочешут, причем очень быстро.

Тогда что же – убивать? Прямо вот сейчас и начать, больше ведь ничего другого-то и не остается. Убивать. Нет, жалко – все-таки совсем почти дети. Надо что-то другое придумать, да вот, как назло, кроме папоротников, ничего другого-то в голову и не лезло, хоть ты плачь. Что ж, папоротники, так папоротники… А почему – не камыши? По краю болота их прорва, там и высидеть, затаиться, куда дольше, нежели в сосняке этом прозрачном, продержаться можно. До ночи-то точно времени нет – всяко раньше хватятся. Однако поспешать надо, раздумывать особо некогда. Плохо только, сыровато там, в камышах, но, с другой стороны, и не жарко. И попить болотную водичку можно… Ага, попей! Не чуму, так какую-нибудь холеру или дизентерию подхватишь! Запросто.

Но камыши – это идея. Уж куда лучше, чем папоротники. Продержаться бы до темноты, а там… а там видно будет. Черт!

Молодой человек похолодел, бросив случайный взгляд на свое, недавно покинутое убежище, к которому – да, да, именно туда! – как раз подбежал растрепанный, озабоченный чем-то пацан, тот самый, который вырвал из груди зараженного чумой трупа бандитскую финку.

Ага, наклонился к порубу – камень-то беглецы, не будь дураками, закатили обратно. Что-то спросил… И аж подпрыгнул!

Ну, вот вам, господа-товарищи, как выражался старшина Дормидонт Кондратьич, и елки-веники, и пироги с грибами. Мерзкий мальчишка! И дернуло же его… Времени теперь не оставалось вовсе, не успеть и до камышей.

Нырнув в папоротники, князь оглянулся, ожидая в любой момент услышать за спиной крики тревоги, возню.

Нет. Ничего подобного не было. Мало того, парнишка, притащив откуда-то палку-слегу, попытался отвалить с крышки камень. Силенок-то не хватало, однако отрок попался упрямый, пробовал еще и еще, не с того бока, так с этого. И наконец, валун подался, подвинулся, откатился с крышки в кусты. Мальчишка тут же оглянулся по сторонам, словно звереныш… и нырнул в поруб. Ага, сейчас развяжет Борича… Вот они уже, оба. Все! Пришла веселуха. Нет, не пришла еще, но очень скоро придет.

Однако… что это они делают-то?

Радомир не поверил своим глазам, увидев, как двое парней – Борич, между прочим, в женской длинной тунике, натянул все-таки, не бегать же голым, – воровато озираясь, закатили камень обратно. Во, молодцы! Ну и дела тут творятся! Хотя, в общем-то, понятно – тот, мелкий, парнишка просто не хотел подставлять своего незадачливого старшего братца – Борича. Видно, они были земляки, из одного рода, и старались во всем друг друга поддерживать. Ай, молодцы – сообразили быстро: зачем тревогу самим поднимать, давать вожаку повод для подозрений? Пусть побег кто-нибудь другой обнаружит, лучше всего из тех, кто гласные звуки растягивает.

Что это там блеснуло? Кинжал? Да, похоже, та самая финка. Все правильно – подол с туники срезали, укоротили. Из остатков материи тут же сообразили обмотки на ноги, обвязали ремнями – поршни-то Хильда себе на ноги не надела – великоваты оказались. А ребятишки-то – выдумщики, с головой! Ну, жить захочешь, еще и не то придумаешь. И все же…

Переглянувшись, парни весело стукнули друг друга по рукам, вернулись на поляну и, словно ни в чем не бывало, принялись разжигать костер. Ага, вот еще кто-то проснулся, подошел. Послышались разговоры, смех…

Радомир укрылся в густых камышах, слава богу, хватило времени поудобней устроить свое убежище, что молодой человек и сделал – выстлал сорванными камышинами место, чтоб можно было сидеть, прилечь даже. Получилось что-то вроде норы у какой-нибудь выдры. Ничего, переночевать можно, а вот дальше что? Тем не менее, хоть какая-то передышка есть, можно теперь и подумать.

Первое, что придумал князь, это, нарвав камышин, принялся переплетать их между собой в некое подобие фашины или небольшого плота, использовать который молодой человек намеревался с наступлением темноты, моля Господа, чтоб означенная темнота поскорей наступила. Уж, по крайней мере, до того момента, когда будет обнаружен побег. Пока, слава Богу (или получившим халявную «Победу» духам болот), в становище бродников все было спокойно. Доносились отдаленные голоса, ветер приносил дым и вкусный запах похлебки, а вот уже и пламя костра отразилось в небе мерцающими светло-оранжевыми сполохами. Темнело! Радомир довольно потер ладони – еще час-другой и можно будет приступать к исполнению намеченного плана.

В кучевых облаках, повисших далеко на западе, еще отражалось давно скрывшееся за холмами солнце, еще сверкала заря, светилось молочно-желтое небо, а вот здесь, в лесу, уже становилось темно, пролегли повсюду длинные синие тени, делаясь все темнее, темнее – до полной черноты, до густого бархата. В небе вспыхнули звезды, еще не яркие, да и месяц не засиял в полную силу… но вот-вот готовился засиять и тогда… темней, уж точно, не будет. Вот Рад и решил – пора.

Встав на ноги, развел рукой камыши, осмотрелся… спустил в черную воду сплетенный из камышей плот, лег на него всем телом, осторожно погреб руками – этакий болотный серфинг! Узкая полоска относительно чистой воды – князь ее и пил, а куда деваться – быстро сменилась плотной, покрытой густой ряской жижей, настоящей трясиной. И тут уж беглецу пришлось туго. Туго, но не безнадежно. Он все же мало-помалу продвигался, обходя выступ со «сторожевой сосной» пологой дугой, одним концом своим упиравшейся в недавнее убежище князя, другим же – в гать. Туда, где с темнотой уже и не видно ничего будет, где ни один, даже самый яркий костер не возьмет. Еще немного осталось, совсем чуть-чуть – буквально несколько метров.

И тут у сосны – наконец-то! – вспыхнул яростным светом костер. Рванулось к вершинам сосен бурное пламя, слишком уж, избыточно, яркое, да и слишком рано зажгли часовые костер – не очень-то еще и стемнело, до ночи-то далеко. С острова донеслись возбужденные голоса и крики, оборвалась на полуслове затянутая кем-то песня… по крикам этим, по песне оборванной, словно от пули врага, Радомир сделал верный вывод – побег обнаружен! Что ж, следовало поспешить, приложить еще больше усилий…

Обернувшись, молодой человек всмотрелся в синюю мглу. По всему острову, по всему сосняку, разбегались уже оранжевые, безжалостно-неумолимые, звездочки факелов. Бродники прочесывали лес, искали. То один кричал, то другой, а то и все разом.

Прочешут островок – недолго! – а затем кинутся по гати в леса? Скорее всего, так оно и будет.

Нет! Не так.

Краем глаза молодой человек увидал, как оранжевые звездочки отделились и от костра. Понятно! Побежали к гати. Одна… две… три… Трое. Не так их там и много. Правда, преследователи вооружены – кто рогатиной, кто топором, кто луком, а беглец – грязен и гол. Да еще и лежит брюхом в тине, скребется… как черепаха, блин! Ох, не успеть, не успеть.

А с другой стороны, Радомир – молодой и весьма сильный мужик, к тому же далеко не глупый да и опытный. Ему что, не провести этих сопляков? Всего-то троих? Тем более и стемнело совсем. Эх, не луна бы!

Князь так и выполз на гать – черепахой – не поднимаясь на ноги. Затаился, залег, стараясь не глотнуть невзначай терпкую болотную жижу, чавкающую меж жердинами да бревнами проложенного через трясину пути. Лег, затихарился неприметным айсбергом, ждал своего «Титаника» терпеливо, как опытный охотник поджидает дичь. И вот, наконец, дождался…

Первым шагал Борич! Со слегой в одной руке и топором в другой, юноша внимательно вглядывался в дальний берег, в густой, скрытый непроглядной пеленой сумерек, лес. Что он там хотел увидеть? Искры чужих костров?

Вот и споткнулся – а Рад еще и помог, схватил за ногу, сбросив парня в трясину! Жаль, не успел подхватить выпавший из рук отрока топор – тот так и булькнул… К «Победе»!

Под ноги надо смотреть, под ноги!

Идущий следом за Боричем широкоплечий бродник оторопел, не успев ничего предпринять. Вскочивший на ноги князь (вот уж, поистине, как черт из чернильницы!) тут же двинул его кулаком в челюсть и не сплоховал – вырвал из руки копье – рогатину на мощном и толстом древке, с такой и на медведя запросто. На медведя с ней и ходили… А кто тут остался третий-то? А-а-а, старый знакомый!

Нехорошо прищурившись, Рад отбил острием рогатины брошенную финку. Между прочим – инфицированную микробами чумы. Или они уже все отмылись? Парнишка, впрочем, не сплоховал, в отличие от всех своих более старших товарищей, резко рванул с плеча лук да еще и заорал, подзывая помощь:

– Здесь они, здесь! Э-эй!!!

Ах ты ж сволочуга мелкая, недоносок! И следовало бы тебя проучить, проткнуть рогатиной – нечего и делать… да жалко… Ладно, живи!

Конечно же, мальчишка не успел наложить на тетиву стрелу – едва только примерился, да и руки дрожали, то ли от страха, то ли от возбуждения. А вот у Рада ничего не дрожало! Ну, разве что сердце чуть дрогнуло – убивать пацана все же не стал, хоть, наверное, и следовало бы. Нет. Молодой человек проворно перехватил копье да махнул – раззудись плечо-о!

Мальчишку словно кошка языком слизнула! Барахтайся теперь в трясине, доходяга, помогай своим приятелям выбраться. Или они тебе помогут… быть может. Впрочем, кому повешену быть, тот не утонет… Или – кому от чумы помереть суждено. Как бы самому-то не заразиться! Вдруг рогатина теперь тоже инфицирована?

Ладно, это уж, конечно, чушь собачья. А может быть – и не чушь! Книжка-то там, на берегу речки, осталась. Надо бы забрать!

Такие вот мысли непроизвольно роились в голове Рада, пока он, насколько мог быстро, шагал по качающейся гати, слушая, как орет позади погоня. Даже оглянулся, крепче сжимая копье – а не слишком ли быстро догоняют преследователи? Как опять же выражался старшина Дормидонт Кондратьевич, перефразируя чем-то ему памятного Леонида Ильича Брежнева: широко шахгает советский Азер-бар-джан!

Не, не широко, не быстро, во-он еще где факелы маячили – почти у самого островка. А крики?! Так это те орали – Борич и прочие бедолаги.

Радомир усмехнулся: все ж ладно, что не убил их, чего на себя лишний грех брать? И так перемрут от чумы скоро.

Почувствовав под ногами твердую почву, беглец оглянулся и, довольно хмыкнув, углубился в лес. Ну, вот теперь ловите!

Глава 4

Лето 454 г. Южная лесостепь

Свои

Свернув с тропы, князь углубился в чащу и перешел на шаг, ибо бежать здесь – неминуемо поломать ноги. Сучки, коряги, овраги, поваленные бурей деревья – сейчас, в непроглядной лесной тьме, все это стало смертельно опасным… Впрочем, не только для беглеца, но и для погони тоже. Да Рад никуда и не торопился – куда ночью спешить? Укрыться где-нибудь да дождаться утра – вот сейчас единственный выход, и никакого другого просто не существует. А утром… утром – вторая серия погони. Как там в старинной песне поется: «Погоня, погоня, колышется чад…» Вот где-то так.

А пока хорошо бы отдохнуть, набраться сил для утренней пробежки. Во сколько здесь светлеет – часов в шесть, семь? А сейчас, наверное, полночь или где-то рядом. Выспаться бы не помешало, отдохнуть, а заодно – и сбить с толку погоню. Идущий по ночному лесу человек ой как далеко слышен! И сам шумит – на сучки, коряжины наступает, и зверье да птицы ночные нервничают, чужака чуя, орут, друг друга предупреждают, свистят-верещат:

– Тир-ли-тир-ли, тир-ли тир-ли – чу-жой и-дет, чу-жой и-дет!

Хороший здоровый сон еще и тем хорош, что о голоде на время позабыть можно.

Решив никуда больше не идти – все равно в темноте толком не сориентируешься, молодой человек на ощупь приискал местечко там же, где и остановился. Опустился на колени, пощупал вокруг. Жестковато, правда – повсюду старая, прошлогодняя еще, хвоя. Сосняк. Или – ельник. Нет, ельник – во-он верхушки какие разлапистые. Оно и к лучшему – у елок нижние ветви пушистые, низкие – под ними и утром, и днем схорониться можно. Забравшись под первую попавшуюся ель – тут уж не до выбора, Радомир устроился поудобнее, насколько это вообще было возможно. Ну, как получилось, как вышло. Конечно, хорошо было бы наломать лапника да подстелить – однако лишний шум-треск сейчас и вовсе ни к чему. Так что уж – как придется.

Подложив под голову руку, беглец наконец примостился, прислушался – где-то недалеко кричали-галдели птицы. Сойки, что ли? А черт их знает… какая разница! Главное – спугнул их кто-то. Погоня! Вот она, здесь уже, совсем-совсем рядышком. И что? А ничего. В ночном лесу без собак даже и под собственным носом ничего не сыщешь! Утра надо ждать, рассвета, вот уж тогда погоняемся, посмотрим, кто кого.

Погладив по древку положенную рядом рогатину, князь хищно ухмыльнулся и закрыл глаза. Честно говоря, он зря хорохорился. Если б в чистом поле все было, еще лучше – в бою, в схватке многолюдной, он бы этих подростков-недопесков сделал одной левой, и не заметил бы. Однако здесь, в чаще – совсем другое дело. Парни-то – охотники, а потому лес для них – дом родной: все видят, все слышат, все знают. В отличие от Родиона. Так что осторожней надо – возьмут на стрелу запросто, будь хоть какой сильный да смелый-удалый.

Рад и не заметил, как заснул – и спал крепко, но чутко, просыпаясь от малейшего шороха и тут же снова засыпая. Окончательно открыл глаза, когда начинало светать. Белесое – над черными елями – небо постепенно синело, наливалось на востоке пожаром, а вот и верхушки деревьев вспыхнули расплавленным золотом.

Осторожно усевшись, беглец прислонился спиной к стволу, примостив на коленях копье, и стал ждать, хорошо понимая, что затаившаяся до времени погоня делает сейчас то же самое, ожидая – а не хрустнет ли где-то сучок? Не вспорхнет ли, не забьет ли крылами птица? Не помчится ли по кустам испуганный кем-то заяц? И уж тогда…

Князь знал, что они знают. И они знали, что он знает. И все сидели тихо, таились. Тут уж – кто кого переждет.

Рад даже не помочился – до поры до времени сдерживался, да и не очень-то и хотелось – вся влага из организма со вчерашним потом вышла.

Чу! Вот закуковала кукушка, почти совсем рядом, в сторону восходящего солнышка. Болотные парни там схоронились? Не похоже. Ежели бы птица опасность почувствовала, так не куковала бы, а наоборот – улетела. А так – сидит. Значит, нет в той стороне никого. Или – таятся?

Терпи, княже, терпи. Родион неожиданно для себя улыбнулся, вспомнив военную службу, которую проходил за Полярным кругом, под Мурманском. Служил, конечно, водителем – и на «Урале», и – надо когда – на ГТСке, однако и в караул ходить приходилось. Карабин на плечо – и марш-марш вперед, рабочий народ! Это такая строевая песня в их взводе была – старшина Дормидонт Кондратьевич присоветовал, сказал, дескать, а кто сейчас в армии-то российской служит? Правильно – одни рабочие да крестьяне, кому сыночков своих ненаглядных откупить нечем. Как в восемнадцатом году – настоящая рабоче-крестьянская армия! Случись что – куда штыки повернет? А не против народа – точно. Мир хижинам – война дворцам. А где у нас дворцы? А на Рублевке. Вот туда-то и ударить, мозолистой рукой сжимая цевье! – это вот так опять же старшина выражался, когда в каптерке иногда чего-нибудь этакого дерябнет. А так – ни-ни – сама строгость и прямое олицетворение уставов и наставлений. Так вот, в карауле-то, на посту, на вышке, ветрами суровыми продуваемой, Родион терпению и научился. Что там еще делать-то? Ждать, пока смена придет, никаких нарушителей в границах охраняемой территории никто отродясь не видел. Да и что им там делать-то? Как тот же Дормидонт Кондратьевич однажды выразился, «все уже украдено до нас». Потенциальным нарушителям, увы, ничего и не осталось. Вот и часовой – ходит-ходит, бедолага, на вышке – два шага туда, два – сюда. Ветер тоскливо воет, гонит по небу серые облака-тучи – скучно – аж жуть! В Заполярье летом солнце, с ума сошедшее, не садится, по кругу ходит, в глаза бьет, или дождик на неделю затянет; про зиму уж и говорить нечего – тьма да снег, да фонари лупоглазые по периметру, и под каждым надпись – «Стой!». Это, верно, чтоб часовому зря глотку не драть. Очень многие Радиковы сослуживцы караула пуще ада боялись, и вовсе не потому, что там так уж сурово да сложно или дедовщина какая-нибудь жуткая. Нет, ничего подобного. Командир (а пуще того – старшина) под корень всю дедовщину искоренил – у них уж не забалуешь, поди, попробуй, рискни здоровьем – так опустят, потом век не отмоешься. Не этого в карауле боялись – скуки! Торчишь на посту два часа, незнамо что охраняешь – заняться нечем, и какие только мысли в голову стриженную не поскребутся. Даже самые причудливые! Когда светло, Радик на вышку с собой книжку брал, ту, что в части неведомо как завалялась, – «Типы социального действия» Макса Вебера. Поначалу книжка та скучной казалась… однако все ж не скучней окружающей унылой действительности. А через пару смен Рад и вообще – вчитался. Так вот и пришла мысль на факультет социальных наук – заочником – податься, что потом и сделал. Родители юноши умерли еще в детстве, воспитывала его тетка, особой любви к племяннику не питавшая. Так что все в этой жизни – сам, сам. Ну, не без добрых людей, конечно, не без их наставлений. Вот, тот же старшина Дормидонт Кондратьевич… Из староверов был старшина-то, потому и имя такое, но, вообще-то, мужик основательный. Книжку отобрал – «нечего на посту читать!», а мечту об учебе одобрил – «не всю же жизнь баранку крутить, Радя!».

Так вот, без книжки-то умной, что еще на посту делать, как от скуки спастись? А думать, рассуждать – все равно о чем – лишь бы не уснуть, лишь бы каждое шевеление на периметре для себя отметить – вдруг да отец-командир решил посты проверить? Бывало, частенько такое случалось и тогда уж разгильдяям никакого спуску не было. Как говорил незабвенный старшина: «Тут вам армия или перловку жрать?!»

А вот сейчас армейские уроки-то пригодились, хоть Рад уже и не был тем птенцом желторотым – младшим сержантиком, подросточком сопленосым, что обычно из себя бывалых солдат корчат – перед «молодыми», естественно. Перед старшиной-то поди-ка, покорчи… ха!

Родион знал – нужно о чем-то думать и – при этом – все кругом слышать, все видеть, все чувствовать – опыт был. Вот и думал сейчас, прислушиваясь ко всему, что в лесу творится.

Армию вот вспоминал – что еще вспомнить молодому, недавно отслужившему парню? Вождя Аттилу, если только, да еще Варимберта-херцога, да… жену-супружницу – Хильду. Как там она? Добралась ли хоть куда-нибудь? Нашла ли своих?

Так! Вот об этом сейчас как раз думать не надобно – волнительно слишком. И сердце сильнее забьется и дыхание громче станет, да и мускулы напрягутся – рука невзначай шевельнется да заденет ветку. Тут и птица, рядом сидящая, вспорхнет, заголосит, заругается:

– За-чем спуг-нул? За-чем спуг-нул?

Вот вражины-то и догадаются, враз нагрянут.

Об армии, об армии надобно думать… или вот, о туризме, о приятелях-сверстниках. Хотя… вернувшись после службы, молодой человек вдруг ощутил, что с ровесниками-то ему еще даже скучнее, чем лютой зимой на посту. И дело вовсе не в том, что те в массе своей слабо себе представляли, кто такой Макс Вебер и какие бывают типы социальных действий, нет. Многие как раз в этом смысле людьми были подкованными, умными, еще бы: почти все – студенты. И вместе с тем – дети голимые. Двадцать лет, а до сих пор грязные носочки-трусишки из общаги мамкам возили – стирать. Чтоб еду себе приготовить – об этом вообще речи не шло, упаси, Господи! А неразумные мамаши этой всей безответственной детскости потакали: ах, ах, мальчик учится, некогда ему бытовыми проблемами заниматься… потом и до другого доходило – ах, ах, мальчик женится. Вот именно – не мужчина, мальчик. Амбициозный, но ни за что не привыкший отвечать, мальчик лет двадцати пяти. Вечный подросток. А если еще и жена такая же попадется – вообще хана! На родительской шее – всю жизнь. Родители в институт «устроили», от армии «спасли», потом – через знакомых – в «хорошую фирму» (или – в свою) на необременительно денежную должность, каким-нибудь «стратегическим менеджером» с хорошим окладом. Все хорошо, все прекрасно, только вот родители-то не вечны, а сам так и не научился ни за что отвечать, хотя уже и дети собственные в колясках пищат. Случись что – такой вот дурачина даже таксовать не пойдет, потому что лень, да и не приучен, привык, что все с неба валится. Много, много таких, куда больше, чем нужно бы… да и нужны ли такие? Вряд ли.

Чу!!!

Рад осторожно повернул голову – показалось, будто почти совсем рядом, в полусотне шагов, как-то по-другому защебетали птицы. Что там такое-то? Кусты… смородина? Нет, малинник. Малиновка, значит. Или – иволга, пеночка тоже может быть. Жаворонок – жаворонок обычно в высокой траве гнезда вьет, из нее, из травы, вверх и взмывает.

Малиновка, иволга – не важно, сейчас куда важнее другое. Ну, явно не так заверещали! Не беззаботно, как вот только что, а тревожно, словно бы предупреждая:

– Чу-жой и-дет, чу-жой и-дет!

А им уже рядом откликались, советовали:

– Ле-ти-те, ле-ти-те!

Беглец насторожился. Ага! Вот послышался чей-то голос… приглушенный, будто кто-то кому-то что-то сказал-приказал. Преследователи не выдержали первыми! Да где им, подросткам, терпения набраться – хоть и охотники, а возраст-то юный все равно свое берет. Да и гормоны играют.

Ну-у-у… вот уже шаги-то совсем рядом. Да вот же она – тропа, не далеко от нее и ушел в темноте-то. А на тропе – трое! Нет, четверо. Идут один за другим, словно индейцы – след в след ступают. Трое с луками, один – впереди – с рогатиной. Ага, вот первый остановился – повернулся, шепнул что-то. Остальные дружно кивнули… разошлись. Двое влево свернули, а двое – вправо. Как раз туда, где затаился Рад. Все правильно – по секторам лес разбили, сейчас каждый свой сектор прочешет. Молодцы, сообразили – умные. Только все равно – дурни. Такому опытному рубаке, как князь Радомир, открутить головенки этим подросткам – дело настолько плевое, что и говорить нечего. Вот, как поближе подойдут, так и пырнуть рогатиной одного да сразу тут же – второго. В сердце попасть – не проблема, не вскрикнут, на помощь не успеют позвать. Вот только бы спроворить все гладко, чтоб почти сразу – обоих. Второй-то ведь может и успеть сигнал криком подать.

Ну, подаст? И что с того? Они ведь и так примерно знают, где беглец прячется. Даже не беглец – беглецы, про Хильду тоже забывать не надо. Хильда…

К реке надо выходить – там тропы, дороги, там, если что, и своих встретить можно. Даже если к болоту пойдут, все равно, у реки, у излучины. Сторожей выставят – больно уж удобное место. Значит – к реке… Во-он туда, против солнышка. Преследователи – те, двое – как раз к речке и выйдут.

Пропустить, а потом двинуть за ними? Ага… заметят! Охотники же, к лесу, к чащобе привычные. А Рад, сколько в этой эпохе не жил, а все ж по лесу, как индеец, бесшумно ходить так и не научился. Это уж, верно, врожденное, так вот ходить, чтоб ни одна веточка, ни один листик, ни один сучок… Тогда – валить их! И – без всякой жалости, главное – тихо. Расправиться – и к реке.

Поудобней перехватив рогатину, князь сменил позу и приготовился к рывку – парни уже приближались к его убежищу. Еще десяток шагов и… Выскочить – ударить одного тупым концом копья в челюсть, второго – сразу в грудь, в сердце, затем – туда же – и упавшего первого. Если в челюсть – не закричит, не сумеет, застонет только – да кто его стон услышит? Остальные-то далековато уже.

Ага… ну, давайте, давайте… Пять шагов осталось. Три… Два…

Радомир не успел выпрыгнуть – парни вдруг настороженно замерли, словно бы почуяв опасность. Неужели – заметили?

Да нет…

– Слыхал? – преследователи переглянулись – щуплые, и двадцати лет нет – подростки в рубищах, с луками. У одного за поясом – нож с костяной рукояткой.

Нож-то пригодился бы…

– Будто бы лошадь ржала! Во, слышишь – снова. Там, у реки… где могила Урмака!

– Да, там. Наши слыхали ли?

– Должны… Надо проверить! Бежим!

– Осторожней только, Лютоня.

Парни, закинув за спины луки, побежали по звериной тропе, тут же скрывшись из виду.

Чуть выждав, беглец бросился следом, справедливо полагая, что в данный конкретный момент ребятишки сии будут заняты вовсе не тем, что делается позади. К речке бегут, к могиле. Рад хорошо помнил то место. Еще бы! Главное, и книжку где-то там потерял – «Чума». Может ведь и пригодиться книжечка. Если жива еще, если в костер не кинул никто.

Ударили по лицу ветки, Радомир тряхнул головой, пробежал еще пару десятков шагов да замедлил шаг, осмотрелся. Чаща закончилась, впереди, на лесной опушке, зеленели кусты – малинник, бузина, дрок, за которым покачивались пурпурные цветки иван-чая. Вот именно, что покачивались – а ветра-то, между прочим, не было!

Значит, там те двое и скрылись вот только что. Не нарваться бы на остальных, а с этими справиться можно. Впрочем, и с остальными – не шибко-то хлопотно. Ой, ой – расхорохорился-то! Рад даже посмеялся сам над собой на бегу. Этих болотных мальчиков не стоит недооценивать, чай не маменькины сынки-студентики, а люди, ко всему привычные и жизнью изрядно побитые. Охотники! Добытчики! Стрелки, без всякого сомнения, меткие – таким что лося завалить, что Радомира-князя. Ну и что с того, что князь силен да во владенье оружием ловок. Лось тоже силен. От стрелы-то не убережет никакая сила… разве что Божия.

Господи, помоги!

Перепрыгнув случившуюся на пути ямину, беглец осторожно, ползком, поднялся на кручу и замер – впереди, прямо перед самым носом, блеснула река.

– А вот и еще один, – буднично, как бы между прочим, произнесли сзади.

Поймали! Поймали! Перехитрили все-таки, сволочи юные.

– Рогатину-то брось, паря. И поднимись.

Исполнив требуемое – а куда тут денешься? – молодой человек медленно повернул голову, увидев позади себя двух воинов в панцирях из бычьей кожи и в кованых шлемах. Один из воинов целился в беглеца из лука, второй сжимал в руке копье. Метательное копье – короткий готский дротик – фрамею.

Однако парни выглядели серьезно, куда серьезнее, нежели те, болотные. Вообще – кто бы это мог быть?

– Ну, иди, чего встал-то?

Князь пожал плечами и сделал шаг… внизу у реки показались всадники – трое… четверо… целый отряд. От конного не убежишь, разве что – по лесу. Так там другие враги. Или они заодно? Да нет, не заодно – внизу Рад увидел понуро стоявших оборванцев, тех самых парней, преследователей, только уже обезоруженных и связанных. Ну, слава богу, хоть так. Только… может быть – из огня да в полымя?

А ведь и от этих можно уйти! Рвануть, прыгнуть в реку, нырнуть – пока спохватятся – уже и за излучиной, а там – на тот берег. Да, может выйти. Только не тянуть – вот, прямо сейчас уже и…

Один из всадников спешился – красивый юноша в длинном красном плаще, заколотом золотой фибулой. Спешился, посмотрел на Рада, снял шлем… Белым золотом рассыпались волосы по плечам…

– Хильда!

– А я книжицу-то твою нашла, милый.

Схватив жену в объятья, Радомир крепко поцеловал ее в губы и, кивнув на воинов, тихо спросил:

– Кто это?

– Те, за кем и посылал.

– Неужели…

– Голову-то повороти, любый.

Не выпуская из рук супруги, князь обернулся… и вздрогнул. Рядом с ним, широко улыбаясь, стоял Истр, побратим и давний надежный друг. Родич! Темно-русые волосы, карие, с лукавым прищуром, глаза. Такой же худой, как и был. Нет, вроде как, жилистей стал, мускулистее… и вытянулся. Плащ на нем красивый, ромейский. Да и туника богатая… и меч… Сколько же ему лет сейчас? Год прошел. Семнадцать? Или чуть больше…

– Дай же и мне обнять тебя, брате!

Ближе к вечеру сородичи уже сидели в разбитом на поляне шатре – трофейной палатке римского центуриона, попавшей сюда вместе с гуннами, готами… или словенами – и те, и другие ходили в походы с войском Аттилы, сталкивались, бивали ромеев. Впрочем, и не только их.

Красиво сидели родичи. В центре на белой кошме, напротив входа – сам Радомир-князь, светловолосый (вымыл в реке голову да и сам вымылся), ясноглазый, в чистой – братовой – тунике, правда, тесноватой, подпоясан наборным поясом. Жалко меча нет… потерял меч-то… подарил вместе с бежевой «Победой» алчным болотным духам. Да ведь не зря подарил, выходит. Все живы здоровы, веселы… Впрочем, не все. Да, сидит по левую руку жена-красавица Хильда, по правую – побратим-княжич Истр, сын старого Доброгаста, давно умершего… убитого. И вон, видно – рады, что позвали в шатер – близнецы Линь с Горшенею. Челядины бывшие, а ныне – вои. Все потому что многих воинов нет уже, да и не только воинов.

– Плохи наши дела, брате, – хлебнув из серебряного походного кубка бражицы, покачал головой Истр. – На тебя да на Хильду-красу вся надежа. Мор! Черное поветрие на наши земли пришло. Многие умерли страшной смертию… Страшной смертию, черной – заживо люди гниют, набухают, кровью исходят. В селение по весне ранней гунны заехали… может, они и мор с собой привезли, а может – наслали боги, как Влекумер-навий сказал.

Рад вскинул глаза:

– Навий? Он сказал, что вы его за мною послали.

– Посылали, – юноша угрюмо кивнул. – Да ведь явился-то он без тебя! Хотели его меж соснами растянуть, но убег, гад – хитрый!

– Ожерелье свое растерял… – Рад покачал головой. – Ну, Горшеню с Линем я вижу, а где другие? Ирман, Муму, прочие?

– Мор все, – посмурнел лицом Истр. – Умерли лютой смертию. Не они одни, и старосты все – Витенег, Межамир, Сдислав… и Творимир-слуга, и многие вои, а уж всякой челяди – бессчетно. Из пастухов так один Хвалунко остался – остальные все сгнили. Страх, страх над всей нашей землею! И не только над нашей – и у готов, у гуннов – так же. Смерть идет страшная, лютая… Мы уж и в жертву Мокоши и Сварогу красивейших дев принесли – не помогает, тогда Влекумера-навья в лесу словили, хотели к богам послать, просить помощи – так он на вас сослался. Мол, поверье давнее есть – Радомир-князь и жена только и могут всех от смерти спасти – корону краденую вернуть последнему владельцу, вождю Аттиле. В ней все дело, в короне.

Услыхав такие речи, Хильда гневно сверкнула очами:

– Что значит краденую? Это моя корона, бургундская! Аттила ее сам украл… украли по его приказу.

– Все равно, – упрямо склонил голову Истр. – Ее вернуть бы надо. В могилу гуннского властелина умершего закопать. Пусть там и будет! И черная смерть – тоже там. Мы венец-то сей из селения прихватили, когда ушли.

– Ушли? – встрепенулся князь. – Это вы правильно сделали, догадались. Раз уж туда смерть пришла.

– Так все делать стали – и словене, и готы. Волхвы-колдуны присоветовали. Где в селении мор – немедля уйти. Вот и мы так сделали, с тех пор – с весны – и скитаемся. В северные леса подались, новое селение выстроили, поля раскорчевали-выжгли, распахали… все ведь припасы с собой увезли, семена и прочее.

– Молодцы, молодцы, – задумчиво покивал Радомир. – Правильно все сделали.

Гордый похвалой, побратим расправил поникшие было плечи.

Князь повернулся к супруге:

– А ты-то как всех нашла, милая?

– Мы у селения сторожу выставили – вот, с Горшенею Линя, – с хохотом отозвался за Хильду Истр. – Мало ли, думаем, не обманул Влекумер-навий, позвал? И куда вы тогда пойдете? Конечно, в селение? А селения-то нет – одно пепелище!

– Ну да – я к селению и пришла.

– Вы его сожгли, что ли? Совсем хорошо!

– Так советовали волхвы, а они ведь к богам ближе.

Хильда поправила волосы:

– Я ведь близнецов-то тех одинаковых помню. Наши ребята, челядины.

– Теперь – вои, – с некоторой суровостью прищурил глаза побратим. – Каждый человек на счету – так что были слуги, а стали воины. Нынче много разного народа по земле нашей шляется – и гунны, и готы, и наши – разоренные, смертию черной с родных мест согнанные.

– Кстати о воинах, – Радомир почесал бородку. – С теми, болотными, что будем делать?

– К себе возьмем, – не задумываясь, отозвался Истр. – Говорю же, каждый человек – ценность. Их старшой уже под нашу руку просился. А на новом-то месте амбары строить надобно, избы, частокол городить – нужны, нужны люди. Хотя… – парнишка склонил голову набок. – Скажешь – казнить их, казним. Обойдемся.

Князь задумался, опустил опустевший кубок. Все ж не давал ему покоя тот, возможно инфицированный, паренек с финкой.

– Нет, казнить не надобно. Но и в селение новое звать рано. Вот что, пущай они пока на своем болоте сидят, дань небольшую платят – медом там, рухлядью мягкой, дичиной – чего в лесу запромыслят. А заодно – и сторожу на реке держат – мало ли, кто чужой забредет? Здесь же ведь все кругом – нашего рода земли!

– А ты, брате – князь истинный! – искренне восхитился Истр. – Трибун, как ромеи говорят. Цезарь! Я б до такого не додумался… И в самом деле – старые-то наши земли тоже оборонять треба.

– А на новые-то никто не зарился? – тут же уточнила вовсе не упускавшая нить беседы Хильда. – Там-то допрежь чьи земли были?

Княжич почесал голову:

– Частью – наши, угодья охотничьи, а часть – Келагастова рода. Ну да род тот весь сгинул, в лихоманке сгорел.

– А если не весь?

– На то частокол и строим.

На следующее утро Радомир-князь велел выстроить на излучине пленников – всех болотных парней во главе с рыжебородым вожаком, звали его Гоеславом. Чуть больше дюжины человек – четырнадцать, все юнцы, все в рубищах. Рад знал уже, откуда они взялись – просто сбились в кучу охотники да пастухи с дальних селений. Сбились, после того, как их сородичей мор сразил – чем больше народу, тем легче в лесу выжить, двое-трое разве что землянку на зиму выроют, а уж нормальное-то жилище не построят никак. Те, кто слова тянул, из рода Луговых Кулишей были, остальные – кто Ардагастовы, как покойный Урмак Шишкарь, а кто и от гуннов, из рабства бежал да вот, прибился. Стояли теперь, опустив головы, кусали губы, понимали – чужой князь им не простит обиды.

Радомир улыбнулся:

– Слыхал я – под мою руку проситесь?

Вот, сказал – «под мою руку»! Тоже еще, король выискался, император! У Гоеслава рыжебородого четырнадцать человек было, а у Рада – чуть побольше сотни. Не шибко-то и густо для рода-племени. Но тут ведь главное – как себя повести? Четырнадцать человек на дороге-то не валяются. Пусть и отроки – зато охотники-рыболовы умелые, дань платить будут, опять же – сторожу у реки выставят, все ж своих не посылать. С другой стороны – и карантин. Пущай себе на острове своем сидят, оно и лучше. Мало ли, от того, инфицированного, что с финкой, зараза пойдет? Первичное заражение бубонной чумой в первой фазе не слишком-то и заметно. Ну, познобит немного да отпустит – а болезнь-то, между тем, внутри зреет.

А может, и минует их – кто знает? Но так вот, в отдалении – оно понадежнее.

– Ты – князь, возьмешь – пойдем, – кивнув, гулко промолвил рыжебородый. – Силу твою и ловкость мы ведаем, и ты зла на нас не держи. Кто ж знал?

– Согласен, – князь пригладил волосы, искоса посмотрев на стоявших в конце шеренги двоих – наверняка инфицированного мальчишку Гостоя (так его все называли) да с локонами длинными красавчика Борича. Ишь, стоят, опустив очи долу. Впрочем, а чего на них обижаться? Действовали правильно, чужакам не поверили…

– Так тому и быть, будете отныне при нас, потом клятву на мече принесете.

Болотные парни резко подняли головы и переглянулись, пока еще без особенной радости, но уже – с надеждой. Враз пробуравили князя глазами – а чтой-то еще скажет?

– Жить будете здесь же – у себя, на острове, где и жили.

О! Вот тут уже и радость проклюнулась – все ж не в слуги-рабы их чужаки брали!

– Дань вам положу справедливую, – продолжал Рад. – С десятка белки-куницы – по две, с оленя-косули-кабана, буде запромыслите – окорок, ну и рыбы – корзину в седмицу. Остальное – поглядим. А всеми нашими силами подсобим к зиме ближе жилище справное выстроить.

Болотники явно повеселели, хотя дань была не очень-то и малая, да зато наметились определенные перспективы к выживанию. Одно дело летом – по лесам да болотам шастать, и совсем иное – зимой.

– Еще и сторожу будете править, здесь, на излучине, выставите людей, чтоб сидели в кустах да посматривали – кто вдоль реки едет или, может, в челне плывет? Если что – гонца шлите.

Один из парней сверкнул глазами:

– А куда слать-то, князь?

– Куда скажем. Своих людишек иногда пришлем – примете с честию.

Вообще-то Рад и сам еще не знал – куда, разве что мысленно, по карте, представлял – от старого селения километров на пятьдесят – семьдесят к северо-западу. Там полесистее, гуннов нет – меньше заразы. Однако и в тех местах землица не пустовала – Келагастов род ею владел, покуда почти весь от мора не вымер. Что ж… значит, небезопасно и там. Может, еще дальше к северу уходить надо? Но уж до зимы не успеть, тут ничего не поделать. На том месте, что выбрали, и устраиваться надо.

Пока сбирали шатры, пока к отъезду готовились, Радомир Истра в сторонку отвел, поинтересовался насчет кого-нибудь сообразительного да верного.

– Желательно – парочку. Чтоб ушами не вялили, да можно было б доверять.

Княжич почесал голову:

– А-а-а… а вон, близнят возьми, Линя с Горшенею! Верные – верней не бывает.

– Это я и сам ведаю, – задумчиво протянул князь. – Однако ж, не молоды ли?

– А у нас, брате, старых-то нет – перемерли! – невесело пояснил Истр. – Хорошо мы на выселках, на охоте, были – вся молодежь, до сева хотели, до пахоты… А как вернулись – все на смертном одре. Да ты не думай, братец, у близнят ума на трех бородатых мужиков хватит! Ушлые.

– Такие и нужны. А ну, зови их сюда. Да… – князь резко обернулся. – Там, за кустами, могила недавняя. Всем скажи, чтоб подальше держались.

Отдав побратиму приказ, отошел к лошадям, близнецов дожидаясь. Те явиться не замедлили, поклонились радостно – старого своего хозяина еще не забыли:

– Здрав будь, княже и господин наш.

Стояли, поедали взглядом – обоим лет по пятнадцати, оба темненькие, светлоглазые, щуплые. Как таким пионерам серьезное дело доверить? С другой стороны, пятнадцать лет в эту эпоху – возраст не мальчика, но мужа. Оба – и Линь, и Горшеня – молодые, привыкшие к крови, воины, а уж никак не недоросли-подростки. Так же и те, болотные. Запросто бы Рада с Хильдой меж корнями сосны раздавили. Себя потешили бы, и чужаки – с глаз долой. Нет человека, нет и проблемы.

– Линь который?

– Я, господин, – тот, что слева, сделал шаг вперед и еще раз почтительно поклонился.

– Понял…

Вообще-то, Раду было все равно, кто из близнецов Линь, кто Горшеня – какая разница? Лишь бы вот сейчас их не перепутать, каждому свое задание дать, да потом и стребовать.

– Ты, Линь, чуешь, как часть чужаков слова тянет?

Юноша с готовностью кивнул:

– То Луговых Кулишей люди, они завсегда тянули.

– Вот за ними и будешь присматривать. Знакомство сведи, следи… в общем – приглядывай. А ты, Горшеня – за всеми другими. Видишь того, с волосами, как у супруги моей?

– Угу.

– За ним особо следи и за тем, что рядом с ним, маленький. Мало ли, заболеет вдруг?

– Так ты, господине, думаешь…

– Я ничего не думаю. Просто, как вас к ним пошлю, понаблюдайте.

Дав указание близнецам, князь подошел к Хильде, обнял за плечи, поцеловал:

– Ну, что, в путь, милая? Домой!

– В путь. Где он, этот дом, только?

Радомир рассмеялся:

– Да где бы ни был, нам там только до поздней осени быть. И много чего до этого времени следует сделать! Ой, много!

– Понимаю тебя, муж мой, – Хильда вытащила что-то из-под плаща. – Вот твоя книжица. Высохла, не развалилась.

– Славно! – князь протянул руку, взял, пролистнул.

«Чума».

Нужная, своевременная книга! Особенно – вот этот раздел: «Общий комплекс профилактических мероприятий».

С него, по прибытию на новое становище, и начал. Правда, не сразу – сразу навалилось и много иных дел. Во-первых – жилища. Те полуземлянки, кои сразу же бросились князю в глаза, особенного энтузиазма у него не вызвали. Сыро здесь, да и зима может выпасть суровой – с вьюгой, со снегом, с морозами. В земляночках-то ютиться – не сахар и не изюм. Избы надо строить, как много северней делают… впрочем, тут многие, прибившиеся, как срубы ставить, знали, вот только время-то было не то! На избу-то деревья – сосны или, там, лиственницы – еще загодя, по ранней весне рубить надо, покуда сок в дерево не вошел. Вот тогда такие бревна век гнить не будут! А срубишь позже – вот сейчас – и года не простоят.

– Все равно – рубите, – не раздумывая, приказал князь. – Два больших сруба сладим, так же почти, как у готов – длинные дома, только малость просторнее. В тех домах и жены, и детушки малые – вижу, народились уже – зиму и перезимуют. Камни для очагов на реке наберете… очаги кто умеет класть?

– Чай, найдутся умельцы, княже.

– Частокол, смотрю, строите… правильно. Еще и ров хорошо бы вырыть, хотя бы по склону холма – от леса отделиться получше. Из поживших-то людей, друже Истр, никого, говоришь, не осталось?

– Не, брате. Все повымерли.

Молодой мир… мать его за ногу! Ни опыта, ни особой сноровки. Зато энергии – хоть отбавляй, парни трудились так, что небу жарко было! Рубили – благо жили теперь в лесу – сосны, тащили, вкапывали, не забывали и об оставшемся – а сколько бы ни было – скоте, косили да складывали в копны сено, на полях уже колосились посеянные по весне хлеба, приближалась пора уборки. Молодые мужики и парни, кроме всех работ, еще промышляли дичь, те, кто помладше, ловили в реке рыбу да собирали орехи-грибы-ягоды. Так вот, колхозом, и трудились, а что было делать? Обстоятельства-то сложились форс-мажорные, в одиночку, частным хозяйством, не выжить. Впрочем, Радомир чувствовал себя в роли председателя сельхозартели вполне уверенно – в конкретику особо не лез, осуществлял, так сказать, общее руководство, чего не понимал – советовался, спрашивать никого не стеснялся.

Да и нечего было стесняться, с таким-то авторитетом! Люди на него да на Хильду – как на бога – молились!

Ах, как смотрели – радовались. Ведь совершенно искренне верили – раз уж князь с ними, так отступят и голод и – самое главное – мор!

А почему б и не верить? На то и князь. Вождь – перед всеми богами за род-племя ответственный, в нем и особая сила, колдовская, волшебная, чем-то сродни той, что весной заставляет растения цвести и тянуться к небу. Эту вот сакральность неожиданно ощутил в себе и Рад. Такое было ощущение что он должен нечто этакое всем этим людям, нечто такое, что сами для себя он и Хильда сотворить не могут… Чудо, что ли? Да нет, не чудо, а… уверенность в завтрашнем дне – так вот, наверное, куда лучше выразиться можно.

То же самое, кстати, относилось и к Хильде, которая несла этот свой крест с большим достоинством и тактом. Открыто во власть мужа не вмешивалась, но, оставаясь один на один, критиковала прямо в глаза, ни с чем не считаясь и не чинясь. Вот не понравился ей почему-то недавно выстроенный по приказу князя навес для общих собраний – на что, мол? Рад пытался, конечно, объяснить, что такое клуб, да махнул рукой. Правда, тут же и вывернулся: это, дескать, как и у римлян – базилика.

Хильда, однако, не сдавалась – упрямая попалась князю женушка:

– Не нужна нам базилика, и вообще – ничего здесь не нужно. Места-то плохие – сырость, света нет. Испокон веков тут никто не селился – только охотились да грибы собирали. На следующее лето обязательно переселяться надо.

– Согласен! Только эту зиму еще прожить нужно. И желательно – весело, в сытости да в тепле. Нас тут не будет, то так. Но это же наши люди! Наш народ. Вот я и хочу, чтоб им лучше было.

– Загоняешь ты их, о, муж мой. И так уже у парней языки свесились. И бревна таскай, и жатва, и сенокос – никакого просвету.

– Ничего! Вот, хлеба уберем, для всех праздник устроим. День всех богов!

Приличного жилища для князя и его благородной супруги в селении, увы, не нашлось. Истр хотел было уже отдать приказ выстроить, но Радомир махнул рукой – все равно месяца через три – в путь, на розыски могилы Аттилы, так что сойдет пока и любое жилье, лишь бы теплое, а с разными изысками да узорочьем – к чему строить? Место здесь гиблое, сырое – на следующий год другое нужно искать, благо, пустых земель теперь полно вокруг – черная смерть мало кого щадила.

Уточнить все – в этом Рад видел сейчас одну из главных своих задач, поскольку ощущал себя истинным князем, ответственным за свой народ, который теперь вовсе не собирался бросать, ибо жизни там, в далеком будущем, у него с Хильдой не было. Место-то занято тем… аватаром!

Конечно, ощущать подобное было довольно грустно, и временами самое жуткое отчаяние накатывало на молодого человека всепоглощающей волной. Правда, длилось это не долго – некогда было. Проблемы наваливались одна за другой и заканчиваться, похоже, не собирались. То болотные парни, то обустройство поселка, то – вот сейчас – контроль за эпидемиологической обстановкой в округе, точнее говоря – эпидемиологическая разведка, ибо в книжке доктора Юры в главе о профилактике чумы первым делом говорилось о «надзоре за чумой с использованием проверенных методов» и «выявлении неизвестных энзоотичных районов». Многие термины Рад не очень хорошо понимал, но, в принципе, об их значении догадаться было не трудно. Тем более, что было не очень понятно в одной главе, тут же разъяснялось в другой:

«Главной целью эпидемиологической разведки является быстрая оценка эпидемического состояния в очаге на основе эпизоотического обследования энзоотичной по чуме территории и медицинского наблюдения за населением».

Вот где-то так примерно. «Медицинское наблюдение» за жителями нового поселка вел лично сам князь, приобщив к этому и супругу, за «островитянами» же наблюдали близнецы – Линь с Горшенею. К удивлению Рада, эпидемиологическая обстановка на болоте, несмотря на тесное общение тамошних обитателей с чумным больным Урмаком Шишкарем, пока не вызывала никаких опасений. По словам Горшени, Гостой (тот самый мальчишка с финкой) чувствовал себя прекрасно – ни лихорадки, ни рвоты, ни каких-либо признаков сепсиса. Впрочем, в той же Юриной книжке было сказано, что «в первое время состояние больных нередко остается в целом удовлетворительным». Может, с Гостоем – именно такой случай? Лучше всего, как и решил князь, «болотников» следовало держать в отдалении – «в карантине», ибо «в любой момент бубонная форма чумы может вызвать генерализацию процесса и перейти во вторично-септическую или вторично-легочную форму. В этих случаях состояние больных очень быстро становится крайне тяжелым». Крайне тяжелым… и – очень быстро. Так что, ежели с болотниками что-то пойдет не так… Рад все же надеялся на близнецов, которых строго-настрого предупредил, чтоб соблюдали всяческую осторожность. Хотя, какая там, к чертям, осторожность? Если уж вспыхнет эпидемия, никому мало не покажется, и тогда останется лишь запереть людей рыжебородого Гоеслава на острове и убивать любого, кто рискнет выбраться из болота. Задача в данном конкретном случае – с гатью – очень даже нехитрая. Вот только что потом делать с близнецами? По уму – от них тоже придется избавиться. Не обязательно убивать, можно отправить с глаз долой куда подальше – на дальнее пастбище или сторожу, заимку охотничью. Много чего придумать можно.

У лесного ручья, в низинке, были устроены бани, за которыми опять-таки присматривали Линь да Горшеня, контролируя по приказу князя «эпидемиологическую обстановку». В те времена, не стесняясь, женщины мылись с мужчинами, а близнята уже примелькались, правда, Лишь как-то раз едва не получил ушатом по башке от какой-то девки – «за то, что таращился». Ну, а как было не таращиться, коли сам князь поручил «смотреть в оба».

Отложив книжку в сторону, князь пошире откинул полог шатра. Денек сегодня выдался славный, солнечный, но нежаркий, с ветерком, уносящим прочь комаров, мух, мошку и прочую кусачую гадость. Дела вроде пока шли неплохо – заканчивали уже возводить частокол, достраивали полуземлянки – в таких обычно жили и ранее, ничего тут нового не придумалось. Делали, как предки: выкапывали яму, так, чтоб пол находился ниже уровня земли на метр-полтора, выкладывали невысоким срубом стены, обмазывали глиной кровлю, устраивали глинобитную либо каменную, топившуюся по-черному, печь. Получалось довольно уютное – правда, темное, хоть коли глаз – «гнездышко» размерами пять на четыре. Для семьи из семи – десяти человек не очень-то развернешься. Ну, так день-деньской-то в такой избе даже по зиме не сидели. Мужчины да молодые парни – на охоту, за зверем, да к проруби – рыбу ловить, так вот дни напролет и возились, ну а летом-осенью и многих других забот хватало. И в первую голову – жатва. Недавно началась она и здесь, в расчищенных от леса полях, что принадлежали всей общине – верви. Сам князь с супругою, помолив и Христа, и древних богов – тех, по обычаю, никак нельзя было обижать, сжали серпами ритуальный сноп, который юные девушки, перевязав разноцветными лентами, тут же утащили в овин – на удачу. До скорого праздника урожая, а уж там – сжечь! Да плясать вокруг, веселиться. Скоро уже, скоро.

Налилась уже зрелостью пшеница, гнулись к земле колосья, доспевал и ячмень – для скота да на пиво. Опять же – на праздник.

Народу в поселке было не так уж и много, князь и княгиня с ними одними заботами жили. Нет, конечно, как все, спины до седьмого пота не гнули – невместно, все ж – власть! Но общими заботами не гнушались – Рад и на охоту ездил, а, бывало, и на рыбалку с мальчишками, не чинясь, хаживал. Кстати, и Хильда рыбу ловить обожала, особенно – на уду. Иное дело, что места-то здесь были нерыбные, приходилось уходить далеко, к реке, что прозывалась Светлой, к омутам. Уж там за пару часов можно было наловить изрядно – на два дня семье на ушицу хватало. Однако ж – не близко все, не рядом. А, если, не дай бог, враги?

Плохое, плохое место выбрали для поселка… ну, уж где смогли.

Рад потянулся и, поднырнув под полог, выбрался из шатра на вольный воздух, на минуту прикрыл от солнца глаза, оглядел все – и березовую рощицу, и густую хвойную чащобу, начинавшуюся прямо с околицы, да, в общем-то, нигде и не кончавшуюся, охватывающую весь поселок кругом. Частокол осмотрел – высокий, сверкающий новеньким тесом – любо-дорого взглянуть… если не знать, что бревна-то – летние – скоро, очень скоро, гнить будут. Да уж, по ранней весне для такого дела деревья рубить надо… ну, да не судьба была – так вот, наспех, переселились. Хорошо, хоть так сообразили, а остались бы в старом селище с умирающими – чума и этих сожрала бы, никого не помиловала, как не помиловала Творимира, Ирмана, Муму…

– Меня ждешь, брате? – выскочив верхом из березняка, Истр прыжком спешился, привязал низенькую гуннскую лошадь, а иных пород тут еще и не было – погладил по холке, повернулся. – Уж извини, задержался – к полям ездил, жатва по добру идет, по добру.

Светло-карие, как старое лыко, глаза юноши вспыхнули и сразу погасли:

– Жатва-то по добру, а урожай-то не очень. Мало полей раскорчевали-расчистили. Не успели, что ж, придется дичиной да рыбой добирать, в дальних лесах зимние заимки ставить.

– Это правильно, – согласно кивнул Рад. – Давай-ка прикинем – где.

Вытащив, он разложил прямо на траве кусок выделанной ягнячьей кожи – пергамент, вытащил и писало ромейское, и чернила, из древесного гриба да угля сделанные, примостился, задумчиво почесывая бородку, и, посмотрев на брата, прочертил по левому краю пергамента длинную кривую линию:

– Это – река Светлая… – Поставил чуть правее точку: – Это – болото, остров. Вот – леса, а вот – мы… На полдень от нас – что?

– Земли Келагастова рода. Далеко тянутся, Келагастовых-то много было… пока не перемерли все.

– Ага, – кивнув, Радомир отметил проблемные места русской буквой «Ч» – «чума». – А на юге что?

– Лес, потом – степи бескрайние, Луговых Кулишей земли.

– Знаю, знаю – тех, что слова растягивают.

– Да, говор у них – на особицу, – согласился Истр. – И гуннских слов много, вот как у нас – готских.

– А готы, значит, у нас – на полночь – за рекой… У них как? Тоже смерть лютует?

– Нынче везде смерть, брате. – Юноша посмурнел лицом и наконец спросил то, что давно уже хотел спросить, да все как-то не решался. – Что делать-то будем? Бежим от смерти, бежим, по гнилым лесищам таимся… а она возьмет – и догонит? Получается, зря бежали? Может, лучше было на старых местах остаться, где предки наши испокон веков жили? Многие старики так и сделали, отказались с нами новое место искать, вслед плевались.

Рад невесело усмехнулся:

– И где теперь те старики?

– Умерли. И их злая смерть не пощадила… О! – Истр вскинул голову. – Лошадь заржала. Видать, Хильда-госпожа с реки едет… больше некому, наши-то все – на полях.

Откровенно говоря, Рад не слышал никакого ржания, но все же доверял брату – раз тот сказал, значит, так оно и есть. Истр все ж моложе, да и вообще – местный.

И в самом деле, минут через пять на дорожке, что вела к воротам селения, показалась всадница в белом плаще – Хильда. Стянутые серебряным обручем волосы ее сверкали на солнышке белым золотом, голубые, широко распахнутые глаза сияли, видно было, что довольна чем-то княгинюшка, видать, неплохой улов.

Ну, конечно, спешившись, не преминула похвастаться супруга:

– Рыбы-то запромыслила немало. Язи, голавли, форель. Челядинке отдала, Раздане.

Раздана-челядинка – дебелая девица с круглым, густо усыпанным веснушками лицом и толстой рыжей косой – с недавних пор сделалась личной служанкой княгини, как бы сказали чуть позже – сенной девкою. Сильная, крепкая, преданная и очень добрая. А уж хозяйка… Повезет кому-то из смердов с супругой!

– Говоришь, рыбы немеряно? – встрепенулся Истр. – А где ты, госпожа-сестрица, ловила-то?

– На Светлой, где же еще-то? Покуда добралась, лошадь до пота загнала.

– Это у излучины, что ль?

– Нет, куда ближе. Где сосна на круче.

– Сторожа там наша стоит?

– Стоит… сидят, в кости играют.

– Ах, они змеи! Ладно, – княжич бросился отвязывать коня. – Сейчас погляжу… как они там.

– Уду не забудь, – со смехом крикнул князь вслед ускакавшему братцу. – Тоже еще, проверяльщик.

Оглянувшись вокруг, Хильда погладила мужа по волосам и вошла в шатер. Небрежно скинув плащ на кошму, выглянула, позвала тихонечко:

– Милый… Иди – что скажу!

– И что же такое? Очень интересно.

Уже предчувствуя, чем все дело закончится, молодой человек, опустившись на колени, вполз в шатер. Привстав, княгиня запахнула полог, устроив приятный полумрак… ко многому зовущий, томный.

Уселась сверху муженьку на спину, засмеялась:

– А ну, поехали-ка, лошадка! Н-но!

– И куда ж тебя везти госпожа?

– Ты ж сам знаешь.

– И все ж таки?

– А вот – на кошму, на ложе.

Рад ее туда и свалил – на кошму, как просила – обнял, погладил по волосам, поискал губами губы… Юная красавица подалась навстречу, обдавая пылким жаром любви, губы молодых людей наконец встретились и… словно искра пролетела! Взорвалась, ударила обоих, да так, что никто из супругов уже больше ничего не помнил и ничего уже не хотел, кроме… Кроме того, ради чего они и были сейчас здесь. Ради жарких объятий, поцелуев, бурных, будоражащих кровь, ласк. Радомир снял с жены тунику, лаская гибкое юное тело, такое податливое и, вместе с тем, упругое. Нежно, ласково прикоснулся к набухшей желанием груди, погладил, поцеловал, обнял, чувствуя, что улетает куда-то к Сатурну.

Он взял ее нежно и властно, красавица не противилась, ибо именно того и хотела, в чем не было никаких сомнений.

Жаркие губы, шелковистая кожа, упругая мягкость груди… И стон… стон… сто-о-он…

И мысли, упавшие в опрокинувшееся вниз небо.

– Знаешь, милая… Я никогда не брошу тебя, никогда.

– Знаю.

– И никогда больше не позову… туда… Наш дом – здесь!

– Все верно, – Хильда потерлась о плечо супруга щекою. – А ты становишься Цезарем, о, венценосный супруг мой!

Князь нежно погладил жену по спине:

– Цезарем – может быть. Но венценосным? У меня и венца-то нет… разве что тот, бургундский.

– Который нужно вернуть, – тревожным шепотом добавила Хильда. – Знаешь, милый, на этот раз я поеду с тобой.

Рад дернул шеей:

– Что? Со мной. Но это же невозможно!

– Все возможно. Разве я не была тебе верной спутницей во всех наших странствиях? Разве хоть раз подвела тебя в иных – очень странных – землях? Даже самобеглых повозок не испугалась.

– Ты самая смелая, любовь моя! – искренне отозвался молодой человек.

Хильда улыбнулась, вовсе не мягко, а с неким вызовом:

– Да, так. И, поверь, пригожусь тебе во всех скитаниях. Вместе мы сей венец взяли, вместе и вернем. Особого счастья он нам не принес… разве что от болезни избавил.

– Вот именно!

– Зато вызвал новую – страшную черную смерть! Я догадываюсь – почему.

– И почему же? – приподнялся на локте князь.

– Это наговор Брунгильды – древней бургундской колдуньи, про которую я слышала еще в далеком детстве. О, она была очень коварной и хитрой!

Рад прищурился:

– Как говорил старши… один уважаемый мной человек – на каждую хитрую жо… Ой… Короче – на каждый злой наговор найдется и добрый.

– О, супруг мой, это ты очень верно сказал! Без меня тебе не справиться с наговором, а я… я все-таки наполовину бургундка, тем более – из благородных людей. Пустимся в дорогу вместе, вместе и дальний путь короток, как зимний день.

Молодой человек ничего не ответил – да ему и нечего было сказать! Уж супругу свою, упрямицу, он успел узнать хорошо… более чем! Ежели уж втемяшилось ей в голову что – так и сделает, своего добьется, не мытьем, так катаньем. Не возьмешь собой – поедет сзади. Нет уж, пусть лучше на глазах, под присмотром. С другой стороны, и правда – короток будет путь, с такой-то красавицей, тем более – любимой.

Хильда, привстав, достала из стоявшего тут же, в княжеском шатре, сундука древнюю корону бургундов. Ничего особенно выдающегося – венец, как венец – золотой, стилизованный под венок римских триумфаторов. Работа, конечно, тонкая – варвары славились своим ювелирным искусством, значит, не такие уж были и варвары. Тончайшая золотая напайка – перегородками, меж ними – разноцветная эмаль изумительных по чистоте цветов – густо-синяя, небесно-голубая, изумрудная, желтая, красная. Жемчуг, драгоценные камни. Не граненые – гранить в те времена еще не умели, но все же – ценности необычайной.

Радомир хмыкнул: здесь, в этих глухих местах, куда большую ценность представлял хороший меч или хотя бы каравай заварного хлеба. Мягкий, душистый, с тонкой хрустящей корочкою. Ум-м…

– Ты чего слюни глотаешь? – осторожно положив венец обратно в сундук, Хильда закрыла крышку и посмотрела на мужа. – Есть хочешь уже? Так давай, поснидаем. Сейчас, я Раздану кликну…

– Подожди, – натянув тунику, князь поспешно обулся, словно бы вспомнив вдруг что-то важное. – Меня ведь ждать должны верные люди. С докладом пришли.

Красавица повела плечом:

– Это близнецы, что ли?

– Ну, – Рад почему-то замялся, не очень-то хотелось выказывать перед супругой свое доверие к столь сопленосому люду. – Они, да. А что? Ты их по пути видела?

– Видела… Ну-ка, помоги фибулу застегнуть… Застегнуть, я сказала, а не шею мне целовать… Да пусти же – щекотно! Не по пути видела, здесь уже.

– Здесь?

– У колодца близнецы ошивались, видать, к тебе навострились, да, меня увидев, раздумали, обождать решили. Вели – кликнут.

– Сам до колодца дойду, – откинув полог, Радомир посмотрел в небо. – Заодно прогуляюсь – денек-то эвон какой славный!

Глаза слепило яркое, но уже по-осеннему нежаркое солнышко, путалось средь желтевшей местами листвы, в березовых прядях. За березками, у колодца, улегшись на траву, терпеливо дожидались парни – Линь с Горшенею. Не просто так лежали, посматривали – не освободился ли князь, не покажется ли из шатра? Вот – увидели, показался.

Разом вскочив на ноги, близнецы помчались навстречу, шагов за десять перешли на спокойный шаг, а вот уже застыли почтительно, поклонились:

– К тебе, княже.

– Ну, доложите, – Рад уселся на ошкуренное бревно. – Слушаю вас внимательно.

Ничего страшного юные соглядатаи, как раз вернувшиеся с болота, слава богу, не сообщили. Никто из людей Гоеслава на здоровье не жаловался, все ходили бодрыми, а недавно вот, третьего дня, удачную охоту сладили. С охоты этой близнецы – как и обговорено было – кабанью голову привезли, окорок да тетерок без меры. Что и говорить, в дальних-то лесах дичь водилась. Не то, что здесь.

– Ну, и хорошо, что все там славно, – задумчиво покивал князь. Потом осмотрел близнецов внимательно, словно военкоматовский врач – призывников-новобранцев: – А сами-то вы как, отроки? Голова ль не болит, не кружится? Бессонницы да болей мышечных нет ли?

Близнята переглянулись, глазенками светлыми – не поймешь, серыми иль голубыми – разом хлопнули:

– Не, княже, ничего у нас не болит, все, слава Сварогу.

– Ну и ладненько. Болотник Борич, на княжну нашу похожий, а пуще того – сотоварищ его малой – тоже здоровы?

– Так мы б, князь, ежели что, сказали бы, знамо дело.

– Ладно. У излучины ничего этакого необычного не заметили? – так, между прочим, поинтересовался Рад.

Близнецы снова переглянулись, да так, что князь тут же что-то заподозрил, с чего это они промеж собой в гляделки играют? Наверное, наказ за сторожей болотной следить не выполнили, забыли.

– Не, господине наш, княже, не забыли, как можно? Просто… не знаем, как и сказать… да и говорить ли? Кой-что показалось… проверить бы надоть.

– Давайте, докладывайте! – всплеснул руками князь. – А насчет проверки – есть кому за вас думать. Что там вам показалось-то?

– Не нам – Горшене, вот – ему, – один из близнецов показал на другого. – Гунны ему у реки показались.

Услыхав про гуннов, Радомир сразу же насторожился – не хватало еще здесь этих разносчиков заразы! Грязных, немытых… Впрочем, большинство тех, кто именовал себя «гуннами», вовсе таковыми не были, являясь в большинстве своем германцами, словенами и даже греками. Просто, раз служили Аттиле-рэксу, так и звались – «гунны». Истинных-то, этнических, гуннов не так уж и много было. А вот они-то после смерти вождя и возвращались в свои степи! И несли с собой черную смерть. Из Европы – в Азию. Впрочем, первая волна уже должна бы пройти, укатиться далеко на восток, к Уралу. А вот вторая – от грызунов и прочих – снова должна вот-вот накатить… Ее бы пережить.

– Гунны, говорите?

– Горшеня так говорит, княже. Я-то сам сомневаюсь…

– Так, где ты, Горшеня, их видел?

Отрок шмыгнул носом:

– Не их самих, господине – следы конские. Линь пока со сторожею говорил, язм по бережку прошелся – вроде б как рыбки запромыслить малость. А сам-то глазами – зырк, зырк! Как ты наказывал, княже.

– Молодец, – похвалил Рад. – Ну, давай, давай, рассказывай дальше.

– Так вот, – ободренный похвалою, продолжил Горшеня. – У берега, за излучиной – следы копыт у водопоя.

– И только-то? С чего ты взял, что это именно гунны?

– Коней больно уж много, князь. У одних копыта в песок больше вдавлены, у других – меньше. Одни, значит, под всадниками кони, другие – пусты, заводные. У кого еще столько лошадей есть? Знамо – у гуннов.

Молодой человек уважительно взглянул на подростка – вот ведь, следопыт, все заприметил:

– И давно там эти гунны были?

– День, два назад, – уверенно отозвался Горшеня.

– А сторожа болотная о них докладывала?

Близнецы разом пожали плечами и так же разом – хором – ответили:

– Нет, господине.

Нет… Вот как, значит… значит… и что это значит-то? А то, что рыжебородый Гоемысл что-то себе на уме держит, с пришлыми гуннами какие-то шашни ведет… хорошо бы узнать – какие? И гуннов получше высмотреть – сколько их, куда податься решили? И – самое главное – нет ли средь них больных?

Радомир снова ощутил на своих плечах тяжкий груз ответственности за свой народ, свой род, свое племя. Именно так – за своих! Все эти люди – братец Истр, близнецы, все-все – были для него родными в самом первичном значении этого слова – родичами. И он, князь, должен был сделать для них все, именно к этому призывало некое внутреннее естество – то ли воля давно погибшего древнего богатыря, чье имя носил князь, то ли просто – зов крови. Все жители поселка – это был его народ, и молодой человек понимал, что другого – не будет. И от осознания этого как-то все меньше тянуло назад – туда, в начало двадцать первого века… Нет, все равно, тянуло, конечно… но уже куда меньше, нежели прежде. Может быть, потому что зов этот уравновесился зовом другим – все тем же зовом крови.

К концу сентября все полевые работы в поселке были наконец-то закончены. Хлеба сжаты и сметены в снопы, частью уже и высушены, обмолочены, морковь, репа, капуста, ожидая своего часа, наливались силой, нагуливал жирок на вольных выпасах скот, а в солодовнях поспевал ячменный солод. Все ждали праздника, ну а какой же праздник без пива?

Выстроили и частокол, сколотили ворота, осталось лишь углубить ров – ну да за этим дело не стало, работой сей можно было и в дождик, в ненастье, заняться, ништо. Вот покрыть крыши изб-полуземлянок торопились – успели, слава богам, повезло с погодой, сентябрь отстоял ведреный, теплый, а вот теперь, краснея кленовыми листьями, серебрясь поволокой летящих на ветру паутинок, приходил октябрь – месяц сытый, довольный, праздничный.

В начале октября и праздник – матери сырой земле поклониться, поблагодарить за урожай да засеять озимыми новое, только что распаханное поле. Пусть небольшое, да зато – первое. Еще по весне лес подсекли, без соков оставили, теперь вот – сожгли, пни выкорчевали, распахали, проборонили бороной-суковаткой. Великое дело – одной семье такое век не под силу, только общине – верви. Колхозу – как выражался про себя Радомир.

Всем «колхозом» и управились, распахали – теперь посеять только. Не просто так бросить семена в землю – был во всем этом таинственный сакральный смысл. Молодые пары и люди уже женатые, да и просто – юноши и девушки – совокуплялись на пару, перед посевом, чтобы дали боги матери-земле плодородную силу. Чтоб родило новое поле, чтоб дало урожай, чтоб ушел за горы, за моря голод.

По весне то же самое делали – на яровые – в честь Ярилы-бога тогда был праздник – ярилки, ну, а этот вот, осенний, по-разному назывался. Кто-то Семаргловым днем – древнее божество плодородия Семаргл считался охранителем побегов и злаков, кто-то называл Мокошицами – от страшненькой Мокоши-богини, так же как и Семаргл, дающей земле плодородие. Однако ж не только урожаю покровительствовала Мокошь, но и смерти. Богиня сыра земля – всяк в нее уходил, всякий мертвый. Уходил, чтобы возродиться вновь, как древний герой Радомир возродился много лет спустя в теле нынешнего молодого князя.

Для праздника принарядились всяк как мог. Чистые рубахи надели, в баньке вымылись, девушки в волосы разноцветные ленты вплели. Так и вышли на поле… Первым – князь со своей супругою, остальные почтительно остановились на краю, на меже, у самого леса.

Рад тоже остановился – как-то непривычно все было: расстеленное прямо на пашне полотно, разбросанное тут и там – чуть ли не копнами – мягкое сено. И сотни глаз – совсем рядом. Нет, в открытую-то, конечно, никто не смотрел, но по кустам жались, выглядывали – интересно было, а как там, у князя с княгинею? Хорошо ли стараются те во благо рода? Будет ли плодородной земля? Честно говоря, Рад чувствовал себя не в своей тарелке: как-то не мог вот так, на глазах…

А Хильда – ничего, видать, и у готов похожие обычаи имелись. Сбросив на копну белый плащ, расстегнула пояс, лукаво посматривая на мужа:

– Ну, что, помочь тебе раздеться, милый?

Рад с неожиданным смущением хмыкнул:

– Да уж как-нибудь сам…

– Тогда мне помоги, – улыбаясь, юная красавица задрала подол…

Князь наклонился, ухватил двумя пальцами тунику, осторожно стянул… Разделся и сам… так они и встали друг против друга – нагими. Правда, под тусклым осенним солнышком молодые люди стояли недолго – живо кинулись друг другу в объятия, упали на сено, на брошенный плащ…

Так вот, на поле, у всех на виду, целовали, любили друг друга до жара, до звона в ушах, до сладостных громких стонов, уносящихся ввысь, к журавлиным стаям. Любили без стеснения – некого было стесняться, да и незачем – все понимали – князь и супруга его делают очень важное для будущего урожая дело.

Наконец, утомленные, отпустили друг друга, немного полежали, глядя на медленно плывущие в голубых небесах облака. Встали… оделись…

И тут же на поле бросились остальные – юноши и девушки сбрасывали на ходу одежду, хохотали, предаваясь важному обряду любви.

Улыбаясь, Хильда подошла к лошади:

– Поеду в селение, прослежу, как готовится пир.

Князь махнул рукой:

– Да ну, милая – и без тебя приготовят.

– Сам знаешь – без хозяйского глазу – никак!

– Упрямица ты моя голубоглазая… Не обижайся. Уж, что есть – то есть. Я с тобой поеду!

– Нет! – жестко отозвалась юная княгиня. – Ты – князь! Ты должен быть сейчас среди людей. Обязан!

Рад пожал плечами – обязан, так обязан – женушке лучше знать, она ведь из этой эпохи, а он… он, уже и не поймешь, из какой, и там и сям – приблуда.

Помахав на прощанье супруге, князь, обходя тут и там занимавшихся любовью молодых людей, направился на опушку… тоже уже занятую. Да где хоть от стонов сладострастных спастись-то?

Усмехнувшись, князь спокойно перешагнул сплетенных парня и девушку. Самозабвенно занятые своим делом, те не обратили на идущего никакого внимания, а вот сам Радомир все же узнал в парне того самого болотника с локонами – Борича. Все правильно – сплочать надо народ, вот и позвали людей с острова. Тем более, эпидемиологическая обстановка там оказалась в полнейшей норме – Рад никогда не забывал ее мониторить через близнецов. Что ж, пусть молодежь радуется, пусть любит, тем более – дело-то важное: плодородия землицы-матери ради, ради жизни всей. Интересно, много ль с болота пришло? И как бы их невзначай расспросить насчет гуннов? Снова близнецов подключить… а они не здесь, случаем? Не должны бы – рано. Хотя – почему же рано? По здешним понятиям – в самый раз.

Нет, если уж кого и подключать – так лучше девушек, зря князь об этом не подумал раньше, из женщин-то самые лучшие агенты и получаются, если шпионским романам верить. Мата Хари и прочие. Впрочем, Мата Хари, кажется, кончила плохо – расстреляли.

– Господине… – Из-за кустов вышло юное создание, абсолютно нагое, с упругой грудью, золотистыми, рассыпающимися по сахарно-белым плечам, локонами и большими чудно-зелеными глазищами. – Сегодня праздник, господине… И я – на радость богам…

Обняв князя за плечи, прелестная нагая нимфа принялась крепко целовать его в губы, а потом, чуть прикрыв глаза, прошептала:

– Возьми меня, возьми…

В вопросах морали Радомир был стойкий оловянный солдатик… но все же, недостаточно стойким, чтобы отказать этому колдовскому созданию, русалке, зеленоглазой навии. Не следовало отказывать, тем более сейчас, при всем честном народе, не только нимфу обидишь – богов, а боги мстительны и обиды прощать не склонны.

Ах, какие у нее были руки… какие нежные… как они щекотали кожу… конечно, не так, как руки Хильды, но…но… но…

Не в силах более сдерживаться, молодой человек подхватил прелестницу на руки и, положив на траву, повалился сверху, не чувствуя уже ни стыда, ни запоздалого раскаяния. Да и чего было стыдиться-то? Этих зовущих розовых губ, открывающих ровные жемчужно-белые зубки? Стройных и крепких бедер? Солнечно-золотого водопада волос? Мягкого животика с темною ямочкою пупка?

Как и все здесь, князь просто отдался внезапно вспыхнувшей страсти, отдался истово и беззаветно, совершенно ни о чем уже не думая и ни о чем не тревожась. Только эти глаза – сияющие изумруды, это дыхание, эта светлая кожа… волосы… Ах!

– Тебе понравилось, милый?

А вот этого Радомир, честно говоря, не ожидал!

Обернулся, все еще сжимая в объятиях прелестницу:

– Хильда? Ты же…

– Есть важные новости, – как ни в чем не бывало, юная княгиня присела рядом на траву и, хлопнув прелестницу ладонью по бедру, бросила: – Гостослава, оставь нас.

Девушка, похоже, ничуточки не удивилась. Покорно поднялась, улыбнулась князю. Потом перевела взгляд на Хильду, вовсе не выглядевшую разъяренной от ревности женщиной:

– Так я пойду, госпожа?

– Иди, иди, Гостослава. Еще увидимся.

Девчонка ушла, растаяла за малиновыми кустами, за красно-желтыми кленами… словно неуловимая лесная нимфа.

Радомир растерянно моргнул:

– Ты что же, ее знаешь?

– Конечно, знаю, милый, – обняв князя, супруга поцеловала его в губы. – Конечно. Я ее для тебя и выбрала, подослала.

– Ты?!

– Конечно. Гостослава – славная и красивая девушка, а ты – князь, конунг. А у всякого достойного и славного конунга должно быть много жен, так уж заведено исстари.

Молодой человек отпрянул – слишком уж все это было как-то странно:

– Но я люблю только тебя!

– Я это знаю, милый. Но ты князь!

– Я христианин. И ты, между прочим – тоже.

– Да, так, – Хильда вдруг нахмурилась. – Мы сейчас не о том говорим, о, муж мой. Есть вещи куда важнее – за тем я сейчас и пришла, извини, ежели помешала.

– Что? – одеваясь, воскликнул князь. – Что же такое случилось?

Юная княгиня тотчас же приложила палец к губам:

– Не кричи, тс-с… Корона исчезла!

– Что?!

– Венец бургундов кто-то похитил, унес.

Глава 5

Осень 454 г. Южная лесостепь

Девы

Девчонка попалась приятная, миленькая – с теплой упругой грудью, трепетным плоским животиком и дивными бедрами, каких Боричу вообще никогда не приходилось раньше видеть. Да он и вообще, в силу возраста, мало имел дело с женщинами. И раньше-то мало, а уж теперь, когда от старого Келагастова рода остались, наверное, два человека – Борич да Гостой-братец. Остальные, кто к болотным прибился, в большинстве из Луговых Кулишей были, из Ардагастова рода, тянули слова, как вожак их, рыжебородый Гоеслав, сын Любожада. А кто не тянул – те вообще приблуды, непонятно, какого роду-племени, много, много таких бродяг развелось в последнее время – черная смерть никого не щадила. Вот и Борич с Гостоем – тоже бродяги, чего уж тут говорить. Странно все… Ведь еще всего-то одно лето назад род Келагаста считался одним из самых могучих, и земли их были – по всей округе, везде! За год все изменилось, кто-то – скорее всего, соседушки Доброгастовы – наслали из зависти черную смерть. Келагастовы люди стали болеть и вымерли быстро, один за другим, почти никого к весне не осталось. Борич с младшим братцем Гостоем всю зиму на дальней заимке провели – охотились, выживали, ждали себе на смену других молодых парней. Да так и не дождались зимой-то, а уж по весне и вовсе развезло все пути-дорожки, так, что и не пройти, пришлось снова ждать – покуда подсохнет. Вот тогда только – по первой зеленой траве – и двинули к своим, пришли… Лучше б не приходили! Хорошо, Ждамор, волхв, их на околице встретил, завернул – не ходили б вы, парни, в селище – мор там. Да и ко мне не подходите близко, не надо. Чуял, чуял старый жрец свою смертушку и на помощь богов уже не надеялся. Чернобог, Чернобог лютый – кто ж еще всех забрал-то? В наказание – слишком уж хорошо Келагастовы жили, а требы приносили жиденькие. Когда в последний раз Чернобога ублажили? Давно, давно, еще по осени, сбросили с обрыва на камни грязного мальчишку-раба. Ну, разве это дело? Вот бы – красавицу Айшу, Келагастову правнучку. Все равно ведь она Чернобогу досталась и шестнадцатую весну не встретила, умерла, как и все, от лютой смертии.

Ушел тогда старый волхв, а потом почти сразу и умер. Ну, об этом братья не знали – подались в леса, жить, как и жили. На старые места хотели вернуться, так там уже Доброгастовы – Радомира-князька люди. Наложили лапу, вражины, мх-х!!! Отомстить бы… Впрочем, отомстил уже.

– Что с тобой, вьюнош? – девчонка с тревогой взглянула на юного своего любовника.

Как и все, они улеглись прямо на поле, на соломе, свято чтя обычаи – ублажить Мокошь-мать, дать земле плодородную силу. Как и все… Вокруг слышались стоны, бегали, шутливо друг за дружкой гоняясь, нагие парни и девушки – благо день выдался солнечный, теплый, словно бы летом повеяло. Видать, подгадали боги.

– А? – Борич дернулся, отвлекся от своих мыслей, погладил девчонку по голове, поцеловал.

Миленькая попалась девчоночка, да красивенькая даже и в чем-то – забавная. Улыбалась смешно, и глаза у нее были разные: левый – синий, с густым зеленоватым отливом, правый же – темно-карий.

– Славная ты, – погладив девчонке грудь, искренне прошептал юноша.

Та вздохнула, потянулась сладостно:

– И ты – тоже славный. И праздник наш – да?

– Да.

– Знаешь, а я тебя поначалу не видела, хотя высматривала… ну кого-нибудь такого, с кем… с кем хорошо, – неожиданно призналась девушка. – Ты ведь уже потом пришел, после того, как князь с княгинею… да?

– Нет. Я там… давно за кустами стоял. Все не решался.

– А-а-а…

– Ну, что, пойдем, что ли, к столам? Давно уже есть охота.

– Изголодались вы на болоте, как я посмотрю.

Здесь же, недалеко, на опушке, были сколочены да накрыты столы. Свежий, караваями, хлебушек, просяная каша, мед, орехи, грибы, ягоды – без счета, а еще и дичь: жареные на углях куропатки, жаворонки, какие-то пичуги мелкие, но вкусные, утки, ягодами, чтоб тиной не пахли, сдобренные, ну и, конечно, – кабан. Окороки, грудина – все то, что от ночной требы осталось. Да и только что сваренное пиво – как же без него-то?

Славный будет пир. И людям хорошо, и богам приятно.

Борич так и сел на поваленное возле стола бревно – вместе с разноглазой девчонкою, звали ее, кстати, Очена. И все сели. По кружке пива во славу богов выпили, покушали, что послали боги, да песни запели. Хорошие песни, протяжные:

Ай, во поле росла березонька, одна-одинешенька,

А рядом – клен.

Песню эту Борич и раньше слыхал – в Келагастовом роде девки ее часто пели. А теперь вот эти, Радомира-князька, людишки – поют. Вот тати – песню, и ту украли, мало им земель!

Юноша поморщился – осознавать такое было неприятно.

– Что не так? – тут же шепнула на ухо Очена. – Пиво кислое? Или уточка жестковата.

– Славно все, отстань.

Ишь ты, как смотрит разноцветными своими глазищами. Следит, что ли? А что, если и вправду – следит?

Борич аж похолодел, но тут же с собою справился – не может такого быть, чтоб следила. Он ведь сам к ней подошел – первый.

А что, если все же… Нет, не должна. Не надо волноваться, трепетать – хорошо все сладится, что задумал, по добру. Сладилось уже… почти. За малым дело осталось. И тогда… И тогда Гостой-братец выживет, спасется от злой лихоманки, от которой пока что еще никто не уходил. А Гостой – уйдет. Так сказал дева. Можно ли ей верить? На этот счет у Борича даже и тени сомнения не возникало. Может, потому что дева так выглядела – такая не соврет, незачем, а может, знала она какой-то приворот, такой, что все ей верили безоглядно. Вот, как Борич. Да и как не поверить, коли Гостой-братец в стороже целую ночь в огнеманке трясся? А потом, когда подъехала дева, когда попросила… а юноша согласился… она ведь братишке снадобье какое-то дала, горькое, на плесень похожее. Борич тоже пробовал – дева сказал: и ты выпей. Выпил, едва не подавился – уж больно противно. Напоил бессильно лежавшего братца. Тот утром и ожил, заулыбался, а, когда сменщики с болота пришли, совсем здоровым выглядел. Борич в тот же день в дальнюю сторожу попросился – и был отпущен, еще бы, Луговые Кулиши всегда к Келагастовым с подозрением относились, видеть едва могли. Вот Гоемысл-вожак и обрадовался, услал с глаз подальше. Однако на праздник к Радомировым-Доброгастовым взял, а как не взять, когда Борич – лучший охотник и воин? Не возьми – что другие, даже сородичи-соплеменники, скажут? Вожаку без справедливости никак нельзя. Про то дело с побегом ведь так и не узнал никто. Спасибо братцу. Вот и взял Гоемысл Борича на праздник, не мог не взять. А уж тут…

Юноша улыбнулся, подвинув к себе плетеный жбан с пивом… и резко обернулся на шум. Подъехали, спешились, местный князек Радомир и с ним женка его, готка. Эх, могли ведь в болотине сгинуть! Вот и отомстилось бы за все… Хотя и так уже… почти. Осталось лишь поскорее отсюда выбраться. Нет, скоро нельзя – подозрительно.

Интересно, знают уже они или нет? Судя по озабоченному виду – знают. Озабоченный – он у князька Радомира вид, а у женки его – самый, что ни на есть, обычный. Готки, они коварные, умеют свои мысли скрывать.

Ну, знают. И что? Всех обыскивать будут? И пусть!

Борич неожиданно развеселился – пожалуйста, обыскивайте, что с него взять-то? Туника рваненькая да порты… из подола готки лыковой дратвой сшитые. Хорошо – иголка нашлась.

Нет, не стали обыскивать. Во главе стола уселись, князек здравицу произнес. Все разом выпили, загалдели. Потом кулачные бои устроили – один на один, стенка на стенку, Борич тоже участвовал, хоть и не был настроен, а куда денешься, когда вожак Гоемысл сам с бревна первым поднялся да махнул «болотным» рукой – пошли. В другое время Борич с удовольствием бы на кулачках помахался, а вот только ныне не об этом душа болела. Даже вот с девкой этой, Оченой. Не об удовольствии думал, не об угождении богам – о деле, ради которого сюда и явился. Не корысти личной ради – братца молодшенького от злой смерти спасти. Ведь обещала дева. А он, Борич, верил. Да и как не поверишь, коли на глазах все – брат-то оправился почти. Главное было дело, чтоб соглядатаи, парни одинаковые, близнята, Радомиром-князьком присланные, не учуяли, не увидали, что Гостой-братец – больной. А они именно-то и вынюхивали, Борич уж давно понял, как только первый раз явились близнята. Везде носы свои совали, один все возле Луговых Кулишей терся, другой – с другими. Выспрашивали, выглядывали… да так пристально… Гостой один раз кашлянул – так на него и вызверились! Словно волки на добычу. Слава богам, обошлось тогда. Сейчас бы еще обошлось. Борич так загадал – ежели обойдется, принести Сварожичам достойную жертву. Именно Сварожичам – Келагастовы испокон веков Сварога больше всего почитали, хотя и других уважали. А вот Доброгастовы больше верили Семарглу – или они просто Сварога так называли? А еще – Перуна-громовержца чтили, а Луговые Кулиши – бога-змея Велеса. Жертву… Вот, хотя б эту разноглазую девку. Очену.

– Очена-краса, а давай с тобой встречаться. Ты как?

Девчонка зарделась:

– Я бы с удовольствием. Вот только разрешит ли князюшко – он ведь в нашем роду старший. Батюшка-то мой да матушка в лихоманке сгорели, сгинули.

– Ну вот, – улыбнулся Борич. – Раз батюшки и матушки нет – так некого и спрашивать.

– Ага… А князь? Он же старший. К нему – и сватов.

Парень скривился: сватов! Ишь ты! А не рановато ли?

– Мы ж с тобой просто встретимся, посидим, поболтаем. А сватов – уж на следующую осень, лады?

– Лады… – Очена растянула пухлые губы – очень уж ей Борич нравился. Да и замуж выходить пора уже было, деток рожать – пятнадцатая весна, не шутка. Девки в те времена обычно годом, двумя ранее семью заводили. По родительскому веленью – а как же!

– У березы старой встретимся, – поглядывая на князя, продолжал нашептывать Борич. – Поутру, за поскотиной, знаешь то место?

– Ведаю. Только – не далече ли?

– От меня-то куда как дале. Ну, сговорились? – Борич приобнял девчонку, поцеловал в ушко.

Та и сомлела – много ли дурехе надо?

– Сговорились, согласна.

Сказала, а сама глазищами разноцветными – зырк. Видят ли подруженьки, с каким парнем она сейчас сидит? С кем на поле была, за кого замуж выйдет… ой, вот оно, счастье-то девичье! И славно как – сама. Сама себе жениха выбрала! Так редко бывало, почти что и никогда, обычно родители, родичи старшие молодых сговаривали, а тут… Так уж вышло, потому что время такое – злое. Вымерли почти все!

А подруженьки-то песню пели, глазами не пилькали:

Ой, соловей мой, соловей, соловушка,

Уж ты пой мне песню ласковую,

Песню ласковую да протяжнуюу-у-у!

Песня славная была, Очена ее тоже очень любила – подтянула заголосила:

– Соловей, соловушка-а-а-а!

А сама на подруг смотрела внимательно. Ага – вот Зветозара-Заринка взглядом стрельнула… а вот – Гостослава зеленоглазая повернула голову. А за ней и пухленькая Малгона – туда же. Всем интересно, однако ж, виду никто не показывает, мало ли, мол, с кем там эта Оченка шляется? Не шибко-то и охота знать.

Так вот себя девчонки держали, однако думали совершенно иначе. Очена это прекрасно знала – сама такою была. Смотрят, смотрят. Оценивают, кто-то даже завидует. А пусть!

Борич тоже, не будь дурен, заметил пущенные поющими девчонками взгляды. Заметил и встревожился – вот уж излишнее внимание нынче ему ни к чему было. Отсел торопливо… а потом и вовсе поднялся, шепнул Очене:

– Увидимся…

И ушел в ближний шалаш, что для гостей болотных тут же, на опушке, устроен был. Там и уснул.

Поутру только и проснулся, когда Гоемысл рыжебородый людей своих в обратный путь собирал. Не одни гости ушли – с близнятами, Радомир-князь их послал – так, сторожи проверить. Якобы! Борич-то хорошо знал, зачем эти парни посланы! И шел себе спокойненько, шагал, прядями золотыми на ветках любуясь. О брате думал – не обманула бы дева, вылечила.

А на следующий день, с дальней сторожи, пустился в обратный путь. Шел ходко, иногда и бежал даже, усталости не чувствуя. Ради брата все. Одни они от всего Келагастова рода остались. Одни… И ближе брата никого у Борича больше не было. Никого.

Пришел тайной тропою – здесь ведь его рода земли были, Келагастовы. Борич тут все стежки-дорожки знал, чужакам неведомые, – невдалеке от той самой опушки, от поля озимого, осмотрелся, нырнул в овражек, там, в кусточках мешочек припрятанный взял. Тяжелый. Не удержался, шагов на сто отойдя, зыркнул взглядом по сторонам, развязал котомку… На золоте, жемчуге, на драгоценных камнях солнце блеснуло. Засверкало эмалями разноцветными – небесно-голубой, густо-синей, красной… Борич невольно залюбовался, даже глаза прищурил от сияния нестерпимого. Так вот он какой, венец Аттилы-князя! Хорош.

Корона бургундов!

Венец горел, сиял тысячью осколками солнца, мириадами колдовских звезд бил по глазам, так, что сидевшая верхом на белом коне дева прищурила и без того узкие степные глаза. Улыбнулась устало, снова повторила приглушенным шепотом:

– Корона бургундов! Повелителя Аттилы венец. Что ж, воин, ты выполнил свое обещание. Не сомневайся, выполню и я свое.

Степная воительница в латах из бычьей кожи, в пурпурном римском плаще, с мечом на усыпанной жемчугом перевязи, она сейчас мысленно любовалась собой, гордая, как триста спартанцев разом. Стройная, смуглая, с длинными иссиня-черными волосами, связанными на макушке в пучок, дева нравилась многим. И была она из славного рода чистых гуннов, тех, кто следом за своим повелителем явились из дальних степей. Явились, чтоб заставить содрогнуться весь мир! И заставили. Мир содрогнулся, застыл в немом ужасе под копытами гуннских коней. И если б не черная смерть, если б не колдовство, если б не гнусная бургундка… Венец! Вот он, здесь, наконец-то в ее руках!

Как говорил херцог… м-м-м… Воительница наморщила лоб, пытаясь вспомнить латинскую поговорку, которыми так любил щеголять ее старый знакомый, некий Варимберт-херцог, да так и не вспомнила, рассмеялась, махнула рукой:

– Ты достоин награды, ант. Твой брат будет жить… Может быть, если будет на то воля богов или демонов.

Вторую часть фразы воительница произнесла по-гуннски, наверное, надеясь, что Борич ее не поймет. Он и не понял, однако насторожился, увидев, как скривили губы столпившиеся вокруг девы раскосые всадники. Сколько их было? Десяток, два… Или больше? Там, за порогами, тоже ржали кони. Значит – больше.

– Повелительница, – подъехав ближе, почтительно осведомился седоусый воин с изборожденным шрамами лицом. – Ты, в самом деле, собираешься отпустить этих парней живыми?

Дева чуть усмехнулась:

– Сначала не хотела, мой верный Хасдай… Но теперь – решила иначе.

– Позволь спросить – почему?

– Ты не помнишь? Я обещала!

– Но это – чужаки. Им можно обещать все… но ничего не делать. В том нет греха.

– Я знаю, верный Хасдай, – воительница погладила лошадь по гриве. – Только мне вот подумалось вдруг… Если тот парень, младший, излечится, то… Зачем мне терять свою славу?

– А ты собираешься вернуться в эти места?

– О-о-о! Увы, у нас не хватит сил на Константинополь! – весело расхохоталась дева. – И, кто знает, может быть, придется поселиться здесь. Варимберт-херцог как-то говорил… какой-то ромейской пословицей, я ее сейчас не вспомню, но смысл такой – зачем зря выбрасывать то, что, может быть, еще пригодится?

Хасдай покусал ус:

– Он не излечится, ты же знаешь!

– А вдруг? Моя бабушка ведь была колдуньей, известной по всей степи. А снадобье это – ее. Что морщишься?

– Больно уж оно мерзкое, даже на вид, – честно признался воин. – А пробовать я его ни за какие блага не стал бы. Моча демонов!

– Не моча, а плесень! – рассмеявшись, дева вновь посмотрела на стоявшего перед ней юношу с волосами светлыми, словно осенняя степь. – Эй, как там тебя… Борич. Ты выполнил все. Теперь приведи брата.

– Он здесь недалеко, госпожа, – юноша поклонился. – Ждет. Если хочешь, я его кликну.

Воительница махнула рукой:

– Давай, давай, кричи. Дам ему снадобье.

– Да, госпожа.

Борич повернулся и свистнул протяжно и громко, так, как немногие умеют свистеть. В ответ раздался такой же свист, и вот уже, выбравшись из кустов, предстал перед воительницей русоволосый мальчишка. Гостой…

– Ну, вот он, – воительница повернулась к старому воину. – Жив, здоров и весел. Как себя чувствуешь, парень? Вижу, ты твердо стоишь на ногах.

– Видать, помогло твое снадобье, госпожа, – с радостной улыбкой поклонился отрок.

– Ну, так бери еще… Слуги, дайте ему баклагу. Эта – последняя. Пей каждый день и помни мою доброту.

– Век буду помнить. Как и брат мой.

– Ну, все. Теперь я вас не задерживаю.

– Да возблагодарят тебя боги, славная госпожа!

Подростки упали на колени и, поцеловав землю возле копыт белого коня, поднялись и медленно пошли прочь, словно все еще не верили своему счастью.

Хасдой проводил их взглядом и недовольно потеребил левый ус:

– И все-таки их было бы куда лучше убить.

– Вспомни ромейскую поговорку! – поворачивая коня, громко рассмеялась дева.

– Ты ее и сама-то не помнишь, – следуя за ней, буркнул про себя старый воин. И тут же, что-то вспомнив, подогнал коня:

– Вчера тебя опять спрашивал жрец Влекумер, госпожа. Ну, тот, про кого я тебе говорил, наш старый соглядатай и друг. И друг друида Фримаска. Того, что был в Паннонии до последних дней повелителя.

Воительница с усмешкой обернулась:

– Влекумер? Ну, друиду-то он, может, и друг, а вот мне – сомневаюсь. Чего он вообще хочет?

– Поговорить с тобой, госпожа.

– Хм… – воительница задумалась, черные, как жженый уголь, глаза ее на миг посветлели. – Что ж – поговорить можно. Только недолго, у нас еще очень много дел.

Хасдой спрятал в усах торжествующую ухмылку – ну, вот, устроил-таки встречу, не зря Влекумер-волхв отсыпал ему вчера десяток серебряных римских монет – денариев.

– Волхв смиренно ждет тебя у старого дуба. Здесь рядом, я покажу путь.

Тонкие – боевыми настороженными луками – брови воительницы гневно полезли на лоб:

– Ах, мне еще к нему и ехать?! Что, сам-то жрец никак не мог прийти?

– Он хочет говорить с тобой тайно, моя госпожа, – поспешно пояснил старый воин. – По очень важному делу.

– По какому еще делу, не было у меня с ним никаких дел!

– Он сказал, дело связано с венцом повелителя, госпожа.

– С венцом?! – воительница от удивления взвила коня на дыбы. – Что ж ты раньше-то не сказал?! Едем! Немедленно едем.

Меж поросли юных дубков, окружавших старого патриарха, на поваленном бурей стволе сидел Влекумер-навий, счастливо избегнувший смерти от нетерпеливой стрелы княжича Истра, спрятавшийся, укрывшийся в непроходимым чащобах, в урочищах и продолжавший творить свои злые дела. Впрочем, жрец вовсе не считал их злыми. Просто всяк выживает, как может, тем более – сейчас.

Прищурившись, волхв посмотрел на солнышко, поморщился, пригладив растрепанную бородку, почесал большой крючковатый нос. Пора бы, пора бы уже и явиться этой надменной гордячке, степной девке, без которой в задуманном навием деле – никак. Пора, пора… неужели Хасдой-гунн – из тех, кто когда-то приезжал с Варимбертом и потом с Фримаском-жрецом – зря взял монеты? Хорошие ромейские монеты из чистого серебра. Неужели – зря? Денег, честно говоря, жрецу было жалко, но еще более он жалел сейчас о том, что не сможет использовать так вовремя подвернувшийся шанс – степную деву Саргану! Вдовицу-воительницу, степную красу, к которой некогда подумывал засылать сватов и сам сын повелителя Аттилы – Эллак!

Саргана… Противная, своенравная девка! В жертву Чернобогу бы ее принести – самое милое дело. Хотя нет, Чернобог таким подарком подавится, обидится еще старый, станет вредить.

Чу! Жрец встрепенулся, прислушался, приложив руку к уху. За деревьями явственно послышался стук копыт. А вот уже к дубу подъехала дева на белом коне… Саргана. Не слезая с седла, глянула на жреца:

– Ты, что ли, Влекумер-навий?

– Я, госпожа моя, – довольно улыбнулся волхв. – Садись вот, рядком, да поговорим ладком о делах наших… О венце, тобою добытом.

Спрыгнув наземь, Саргана сверкнула очами:

– Откуда ты знаешь, что венец у меня?

Волхв поспешно спрятал улыбку – вот и призналась! Вот и хорошо, вот и славненько. Подняв голову, отозвался уклончиво – слухами, мол, вся земля полнится.

Однако со степной воительницей такой разговор не прошел!

Ах, как она дернула губой, с каким презрением глянула на жреца – словно ушатом ледяной воды окатила. Надменно выпрямившись, бросила:

– Либо мы с тобой говорим, либо – нет. Я спросила – ты отвечаешь, а не как заяц в лесу, шмыгаешь.

– Хорошо, хорошо, – Влекумер согласно замахал руками. – В поселке Радомира-князя нынче большой раздрай, беспокойство… проведал я через своих верных людей – венец, недавно похищенный, ищут.

Саргана все так же надменно скривила губы:

– И что с того, что ищут? Причем здесь я?

– А кроме тебя, милая моя госпожа, никому он в этих лесах и не нужен! – Жрец поднялся на ноги и уже сказал строго: – Ладно, что нам с тобой в прятки играть, ходить вокруг да около? Так скажу – зря ты венец взяла, ничего у тебя с ним не выйдет.

– Но-но! Язык-то попридержи, пророк. Почему это не выйдет?

– А потому, милая, что, кто этот венец забрал – тому и возвращать, – веско промолвил навий. – А чтобы силу тебе взять и власть, для того кое-что сделать надо. Коли хочешь – скажу.

– Тебе-то какая радость мне добро делать?

– А я не только тебе – и себе делаю, – почесал бороду Влекумер. – Так уж велели боги, что дела у нас с тобой теперь – общие. Что тебе добро, то и мне. Потому можешь мне верить.

– Вот еще!

– А для того пойдем, поволхвуем, совета у богов спросим. И у моих… и у твоих. Что стоишь, красавица? – подойдя к дубу, насмешливо обернулся жрец. – Боишься?

– Я?!

Братья спустились по круче вниз и, пробежав под обрывом, остановились перевести дух. Младший, Гостой, осторожно выглянул из-за кустов:

– Никого, брате, не видно.

Борич покровительственно улыбнулся:

– Кого это ты там высматриваешь?

– Как кого? Гуннов. Вдруг они захотят нас убить? Я же знаю, ведь и ты за меня… венец…

– Тс-с! – старший брат испуганно оглянулся, тряхнул локонами. – Тише ты, глупень! Иной раз и у кустов уши есть.

– Но гунны…

– А гуннов мы, я думаю, не дождемся. Зачем их предводительнице нас убивать? Вот, если бы ты не выздоровел, валялся бы в лихоманке… тогда бы точно убили. Что смотришь? Не понимаешь, про что говорю?

Гостой похлопал ресницами:

– Нет.

– Ох, ты ж, горе мое, горюшко, – покачав головой, Борич взъерошил братишке волосы. – Думаешь, снадобье, плесень ту, что я тебя потчевал, воительница гуннская от сердца своего отрывала? Да нет же, не так.

– А как?

– Просто. Взяла да проверила – поможет тебе снадобье или нет. Помогло. Про то многие узнают, не сейчас, так чуть позже. Слухи пойдут… О том, что властительница гуннская с самой черной смертью воевать может! Чуешь, какая слава?

Младшой обрадованно закивал:

– Вот теперь понял.

– Ну, слава те, Сварог со Сварожичи. Дошло наконец. Так что не будут гунны нас убивать, сиди себе в стороже спокойно, братец.

– Сиди? – Гостой снова моргнул. – А ты что же?

– А у меня дело еще одно есть – с девой одной встречаюсь, – смущенно пояснил Борич. – Ну, помнишь, рассказывал про праздник.

– Да ты что-то мало рассказывал! – захохотал парнишка. – Какая она, та дева?

– Красивая, – юноша улыбнулся, совсем по-девичьи накрутив на палец кончик волос, – славная, глаза такие… разные.

– Разные?

– Ну да, один глаз – синий, с зеленью, а другой – темный, как болотная вода.

– Бывает же!

– Бывает, – Борич неожиданно вздохнул, горестно и тяжко и, немного помолчав, добавил: – На край света бы за такой пошел – очень уж она мне по нраву пришлась.

Гостой хлопнул в ладоши, подпрыгнул:

– Так и женись! Кто мешает?

– Слово я Сварожичам дал, – чуть слышно промолвил юноша. – Оно и мешает. Не моя теперь эта дева – их. И слово то сдержать надобно. За тем и иду… – Борич пригладил волосы и, мягко улыбнувшись брату, попросил: – Вот что, Гостоюшко, ты мне кинжалец свой дай…

Нехорошо было в княжьем шатре, нервно. Сам Радомир-князь мерил шагами брошенную под ноги кошму, рядом суетливо дергал руками Истр, что-то хотел сказать, да вот все никак не мог собраться с мыслями.

– Да хватит уже взад-вперед по шатру шляться! – не выдержав, прикрикнула на мужа Хильда.

Не только потому крикнула, что и в самом деле, надоело ей уже это брожение, нет – тут другая причина имелась. Юная княгиня чувствовала себя виноватой за то, что произошло на праздничном поле. За ту девчонку, зеленоглазую Гостославу, что подсунула мужу. Хотела как лучше, а получилось… Вроде бы все правильно делала – у славного конунга должно быть много жен, язычник он или христианин. Так повелось исстари… правда, отец Ингравд, священник из родного селения Хильды, вряд ли бы согласился с этим. Но то священник, а то – традиция, идущая с самой глубокой древности. Такая, как носить обереги – туники по подолу, вороту, запястьям затейливыми узорами вышивать. Не простые те узоры – священные, у каждого народа-племени разные. У готов – одни, у словен-антов – другие, в каждом роду-племени – свои. А у христиан, как отец Ингравд утверждал неустанно, один оберег – крест животворный святой! Один. И ничего другого быть не должно бы… а вот, было. Это в Риме, Александрии, Константинополе – больших христианнейших городах – традиции отмирали, а чуть подальше отъедешь – не надо и много – и пожалуйста, вот оно вам – у тех, кто гордо христианами себя именует, самое дикое язычество пышным цветом цветет: амулеты, знахари-колдуны, зодиаки поганые. И вот многоженство – тоже. Ну, как же древние традиции не соблюсти? Так и люди уважать не будут.

Но тут Радомир-князь не согласен был, заявил строго – я, мол, одну тебя люблю, ты одна у меня и будешь! Навсегда, навеки. Говорить нечего, лестно от того Хильде стало, но… традиции-то… как же с ними? Впрочем, сейчас не до того стало, и деву ту зеленоглазую, Гостославу, князь больше не вспоминал… Хотя, нет – вот, вспомнил.

– Девок всех надо созвать, ту же Гостославу, подружек ее. Вызнать – кто из них, где и когда гостей болотных видел? Может, кто с кем любился, потом пировал вместе…

Хильда тут же вскочила:

– Я вызнаю! Всех расспрошу.

– Подожди-ка, милая. Еще раз скажи, как ты пропажу обнаружила?

– Ну, как… – Юная княгинюшка повела плечом. – Я уже говорила. Побежала – ожерелье новое надеть, сунулась в сундук – смотрю, а венца-то и нет! Вчера только был, вместе ж с тобой, любый, смотрели.

Истр угрюмо кивнул:

– Похитили венец, и думать нечего. Болотники – они, они все!

– А зачем им? – Рад хмуро взглянул на братца.

– Нас позлить. Им и то – в радость.

Задумчиво покачав головой, князь отмахнулся:

– Не-ет, брате. Мыслю, не болотные это, а гунны.

– А гуннам зачем?

– Ну, братец, – не выдержав, перебила Хильда. – Это же их повелителя венец. Вернее – они так почему-то считают. Вор на воре сидит, вором погоняет! Не забывайте – Аттила-рэкс не зря ведь за бургундским венцом охотился… Как и его сородичи – нынче. Согласна, без гуннов тут не обошлося никак.

Выслушав супругу, Радомир удовлетворенно кивнул:

– Значит, гунны. Примем пока за рабочую версию.

– За что примем?

– За то, что так все и было, – терпеливо пояснил князь. – Гунны венец выкрали, только не сами, а… через тех же болотников. Или через кого-нибудь из наших. Через кого – вычислить надобно.

– Что, брате, сделать?

– Подумать.

Рад потер руки:

– Итак, для начала определимся по времени. Тебе слово, милая!

Хильда ничего нового к сказанному не добавила, разве что привела в порядок мысли и изложила все факты с толком, с чувством, с расстановкой. Про то, что неплохо бы сменить ожерелье, она вспомнила почти сразу, как рассталась с мужем… как подослала к нему зеленоглазую нимфу Гостославу. Вскочила на коня, прискакала – короны в сундуке уже не было. По прикидкам Рада, было тогда уже часа четыре, а то и все пять пополудни. Ночью корона еще лежала на своем месте и утром была… Последний раз князь был в шатре… м-м-м… часов в десять. А гости явились… Часа в два. Да, именно так, всем скопом с болота и приперлись – близнецы вместе с ними пришли, наблюдали внимательно. До двух часов наблюдали, потому как тут-то, в родных местах – зачем следить? Тогда получается, что примерно с двух до четырех-пяти часов у гостюшек – при желании – времечко на кражу имелось. Тем более, в поселке в это время сосем никто не оставался, даже воротная стража. Новые ворота были гостеприимно распахнуты настежь, ведь праздник же! Праздник.

Таким образом, выходило, что злоумышленникам – или злоумышленнику – не составляло большого труда пробраться (спокойно зайти!) в поселок, взять, что нужно, и столь же спокойно выйти. А почему короны у них потом не нашли – близнята смотрели внимательно, но ничего не увидели. А потому, что спрятали корону-то, притаили до времени где-то совсем рядом. А после, как все улеглось, вернулись, преспокойно забрав добычу. Кто бы мог так сделать? А все, кроме Луговых Кулишей – они здешние места не знают. Все же остальные, особенно – Келагастовы… Вот кого в первую очередь подозревать!

Всех девок так до вечера опросить и не удалось, кто где были. Одни на лугах, сено последнее добирали, другие по ягоды в лес ушли, третьи – на дальние выпасы. Что ж, кое от кого кое-какую информацию князю получить удалось. И довольно интересная картина вырисовывалась: у одной девы, Очены – из-за разного цвета очей так вот прозванной – дружок неожиданный высветился. Из гостей дружок, вьюнош с длинными серебристыми локонами. Девки-то его сразу заприметили – парень ликом приятный, этакий красавец.

Даже то приметили, что родинка у него у левого уха была – ма-ахонькая такая. Надо же – чего только девки у парней не заметят?

– А когда, когда он появился-то? – об этом князь уже спрашивал Гостославу.

Та, конечно, не помнила, еще бы… Нашел, кого спрашивать. Подружек ее надобно было теребить, подружек.

Потеребил и их, всех… да, пожалуй, что и всех. Одной – Светозаре-Заринке – уж до чего тот парнишка понравился, что с Оченой рядком за столом сидел, аж почти что до визга… Ну, до визга, конечно, не дошло дело – дева все ж в княжьем шатре сидела, а не на гулянки-целованки пришла, однако же – томление Заринка испытывала недюжинное, видное, как говорил страшина Дормидонт Кондратьевич, «наполовину вооруженным взглядом». Это он так очки свои прозывал. Заринка же о другом думала: о смазливом, с длинными серебристыми локонами, парне. Ох, как он ей понравился, прямо за душу взял, не хуже, чем подружку-соперницу Очену.

– Славный вьюнош, славный, такой красивенький, ах, – без тени смущения, совсем по-простецки, поведала князю Заринка – девушка, между прочим, тоже вся при всем: сероглазенькая, с темными, заплетенными в толстые косы, волосами.

– Я б и на ярилках с ним бы пошла, отбила бы у Очены – то-то тетеря пока бы расчухала – да жаль вот, не заприметила парня вовремя…

А вот это уже Рада сильно заинтересовало:

– Вовремя, говоришь, не приметила? А когда приметила?

– А как он только явился, так сразу же и приметила. Да он уже к Очене пошел – она там, у дальних кусточков, стояла, где к болоту тропа. И как отрок сей с той сторонушки появился – до сих пор в толк взять не могу!

А вот это уже близко! Совсем-совсем близехонько снаряды легли. Развивать успех надо!

Впрочем, Заринка уже, кажется, все что могла, рассказала, поведала. Дальше бред девчачий слушать – зря время терять. Оченку! Оченку сюда, пред княжьи очи!

А Оченки-то и не дозвались, как не искали. Девка-то, краса разноглазая, словно в воду канула. Говорят, по ягоды в лес ходила… да потом куда-то в луга пошла. Так, бочком-бочком – и отстала. Может, медведь ее на лугу задрал? Там малинник рядом, овсы старые – медведи такие места любят.

Медведь? Хм… Если только тот, что на двух ногах и со светлыми локонами. Что же он, девку-то – того? На тот свет спровадил? Зачем? За то, что случайно что-то узнала? Может быть, так. А может – и нет. Люди этой эпохи сильно отличались от современников Родиона – иначе говорили, иначе мыслили и воспринимали окружающий мир совершенно по-другому.

Покинув шатер, Радомир заглянул на двор Истра, позвал.

– Заходи в дом, брате, – любезно пригласил юноша. – Жена рада будет и я.

Князь покачал головой:

– Позже. Скажи-ка, братец, а где у Келагастовых капище было?

Подъехав к реке, Рад и его воины – с дюжину крепких парней – спешились, отпустив лошадей пастись, и князь невольно залюбовался окружающим видом – серебряной лентой реки с черным, далеко выступающим, мысом, окруженным круглыми, поросшими голубоватым мхом, валунами. Луг с бурой травой, за ним – лесочек. Редколесье – вязы, дубки, осина. На мысу одиноко клонила к воде желтые ветви береза, видимо, очень старая – высокая, с кряжистым толстым стволом. Красивое место.

– Вот здесь, князь, – подойдя, тихо промолвил один из воинов. – Келагастовы здесь требы творили – на мысу. Велесу-богу жертвы в воду кидали, Сварожичам.

– Вижу, – внимательно смотря по сторонам, Радомир обошел березу, спустился к реке… и замер.

В воде, меж валунами, что-то блеснуло… довольно-таки глубоко.

Князь быстро обернулся и махнул рукой:

– А ну-ка!

Двое парней, подбежав, живо скинули одежку, нырнули…

– Вот, княже!

Вынырнувший держал в руке найденный на дне нож. Зэковскую финку с наборной плексигласовой рукояткой.

– Осмотрите здесь все! – жестко приказал Радомир. – Каждый камень переверните, загляните под каждый куст.

Не стоило, наверное, и говорить – молодые дружинники и без того шарили вокруг со всем тщанием. Однако – впустую. Кроме финки больше ничего интересного на мысу не отыскалось, если не считать птичьих костей, монет да позеленевших от времени медных и бронзовых фибул, во множестве разбросанных у мощных корней березы. Священное дерево Келагастова рода, некогда могучего, многолюдного, а ныне – и очень быстро – сгинувшего от черной смерти.

– Княже! – крикнул один из парней из лесочка, что начинался сразу за лугом. – Браслетик нашел.

– Браслетик?

Медный, с узорочьем, девичий… ярко сиявший на солнце, вовсе не зеленый! Новый, можно сказать.

– А ну, поищите еще!

Воины проворно бросились исполнять приказание, видно было, что это дело им по душе и князь – по душе: высокий, сильный, плечистый, уверенный в себе и – самое главное – умный! Настоящий вождь, воин, с которым не пропадешь! Не то что юноша Истр, тот так… княжич. Когда еще заматереет, в силу войдет…

– Землю, землю копьями щупайте.

Минут двадцать, наверное, и прошло-то после начала поисков, когда слева, со стороны небольшого овражка, за ракитником, донесся крик.

Князь и остальные воины быстро пошли через заросли, спустились в овраг…

Оченка лежала там, как живая. Словно бы набегалась, устала да присела передохнуть, вытянув ноги и привалившись спиной к пологому склону. На голове – красно-желтый венок из кленовых листьев, на губах – светлая улыбка. Будто бы чего-то радостного ждала и так же вот радостно умерла – даже мертвые разноцветные глаза светились восторгом. А на платье, под сердцем, запеклась кровь.

– Легко ушла… – тихо сказал кто-то.

– Сволочь, – сжав кулаки, прошептал князь. – За что девчонку-то… Мирослав, Отнег, берите лошадей, скачите в селение. Пусть Истр соберет всю дружину, да быстрей.

– Будем искать Келагастовых, князь?

– Нет. Даже на болото не заедем. Гунны – вот наша цель! Домаш, Хотонег – пройдитесь по берегу. Встретите там близнецов – пусть идут сюда.

– Линя с Горшенею встретить? – уточнили парни.

Рад махнул рукой:

– Их. Пора бы братовьям явиться с докладом.

Близнецы и явились – первыми, а вот дружину пришлось подождать час-другой. Радомир даже попенял спешившемуся братцу:

– Долго, долго собираетесь, копуши. Эх, Дормидонта Кондратьевича, старшины, на вас нет. Устроил бы: сорок пять секунд подъем, взлет-посадка.

Княжич смущенно опустил голову:

– Дружины-то у нас толком и нет, брате. Все – смерды.

– Вот, плохо, что нет. Ничего, заживем побогаче – все будет. И дружина славная, и еще много чего. Да… – Рад скривился. – Там, в овраге, дева мертвая… наверное, видели уже. Схоронить бы по-людски. Домаш, Мирослав – займитесь.

На этот раз, однако, юные воины не торопились выполнять приказ. Стояли, мялись.

Радомир даже прикрикнул:

– Э, кому стоим? Что, опухли?

– Не можно ее хоронить, княже, – упрямо склонил голову Мирослав – коренастый и крепкий юноша с круглым курносым лицом. – Она же не просто так убита. Если б Мокоши ее хотели отдать – в землю бы закопали, Велесу-водяному – в реку бы кинули, Перуну или Семарглу – сожгли. А вот Сварогу – так оставили. Зверям лесным, птицам хищным – Сварожьим посланцам. Нет, не можно ее теперь трогать – Сварога гневить.

Князь исподлобья оглядел своих. Похоже, все – даже братишка Истр – были абсолютно согласны с Мирославом. Пришлось согласиться. В вопросах языческой религии Рад, честно говоря «плавал», а его дружинники, молодые – даже совсем юные – парни, наоборот, всем этим и жили.

Нет, Радомир все же как-то пытался разобраться со всеми местными богами, но после махнул рукой. В учебнике истории были описаны совершенно конкретные боги – тот же Сварог, Мокошь, Перун, Велес. Однако на самом-то деле все было далеко не так однозначно, по сути, в каждом племени имелись свои боги – свой Сварог, своя Мокошь, Перун. И Сварог – или Семаргл – одного племени мог сильно отличаться от божества другого. Разнилось и почитание, и обряды, боги были локальны.

– Ладно, – подумав, угрюмо кивнул князь. – Поступайте, как знаете. Жаль девчонку…

– Жаль? – искренне удивился Истр. – Не надо ее жалеть, брате. У Очены судьба завидная! И нам с этой девицей повезло – есть теперь своя заступница у Сварожичей.

Рад посмотрел в небо:

– Ну да, ну да… Мата Хари. Отдохнули?

– Да, князь.

– Тогда – по коням и в путь.

Конных не так и много было, всего-то чуть больше дюжины, остальные – пеши. Лошадь дорого стоила, дорого и обходилась, даже неприхотливая гуннская лошадка, а других здесь и не водилось. Лошадям на зиму и овес нужен – сей, выращивай, жни, да и ячменя с пшеничкой неплохо бы к овсу добавить, иначе любой конь копыта отбросит за зиму. Берегли лошадей, ценили, пахали на быках, их и запрягали в возы, ездили. А лошадка – вот, в бою вещь незаменимая, особенно, когда надо кого-то преследовать, догонять.

Указывая путь, впереди шли-бежали разведчики – Линь да Горшеня. Оба – важные до невозможности, гордые порученным делом. За ними – всадники во главе с князем и княжичем. Радомир держался в седле уверенно, привык, да и учителя раньше еще попались хорошие, тот же гунн Миусс, вечно невозмутимый, забавно строивший речь и чем-то похожий на индейца. Где-то он теперь? Жив ли? Да-а… иных уж нет, а те далече. Умер – на охоте убит – Тужир, хороший друг, славный певун-парень; отправился на тот свет и староста Доброгаст, названый отец Рада. Сгорели в лихоманке от черной смертушки Ирман, дурачок-здоровячок Муму, старосты Межамир, Витенег, Сдислав. Да слов перечислить не хватит, земля им всем пухом… или как у язычников говорить положено? Кто-то сгинул, кого-то судьба разбросала, как Скорьку Заячьи Уши. Пришлось оставить его раненого в Галлии, не вынес бы парень переход. Выжил ли? Выходила ли его юная послушница Керновия? Из соплеменников Серый Карась с Горностом при Аттиле были. Но это не друзья – враги скорее. Перебежчики! Кого еще из друзей вспомнить? Разве что бесшабашных лохматых парней-данов, Готбольда и Раксу? Они к соседушкам готам податься хотели, к Хукбольду, Видибальду, Фрезу. Живы ли они? Чума никого не щадила.

Лохматый Линь… или Горшеня, выскочив из кустов, бросился к Радомиру.

– Впереди гунны, князь!

Придержав коня, Рад поднял руку:

– Приготовьте оружие. Линь, гунны далеко?

– Я – Горшеня, княже. А гунны – рядом, во-он на том холме, на опушке.

– И много их?

– Один… Одна…

– Одна?

– Да. Женщина верхом на вороном коне. Лицо у нее злое, и меч при ней – воительница! – подросток похлопал глазами. – Мы и сами с братцем удивились. Все вокруг обшарили – нигде больше никого! Может, за холмом таятся? Или вообще ушли за реку?

– Проверьте! Всем остальным окружить холм и ждать. Истр, остаешься за старшего.

Юноша дернул поводья:

– А ты, брат?

– А я посмотрю, что там за дева на вороном коне?

– Один?!

– Но ведь и она одна, братец.

Женщина заметила Радомира еще издали, однако не отреагировала на появление князя никак. Ни один мускул не дрогнул на ее надменном скуластом лице, довольно, кстати, красивом, но то была красота разящего меча, красота окровавленной секиры, летящей беспощадно стрелы – красота смерти!

Поджарая, тонкая в талии, и – видно – очень выносливая, жилистая. Матово-смуглое лицо, черные, как смоль, волосы собраны на макушке в пучок. Миндалевидные, вытянутые к вискам, глаза, темные, как низкое, над ночной степью, небо. Изящные – выгнутыми луками – брови, надменная улыбка на тонких губах. Красивая женщина… что-то в ней такое есть… демоническое, что ли? Этакая дама треф из колоды атласных карт. А он, Рад, тогда кто? Червонный король? Или тоже – трефовый?

– Будь здрава, дева степей. Кого-то ждешь?

Дева наконец соизволила обратить внимание на князя:

– Ты – Радомир, властелин Доброгастова рода?

– Так.

– Я знаю, зачем ты явился. То, что тебе нужно, у меня. Возьми!

Повернувшись в седле, воительница вытащила из переметной сумы… украденную корону, волшебный венец бургундов! В золоте и драгоценных камнях отразилось осеннее солнце.

– Бери же! – всадница протянула князю венец.

Тот взял… не очень-то и благоговейно – корона, как корона, видали в музеях и покрасивей.

– Ее выкрали для тебя, – негромко произнес князь. – Но почему ты решила ее…

– Я не могу одна, – дева дернула шеей и вдруг неожиданно улыбнулась. – Кто взял венец, тот и должен его вернуть. Спасти всех от лютой и черной смерти.

– Вот уж, поистине, верные слова!

– Не только слова, но и помощь. Я поеду с тобой в Паннонию, князь. Я знаю, как отыскать могилу великого повелителя Аттилы.

Глава 6

Зима 454 г. Поднепровье

Кровь на снегу

Кое-где, под обрывами, уже намело сугробы, а на полях да в лесах снег лег еще неуверенно, тонко, в иных местах его и вообще не было, лишь грустно клонились к чернеющей, схваченной морозцем, земле редкие желтые травинки. Рябины в этом году уродилось много, она и сейчас еще краснела меж серых, с давно облетевшими листьями, веток, не до конца склеванная синицами да снегирями. Вкусная рябинка, подмороженная, сладкая! Сам князь не побрезговал – протянул руку с лошади, сорвал, кинул в рот горсть алых ягод.

– Вкусно, милый? – мягко засмеялась жена.

Рад тоже улыбнулся:

– Хочешь?

– Наелась уже.

– Ну, как скажешь.

Молодой человек подогнал коня, нагоняя ехавший впереди обоз – сани-волокуши с дорожными припасами да шатрами. Даже дрова – и те с собою везли, так, на всякий случай – леса скоро заканчивались и до самого Данапра-реки тянулись бескрайние степи. Самый главный участок пути – вот он, здесь, самый трудный – плоско, голо, а потом, ближе к реке, утесы пойдут и нет никакой дороги. Впрочем, волокушам, собственно, никакой особой дороги и не нужно. Ориентировались по солнышку, слава Господу, с погодою пока что везло – дни стояли ровные, морозные, с солнышком. Словно ворожил кто. А может, и ворожил – Радомир не раз уже замечал, как дева-воительница Саргана, уединившись со своими гуннами, жгла костер, бросая в него какие-то непонятные корешки да травы. Колдовала, вестимо, скорее всего – на погоду да на добрый путь. Что и говорить – помогали узкоглазые гуннские боги.

Саргана. К удивлению князя, воительница неожиданно встала на сторону Хильды, настояла, чтоб взяли княгиню с собой, чего очень уж не хотелось Раду. Брать супругу в столь дальний и полный опасностей путь? Да нет же! Не стоило. Лучше уж оставалась бы здесь, в селении, под присмотром княжича-братца Истра. Истр, кстати, и не думал в поход проситься, хотя по глазам было видно – хочется, очень хочется! Поход для витязя – это и добыча, и слава, ну, а не повезет – так славная смерть, что тоже немало. Хотелось, хотелось княжичу помахать всласть мечом, но… Уже не мальчик был, входил в достойный возраст, понимал – ежели старший брат, князь, уходит, младшой – на его место встать должен. Людьми же кто-то управлять должен, тем более – в такое трудное и опасное время. Опасно было везде – по лесам да по дорожкам рыскали после развала державы Аттилы самые гнусные и дикие орды. Кого только не было – гунны, готы, гепиды, герулы, словене… Все, согнанные со своих мест волею непобедимого гуннского повелителя, ныне, утратив цель, со все возрастающей неудержимой силой предались грабежам и разврату. Если, правда, находилось, кого грабить. Выжигали целые селения, редкая деревенька в две-три хижины могла уцелеть где-нибудь на отшибе, в лесу. Но вовсе не это было самое страшное – гуннские бродячие орды несли с собой черную смерть, от которой никому не было спасения. От чумы бежали – чуму же и прихватили с собой. Гнили заживо, умирали на ходу, падая с коней в снег. Еще хорошо, что с наступлением холодов попрятались по своим норам суслики, сурки, мыши… как написано в книжке доктора Юры (а Рад ее прихватил с собой), основные носители чумного микроба.

К зиме вроде затихло все – кому не повезло, тот вымер, ну а оставшиеся… оставшиеся ждали весны, когда очнувшиеся от зимних томлений грызуны снова начнут свое черное дело. И, спрашивается, кому больше везло? Тем, кто уже умер, иль тем, кому еще только предстояло мучиться, испытав горестную безысходность смерти.

Путь был труден, тяжел, и это еще сейчас, по зиме, когда мороз сковал многичисленные речушки, озера, болота – летом здесь вообще никакого пути не было, до самой степи. Степью вот уже ехали и сейчас, и там тоже хватало своих сложностей – с дровами, с удобными для отдыха местами, с вьюгой-пургой. С теми же гуннами. Правда, сейчас путники держались куда севернее обычных гуннских путей – князь намеревался заглянуть в селение готов, то самое, где родилась Хильда. Отдохнуть, пообщаться со священником, отцом Ингравдом, укрепить дружину славными воинами Хукбольда-хевдинга, старого своего друга. Да, готские витязи сейчас были бы в самый раз! Из Доброгастова рода Радомир взял чуть больше пары дюжины человек (или полсорока, как считали словене), немного, но кого-то нужно было оставить и Истру, охотиться, защищать селение – мало ли что? Сопровождавших Саргану гуннов было в два раза меньше, им князь не очень-то доверял, строго-настрого наказав близнецам, Горшене с Линем, смотреть за степняками в оба. Хотя, Бог миловал, пока что попутчики вели себя пристойно, да их не особо и заметно-то было – держались себе на особицу, однако ж от боевых дежурств не отказывались, а, когда нужно, безропотно ехали на своих лошаденках впереди – торили дорогу. Словене, конечно, в большинстве шли пешком – откуда коней-то взять? Князю да княгинюшке раздобыли, остальных – в волокуши запрягли, вот и все. Продвигались, не шибко спеша, но и не телепались, по прикидкам Рада, километров двадцать, а то и двадцать пять в день делали, что даже для римских легионов – неплохо.

Отдохнув у готов и прихватив с собой их воинов, князь намеревался дойти до Данапра-реки и затем, от порогов, повернуть на север, так и подняться вверх по течению, по льду, до славного города Данпарстада – признанной столицы отсготов. Уж там, с попутным купеческим караваном отправиться по валашскому пути в Дакию и через нее – в Паннонию, которые формально считались римскими провинциями и подчинялись императору Валентиниану, но, по сути, давно уже управлялись сами по себе. Одним из таких «конкурсных управляющих» и был в свое время Аттила. Не так уж и давно. Где-то в тех местах, в Паннонии, грозный повелитель гуннов и обрел свое последнее пристанище на дне широкой реки, никто не знал – какой? Дуная-Данубия, Тисы, Савы? Впрочем, Саргана что-то об этом проведала и держала себя довольно уверенно, стойко перенося все трудности и тяготы пути и, кстати, ничуть не выпендриваясь, хотя, признаться, Радомир чего-то подобного опасался. Ан, нет – никаких проблем с воительницей и ее гуннами не возникало. Правда, грозная гуннская дева иногда посматривала на князя так… та-ак! Сверкала степными своими глазищами, черными, как непроглядный бархат южных ночей, посматривала… Как когда-то та же Катерина Олеговна, учительница, с которой Родион… Ну, то дело прошлое.

Для бывалого туриста Рада сей зимний поход тоже не представлял особой трудности – хаживали когда-то в Хибины, знаем! Как снег раскопать-вытоптать, костерок развести – все пройдено, и не раз.

Поворошив длинной палкой тлеющие угли костра, молодой человек вспомнил друзей туристов – да и как было не вспомнить? Дядю Мишу – «Валентиныча», забавную девчонку Валю, ту же Катерину Олеговну – ту еще туристку, заядлую, ребят. Как сидели вот так же, в снегу, у костра, пели под гитару песни. Митяева, Визбора, Окуджаву – их Валентиныч любил. Родион, правда, предпочел бы репертуар пожестче, типа «Наив» или хотя бы «Арию», но тоже подпевал, слушал.

Нелегко приходилась в Хибинах, особенно, когда в первый раз. И стертые в кровь ноги, и засыпанная лыжня, и злой ветер в лицо. А за плечами – тяжелый рюкзак, а впереди – перевал, и до отдыха еще о-очень и очень долго. Ничего, все равно шли. Падали, поднимались, смеялись над собой, уматывались так, что казалось, и не встанешь. А вечером, разбив палатку-шатер, все равно пели песни. Рад и сейчас затянул вполголоса ту, которую более-менее помнил:

Изгиб гитары желтый ты обнимешь нежно…

Даже слезы на глаза навернулись, подумалось вдруг – неужели этого никогда больше уже не будет? Палаток, воткнутых в снег лыж, тихого гитарного перебора… Чьи это воспоминания теперь? Его, Радомира… или того, Родиона, что остался в больнице с загипсованною ногой? И кто он, Рад, такой? Господи, знать бы!

– Не спишь? – выбралась из шатра Хильда. Смешная – закутанная в волчью доху, хотя и не очень-то холодно сейчас было, тем более здесь, у костра. – А, мягко, – подойдя ближе, княгинюшка бросила доху в снег, уселась, протянув к огню руки.

Радомир тут же перебрался к супруге, обнял за плечи:

– Замерзла, милая?

– Так…

– А и в правду – мягко.

– Чем на голом снегу-то сидеть!

– Так не на голом – на пенке… ну, дощечку подложил.

Волна нежности накатила на Радомира, поднялось из груди что-то доброе, домашнее, теплое. Хильда… Единственная, кто знает о нем все! Или – почти все, многое. Родная.

– Ты что так смотришь? – повернув голову, прошептала супруга. В блестящих глазах ее отразились оранжевые сполохи пламени – костер-то разгорелся, Рад подкинул полешков.

– Люблю тебя.

– Я тоже…

Жаркий поцелуй… Треск костра. И чьи-то осторожные шаги сзади. Радомир даже головы не повернул, знал – чужие здесь не ходят. Правда, все равно, любопытно было – кого это принесла нелегкая в столь поздний час? Сменившийся часовой решил погреться? Так, вроде бы не время еще. Хотя…

– Не помешаю, князь?

Саргана сбросила плащ и, не дожидаясь ответа, уселась напротив супругов.

– Тоже сон не идет? – вскинула глаза Хильда.

Воительница повела плечом:

– Скучно. Даже поговорить не с кем. Мои парни – дети степей, с ними не очень-то поболтаешь. А хочется!

Кто бы спорил. Вообще-то, понять деву можно – дни напролет все со своими гуннами, молчаливыми, как индейцы – слова лишнего клещами не вытащишь. Хотя не все гунны такие, далеко не все. Вот хотя бы Миусс – очень уж поболтать любит… или любил? Кто знает, где он сейчас?

– В Паннонии, верно, я и останусь, – вскинув голову, Саргана взглянула на бесчисленные россыпи звезд. – Там тоже степи. Как у нас, дома. И есть большие и богатые города, так что, если вдруг станет скучно… – не докончив фразу, воительница негромко рассмеялась.

Размякла, даже как-то роднее стала, что ли. Ни надменного взгляда, ни гонора… Просто обычная девчонка, пусть и раскосая. Степная красавица. Интересно, сколько ей лет? Наверное, где-то двадцать пять, а может, и того меньше – женщины в эти времена старились рано. Хотя – Саргана все ж не простолюдинка, а гуннская княжна. Или как там у них называется – каганша?

Хильда насадила на кончик копья горбушку, поджарила над костром, разломив, протянула кусочек гостье:

– Будешь?

– Давай… Ум-м – вкусно, – захрустев корочкой, воительница снова подняла глаза к небу. – У-у-у, сколько звезд. В степи всегда так… звездно. Одна, две, три… юкси, какси, колми… много.

Радомир вздрогнул – чего это Саргана по-фински заговорила? Хотя нет – это же гуннский. А гунны – тюрки? Или все-таки угро-финны? Кто знает. Судя по языку – финны. Кстати, венгры – будущие венгры – тоже какая-то угро-финско-тюркская смесь, даже страну их называли Хунгария – от «хунну» – гунны. Ну, плюс потом – через несколько сотен лет – и половцы-тюрки добавились. Оттого и язык такой у венгров-мадьяр – непонятный и явно не европейский. А вот с финским – схож, еще бы…

– У меня муж когда-то был, – неожиданно улыбнулась Саргана. – Очень знатный человек и великий воин. Погиб на Каталаунских полях, в Галлии.

– Я помню это сражение, – тихо промолвил Рад.

Битву-то он, конечно, помнил – сам же в ней и участвовал, едва не погиб. А вот мужа Сарганы… много там гуннов было, и знатных, и простых. Германцев, конечно, куда больше. С обеих сторон.

– Второй муж тоже был богат и знатен, наполовину – ромей, нас Варимберт-херцог знакомил. Тот тоже умер, не Варимберт, – супруг. От черной смерти сгнил. А я вот, спаслась… наверное, благодаря бабке – та знатной колдуньей была, на всю степь славной. Ты что дрожишь, княгиня?

– Зябко, – Хильда поежилась, и князь заботливо прикрыл супругу краем дохи.

– Сам Эллак, сын повелителя, ко мне сватался, – прикрыв глаза, продолжала воительница – видно, приятно ей было поговорить, бывает. Особенно – в дальнем походе.

Радомир поворошил угли:

– Подбросить, что ли, дров?

– Поберег бы, путь длинный, – тихо произнесла гуннская дева… Дева? Уж лучше сказать – вдова!

– Ничего, у друзей-готов дровишками разживемся, – швырнув в огонь пару поленьев, негромко рассмеялся князь.

Воительница скривила губы:

– Все ж таки надумал заехать?

– У меня слишком мало воинов. Там и наберу. Да и людям неплохо бы отдохнуть. Поход – походом, а возвращаться домой всегда приятно.

– Домой?

– Для моей супруги там когда-то был дом. Верно, милая?

Хильда кивнула и снова зябко поежилась – да что с ней такое? Простудилась или… Нет вроде нормально все – сверкнув глазами, юная княгиня заинтересованно повернулась к Саргане:

– Что ж за Эллака не вышла? Не сладилось?

– Не захотела! Эллак – своенравный и гордый, и я – точно такая же, – похоже, что вполне искренне призналась воительница. – Что хорошего бы у нас получилось? Ничего. Тем более, вдова – все ж таки свободная женщина… а выйдешь замуж – придется подчиняться мужу, ведь так?

Князь посмотрел на супругу:

– Не больно-то она мне и подчиняется. Захотела поехать – поехала.

– И правильно сделала, – серьезно отозвалась молодая вдова. – Дело у нас слишком важное, и только вы – вместе – можете его сладить. Уж поверьте, я знаю, что говорю.

– Да мы верим, – кашлянула, прикрыв рот рукой, Хильда.

С тревогой взглянув на супругу, Радомир спросил про Варимберта. Давно уже не видал херцога, тоже интересно было бы знать – что с ним? Пройдоха тот еще, нет Аттилы, так наверняка к какому-нибудь государю прибился. Если не помер от чумы.

– Про Варимберта не ведаю, – покачала головою Саргана. – Но херцог из тех людей, что своего не упустят. Если не умер, значит, живет, и живет неплохо. К ромеям вполне мог податься – знакомых у него там хватит.

– А могила… – Хильда натянула доху на ноги. – То, что мы ищем. Ты точно знаешь, где он?

– Я знаю тех, кто знает, – уклончиво отозвалась вдова.

На том их беседа закончилась – княгинюшке вдруг захотелось спать, и князь ушел вслед за нею, обнимая супругу за плечи.

Саргана задумчиво посмотрела им вслед, усмехнулась и тоже ушла, отправилась к своим гуннам – те всегда разбивали бивуак на особицу.

Потрескивая, догорал костер. Где-то недалеко, судя по довольному рычанию и вою, загнали добычу волки. В черном холодном небе сверкал серебром молодой месяц в окружении таких же сияющих звезд.

К селению готов подъехали по замерзшей реке, весело, с гиканьем – к заклятым друзьям явились, а князь – так, еще через Хильду – к сородичам. Ничего, казалось, не изменилось в селении – тот же ров, те же стены, те же длинные дома – заснеженные, вросшие в землю, они тянулись друг против друга большими сугробами.

– Что-то не так здесь, князь! – подъехав, подозрительно скривила губы Саргана. – Ворота вон, похоже, что и не заперты.

Рад всмотрелся, насколько это было возможно. С утра поднявшийся ветер принес серые тучи, замел, забуранил поземкою да мелким – крупою – снегом.

– Ворота, как ворота – настежь же не распахнуты!

– Но и, как следует, не заперты – вон, посмотри – щель. Да и стражей не видно, ни на башнях, ни у ворот.

– Так снег же!

– Я, князь, хорошо и в снегу вижу.

Кто б сомневался…

Однако что-то тут и вправду не так. Действительно, безлюдье какое-то: детишки с горки не катаются, не кричат, бабы готские у проруби не судачат, мужиков тоже не видно. Ну, мужики – те и на охоте могли быть, а вот бабы, детишки – где? И ворота…

Ехавший впереди гунн, оглянувшись на свою госпожу, спешился и потянул тяжелую створку. Та со скрипом открылась… Да-а, на засовец-то ворота не заложили. Почему? Лень было? Или тут что-то другое, гораздо более худшее?

Все в поселке словно бы вымерло – ни единой живой уши, даже собаки – и те не лаяли.

– Человек! – склонившись над небольшим сугробцем, воскликнул идущий впереди гунн.

Князь подошел ближе: труп! Замерзший, скрюченный… Похоже, он вышел из дому – во-он, распахнута дверь – да так и упал без сил.

– Проверим дом, князь?

– Проверим все дома, – Радомир махнул рукой. – Только не вздумайте трогать мертвых, даже близко к ним не подходите… если они там есть.

Они там были! Полусгнившие замерзшие трупы… целыми домами, лежали в проходах меж нарами, согнувшись, приткнулись по углам, а какая-то старая женщина лежала прямо поперек очага. Видать, готовила какое-то варево.

Нет, поселок вовсе не был безлюдным, каким показался издали. Это было селение мертвецов, город умерших.

– В том доме то же самое, князь! – подбежав, доложил кто-то из близнецов. – Одни мертвяки.

– И там – они же. Лежат… мертвее мертвого.

Все ж таки, как хорошо, что сейчас стояла зима. Можно было представить, сколь тошнотворный запах царил бы здесь летом. Да летом и микробы летали бы… наверное, если они умеют летать, что, конечно, вряд ли, но тем не менее. Да-а… хорошо, что зима.

Радомир повернул голову:

– Что, совсем никого в живых нет?

– Похоже, совсем никого, княже.

– Жа-аль…

Князь сплюнул под ноги, переступил через валявшийся у порога труп и вдруг услыхал какой-то резкий звук:

– Бам-м!

И вот – снова:

– Бам-м!!!

Колокол! Кто-то ударил в колокол. А где тут может быть колокол? Наверное, у кладбища, под горой.

Вскочив на коня, Рад махнул рукой:

– Едем!

Взялись наметом, проскочив горушку, остановились у редких сосен, росших вокруг обложенного камнями кладбища с рядами могил. Отсготы вот уже сотню лет, как были христианами, с тех пор и хоронили по-христиански умерших, лишь вождей, по древней традиции, сжигали, насыпав высокий курган.

– Бам-м!!!

Вот снова – колокол, на этот раз звук слышался уже совсем близко.

– Бам-м!!!

Часовенка! Небольшая, сложенная из серых бревен, она пряталась на самом краю кладбища, за черноталом и старой раскидистой ветлой. Рядом, у входа, был вкопан столб с перекладиной, на которой и висел небольшой колокол, попавший сюда бог весть какими путями. Быть может, с гуннами – с какого-нибудь разграбленного галльского или североиталийского прихода, а может, и сами отлили – готские кузнецы славились своим искусством повсюду.

Около столба стоял высокий и худой человек в длинной сермяжной хламиде, с непокрытой головой. Стоял, что-то шептал про себя и звонил… Даже чужаков не увидел, пока Радомир, спешившись и приказав своим воинам ждать в отдалении, не подошел совсем близко:

– Здравствуй, отец Ингравд.

– Здравствуй, путник, – священник обернулся – все то же бритое лицо, разве что, куда как изможденнее, нежели во время их с князем последней встречи, а это было… ну, верно, года два назад. Сколько всего с тех пор случилось!

– Что здесь случилось, отче? Где все?

– Радомир-конунг, – наконец-то священник узнал собеседника, правда, не улыбнулся, а лишь скорбно покачал головой. – Кого ты хотел здесь найти, друг мой?

Князь пожал плечами:

– Кого-нибудь. Хукбольда-хевдинга, молодого Видибальда, Фреза… да многих.

– Иных уж нет… – благоговейно прошептав слова молитвы, отец Ингравд еще раз ударил в колокол и, обернувшись, кивнул. – Что ж, идем. Все они здесь, рядом.

– Рядом? – не сразу понял князь.

Священник остановился перед свежей могилой:

– Вот – Хукбольд-хевдинг, славный молодой вождь. Он пережил многих, но все-таки умер. Вон, рядом с ним – Видибальд, Фрез… Кого еще показать тебе, конунг?

Князь невольно попятился:

– Что, все они – здесь?

– Смерть пришла почти разом. Явилась с заезжими гуннами. Они просили приюта, ехали уже из последних сил… Почти сразу и умерли. А затем стали умирать наши, – отец Ингравд горько усмехнулся. – Одного меня почему-то смерть не берет. Видать, Господь помогает.

– Да-а… жаль, что так все… жаль. Хильда будет расстроена.

– Она с тобой?

– Ждет на реке, со всеми. Мы-то надеялись здесь отдохнуть… Отдохнули.

– Да, – прищурил глаза священник, – Вам лучше уйти. Обойти далеко стороной это проклятое кем-то место.

– Моя супруга… Хильда, верно, хотела бы с тобой поговорить… перекинуться словом.

– Рад буду увидеть ее.

– Я сейчас позову, съезжу…

В голубых, потемневших от горя глазах готской красавицы льдинками блестели слезы. Называется – навестила родные места. Хот, у Хильды всякого в детстве хватало: и хорошего, и плохого. Но это все-таки детство, юность ранняя, а человеческой памяти свойственно приукрашивать сей беззаботный период золотых грез. Беззаботный – конечно, относительно, тем более – в эту эпоху.

Отец Ингравд, наверное, был для будущей княгини самым близким здесь человеком.

Вдвоем они пошли в часовню – молиться. Князь не мешал, просто стоял снаружи, у входа, чувствуя, как тают на лице падающие снежинки. К полудню сменился ветер, и снег вдруг повалил хлопьями, так что о дальнейшем пути, похоже, не шло и речи. Но и здесь, в чумном поселке, оставаться было нельзя – разбили лагерь неподалеку, у березовой рощицы, на опушке.

– Милый, – выглянула на улицу Хильда. – Отче зовет тебя.

– Хорошо, – молодой человек поспешно вошел внутрь.

Супруга улыбнулась ему грустно и мягко:

– А я выйду. Слишком уж здесь тесно.

Вышла, закашлялась. Ой, не нравился Радомиру ее кашель!

– Вот! – повернувшись, священник протянул князю меч в синих, украшенных серебряными оленями, ножнах. – Это клинок Хукбольда. Возьми. Больше некому им владеть, а ты достоин.

– Доброе оружие! – вытащив меч из ножен, молодой человек невольно залюбовался полированным, с загадочно-тусклым мерцанием, лезвием, закаленным, тройной проковки, с глубоким – для облегчения и крепости – долом. – Славный Хукбольд привез его с собой из похода?

Отец Ингравд покачал головой:

– Нет. Его выковал наш старый кузнец, Гилдуин, по прозвищу Воловьи Руки. Большая сила была в руках кузнеца и большое уменье. Увы… смерть и его не пощадила. Никого! Один я… Теперь вот и буду за всех молиться, пока Господь не заберет к себе, я надеюсь.

– Славный меч… – поцеловав лезвие, прошептал Радомир.

– Хукбольд был бы рад, что его оружие обрело такого хозяина! Владей им, конунг! И не направляй на зло.

– Клянусь Христородицей и Иисусом, – убрав меч в ножны, князь вскинул глаза.

Сей неожиданный подарок пришелся сейчас как нельзя кстати. Старый-то Радомиров меч, Гром Победы, подарок братишки Истра, утонул вместе с бежевым антикварным авто. Сгинул, пропал, достался болотным духам. А тот меч, что висел сейчас на его перевязи, был обычной римской спатой. Трофейной, разумеется.

Хильда так и стояла у кладбища, ждала. Вот закашлялась, сплюнула…

Князь махнул рукой:

– Спускайся на реку, к нашим, а я гуннов дождусь – всю ли округу осмотрели?

Дожидаться долго не пришлось, впрочем, Радомир никого и не дожидался. Просто внимательно смотрел то место, где только что стояла Хильда. И заметил на снегу алые пятна – кровь!

– Ты думаешь то же, что и я, князь?

Молодой человек вздрогнул, никак не мог привыкнуть к местной дурной привычке подкрадываться вот так, незаметно. У гуннов, кстати, это в крови было.

– Да, это черная смерть, – спешившись, тихо сказала Саргана. – Но не переживай, я помогу твоей супруге.

– Поможешь? – Рад горестно скривился. – Если ей вообще здесь можно помочь.

Воительница вскинула брови:

– Конечно, можно. Не забывай – моя бабка была колдуньей. Оставила мне кое-что. Снадобье, плесень. Вечером я сварю, а ты заставь жену выпить.

– Сделаю, как скажешь, Саргана, – прошептал князь. – И буду молить Господа… и всех остальных богов, словенских, гуннских и готских.

А что еще оставалось делать?

Наверное, Радомир был плохим христианином, раз не до конца доверял Иисусу, раз призывал на помощь жене еще и других богов – демонов. Наверное. И Хильда тоже – нерадивая христианка. Да, чтит и Богородицу и Христа, но также признает и древние языческие обычаи, иногда и не скажешь, чего в готской красавице больше – языческого или христианского. С одной стороны, с отцом Ингравдом поговорила, помолилась святой заступнице деве вполне искренне, с другой – ухайдакала в станице бандюков ножичком, хоть бы хны! Настоящие, ревностные, христиане так не поступили бы, а вот язычники – запросто. Уж для них-то человеческая жизнь – ничто! «Не убий!» – это ведь Иисуса Христа заповедь. И те двое «бычков» – да, сволочи, да, гнусные похотливцы, но ведь, как ни крути, все-таки люди. А Хильда… Хильда о них даже и не вспоминала – ну, убила, и что?

Вечером встали лагерем под обрывом, разложили костры, посидели на этот раз молча, песен не пели – не пелось что-то. Наскоро поужинали да разбрелись по шатрам – спать.

Лишь Хильда у костра осталась… на колени перед огнем встала, шептала что-то. Вернувшийся с проверки караулов князь даже и не подходил близко, встал тихонько в стороночке, благо не холодно было: тихо, безветренно, с неба снежок падал пушистый. Как раньше, в той еще жизни, под Новый год. Увы, той, другой, жизни уж нет и вряд ли когда будет. Да и черт с ней, коль уж выпала такая судьба! Хильда, была бы жива Хильда, выздоровела бы! Господи… да разве ж можно от чумы излечиться?

Рад упрямо набычился: а вот, очень даже можно – антибиотиками, и о том точно знал князь – вычитал в Юриной книжке. Стрептомицин четыре раза в сутки, еще можно тетрациклины поколоть внутримышечно, в принципе и хватит, пока сепсис не начался. А у Хильды он еще не начался – это уж Рад видел, вместе ж в шатре спали, не такой уж и горячей супруга была, да и мышечных спазмов у нее не наблюдалось. Один только кашель. И кровь. Может, и в самом деле – просто простуда? Ага… а кровь-то в мокроте – с чего? Черт… если все так плохо, тогда и он-то сам, Радомир, заразиться должен. Может, и заразился уже… и пусть… Все равно без Хильды – не жизнь, а так – бесполезное и блеклое существование.

Бисептол ничего… левомицетин…

– Господи Иисусе, прости мя, грешную, – доносилась от костра молитва. – Прости за тех, кому я сделала больно, может, обидела кого, волею иль неволею… и за тех двоих… там… прости.

Нет, стрептомицин, наверное, лучше…

Небо какое… сквозь рваные тучи – звезды. И рог месяца. Нет, вот скрылся за облаком… снова засиял. Как сияет пламя, отражается от низких небес. И шепот слышится – молитва. А еще слышно, как хрустит под ногами снег.

На этот раз предводительнице гуннов не удалось подобраться неслышно. Рад вовремя обернулся, услыхав ее легкие шаги.

– Я принесла снадобье, – Саргана держала в руках котелок. – Остыло уже. Пусть жена твоя пьет. Ты тоже выпей – так…

– Садись к костру, – махнув рукой, князь позвал жену. – Милая!

Сели все трое на ту же доху. Снадобье первым попробовал Радомир – стараясь не дышать, сделал быстрый глоток.

Да-а-а! Гадость редкостная! Едва ведь не вырвало…

Князь закашлялся, и супруга со смехом стукнула его по плечу.

Рад шмыгнул носом и хищно осклабился:

– А вот теперь ты, милая, пей!

– От кашля!

– И что это вы пьете?

– Наркотики… Тьфу! Не то ведь сказал, антибиотики. Типа тетрациклин, стрептомицин, бисептол…

– Ты молишься, милый? Это все – твои древние боги? А еще меня называешь нерадивой христианкой… Слышала, слышала – называл!

Радомир подал жене котелок:

– Пей!

– Фу! – потянув носом воздух, Хильда поморщилась, но все же выпила одним духом полкотелка.

– Во, молодец! – искренне обрадовался-подивился князь. – Так обычно в армии офицеры звездочки обмывают. Именно такими дозами – с граненый стакан.

– Ух-х! – в глазах юной княгинюшки выступили слезы. – Вот это варево! Помнится, мне Влекумер-навий как-то давал настойку из вареных мухоморов попробовать…

Рад хлопнул глазами:

– Когда это он тебе давал? Вот, гад-то! А ты и пила?

– Пила, – супружница лукаво опустила веки. – Любопытства ради.

– Ну и как – поддало?

Хильда сбросила с себя плащ:

– Что-то жарковато стало.

– Это от снадобья, – Саргана пнула кончиком сапога угли, вызвав целый фонтан искр. – Каждый день будешь его пить, княгиня. Утром, днем, вечером, дам порошок – сама и сваришь. И так – весь путь до Данпарстада, а там еще три дня.

– И что тогда?

– Тогда не заболеешь. И кровью харкать не будешь, – воительница неожиданно улыбнулась. – У меня еще и вино с собой, ягодное, из сушеной черники. Будете?

– Конечно, будем – что еще с вином делать-то?

Песен, однако, не пели, сидели тихонько да болтали за жизнь. Перемывали косточки общим знакомым – тому же Варимберту-херцогу, его все трое неплохо знали. Улучив момент, Радомир спросил о Миуссе, старом своем дружке, гунне.

– Миусс? – Саргана задумчиво повела подбородком. – Нет, не знала такого. А кто это?

– Хороший человек.

Потом о Римской империи, по всем швам трещащей, заговорили, о том, есть будущее у Запада или нет его, только лишь на Востоке, в Византии, осталось. Эту тему воительница обсуждала с неподражаемым – и довольно неожиданным для князя – азартом. Казалось бы, откуда, что и взялось у дикой степнячки?!

– Валентиниан-цезарь – никто! – сверкая очами, не на шутку разошлась Саргана. – Зря он Евдоксию обидел, от брака ненужного уберег. Не его дело было! Не один Аттила-рэкс в свое время этим воспользовался. Гейзерих, повелитель вандалов, уже готовит свои корабли! Не удивлюсь, если он сожжет и разграбит Рим в самое ближайшее время. А все почему? Потому что нет сильной руки, жесткой власти! Простолюдины, плебс, совсем распоясались, жаждут лишь развлечений да дармовой еды. Эх, моя бы воля! Я бы могла… – воительница раскраснелась, не столько от жара костра, сколько от собственных, так вдруг откровенно высказанных мыслей. – Могла бы править великим Римом! По крайней мере, не хуже, чем Валентиниан. А что? Почему Клеопатре можно было быть царицей, а мне – нет? Я тоже – царского рода! Из рода повелителей черных степей. Застращала бы плебс, со знатью – интриговала бы. И обязательно привлекла бы на свою сторону воинов. Наказала б предателей, наградила достойных. Цицерон о подобном писал, Сенека. Ах… мечты, мечты! – воительница гулко расхохоталась.

Радомир опустил глаза, скрывая свое удивление. Нет, он и раньше уже догадывался о том, что Саргана отнюдь не проста, но вот до такого… Цицерон, Сенека! Видать, с Варимбертом-херцогом сия воинственная степная красавица некогда общалась довольно-таки близко.

В ночной тиши уютным домашним цветком горел костер. Не такой большой, как в лагере словен-гуннов, куда как меньше. Да и сидели вокруг него всего-то двое, воткнув позади, в сугроб, подбитые беличьими шкурками лыжи. На огне довольно булькало варево. Один из путников – высокий и худой малый с длинными светлыми локонами – поднялся на ноги и, подойдя к костру, помешал в котелке большой деревянной ложкой. Потом зачерпнул горячее клокочущее варево, поднес ко рту, осторожно попробовал:

– Вку-у-усно! Ты выпил уже свое снадобье, брате?

– Зачем? – лениво отозвался второй – Ты ж сам сказал – три да еще три дня пити. Так ведь говорила та гуннка?

– Так.

– Так срок тому давно уж вышел, Борич-брате!

– Ох, Гостоюшко… Как я рад, что ты жив! Никого у меня роднее нет.

– И я рад, что ты у меня есть. Брате, мы правильно сделали, что с болота сбегли?

– Думаю, да, – Борич поморщился, то ли от слишком уж горячего варева, то ли от своих мыслей.

Тесное общение приблудного парня из вымершего Келогастова рода с гуннской воительницей Сарганой вовсе не укрылось от внимательного взгляда рыжебородого вожака Гоеслава, вовсе не желавшего вмешиваться в конфликт между воинами степей и Радомиром-князем, роду которого нынче служил. Служил – да, но без особой охоты, и больше всего желал уйти. Правда, не зимой – зиму следовало пережить на острове, там хотя бы имелись землянки.

Гоеславу не нравились ни излишняя гордость Борича и его младшего братца, ни их излишняя самостоятельность – взяли да, никому не сказав, ушли – поболтать с гуннами, тоже еще, нашли друзей. О чем говорили? Рыжебородый уже подумывал о пытках, но гунны вели себя спокойно, не нападали, даже охотились где-то далеко в стороне, в южных степях.

Тем более, страшная напасть навалилась на болотных, о чем еще не подозревал Гоеслав… но что хорошо видел Борич из рода Келагаста. Парни – и Луговые Кулиши и прочие – начали покашливать, кто-то и совсем свалился в лихорадке, правда, быстро встал на ноги, но продолжал плевать кровью. Борич знал, что это такое, лучше всех прочих, и, улучив момент, они с братом ушли, бежали, навсегда покинув болото. С собой прихватили все, что нашлось в землянке на дальней стороже: теплые полушубки, мохнатые шапки из куньих шкур, широкие, подбитые беличьим мехом, лыжи. Ну, и конечно, огниво, луки со стрелами, ножи, а вот рогатины брать не стали – слишком уж громоздкие, неудобные в дальнем пути. Тем более – зачем они? На медведя братцы ходить не собирались, а от врагов можно было отбиться и стрелами. А лучше всего – убежать.

Куда идти – об этом подумали после. Сначала сбежали – больно уж выпал удобный момент, Гоеслав как раз отправил братцев на дальнюю сторожу: выполнял данное Радомиру-князю обещание. А незадолго до этого как-то у костра Лютоня – из Луговых Кулишей – проговорился: мол, Гоеслав-де последний раз братовьев вместе отправляет, потом по отдельности службу править будут, чтоб не были слишком уж на особицу. В этом смысле прав был вожак – сплочал своих людишек, только вот Боричу с Гостоем это не по нраву пришлось.

Вот и бежали. Не от придирок – от смерти черной. Борич все прекрасно видел, все понимал, даже как-то хотел было спросить у гуннской девы снадобье… да только не было больше девы и гуннов не было. Ушли куда-то, откочевали.

Вот братья, покинув свой пост-сторожу, думали – куда им теперь идти? Податься к Радомирову роду – нет, это было исключено, могла всплыть история с кражей, да и с Оченою, да и вообще, беглецов могли запросто выдать тому же Гоеславу. Стоило тому только попросить князя. А зачем тому ссориться с подвластными ему болотниками из-за каких-то парней? Кому оно надо?

И что было делать? Одним-то зимой в лесу не выжить – волки приберут, да и жить ведь где-то надо, не в сугробе же?

Конечно, можно было попытаться отыскать чью-нибудь брошенную охотничью заимку, Борич поначалу именно так и хотел поступить, когда беглецы, взяв круто к северу, вышли к реке. И вот там-то вдруг обнаружились следы! Всадники, лыжники, волокуши…

– От черной смерти спасаются! – тут же догадался Борич. – И мы пойдем за ними, брат. Чуть в отдалении… но не слишком далеко – чтобы зверье боялось.

Так и сделали, так и шли, по пути охотились, и очень даже удачно, ночью же разводили костер в трех-четырех перестрелах от каравана. Конечно, узнали уже и Радомира-князька, и его супругу, и даже Саргану, гуннскую воительницу-деву. Немало подивился Борич тому, что Саргана и князь нынче вместе. Корону-то для кого выкрали? Для воительницы, у князя. И что? Эти двое едут себе вместе, как ни в чем не бывало! Понятно – от смерти бегут, но – куда? И – странно – в обозе что-то не было видно ни детей, ни женщин. Просто дружина во главе с князем отправилась присматривать новое место для поселения? Тогда почему гунны с ними? Или… или это военный поход? Ну да! На готов, ведь как раз в этих местах и начинались готские земли.

– Как бы нам, брате, меж двух огней не оказаться, – подбросив в костер хворост, тихо сказал Гостой. – Не гунны, не Радомировы, так готы пошлют смертушку. Может, зря мы за ними идем?

– А куда еще нам идти, брате? – Борич с горечью отмахнулся. – Возвращаться назад – верная смерть. Идти вперед – верно, тоже. Заметил, лес редким становится. Скоро степи пойдут – вот там-то мы и замерзнем.

Гостой вскинул голову:

– Тогда остаемся здесь!

– Здесь только ноги протянуть. Что мы за целый день запромыслили? Двух куропаток? И с теми-то – повезло, помогли боги. Не-ет, – Борич упрямо набычился. – Коль уж затеяли идти – так надо идти.

– А хворост? Хвороста-то в степи нет. Замерзнем!

– Из лыж волокушу сделаем, хворосту завтра по пути наберем, сколько сможем. Потащим…

– Мы что же – лошади или быки?

– Придется быками стать, брате. Иначе – смерть!

Гостой подсел к старшему брату, прижался, обнял, заглядывая в глаза:

– Мы выдержим, брате. Обязательно выдержим. И куда-нибудь придем, ведь верно?

– Верно, Гостоюшко.

Парнишка улыбнулся, на ресницах его таяли пушистые снежинки, а в серых блестящих глазах дрожали оранжевые отблески костра:

– Хорошо, что ты у меня есть, братушко!

– И ты…

– А ты… ты нашу матушку помнишь?

– Хорошо помню, – поправив волосы, Борич посмотрел вдаль, в морозную черноту ночи. – Красивая она была, добрая… Как батюшка на охоте погиб, так ни с кем больше не жила, только с нами. А потом… потом боги ее к себе забрали, ты тогда еще совсем малышом был.

– Нет! – Гостой дернул головой. – Кое-что и я помню. Помню волосы, глаза… серые… нет, как небо.

– Все-таки серые, братец. Как и у нас с тобой.

– Нет, как небо! Ну, я же помню.

Борич поднялся на ноги:

– Давай, помоги с костром, да спать. Завтра вставать рано.

– К готам пойдем? На том берегу – их селение.

– Может, и сходим. А может… Чего гадать, посмотрим, что скажут боги? Куропатка у нас еще есть… принесем ее в жертву.

Парнишка с готовность кивнул:

– Правильно, брате.

Лыжами сдвинув в сторону тлеющие угли, парни, чуть выждав, расстелили на жаркой земле кошму, приготовили и вторую – укрыться. Подбросили еще в костер хвороста – пусть будут угли, тлеют, в холодную-то ночь не раз и не два приходилось костерок перетаскивать, иначе не уснуть – холодно, мигом замерзнуть можно, не заметишь и как.

– В дом бы сейчас, – подавая брату нож, мечтательно прищурился младшенький. – К очагу теплому, чтоб дым сглаза ел и чтоб тепло-тепло, даже жарко. Вот, брат, хорошо-то!

– Ничего, погреемся еще, Гостойко, погреемся. Куропатка-то где?

– А вона!

Настроившись на самый серьезный лад – а как еще говорить с богами? – Борич, встав на колени, полоснул куропатку ножом, окропил кровью снег, бросил перья да кишки на угли, голову же пока отложил в сторону:

– Гори, гори ясно! Прими нашу жертву, ты, Сварог, и все Сварожичи, и сырая Мокошь-земля. Не дайте пропасть, сгинуть, помогите в пути…

Младший братец, опустившись на колени рядом, также шептал слова молитвы, взывая ко всем богам, которых помнил:

– Помогите, помогите, Сварожичи – светлый Даждь-бог «солнышко», звериный Велес, Перун-громовержец грозный…

Борич скосил глаза:

– Перун-то не наш бог. Никогда его Келагастовы не почитали.

– Все равно. Пусть и он помогает.

– Ладно, пусть.

Согласно кивнув, старший брат поднял со снега окровавленную голову куропатки, поцеловал благоговейно, поднес к костру и, опустив ресницы, зашептал:

– Это тебе жертва, славная Очена-дева, прими ее, пожалуйста, не побрезгуй. Знаю, тебе хорошо сейчас у Сварожичей, у Даждь-бога и Хорса Пресветлого, водишь ты хороводы с небесными девами в вечных летних лугах, средь цветов да трав пряных. Очена, милая, помоги нам, чем уж сможешь, о многом тебя не прошу, светлая дева, лишь о брате – мал он еще, жить да жить, я же… со мной же – как хочешь. Может, скоро соединюся с тобой, милая, будем вместе венки вить, песни петь – Сварога да Сварожичей славить. Очена, Очена-дева…

На глазах подростка выступили слезы, покатились по щекам, высыхая от жара мерцающих углей:

– Помнишь ли, как миловались с тобой, славная Очена? Я никогда не забуду. Не забыть, не забыть прекрасных очей твоих. Левый глаз – синий, с зеленым блеском, как широкая река в ветреный день бывает, правый – темно-карий, как вода в ручьях, что текут из болота. А волосы твои, а губы… Ах, Очена, Очена, наверное, могли бы мы быть с тобой счастливы здесь, да увы, не вышло – Сварожичам тебе послал, отдал. Прости, не будь в обиде. И благодарность мою прими – за брата. Помогла ты тогда, Очена-дева, подействовало гуннское зелье, знаю, и ты к тому руку приложила, заступница. Коль угодно будет богам, так скоро мы с тобой свидимся и уже не расстанемся больше никогда, в лугах небесных под солнышком ласковым гулять будем, венки из ромашек вить, а не любы ромашки, так вон – колокольчики, васильки, купавницы. Очена, Очена… знаю, поможешь. И ты тоже знай – мы обязательно с тобой встретимся… Обязательно, слышишь?

Небо вдруг прочертила шальная комета, чиркнула яркой золотой полосой… или то был метеор?

– Звезда упала, – тихо промолвил Гостой. – На счастье ли?

Борич слизнул с верхней губы слезу:

– Конечно, на счастье. То дева небесная нам свой знак подает – Очена.

– Знаю, – кивнул младший братец. – Та самая, про которую ты рассказывал.

– Та самая, Гостойко. Удивительная, славная, самая-самая красивая…

– Красивей, чем даже наша матушка?

– Гм… ну, почти что такая же. Молись ей, брате, молись!

– Очена… – Гостой потрогал языком потрескавшиеся от ветра губы. – Славная небесная дева. Она только нам помогает, брате?

– Только нам. Ведь она же – наша!

Звезды с небес больше не падали, впрочем, беглецам было вполне достаточно и одной. Знак! Явный знак, знамение. И посылала его – светлая дева Очена, к которой с такой надеждой обращался сейчас Борич. И был уверен – дева поможет ему с братом во всем. Она добрая и славная, а он… Он ей ничего плохого не сделал – просто убил.

Догорал костер, светились в темноте угли. Легкий ветер гнал по ночному небу облака, на миг закрывая звезды. Юные беглецы, братцы-язычники, спали, накрывшись кошмой и тесно прижавшись друг другу. На тонких губах Борича так и застыла улыбка, застыла на всю ночь. Всю ночь ему снилась Очена.

Глава 7

Зима 454–455 гг. Среднее течение Днепра

Город смерти

Дружины Радомира и Сарганы добрались наконец до Днепра, называемого проживавшими здесь готами Данапром. Великий Филимер-конунг привел готов на эти земли. Здесь же, на Днепре, возникли готские поселения, из которых самые величайшие – Архемайр и Данпарстад – числились среди купцов городами. Архемайр еще лет сто назад был сожжен гуннами, а вот Данпарстад сохранился, и многие окрестные жители считали его своей столицей.

Многие готские витязи частью ушли с гуннами, осев в Дакии и Иллирии, часть – вестготы – проникла еще дальше, в Испанию, здешние же готы подчинялись Аттиле, до тех пор, пока тот был в добром здравии и силе. Ныне же держава мертвого повелителя стремительно разваливалась, исторгая из себя ощерившиеся мечами и копьями дружины герулов, гепидов, готов, словен… и тех же гуннов. Каждый стремился урвать себе кусок жирнее, не стало единого властелина, от Паннонии до далеких Уральских гор и дальше воцарился хаос, еще более усугубленный волнами черной смерти – легочной и бубонной чумы.

– Скоро Данпарстад, – вытянув шею, Саргана посмотрела вперед, где, уходя за излучину, терялась в тени утесов сверкающая на солнце белоснежная лента замерзшей реки. – По-готски – «Город на Большой Реке». Был там когда-нибудь, князь?

– Нет, – покачал головой Радомир. – Мы как-то всегда проскакивали южнее.

– А-а-а! По нашему, гуннскому пути, – степная воительница отрывисто хохотнула. – Увы, после гибели повелителя этот путь очень небезопасен. Я бы даже сказала – чересчур.

– Потому я и выбрал другой, – князь оглянулся на Хильду.

Раскрасневшаяся от бодрящего небольшого морозца, та ехала чуть позади… вот нагнала.

– О чем болтаете?

– О Данпарстаде, – улыбнувшись супруге, пояснил Рад. – Завтра к полудню мы уже будем в этом славном городе.

Хильда потерла ладони:

– Радостно слышать.

– Зря вы оба радуетесь, – скептически ухмыляясь, охладила супругов Саргана. – Данпарстад вовсе не такой город, какие ты, князь, видал в Галлии или в той же Паннонии. В нем нет красивых храмов с блистающими на солнце куполами и мраморными белоснежными портиками, нет широких и прямых улиц, мощенных брусчаткой, нет площадей с великолепными базиликами и статуями, ничего этого в Данпарстаде нет! Даже стены – и те деревянные. Правда, высокие, врать не буду.

Хильда забавно наморщила лоб:

– Жаль. И, тем не менее – это все-таки город. Много новых лиц, люди, встречи… Где мы там остановимся?

– Я знаю один постоялый двор, – отрывисто бросила предводительница гуннов. – Его хозяин, Афтай, человек Варимберта.

– Ничуточки тому не удивлен, – пожал плечами князь. – Верный человек херцога отыщется даже в самой гнусной дыре!

Саргана не удержалась, хмыкнула:

– Полностью с тобой согласна. Ах, херцог, херцог, где-то тебя носит по белу свету? В Константинополе, Риме или, может быть, где-нибудь в Галлии?

– Кто знает? – Радомир погладил коня по гриве. – Однако полагаю, мы сможем спокойно отдохнуть несколько дней в Данпарстаде, не так?

– Так, – опустив глаза, кивнула воительница. – Афтай – человек верный.

Верный человек Афтай оказался веселеньким коротышкой, всеми своими повадками напоминавшим жуликоватого директора овощебазы. Все время что-то переспрашивал, то и дело подзывал слуг, отправлял их куда-то, решал какие-то вопросы… В общем, развивал самую бурную деятельность. Жаль только, телефона у него не было – уж пригодился бы точно. Узкие степные глаза, белесые брови, реденькие рыжеватые волосенки – какого он был племени, этот Афтай? Гунн, гот или из словен? Никто не знал, да и он сам, верно, не помнил, хотя и ничтоже сумняшеся причислял себя к готскому роду, а какому же еще, ведь жил-то в городе готов.

Город… Пожалуй, это уж слишком громко сказано. Сей, разросшейся до немыслимых размеров, деревне куда больше подходило иное слово – городище. По размерам и населению – тысяч десять тут точно было, а то и все двадцать – Данпарстад вроде бы считался городом, однако какого-либо толкового управления – по типу римского – в нем никогда не было. Каждая улица, каждый район принадлежал какому-то одному роду, вожаки которого (либо народное собрание – тинг, либо совет старейшин – везде по-разному) правили своим районом точно так же, как если бы жили в отдельно стоящей деревне. Да так ведь и жили! Никаких главных общегородских улиц не имелось и в помине, за рыночную – центральную – площадь периодически происходили драки, переходящие в натуральные военные действия, заканчивавшиеся переходом рынка в те или иные руки. Каждую улицу, каждый вонючий переулок – канализации, естественно, тоже не было – держал в руках какой-нибудь род. И вовсе не обязательно готский, хватало и словен, и даже гуннов – народа, по голословному утверждению историков, вовсе не склонного к городской жизни. Впрочем, здешнюю жизнь можно было назвать городской лишь с большой натяжкой. Одно было хорошо – хотя промеж собой «горожане» частенько схватывались не на жизнь, а на смерть, – приезжих купцов не трогали, несмотря на всю свою дикость, прекрасно понимая, что незачем резать курочку, несущую золотые яйца. Евреи и греки уже селились здесь целыми кварталами, иудеи даже успели выстроить синагогу, еще никем не разрушенную, греки же, не отставая от своих конкурентов, спешно строили деревянную церковь. Стройка эта, кстати, располагалась как раз напротив постоялого двора Афтая, Афтая Гуннские Очи, или Афтая Жулика, как называли его иные.

Первое, что сделал сей «верный человек», это выдал гостям – точнее говоря, продал, обменяв на беличьи шкурки – плоские бронзовые фибулы с выпуклой руной, похожей на латинскую букву «V».

А может, это была никакая не руна, а и впрямь – буквица, первая, от имени Вальдинга, про прозвищу Кровавый Орел, так звали местного захребетника, крышующего квартал, где и находился постоялый двор Афтая Гуннские Очи. Кстати, и тут лучше было сказать – «дворище». Большой и крайне бестолково построенный постоялый двор Афтая занимал почти четверть квартала – какие-то запутанные переходы, заборы, амбарчики, даже скобяная лавка и кузница. Хозяйство «верный человек» херцога Варимберта вел многоотраслевое, даже – сам хвастался – и скот разводил, держал его прямо здесь, в стойлах, там же, рядом, во дворе, резвились в желтых навозных кучах свиньи. Радомир даже вспомнил прочитанную в детстве книжку про Остапа Бендера, больно уж походил на него Афтай всеми своими повадками, а его заведение вызывало сильные ассоциации с посещенной великим комбинатором дворницкой, причем в тот момент, когда там находились и новые и старые валенки дворника Тихона, пахнувшие навозом и воздуха вовсе не озонировавшие.

Даже вот здесь, в небольшой, с низенькой крышей харчевне – постоянном местопребывании Афтая, его, так сказать, офисе – пахло так, что мама, держись! Впрочем, никто, кроме Рада, не обращал на запах никакого внимания. Ну, пахнет себе дерьмом – и что? Что в этом такого-то?

– А что это за буквица? – заплатив жулику притащенными с одной из волокуш белками, поинтересовалась Хильда. – И на руну похожа, и на латынь.

– Никакая это не буквица, – важно пояснил кабатчик. – А знак! Знак нашего покровителя и заступника, славного господина Вальдинга по прозвищу Кровавый Орел.

– Ага, Кровавый Орел – понятно, – подкинув на руке фибулу, глухо хмыкнул князь. – Он, этот Вальдинг, что же – местный конунг?

– Конунг, хм… – Афтай задумался, запустил пятерню в рыжую курчавую бороду, чем-то напоминавшую бороду Кузьмы Минина, какими его любили изображать на парсунах неизвестные русские художники второй половины семнадцатого века. – Не, пожалуй, все же не конунг, не князь.

– А тогда кто? – полюбопытствовала Хильда. – Хевдинг?

– И не хевдинг… Гм, гм… да как вам сказать…

Радомир вдруг хмыкнул и, подмигнув супруге, промолвил, как раз к месту вспомнив станицу:

– Зато я знаю! Главарь местной администрации – вот как эта должность называется.

Ну, главарь – не главарь, а фибулы Рад с Хильдой и Сарганой взяли. Всем же остальным наказано было сидеть на постоялом дворе, носа наружу не выказывая. Даже верным близнятам, Линю с Горшенею, князь точно так же строго-настрого наказал, да еще не забыл напомнить, чтоб за хозяином – комбинатором – присматривали.

Радомир, конечно, и Хильду бы из этой вот харчевни никуда не выпустил, да та та-ак посмотрела, словно бы он ее решил живой в могиле захоронить. Правда, с другой стороны, никак нельзя было сейчас сказать наверняка, где безопаснее – внутри постоялого двора или снаружи? Что-то не производил ушлый кабатчик впечатления такого уж верного человека, каким прикидывался. Может, и вообще зря с ним связались? А тогда – где и жить-то?

А жить нужно было, стараясь поскорее разведать, выяснить о каком-нибудь подходящем купце, еще лучше – о группе купцов. Валашский путь даже в эти неспокойные времена пустовал редко: привезти ромейского вина да масла оливкового, да тканей киосских прозрачных в тот же Данпарстад, а оттуда, скажем, в Паннонию, Дакию, Норик – мед, воск для свечек, рабов, лошадок выносливых гуннских, клинки готские… Так, пару раз взад-вперед съездил да обернулся удачно – живи лет десять кум королю! Ну, пусть не десять, но года три-четыре – точно. Вот и ездили купцы, не боясь ни дьявола, ни чужих жестоких богов, ни самой черной смерти.

– Связи у меня тут есть, конечно… – Хозяин предложил (естественно, втридорога) постояльцам недурное на вкус пиво. – Много, кого знаю. Правда, пойдет ли кто в Дакию – не знаю. От Дакии до Паннонии – рукой подать, сами знаете.

– Знаем, – коротко кивнул Радомир. – Нам бы хотя бы в Дакию для начала добраться. А что, так и никто туда сейчас не ездит?

Хозяин постоялого двора махнул рукой:

– Ездят, конечно. Только нынче-то зима мягкая. Оттепели часты, распутица. Да и… купцы болезни, мора боятся. Он ведь оттуда, из римских провинций, идет. Больше скажу… – Афтай оглянулся и понизил голос. – Кое-где и здесь уже болезные объявились. Сам Вальдинг грозился – узнает где кто – сожжет!

– Сожжет? – Хильда удивленно приподняла брови. – Так весь город сгорит! Он же деревянный.

– Сгорит, да, – задумчиво покивал кабатчик. – Однако второй год уже Вальдинг кого-то поджечь грозится. А все ничего – живем.

Иудейские или греческие купцы… Князь начал с греков – те возводили деревянную церковь невдалеке от постоялого двора Афтая. Молодой человек заглянул на стройку с видом любопытствующего зеваки, подивился красотой будущего храма, поцокал языком:

– Неужто такой высокий будет?

– Выше всех домов в Данпарстаде! – пригладив окладистую черную бороду, довольно подтвердил мастер. – Даже выше воротной башни. Эй, эй! – он тут же заорал на рабочих. – Ну, куда вы это бревно тащите? Не пойдет оно на венец!

– А Феодор-мастер сказал, что пойдет.

– Морду бы набить Феодору-мастеру за такие дела! Ладно, набью еще… Кстати, где этот пьяница ходит?

– В корчму пошел, водицы испити.

– Ага, водицы… Так я и знал. Как явится, пусть мне доложит.

Терпеливо дождавшись конца перепалки, Радомир снова обратился к мастеру:

– Уважаемый, а что – иконы, оклады, утварь святая – это все здесь сделают или откуда-нибудь привезут.

– Частью здесь, – строитель, зачерпнув снег, растер его меж ладонями – вымыл испачканные глиной руки. – А частью и привезут. В Святой Константинов град и посейчас караваны ходят, не по морю, вестимо – по суше. По Валашскому пути в Дакию, а там дальше – на юг.

Князь сделал удивленное лицо:

– Неужто в этакую даль тащатся? А разбойники как же?

– Охрана хорошая есть, да еще к ней Вальдинга, князька местного, людишек нанять можно.

– И что – часто караваны ходят?

– Последний на той седмице ушел.

А вот это была не очень-то хорошая новость! Рад даже вздрогнул, переспросил:

– Как последний?!

– А вот так, – пожал плечами мастер. – Как морознее стало, так и пошли, а чего тут сидеть-то? Зима нынче плохая, теплая. Данастр, говорят, еще и замерз-то не весь, не во всяком месте переедешь.

– И что, гостюшки-купцы теперь тут до лета красного ждать будут?

– Кто и до лета… – Строитель задумчиво сдвинул на затылок богатую, отороченную собольим мехом, шапку. – Да никого из наших и нет уже… Разве только евреи. Чую, ты, мил человек, не зря выспрашиваешь? – чернобородый (по виду смуглый, черноглазый – чистый ромей-грек) легко перешел с готского на словенский. – Небось, в Константинов град собрался? Паломник? Или по торговым делам?

– И то, и другое, – уклончиво отозвался князь. – Как ты узнал, что я из словен?

– Вид у тебя больно гордый! Сразу ясно – человек не простой.

Радомир повел плечом, явно недовольный излишней проницательностью грека.

– Но коли тебе, милый человек, так уж надо, – понизив голос, продолжал собеседник, – так стоит евреев спросить. Они у нас тут целым кварталом живут, на особицу, ну, ты, верно, знаешь.

– Как туда пройти-то? – тут же поинтересовался князь.

Грек покачал головой:

– А никак! У них там своя стража, пускают только своих, да и Вальдингу-князьку мзду платят.

– Что ж ты мне тогда их советуешь?!

– К себе-то они не пустят, – хитровато прищурился бородач. – А вот рядом есть площадь одна – там корчмы, харчевни, да барахлишком торгуют разным… Там купцы, гости иудейские, со иноплеменниками встречаются, деловые беседы ведут. Посиди где-нибудь там, послушай, может, кто и отыщется.

– А иудеи, они часто ездят?

– Да уж, пожалуй, чаще наших.

Рад вежливо наклонил голову:

– Что ж, благодарствую.

– Не стоит, – отмахнувшись, грек повернулся к рабочим, снова на них закричал, но потом, словно бы что-то вспомнив, догнал уходящего князя. – Слушай, мил человек. Ты там, на площади-то, осторожнее будь, один и не суйся – место нехорошее, шалят там… шалят!

– Разберемся с шалунами, не переживай!

Усмехнувшись, Радомир поправил висевший на перевязи меч и, плотней запахнувшись в плащ, направился на постоялый двор Афтая, где, по совету грека, прихватил с собой четырых воинов, выбрав самых дюжих парней – Отнега, Хотонега, Мирослава, Домаша. Близнецы, Линь с Горшенею, тоже просились, да вот выглядели не столь представительно и задание у них было другое – за Афтаем следить, мало ли кабатчик злое удумает?

– Возьми и меня, милый, – завидев супруга, выскочила во двор Хильда.

Однако на этот раз князь был непреклонен и жену в опасное место не взял. Просто бросил угрюмо:

– Посиди-ка ты нынче дома.

Таким тоном сказал, что Хильда, уж на что дева знатная, а язык прикусила и больше не упрашивала, лишь, немного обидевшись, скупо пожелала удачи.

Саргана со своими гуннами тоже на постоялом дворе не сидела, с утра еще отправилась на окраину, что у южных ворот – там разбили свои кибитки ее соплеменники, переживали зиму.

День выдался по-весеннему теплый, ветреный, с рваным жемчужно-бирюзовым небом и чирикающими под ногами воробьями, радующимися неожиданному теплу. За соломенными, обмазанными глиной, крышами, воровато, словно лесной тать, пряталось солнце. Иногда высовывалось, било лучом в глаз, словно кистенем, и снова скрывалось, протягивая к прохожим длинные лапы-тени.

Райончик, как и предупреждал мастеровой грек, оказался тот еще. Средних размеров площадь окружали нищие хижины и приземистые, с длинными, до самых сугробов, стрехами, харчевни самого подозрительного вида. Публика здесь ошивалась тоже такая же подозрительно убогая: торгующие разным хламом старьевщики, нищие попрошайки, мальчишки в вывернутых мехом наружу кожухах-куртках. Одного такого князь поймал за руку – тот как раз тянулся к привешенному на поясе кошелю.

– Ага! Попался!

– Пусти! – нагло ухмыльнулся воренок. Стрельнул глазами безо всякого испуга. – Отпусти, говорю, да побыстрее.

Рад скривил губы:

– Ах, быстрее? Мирослав, Отнег, разложите-ка его хотя бы вон за тем деревом да всыпьте горячих ножнами.

– Сделаем, княже.

Живо заломив наглецу руки за спину, парни с хохотом потащили его к дереву. Воренок упирался было, орал, но, тут же получив кулаком в брюхо, заскулил, заканючил:

– Пустите-е-е, дяденькии-и-и.

– Эй! Отпустили бы парня.

В принципе, Радомир чего-то такого и ждал – ну да, конечно, с чего б воренышу так вот наглеть? Конечно, имелась у него здесь заступа, «крыша», по-простому говоря. Вот и подошли – человек десять молодых обломов с палками окружили, ножички вытащили…

Князь даже и разговаривать не стал, лишь кивнул своим…

Молниями взлетели мечи. Княжий клинок, выбив дернувшийся было нож, прочертил кровавые полосы на наглых мордах двух неосторожно приблизившихся обломов.

– Ну, ладно, ладно, хватит, – один из парней, с круглым и плоским, как сковородка, лицом – как видно, старший – примирительно опустив дубину, кивнул на пойманного огольца: – До конца только его не убейте, может, пригодится еще.

Сказал и исчез. И людишки его – недоросли-недопески-гопники – исчезли, растворились, словно и не было. И не сказать, чтоб особо большая толпа вокруг собралась.

– В щель они проскользнули, – указал мечом востроглазый Домаш. – Во-он, меж заборами. Думаю, еще вернутся.

Радомир хмуро кивнул:

– Я тоже так думаю.

А за деревом, за старой кривой березой, уже разорялся растянутый прямо на снегу воренок, которого Отнег с Мирославом – парни тоже нехилые – от души охаживали ножнами по голому заду:

– А вот не воруй, гаденыш, не воруй!

– Пусти-и-и-ите!

– Ну, хватит, пожалуй, – подойдя ближе, распорядился князь. Посмотрел на огольца, усмехнулся:

– А ты – одевай штаны да катись, пока цел. И впредь думай, что делаешь.

– Я и думаю, – всхлипнув, подвергнутый справедливой экзекуции гопник проворно подпоясался, поднял слетевшую в снег шапку, стряхнул снег… Потом вдруг нагнал, забежав вперед, поклонился уже шагавшему к ближайшей корчме князю.

– Слыхал, ты, господине, иудейских гостей разыскиваешь?

О, как наказание-то действует! Куда только наглость безмерная делась? А то ведь говорят – толерантность, права человека… чтоб права такие иметь, надо человеком и быть, человеком, а не зациклившимся на «бабле» и равлекухе быдлом, как этот вот деятель.

Рад положил руку на эфес меча и, язвительно улыбнувшись, спросил:

– А откель ты это знаешь, отроче?

– Говорю ж, господине, услышал, – опасливо попятился воришка. – Вы ж всех торговцев расспрашивали, да и промеж собой говорили.

– Хороший у тебя слух, – прищурился князь. – И что? Ты что-то нам сказать хочешь?

Отрок решительно сдвинул набок шапку:

– Хаим бен Заргаза – вот кто тебе, господин, нужен! В эту пору всегда идет он из низовых земель через Данпарстад – в Дакию и дальше, в Миклагард.

«Миклагард, – про себя повторил Рад, – так готы именовали Константинополь».

– Та-ак, – князь пригладил волосы – ну, не любил головные уборы, с детства еще не любил, и уж в теплые времена не надевал никогда, а сейчас как раз тепло и было – оттепель. И солнышко такое… весеннее, лукавое. – И с чего б тебе нам помогать, парень?

– Вестимо за мзду! – радостно улыбнулся гопник.

Улыбка его оказалась щербатой – не хватало одного переднего зуба, видать, где-то выбили. Свистеть, наверное, очень удобно, а еще – плеваться.

Словно подтверждая мелькнувшую у князя мысль, парень сплюнул на снег желтой тягучей слюной и, выжидательно прищурив глаза, спросил:

– Ну, так как, господине, дашь?

Радомир пожал плечами:

– А ты, часом, не врешь, парень? Веры-то тебе, сам понимаешь, никакой.

– Понимаю, – согласился юнец. – Только… ты про бен Заргазу хоть у кого спросить можешь. Но только я знаю, где его отыскать – в свой квартал, к соплеменникам, не пойдет, у них там какие-то распри.

– А ты что же, торговец, чтоб знать? – недоверчиво спросил князь.

Воренок снова сплюнул:

– Дружок у меня там, в слугах. Мы всегда с ним здесь вот встречаемся. Он мне кой-что продаст, я – ему.

– Понятно, – кивнул Радомир. – Скупка-продажа краденого. Полагаю – исключительно по мелочи, так?

– Та-ак, – ослабился щербатым ртом гопник. – А почему по мелочи, господине?

– Потому что, за крупную кражу тебе и дружку твоему люди купца давно б головенки оторвали!

– Ну, это если поймали бы.

– А вы что же, еще не попадались?

– Не-а! – парнишка снова растянул губы. – Так что, дать вам знать, когда караванщик объявится?

– И долго того ждать?

– Может, завтра уже. Или даже сегодня. Я вот что, думаете, зря тут кручусь? За две белки договоримся.

– А если за серебряху?

– За нашу? – юнец презрительно сплюнул. – Ну, уж нет. Кому она нужна-то?

Князь дернул плечом:

– Не за вашу. За полновесный ромейский денарий… даже за два.

– Согласен!

– А вот задатка тебе не будет, учти. Оплата – только после встречи. Да! Точно купчина этот пойдет в Дакию?

– Вот те крест! – кинув шапку в снег, истово побожился мальчишка. – Каждый год ходит. Если что, где тебя найти, господине?

– Постоялый двор Афтая Гунские Очи знаешь?

– Х-ха!

Радомир еще походил по площади, заглянул в харчевни, посидел, поболтал с завсегдатаями, довольно-таки малочисленными.

– Умирают люди, – угрюмо поведал один из кабатчиков. – Дошла и до нас черная смерть… да и не уходила. А купца Хаима бен Заргазу я знаю. Да, он как раз в это время в Миклагард ходит. Каждый год.

– И в этот раз пойдет?

– А чего ж нет-то? По зиме у ромеев наших товаров мало – выгодно можно продать. Вот бен Заргаза и ходит. Караван у него большой – до сотни саней-возов набирается, да и охрана хорошая, на воинах не экономит. Тем более, шайки, лиходеи лесные, они ведь в теплые времена промышляют, а на зиму в города подаются… вот к нам, например.

Саргану молодой человек в этот день так и не дождался, едва успел пообедать с Хильдой, как явился тот самый воришка. Шапку сняв, поклонился с порога заявил:

– Явился купец бен Заргаза! Готовь, господин, денарии.

– Сначала проводи.

– За тем и пришел, господине.

На встречу князь взял с собой дюжину воинов, причем полдюжины сопровождали его непосредственно, остальные же шли чуть позади, недалече, но и не близехонько, вроде как совершенно посторонние люди. Мало ли, кто тут бродил, прогуливался?

В городе явно царила тревога, над крышами стелился дым – где-то что-то горело, на грязных улочках и площадях собиравшиеся кучками прохожие вполголоса обсуждали, кто кого поджег, кто кому будет мстить и как это всем выйдет боком.

Князь краем уха прислушивался.

– Слыхали, Вальдинг велел своим парням поджечь греков?

– Правильно сделал! Давно пора – там полквартала в лихорадке трясется, а остальные вот-вот заболеют, помрут.

– Да у греков-то еще ничего, а что у южных ворот делается!

– Что?

– Да ничего. И нет там уже никого, окромя трупов гниющих.

– А вы дом Харнстага Старого видели? Ну, из него и смрад. Тоже, верно, вымерли все, всем родом… Похоронить бы, однако же – кому надо? Всякому своя жизнь дорога.

– Всякому… ох, что же со всеми нами будет?

– Огонь, огонь от смерти спасет! Древнее могучее пламя.

– Огонь, может, и спасет. Только вот от него самого – как спасешься?

Ветер разносил дым, сильно пахло чем-то невыносимо гнусным и сладким – горелым человеческим мясом, что ли? Рядом со строящимся храмом, у греков, горело не очень-то сильно, больше дымило, видать, там уже потушили пожар, однако над южной окраиной вздымались к самому небу грозные языки пламени – и это было опасно. Опасно для всего Данпарстада, несмотря на разделяющие жилые кварталы рвы.

В городе пахло смертью. Она стелилась над крышами едким дымом пожарищ, гнилыми инфицированными трупами выглядывала из распахнутых дверей «длинных» готских домов, смеялась веселым лаем бродячих псов, таскавших по грязным улицам окровавленные внутренности умерших. Некому было хоронить, обычно вымирал весь род, сразу. И не было власти, способной организовать сопротивление страшной болезни, как-то ее ограничить, локализовать. Не было светской власти, не было и духовной – ариане-готы не признавали какой-либо церковной организации, считалось, что священники должны лишь молиться, а не заниматься мирскими делами.

– Вот, теперь – сюда, – идущий впереди проводник обернулся, призывно махнув рукою.

Князь покачал головою – куда вел их сейчас этот ушлый парень? Хаим бен Заргаза, по всему, человек весьма богатый и уважаемый, несмотря на распри с соплеменниками. И такой человек зачем-то будет ошиваться в этих гнусных трущобах? Вот тот длинный дом с подтаявшим на крытой старой гнилой соломой снегом, желтый, словно смердящая навозная куча, – поистине, он ужасен… как и соседний, точно такой же. И вокруг какие-то заборы, развалины срубов, проулки, сквозь которые приходилось протискиваться чуть ли не боком.

– Эй, парень! Купец точно здесь?

– Не купец, нет. Мой дружок. А он уж вас к купцу выведет, клянусь Иисусом и всеми другими богами.

– Не богохульствуй! – строго прикрикнул князь.

Ох уж эти нерадивые христиане-готы. По сути – полуязычники, в вопросах веры столь же непроходимо дремучие, как и подавляющее большинство современных россиян, озабоченных лишь деланием денег да выпендрежем перед себе подобными.

Гопник снова обернулся перед какой-то щелью да, ободряюще улыбнувшись, махнул рукой:

– Еще немного, чуть-чуть.

– Скорей бы уж, – скривившись, Радомир, пропустил перед собой пару воинов и нырнул вслед за ними в узкий проход меж двумя бревенчатыми амбарами, да зацепился плащом за гвоздь, остановился, выругался… И тут же услыхал свист! Гнусный, громкий, залихватский.

Свистели где-то впереди, рядом. Там уже и зазвенели мечи! А позади… позади – те же самые звуки.

– Мирослав, Домаш – за мною, вперед, – обнажив меч, распорядился князь. – Остальные – прикрывайте тыл.

Выскочив наконец из этой поганой щели, князь сразу же ворвался в схватку – ударил мечом одного, другого… Одного ранил, другой – отбил, отскочил, увернулся. О, эти проходимцы дрались неплохо! Человек десять – здесь, на неширокой, меж плетеными оградами, площади, и примерно столько же, наверное, сзади… Оттуда тоже доносились крики.

Ага! Вот еще трое выскочили из-за деревьев, средь них и тот самый, наглый, с плоской, как сковородка, рожей.

Князь улыбнулся: ну, гад, теперь-то я тебя достану!

Плосколицый и сам стремился в битву, размахивая над головой увесистой секирой на длинном древке. Дурачок. Таким оружием хорошо тюкать врагов по головам, внезапно выныривая из глубины строя. Или в чистом поле рубиться – раззудись плечо! А здесь… здесь – деревья, заборы, амбары…

А ну-ка!

Вывести из строя вожака – половина успеха, а может, и весь, особенно, если действуешь против такого вот сброда.

Рванувшись вперед, Рад отбил удар вражеского меча… плохого, это было хорошо слышно по звуку, так что, наверное, можно… Нужно! Здоровенный наглый детина снова махнул мечом… И на этот-то раз князь нанес встречный удар, быстрый и сильный, от которого вражий клинок просто переломился пополам да улетел в сугроб, желтый от мочи и красный – от уже пролитой крови.

Следующий удар – в грудь, под сердце, а жалеть тут некого, сами первые напали, теперь уж не обессудьте!

Оттолкнув ногой убитого, Радомир бросился вперед, к главарю, яростно размахивающему секирой.

А-а-а!!! Тот тоже увидел князя – впрочем, наверное, давно уже заметил – осклабился радостно, даже, кажется, зарычал. Самонадеянный молодой человек, однако.

В-вух-х!!!

Вот это удар, вот это замах… Ага! А их же двое! И действуют – в паре, причем довольно ловко. Главарь бьет с плеча секирой, напарник в это время прикрывает его копьем. Неплохо прикрывает – Рад попытался было достать вожака разбойников в грудину – его клинок был тут же отбит, мало того, копье ударило едва ль не в сердце, а сверху, целясь в голову, уже летела секира. Уходя из-под удара, князь быстро рванулся влево, краем глаза оценивая складывающуюся обстановку: его парни-дружинники бились, в общем, умело, всего один лежал, скорчившись, у сугроба – то ли убит, то ли ранен.

Зато вражин уже валялось – трое!

Повернуться. Использовать рельеф, солнце… то же дерево или вот, сугроб. Как можно более затруднить врагам работу в паре. Слишком уж слаженно действуют… Вот снова сверкнула перед глазами секира. Дернулось в грудь копье. Нет, на этот раз Рад не стал уклоняться, с силой отбив острие мечом, быстро сделал пару шагов… пару четко рассчитанных шагов. Раз… два…

Опять копье! Ладно… А вот секира… секира зацепилась-таки за толстую ветку… на какой-то миг. И этого мига князю вполне хватило для того, чтобы поразить чуть замешкавшего копейщика. Достаточно было дотянуться клинком до сжимавших древко копья пальцев. Вот уже и нет бойца, хоть он и жив…

А что главарь?! Главарь уже освободил свою секиру и, проворно отскочив от дерева, занес ее над головой, готовясь к удару… к последнему удару. Якобы подскользнувшись в луже дымящейся крови, Радомир предусмотрительно упал в сугроб… Ах, какой жуткой радостью вспыхнули глаза врага! Можно подумать, это вовсе и не случайная стычка, а вылазка непримиримых борцов за демократию и свободу. Нет, за свободу и демократию, так лучше сказать…

Меч! Расчет… Едва уловимое движение… оп! Рывок вперед! Вражина-то позабыл, что теперь его никто уже не защищает… вот и получил удар в брюхо. Сам же, по сути, и напоролся.

Острый клинок князя, распоров полушубок и тунику, с противным хлюпаньем вошел в тело. Сразу запахло дерьмом, кровью, вылетели наружу сизые, в бело-красной слизи, кишки – не подскользнуться бы по-настоящему!

Побледнев, главарь шайки сделал еще пару шагов, незнамо куда, и, теряя на бегу внутренности, шмякнулся мордой в желтый, испоганенный мочой, сугроб.

Радомир скривил губы: так тебе, собака, и надо! Будешь знать, как на мирных людей нападать.

Оглянувшись вокруг, улыбнулся – дружинники активно теснили гопников, половина которых уже в страхе разбежалась. Как, кстати, и тот юный уродец, проводничок, мать его…

Услыхав чьи-то голоса, князь обернулся: из щели меж заборами показались свои, дружинники. Довольные, видно, и там дело сладилось.

– Разогнали всех, княже, – вытерев окровавленный меч о снег, довольно промолвил Отнег. – Разбежались, как…

В этот момент какой-то совершенно жуткий, прямо-таки нечеловеческий вой потряс всю округу!

Откуда ни возьмись на Радомира и его воинов, крича и улюлюкая, бросилась новая банда отморозков, на этот раз куда более многочисленная – человек двадцать, а то и больше. Впереди всех, пригнувшись и размахивая секирами, бежали двое лохматых парней лет, может, шестнадцати, с широко распахнутыми от возбуждения глазами, в которых стояла столь явная жажда разрушений, крови и смерти, что князя на миг взяла оторопь… Эти двое казались вырвавшимися из самых глубин ада демонами, жутким дьявольским отродьем в кожаных, с металлическими бляшками, панцирях, надетых прямо на голове тело. Зима этим юным отморозкам, похоже, была нипочем!

– Клянусь Тором, мы сейчас порвем их в клочья! – на бегу оглянувшись, подбодрил своих сотоварищей один из парней, чуть выше другого, с веснушками, – их-то Рад успел разглядеть, пока не…

Пока не закричал что есть силы:

– Готбольд! Ракса!

– Конунг?! – занесенная юным даном Готбольдом секира по инерции опустилась, стукнувшись о клинок князя. И тут же самая радостная улыбка озарила веснушчатую физиономию парня. – Радомир-конунг, ты ли это?

– Ну, наверное, я.

Бросив оружие в снег, рыжеватый смешливый Ракса с хохотом бросился обниматься:

– Конунг! Конунг! Ты все же вернулся! Вновь идешь войной на изнеженных ромейских выскочек? Горе им, горе!

– Гм… не совсем так…

– Мы с тобой! Верно, брат?

Насколько Радомир помнил, эти двое молодых данов, приставшие к его дружине в последнем походе, вовсе не являлись братьями… хотя были из одного рода. Значит, все правильно – братья. Неистовые язычники, поклонники Одина и свирепого Тора, для этих парней человеческая жизнь не стоила вообще ничего. Ничья – что их собственная, что – чужая.

А вот князя они уважали, даже помогли столкнуть с кручи «Победу»…

– Что с вами за люди? – не убирая меча, тихо поинтересовался Рад.

Готбольд с презрением отмахнулся:

– Так, всякий сброд. Но мы – лучшие волки города, верно, парни?!

Сбродники снова закричали, завыли в ответ, кто-то даже зарычал, похоже, что Ракса.

– Идем в нашу корчму, конунг, – цыкнув на своих, с поклоном пригласил Готбольд. – Посидим, выпьем доброй браги за нашу встречу.

Князь прищурил глаза:

– Свой сбро… своих воинов вы тоже возьмете с собой?

– Какие это воины? Так… Эй, парни! Пока пошли прочь, но будьте готовы снова собраться завтра.

– Как скажешь, вождь!

Промычав нестройным хором, собравшиеся налетчики тут же и испарились, исчезнув в узком хитросплетении улиц.

Князь тоже велел дружинникам возвращаться на постоялый двор, прихватил лишь троих для престижа, не хотел выказывать недоверие парням. А те, видать по всему, были рады.

– Эх, конунг, как мы тут… как! Если б ты только знал!

– А я, похоже, убил местного вожака Вальдинга…

– Вальдинга? Вряд ли, конунг. Его средь убитых нет. О, мы…

Обоих прямо-таки распирало от желания похвастаться. Правда, один другому не перечил, но перебивали – на полуслове:

– А вот мы…

– А вот у нас…

– И тут-то мы его и прищучили…

– Долбанули секирой по башке, башка и разлетелась, словно тыква!

Как сообразил на ходу Рад, это даны рассказывали, как, случайно оказавшись в Данпарстаде, расправились с прежним вожаком одной из местных шаек, которую и возглавили сами, мгновенно выделившись своей бесшабашной воинственностью, необычайной – на грани полного безумства – храбростью и презрением к смерти. Ну, и воинским умением, конечно. Меч и кинжал, копье и топор пускали в ход, не раздумывая и ни секунды не сомневаясь – а надо ли? Короче, те еще было отморозки, впрочем, ничего другого от них князь и не ждал. А чего еще ждать от таких закоренелых язычников, для которых погибнуть в битве – единственная достойная участь. Эти юные даны и жили-то ради смерти – чужой или своей, не важно. Правда, как признался под бражку более серьезный Готбольд, Данпарстада они в последнее время побаивались:

– Слышишь, конунг, мы не хотим умереть так.

– Как – так? – князь тут же напрягся.

Готбольд поставил на стол кружку и понизил голос до шепота:

– Как умирают здесь многие. Все чаще и чаще. Целыми семьями, родами. Я не хочу, чтоб под мышками и в паху сочился гной, я не хочу лежать словно колода, метаться в бреду, чувствуя, как черные лапы смерти тащат из тебя жилы, не хочу гнить заживо, харкать кровью. Лучше уж я брошусь на вражеский меч!

– Поистине верно сказано, Готбольд-хевдинг! – радостно поддержал сородича Ракса.

Этот-то парень все время улыбался, такой уж неисправимый был оптимист.

Готбольд же, несмотря на юный возраст, смотрел на жизнь более трезво:

– А я вот подумал, мой конунг, мечей-то, даже вражеских, вскоре может и не остаться! Здесь везде – незаметно и тихо – ползет смерть. Та самая, жуткая, о которой я тебе рассказал. Да ты, верно, и сам все хорошо знаешь. О, боги! О мудрый Один, о Тор… Да разве ж пустят нас в Валгаллу трясущихся, с отгнившими ногами, руками, с кровоточащими язвами? Потому, конунг, мы давно решили уйти. Ждали только подходящего случая и пока еще не знали – куда.

– А теперь – знаете?

– Теперь мы – с тобой. Ты ведь примешь нас обратно в свою дружину?

Рассмеявшись, Радомир махнул рукой:

– Ну, а куда ж вас девать, парни?

Те еще, конечно, разгильдяи. Но, с другой стороны, эти двое в бою стоят взвода. Да и нельзя сказать, чтоб молодые даны были такими уж безмозглыми, какими с первого взгляда казались. Особенно Готбольд. Что и сам осознавал и даже всячески подчеркивал, как и сейчас, когда речь зашла о купце… нет, вначале о том юном пройдохе – воришке-проводничке.

– Гангред его звать, – походя, пояснил Готбольд, – Парень так себе, пустой человечишко.

– Чего ж за него вступились?

– А как же! Это ж наш человек, пусть и никчемный. Одного из наших забидят – мы не отомстим, спустим… другого – так вскоре можно будет вообще убираться, куда подальше, никто уважать-бояться не станет. А врагов-соперников у нас здесь хватает – тот же Вальдинг. Тот еще нидинг, в открытом бою посмотрели бы, кто кого, а так… Хитрый, гнус! И воинов себе поднабрал изрядно.

– Ты хотел что-то сказать об еврейских купцах, – соглашаясь в душе со всем сказанным, напомнил князь.

Ракса дернулся, едва не разлив по столу брагу:

– Это я! Я хотел про купцов сказать…

– У-у-у, гады-то! Особенно иудеи. Жадные, хитрые, за медяху – удавятся. Ради злата живут, как нелюди. Ничего, доберемся мы скоро и до них…

– Экий ты дурень, братец, – поддев, ухмыльнулся Готбольд.

Ракса хлопнул глазами:

– Это почему я дурень?

– А потому что конунг тебя вовсе не про то спрашивает. Не про всех купцов кряду, а только про одного…

Князь подставил опустевшую кружку кабатчику:

– Да-да, про Хаима бен Заргазу, знаете ведь такого?

– Еще бы не знать, – даны быстро переглянулись, и за обоих снова ответил Готбольд: – Обломали как-то об него зубы. Чего уж, дружина у купчины сильная.

– Что, вот, с налету на бен Заргазу и напали? – с деланной ленцою прищурился Рад.

– Ну да, – парни разом вздохнули. – Опростоволосились, чего уж.

– А мальчик тот ваш, воренок, он про дружка своего у бен Заргазы врал?

Готбольд махнул рукой:

– Конечно, врал, ящерица бесхвостая. Нет у него при купце никаких дружков – рылом не вышел.

– И вы себе никакого человечка не присмотрели?

– Во! – сверкнув глазами, Готбольд яростно хлопнул в ладоши. – Помнишь, я говорил, брат, был бы, мол, сейчас с нами конунг. Уж он-то придумал бы что-нибудь этакое.

Князь скривил губы:

– Уж верно, придумал бы. Так, значит, нет человечка?

– Нет.

– Жаль… – Радомир в задумчивости опустил глаза и тотчас же вздрогнул от радостного крика бесшабашного Раксы:

– Да как же нет-то, брат?! А Рангволд?

– Рангволд? А какое ему до бен Заргазы дело?

– Бен Заргаза всегда привозит ему какой-то особый мед. Липовый или, там, гречишный. Ну, помнишь же сам, как Рангволд хвастался?

– Эй, эй, парни, – насторожившись, тут же перебил князь. – А ну-ка, давайте поподробнее – что за Рангволд такой? Чем занимается? Каким образом с бен Заргазой связан?

Рангволд из рода Эндрада Сивые Усы всю жизнь занимался тем, что, выражаясь современным языком, делал свой маленький бизнес: спекулировал всем, чем можно, пользуясь тем, что когда-то давно оказал некую услугу Хаиму бен Заргазе – тогда еще начинающему торговцу, случайно нарушившему какие-то иудейские запреты и вынужденному спешно скрываться. А случайно подвернувшийся Рангволд и помог будущему олигарху-купчине – перевез на тот берег, на мыс, не за так, конечно. Ну и потом тайно привозил к мысу припасы. Бен Заргаза охотник был тот еще, да и рыбак – никакой. А вот торговец – от Бога. Так вот и спелись. Уладив свои дела, ходил Хаим бен Заргаза со своими караванами в разные диковинные страны, а Рангволду – тоже парню весьма неглупому – привозил мед. Бортничеством многие жившие по лесам роды занимались, и словене, и готы, да ведь не всякий дикий мед вкусен, иной и горечью отдает, иной густится, засахаривается, а иной, наоборот, жидок – не всем нравится. Бен Заргаза Рангволду хороший мед привозил – высшей пробы! Настоявшийся уже, к зиме силу набравший. На такой мед в Данпарстаде немало охотников находилось. Так Рангволд и жил, можно сказать – припеваючи. Всем своим семейством, в обычном длинном доме у восточной стены.

Туда братцы даны и ворвались. Классически все обтяпали, благо хороший был режиссер – Радомир-конунг. Отморозков своих прихватив, перепрыгнули через забор – здрасьте, наше вам с кисточкой, мы Беня Крик и Котовский, оба-два в одном флаконе. Псов цепных на копье взяли, те, бедолаги, и не рыкнули. Стороже по башке обухом приложили. Еще хорошо, что обухом, может, и выживет… а может, и нет, то одни боги знают. Или – Иисус, коли сторож в него верит.

Дверь заранее притащенным бревном на раз вышибли, в дом факелы зашвырнули…

Рангволд, конечно, выслал своего человечка – что, мол, за беспредел? Чего хотите?

Чего-чего… Поговорить просто.

– Поговорить? Зачем тогда двери ломать? Хорошие были двери.

– Скажи спасибо, что усадьбу твою не сожгли.

– Спасибо.

Неглупый, неглупый попался мужик, ничуть вторжением не напуганный… видать, имелась у него хорошая «крыша»… да хоть тот же Вальдинг.

– Говорите, что надо-то?

– Слышали, медком приторговываешь? – усевшись на кинутое посреди двора бревно, вкрадчиво осведомился Рад. – Я б купил, может.

– Так завтра приходи… или лучше я сам тебе людей отправлю.

– Отправляй, – князь пожал плечами, поднялся и, так, к слову, спросил: – А что завтра-то?

– Так мед у меня завтра только будет.

– Купец бен Заргаза привезет?

– Вы и про него знаете? – Рангволд усмехнулся, покусал вислые свои усы, седые, даже скорей, синие. – Не приедет бен Заргаза в этот город. Далеко стороной, через Киев перевоз обойдет, оттуда и на Валашский шлях выйдет.

– Не приедет?

– Нет. И вы сами прекрасно знаете – почему! Посмотрите, что делается-то! – привстав, Рангволд обвел рукой округу. – Это уже не Данпарстад, это совсем другой город – город смерти! Даст бог, я и сам из него уйду…

Город смерти. Пожалуй, это было сейчас самое подходящее название для некогда многолюдной столицы остготов. Смеркалось уже, и тянувшийся по всей округе дым смешивался с непроглядной темнотой ночи. Тут и там сверкали огненными цветками пожарища, кто-то жег чумных, кого-то поджигали в отместку, а кого и просто так, ну, подвернулась усадьба под горячую руку. Почти все уже горело, все… А еще и чума! И вымершие дома, целые кварталы гниющих трупов. Черная смерть и огонь. Нет, у этого города не оставалось никаких шансов.

Глава 8

Зима 455 г. Среднее течение Днепра

Караван

По ночному небу кругами ходили звезды. Они то припадали к серебристому месяцу, то отпрыгивали от него, разлетаясь мириадами сверкающих осколков, почему-то именно так казалось сейчас Гостою. Отрок проснулся от холода – сильно замерз правый бок, что и не удивительно – костер-то давно погас, лишь несколько угольков еще тлело, шаяло, сверкая красными, словно у какого-нибудь злобного оборотня, глазами. Левым боком парнишка прижимался к старшему братцу и с той стороны не чуял никакого холода. Брат, Борич, обычно спал чутко, но в этот раз сопел без задних ног, вчера, по мокрому снегу, сильно умаялся. Гостой, кстати, тоже, и уснул так же быстро, как братец, и, если бы не замерзший бок, так и провалялся бы до самого рассвета.

Откинув кошму, отрок поднялся и, справив малую нужду, принялся раздувать пламя. Наклонился, набрал в легкие побольше воздуха и изо всех сил дунул. Тут же и чихнул, наглотавшись пепла.

– Ты что не спишь? – сразу проснулся Борич. – Замерз?

– Замерз, – не оборачиваясь, младший братец кивнул и снова дунул.

– Погоди-ка, этак ты до утра не раздуешь.

Борич поднялся на ноги, схватил подстеленный на кошму плащ, им уже и принялся размахивать, раздувать пламя… вот один огненный язычок все-таки вырвался, заплясал желтеньким тощим цветочком, за ним потянулся второй, третий.

– Хворост, хворост давай! Да не так много.

Разгорелся костерок, ожил, распространяя вокруг животворящее тепло. Зяблые со сна ребята дружно протянули к огню руки, погрелись, заулыбались – вроде и сон пропал, непонятно куда, делся.

– Бориче, а давай похлебку погреем да поедим? Осталась ведь вчера еще.

– Давай. Только помни – нынче твоя очередь котелок мыть.

– Да как же моя-то?

– Твоя, твоя, не спорь.

Быстро оттаяв (на самом-то деле нынешней зимой не так-то и холодно было), задымилось, забулькало на огне вкусное варево на косточках съеденного еще позавчера зайца, заправленное мучицей да травами, прихваченными с собой в путь хозяйственным Боричем. Вкусно, конечно, но жидковато, не очень-то сытно. Впрочем, зяблым-то и такое варево сейчас в самый раз пришлось.

Прежде чем есть, братья побрызгали ложками на три стороны – Сварогу, Сварожичам… и Очене, конечно же, которую оба давно считали своей покровительницей и никогда не забывали приносить разноглазой девушке жертвы. Сами иногда не доедали, но уж пресветлую деву Очену без пищи не оставляли – то куропаточку поднесут, то заячью лапку, а то и крылышко жирного тетерева или глухаря. Как к северу – по Данпару-Днепру – повернули, по берегам леса-перелески пошли, дичи там много водилось. Иное дело, что запромыслить ее удавалось далеко не всегда. И вовсе не потому, что братцы неумелыми охотниками были, нет. Просто времени не хватало, надо ведь было постараться от Радомирова обоза не отстать. Не отстать, но и не нагнать уж слишком, вприглядку-то не идти. Конечно, понимали парни, что, скорее всего, давно уже заметили их: и костерок одинокий в ночи яркой звездочкой, и две темные – на ослепительно белой реке – фигуры. Заметили, но не нападали, засады не устраивали, видимо, считая не такой уж и большой опасностью. Вот так и шли – гунны с Сарганой, Радомир-князь с супругой своей да дружиной, а уж позади всех – братья.

– Не слишком ярок костер-то? – облизав ложку, спросил сам себя Борич. И сам себе же ответил, вскинув голову и подозрительно посмотрев вдаль: – Не слишком. То не от костра свет, то зарево. Глянь-ка, брате, да хватит уже хворост зря жечь.

На том берегу реки, за низеньким лесом, мерцала широкая оранжевая полоса.

– Рассвет уже, – улыбнулся Гостой. – Скоро солнышко встанет.

– С той стороны, брат, солнышко-то не восходит – заходит.

– И правда… Так что же там такое? Пожар?!

Борич хмуро кивнул:

– Похоже на то.

– Тогда бежать надо! – тут же вскинулся младшенький. – Скорей!

– Не спеши. Видно же, горит-то не лес – город. Хорошо, что мы с тобой туда не пошли.

– Чего ж хорошего? Спали бы сейчас в тепле, в какой-нибудь корчемке.

– Может, и так, – не сводя тревожного взгляда с пылающего буйными сполохами зарева, тихо промолвил юноша. – Но, думаю, нас бы с тобой давно уже кто-нибудь захватил да челядинами-холопами сделал. Мы ж чужаки, без роду, без племени – некому за нас заступиться, окромя себя самих. С чужим городом мы не сладим… потому тут и сидим.

Гостой воинственно сверкнул глазами и повысил голос:

– И что тут высидим? Так и дальше, таясь, за чужим караваном пойдем скитаться? Знать бы еще – куда? Куда Радомир-князь с той гуннкой идут-то? Ты вот знаешь? Может, нам там и делать нечего? Может, давно пора от них отстать, да своим умом жить?

– Чего разорался-то? – охолонул братца Борич. – Может, и пора бы нам пристанище новое отыскать. Да только где? Ты селения в степи видел?

– Нет.

– И я – не видал. А вот здесь, по берегам да лесам – селений много. Наверное, пора и нам к какому-нибудь выйти, попроситься в род.

– Примут ли?

– Вот и я про то ж мыслю. А вдруг – просто в полон возьмут, в рабство или принесут в жертву. Ладно еще – своим богам, а то ведь – чужим, страшным, – юноша поежился, не поймешь, то ли от холода, то ли от ужаса от только что нарисованной самим же картины. – Мы, брат, здесь чужие, а с чужаками, сам знаешь, что хочешь можно сделать. И лучше всего – убить.

– Что ж нам теперь – вечно скитаться?

– Думаю, место хорошее надо искать. Не такое большое и опасное, как Данпарстад, град готский… но и не малое, чтоб не один род там жил, а много. Там и мы пристанище себе найдем, не последними людьми будем.

Гостой с сомнением качнул головой:

– Что-то никак не пойму тебя, брате. Чего мыслишь-то? То пристанем к кому-нибудь, то погодим, опасно. В лесу-то тоже не больно весело – не замерзнем, так волки сожрут или тати лесные нападут, убьют, ограбят.

– Да что с нас брать-то? Убить – да, могут, но вот грабить – никакого для татей толку.

– Вот, благодарствую, брат, утешил!

Братья так и не уснули уже до утра, все смотрели на зарево, а как рассвело, затушили костер да пошли ближе к реке. Где-то чуть в отдалении, на излучине, вдруг услыхали чьи-то громкие крики.

– Кажись, тонет кто-то? Верно, угодил в полынью.

Переглянувшись, парни схватили лыжи и бросились вниз, к реке, над которой клубились разносимые ветром клочья черного, противно пахнущего гарью, дыма. Горел, горел Данпарстад, гордая столица готов! Может, именно оттуда угодившие в полынью люди и спасались. Ишь, барахтались: сани, лошадиная голова, какой-то черноголовый мужик… нет, вроде – двое. И вокруг – никого! Только черная вода да зловеще сверкающие на солнце осколки льда.

– Держись, человече!

Пока братья бежали, один из утопающих уже ушел на дно, остался лишь черноголовый… Суетливо размахивая руками, он пытался выползти на лед, да тот обламывался, резал ладони до крови острыми своими краями.

– Перун, Перун, помоги, боже! – поднимая морозные брызги, громко орал попавший в нешуточный переплет мужик.

Не того бога молил, куда лучше б Велеса. Тот, может, и помог бы – все ж таки водяной, а так… Перун-громовержец нынче, по зиме, далеко, молниями не бьет, не грохочет. Поди, докричись его. А Велес – он, может, вот тут, под водой, рядом.

– Держи-и-и-ись! – с разбегу упав на лед ничком, чтоб не провалиться, братья один за другим подползли к полынье, бросили утопающему лыжи…

Тот, завидев нежданную подмогу, принялся барахтаться с удвоенной силой и вот, наконец, уцепился-таки за протянутую Боричем палку. Подтянулся, выполз брюхом на лыжу… лед снова затрещал, выгнулся.

– Тише ты, тише, – закричал Борич. – Так вот, на лыжине, и ползи. Да не спеши же!

На миг затихнув, утопавший осторожно продвинулся на вершок… еще на один… на локоть… на два…

Братья старательно тянули его за палку.

– Немного уж осталось, терпи, – приговаривал сквозь зубы Гостой. – Руками не вороши, и встать не пытайся… Оп! Теперь – можно.

Ощутив наконец под собой надежную твердь, спасенный поднялся на ноги и перевел дух:

– Ну, парни! Век за вас всех богов молить буду.

– Ла-адно. Давай-ка лучше костер разведем… Или лучше пойдем к нашему, здесь недалече. Тебя как человече, звать-то?

– Арним, – «человече» неожиданно приосанился. – Арним из Данпарстада!

Братья скептически переглянулись:

– Это не твой город горит?

– Бывали в нем пожары и похлеще.

Спасенный оказался тощим и сутулым парнем, выглядевшим чуть старше Борича, с длинными спутанными волосами цвета воронова крыла, с черными же усиками и небольшой бородкой. В левом ухе парня поблескивала крупная золотая серьга, на обеих руках серебрились браслеты. Одежда тоже была под стать – длинная темно-зеленого цвета туника из тонкой дорогой шерсти, теплый овчинный кожушок мехом наружу, на ногах – мягкие кожаные сапожки.

Еще раз поблагодарив спасителей, Арним внимательно посмотрел вдаль.

– Идем, идем, – Борич хлопнул его по плечу. – Погреемся у костерка, а то совсем тут замерзнем. Мы ведь тоже водицы схватили.

– Костерок – это хорошо, – Арним говорил, как все жители Данпарстада, мешая словенскую речь с готской. – Только, похоже, он мне может и не понадобиться.

– Странные речи ведешь, – покачав головой, Борич присмотрелся и закусил губу, увидев несущихся по льду реки всадников. – А ну-ка, брате, пойдем отсюда.

– Не бойтесь, – дрожа от холода, успокоил спасенный. – Это мои добрый друзья. Они щедро отблагодарят вас. Чего вы хотите? Золота? Серебра? Или, может быть, доброе оружие, богатая одежда?

– Одежда бы теплая не помешала, – радостно закивал Гостой. – А ты, я вижу, не из простых, парень.

Всадники меж тем приблизились – десяток дюжих молодцов на сытых выносливых конях, все оружны – мечи на перевязях, секиры, копья. Подбитые куньим мехом плащи, беличьи шапки, а на том, что скакал впереди – целый малахай. Судя по виду – готы… или словене, но не гунны, уж точно.

– Ты что-то задержался, Арним, – осадив коня, язвительно бросил тот, что в малахае, с вытянутым каким-то лошадиным лицом и светлой, заплетенной в две куцые косички, бородкою, торчавшей, словно спиленные у бодливой коровы рога. – Благородный Вальдинг ждать не будет.

– Я спешил! – спасенный принялся суетливо кланяться, залебезил, похоже, уже не обращая никакого внимания на невысохшую свою одежду, уже начавшую покрываться хрупкой ледяной корочкой льда. – Я спешил, клянусь Воданом и посохом святого Лаврентия. – Если б не эта проклятая полынья…

– Что? Видали, парни, он еще и оправдывается! Или… ты хочешь сказать, что тот, кого ты нам вез, утонул?

Арним совсем ссутулился и снова задрожал, как видно, не от холода – от страха.

Остальные всадники уже обступили спасенного и его спасителей и гарцевали вокруг, нехорошо посматривая на всю троицу.

– Никакие они ему не друзья, – взяв брата за руку, с тревогою прошептал Гостой.

Борич запоздало дернулся… нет, не убежишь! Не успели.

– Может, ты специально подстроил все это дело. Полынью и все прочее. Просто не хочешь отдавать долг!

– Клянусь тебе, благороднейший Вульфар, всеми богами…

– Помолчи… – потеребив «рогатую» бороденку, Вульфар со смехом оглянулся на своих воинов. – Помните, как наш друг Арним проиграл в кости своего самого лучшего раба, медника?

– Да-да, я ведь и вез вам медника, но он, увы, утонул, а я вот – выбрался с помощью богов и вот этих славный парней…

Вульфар прищурился и нетерпеливо махнул плетью:

– Думаю, вместо медника мы привезем торговцу тебя!

– Торговцу? – Арним непонимающе хлопнул глазами.

– Ну да, – кивнул «благороднейший Вульфар». – Славный Вальдинг, наш господин, намеревался отдать этого медника мне, а я – выгодно продать его известному тебе купцу Хаиму бен Заргазе, который стоит сейчас с караваном у Киева перевоза. Твой медник – это мой раб! И, раз ты говоришь, что он утонул… сам же его и заменишь! То-то удивится купец, верно, парни?

Воины гулко захохотали.

– Так что собирайся, друже Арним, в рабство. Не все тебе в торговых прихлебателях быть! Тем более и Данпарстад горит… покуда еще снова отстроится.

Взмолясь, спасенный бухнулся на колени:

– Возьмите все! Вот эти браслеты, кольца…

– Возьмем, не сомневайся.

– И… и еще… вот этих парней! – Арним неожиданно указал на своих недавних спасителей. – Да-да, берите их вместо утонувшего медника! Думаю, бен Заргаза не откажется получить вместо одного невольника двух.

Что такое они говорят? Борич схватился за нож… Но всадники уже взяли их с братом в копья.

– Вяжите их, – вяло махнул рукой Вульфар. – Но помни, дружище Арним – за хорошего, обещанного тобою, медника мы бы выручили гораздо больше, чем за этих двух бродяг, которых, вообще-то, могли взять и сами.

– Так ведь это я… я их вам отдаю!

– А мы отдаем тебе солнце! Владей… не за так, конечно.

Прямо с коней всадники навалились на отроков, выбили ножи, проворно скрутили руки – умелы, ох, умелы, ловки – видать, частенько приходилось вот так вот ловить, захватывать в неволю ни в чем не повинных людей.

А это Арним… Ну и гадина! И дернуло же его спасти.

– Вы не думайте, эти двое – тоже мои невольники, – ухватившись за стремя Вульфара, принялся врать Арним. – У меня и закладная на них есть, четырьмя свидетелями, по нашим готским законам, подписанная.

– Знаем мы твоих свидетелей, – обернулся в седле рогатобородый хевдинг. – Не забывай – ты все равно мне должен! А ну, ребята, вперед! Подгоняйте коней, да не потеряйте в пути этих – уже к вечеру нам надо добраться до Киева перевоза. Морозит – купец бен Заргаза не будет ждать долго.

Князь придержал коня, поджидая задержавшуюся на спуске супругу. Искристое солнышко било в глаза, отбрасывая на снег длинные тени, вовсе не черные, а разноцветные, в зависимости от того, что или кто эту тень отбрасывал и что в ней отражалось. Вон, под обрывом, на льду – тени глубоко-синие, от неба, на санном следу – голубые, щедро разбавленные ясным морозным деньком, солнцем, под копытами коня – малиновые, от алых да красных плащей с голубым снегом смешанные, а вот вдали, у самого горизонта – изумрудно-зеленые – то тени от елок да сосен падали.

– Ты что так смотришь, милый? – с любопытством спросила княгинюшка.

– Тенями любуюсь, – с улыбкой отозвался Радомир.

Сегодня, в этот солнечный погожий денек, и настроение у всех было соответствующее – не так, как в недоброй памяти Данпарстаде, наверное, уже сгоревшем, если и не полностью, так большей своей частью. Туда ему и дорога, поганому городищу, прямо-таки разившему смертью. Теперь уж очистительный огонь, несомненный посланец богов, сделает свое дело, спасет оставшихся в живых от чумы, кто сможет, тот выживет – кому Бог даст, ну а кто – нет, знать, у того судьба такая. Постоит выгоревший город-пепелище зиму, весну, а летом, глядь, и опять люди на старое место потянутся. Те, конечно, кому Господь судил выжить. Господь… Или – боги, как принялась рассуждать подъехавшая поболтать Саргана.

– Ничего не меняется в мире испокон веков, – пустив коня рядом с Радом и Хильдою, глубокомысленно заявила воительница. – Все когда-то уже было, все есть, и все еще будет. Все повторится! Умершие возродятся в телах своих внуков и правнуков и будут жить точно так же, как жили их предки.

– Ты так считаешь, потому что ты язычница, – лениво заспорил князь. – Но ведь все не так – все течет, все меняется. Недаром сказано – в одну реку нельзя войти дважды.

– Это Гераклит сказал! – Саргана неожиданно засмеялась. – А Гераклит был язычник, в те времена об Иисусе Христе никто ничего и не слышал.

Рад не знал, что и ответить. Сделала его эта степная краса, уела! Ишь ты – Гераклит… Вряд ли хоть кто-нибудь из прежних Радькиных друзей – с той далекой эпохи – что-нибудь слышал про Гераклита. А если и слышал, то так – краем уха, учительница в школе долдонила, уныло пересказывая учебник.

А вот эта степная воительница – знала! И рассуждала. И говорила – метко, не в бровь, а в глаз, без всяких там убого подростковых «как бы», «типа», «короче».

Да-а-а… с Варимбертом-херцогом Саргана, вне всяких сомнений, общалась долго и весьма продуктивно, только что латинскими пословицами по поводу и без повода не сыпала – водился за херцогом такой грешок.

Саргана… Чем дальше они ехали вместе, тем большую симпатию испытывал Рад к этой степной вдовице – женщине красивой, волевой, умной и, как ему почему-то казалось, несчастной. Хотя именно такого типа дамочки – волевые, красивые, умные – и выводились в женских романах как так называемые стервы, то есть женщины, цинично использующие мужчин – и не только мужчин – в своих корыстных целях. Была ли стервой Саргана? Чисто по внешности и повадкам – да. Однако в душе – вряд ли. Их ведь на самом деле и не бывает, стерв-то, читательницы ищут в называемых этим словом образах лишь то, чего так не хватает им самим. Боятся начальства – а вот вам, стерва сама начальница (или глава «своей фирмы»), и все перед нею – на цырлах. Нет любви, и муж – горький пьяница? Так вот вам, пожалуйста, «высшего сорта» мужчины – под ноги истинной стерве так и валятся! Выписаны обычно халтурно, плакатно, без особой фантазии – все, как на подбор красавцы-блондины (или брюнеты жгучие, впрочем, брюнеты – это сейчас не актуально), в дорогих костюмах, на автомобильчиках недешевых, все невообразимо галантны – даже пакостники-злодеи, все, как специально, имеют какую-нибудь романтическую профессию либо денег – выше крыши. И все-все – до единого – в стерву влюблены, а она на них взирает холодно-холодно, как на букашек. А уж если полюбит, так только Его, Одного, Единственного, и вот тогда уж… Тогда настоящая жизнь начнется. Мужики, впрочем, от неудовлетворенных жизнью женщин отличаются мало – только тем не любовь-морковь, им мордобой подавай, приключения разные, игрушки-стрелялки-бродилки, чтоб сердечко – бум! бум! – чтоб приятно в левом боку свербило… ну, или где-нибудь там еще. Чего кому в жизни не хватает, того тому и подай! Да и – нате! Рад знал таких много – сидят, скулят в офисах, мол, скучно, а сами, в лучшем случае, в какую-нибудь дурацкую «все включено» Турцию подадутся брюхо на песке греть, а то на диване-то не належались! Или купят столь же глупый галопом-по-Европам «тур», с мельтешением стран-городов-отелей, с нудным экскурсоводным бормотанием – в одно ухо влетело, в другое вылетело, потом сидят, коллегам-соседям хвастают, в зубах ковыряясь с ленцою – вот, прокатился вчера в Париж. Мне не понравилось – скука-с! Ага, не понравилось… А чем может понравиться тот же Париж, ежели человек Клода Моне от Ван Гога не отличает, Третью республику со Второй империей путает, Наполеона Третьего – с Бонапартом, а Великую Французскую революцию с Парижской Коммуной за одно и то же держит. А Модильяни вообще считает элитным итальянским авто. Ну, что-то там типа «Феррари». Вы хотя бы путеводитель почитали, прежде чем ехать куда-нибудь – так ведь лень! Экскурсовод ведь «оплочен», вот пущай и трендит – посмотрите налево, посмотрите направо… ай, проехали. Так и вся жизнь мимо проскочит. Нет, определенно, Саргана была не из таких – мимо нее проскочить невозможно было, в то же время и стервой она не была, хотя и держала себя соответствующе. Вообще-то, стерв как вполне определенного (правда, не очень-то конкретного) женского типа в жизни вообще нет. Радомиру они как-то не повстречались, как и любому мужчине, в общем-то. Нет их, не водятся! Другое дело, что иные женщины себя, как стервы, ведут, опять же – по каким-то своим надобностям.

Вот, как Саргана со своими гуннами – боялись они ее страшно, это было видно с первого взгляда. Впрочем, у недостаточно развитых народов, как у маленьких, начальной школы, детей – уважение и страх часто означают одно и то же. И все-таки… гуннская воительница ведь заботилась о своих воинах, как… как тот же старшина Дормидонт Кондратьевич – о новобранцах. Хороший был старшина – строгий, но справедливый. И всегда своего добивался. Как вот и Радомир – на усадьбе Рангволда. Собственно, незачем было на усадьбу врываться, как присоветовали даны – нечего было этих мальчишек и слушать! Да уж ладно, на радостях от встречи так вышло. А Рангволд, скорее всего, о путях купца бен Заргазы и сам бы рассказал – что, великая тайна, что ли? Так что зря ломились.

Хотя, это с точки цивилизованного и гуманно-толерантного человека – зря, а по здешним меркам, уж никак нельзя было поступить по-другому. Если есть два пути решения проблемы – мирный и боевой, всегда нужно предпочесть последний. Иначе и уважать не будут, мало того – обвинят в трусости, а это уж совсем гиблое дело. Доброе-то имя потерять легко, а вот восстанавливать его потом – долго. Так что, не так уж и не правы оказались даны, когда склонили князя к силовым методам. Правы! Со всех сторон правы!

Купец Хаим бен Заргаза оказался высоким весьма представительным мужчиной лет сорока пяти. С седой, аккуратно подстриженной бородкой и длинными локонами, в длинной шерстяной тунике и зеленом галльском плаще – сагуме, подбитом волчьим мехом и застегнутом на груди золотой фибулой в виде какого-то сказочного зверя, бен Заргаза больше напоминал военного вождя, нежели торговца, тем более, что на широком поясе его висел изрядных размеров кинжал, похожий на римский гладиус. Темные глаза купца смотрели на всех недоверчиво и строго. Как и всякий богатый человек, сколотивший состояние благодаря собственному уму и энергии, бен Заргаза не слишком-то доверял людям, тем более – чужакам, которых и видел-то в первый раз… или… Все же не в первый?

Да, Саргана поздоровалась с торговцем точно так же, как и Радомир, как и Хильда – вежливо, как и принято с совершенно незнакомым человеком… Но все же, все же в глазах купца промелькнуло что-то этакое… то ли изумление, то ли что-то еще… узнавание, что ли.

– Много слышала о тебе, славный бен Заргаза, – склонив голову, как-то поспешно произнесла воительница, словно бы опасалась, что торговец сейчас вдруг и сам заговорит с нею, как со старой знакомой. – И вот, наконец вижу воочию.

– Некто по имени Рангволд рассказал нам о тебе, – пояснил князь, видя промелькнувшую в глазах купца некую задумчивость, которую вполне можно было бы истолковать как нежелание брать попутчиков – подозрительных чужаков, о которых никто ничего не знает. В этом плане вполне годилась и ссылка на Рангволда – хоть кто-то знакомый! – пусть даже тот по своему весу в обществе и близко не стоял рядом с Хаимом бен Заргаза. Что поделать, лучше никого не имелось, ну, не на откровенного бандита Вальдинга же ссылаться… хотя, в принципе, можно и на него.

– Вряд ли я смогу взять вас с собой, уважаемые, – бросив взгляд на сопровождавших князя воинов, почмокал губами купец. – Видите ли, сие не в моих правилах. Я вас не знаю, и нет никого, кто мог бы за вас поручиться. Рангволд слишком уж для того мелковат.

– Твой старый клиент Варимберт-херцог охотно поручился бы за нас, – Саргана снова вмешалась, причем таким тоном, словно была на сто процентов уверена в том, что торговец им не откажет.

– Варимберт-херцог? – переспросил торговец. – Вы что же, его знаете?

Рад улыбнулся:

– Это наш добрый знакомый, даже можно сказать – старый друг.

– Вот даже так? – все еще не верил купец (или специально показывал, что не верит). – Вы не ошибаетесь?

– Да нет. Хотя… – Радомир поправил на голове шапку и, глядя прямо в глаза торговца, произнес: – Errare humanum est! – несомненно, именно так выразился бы в данном случае мой друг херцог.

Бен Заргаза скривил губы… похоже, сия гримаса у него означала улыбку:

– Человеку свойственно ошибаться. Да, Варимберт-херцог всегда щеголял латынью, вставляя римские пословицы… большей частью даже не к месту. Ну, тем не менее – ученый человек, несмотря на то, что варвар. Вы хотите пройти с моим караваном до Константинополя?

Князь покачал головой:

– О, нет. Вообще-то нам нужно в Паннонию.

– В Дакии я поверну. В Мезию, и дальше – во Фракию, а уж через нее – в Константинополь.

– Вот мы и добрались бы с вами до Дакии, – охотно поддакнула воительница. – Больше нам от вас ничего не надо.

– Пошли бы и сами, – честно признался Рад. – Да людей у нас маловато. Зачем зря рисковать, коли и вы в ту же сторону двигаетесь? Твои воины, уважаемый бен Заргаза, плюс наши – да нам не страшен и сам дьявол!

Торговец взглянул на него с изумлением:

– Ты что же, любезнейший, христианин?

– Ну да! А как же! Верую в Иисуса Христа, сына Божия, и в Христородицу, и в Святого Отца, и в Святого Духа. А почему б мне не быть христианином?

– Но… ты же представился как вождь склавинов!

– А что, среди склавинов-словен не может быть добрых христиан?

– Да может, – купец явно смутился. – Просто как-то все это не очень привычно. Ладно… – он снова бросил быстрый взгляд на Саргану (ну, точно – узнал! Спросить степнячку? Если только чуть позже…). – Пусть твои воины, князь, во время пути несут службу вместе с моими – мне кажется, так будет справедливо.

– Ну, конечно же!

– Тогда извольте – укажу вам место в обозе. Вы – конны?

– Отчасти – да, – Радомир оглянулся и посмотрел на своих воинов. – У нас также имеются и волокуши, и шатры, и всякий дорожный припас.

Саргана тряхнула головой:

– Мои – все всадники.

– Ну, с гуннами-то понятно… – приняв решение, бен Заргаза даже вроде как подобрел. – Если возникнут вопросы – прошу, не стесняйтесь.

– Вопросы? – князь на секунду задумался и спросил: – Почему ты, любезнейший, не заглянул на этот раз в Данпарстад?

Спросил просто так – проверить собственные предположения, мысли.

– Мор, – коротко отозвался купец. – Черная смерть. Полагаю, весь город за зиму вымрет. А, кроме того, еще и орды гепидов, герулов, да тех же гуннов, лишившихся своего повелителя.

– Abyssus abyssum invocat, – не преминул заметить молодой человек.

Бен Заргаза усмехнулся:

– Все верно, беда не приходит одна – бездна призывает бездну. Кстати, нынче вам повезло, вовремя явились – некий господин Кий, хозяин местного перевоза, любезно разрешил воспользоваться его баней. Это, конечно, не римские термы, но, если есть такое желание – можете воспользоваться.

– А когда мы двинемся в путь?

– Завтра с утра, – купец неожиданно зевнул, прикрывая рот тонкой, с длинными, щедро унизанными драгоценными перстнями пальцами, рукою. – Так что у вас есть еще время. Как будет готова баня, я пришлю гонца… Да, а твоя красавица жена, князь Радомир, да и ты, госпожа Саргана, обе вы можете взглянуть на мой товар – речной жемчуг, собольи шапки, чудесная женская обувь из тонкой кожи. Если желаете – я подошлю человечка.

Купец он и есть купец – поблагодарив, усмехнулся Рад. Кто о чем, а вшивый – о бане. В смысле, торговец – о продажах и прибыли.

Отъехав, князь велел разбивать шатры в указанном купцом месте – на вытянутом в длину островке, поросшем орешником и редколесьем. Там же размещали и лошадей, туда же явился присланный торговцем воин, судя по длинному, с украшенной золоченой резьбой рукояткой, мечу – по крайней мере, десятник. Или вообще – сам начальник караванной стражи. Осанистый, дородный, под стать купцу, только на десяток лет моложе, и борода – окладистая, черная, без всяких серебристо-седых проблесков. Был он, похоже, гот или из гепидов, герулов – этих тут тоже хватало. Уладив с главным стражем дела, Радомир сговорил жену на прогулку – местность, мол, больно красивая.

Выглянув из шатра, Хильда пожала плечами:

– Местность, как местность – обычная. Река, правда, шире, чем у нас, да и бережок напротив – круче. Ишь, утесы-то…

Князь приобнял супругу за талию:

– Ну, пошли, пошли, прогуляемся. Купец товарец обещал показать.

– Он человека пришлет…

– Ну и баня скоро. Во-он, не она топится?

Радомир показал на группу домишек близ самой реки на том берег Данапра, что на древнем языке значило – Глубокая река.

– В соседнем селении тоже дымы идут, – приложив руку ко лбу, Хильда всмотрелась вдаль. – Зима. Хоть и не очень-то морозно, а топить-то все равно надо. Без печи-очага – смерть, еще куда хуже, чем черная!

Кстати о смерти. О чуме. Данное Сарганой зелье свое дело все ж таки сделало – Хильда перестала харкать кровью и, вообще, чувствовала себя очень даже неплохо, вот только иногда еще покашливала – так это и от простуды может. Ну, простуда – не чума – ее и в бане выгнать-выпарить можно.

Один поселок – домов пять-семь – виднелся прямо напротив островка, второй – ниже по реке, километрах в трех, и третий – тот угадывался по дымам – примерно столько же вверх, за лесом. Три поселка составляли гнездо, вервь, общину, расстояние меж ними (сородичами, а в нынешние неспокойные времена все чаще и просто – соседями) редко превышало пять-шесть километров: вроде и не совсем рядом, луга, затоны, выпасы делить не надо, а в случае чего – можно и послать быстроногого паренька, позвать соседей на помощь. А между такими вот «гнездами» селений можно было пройти и километров сто, а то и больше – и никого по пути не встретить! Зато потом глянь – опять «гнездо», дымки из волоковых оконцев вьются.

Радомира, как человека наполовину интеллигентного – все ж таки когда-то поступать на факультет социальных наук собирался, очень сильно интриговал пресловутый перевозчик Кий, тот самый, в честь которого перевоз и назван. Ну, как же, «Повесть временных лет» ведь штудировал. Жили, мол, три брата – Кий, Щек и Хорив, и была у них сестра Лыбедь. Пока вот, один Кий что-то вырисовывался, да и то – заочно, об остальных же никто пока и словом не обмолвился, ни плохим, ни хорошим. Насколько помнил Радик, Кий – он и «начатии в Киеве первым княжити», да и город, похоже, в честь перевоза назван… точнее сказать – старый топоним приспособили, ничего не меняли, как вот – Санкт-Петербург и Ленинградская область. Кий… из перевозчиков в князи? Что-то слабо верится. Хотя, а он-то сам, Радомир – из простых шоферов! И нате вам – тоже князь, конунг! Вертикальная мобильность называется. А что? Все правильно, «верным путем идете, товарищи!» – как сказал старшина Дормидонт Кондратьевич, кивая на колонну новобранцев, направляющихся на разгрузку вагонов. Вообще-то, это первым Ленин сказал, Владимир Ильич – пресловутый, приснопамятный, а для кого-то и вообще – гнуснопрославленный. Заодно с Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом. Рада всегда умиляли названия центральных улиц в маленьких провинциальных городках, уж обязательно – не Ленина, так Карла Маркса или Фридриха Энгельса. Ни тот, ни другой, ни третий к упомянутым городкам – ни ухом, ни рылом, ни спиной, ни боком. Однако Ленину обычно даже и памятники стояли. С чего? А ни с чего – просто так. Захотела местная советская власть – поставила «дедушке Ленину» памятник, воздвигла. Захотела – какую-нибудь Верхнезапьянцовскую улицу гордо проспектом Карла Маркса назвала. А что? Чем наш Верхнеглупов ихнего Нижнекукуевска хуже? Вот и сейчас так, наверное, можно, раз уж есть такая традиция, можно сказать – даже историческая – улицы в честь кого ни попадя называть и черт-те кому памятники ставить. Взять да переименовать улицу Энгельса в бульвар Капуцинок, а проспект Карла Маркса – в авеню Джима Моррисона. А рядом с памятником Ленину другой – Леннону – воздвигнуть. И Леннона тоже можно – в кепке, ну и еще – в очках.

Рад обо всем этом подумал, поскольку другая мысль к нему чуть раньше пришла: а может, этот самый пресловутый (гнуснопрославленный?) Кий к перевозу точно такое же отношение имеет, как Ленин или Леннон – к Верхнеглупову и даже – к Нижнекукуевску. Абсолютно никакого! Может, он вообще не перевозчик, а здешний старейшина, вождь? Главарь местной администрации. Хотя, может, и перевозчик, водителя Радика, можно сказать, коллега… почти. И тот возит, и этот. Только этот по реке… а по снегу – он что, тоже возит? Так по снегу-то, по льду, вполне можно и без перевозчика обойтись. Ежу ясно! Вот он – итог глубоких рассуждений и необычайного разлива мысли.

– Ты что ржешь-то, как гуннская лошадь?

– Над собой смеюсь, милая! – честно отозвался Рад и, прищурившись, подмигнул. – А давай во-он с той кручи – на рогожке да вниз! Слабо́?

– Чего?

– Боишься, говорю? Страшно?

– Мне?!

Искрящийся снег в глаза! Ветер в лицо. Солнце! В-вух-х!!! Кувырк… И – голубое небо, высокое-высокое.

И снова снег! Хильда, на ноги поднявшись, снежком бросилась, между прочим – больно, но самое главное – исподтишка! Так настоящие товарищи не поступают, а уж, тем более – любимые жены.

– Чего смеешься-то?

– Я вот тебя сейчас… в сугроб выкину!

– Ты сначала поймай! Ага! Попробуй-ка.

В перелеске слышался стук топоров – под присмотром раскосых стражников гуннов невольники господина бен Заргазы, вовсе не брезговавшего и живым товаром, рубили сухие деревья – на дрова, на баню, у хозяина которой, старосты местной деревушки Кия из рода славного Автлемара по прозвищу Ромейский Плащ, конечно же, имелись и собственные дрова, но купец Хаим бен Заргаза, при всех его недостатках, слыл человеком широкой души и вовсе не собирался позорить свою давно сложившуюся репутацию гнусной и никчемной мелочностью. В баню-то лучше со своими дровами прийти, мало того – еще и оставить их хозяину-старосте. Не в первый раз уже шел торговец через Киев перевоз, в обход Данпарстада, и причины тому были разные, обычно интриги завистников и врагов, а ныне вот – черная смерть. Имелись, имелись у хитрого купца свои человечки в городе, они и докладывали обо всем, предупреждали. Зачем держать руки в гнезде гадюк, когда его можно просто объехать? Тем более, что Данпарстад стоял как-то не очень удобно – река с течением лет немного изменила русло, а у самого города так и вообще обмелела, сводя на нет все преимущества удобной речной гавани. Перенести бы город сюда, к Киеву перевозу – тут и удобнее, и безопаснее.

О том вот подумывал бен Заргаза, искоса поглядывая на рабов, трудившихся в поте лица. Не то чтоб купец не доверял своим людям – те и без него за всем проследили бы, нет, не в этом дело – просто хотелось прогуляться, немного побыть одному, тем более и погодка-то стояла прекрасная, солнечная, с небольшим морозцем.

С берега, с кручи, доносились чьи-то веселые голоса, смех. Местные ребятишки катаются? Нет, не похоже – один голос явно мужской, да и одеты… Торговец прошел с десяток шагов к реке и внимательно присмотрелся. Нет, это не дети, незнакомцы какие-то… впрочем, нет – все же знакомые! Тот самый словенский князь. С супругой. Ишь ты, барахтаются в снегу… молодежь. Счастливые! Купец даже немного позавидовал: сбросить бы пару десятков лет и самому вот так с кручи да на рогожке! Пронестись со свистом да завалиться в мягкий сугроб, поднимая тучи снежной морозной пыли. Увы, Хаим бен Заргаза давно уже не мог позволить себе подобных шалостей, и вовсе не потому, что был таким уж чересчур серьезным, – просто не так поймут. Человек – есть то, как он себя показывает, как перед другими ставит.

И все же было завидно.

Ах, как они летели! Как смеялись, как, обнявшись, кубарем катились в сугроб!

– Ишь, веселятся, – вместе с остальными невольниками упираясь длинным шестом-слегою в высокий ствол сушины, негромко промолвил Борич. Надеялся, что братец услышит – тот и услышал, кивнул. Еще вчера по ночи братовья сговорились бежать. Уносить ноги как можно скорее, покуда не угнали в далекую чужую сторонушку, оттуда уже вряд ли вернешься – мор, глад, да и в пути запросто можно замерзнуть, сгинуть.

Бен Заргаза, конечно, свой товар берег – рабам позволял у костров греться, да там же и спать – как братья и делали, когда шли за обозом. Ничего в бытовом плане не изменилось, только раньше-то были они сами себе хозяева, а теперь вот появился хозяин другой. Господин торговец Хаим бен Заргаза. Против него и сговаривались, не так купец страшен был, как неизвестно какое будущее. Кому еще продадут? Да и вообще – дойдут ли?

Стерегли рабов, как уже успели убедиться братцы, не очень-то. Да и чего было стеречь – ну, убежит кто-нибудь, так потом-то куда ему, бедолаге, деться? Чужих никто и нигде не жаловал, в лучшем случае также вот возьмут в плен, в рабство, в худшем же – просто убьют от греха подальше или даже принесут в жертву богам – надменным, чужим и жестоким. Оно кому надо-то – бежать? Да, тем более, еще в мороз, зимою? Не человек, так дикий зверь приберет – оно запросто, волки, вон, вокруг каравана каждую ночь воют – облизываются, да подойти боятся.

И все же решились братья. Пошептались ночью, подумали – свобода, она всяко лучше рабства (так в ту пору очень немногие думали, а эти – вот, надо же!). По берегам Данапра-реки все те же народы жили – не словене, так готы – а дальше, потом, что? Валашский тракт – в Дакию, Мезию, Константинополь… Что там за люди, в этой Дакии? Может, и хорошие, а все равно – чужие. На ином языке говорят, другим богам молятся, живут по-иному. Здесь вот пока – не так. Не совсем так. Да и на Данапре-реке тоже чужаки – хоть словене, хоть готы – однако не такие уж непонятные чужаки, как, скажем, те же валахи, даки, ромеи – те-то уж совсем непонятно, какие. А здешние как раз понятны – и язык, и боги их, пуст даже Иисус, на кресте распятый, не говоря уже о Свароге и Сварожичах… пусть они тут тоже чужие, но все же, даже чужие Сварожичи – это Сварожичи, ясно, чего от них ждать, как просить заступы. Данапр-река – не совсем еще чужая. Вот, наверное, скорее всего, парни-то здесь бы и остались, ежели бы сами по себе, свободными, шли, за обозом Радомира-князя тащились. А что делать? Коли вымер весь род? Коли не осталось теперь у братьев в целом мире своих. Только чужие. Так, какая разница – на болоте с Луговыми Кулишами зимовать или вот где-нибудь здесь, к какому-нибудь роду прибиться. Если, правда, возьмут.

Никакого конкретного плана на этот счет у Борича, не говоря уж о его младшем братце, вообще не имелось. Так шли – на авось, на милость богов полагаясь, а больше – на отправленную к богам деву – Очену, которую всерьез считали своей заступницей. Ну, а как же? Кто же еще ей молился, кто приносил жертвы? Ее бывшие соплеменники? Ага, дождешься от них, как же! Забыли уже, поди, что и была у них такая Очена. А вот Борич и Гостой – помнили! Чтили! И справедливо надеялись на обратную благодарность. А что убил Борич, заколол на старом капище странным разноцветным кинжалом… так это ведь не со зла, просто, была уже дева Сварогу обещана – за брата, чтоб тот в лихоманке не сгорел. Выздоровел брат-то, руками Сарганы-гуннки Сварожичи действовали – зелье дали, вот и пришлось отдавать обещанное – Очену-деву! Сколько раз Борич у нее прощения просил – и не сосчитать даже. Простила дева, ежели б не простила – так давно бы уже сгинули братья. Простила и помогала – на нее они теперь и надеялись. С ней и советовались, ей молились. Больше даже, чем Сварогу и Сварожичам – те-то далеко остались. А Очена – всегда здесь, рядом – почему-то именно так казалось Боричу. Может быть, потому, что он постоянно об этой разноглазой деве думал? Так уж она ему понравилась, так… В следующей жизни обязательно нужно к ней сватов заслать! Обязательно!

– А ну, давай, давай, навались! И-и-и… взяли!

Подтолкнули сушину – не много и надо-то было. Пошло дерево, повалилось, сбивая соседские ветки. Упала, подняв снежное искристое облако, туда, куда ее и валили. И тут же завизжали лучковые пилы, ударили топоры… А стражники, готы и гунны – видно было – приглядывали, следили, как бы кто топором… Соблазн ведь, соблазн! Вот потому и следили, особенно – гунны: смотрели глазами раскосыми, стрелами тетивы теребили. А так! На всякий случай. Если кто из рабов что худое замыслит – вмиг, как ежик, окажется – стрелами утыканный. Гунны – они такие.

Вот одна пила лопнула, звонко так, словно маленький колоколец звякнул – бям-м! Осмотрели пилу, новое полотно приладили, старое тут же, в сугроб, выкинули. А чего? Коли новое есть?

Дров накололи быстро, погрузили поленья на волокуши, привязали веревками, свезли к бане. Бен Заргаза-купец разрешил невольникам пару сушин себе оставить – костер развести, греться. Даже расщедрился – вяленого мяса немножко выдал да мучицы – похлебку заправить. Опасался – не померли бы с голодухи рабы, как рачительный хозяин за товар свой живой тревожился. Убежать-то они, конечно, не убегут – некуда, а вот помереть могут запросто, случаи уже были.

Возвращаясь с колонной невольников обратно на остров, Борич вдруг обернулся на чей-то веселый смех, присмотрелся… да чуть не упал, споткнувшись. Незаметно толкнул локтем бредущего рядом братца:

– Глянь!

Тот глазами пильнул:

– Ого! Так это же…

– Тс-с! Молчи, брате. То Очена-заступница нам знак свой дает. Интересно, венец гуннский Радомир-князек с собою везет или дома, в селении, оставил? Саргана-гуннка его ведь вернула, слышал?

– Да слышал, давно уже. На болоте говаривали, – Гостой шмыгнул носом. – А зачем им венец с собой брать?

– А затем, что венец тот непростой – Аттилы-князя! Может, Радомир-князек с Сарганою-гуннкой колдовство какое замыслили? Мыслю я, венец тот бо-ольшую силу имеет – шутка ли, сам Аттила-князь им владел когда-то. Золото на венце, жемчуг, каменья. Вот, если б мы с тобой, брате, в чей-нибудь род не сами по себе зявились, а с венцом – великую ценность чужим – будущим своим – передали. Тогда б нас в любой род приняли.

– А вдруг просто убили бы да венец забрали? – засомневался Гостой.

– А Очена-заступница? – яростно зашептал Борич. – Думаешь, зря она нас с Радомиром-князьком который раз уже на пути сводит? И венец тот – здесь. Наш, наш будет!

– Даже если он тут и есть, как же мы его достанем? – все еще сомневался младшенький братец, бывший в некоторых делах куда как рассудительнее старшего.

– Доста-анем, – уверенно отозвался Борич. – Есть он тут, есть, венец-то – я чувствую. А Очена-дева нам в этом поможет!

Раньше, когда шли за обозом свободными, у юноши никаких мыслей о бургундском венце не возникало – ни к чему тогда было. А вот сейчас-то как раз – к чему! К свободе! К роду-племени новому. Не с пустыми руками явиться – этакое богатство с собой принести, подарить новым родичам. От того и почет, и уважение будет, и в род новый быстрее примут. Хотя. Конечно, могут и убить, отобрать… Но тут надежа на Очену-деву – уж, всяко, поможет, заступница. Конечно, хорошо бы ей жертву принести…

Разложив в перелеске костер, невольники принялись варить похлебку, кто-то даже повеселел, затянул какую-то песню. Стражник вокруг бродили так, для проформы больше – ни топоров, ни пил у рабов уже не было, забрали, убежать же невольники – не убегут, так и чего зря тут шататься? Не очень, не очень-то сторожили, вот только по ночам, правда, руки за спиной связывали. Всем, окромя тех, кто за кострищем присматривал.

Усевшись у костра, Борич толкнул локтем брата:

– Что-то неохота в снегу сидеть. Сходить бы, наломать лапника.

Сказав, обернулся к стражу:

– Ась?

Тот махнул рукой:

– Идите. Только смотрите у меня – быстро.

Быстро и управились – а чего тянуть-то? Хитрое ли дело – лапника наломать? Вот Гостой и ломал, Борич же по снегу, по сугробам, шарил… пока на обломок пилы не наткнулся. Тот самый, выброшенный. Запрятал обломок в рукав, улыбнулся:

– Ну, все, брате, пошли.

Гостой удивился:

– Зачем нам железяка эта? Руки друг другу развязать и так можно.

– А жертву Очене-заступнице принести? – оглянувшись на стражника, возмущенно зашептал старший братец. – Ты что же – про самое главное и позабыл? А еще бежать собрался. Куда мы без ее помощи убежим? На тот свет разве.

– Да, жертву бы надо… Так нет же у нас ничего!

– А кровушка в жилах? Вечерком улучим случай – полоснем по рукам, да в шатер Радомира-князя. Я уж приметил – где.

– И я приметил. Мыслишь, венец Радомир-князек у себя в шатре держит?

– Ну, а где ж еще-то? Ты сам-то кому-нибудь этакую ценность доверил бы? Так что, ежели венец есть – так он в шатре, и нигде больше.

– А мы явимся, когда шатер пуст будет, заберем, и бежим! Так? – прошептав, парнишка задорно сверкнул глазами.

– А вот и не так! – так же шепотом охолонул брата Борич. – Явлюсь вечером, я один проберусь, гляну – если венец там, ночью мы вдвоем от костра сбежим да к шатру Радомирову подадимся. Князя и супругу его убьем, венец в котомку, на лыжи – и в Данпарстад. Придется пока там отсидеться! В селеньях-то окрестных они сразу пропажу искать будут… Саргана – может, и ее убить? Наверное, только она еще про венец и знает. Нет! С гуннами нам не сладить, а с этими…

– А с этими сладим?

– Сладим, брате, сладим! – прищурившись, уверенно отозвался юноша. – Вишь, они как встали-то – на отшибе, с чего бы?

– С чего бы?

– Очена-заступница так им хитростью своей повелела – вот с чего! – Борич торжествующе посмотрел на братца. То нам на руку, брате! Подползем по снежку… и – обоим по горлу. Князьку и женке его, готке. Обоих – Очене-деве! Вот эта жертва так жертва, сам посуди – с княгинею князь. Очена от того в силу большую войдет, еще больше нам помогать станет.

– То верно, – поправив съехавшую с плеча кучу лапника, задумчиво кивнул Гостой. – Только княгинюшку жалко – красивая.

– Очена тоже красивая, – Борич сдвинул брови. – Была красивой…

– И все равно. Брате, а можно ты с княгиней разделаешься… А я уж – с князем.

– Как знаешь, брате, как знаешь.

– Эй, хватит болтать! – прикрикнул подошедший сзади стражник. – И поторапливайтесь, давайте. А то вот как тресну по башке древком!

– Идем, идем, господине… – Оба брата закланялись.

– Вот то-то! – довольно ухмыльнулся воин. – Смотрите у меня, изгои!

Невольники прибавили шагу и уже почти подошли к костру, когда вырвавшийся вперед Гостой вдруг обернулся:

– Брате, а зачем ты будешь в шатер загодя лазить? Есть там венец, нет ли… Все равно ведь бежать надо, так?

– Ну, так.

– Тогда вместе и пойдем. Сразу дело и сладим.

Баню самолично топил Кий-староста, летом – перевозчик, зимой – охотник, добытчик, посредник – не один бен Заргаза-купец Данпарстад надменный не жаловал. Хорошо истопилось, дым пахучий на стенах осел, в щели волоковые сизыми ручейками вытек. Накалились каменья – водичкой плеснешь из корца иль кваском – пар едва ль не глаза выест. Хороший парок, духовитый, под это дело Радомир-князь супружницу свою, на полке разложив, всю веничком березовым исхлестал, остатки хвори выгоняя. Хлестал да приговаривал:

– Вот тебе, чумной микроб, вот! Бойся!

– Кем-кем, любый, ты меня называешь?

Зачерпнув из ушата, князь окатил раскаленные каменья, помахал вениками, разгоняя пахучий пар. Усмехнулся:

– Не тебя – хворь твою, зельем выгнанную.

Хильда хмыкнула, вытянулась:

– Саргане-вдовице – благодарствие. Не ее бы зелье, да не молитва бы… А ну-ка, еще похлещи, милый. Во-он там, на пояснице, чуть выше копчика.

Молодой человек и рад стараться, снова набросился, замахал со всем тщанием:

– Еще поддать ли?

– Давай немножко. Да квасу, квасу добавь!

Добрый оказался у Кия-старосты квас, забористый – на ягодках сушеных, на сухариках. Пить – одно удовольствие, да и в бане – плеснуть в каменку. Хорошо! Раскраснелась княгинюшка, разомлела, вся лежала довольная, да и Радомир радовался – не гадал, не чаял такое вот удовольствие получить – в баньке черной попариться. Спасибо Кию из Автлемарова рода. Сам староста их и встречал, баньку показывал, обстоятельный такой мужик, чернявый. Судя по виду, да по глазам прищуренным, в нем не только словенской да готской крови – и гуннской было немало намешано. Смуглый, на лицо приятный, волосы как смоль, плечи широченные, сам приземистый, да и ногами малость подкачал – кривоваты, видать, в дальнюю гуннскую родню.

Рад его сразу про родичей спросил, полюбопытствовал. Староста плечами пожал да еще больше прищурился, пояснил – средний брат, Щек, в том селении, что вверх по реке – тоже старостой, младший – Хорив (или – Хорунгв правильнее) – в нижнем течении деревней хозяйничал, да, была и сестра, Лыбедь, со старшим братом жила, покуда еще не пристроенная. Батюшка-то Киев знатным был воином, из древнего народа спалов, много жен имел, вот и все братья-сестры от разных: Кий – от гуннки, от ромейки – Щек, Хорив-Хорунгв – от готки, и от словенки – Лыбедь. Такой вот интернационал получился.

– Уф-ф! – спустившись с полка, Хильда выскочила в предбанник – перевести дух.

Запарив новую пару веников – на этот раз дубовых – Рад вышел вслед за супругой, уселся рядом на лавку, прислонившись спиною к бревенчатой стене. Пазы меж бревнами голубели мхом, прямо перед лавкою, на небольшом столике стоял плетеный жбан с кваском.

– Забористый! – выпив, похвалила княгиня. – Отец Ингравд, бывало, такой же настаивал, после потчевал паству. – Ой… – Хильда вдруг осеклась. – Ты что так смотришь?

– Славная ты у меня, – облизнувшись, молодой человек погладил супругу по плечу, – Голенькая, распаренная…

– Что ж мне, в одежде мыться?

– Как такую не любить?

Тут же дело и сладилось, юная женщина снова застонала, на этот раз не от пара – от любовных ласк. Заскрипела лавка, темно-голубые глаза готской красавицы закатились, тонкие руки сцепились на спине супруга…

– Ах…

– Кхе! – отворилась и тут же торопливо захлопнулась дверь.

Кто-то закашлял снаружи.

– Эй, – поцеловав жену, князь обернулся. – Кто там?

– Славный господин бен Заргаза послал сказати – товарец для жен в его кибитке приготовлен. Жемчуга, смарагды, ожерелья. Не угодно ль госпоже княгине взглянуть?

– Угодно, угодно, – придя в себя от ласк, радостно встрепенулась Хильда. – Помню, помню – обещал купец. Только что же это он – на ночь-то глядя?

– Золото да каменья, да жемчуг, госпожа моя, при свечах-то куда как лучше смотрятся – волшебством играют!

– А-а-а, ну, раз волшебством… – княгинюшка просительно посмотрела на мужа. – Пойдем, глянем?

– Ты иди, – улыбнулся Рад. – А еще веничком обмахнусь – и тоже явлюсь.

– Ну, добро, – женушка отозвалась точно таким же тоном, как любил говаривать приснопамятный старшина Дормидонт Кондратьевич.

Сказав, быстро натянула тунику и обернулась к двери:

– А что Саргана-воительница? Она там уже, смотрит?

– Сказала – вот-вот.

– Славно! – Хильда подпоясалась и, набросив на плечи плащ, чмокнула мужа в щеку. – Вместе с ней и посмотрим. И ты подходи, не задерживайся, нечего тут…

– Подойду, подойду, милая. Вот только стукнусь. Ты не беспокойся, я скоренько.

Хлопнула дверь, впустив промозглый вечерний холод. Князь поежился и, поднявшись с лавки, поспешно скрылся в парной. Венички как раз запарились, лежали в кадке, словно бы даже нетерпеливо подрагивали, будто бы говорили – ну, давай же, давай!

Эх!!! Молодой человек неторопливо поддал парку, посидел, дожидаясь прихода терпкого жара… Хорошо! Торопиться он никуда не собирался. Смотреть с женщинами драгоценности – вот еще, была нужда! Это все равно, что по магазинам ходить, всяким там дурацким бутикам. Ну уж нет, пущай сами смотрят, а он уж лучше тут, никуда не спеша, спокойненько… Когда еще такая вот оказия с баней случится? Очень и очень не скоро.

Разогнав жар, Радомир зачерпнул корцом горячей водицы, плеснул чуток кваса – для запаха, кинул на камни… Зашипело, запарило, обдало новой волной жара. Вот теперь можно и париться, вот теперь…

Князь парился от души, всласть, потом, уже дойдя до изнеможения, выскочил в сугроб… небо-то, между прочим, темнело, и в парной мало что было видать. Еще немного, и руки собственной не увидишь. Ладно…

Молодой человек обтерся снежком – ух-х!!! – да снова в баню, снова парку – и веничком, веничком. Вот она – сказка-то, вот она – радость!

Хлебнув кваску, вышел в предбанник, уселся на лавке – отдохнуть. Поморщился, отогнав дым. Чадя и потрескивая, в углу горел сальный светильник – глиняная плошка с плавающим в жиру фитилем. Такая же, как и в парильне, правда, та совсем уж тускло светила, едва не гасла, и свет больше поступал через волоковые щели – для дыма, частью заткнутые соломой, а частью – оставленные, чтоб совсем уж не угореть.

Блаженно вытянув ноги, молодой человек снова попил квасу, даже несколько захмелел, задумался – и мысли-то пришли невеселые, о прошлом… или, наверное, лучше сказать – о будущем. Неужели ничего никогда больше не будет?! Ни туристских слетов, ни старых друзей, ни вещей привычных, привычного комфорта, какого уже и не замечаешь… Неужели никогда он, Рад, не пройдется по тротуарам городских улиц, не заглянет в кафе, за руль не сядет? Неужели – никогда? Похоже, что так – место-то там – занято. Там есть Родион Миронов – заядлый турист и шофер. А кто такой Радомир – так, отражение? Древний князь?

Князь, да. Конунг! И это слово здесь очень многого стоит. Князь – значит, ответственный. Не только и не столько за себя и свою семью, но в первую очередь – за весь свой народ… или род, племя.

Спасти народ от чумы – вот сейчас наипервейшая его задача, а все остальное – блажь. И эти ностальгически сопливые «думы о будущем» надо бросить, оставить на потом. Некогда сейчас расслабляться, некогда.

Кстати о чуме…

Князь вновь зашел в парную, только уже много не поддавал – так, смывал пот да грязь теплой водицею.

Саргана… Она как-то умеет справляться с чумой. Снадобье! Зелье! Что там в нем, какая-нибудь плесень? Антибиотики – стрептомицин, тетрациклин, бисептол? А что бы ни было – зелье помогает реально! Вот, взять хотя бы Хильду. Не Саргана бы…

Надо выспросить у гуннской воительницы рецепт! Господи… как раньше-то об этом не догадался?! Вот она, реальная помощь, а не всякие там короны, могилы… хотя и без этого, верно, не обойтись, нет – слишком уж много в этом мире мистики. Ведь эта корона – бургундский венец – однажды уже спасла от гибели Хильду. А сейчас спасет мир от черной смерти? Очень может быть, и даже – скорее всего. Правда, и про антибиотики забывать не надо… ну, в смысле – про зелье.

Окатившись водою, молодой человек вышел в предбанник… и обомлел. На лавке перед ним сидела Саргана. В гуннских узких штанах, по пояс голая, если не считать небрежно накинутого на плечи плаща. Узкая талия, большая, налитая грудь, смуглая кожа…

– Решилась помыться? – придя в себя, с удивлением промолвил князь.

– Нет, – воительница сверкнула очами. – Мы, гунны, не моемся, ты же знаешь. Хотя… мне нравятся римские термы, но вот это…

– А это ничуть не хуже, – Радомир поспешно натянул штаны. – Даже лучше в чем-то.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением покачала головой Саргана.

Иссиня-черные волосы ее, обычно стянутые на макушке в пучок, нынче рассыпались по плечам, и это делало воительницу какой-то более домашней, милой. Зачем она сюда явилась? Хм… зачем…

– Не отвергай меня, князь, – поднявшись с лавки, женщина едва не ударилась головой о стропило. – Вижу по глазам – ты ведь хочешь меня выгнать.

А подобные мысли вообще-то у Рада мелькнули – никак не хотелось ему обманывать жену… а с другой стороны, именно этой воинственной степной красавице он и был обязан женою, не Саргана бы, не ее бы зелье… Кстати о зелье…

– Хочу тебя кое о чем спросить…

– Потом спросишь, – шепотом перебила Саргана. – Сними с меня все… Быстрее…

Смуглая грудь напряглась, качнулась… И князь впился в нее губами, он все же не был сделан из стали. И действовал дальше, будто во сне.

Расстегнул фибулу. Сбросил на лавку плащ, обнял, погладил плечи, опустившись на колени, поцеловал пупок… освободил от узких штанов бедра…

Гуннская красавица отдалась князю с такой страстью, с какой степные витязи, гортанно погоняя коней, врывались в мирные города и села. Темные глаза сверкали заревом сожженных полей, пахла горьким запахом трав смуглая кожа, трепетное дыхание вырывалось из приоткрытых губ, словно дул жаркий степной ветер…

Ах, гуннская краса… мускулистая, поджарая, сильная, словно молодая кобылица. И дикая страсть в очах, и столь же дикие стоны! Ах…

И даже рыдания…

И жар переплетенных тел, и льющийся градом пот – горячий дождь страсти.

– Не беспокойся, я больше не буду тебя тревожить, – обмякнув, прошептала гуннка. – Если только изредка.

– Спасибо тебе… – облизав губы, тихо произнес князь. – Спасибо тебе за Хильду. Твое зелье… если б ты сказала, как его готовить…

На тонких губах степной красавицы мелькнула загадочная улыбка:

– Может быть, когда-нибудь и скажу. Даже покажу нужные травы.

– Травы? Но ведь сейчас зима.

– Когда мы приедем в Паннонию, там уже будет весна. Степь расцветет желтыми и голубыми цветами, алыми маками, ромашками, клевером… Ах, как будет красиво! Разве может быть что-то красивее цветущей весенней степи? Разве только степь летняя – серебристо-голубая. Или золотисто-палевая – осенняя.

Рад качнул головой – ну, надо же, а она поэт, оказывается!

– Саргана… Ты никогда не пробовала сочинять стихи?

– Стихи? – воительница удивленно моргнула, но сразу же рассмеялась. – А, ты имеешь в виду не наши степные песни, а то, что пишут ромеи – Овидий, Вергилий, Гораций…

Саргана внезапно перешла на латынь:

Ловкий надул меня плут трактирщик намедни в Равенне:

Мне, не разбавив водой, чистого продал вина[9].

– Ого! – удивился Рад. – Это Варимберт-херцог тебя научил?

– Он, – воительница не стала отнекиваться. – Наверное, мы с херцогом составили бы хорошую пару, не будь он… Не знаю, какое и слово подобрать. Были когда-то философы – киники… Так херцог – как раз такой.

Молодой человек хмыкнул: ловко подмечено! Что касается Варимберта – не в бровь, а в глаз! Циник, да еще какой.

А Саргана говорила о нем с некой грустью и сожалением. Может быть, любила до сих пор?

Снаружи, на улице, вдруг послышались чьи-то возбужденные крики… кто-то бежал.

– Господин, господин!

Снова посланный кем-то слуга!

– Что там такое? – князь приоткрыл дверь.

Молодой, с серебристым ошейником, раб, поклонился:

– Твоя светлейшая супруга, госпожа Хильда, велела передать – в вашем шатре только что поймали воров!

– Воров?! – ахнул Радомир.

– Двух сбежавших невольников.

Когда князь явился к шатру, чуть в стороне уже пылал костер, вокруг которого собрались наиболее уважаемые в караване люди во главе с самим купцом. В кольце вооруженных мечами и короткими копьями стражников, угрюмо опустив головы, стояли двое молодых парней, мальчишек, в одном из которых Рад с удивлением признал того самого парня с длинными серебристыми локонами, что когда-то был у болотников. Убийца Очены! Предполагаемый убийца… Второй, помладше, сущее еще дите, тоже казался смутно знакомым. Оттуда они здесь?!

Наверное, нынче выпал такой день, что князю все время приходилось чему-нибудь удивляться. То Саргана, то – вот…

Зачем они забрались в шатер? Что хотели украсть? Неужели…

– Их задержали наши воины, – подойдя, негромко пояснила Хильда. – Когда несли хворост, увидели этих двоих – они как раз залезли в шатер и, верно, думали, что укрылись.

– Может, просто так там решили затаиться? Или захотели что-то украсть, подумали, что у нас там сокровища.

– У нас там одно сокровище, муж мой! За ним они и пришли. Это же наши люди, я их помню. Болотники!

Рад покачал головой:

– Интересно, как они здесь оказались? Выглядят – как оборванцы, рабы.

Хаим бен Заргаза вальяжно встал рядом и кивнул на воров:

– Это мой товар, мои рабы. Не знаю, что они там хотели украсть, но отвечаю за них я… И отдаю вам их головой. Точнее – двумя головами. Велите их пытать – у меня найдется опытный в подобных делах мастер, а потом казните. Только прошу, не медлите, решите все поскорее, а утром – в путь.

Купец поступил сейчас, как истинный благородный человек, выдав преступников в соответствии с любыми законами – римскими или готскими.

– Пытать? – рассеянно переспросил Радомир. – Ах, ну да, ну да, конечно. Поговорить с ними надо. Вот что! – обернувшись, он подозвал воинов. – Линь, Горшеня. Отнег! Ведите обоих в шатер, да зажгите там светильники и жаровню.

– Все уже сделано, княже, – подбежав, поклонился Отнег. – И светильники заправлены жиром, и угли в жаровне горячи. Осталось лишь привести татей.

– Ведите же, сказал.

– Мы свяжем их покрепче, князь!

Немного поговорив с купцом, князь вошел в шатер и развалился на толстой кошме, близ жаровни. Рядом, сбросив плащ, уселась Хильда, а чуть левее – заглянувшая в гости Саргана, уже собравшая свои волосы в привычный пучок.

Зеленоватое пламя светильников прыгало на застывших лицах задержанных воинами парней. Один – постарше, с длинными локонами, сглотнул вставший в горле ком, второй – лохматый, младший, выглядел гораздо спокойнее. Просто тупо уставился, не поймешь куда, большими широко распахнутыми глазами.

Со старшего князь и начал. Чуть приподнялся на локте, прищурился и негромко спросил:

– За что ты убил Очену?

Парень угрюмо молчал.

– Зачем вы забрались в шатер? – с нетерпением включилась в допрос Хильда. – Вам нужен был венец?

В ответ – все то же молчание.

Зато заговорила Саргана:

– Я знаю обоих. Один – вон тот, – она кивнула на старшего, – и выкрал для меня венец. Ну, ты, князь, помнишь. Выкрал ради младшего – я дала им зелье.

– А-а-а! – Рад присмотрелся к лохматому. – То-то я и смотрю – тоже старый знакомец. Ты куда дел финку, чудо? Что молчишь? Братцу, небось, отдал, а тот ею – Очену. Эй, гнус! Не жалко было девку-то резать? Красивая ведь была, разноглазая, славная… Саргана, – князь повернул голову. – Говоришь, раньше они уже крали венец? Значит, без всяких сомнений, явились за ним еще раз. Зачем он им – догадаться несложно. На болоте эти парни не ужились – верно, тоже украли чего-нибудь – вот и решили податься в какой-нибудь большой и богатый город. А где такие города? Правильно – на закат солнца, в ромейских землях, ну, или в бывших ромейских. Константинополь, Карнутум, Медиолан. Беженцев там сейчас везде много – свободно можно просочиться, закрепиться да жить: только с венцом, без него-то – никак! Продать, забогатеть, домишком разжиться и, так сказать – «просто жить» – гнусно, убого и подло. Ради лишь своего живота, вернее – своей задницы. Что смотрите, тварюшки мелкие? Так ведь дело задумали?

– Не так! – неожиданно отозвался старший. – Не для того нам венец нужен, не хотим мы ни в какой город – здесь где-нибудь поселились бы, а венец – отдали б вождю или старосте, лишь бы только в род свой взял. Не меня, так, хотя бы брата. На болоте жить – от лихоманки-смерти сгибнуть, – убежденно закончил юноша. – А Очену-деву я Сварожичам обещал – за брата, коли не помрет, выздоровеет. Выздоровел – и я свое обещание исполнил. Очена-дева – теперь наша заступница пред Сварожичами-богами!

– Вот как? – Рад покривил губы. – У вас полотнище рваное нашли от пилы. Нас хотели зарезать?

– И вас… – пленник с вызовом сверкнул очами. – Но сначала – кровь свою отдать Очене. Чтоб благоволила, чтоб помогла пресветлая Очена-дева.

– Ишь ты, покровительницу нашли… – нехорошо прищурился князь. – Сначала убили, потом заступы просят, сволочи.

– Что в этом такого? – задержанный повысил голос, в котором уже слышались явные оттенки гнева. – Я ее, как следует, к богам отправил, с почтением и благостью. И никто нас не может судить! Только сама Очена-дева – самая красивая, самая славная, самая…

В серых глазах парня неожиданно появились слезы. Прочертив на щеках мокрые борозды, они упали на грудь, сверкнув в зеленоватом огне светильников тусклыми маленькими изумрудами.

– Помоги нам, пресветлая Очена-дева, брату моему, Гостоюшке, помоги, упаси от лютой злой смерти… Я ж за него все приму, любые муки… И с тобой скоро буду, лада моя милая, вот ведь счастье-то… скоро уже, совсем скоро.

– Что он там шепчет? – прислушался Рад. – Заступницу свою молит? Ну, уважаемые женщины, что с ними делать будем? Купец ведь свое имущество головами выдал.

– Казнить, – Саргана дернула головой без всяких раздумий. – Предать смерти. Особо не мучить – в проруби утопить, и дело с концом.

– Согласна, – тотчас же кивнул Хильда.

М-да-а, девушки… человеческая жизнь в эти времена стоила куда меньше медной ромейской монетки размером с ноготь.

– Утопить, говорите?

Молодой человек задумался. Да, он давно уже научился обходиться без лишнего гуманизма – иначе здесь просто не выжил бы, и, не задумываясь, проливал кровь. Этих юных сволочей, конечно, стоило бы казнить, не обязательно – в прорубь, можно и помягче, скажем, кинжалом в сердце… Можно.

Но, с другой стороны, это будет чистой воды месть… что, в общем-то, вполне в русле традиций этого времени. Так Радомир бы и сделал. Но ведь он был непросто Радомир, грозный князь и воин, в душе его еще оставалось очень много от Родиона Миронова, простого российского парня. Много? Да почти все! Лишь иногда пробивалось что-то от древнего словенского богатыря-тезки, а так Рад-Родион по-прежнему оставался собой.

И старался сделать этот мир… если и не лучше, так менее жестоким, что ли.

– То, что вы предложили – для них слишком легко! – поднявшись на ноги, решительно заявил князь.

Женщины переглянулись, а братья вздрогнули – что еще за лютую казнь придумал Радомир-конунг? Может, хочет казнить-раздавить корнованием? Или пригнуть вершины выскоких сосен, да разорвать пополам обоих татей, так, чтоб кровавые ошметки разлетелись по всей округе, на радость зверью да хищным птицам? Или же – велит сорвать с живых кожу да оставить так умирать? Что еще можно? Вспороть животы, отрубить руки и ноги, посадить на кол?

– Умереть – и все? – молодой человек искоса посмотрел на женщин. – Ну, нет, любая смерть была бы для них избавлением. У нас еще есть время до утра… – Рад откинул полог шатра, выглянув в наступившую ночь, мигающую желтыми холодными звездами. – Эй, кто там есть? Мирослав, Хотонег, Горшеня? Зажгите факелы, ведите коней – едем на тот берег.

– Что? – Хильда с Сарганой переглянулись.

– Что ты задумал, князь?

– Едем к здешнему старосте, Кию. Добрая у него банька, хочу отблагодарить. Этих берем с собой, а как же!

Юных злодеев гнали по снегу кнутами. Потом, когда те уже не смогли столь быстро бежать, привязали к седлам коней, потащили, не обращая внимания на крики. Умеете творить зло – умейте за него и ответить!

На обширном дворе Кия вскинулись, заходясь лаем, псы.

– Что? – выглянул через частокол страж. – Что такое?

– Передай хозяину – Радомир-князь подарки привез, благодарит за баню.

– Что так поздно-то? Хозяин спит уж давно.

– Некогда нам, отъезжаем завтра с рассветом.

Старосту, к чести его, ждали недолго. Распахнулись ворота, вызверились цепные псы… на них тут же цыкнули.

– Ну? – поеживаясь, Кий поправил накинутый на могучие плечи красный ромейский плащ. – Говоришь, князь, понравилась тебе моя банька?

– Очень понравилась, – вполне искренне отозвался Радомир. – Хочу отблагодарить тебя… вот, возьми двух рабов. Не смотри, что такие дохлые – работать они могут. Особенно, если заставишь.

Староста при этих словах усмехнулся:

– За тем дело не станет. У меня в усадьбе и мертвые – заработают. Что ж… за рабов – благодарствую. Людей у меня мало – сгодятся.

– Только держи их в строгости, и желательно – на цепи, – вскочив в седло, посоветовал князь. – А то ведь и деру дать могут.

– От меня еще никто не убегал, – прищурился Кий, проводив со двора нежданных гостей. – А на цепь… На цепь – это можно, посадим. Эй, дворовые! А ну, Тужму-коваля разбудите мне живо!

Глава 9

Зима – весна 455 г. Паннония

Путь к могиле

Уже приходило тепло, уже затягивали низкое небо весенние влажные тучи, проливались дождем, вымывая остатки снега – редкого гостя, никогда не задерживавшегося в степи надолго. На севере, в отрогах Карпатских гор, еще сверкали на солнце сугробы – белые и девственно чистые, как и бегущие в светло-голубых небесах облака, а здесь, в пуште венгерской (будущей венгерской) степи бушевало уже разнотравье, подняли головы серебристые перья ковыли, улыбнулись солнышку овсяница и луковичный мятлик, протянул руки к животворящему теплу стройненький тонконог. Еще чуть-чуть – и анемоны, гусиный лук, вспыхнут алым пламенем головки тюльпанов.

– Нет, – улыбаясь, Саргана покачала головой, – Тюльпаны – это в апреле только.

– Так я про апрель и говорю! – приподнявшись в седле, Радомир вдохнул всей грудью терпкий и теплый воздух, пропитанный пряным запахом трав, оглянулся на едущую позади супругу, подмигнул. – Эх, милая, весной, весною пахнет!

Хильда пригладила рукой растрепанные ветром волосы:

– Мне тоже радостно. Эх, скорей бы все сладить да вернуться обратно домой.

– Там тоже забот хватит.

– Вот и я о том.

Отряд Радомира и Сарганы, простившись с купцом бен Заргазой в Дакии, тронулся, никуда не сворачивая, прямо на запад. Климат здесь был куда теплее, нежели в Поднепровье, к тому же почти все время шли дожди – если б не хорошие римские дороги, путникам пришлось бы несладко. Слава богу, Дакия – это был уже римский мир… ну, пусть бывший римский, пусть некоторые города – далеко не все – уже лежали в развалинах, не выдержав стремительного натиска варварских племен, пришедших с грозным Аттилой, но дороги, дороги-то никуда не делись! Вот они, под ногами, под копытами коней, а по обеим сторонам – пушта. Или, как любил напевать незабвенный старшина Дормидонт Кондратьевич – «степь да степь кругом».

– Что ты там такое поешь, о, муж мой?

– Да так…

Паннония… обширная равнина в окружении гор, с полноводными реками – Дунаем-Данубием, Дравой, Савой, и их многочисленными притоками. Под какой из них могила зловещего властителя гуннов, и после смерти не оставляющего никого в покое? Саргана, увы, этого не знала. Знала только того человека, который знает… Его еще нужно было найти.

– Найдем, это недалеко, – успокаивала воительница. – Он в Альба-Регии, при дворе старшего сына великого правителя – Эллака. Перебрался туда с запада, когда туда пришла смерть, тем, верно, и спасся.

– А если – не спасся?

– Тогда найдем другого.

Саргана – вот уж чего не отнять – всегда была полностью уверена во всем. Может, это на нее повлияло общение с Варимбертом-херцогом, философом-циником, надо сказать, изрядным.

Варимберт… жив ли еще херцог?

– Жив. Я верю – жив!

Ну, вот… Вот, опять она так это сказала, словно бы знала наверняка! И заулыбалась, прикрыв глаза веками… мечтательно так, можно даже сказать – романтически. Видать, если и был у грозной гуннки любимый – так это именно херцог.

Ах… красивая все-таки женщина, эта Саргана! Не такая, конечно, как Хильда… то есть, воительница была красива иначе. У Хильды – красота нордическая, европейская. Саргана же как степь весной: вроде – трава травой, но стоит только присмотреться, задержать взгляд… Странно, но Рад не испытывал плотского влечения к всаднице степных кочевий, и не потому, что та ему не нравилась, нет, в этом случае, князь, скорее, испытывал некоторое стеснение из-за того, что произошло тогда в бане перевозчика Кия. Молодой человек понимал – строптивая гуннка пришла тогда именно к нему, именно за тем, чтобы сблизиться… зачем? Просто мимолетное желание, влечение? Скорее всего, именно так, а как же иначе? Саргана, что же, решилась пойти на любовный контакт с какими-то затаенными далеко идущими целями? Подозревать ее в этом князю не хотелось, да и повода воительница не давала, тем более – именно ей Радомир был обязан жизнью горячо любимой супруги. Если б не снадобье, зелье…

– Саргана, – подогнав коня, князь быстро догнал всадницу. – Помнишь, ты обещала мне показать травы?

– Травы? Что еще за травы?

– Те, что для снадобья.

– Ах, эти, – воительница потрепала лошадь по гриве. – Рано еще, в степи даже тюльпаны не зацвели.

– Так ты их просто назови, скажи, как что делать?

– Нельзя сказать – показать надо! Не обижайся, придет время – покажу. – Саргана немного замялась, даже закусила нижнюю губу, словно бы давно хотела что-то у князя спросить, да все не решалась… и вот, наконец…

– Расскажи мне о херцоге… все, что помнишь.

Молодой человек озадаченно посмотрел в небо, на разноцветные – синие, изумрудно-зеленые, золотисто-пурпурные – дождевые тучи, на ярко-бирюзовые разрывы неба. Словно какой-нибудь художник взял да набросал кистью кляксы.

– Да не особенно-то долго мы с херцогом и общались. Ну, что вспомню, скажу… Сейчас… Пословицы он очень любил, поговорки римские – и к месту, и не к месту вставлял. Нет, все-таки больше – к месту.

– Это я знаю, – тихо вздохнула Саргана. – Ты говори, говори…

Нет, не забыло степное сердце разбитного бродягу гота, воина и философа Варимберта, еще не так давно – доверенного человека самого Аттилы-рэкса, а ныне… ныне – только один Бог знает.

А может, он сейчас здесь, в Паннонии? Почему бы и нет? Живет себе где-нибудь в том же Аквинкуме… или по-простому – Аквинке, денег у херцога на безбедную жизнь предостаточно, только вот, вряд ли ему спокойная жизнь придется по нраву – однако это уж другой вопрос.

– Если жив, может, и встретимся, – негромко протянул князь. – Паннония – не такая уж и большая.

Воительница тут же вскинулась:

– Он жив, жив! Я чувствую, знаю… И херцог – в Паннонии! Именно здесь, есть тут кое-что, то… что его привлекает.

– Не то ли, что ищем и мы?

Воительница сверкнула очами, темными, словно степная ночь, но видно было, что с трудом – взяла себя в руки:

– Просто уж он такой человек, этот херцог. Все время что-то ищет.

Радомир подавил усмешку: ага, ищет… табуретки с брильянтами! Авантюрист – вот как такие люди называются.

– Этот твой человек… – князь поспешно перевел беседу в иное, куда более конкретное, русло. – Про которого ты говорила. А если он не в Альба-Регии? Где тогда искать?

– Там и спросим.

Молодой человек лишь плечами пожал – в общем, вполне логично.

– Альба-Регия ведь не так уж и далеко, – подъехав ближе, присоединилась к беседе Хильда. – Мы ведь ее уже проезжали, когда возвращались. Два года прошло, я помню. Правда, вот Альба-Регию – плохо.

– Думаю, к вечеру мы там будем, – кивнув, воительница вдруг насторожилась: – Что это там за шум впереди?

В половине римской мили, чуть впереди основных сил отряда, как и всегда, шли высланные князем разведчики, на сей раз – братцы-язычники, даны Готбольд и Ракса, «юные отморозки», как их называл Рад. Да-да, именно их была очередь… Парни как раз скрылись на повороте, за густыми кустами бузины и орешника – именно оттуда и слышался подозрительный шум. Кто-то кричал, ругался… ага – вот звякнули клинки!

– Поехали, глянем. – Князь вытащил меч и, махнув своим, бросил коня вслед за сорвавшейся с места всадницей.

Тут же – кучей – рванулись гунны, а уж за ними – и пешие словене – Отнег, Домаш, Мирослав и прочие. Ну и близнята – Линь с Горшенею – а как же без них-то?

За поворотом, в орешнике, уже зачиналась схватка между Радомировым авангардом, в лице юных нехристей данов, и четырьмя солидного вида воинами, судя по облику – вислые усы, длинные туники, панцири, перевязи – с германцами. Двое из четверых были вооружены секирами и двое – сверкнувшими в лучах выглянувшего из-за туч солнца мечами. Нехорошо сверкнули клинки – плотоядно, знать, славные имена носили, какие-нибудь «Жаждущий крови» и «Грозный Боец» или там «Режущий клык» и «Гнев Вотана».

Все эти мысли смерчем пронеслись в голове бросившего коня в галоп Радомира.

Хищный блеск стали. Удар… Звон. А воины-то матерые – высокие, сильные, что против них какие-то подростки? И все же Готбольд и Ракса в бою стоили многих – жизнь, ни свою, ни чужую, не ценили, совершенно наоборот – потому и бились всегда с яростью. Предтеча викингов.

Ишь, как завелись уже!

– Я вижу, вы – готы, – один из германцев при виде Рада и бежавших за ним словен опустил секиру.

– Да. Я – Радомир-конунг, – осадив коня, по-готски отозвался князь.

– Прикажи своим людям убрать мечи, славный конунг! – вислоусый горделиво вскинул голову. – Я, Хаскинд, сын Гаттаурда, говорю с тобой.

Не тратя времени на разговоры, Рад пустил коня меж бойцами:

– Эй, Готбольд, Ракса! Хватит, парни! Говорю же – прекратить!

Даны с неохотою повиновались. Убрали мечи, и их противники, однако, тут же переглянулись, искоса посмотрев на узкоглазое воинство Сарганы:

– Тут гунны, хевдинг!

– Я вижу, – Хаскинд перевел взгляд на князя. – Гунны – с тобой, славный конунг, или это ты – с ними?

– Со мной, – махнул рукой Рад. – Все ж я хотел бы знать, кто вы такие и что здесь произошло?

Покусав ус, германец кивнул на данов:

– Твои парни набросились на нас, едва только увидели. Не дали и слова сказать!

– Предупреждал же, – обернувшись, князь с досадой погрозил кулаком Готбольду с Раксой. Те, якобы сконфузясь, опустили очи долу, словно вызванные «на ковер» к директору школы нашкодившие восьмиклассники.

– Мы – люди славного Ардариха-конунга, могучего и справедливого правителя гепидов! – вскинув голову, с гордостью промолвил Хаскинд. – Вы все знаете, что меньше года прошло с тех пор, как славный Ардарих около бурной Недао-реки убил в честном бою могучего Эллака, сына великого Аттилы-рэкса. Убил и разгромил всех его гуннов! И теперь Паннония – это наша земля, земля гепидов!

– Ах, вон оно что-о, – задумчиво протянул Радомир. – То-то я и смотрю – как-то уверенно вы себя держите. Сразу моих парней не убили…

– И не собирались убивать, поверь! – Хаскинд сдвинул на затылок круглую кожаную шапку и, прищурив глаза, как бы между прочим, спросил:

– Вижу, ты удивлен моим словам, хевдинг. Вы что же, с этими гуннами явились издалека?

Радомир не стал кривить душой – да и к чему?

– Издалека, о, славный Хаскинд, сын Гаттаурда. Мы едем из Данпарстада – бежим от страшной болезни.

– А-а-а-а! – понятливо кивнул вислоусый. – Так мор уже до самого Данпарстада добрался?! Однако – далеко. А у нас уже, Господь миловал, смерть уходит. Кого уж с собой забрала, того забрала… Иногда если в деревнях только вновь все перемрут. Обычно – в самых бедных.

Тут уж кивнул князь:

– Это от того, что там в голодные годы и крыс, и сусликов жрут. А они-то – разносчики чумы и есть!

– Э… не понял тебя, славный Радомир-конунг?

– Говорю – черная смерть во многом – от сусликов да крыс.

Собеседник неожиданно растянул губы и шутливо погрозил пальцем:

– Не-е… Мор – он от Божьего гнева. Молиться чаще надо! И не идолам в капищах поганых.

Рад хмыкнул: то же еще, святитель Николай нашелся. Ишь, как рассуждает, деятель религиозный. Клерикал!

Впрочем, в эти времена сознание людей было чисто религиозным (христианским либо магически-языческим) и никаким другим.

– А я помню тебя, славный Хаскинд, сын Гаттаурда, – подъехав ближе, неожиданно улыбнулась Саргана. – Четыре лета назад ты был десятником в отряде Варимберта-херцога. Делил шатер с Хлотарем-франком.

Воин бросил на воительницу быстрый подозрительный взгляд… сразу же подобревший:

– Саргана! А я вот думаю – ты это или не ты?

– Только не говори, что не признал! – саркастически рассмеялась женщина. – Наверное, хотел сначала вызнать, сражалась ли я за Эллака? Так вот – нет, не сражалась, клянусь Христом и богами бескрайних степей. Я пришла с ним, – Саргана кивнула на князя. – Ибо на восходе солнца уже нет жизни, а есть только смерть.

– Понимаю вас обоих, – Хаскинд поспешно дернул коня за узду, отъехав на несколько шагов в сторону. Тонкие губы его на миг дернулись в ужасе.

Да, конечно, сей бравый вояка не боялся ни Бога, ни черта, однако… черная смерть – это ведь было совсем иное. Кому же хочется гнить заживо? А эти подозрительные чужаки… пусть даже Саргана – и знакомая… была знакомой… Если они едут с востока – да! Там смерть. Именно туда, в бескрайние степи, в леса, она и ушла совсем-совсем недавно. А вдруг? Вдруг эти чужаки принесли ее с собой? Так бывало, случалось, и вовсе не редко. И что же теперь делать? Убить? Так силы уж слишком не равны. Пожалуй, лучше убраться подобру-поздорову, а потом нагрянуть с отрядом.

Легко прочитав на бесхитростном лице воина подобные мысли, Радомир спрятал усмешку – он-то ведь и сам рассуждал бы примерно так же. А пока лишь спросил:

– Ты знал славного сигамбра Хлотаря? Когда-то это был мой учитель.

Хаскинд вскинула глаза:

– Вот как? И ты, уважаемый конунг, был с ним знаком?

– Плечом к плечу мы сражались в славной битве на Каталаунских полях.

– Да-а, – вислоусый снова подбрел, даже немного расслабился. – Вот уж, поистине, славная была битва. Кто знал тогда, что пройдет совсем немного и наш повелитель… Увы! На все Божья воля.

– Аминь! – почтительно кивнул князь.

Бывший десятник (а кто знает, ныне он, верно, уже стал сотником?) покусал ус и наконец спросил то, что давно уже должен был спросить, причем, спросил как бы между прочим, так, вроде бы между делом, осведомясь о том, куда же направляются «столь славные воины»?

– Мы едем в Альба-Регий, – спокойно пояснила Саргана.

Рад в ужасе прикрыл глаза: вот дура-то! Вроде хитрая-хитрая, а здесь, что же, не сообразила?

Хаскинд тут же опустил голову, как видно, стараясь не показать всю свою заинтересованность:

– Советую вам держаться римской дороги и никуда не сворачивать. В окрестных деревнях – гниющие трупы, смерть. Полное безлюдье кругом!

– То-то мы никого по пути не встречали.

– А я о чем? Ну, удачи вам, друзья! И пусть поможет вам Господь и Христородица.

– Аминь, – снова отозвался князь, глядя, как, гепиды, повернув коней, удалились, подняв тучи грязи и мелкой мокрой пыли.

Когда всадники скрылись за небольшой рощицей, князь повернулся к Саргане:

– Они тотчас же вышлют за нами погоню!

– Не думаю, – качнула головою воительница. – Скорее, устроят засаду в пути.

– Может, и так, – согласился Рад. – Но зачем ты им сказала…

– А мы поедем другим путем, князь, – Саргана скривила губы. – Я ж тебе говорила о том, что знаю здесь все дорожки.

Насколько Радомир помнил, ничего подобного воительница ему не говорила, а лишь намекала, что знает нужного человека, который поможет отыскать могилу. Однако, может, как-то вскользь и проскакивало что-то о путях-дорожках, князь не мог утверждать наверняка. Ну, раз говорит, что знает, значит – знает, иначе не казалась бы такой уверенной.

Немного проехав по широкой римской дороге, Саргана решительно свернула на проселок, тянувшийся средь серебристой от ковыля степи едва заметными стежками колеи от узких тележных колес. Пахнуло горькой полынью, из-под копыт, щебеча, вспорхнули жаворонки, уносясь в высокое, уже очистившееся от разноцветных туч, небо. Степь вовсе не казалась такой уж бескрайней, разве что – на востоке, на севере же и на западе маячили в синей туманной дымке горы, а на юге сверкала в лучах солнца река.

– Там Альба-Регий, видишь? – придержав коня, Саргана указала рукой на группу каких-то строений у самой реки, наверное, до них было шесть римских миль, а то и больше. – Но мы туда сейчас не поедем. Заночуем в предгорьях – там есть, где укрыться. И пусть Хаскинд ищет… Если найдет!

Радомир согласно кивнул:

– Ты правильно решила. Рад, что мы думаем одинаково. А в Альба-Регий нужно выслать лазутчиков, так, чтоб, не привлекая внимания, нашли нужного человека. Жаль, что ты так и не сказала мне его имя.

– Но ты же не спрашивал, князь!

– Как же, не спрашивал? А тогда, в бане?

– Не помню.

Честно говоря, Радомир и сам не помнил, однако все же продолжал наезжать на воительницу – вдруг расколется? И в самом-то деле, времена сейчас смутные, кто знает, где и когда встретит свою смерть? Вот, не дай бог, случись что с Сарганой, и… что? Кто тогда укажет к нужной могиле путь?

– Его зовут Ашир, палач и доверенное лицо Ва… не только Варимберта.

– Ашир-палач?

Князь, похоже, помнил такого, но, правда, смутно – слишком уж много прошло времени. Хотя как много? Наверное, года три, много – четыре. Для этих времен – целая жизнь! Кстати, а не убили ли палача на его глазах? Или… только ранили?

– Ашир – из тех людей, которых не так просто убить.

– Ах, вон оно что. А мне-то показалось…

– Когда могилу зарыли, – негромко продолжала Саргана, – убили всех, кто зарывал. Потом – тех, кто убил. А затем – и их тоже.

Молодой человек качнул головой:

– Понимаю, понимаю, так вот тайну и сохранили.

– Только так!

– Ашир, значит, был среди тех, последних… Но они вообще не должны ничего знать! Иначе, какой смысл во всех этих убийствах?

– Правильно, – Саргана потрепала по гриве коня. – Только Ашир очень пронырливый человек и всегда был себе на уме. О! Он, я думаю, вызнал… или догадывается.

– Тогда зачем ему мы? – резонно поинтересовался князь. – Он и сам мог давно проникнуть в могилу, набрать сокровищ да убраться куда-нибудь в Константинополь или в Рим.

Воительница посмотрела на князя, словно на несмышленыша. Рад даже устыдился – неужели он все же чего-то недопонимал. Или понимал, но не так?

– Ты забываешь о наложенных на могилу заклятьях, князь! Что же, Ашир – сам себе враг?

– А ты сама-то этих заклятий не боишься?

– Я знаю другие, – спокойно пояснила воительница. – Бабушка-то моя была ведьмой.

– Да говорила ты уже… И все же, – Рад все-таки продолжал сомневаться. – Неужели он даже не попытается? Точно знать, где лежат несметные сокровища… и ничего не предпринимать, это как-то… ни в какие ворота не лезет!

– Причем тут ворота? Просто Ашир ждет меня… или кого-то вроде меня. Даже не ждет – ищет! Ведьму, колдуна… ну, чтоб снять заклятье.

– Так, может, уже нашел?

Саргана покачала головой:

– Не думаю. Нужен очень сильный колдун… очень! А таких здесь мало, все – в степи.

– А ты, похоже, сильная?

– Ну, справляюсь же я со смертью!

Действительно. В самом деле. И Хильда – живое тому подтверждение!

К вечеру, когда отряд надежно укрылся в густо поросших буковым лесом и ельником предгорьях (кстати, вовсе и не рядом с городом, а вдалеке), встал вопрос о лазутчиках. Кого послать в Альба-Регий? Гуннов нельзя было, ведь город принадлежал их врагам – гепидам Ардариха-конунга. Отправить данов? Увы, тем только мечами махать, оставались словене, из которых и нужно было выбирать самых умных. Хотя…в этом смысле князю выбирать не пришлось.

– Эй, Линь, Горшеня! – подозвав, Рад представил близнецов воительнице. – Они пойдут. Ребята неглупые, речью готской владеют прекрасно, а гепиды – они ведь по говору не очень-то отличаются, верно?

– Да, так, – кивнув, Саргана бросила взгляд на парней и задумалась. – Что ж, пусть так. Ашир обычно бывает в корчме кривого иллирийца Казбая… Там и ищите. Когда отыщете, передадите от меня поклон и договоритесь о нашей встрече.

– Понятно, госпожа.

На ночь костра не оставляли, даже углей. Разбив средь деревьев шатры, тут же и легли спать, выставив надежную стражу. Сначала сторожили гунны, потом – словене, ну а самую лютую – предутреннюю – поручили данам, в воинских делах на этих парней можно было положиться с избытком.

Укрывшись подбитым волчьей шкурой плащом, Радомир привлек к себе Хильду, обнял, поцеловал в губы…

– Знаешь, – прошептала красавица, – Саргана вчера с утра говорила со мной о короне. И третьего дня… и раньше… Мыслю, ей этот венец куда нужнее, чем нам. Почему так, милый?

– Потому что ей нужно то же, что и нам, – князь растянул губы в невидимую в темноте улыбку. – Пересилить смерть.

– И только-то? Тогда зачем самой ехать?

– Ну-у, не знаю. Может, еще какие-то есть у нее дела. Я даже догадываюсь – какие?

– И какие же?

– Те же, что держат здесь, в Альба-Регие, палача Ашира. Сокровища великого Аттилы! О, это такой куш, ради которого стоит и постараться.

Хильда фыркнула:

– Лишь бы в какой-то момент эта воинственная гуннка не стала воспринимать нас с тобой как помеху на ее пути. Ты, я смотрю, слишком уж ей доверился.

– Может быть, может быть, – задумчиво протянул молодой человек. – Но ведь у меня есть ты, о, любимейшая супруга моя. А ты – женщина не только красивая, но и умная, не из этих, не из «томленых курочек», которые «этого достойны».

– Какие корочки? Чего достойны?

– Да так, дряни всякой… Не бери в голову! Ты чего дрожишь-то, знобит? – князь озабоченно накрыл женушкин лоб ладонью. – Нет, голова не горячая.

– Просто озябла. Холодно же!

– Да уж, не май месяц… Ты вот что, ты разденься-ка, милая, тунику с себя с ними, мы друг к другу телами прижмемся – так гораздо теплее будет… Ну-ну, ну, давай, давай… я вот тебе помогу…

Накрыв губы супруги жаркими своими губами, Рад принялся стаскивать с нее туники – и верхнюю, и нижнюю, гладить горячую кожу, такую шелковистую, нежную. Ах, какие бедра, какая спинка… изогнутая, а тут что… пупок…

– Ай! Руки у тебя холодные!

– Сейчас погреемся…

– Так вот как ты собрался греться!

– А тебе не по нраву?

– По нраву… по нраву, милый… ах…

Юные тела слились в единое целое, и супруги, лаская друг друга, унеслись мыслями далеко-далеко, да и не было больше никаких мыслей, и ничего вокруг не существовало, и никого, кроме влажных губ, кроме упругой женской груди, едва не царапавшей кожу твердыми, налитыми любовным соком, сосками… поласкать их, поцеловать, накрыть губами… а потом, потом обнять, прижать к себе любимую, обхватить горячие бедра… и унестись, унестись, унестись в волшебную страну вечного блаженства и неги. Да есть ли что-то еще лучше? Да никакие богатства не сравнятся! Никакая дурацкая власть!

И вот – стихли стоны. И – тишина. Лишь слышно как бьются сердца, колотятся. И – шепот:

– Ты, милая, все же присмотри за Сарганой, ладно?

– Давно уже присматриваю.

Хм, вот как? Давно… Интересно, о бане знает ли милая?

– Саргана может желать тебя.

Ага, наверное, все-таки…

– А может – и не желать.

Нет, скорее – не знает.

– А, впрочем, какая разница?

А вот это, поистине, золотые слова!

– Любит она… или любила… только одного человека.

– Херцога Варимберта!

– Гляди-ка – и ты догадался.

– Что ж я, совсем уж тупой?

– Ладно, не обижайся… Дай, поцелую тебя… Вот та-ак… так… та-ак… ой, не щекотись только, ладно?

Близнецы проникли в город под видом простых парней, воинов, ищущих себе нового вождя взамен погибшего старого. Великое множество подобных типов слонялись в эти смутные времена по всем дорогам и весям на бывших окраинах некогда великой империи, ныне прозябавшей и теряющей куски за кусками. Варвары – германцы и те же гунны – рвали Римскую державу, подобно волкам, напавшим на больного оленя. Готы, гепиды, герулы, лангобарды, франки, бургунды, вандалы… те же гунны. А противостояли им в римских рядах великие полководцы – те же самые готы, гепиды, герулы и прочие. Только эти сражались за Рим, а те… да нет, не против. Крушители империи вовсе не считали, что разрушают ее, наоборот – искренне полагали себя спасителями.

Впрочем, двум словенским парням, Линю с Горшенею (как и всем прочим) не было до сих высоких материй совершенно никакого дела.

Альба-Регий произвел на близнецов гнетущее впечатление. Некогда это был, видимо, богатый и процветающий римский город, который ныне превратился в груду развалин и скопище гнусных постоялых дворов и самых убогих хижин. Улицы, даже широкие центральные, утопали в грязи, распространяя вокруг жуткое зловоние, на которое мало кто обращал внимание, ибо старые жители – имперские граждане – частью были уничтожены, а в большинстве же – вымерли от чумы, новые же – пришельцы – к подобным запахам были привычны.

Корчму кривого иллирийца Казбая лазутчики нашли быстро – стоило только спросить у мальчишек на местном рынке, где торговали решительно всем, от мелкой птичьей дичи и первого, уже появившегося, перьевого лука, до рабов и рабынь. Невольники стоили дорого – черная смерть выкосила людишек без жалости, не обращая никакого внимания на социальный статус, а потому их и не покупали, а так, глазели, рассматривали, если было на кого глазеть. Да нет, вроде было, вроде вот те две девки… ничего себе такие, грязноватые, правда, но если вымыть…

– Да хватит тебе, Линь, на девок-то пялиться! – Улучив момент, Горшеня отвесил братцу смачного подзатыльника. – Пройдем, дела делать надо.

– Ладно тебе драться-то, – обиженно отозвался Линь. – Дай хоть посмотреть-то. Та, которая слева – красивая.

– А мне так та, что справа, нравится.

– А давай-ка, брате, поближе подойдем, а? Когда еще на дев посмотрим?

– Ну… – сдаваясь, Горшеня махнул рукой. – Ладно, поглядим. Только недолго!

– Конечно, недолго. Одним глазком только взглянем – и сразу в корчму к иллирийцу пойдем.

Переглянувшись, парни подошли к самому помосту, грязному и грубо сколоченному из толстых досок, на котором и красовались выставленные на продажу рабы. Хозяин или хозяйский приказчик – сутулый, вполне приятного вида, мужичок с небольшой бородкой, одетый в длинную шерстяную тунику и галльский, застегивающийся на груди плащ – сагум, при виде близнецов ощерился самой любезной, как, верно, ему казалось, улыбкой, сразу же заговорив на каком-то из германских языков, обоим парням вполне понятном:

– Ай, подходи, подходи, вьюноши! Славные воины, да? Славным воинам нужны хорошие женщины, красивые, молодые, да? У меня такие есть, берите, покупайте, отдам недорого, клянусь чем угодно, дешевле вы просто нигде не сыщете, да!

Ошеломил, зараза! Заболтал пареньков сельских речами, окутал вязкой патокой слов. Линь с Горшенею к такому излишнему вниманию явно не привыкли, никто так с ними никогда и не говорил – да и где? Разве что на торжищах, что по осени частенько случались? Так и то – никто там отроков за важных покупателей не считал, а тут – нате вам, пожалте! Парни и пожалели уже, что подошли, им и уйти бы, да…

Попали мухи в мед, как тут уйдешь-то, когда купец принялся девок показывать?

– Это вот Анитой звать, фракийка, – вскочив на помост, сутулый схватил за руку ту девчонку, что стояла у левого края, вывел на середину. Ничего себе девчоночка – молоденькая, глазки большие, серые, ресницы пушистые, волосы светлые, густые. Всем красна дева, вот только тоща больно – что и понятно, от голода, верно – да и одета… боса, туника рваная – рубище.

– Ай, гляньте-ка!

Погладив выставленную на продажу девушку по голове, работорговец (да, скорее всего это был сам хозяин, купец) одним движением сбросил с ее плеч рваный плащик, а затем содрал и тунику – рубище, и без того едва прикрывавшее наготу. Надо сказать, невольница восприняла все это довольно спокойно, разве что поежилась немного от ветра – все ж зябко стоять вот так, голой, да машинально прикрыла рукою грудь, на что торговец среагировал мгновенно:

– Ай, ай, Анита, не закрывай свою красоту, да? Может, счастье сейчас в твои двери стучится, хорошего господина себе найдешь, а то и мужа! Эй, господа любезнейшие, видите, какая грудь, да! И не смотрите, что маленькая, зато какие соски, какая форма… и упругая, да-да, упругая… Вот, благороднейший вьюнош, потрогай сам, убедись!

Сойдя с помоста, работорговец увлек за собой Аниту и ухватил за руку Линя, приложил ладонь парня к девичьей груди, заглядывая в глаза преданно и нагло, словно только что стащивший со стола котлету любимый хозяйский кот:

– Ну, как? Убедился? Упругая? Ну, что я говорил?! Бери, покупай, в цене сойдемся.

Ушлый работорговец уже хлопал ошарашенного юношу по плечу, а вокруг собрались любопытные: торговцы речной рыбой, зеленщики, какие-то воины, бродяги, мальчишки. Смотрели, конечно, не на близнецов – на голую девку, но, тем не менее, лазутчики чувствовали себя не в своей тарелке.

Горшеня, оглянувшись по сторонам, потянул брата за рукав:

– Пойдем-ка отсель, пожалуй.

– Э, любезнейший, – Линь наконец тоже сообразил, что пора ретироваться. – Невольница твоя не плоха, только вот не думаю, что у меня хватит серебра, чтоб ее купить.

– Купи меня, милый! – рабыня с неожиданной твердостью ухватила паренька за плечо, да так, что тот попятился, едва не упав. – Я буду тебе хорошей служанкой, наложницей, много чего я умею, знаю, возьми меня, пожалуйста, возьми, хозяин недорого отдаст, а твой дом будет славен добром…

– Дом, – Линь дернул плечом. – У меня и дома-то нет, дева! Я – воин, и сам ищу хозяина своему мечу.

– Так возьми меня на время! – упрямая девчонка, похоже, вовсе не собиралась упускать добычу. – Возьми, а? Я скрашу тебе убогость твоего воинского шатра.

Линь покачал головой – вот навязалась-то! Стоило только подойти. Странно, но сейчас, вблизи, девчонка эта, с выпирающими из боков ребрами, грязным животом и тощим задом, вовсе не казалась ему такой уж красавицей. Так себе, видали и покрасивее.

– Пусти, – угрюмо набычился Линь. – Пусти, кому сказал?! Нет у нас братом на тебя ни серебра, ни беличьих шкурок. Даже завалящейся медяхи не сыщется. Да и пора нам уже – дела, извиняйте.

Вырвавшись, отрок растолкал собравшуюся толпу и быстро зашагал прочь, следом за братом.

Проводив парней задумчивым взглядом, сутулый работорговец разрешил рабыне одеться, после чего подозвал двух ошивавшихся неподалеку мальчишек – замарашек в рубищах:

– Видали близнецов?

– Угу, – ребята дружно кивнули.

– Ты, Кредан, тотчас же беги следом, потом вернешься, доложишь, куда пошли. Ну! Что стоишь-то?

– А-а-а…

– Ага… Монеты ждешь? Вот тебе монета. Потом получишь еще. Беги!

Сунув медяху за щеку, мальчишка быстро умчался.

– Теперь – ты, – работорговец посмотрел на второго. – Знаешь виллу наместника? Ну, бывшего римского?

– Там же гепиды!

– Они и нужны. Спросишь сотника Хаскинда, скажешь, что от меня, и доложишь о близнецах – он про них спрашивал. Пусть присылает воинов. Ну! Ты-то что глаза выкатил? Ах, да… Извини, забыл – вот тебе монетка.

Время от времени посматривая в небо, князь Радомир нервно прохаживался вокруг разбитого на лесной опушке шатра. Солнце уже висело над горизонтом, и черные тени деревьев тянулись до самой реки. Впрочем, так просто казалось. А вот скоро стемнеет – и это уже не казалось, это уже была явь, и князь уже начинал волноваться – лазутчики все еще не явились.

– Да где их черти носят? – угрюмо бормотал молодой человек. – Давно бы пора было прийти. Случилось что-то? Все может быть, все…

– Кого ты послал, милый? – выбралась из шатра Хильда.

В вычищенной тунике, шерстяной, темно-коричневой, надетой поверх нижней, желтой, в накинутом на плечи плаще, темно-голубом – в цвет глаз – с куньим подбоем, юная женщина была чудо как хороша! Тонкий, с золотыми бляшками, пояс, стягивал стройную фигурку, серебряный обруч на голове собирал волосы, золотившиеся вечерними отблесками солнца, глаза сияли, губы тронула едва заметная улыбка, такая домашняя, милая… Такая, что Радомир невольно улыбнулся в ответ:

– Какая ж ты у меня красавица, милая!

– Я спросила – ты не ответил, – опустив пушистые ресницы, мягко напомнила княгиня.

– Что? – князь хлопнул себя по затылку. – Я послал Линя с Горшению!

Хильда вскинула голову:

– Этих?!

– А что? – удивился Рад. – Они у меня самые умные, и не с такими делами справлялись.

– Дело не в том, что умные, – встревоженно промолвила княгиня. – А в том, что – близнецы. Этот висилоусый гепид Хаскинд и его воины… они мне очень не понравились. Думаешь, они не запомнили близнецов? И, зря устроив засаду на римской дороге, не сообразили, что делать дальше? Где искать нас или наших людей.

– Но… близнецов они видели мельком! – с досадой осознавая свою ошибку, попытался оправдаться Рад. – Думаю, вряд ли запомнили.

– Зря так думаешь, – Хильда выговаривала мужу твердо и жестко. Имела право, ведь этот мир от рождения был – ее, и знала она его куда лучше князя.

– Гепиды, несомненно, запомнили тебя, меня, Саргану – мы уж слишком приметные, выделяемся среди всех. Но так же выделяются и близнецы. Если б ты послал из них кого-то одного – тогда другое дело, тогда бы, может, и не вспомнили, а так…

Князь покусал губу:

– Да ладно тебе, милая. Может, придут еще?

– Может… но вряд ли, – княгиня жестко прищурилась. – Я бы посоветовала сменить место ночлега… И даже – пробраться в Альба-Регий! Прямо сейчас, чтоб успеть к ночи или к раннему утру. Если завтра нас будут искать, то уж явно – не в городе.

– Ты думаешь, близнецы нас выдадут?

– Смотря как их пытать. Можно вообще не пытать – опоить травами. Поверь, милый, гепиды это умеют.

Они вошли в город ночью, ведя коней под уздцы в лунном призрачном свете. Кругом стояла полная тишь, в урочищах клубился густой туман, а в черно-синем небе холодно блестели звезды. Альба-Регий чернел впереди, у реки, грудой разваленных стен – сам же Аттила когда-то и постарался, перед тем, как город стал гуннским. А ныне, после смерти Эллака, Альба-Регий принадлежал гепидам и был ими захвачен не так давно – не прошло и полугода, так что не успели еще заново возвести стены. Да и собирались ли? Рад сомневался – зачем варварам лишняя возня? Да и что можно защищать в давно разграбленном городе?

Шли осторожно и тихо, выслав вперед данов – у тех просто нюх был на ночные пути-дорожки! Тем более, имелась определенная уверенность в том, что сейчас, ночью, «юные отморозки» зря махать мечами не станут, невместно, не по обычаю: нападать на спящих – последнее дело, годное только нидингам, истинному же воину пристало брать победу в честном бою!

Оставшиеся в живых после всех передряг местные жители по ночам из своих домов-хижин выходить не рисковали, завоеватели же проводили время по корчмам – когда путники подошли к самому городу, где-то совсем рядом послышалась удалая песня.

– Вот и нам бы сейчас в корчму, – фыркнул себе под нос князь. – Точнее говоря – на постоялый двор косого – или хромого – иллирийца.

– Кривого иллирийца, князь, – Саргана оглянулась на голос. – Скоро мы туда как раз и явимся. Об Ашире узнаем, а вот, где искать твоих людей… да и стоит ли?

– Стоит. Впрочем, это уже моя забота.

Обойдя разрушенную воротную башню, путники вошли в город и, ведомые гуннской воительницей, сразу же свернули на одну из маленьких улочек, настолько узкую и кривую, насколько и грязную – под ногам чавкало, а пахло вокруг так, что, пожалуй, даже в аду запах был бы лучше.

– Ну и вонь! – поморщился князь. – И как только они тут живут, бедолаги?

– Обычный запашок, милый, – хмыкнула позади Хильда. – Навоз да дерьмо – что тут такого неприятного?

– Ну, уж кому как!

– Хватит вам спорить, – вглядываясь во тьму, промолвила воительница. – Теперь во-он по той улице – и уже пришли. Боги нам нынче помогают, луна яркая – хорошо видать.

Кому как! – снова хотел воскликнуть князь, но сдержался и ничего не сказал, только подумал. Он-то сам сейчас едва-едва что-то мог разглядеть, но раз Саргана сказала, что ей все хорошо видно, что ж – значит, так оно и есть.

Где-то совсем рядом, громыхнув цепью, зашелся в долгом и злобном лае сторожевой пес. Рад даже за меч схватился, показалось – псина вот-вот выскочит из темноты, бросится, прыгнет…

– Кого там черт несет? – нелюбезно осведомились откуда-то – как, приглядевшись, уловил Рад – из-за ограды. – Ты, Хасмунд? Поздно пришел – пиво-то все уже вылакали.

– Тс-с! – прошептала Саргана. – Я сейчас пойду одна… потом позову. Не нужно, чтоб здесь нас видели лишние.

– Эй, Хасмунд! – продолжали разоряться за оградой.

Нет, вот умолкли. Послышался звук струи, кряхтение… Снова заорали:

– Хасмунд! Да хватит тут… Ой… Это не…

Выдох… или вздох. Короткий и последний. И мягкий звук падающего тела. Видать, воительница достала бедолагу ножом, на такие штуки она была мастерица.

Что-то скрипнуло, и Саргана тихо позвала:

– Идите на голос – тут дверь.

Дверь оказалась узенькой калиткой, через которую, мысленно чертыхаясь, Радомир еле протиснулся, а затем обернулся – помочь Хильде, да та уже пролезла и сама, не нуждаясь ни в чьей помощи.

– Осторожнее, не споткнитесь, тут тело.

Поня-атно…

– Пусть твои люди охраняют задний двор и наших коней, князь.

– Добро.

– Своих я пошлю к главным воротам. Мы же с тобой и княгиней явимся в хозяйский дом. Сейчас как раз такой случай – чем больше женщин, тем лучше. Меньше подозрений! Но… готовься ко всему.

– Всегда готов! – бодро отрапортовал Радомир.

«Пионер – всем ребятам пример» – как непременно съязвил бы по такому случаю приснопамятный старшина Дормидонт Кондратьевич.

– Разговаривать с корчмарем буду я, – уже подходя к крыльцу длинного и приземистого строения с похожей на перевернутую баржу крышей, шепотом предупредила Саргана. – Госпожа Хильда, иди следом за мной. Сейчас будем проситься переночевать. Говорить по-крестьянски умеешь?

– Как это – по-крестьянски?

– Ну, по-простому. Как простолюдины говорят, к примеру не «мы пошли спать», а «мы спасть пошли».

– А-а-а, – покивала княгиня. – Так я умею.

– Ну, тогда говори… – вздохнув, воительница что есть силы заколошматила кулаками в крепкую, похоже что дубовую, створку. – Ой, пустите, пустите переночевать, люди добрые!

– Да! Пустите! – подала голос Хильда.

Рад только хмыкнул – тоже еще, артистки погорелого театра миниатюр выискались! Кстати, а пса-то больше слышно не было. Вдалеке, и даже где-то поблизости лаяли, да, но вот здесь… Что и говорить, Саргана свое дело знала.

– Кто там блажит? – судя по уверенному и громкому голосу, к дверям подошел сам хозяин. – Кто ломится, спрашиваю?

– Мы… торговки… маркитантки… Издалека пришли.

– Откуда издалека-то?

– С постоялого двора Корубия Пуще Лета. Нас оттуда выгнали, сказали, что много пьем.

– О, как! – удивились за дверью. – Ну, у меня тоже пить нечего, да и времечко сейчас… уже и утро скоро.

– Ладно, – хмыкнула воительница. – Тогда мы в другое место пойдем, спи себе спокойно, одноглазое позорище Иллирии. Спи!

Неожиданно для князя сии слова возымели на кабатчика самое благотворное действие.

– Эй, эй, хватит ругаться-то! Много вас там?

– Да всего двое. Подруженька, подай голос!

– Да-да! – в арию вступила Хильда. – Мы пришли из… мы издалека пришли.

– Ладно, черт с вами, – наконец решился хозяин корчмы. – Заходите, только предупреждаю – разносолов у меня нет, да и насчет выпивки… разве только брага.

– Ничего, мы и брагу попить со… согласны выпить.

Дверь отворилась, и в темное пространство двора выплеснулся отсвет тусклого зеленоватого пламени – трактирщик держал в левой руке светильник, в правой же сжимал изрядных размеров кинжал.

– А говорили, что двое. Этот еще… Саргана?!

– Узнал.

– Почему ж ты сразу не…

– Пошли в дом, там и поговорим – здесь могут быть лишние уши.

– Но…

– Пошли, говорю! И не бойся ничего, иллириец, когда я тебя обманывала?

Войдя в корчму, путники очутились в длинной и узкой зале, освещенной лишь тем светильником, что держал в руке кабатчик – приземистый широкоплечий толстяк с толстыми губами, носом картошкой и выбитым левым глазом.

– Я сейчас распоряжусь насчет пищи и выпивки, – усадив незваных гостей за стол, кинулся было толстяк.

– Нет, иллириец, – воительница покачала головой. – Ты сядешь сейчас с нами, тут мы и поговорим. Недолго, не до утра. Спрошу тебя кое-что, а потом… потом мы уйдем. Только не надо звать слуг, хорошо?

Трактирщик – видно, что через силу – кивнул:

– Ладно.

Поставив светильник – обычный, римский, похожий на заварочный чайник – на стол, уселся на скамью рядом, глянув на воительницу с явным страхом. Да-а, по всему видать, знавал он ее неплохо, потому так и смотрел – как на змею, ядовитейшую гадину, случайно вползшую в дом. Разве что от страха не трясся и зубами не стучал, но был уже вот-вот, на грани.

– А говорили, ты погибла с Эллаком.

– Я ушла от него два года назад. И ты об этом прекрасно знаешь, Казбай.

– Да. Знаю. Я…

– Тогда почему спрашиваешь? Молчи, я сама спрошу. Ашир, бывший палач, он к тебе часто заходит?

Кабатчик дернул шеей:

– Заходил, моя госпожа. И довольно часто.

– Ты сказал – заходил? Где же он сейчас?

– Думаю, что в лучшем мире… хотя, может, и в худшем.

Воительница сверкнула глазами:

– Он что же, умер?

– Умер, моя госпожа, – встав, поклонился трактирщик. – Еще полгода назад.

Саргана гневно хватила рукой по столу:

– Вот так дела! Вот незадача-то! Его что же, кто-то убил?

– Нет, госпожа, – Казбай покачал головою. – Просто из Галлии вернулся отряд… и воины начали умирать, и многие умерли вместе с ними.

– Понятно, – отрывисто кивнула гуннка. – Как же тебе удалось уцелеть?

– Только молитвой.

– Хорошо, – подумав, воительница с досадою сдвинула брови. – Теперь мы уйдем. Но, прежде мой друг тебя тоже кое о ком спросит.

– Спрошу, – Радомир пристально взглянул на владельца корчмы. – Сегодня к тебе заходили отроки, двое парней, близнецы…

– Никто ко мне не захо…

– Вот только не надо лгать, иллириец, – мягко, словно гюрза, Саргана выскользнула из-за стола, обвила толстую шею кабатчика рукою с зажатым в ней кинжалом, прошептала, загадочно улыбаясь. – Советую говорить правду. Думай о себе и о своем деле. Что тебе до забот какого-то там Хаскинда?

Морщинистый лоб толстяка густо покрылся потом:

– Ты и про него знаешь?

– Ну?! Так что скажешь про близнецов?

– Были… Они здесь были, – просипел трактирщик. – Убери кинжал, госпожа, я ведь говорю тебе все.

Воительница покладисто убрала клинок… правда, недалеко – переставила от шеи толстяка к его груди – к сердцу.

– Люди Хаскинда схватили их у меня во дворе, – косясь на кинжал, продолжил кабатчик. – Но я тут ни при чем, клянусь всеми святыми. Не знаю уж, чем ваши близнецы так Хаскинду навредили, однако их к нему на усадьбу и увели.

– На усадьбу? – переспросил князь. – Уважаемый, ты это сам видел или с чьих-то слов рассказываешь?

– Маил, мой слуга, видел. А куда еще их уводить-то? Туда, на усадьбу, всех недоимщиков обычно ведут и просто подозрительных тоже.

Незваные гости переглянулись.

– Я оставлю следить за тобой своих верных людей, иллириец, – убрав наконец кинжал, змеей прошипела Саргана. – Помни, если ты обманул… или вдруг захочешь предать…

– Я все понял! Все понял, моя госпожа, все понял!

Трактирщик, конечно же, был рад, выпроваживая всю свалившуюся на его голову компанию. Предупреждение воительницы должно было удержать его от соблазна послать слугу к тому же Хаскинду, предупредить, так сказать – прогнуться. Окажутся ли они действенными? Скорее всего – да. Князь покачал головой, уважительно оглядываясь на задержавшуюся с кабатчиком гуннскую вдовушку. О чем там они шептались еще? Кстати, Хильда оказалась там же, рядом, якобы споткнулась… поднялась…

Иллириец куда-то отлучился… но быстро вернулся, что-то сунул Саргане, Радомир в это время снимал со двора свои караулы… то же самое сделала и воительница.

Торопилась:

– Мы должны проникнуть в усадьбу Хаскинда еще до утра. Натиск и быстрота – вот залог нашей победы.

Вот с этими словами можно было полностью согласиться. Князь прищурился, хотя еще даже не начинало светать, лишь луна по-прежнему серебрилась в призрачно-темном небе, словно глаз жуткого оборотня. Зачем Саргана помогала князю и сейчас, в этом, сугубо его личном, деле? Ведь близнецы для нее были никем. Просто не могла иначе? Или…

– Идемте, идемте, – поторапливала воительница. – Скоро уже начнет светать.

– А ты знаешь, где эта усадьба, Саргана?

– Я знаю, где вилла наместника. Усадьба Хаскинда может быть только там.

Небо уже становилось синим, потом – голубым, белым, а на востоке – алело, и тронутые оранжево-желтыми лучиками облака возвещали о скором начале дня.

– Мы на месте, – выехав за разрушенные ворота, воительница показала вперед рукою. – Сразу за той рощицей – вилла.

Князь махнул рукой:

– Едем! Вперед!.. Там может быть стража?

– Не думаю. Кого здесь бояться гепидам?

Застучали копыта гуннский коней. Позади, стараясь не отставать, бежали словене – пешие. Мирослав, Хотонег, Отнег, Домаш и иже с ними. Даны – Готбольд и Ракса – впереди всех. Вот только близнецов не хватало, за ними и шли – выручать.

– Саргана взяла у кабатчика ветку омелы, – нагнав мужа, негромко сообщила Хильда.

– Омела? – удивился князь. – Зачем ей понадобилась омела?

– Не знаю, милый. Быть может – для колдовства.

Глава 10

Весна 455 г. Паннония

Загадки

Опустившись в широкое римское кресло, вислоусый Хаскинд, сын славного Гаттаурда, блаженно протянул ноги к горящему очагу, сложенному из круглых речных камней прямо в триклиниуме, вместо некогда стоявшей там жаровни. Дым от очага, чадя, расползался по стенам, некогда украшенным великолепным орнаментом, ныне же закопченным до полного безобразия, превратившимся из цветных в маслянисто-черные от сажи. Столь же черным были и края пролома, пробитого в стене специально для выхода дыма.

Напротив очага, у стены, притулился невысокий стол, явно сколоченный наспех уже новыми хозяевами виллы, остальная мебель была безжалостно сожжена вся, кроме невысокого обеденного ложа, одного из трех, что не так уж и давно составляли неотъемлемую часть триклиниума, служа гостеприимным хозяевам и их гостям. Можно себе представить, какие изысканные яства вкушались здесь, какие вина пились, какая звучала музыка, как плясали молодые танцовщицы, приглашенные для услады гостей. Услады отнюдь не плотской, трогать руками девушек не разрешалось, не принято было, для плотских утех в достатке имелись и проститутки, жрицы свободной любви, искусство танцовщиц же стоило слишком дорого.

Увы, те благословенные времена канули в лету, и ныне, вместо утонченного франта-наместника, в кресле сидел варварский сотник – грязный, дурно пахнущий и напрочь лишенный всех тех приятный манер, что составляли и составляют изысканный лоск высшего света. Хотя Хаскинд тоже был не из простых, исполняя обязанности того, что был здесь поставлен римлянами, однако служа не империи, а своему вождю, такому же варвару, гепиду.

Сотник потянулся, зевнул, с удовольствием глядя, как от мокрых, свиной кожи, башмаков повалил густой пар. Пусть, пусть сушатся, да неплохо бы просушить и платье, хотя бы скинуть плащ, однако не сейчас, позже, когда все прогреется, слуги ведь разожгли очаг совсем недавно, буквально только что.

Черт, ветер, сквозняк! Так и заболеть недолго, а потом и отправиться на тот свет, как произошло уже со многими… Слава богу, хоть незнающий пощады мор отступил, ушел на восток, в бескрайние гуннские степи. Так этим поганым язычникам и надо!

Пламя в очаге снова дернулось, кто-то кашлянул, показавшись в дверном проеме. Хаскинд обернулся:

– А, это ты, Герульф. Что-то хотел спросить?

– Да, мой вождь, – поклонясь, в триклиниум вошел молодой варвар в длинной, ниже колен, тунике с заляпанным грязью подолом. Длинные волосы его были заплетены в падающие на грудь косы, на широком поясе, кроме кинжала, болтались еще яшмовая чернильница, ключи и несколько – пучком – перьев. Судя по всему, сей молодой человек – несомненно, грамотный – являлся чем-то вроде управляющего при своем господине.

– Ну? – Хаскинд нетерпеливо дернул шеей. – Спрашивай же!

– Что делать с пленниками, мой господин? Здешний эргастул не очень надежен… может быть, запереть их в амбаре, в том, где мы хранили вино? Или…

Не дослушав, сотник махнул рукой:

– Нет! Незачем их запирать. Пусть ведут сюда, тут и поговорим. Да, и палача не забудьте.

– Слушаюсь, мой господин, – снова поклонясь, Герульф удалился.

Где-то в атриуме послышались гулкие голоса, потом раздались шаги, и в таблиниум, испросив разрешения, вошли дюжие воины, ведя двух связанных близнецов-подростков. Рукав туники одного из них был оторван, и на предплечье густо запеклась кровь. У другого же под левым глазом красовался изрядный синяк.

Не вставая с кресла, Хаскинд указал пальцем:

– Одного – вот этого – в угол, другого – пытать. Надеюсь, ты, Эткар, захватил с собой плеть?

– Она у меня всегда с собой, мой вождь! – громко хохотнул высоченный, под потолок, детина с тупым бритым лицом и нехорошим взглядом, как видно, он и был тут палачом.

По его знаку, воины сорвали с одного из пленников тунику и разложили бедолагу на ложе, привязав по рукам и ногам. Расторопный мажордом Герульф притащил треногу, поставил, зажег от пламени очага светильник и, умостившись за столом, приготовился записывать.

– А вот этого не надо, – хмуро оглянулся сотник. – Иди, Герульф, займись другими делами. И вы все – прочь, ждите, когда позову. Останься только ты, Эткар.

Воины с мажордомом поспешно удалились, в атриуме снова зазвучали голоса, а вот донесся и смех, быстро, впрочем, удалившийся.

Нагнувшись к огню, Хаскинд зябко потер ладони и, кивнув палачу, молвил:

– Приступай. Ну, что смотришь?

Вытащив кнут, детинушка поклонился:

– Как ты хочешь, мой господин, чтоб я его ударил? Единым ударом перешибить позвоночник или…

– Нет! Не надо ничего перешибать… по крайней мере – пока. Просто постегай, так, для начала беседы.

Усмехнувшись, палач со свистом раскрутил над собой кнут и ударил…

Лопнула кожа, брызнула кровь, несчастный пленник дернулся, закусил губы…

Еще удар! Полетели вокруг красные брызги. Еще… Еще… Еще…

– Брате! – закричал в углу второй.

– Хватит, – тут же приказал Хаскинд и, мягко улыбнувшись, повернулся к кричавшему. – Вот с тобой мы и поговорим. А братца твоего будут бить, если твой ответ мне не понравится, усек?

Парнишка хмуро кивнул.

Сотник снова потер руки:

– Ну, вот и славненько. Итак, к кому и зачем вы шли?

– Ты ж знаешь, – искоса посматривая на брата, по-готски отозвался из угла Линь. – Искали постоялый двор. Нашли. Только договориться нам с хозяином не удалось – твои воины помешали.

– Пусть так, – Хаскинд задумчиво потеребил ус. – Ну, вот, нашли бы, переночевали. А дальше? Зачем вы вообще явились сюда из вашего далекого далека?

– У нас страшный мор, – пожал плечами юноша.

Сотник на всякий случай отодвинулся:

– Ах да, да, ваш хевдинг рассказывал. От мора, значит, бежали? Ну-ну… А потом? Что бы вы стали делать?

– Нанялись бы на службу к какому-нибудь славному вождю… да хоть к вашему Ардариху! – ни секунды не сомневаясь, выпалил Линь.

– Ага-ага… И Саргана со своими гуннами нанялась бы?

– За нее не скажу.

Помотав головой, сотник понизил голос до шепота и вкрадчиво спросил:

– А она, случайно, не искала некоего Ашира?

Подросток удивленно моргнул:

– Кого?

– Эткар!!!

Свист плети. Удар. Кровь… и стон. Пока еще – еле слышный.

– Хватит!

Варвар приподнялся в кресле:

– Сейчас мой палач медленно забьет твоего брата до смерти. А потом наступит твоя очередь, ты понял?

– Но за что?! Я же говорю правду!

– Ой ли? – недоверчиво прищурившись, Хаскинд почесал подбородок. – А я вот думаю, что не всю. Сказать вам, зачем сюда явился ваш вождь, все вы, и Саргана? Вы хотите отыскать могилу повелителя Аттилы! Отыскать и разграбить. Так вот, спрашиваю – кого из людей Ашира вы уже нашли? Что молчишь? Эткар!

Со свистом опустилась плеть.

– Слышали? – идущий впереди князь обернулся. – Там, впереди, кто-то есть. Вон за той яблоней – похоже, вход. И стража. Только какая-то беспечная – один что-то пьет, другой спит, третий что-то рассказывает. Ах, нет на них хорошего старшины!

– Ты прав, князь, – шепотом согласилась Саргана. – Стражи беспечны, однако гепидам здесь некого и нечего опасаться. Разве что гнилой смерти – так от нее стражи не защитят. Так идем, ворвемся!

– Нет, – Рад покачал головой и задумался, оглядываясь на скрывающихся за кустами воинов – словен и данов. Лучники гунны остались в долине и должны были прикрывать отход.

Насколько смог уже убедиться князь, резиденция, где некогда располагался римский наместник, представляла собой типичную римскую виллу со всеми строениями и загородным домом – уютным двухэтажным особнячком, окруженным великолепным садом, ныне наполовину вырубленным и изрядно загаженным. Ворота в дом – где и находились стражники – были распахнуты настежь, сразу за ними, как представлял себе Рад, располагался обширный вестибюль с квадратным бассейном и провалом в крыше – атриум, затем анфиладой тянулись прочие комнаты – ларариум, триклиниум, детская, каморки слуг. На втором этаже располагались спальни, и кухня с водяной уборной, так сказать – ватерклозетом.

Где могли держать пленников? Да где угодно и, скорее всего, во дворе, в одном из многочисленных амбаров, эргастуле… который уже должны были осмотреть даны… Ага, вот они, вернулись.

– Ну, как там, парни?

– Пусто. Да и невозможно там никого держать – развалины одни кругом.

Понятно. Значит – где-то в доме. Где? Опять же – где угодно, дом-то не маленький. Надо туда проникнуть, и незаметно от стражей. Потолковать с хозяином – тем же Хаскиндом, раз уж тут его люди постарались. Вдумчиво этак потолковать, взять тепленького, спросонья.

Князь посмотрел в небо. Скоро, уже совсем скоро, взойдет солнце, а варвары поднимались с рассветом – не столь уж и много времени оставалось. В дом можно проникнуть черным ходом, тем, что предназначался для слуг. С заднего двора и зайти.

– Конунг!

– А? – обернувшись, князь посмотрел на веснушчатую физиономию юного дана Готбольда, парня, при всех его недостатках, куда более серьезного, нежели его приятель, хохотун Ракса. – Хочешь что-то сказать? Говори.

– Там, с той стороны, из дыры в стене идет дым. И слышатся чьи-то голоса.

– Ага, – сразу же насторожился Рад. – Дым, говоришь…

Кто-то в этом домике поднялся слишком уж рано! Или вообще не ложился. А что делал?

– Идем, – шепотом приказал князь. – Показывайте, где там ваш дым.

Вслед за данами воины во главе с Радмиром и Сарганой обошли дом слева, где в стене особняка и впрямь была пробита изрядная дырища, сквозь которую валил дым. Что и понятно – греется кто-то, все-таки по ночам зябко, тем более – в каменном-то строении. Выпендрился наместник, мог ведь и из бревен домик сложить, леса тут, неподалеку, в достатке. А не хватит своего, так рядом Реция, Дакия, Норик – тоже лесные края.

Чу! Там, внутри – как прикинул Рад, в триклиниуме – что-то треснуло. По крайней мере, именно таким показался донесшийся странный звук. А потом сразу же послышались голоса.

– Похоже, они там, – прошептал князь. – Где-то здесь должен быть вход для слуг. Поищите!

Искать не пришлось долго, дверца открылась сама, изнутри. Пригнувшись, из дому вышел молодой человек в длинной тунике, с темными, заплетенными в две косы, волосами. Узкая физиономия его напоминала вовсе не безжалостный лик воина, а, скорее, физиономию озабоченного хозяйской прибылью клерка. Было в нем что-то такое, холуйское и вместе с тем – заносчивое. Как у клерка, когда он на своем новеньком авто едет – король, орел римский! А как на ковер к начальству – так и хвост собачий рад себе отрастить, помахать, выказать чрезвычайнейшую преданность.

Рад махнул словенам. Кто-то – Отнег – кивнул, и все парни неслышно прокрались в сад, куда, по узкой, довольно-таки захламленной, аллейке уже направлялся незнакомый молодой человек. Там его и взяли – быстро, ловко и, как говорится – «без шума и пыли». Просто придушили чуть-чуть, притащили за куст акации, к князю, похлопали ладонями по щекам.

Быстро придя в себя, парень закашлялся.

– Тс-с! – ласково улыбаясь, Радомир приставил к его горлу кинжал. – Хочешь жить?

«Клерк» отрывисто закивал, в темных глазах его вспыхнул ужас. Нет, он не был похож на германца, скорее, из местных… или, какая-то смесь, метис…

– Где близнецы? – по-готски осведомился князь. – Полагаю, в триклиниуме, так?

– Так…

– Кто еще с ними?

– Х-хозяин… Хаскинд… и Эткар, палач…

– Ах, палач? Веди! Готбольд, Ракса – присмотрите за ним.

Низкий – Рад едва не ударился головой – вход, темная анфилада комнат – узеньких, грязных. Чьи-то отдаленные голоса. В атриуме… и ближе, в трапезной. И кто там с утра пораньше трапезничает?

Странный свист… удар… Плеть?

– Ну, говори? Не желаешь?

– Не знаю я никакого Ашира!

Свист… Стон! Выкрики!

– Да покарают вас боги-и-и-и!!!

Боги и покарали. В лице явившейся как нельзя вовремя дружины. Здоровенный детина палач неожиданно оказался проворным: почуяв что-то неладное, бросил плеть и, выхватив из-за пояса меч, ткнул им в темноту меж косяками, едва не поразив Радомира в грудь. Князь успел уклониться и в свою очередь нанес удар, угодив врагу в сердце. Туда, собственно говоря, и целил – чтоб без лишнего шума. Так же быстро управились и с Хаскиндом даны – вислоусый рванулся, хотел закричать. И что было делать? Уж, конечно, ножом по горлу. А как? Жаль, конечно, местный вождь, наверное, много о чем мог поведать. Если б захотел. А если бы нет? Закаленного во множестве битв воина не смогли бы сломить никакие пытки.

– Линь! Господи…

– Княже!

– Что с Горшенею… а-а-а, вот он. Отвязывайте бедолагу, – Рад присел рядом с несчастным и быстро спросил: – Ну что, можешь идти?

– Смогу, – через силу улыбнулся подросток. – Только спина сильно саднит.

Он пошатнулся, и князь махнул рукою дружинникам:

– Подхватите.

– Нам пора уходить, – втянув воздух ноздрями, тихо сказала Саргана. – Скоро в доме все встанут.

– Да, пора, – согласно кивнув, Радомир повернулся к данам. – У нас ведь есть проводник… пленник… Покажет удобный путь.

Даны неожиданно замешкались, переглянулись, князь покуда не обращал на них внимания, шагая следом за своей дружиной. Выбраться из дома в сад, а уж дальше… дальше пусть пленник покажет дорогу. Что ж, хоть этот «язык» есть. Несомненно, с ним можно будет потолковать.

Рыжий край солнца уже показался за дальним лесом, разливая по кучевым облакам золотисто-оранжевое сияние, высветлилось небо, и бледные тени луны и звезд спешили уйти на покой. День обещался быть теплым, однако сейчас под ногами поскрипывал иней.

Останавливаясь у разрушенной ограды, за яблонями и бурно разросшейся акацией, Радомир приказал привести пленного. Однако так его и не дождался. Даны ведь не зря мялись.

– Мы… Если хочешь, конунг, мы перевернем весь дом!

– Ага, – недобро прищурился князь. – Упустили, значит?

– Он как-то так растворился… Оборотень! Как есть – оборотень.

– Ну да, ну да, оборотень, а как же. Ладно, черт с ним – уходим так же, как и пришли.

Да, конечно, завоеватели расслабились и не ждали никакого подвоха. Заняли оставшиеся не разрушенными особняки и виллы, да и жили в свое удовольствие, в ожидании, когда великий и славный Ардарих-конунг – победитель самого Эллака! – позовет в новый поход за добычей и славой. Уже совсем скоро наступит настоящая весна, просохнут дороги, станут доступными перевалы, и тогда… И вот тогда… Тогда снова сверкающий клинок в руке, верный конь и надежные товарищи, боевое братство! И битвы, сладостное упоение битв, головы побежденных врагов, бессмертная слава и добыча, добыча, добыча! Табуны лошадей, дорогое оружие, серебро, золото и драгоценные камни, красивые девственницы-рабыни. О, скорей бы! О, сколь сладостным будет это время! Не то, что сейчас – прозябание, да еще Ардарих-конунг требует собирать какую-то дань.

Не было у завоевателей гепидов врагов в Паннонии. Некогда грозных гуннов разбили, заставив бежать в свои степи, готы… готы частью ушли в Испанию, а частью – в Дакию, рядом, конечно, но не так, чтоб очень уж близко. Да и неудобно совершать набеги ранней весной.

Вот и расслабились гепиды Ардариха, жировали, даже самих себя охранять не старались – а от кого? Настоящих врагов пока не было, а местных жителей завоеватели презирали. Скот. Покорный домашний скот. Давно прошли те времена, когда буйные иллирийцы и даки грозили самой империи, тогда еще могучей и сильной.

Радомир все это хорошо себе представлял, а потому и рассчитывал на удачу. Что, в общем-то, и произошло. Правда, пленника упустили… и теперь нужно было поторапливаться, ожидая погони.

– Ну, как? – из буковых зарослей выскочила навстречу возвращающимся воинам Хильда. – Вижу, удачно. Погони нет?

Спрыгнув с коня, князь чмокнул жену в щеку:

– Думаю – скоро будет. Едем!

По совету Сарганы, решили разделиться и встретиться через три дня на берегу Савы-реки. Гунны вместе со своей воительницей должны были отвлечь погоню, увести на своих быстрых конях в бескрайнюю пушту, а дружина Радомира тем временем отправлялась совсем другим путем – к Данубию, к отрогам не слишком далеких гор. Там и укрыться, и ждать. А потом идти в славный город Аквинкум.

– Если не дождетесь, идите сами, – напутствовала воительница. – Народу там хватает всякого. Только вот нас, гуннов, не любят – и в этом сложность. Слишком уж я приметная.

Рад даже улыбнулся – да уж!

– Но, помни, князь – время от времени присылай людей к Синей горе – там, где вы нас и будете сейчас дожидаться. Место пустынное, глухое, никто туда без особой нужды не суется.

– Прощай, – прыгнув в седло, князь махнул Саргане рукой. – Все же надеюсь – свидимся. Да поможет нам Господь.

– И все степные боги!

Гунны унеслись в пушту, расталкивая лошадьми высокую густую траву, серебряную, а местами уже цветущую – голубеющую. Горько пахло полынью, и колыхающая от ветра степь казалась бурным и холодным морем.

– Нам туда, – Радомир показал рукой на буковый перелесок, вдающийся в пушту узким нежно-зеленым клином. – Едем к Данубию, а там…

Эх, жаль с «языком» пролетели. Впрочем, зато в другом повезло – не потеряли еще пока никого из своих. Людей у Радомира-конунга было мало, приходилось беречь каждого, за каждого биться. Вот, как за близнецов.

Истерзанный плетью Горшеня, надо сказать, держался мужественно, не стонал, а Саргана, прощаясь, шепнула на ухо Хильде рецепт настоя из кореньев и трав. Княгинюшка не сдержала улыбки – она-то этот рецепт давно и без воительницы знала. Подъехав к избитому пареньку, наклонилась, погладила по голове:

– Ничего, милый, вылечим твою спину, заживет.

Горшеня улыбнулся довольно – не с каждым княгиня общается! Дальше пошел быстро, сноровисто, только вот иногда морщился – туника спину ела, так ведь не голым же идти, холодновато все же. Хотя ближе к обеду разжарило, тогда и устроили привал у ручья, на опушке. Славный тянулся кругом лес – густой, с буками, вязами, дубами, высоченными, почти что до самого неба. Подлесок тоже плотный: папоротники, ракитник, малина, смородина, бузина, можжевельник, орешники. Кое-где – на пустошах – вереск, а вдоль ручья – краснотал, бредина, вербочки. Уже проглядывали первые листья, но много было и вечнозеленого, а местами и вообще еще только набухали почки: у осины – острые, зелененькие, у ивы – серебристые, плотные, у ольхи – страшные, как змеиные головы. А в малиннике вообще – лохматые, словно головы у юных данов, Готбольда и Раксы.

Дальше шли краем леса – на лошадях-то неудобно сквозь чащу, тропки звериные – узкие, да и по краю-то коней большей частью под уздцы вели. Ручей расширился, журчал громко и весело, играл на перекатах радугой. Вдоль него и зашагали, явно в большую реку ручеек этот впадал, не сразу в Данубий, так в какой-нибудь из его притоков, так Саргана сказала. Как сказала, так и двигались, не очень-то ходко – в зарослях-то, как ни старайся, а невозможно быстрее. Берега у ручья густо заросли ивою – черноталом, ветлою, кустами-ветками желтыми, красными, вишневыми, с пушистыми сережками-почками, а кое-где – и с проклюнувшейся уже листвой, клейкой и нежной. Славное время – весна! Все пробуждалось, тянулось к солнцу, к высокому голубому небу.

А погони так и не было! Князь специально выставил в арьергарде наиболее толковых парней – Хотонега с Домушем. Хотел и Линя, да потом махнул рукой – пусть, если что, брату поможет, да и так, рядом пойдет, поддержит морально.

Не было погони, никто за отрядом не гнался, видать, Саргана хорошо исполнила свое дело – отвлекла погоню на себя. Что ж, дай ей, Боже, здоровья.

Даны сноровисто шли впереди всех, всматривались, шарились вокруг по кустам, меж деревьями, даже успевали охотиться – уже успели запромыслить пару куропаток и глухаря. Вот и ужин. На всех, конечно, не хватит, однако на ночевку-то можно и пораньше встать, порыбачить в ручье, поохотиться. Ах, красота!

Рад так и представил своих друзей туристов. Вот бы сейчас так же – прошли бы, местечко удобное присмотрели, развели костерок, дежурные уже б и котелки повесили, в один – забросили супец пакетный, в другой – крупу, тушеночку, в третий – чай. Валентиныч бы всех за дровами отправил, сложили бы у костра аккуратно поленницу, вещи – чтоб не валялись – в палатки, только «жорики» – мешочки для ложек-тарелок-кружек – где-нибудь на дереве на суку повесили, чтоб потом по рюкзакам не искать.

– Конунг! – чуть поотстав от напарника, выглянул впереди из кустов дан Готбольд. – Хочу сказать тебе кое-что, конунг.

– Слушаю.

– Там, в усадьбе… Мне показалась, будто Саргана-гуннка и тот нидинг с косами, которого мы схватили, знакомы.

– Знакомы? – удивленно переспросил Радомир. – А с чего это ты взял?

– Воительница что-то шепнула ему… а я услыхал. А потом она сказала, что сама за пленным присмотрит… он как-то и потерялся, сбежал.

Князь прищурился:

– Так, значит, Саргана во всем виновата?

– Не знаю, конунг, виновата ли, но то, что они промеж собой шептались – слышал!

Рад задумался – интересная была информация. И главное – непонятная. Не похоже, чтоб Готбольд врал – к чему? Данов ведь за сбежавшего пленника особо не виноватили. Может, показалось? Ну, если б это были не воины, а туристы – тогда да, туристам могло и показаться, послышаться. Туристам, но не этим опытным, несмотря на возраст, воинам и охотникам! Людям этой эпохи вообще ничего никогда не казалось – обо всем, что видели и слышали, они судили уверенно и точно.

Тогда что же произошло? И в самом деле, тот странный парень, «клерк» оказался старым знакомым воительницы? А почему бы и нет? Может быть, он даже оказал ей раньше какую-то услугу, вот Саргана и отплатила добром… вызвав неминуемую погоню! Которую, однако, сама же взяла на себя. Да-да, именно так, что еще тут сказать? А ничего. Просто – благородная женщина. Не чересчур ли? Нет. Благородство – такое качество, которого много не бывает.

– Благодарю за сведения, славный Готбольд-воин. Теперь поспеши, присмотрите с Раксой годное для ночлега местечко.

Хильда уснула сразу же, как только голова ее коснулась брошенной в шатер переметной сумы. В ногах, в другой суме, находилась корона бургундов, все больше воспринимавшаяся сейчас Радом не как некий сакральный символ, а просто как драгоценная вещица, да, дорогая, но вполне обычная, которую можно было при нужде продать, обменять, поставить на кон в азартной игре в кости. Человеку двадцать первого века многие представления древних казались надуманными и смешными. Вот и Радомир, хоть и давно уже стал в этом мире своим, но, тем не менее, сохранил известную меру цинизма по отношению… да хоть к тому же венцу, один раз уже сыгравшему важную роль в жизни его и Хильды. И тем не менее…

Ласково погладив спящую супругу – умаялась за день, бедная – сам князь, однако, не спал – думал. И о загадочном поведении Сарганы в частности (что там за шашни со слугой и зачем воительнице омела?), но больше все же – о могиле Аттилы, которую нужно было найти как можно скорее. Найти, вернуть – вернуть? – корону, черт с ним, пусть подавится, раз уж так все сложилось, раз уж именно от этого действия почему-то зависит распространение чумного микроба. В двадцать первом веке над подобной идеей, конечно же, можно было бы и посмеяться, но здесь вся мистика воспринималась совершенно иначе – именно как реальность.

Могила… Насколько помнил Рад, труп грозного повелителя гуннов предали земле ночью, положив в три гроба – золотой, серебряный и железный, при этом специально для устройства могилы отвели русло реки, а потом опять пустили воду. Так, чтоб никто ничего никогда не нашел. Молодого человека заинтересовала сейчас, так сказать, материальная сторона всего этого дела. Интересно, гробы запаяны? Или там просто имеются крышки… скорее, последнее, хотя все может быть, и тогда надо бы позаботиться о необходимом инструменте – не мечами же вскрывать. Хотя, конечно, можно и так – закаленный клинок и не такое выдержит, но… но все же – благородный меч имеет иное предназначение, и честь клинка ронять не стоит. Значит, инструментарий: долото, пилки, клещи – это добро в любой кузнице можно найти.

Что еще? Сам по себе процесс… Вот, Саргана сказала – почти всех убили. А много ли нужно рабов для рытья могилы и самое главное – для отвода довольно широкой реки (Данубия, Савы?). Могила – ладно, а вот выстроить плотину – даже экскаватору не на один день работы. А экскаватора у могильщиков, естественно, не имелось, зато людская сила – в избытке. Сколько рабов равняется одному экскаватору? Нет, лучше так, сколько человеко-дней равно одному машинно-экскаваторному часу? Сколько землекопов выроют столько же, сколько экскаватор за день? Точно, конечно, сложновато прикинуть, одно ясно – что много. И вот этих всех невольников из соображения строгой секретности нужно убить! А потом избавиться и от стражников. Это м-м-м… по всем прикидкам никак не меньше двухсот человек, и то, если брать по минимуму. И куда делись трупы? Вот эти двести – по меньше мере двести – трупов, а скорее, и гораздо больше! Куда их вообще могли деть? Там же, в могиле, и оставить? Х-ха! Это сколько же тогда понадобится места? Тем более что Аттила – язычник, следовательно, в его могиле и так будет полно всяких убитых наложниц, рабынь, жен. Еще только землекопов и не хватало для полного счастья. Так куда же их тогда всех дели? Сожгли? Вряд ли – крематориев еще нет, да и чадить будет на всю округу – тоже еще, тайна. Зарыли где-нибудь неподалеку в общей яме? Они же рабы – сами ее и выкопали. Однако и это дело не такое простое, как кажется – двести человек с лопатами и кирками уж всяко смогут за себя постоять, случись что-то нехорошее. И пусть лопаты в эти времена – как и долгое время спустя – чисто деревянные, лишь с обитой железной полоской рабочей кромкой, что с того? И такой кромкой с размаху заехать – голову сшибить можно, и это еще не говоря о кирке. Опасное это дело, взять, и вот так просто угробить за раз двести человек – автоматического оружия нет, отравляющих газов – тоже. Тогда что еще можно? Утопить в реке? Ну, это еще больше мороки. Как же от них избавились-то? Отравили. Самый простой и безопасный способ, стопроцентно эффективный. Устроили после работы пир, после которого пирующие так и полегли под лавками без всяких признаков жизни, осталось только зарыть. Ну, а тех, кто зарывал, можно умертвить и традиционными способами, скажем – поразить стрелами, дротиками, копьями заколоть, наконец.

Яд. Какой-то доступный и дешевый яд в необычно больших количествах. Если найти его следы… может быть, кто-то что-то слышал, догадывался. Придется пройтись по всем крупным городам, послушать сплетни, может, что и всплывет. К чему еще прислушаться? Объем работ. Нужны те же кирки, лопаты, мешки, в которых носят землю – тачки в эти времена еще не придумали. Все это нужно где-то закупить, привезти. И желательно – нет, просто обязательно – иметь знающего римского или греческого инженера – других тут пока просто нет. Без инженера, без толкового прораба ни черта с отводом реки не получится, диким кочевникам гуннам такое просто не под силу – нет у них ни технологии, ни умения. У гуннов нет… но гунны – это ведь не только кочевники, явившиеся из далеких азиатских степей. В большей степени, это всякий примкнувший к Аттиле сброд – германцы, словене да те же греки, к примеру. Приск Панийский, писатель и журналист, тоже ведь именовал себя гунном! До тех пор, пока ему это было выгодно.

Инженера с прорабом, конечно, потом ликвидировали, в этом сомнений нет. Опять же – из соображений секретности. Обоих могли пригласить из какой-нибудь империи, без разницы, Западной или Восточной. А могли и найти на месте. Но в последнем случае, это должны быть люди известные, уважаемые в силу достаточной редкости профессии. Их смерть… даже скажем так – исчезновение – просто не могло остаться незаметным. И в этом случае куда лучше было бы выписать специалистов из Рима. Ага! Если заранее знать о смерти Аттилы и об устройстве похорон! Тогда бы, конечно, подсуетились, пригласили бы… пока туда гонцы, пока – с инженером – обратно. Протух бы тем временем царственный труп, склизким бы стал, расползся!

Значит – местные инженер и прораб, местные! А это уже теплее, это уже не иголку в стоге сена искать, не запрятанную под речкой могилку. Понадобившиеся похоронной команде специалисты, в силу специфики ремесла, конечно же, жили в каком-нибудь крупном городе, где их професия была бы востребованной, скажем, при строительстве и ремонте стен, городского водопровода и всего такого прочего. Значит, город должен быть – Город, а не какой-нибудь Мухосранск! Местный мегаполис с населением тысяч десять, а то и двадцать или даже поболе. В таком городе тоже непросто нужного человека найти, однако – можно. Инженер, он и в Африке инженер, а не какой-нибудь там мерчандайзер.

Итак: яд, инструменты, специалисты. И – большой город, желательно не очень-то далеко от предполагаемого места захоронения. Впрочем, Паннония, в принципе, не так уж и велика. Просто было бы логично не ехать за требующимся спецом, скажем, в соседний Норик или еще куда – триста верст киселя хлебать.

Самые крупные города… Первый, конечно – Аквинкум, потом – на севере, Карнутум, Карнут – если по-простому, еще есть Сирмиум, но тот еще дальше. Саргана ведь не зря именно сюда к нужному человеку ехала, к Аширу этому, палачу бывшему, увы, от чумы умершему. Но ведь и он же не просто так здесь ошивался – именно в этих местах, в Альба-Регие, который и на город-то не похож, а ближайший к нему – Аквинкум! Там, там и нужно искать.

Придя к такому выводу, молодой человек с облегчением смежил веки и тут же заснул, обняв рукою супругу. За тонкими стенками шатра ухала, кричала дурным голосом неясыть, вот захлопала крыльями – спикировала, видать, за тушканчиком или мышью. Что-то пискнуло, на том короткая жизнь грызуна и оборвалась.

Несший первую стражу Мирослав смачно зевнул и, чтобы не уснуть, принялся считать звезды, от чего еще больше поклонился в сон, и, едва не свалившись в овражек, решил прислушаться к лесным голосам, определить, где какой зверь, где какая птица. Неясыть с пискнувшей мышью угадал на раз, потом прислушался повнимательнее… кто-то урчал неподалеку… рысь? Она, она, кто же еще-то? Тут и горы рядом и долина – степь, пушта, всякого зверя и птицы хватает. Вот наверху, в небе, кто-то заклекотал – сокол-сапсан? Копчик? Или все же орел-ягнятник? Нет, орел куда как солидней клекочет, не так. Это сокол, и не из самых крупных, может быть даже – пустельга. Ага, ага – а вот и орел! Ночь светлая, звездная, вот и не спится. А вот и волки завыли… далеко, за ручьем где-то. Кто-то пробежал, простучал копытами – спугнутая волками косуля? Серна? Нет, скорее – кабан. Ну да, кабан – вон, захрипел, захрюкал.

Чу! А это что? Тоже копыта. И много, целое стадо. Нет, не олень, олени так громко не ходят, да ни один дикий зверь… О, Сварог и Сварожичи! Да это ж кони! Вражины! Погоня!

Мирослав встрепенулся – куда и сон пропал? Немедленно всех разбудить, и первым – князя.

Ужом протиснувшись меж кустов, молодой воин без всякого стеснения или страха откинул полог шатра повелителя – все сделал верно, как и было приказано Радомиром!

– Вставай, княже, беда! В степи скачет кто-то!

– Скачет?

Тут же проснувшись, князь выскочил из шатра:

– Разбудить всех. Готовьтесь к бою.

Ну, вот она, погоня. Настигла наконец, не помогла и Саргана. Что ж – чего воительницу винить, в жизни всякое бывает.

Глядя, как выскакивают из шалашей воины, князь вытащил из ножен меч и улыбнулся: посмотрим еще, кто кого! Посмотрим.

– Всадников с дюжину, может, чуть больше, – доложил высланный в пушту востроглазый Линь. – Кто такие – не разобрать, темновато.

Мирослав радостно потер руки:

– Всего-то с дюжину? Ну, с этими-то мы сладим.

– Не говори «гоп», – резко осадил парня князь. – Это может быть лишь передовой отряд. Разведка. Всем соблюдать тишину, мои слова передавать по цепочке. Итак… Мирослав с Хотонегом и прочими – встаньте там, у ракитника, стеной. Линь… О, Горшеня, ты как?

– По добру, княже!

– Славно. Вам залечь с луками в овражке. Хильда – ты с ними. Стреляешь ты, я знаю, хорошо.

– Ни одна стрела мимо не пролетит, милый, – холодно улыбнулась красавица.

Рад покусал губы:

– Все готовы?

– Готовы, вождь!

– Что ж… Добро пожаловать, незваные гости!

Звук копыт приближался, уже хорошо слышным стало фырканье и ржанье коней, возгласы всадников.

– Знают, куда ехать, сволочи. Прямо на нас и скачут. – Радомир оглянулся к оврагу и махнул рукой. – Хильда, Горшеня, Линь. Как покажутся, вы и зачнете.

Снова заржала лошадь, на этот раз уже совсем близко – за черноталом. Вот-вот и враги покажутся, ворвутся в лагерь… Добро пожаловать, твари! «Погоня, погоня, колышется чад…»

В-вух-х!

Случайно сорвавшаяся с тетивы Линя стрела со свистом впилась в дерево.

Эх, рановато…

Клодиний Прист, хозяин доходного дома – инсулы, расположенного на самой окраине славного города Аквинкума, в последнее время имел все основания быть недовольным жизнью. Привычный римский мир рушился, рушился уже лет пять подряд, а то и десять, но вот после того, как гепиды разбили Эллака в битве при Недао-реке, стало совсем плохо, просто хуже некуда. Эллак еще о чем-то мечтал, еще хотел что-то сделать, быть может, даже основать великую – по типу римской – державу, о которой грезил его отец, великий завоеватель Аттила. Ардариху-конунгу ни о чем таком не мечталось, и это было видно: быстро приходили в запустение города, разрушались и грабились виллы, даже дороги – и те не ремонтировались, хотя, конечно, они еще и пару сотен лет могли служить без ремонта. И все же, тем не менее… Ардарих даже не установил каких-то общих законов – не счел нужным или просто забыл, что взять с варвара? И что получилось? А ничего хорошего – германские воины (гепиды и их союзники, среди которых кто только не числился) нагло врывались в дома, не брезгуя даже доходными, занимали лучшие комнаты, требовали еды и ни за что, конечно же, не платили, сколько ни жаловались бывшие граждане Аквинкума королевскому графу. Ардарих, увы, вел себя, как временщик, используя Паннонию лишь как место для передышки перед новым рывком.

Мир катился в пропасть, и Клодиний – не старый, в общем-то, еще человек – даже не собирался вкладываться в ремонт дома – а для кого было ремонтировать? Поскорее бы подросли дочери, выдать их замуж, желательно – за греческих купцов, приданое пока, слава богу, имелось, и не такое уж маленькое. Переехать куда-нибудь самому? В тот же Константинополь или Равенну? Однако инсулу ведь не потащишь с собой, в доходный дом бычью упряжку не запряжешь, не потащишь, не телега, шутка ли – четыре этажа! Целых четыре этажа. В Константинополе, в Риме, говорят, есть дома и повыше, однако Рим – это Рим, а не Аквинкум. Впрочем, и этот город – красивый… был, до прихода варваров. Кое-что, конечно, еще сохранилось, еще при Эллаке даже восстановили акведук – как радовался этому самый уважаемый жилец Клодиния, господин Марцелий Игун, наполовину иллириец, наполовину римлянин. Опытный строитель, зодчий, господин Марцелий чем только не занимался! И стены строил, и вел сложные расчеты мостов, составлял сметы. Акведук вот – тоже он ремонтировал, точнее – под его руководством. Славный, славный человек был Марцелий, что и говорить, и платил за жилье щедро и, самое главное, вовремя. Лучшие апартаменты занимал, почти половину второго этажа – несколько просторных комнат с широкими ложами, с собственной трапезной, даже с ванной! Чего в таких апартаментах не жить, коли средства позволяют? А средства позволяли, было время – и даже варвары платили щедро.

А после смерти великого владыки Аттилы – кстати, не такого и страшного, как те слухи, которые про него распускали – сам наследник Эллак поручил господину Игуну очень важное дело. Заплатил вперед, щедро, довольный жилец даже не удержался, похвастался, однако о полученном подряде ничего не сказал – сам еще не знал толком. Лишь попросил Клодиния послать мальчишку к северным воротам, там, рядом, жил в собственном доме всегдашний помощник Марцелия, некий Плиник.

Плиник тогда явился почти сразу – тучный такой человечище с черной густой бородой – они проговорили с жильцом весь вечер, а о чем, хозяин инсулы так толком и не понял, хотя старательно подслушивал: речь шла о каких-то сметах, расчетах, инструментах. Что-то там собирались строить в трех днях путь, на берегу Савы-реки – новый акведук или мост, или крепость. Ну, и ладно – пусть себе строят, Клодиний и прислушиваться перестал – подобные дела его мало интересовали.

А с утра Марцелий попрощался и сгинул. Не явился ни через три месяца, ни через год, что и понятно – видать, хорошо заработал да и подался себе в более цивилизованные места, где такие люди, как он, ценились на вес золота. Уехал, уехал последний достойный жилец, что ж – каждый ищет, где лучше. Продать бы инсулу да тоже переехать в более спокойные и удобные для жизни места. Продать бы… Да кто ж купит?! Люди состоятельные ныне предпочитают хранить свои доходы в тайне, а завоеватели варвары берут все бесплатно – силой.

Да, было жаль потерять такого жильца, и даже – более чем жильца, не раз и не два замечал Клодиний, как Марцелий переглядывается с его старшей дочкой, Каиной. Вот бы и поженились! А что? Партия хорошая, выгодная, да вот только несостоявшийся жених, увы, покинул эти места. А может, не навсегда? Может, еще вернется?

Таким вот образом рассуждал – во многом, увы, запоздало – владелец доходного дома. Даже посылал мальчишку-слугу к северным воротам – а вдруг да Плиник что-то о своем начальнике знает? Плиник, он, в отличие от Марцелия, местный, никуда из Аквинкума не денется, потому как – дом, семья и все такое прочее.

Мальчишка сбегал, вернулся, доложил – мол, нет больше у Плиника ни дома, ни семьи – какие-то разбойники-злыдни дом сожгли, а семью продали в рабство либо перебили – тут сведения разнились. Все это давненько уже произошло, кстати, Клодиний тогда посетовал, покачал лысеющей головой – вот она, судьба-судьбина. И все же – жаль было жильца, а пуще того – дочку. Неплохо б могло все сладиться, а теперь уж, за кого тут и замуж-то выйти? Хотя, если, с другой стороны, посмотреть – так, может, и к лучшему все? Ну, вышла бы Каина за Марцелия, и что? Заказов у него сейчас не было бы, доходов, естественно – тоже. Варвары ведь ничего не строят!

Господи, Господи, худые настали времена. Покачав головой, Клодиний прошелся по просторной комнате, которую когда-то – не так и давно – занимал важный жилец. Даже вещи оставил – вот и туники его, в сундуках, и даже свитки – книги.

– Господин! – размышления хозяина инсулы прервал заглянувший в апартаменты слуга. – Тут тебя какие-то люди спрашивают.

– Что за люди? – Клодиний удивленно привстал.

– По виду – варвары, но, похоже, хотят снять жилье.

При этих словах хозяин доходного дома горько рассмеялся:

– Варвары? Снять? О, нет, эти молодчики привыкли брать все даром.

– Там видный мужчина и очень красивая женщина, наверное – жена. С ними воины.

– Ах, воины… – домовладелец покусал губу. – Не разнесли бы они тут все. Ладно, беги, веди их в трапезную да угости пивом. Передай – я вот-вот спущусь.

– Сделаю, господин.

Поклонившись, мальчишка умчался – востроглазый, вихрастый, юркий, он приходился хозяину каким-то дальним родственником – седьмой водой на киселе.

Едва убежавший слуга загрохотал ногами по лестнице, Клодиний, подобрав полы широкой верхней туники, по-молодому проворно направился к черному ходу, быстро спустился вниз, в кладовку, да там и замер, прислушиваясь и присматриваясь сквозь небольшую щель к тому, что делалось в трапезной.

– Ну, где этот чертов трактирщик? – допив пиво, нелюбезно осведомился князь. – Хозяин твой, спрашиваю, где? Ты ж сказал, что он вот-вот спустится, а мы уже по третьей кружке допиваем.

– Это ты, милый, по третьей, – мягко поправила мужа Хильда. – А я так и одну еще не допила.

Рад дернул шеей:

– Какая разница? Будем еще тут кружки считать! Ну? – он снова посмотрел на вихрастого служку. – Так, где ж твой хозяин застрял?

– Придет-придет, очень скоро, – мальчишка закланялся. – Не сомневайтесь, мои господа. А пока ждете, позвольте угостить вас медом.

Рад с Хильдой переглянулись:

– Хмельной у тебя мед-то?

– Конечно, хмельной.

Слуга умчался на кухню, из которой доносились уже вызывающие обильную слюну запахи – рыбу, что ли, там пекли или жарили? Или дичь?

– Думаю, хозяин дома нас сейчас пристально рассматривает откуда-нибудь из укромного места, – негромко произнесла Хильда по-словенски. – Подслушивает да решает – можно ли нам доверять.

Князь кивнул:

– Его понять можно. И хочется, и колется – и клиентов бы достойных не упустить, и на проходимцев бы не нарваться.

– Ну, не так-то мы и похожи на проходимцев.

– Мы-то с тобой – нет, а ты на наших дружинничков посмотри! Поизносились все, бедолаги, поизорвалися.

– Хорошо – гуннов с собой не притащили, уж с ними-то нам бы вообще никто ничего не сдал! – невесело улыбнулась княгинюшка. – Знаешь, там, в овраге, я ведь стрелу послала… едва не в Саргану! Ну, надо же, своих за врагов приняли. Хорошо, у воительницы вид приметный.

– Да уж, ее вряд ли с кем спутаешь, – задумчиво покивал молодой человек.

Уж конечно, не за тем они явились в Аквинкум, чтобы тут немного пожить. Не за этим, а за другим – кое-что вызнать, и это кое-что уже, похоже, наклевывалось… тьфу-тьфу – не сглазить! Честно говоря, это уже был пятый доходный дом за сегодня… и оставалось шесть, из тех, что еще существовали в последнее время, многие ведь давно были разрушены и заброшены. Искал князь, искал нужного человечка, через которого собирался выйти к могиле. Конечно же, многие в городе об инженере слышали, даже о нескольких, но те, на кого Рад уже вышел – пустышками оказались, к могиле Атилы отношения не имеющими. Хорошо хоть, кое-что о приезжем специалисте прояснилось. Он, оказывается, и акведук ремонтировал, и еще много чего. А жил… жил в доходном доме, где еще приезжему чужаку жить? Проситься в какой-нибудь род – мол, примите, дайте защиты? Чушь! Аквинкум – крупный город, а город род рвет! Плохо там родо-племенные отношения сохраняются, на глазах тают, словно мартовский залежалый снег. Так что незачем приезжему инженеру в чей-то род проситься – в римском (даже в бывшем римском) цивилизованном мире и так можно было неплохо прожить.

Значит – доходный дом, инсула – скорее всего, так. Конечно, хорошо оплачиваемый специалист мог бы и купить собственный домик… Мог. Но этих князь проверил сразу – владельцы приличных домов в городе были хорошо известны почти каждому, так что с тем, кто есть кто – особых проблем не возникло. Не те это люди, не те!

– Рад пожелать вам всего самого лучшего, любезнейшие господа! – с большим серебряным блюдом в руках к гостям вышел лысоватый мужчина средних лет, склонный к полноте, но не толстый, в широкой верхней тунике из доброй шерсти.

– Меня зовут Клодиний, и я – владелец этого дома, господа.

Ага… Князь прищурился – ну, наконец-то объявился.

– Ищете себе пристанище или просто так, перекусить, зашли?

– Может быть, и поселимся, – усмехнулся Рад. – Если моей супруге понравится твое жилье.

Округлив глаза, Клодиний приложил руки к груди:

– Оно не может не понравиться! Мой дом – самый лучший в этом городе.

Князь поднялся с лавки:

– Тогда, уважаемый, веди, показывай.

– Э-э… – хозяин инсулы замялся, искоса посматривая на воинов. – Рассчитывать на всех, господин?

– Нет, – Радомир махнул рукой. – Моя верная дружина заночует и во дворе, я вижу, он у тебя просторный.

– О да, да, но… может быть, тогда – последний этаж.

– Нет, двор их устроит больше. Эти славные воины, видишь ли, не привыкли к подобному жилью. Кстати, если понравится, я заплачу вперед.

– О, славный господин, – тут же залебезил Клодиний. – Поднимайся же со своей дражайшей супругой следом за мной. Ты увидишь все своими глазами. Поверь, тут есть, на что посмотреть.

Заскрипела лестница, и князь с княгинею, следуя за гостеприимным хозяином, оказались в просторных и даже изысканных апартаментах, состоявших из четырех тянувшихся анфиладой комнат, со стенами, обитыми недешевой тканью – палевой, голубой, нежно-зеленой. Тяжелые портьеры, ставни на окнах, удобная и красивая мебель – кровать с ножками в виде звериных лап, шкафчики, высокие сундуки, резные столики, стулья.

– А вот, извольте обратить внимание – место для омовений. В городе, конечно, имеются термы, но, увы, увы, сейчас все в таком запустении. Такие уж времена!

– Понимаю, – покивал князь. – А соседи как? Кто тут еще проживает? Надеюсь, люди приличные?

Клодиний вздохнул:

– Откровенно говоря, кроме вас, никого нет, мои господа. Так что вам тут будет удобно.

– Ах, никого нет… – Радомир задумчиво провел рукой по полке с деревянными цилиндриками-книгами.

Такие вот книжки-свитки были куда дешевле, нежели тяжелые переплетенные тома из дорогущего пергамента, которые далеко не каждый интеллигентный человек мог себе позволить. Молодой человек с любопытством осмотрел книжечки: Тертуллиан, Вегеций, Макробий – чтение, можно так сказать – весьма специализированное, не какие-нибудь там стихи или романы. Письма, рассуждения, трактаты…

– Это кто же здесь раньше жил?

– Некий господин Марцелий Игун, – с гордостью отозвался домовладелец. – Очень знающий человек, зодчий.

– Зодчий?!

– Ну да. Он и акведук ремонтировал и еще много чего строил.

Рад почувствовал, как похолодело в груди, как часто-часто забилось сердце. Горячо! Горячо! Неужели, нашел?

– А где он сейчас, уехал?

– Уехал, наверное, – Клодиний развел руками. – Тут такая история, не знаешь, как и сказать…

Когда, заплатив сразу за три дня, супруги наконец остались вдвоем, радость конунга передалась и его жене. Правда, та все еще сомневалась:

– Так ты, о, муж мой, думаешь, будто этот Марцелий – тот самый строитель и есть? Тот, что рыл могилу, отводил реку?

– Ну да, ну да! – Радомир довольно потирал руки. – И пропал он как раз в то время. Где-то на Саве-реке – ну, ты ж сама слышала! Сава, значит… Сава!

Хильда мягко взяла мужа за руку:

– Успокойся, милый. Сава-река – большая, длинная. Век можно искать!

– И все же… ниточка уже показалась!

– Ниточка Ариадны?

– А ты у меня умная.

– Отец Ингравд любил эту историю, – княгиня мечтательно прикрыла глаза. – О Тезее, о чудовище Минотавре, о лабиринте. О, муж мой. Давай-ка и другие ниточки потянем, а? Ты говорил, кажется, о яде? Об инструментах, повозках? Вот и глянем. Я завтра пройдусь по местным лавкам, по рынку – надо, мол, отравы, крыс потравить, чтоб мор не разносили. А ты, милый, по скобяным складам пройдись – может, там чего и зацепишь, все легче будет.

– Умная ты у меня, – еще раз повторил князь.

Потом подошел к жене, обнял. Целуя в губы, мягко повалил на ложе. Распустил пояс, погладил твердеющую под тканью грудь… И утонул. Утонул в глубоких глазах, голубых, как васильковое весеннее небо.

– Ты там осторожней выспрашивай, – придя в себя на ложе, Рад погладил женушку по плечу – сахарному, теплому, родному…

Хильда положила голову мужу на грудь:

– Думаю, сейчас здесь никому и дела нет до могилы. Когда был Эллак, да – усыпальницу его отца охраняли, а сейчас… Кто Аттила Ардариху? Да никто.

Князь рассмеялся:

– Верно, милая. Никто, и звать его никак. Однако могилу-то – ищут. Те, кто богатств, сокровищ чужих алчет – а таких всегда пруд пруди.

– Там же заклятье наложено! – вскинула глаза юная женщина. – Неужель не боятся?

– Конечно, не боятся! Фараонов не боялись, тем более – какого-то там гуннского царя. Те, кто хоронил, кстати, это прекрасно понимали – потому и сделали все, для того чтоб никто и никогда могилку ту не нашел! Реку, вишь, отвели, всех причастных убили… Видать, на заклятье-то не особо надеялись.

Через три дня супруги уже знали все. Все, что нужно было для того, чтобы разрозненные ниточки-рисунки сложились в более-менее понятный узор. Как удалось установить Хильде, года полтора назад некий приказчик тоже закупал отраву – крысиный яд. Вывез целый воз, да потом так в городе больше и не появился – сгинул, видать, от мора сгорел – тогда такое повсеместно случалось. Однако у приказчика этого остались знакомые, на рынке и в тех же лавках, их и искать не надо было – никуда не делись, торговали себе. Они-то и вспомнили, перед самым отъездом как-то проговорился приказчик – мол, скоро на Саву-реку едет. Он и место называл, да они не запомнили, там и городов-то нет, одни селенья да виллы-усадьбы. Туда-то он крысиный яд и повез – выгодное, сказал, дело. А как же, конечно выгодное, еще бы! Люди уже смекать начали: чума-то – она не только с Божьей карой, но и с грызунами связана.

Пока супруга в сопровождении свиты воинов рыскала по лавкам да рынкам, Радомир тоже не терял времени даром – проверил склады, те, что тянулись на пристани вдоль Данубия. Перезнакомился со всей местной теребенью, с кем надо, поговорил, выпил. И кое-что выяснил! О повозках, о кирках да лопатах, о лодочниках с Савы-реки.

Мало того! Тщательно перерыв комнаты и осмотрев все свитки-книги, молодой человек неожиданно наткнулся на записки, нечто вроде дневника, написанные, естественно, на латыни. Довольно пространные, с обширными философскими размышлениями и экскурсами в прошлое – видно, именно поэтому их и не изъяли те, кто потом зачищали следы. Или они вообще ничего не читали. А зачем? Ключевых свидетелей устранили – вот и хорошо, дело сделано.

А между тем, ежели не полениться, в записках-то можно было отыскать нечто полезное. Некие намеки на то, что инженер называл римским словом «адифиция». По сути – это богатая усадьба, часто с укреплениями, к примеру – с частоколом. «Зеленые Буки» – так ее называл Марцелий – и усадьба сия, насколько можно было понять из записок, как раз и располагалась на Саве-реке, причем в конкретном месте – в паре десятков миль от перевоза, что на Янтарном пути. А путь этот, если начать с Балтики – проходил по рекам: Висла – Одер – Морава – Дунай – Сава и дальше уже – в Адриатику.

И туда же – примерно туда – отправились и возы с лопатами и кирками, и незадачливый приказчик с крысиным ядом.

Рад даже руку согнул в локте и выкрикнул довольно и громко:

– Йес!

Глава 11

Весна 455 г. Сава-река

Зеленые Буки

Пологая излучина широкой реки поросла шикарной буковой рощицей; высокие, с мощными стволами и густыми кронами деревья шелестели листвой, словно бы шептались между собой о чем-то вечном. В ветвях неутомимо стучал дятел, кое-где показывались из дупла и белки, серые, за зиму отощавшие, они быстро нагуливали блеск. В густом подлеске – можжевельник, бузина, дрок – перепархивали с кусточка на кусточек какие-то маленькие серые пичуги – пеночки или малиновки. Пели они красиво – заслушаешься, даже многие воины улыбались их песням.

То, что было указано инженером под именем «Зеленые Буки», несомненно, находилось где-то здесь, что вполне совпадало и географически – примерно в двадцати милях от перевоза. Только вот, «адифиции», усадьбы, нигде видно не было, да и вообще, окружающая местность почему-то производила впечатление безлюдной, покинутой. Зверья в лесу слишком много, белки и даже молодые косули совсем не боятся людей – незнакомы с охотниками? Наверное, так.

– Тут и расположимся, – утирая лоб от пота (жарило сегодня знатно, по-летнему!), Радомир кивнул на небольшую полянку, со всех сторон укрытую густым колючим кустарником. Действительно, удобное было место, тем более, что совсем рядом журчал впадающий в близкую реку ручей.

Саргана согласно кивнула, только предупредила, что ее гунны разобьюь лагерь чуть дальше от реки, в лугах.

– Видишь ли, мои люди не знают и не любят леса, князь.

Ну, еще бы! Конечно же, не знали – степняки ведь. А то, чего не знаешь, невозможно любить.

Что ж, наверное, это было и к лучшему – гунны Сарганы всегда держались от остальных воинов в стороне, всегда были сами по себе, ни с кем из словен не общаясь. Слушали только свою повелительницу.

– Я буду приходить вечерами к вашему костру, – прощаясь, улыбнулась воительница. – Но, если обнаружу что-нибудь интересное первой, конечно же, немедленно отправлю гонца.

На том и порешили, гунны отъехали, скрылись, и верные дружинники Радомира принялись разбивать бивуак. Местечко всем нравилось – спокойно тут было, тихо, опять же – и красота! И дичи полно, а неподалеку, в Саве-реке – рыба, лови – не хочу, чуть ли не голыми руками. Тут же и разделились, кто-то охотиться пошел, а кто-то – рыбачить.

Весна уже стояла поздняя, учитывая здешний климат – почти что лето. За рощей, в степи, серебрились высокие травы, уже отцветали огненно-красные тюльпаны, анемоны и гусиный лук, появлялись кое-где голубые проплешинки шалфея, – лето в этот год выдалось ранним.

Разобрав вещи, Радомир с Хильдой спустились к реке, на заливной, желтый от одуванчиков и купавниц, луг. Сбросив одежду, бросились с разбега в реку, словно дети, подняв тучу брызг, выкупались, потом улеглись в траве, тесно прижались друг к другу…

Ах как было славно, томительная него охватила обоих супругов, казалось, лень было даже шевельнуть рукою… Рад все же шевельнул, погладил прильнувшую к нему женушку по плечикам сахарным, поцеловал лебединую шею, поласкал грудь… Потом, чуть привстав, принялся покрывать поцелуями плоский животик и бедра. Хильда застонала, подалась навстречу мужу, уже пропавшему, уже затянутому голубыми неземными глазами, уже…

Разбросались по луговым травам длинные, сверкающие белым золотом, волосы, качнулся выросший неподалеку иван-чай, вспорхнул в небеса жаворонок, а совсем рядом – едва не перепрыгнув через влюбленных – прошмыгнул-проскочил заяц.

Конечно же, супруги ничего этого не замечали, вообще ничего – только друг друга. Одуряюще пахло травами, качались над головой редкие белые облака, отражались в широко распахнутых очах юной княгини.

А потом она плела венок, Рад же примостил голову у женушки на коленях.

– Ах, и красивы одуванчики-цветы, – совсем по-детски радовалась красавица-готка. – А вот мы к ним еще купавниц добавим и… чего-нибудь синенького. Правда, ведь красиво – желтое с синим?

– Красиво.

Радомир согласно кивнул и улыбнулся: старшина Дормидонт Кондратьевич сказал бы в таком случае – «типичный милицейско-уазиковский букет!». Желтый с синим. Еще только сирены не хватает и надписи – «Полиция».

– Колокольчик вон, сорви, милый… Ага… И вон, василек… Василек!

Хильда вдруг запнулась, и Рад даже вздрогнул – змею, что ли, увидела? Да нет, не змею – так вот на цветок и смотрела.

– Знаешь, милый, а васильки-то на пшеничных полях расти любят. Сорняк страшный – непросто от него избавиться. А здесь, видишь, как разросся – голубым-голубо.

Князь сразу собрался:

– Ты хочешь сказать…

– Поля здесь были, милый. Пшеничные поля. И не так давно, год, может, два назад.

Что ж… По времени – как раз в ту пору. Все складывалось.

– А где поля – там и усадьба.

– Так мы ведь поискать и пошли, верно, милый?

Ну, конечно, поискать. Зачем же еще-то?

– Тогда пойдем, люба, пройдемся. Одежку только не забудь накинуть – не в одном же венке тут прохаживаться.

– Насмешник ты, милый. Сам-то оденься.

Оделись, поцеловались, пошли, внимательно поглядывая направо-налево. Словно ягоды-грибы искали. И ведь нашли! Нет, не ягоды, конечно, рановато для ягод еще было-то. А просто рядом, в траве поваленная изгородь обнаружилась, а чуть правее, через овражек – мостки. Прогнившие уже, старые, но все же…

Хильда вдруг наклонилась, подняла что-то… копье, что ли?

– Сам ты копье, это ж для стога шест!

Ага, для стога.

Жили, жили здесь не так давно люди, и адифиция где-то здесь пряталась.

Усадьбу отыскали даны, Готбольд с Раксой. Как раз с рыбалки шли – довольные, рыбы поймали изрядно, да еще какой рыбы! Караси с весло, форели, хариусы, щуки. Еще и выкупаться успели, пока то да се – и вечереть начало, вот парни и решили путь через старицу срезать. Мокро, зато куда как ближе. Там же, возле старицы и обнаружили уже заросшее травой пепелище, о чем и доложили князю, тот уж утром, прихватив Хильду, отправился смотреть самолично.

Действительно – пепелище. Камни какие-то, обгоревшие бревна, почерневшие черепа-кости.

– Сожгли усадебку-то, – понимающе промолвила княгиня. – Там вон, господский дом был, тут – амбары. А рядом, верно – конюшня. Сожгли, а людей убили.

В этот же день обнаружили остатки сожженной деревни, а ближе к вечеру – еще одну, тоже сгоревшую. Словно кто-то планомерно и безжалостно уничтожал здесь всех жителей. Вот именно так и уничтожал – планомерно и безжалостно, и князь прекрасно знал – кто этот делал и зачем.

– Надо послать гонца к гуннам, сообщить, – внезапно озаботилась Хильда.

Рад улыбнулся:

– Зачем? Саргана и так сюда явится вечером. Там все и узнает.

– Нет, милый, – княгинюшка упрямо склонила голову. – Я все же отправлю гонца. Даже не одного – двух. Самых смышленых!

– А-а-а! – понял наконец Радомир. – Хочешь узнать, что в гуннском стане делается? Тоже хорошее дело – доверяй, но проверяй, верно. Линя с Горшеней пошли.

– Я про них и подумала.

– Вижу, не нравится тебе Саргана.

– Странная она какая-то, – Хильда уселась рядом с мужем, на берегу, на невысоком обрыве, прямо над отмелью. – Да, я ей очень благодарна – она ведь спасла меня от лютой смерти и всегда во всем нам помогала. Но вот сейчас… она ведь ничего не делает, мне кажется – и не ищет вовсе ничего, просто сидит себе, словно идол, смотрит узкими своими глазами и словно чего-то выжидает.

– Хм, – князь пожал плечами. – Не знаю – чего уж ей выжидать? Сладить бы все скорее.

Княгиня пригладила волосы и посмотрела в реку:

– Вот и я никак не могу понять – в чем тут дело? Ой, гляди, гляди – рыба! И большая какая, блестящая.

– Хариус.

– Сам ты хариус. Форелька!

– Форелька – радужная, а это – хариус. Ла-адно, не буду с тобой спорить. Пусть – форель, – прижав к себе женушку, Рад негромко рассмеялся. – Ну что, сходим искупаемся?

– Нет, давай лучше по лугу пройдемся. Постой! – Хильда вдруг резко обернулась назад, настолько резко, что князь едва не упал в реку, едва успев ухватиться за какую-то корягу.

– Ты что толкаешься-то, милая?

– За нами кто-то стоял… вон на том холмике, – княгинюшка показала рукою.

– Ты-то хоть как увидела? – удивился Рад.

– В реке заметила отражение. Высокий такой, темный.

Они все же отыскали следы, трава на невысоком холме оказалась примятой, а к росшему рядом ракитнику, похоже, привязывали лошадь.

– Ну да, привязывали, – Хильда в задумчивости кивнула. – Вот за эту ветку узду цепляли.

– И кто б это мог быть? Гунны?

– А почему бы и нет? Мы за Сарганой следим, она – за нами.

Ближе к вечеру появилась воительница с гонцами – Горшеней и Линем. Приветливо поздоровавшись, уселась к костру. Князь рассказал ей про выжженные деревни.

– Да, – ничуть не удивилась воительница. – Мы тоже на такие наткнулись. Значит, на верном пути. Предлагаю завтра внимательно осмотреть берега, князь. Ты и твои люди – левый, я – правый. На всякую мелочь внимание обращать – лопаты брошенные, кирки, фибулы или еще какие вещи.

Саргана произнесла эти слова с таким ледяным равнодушием и вовсе без всякого азарта, словно бы договаривалась завтра пойти половить в реке раков. Рад, может, и не обратил бы внимание на ее тон, но после слов Хильды все же присматривался к воительнице повнимательней. И в самом деле – как-то она вела себя странно.

Информации к размышлению подкинули и близнецы, уже после отъезда воительницы наконец явившиеся с подробным докладом, из которого явствовало, что гуннов в отряде Сарганы стало намного больше! Раза в два, а то и в три, уж никак не менее.

– Да откуда им здесь взяться-то, – изумился князь. – После разгрома Эллака все гунны ушли в свои степи.

– А у Сарганы их стало больше, – упрямо твердили гонцы. – Откуда взялись – не знаем, ты ж, княже, пока не велел ни о чем расспрашивать, вот мы и молчали.

– И правильно делали, что молчали, – задумчиво кивнул князь. – Значит, говорите, лишние люди у воительницы появились? Ну-ну. Ладно, завтра все-таки сделаем, как она предложила, а потом. А потом – посмотрим.

День выдался жарким, но и вечер тоже не принес прохлады, было как-то душно и влажно, словно б перед грозой. В небе уже собрались тучи, кое-где погромыхивало, правда, гроза так и не собралась, поднявшийся верховой ветер разнес, разогнал тучи и тут же стих, будто бы прилег отдохнуть под оранжевым закатным солнцем.

Дружинники уже выкупались, перекусили и готовились спать, князь же спустился к реке, на этот раз один, не позвав с собой Хильду. Прихватил лишь могучего Мирослава да юных данов – вечерний моцион мог оказаться опасным, а Готбольд с Раксой парни были надежные и в бою стоили многих. Тем более и вопросов лишних не задавали, сказал конунг – пошли, вот они и пошли, настороженно посматривая по сторонам. Мирослав же для иного был нужен.

– Надевай мой плащ, – когда подошли к реке, приказал Рад дружинику. – И посиди во-он там, над обрывом.

– А что делать, княже? Просто сидеть?

– Вот именно – просто сидеть. А мы там будем, в кусточках.

Князь с данами затаился на склоне холма, с излучины реки, отражаясь в воде било в глаза оранжевое вечернее солнце. Совсем скоро оно должно было б уже и совсем закатиться, и, скорее всего, Радомир просто зря тратил сейчас время…

А вот и не зря!

За кустами дрока послышались чьи-то шаги, потом конское фырканье… Ага, кто-то привязал коня, пробрался кустами к обрыву. Какой-то юркий молодой человек, судя по облику – германец, грек, иллириец. Не гунн – это уж точно.

– Прикажешь схватить его, конунг?

– Нет. Просто посмотрим.

– Тогда нам лучше затаиться вон там, чуть выше. Конь будет чавкать копытами по берегу старицы, а нас не будет слышно.

От солнца остался уже один лишь краюшек, когда неведомый соглядатай вернулся к коню, отвязал, вскочил было в седло… выругался – темновато уже, конь тут запросто мог переломать ноги! Пришлось спешиться, взять лошадь под уздцы – на это Радомир и рассчитывал. Махнул данам да зашагал следом.

Долго идти не пришлось, похоже, соглядатай явился сюда не один – невдалеке от отмели, у неглубокого овражка, поросшего густым орешником, его поджидали.

– Эй, Ратборд, ты, что так долго?

Спросили, кстати, по-готски.

– Быстро стемнело, мой господин.

– Стемнело? А ты бы получше рассчитывал свои дела, Ратборд, – нелюбезно произнесли в темноте. И дальше еще добавили кое-что… Что-то такое, от чего князь даже вздрогнул.

А потом махнул рукой данам:

– Уберите мечи.

Следующий день выдался столь же солнечным, жарким, так, что часть воинов, разувшись, шагала прямо по воде, пытливо вглядываясь в пологий, густо поросший ивами, берег. На той стороне реки видны были конные гунны, которые купали коней, перекрикивались, скакали взад и вперед, с шумом поднимая брызги – то есть, на взгляд Рада, занимались чем угодно, но только не поисками тайного входа в могилу… или тайного выхода… если и тот и другой там имелись. Ну, а почему бы и нет? Взять и зарыть просто так огромнейшие богатства – тут у самого искреннего почитателя Аттилы физиономия скиснет на раз. И, хотя сознание обитателей этой эпохи было насквозь религиозным, а потому они должны были бояться богов и заклятий, однако вот, сокровища пересиливали всяких страх. Самый известный пример – Древний Египет. Когда начинали разворовывать усыпальницу очередного безвременно ушедшего живого бога? А буквально на следующий же день после похорон – сразу! Вот, так и тут бы могли, ежели, кому надо, не позаботились, нисколечки не сомневаясь в победе алчности над божьим страхом. Наверняка и сами были такими же алчными, упрятали могилу на дно реки, чтоб уж никто никогда… а потайной ходик прорыли, оставили. Так, мало ли, пригодится. Зачем покойнику столько добра? В Древнем Египте именно так и делали – а гунны чем хуже? Природа человеческая за века изменилась мало.

– Князь! – заглянув под ивы, обрадованно выкрикнул Линь, поднял на вытянутой руке находку. – Да поразит меня Перун-Громовержец, если эта палка не ручка от лопаты или кирки!

Рад махнул рукой:

– А ну, поглядим.

Действительно, похоже. Обломок выглядел довольно грубо – кое-как обтесан, даже не ошкуренный – уж не древко копья! – однако отполирован был тщательно, и не специально, а так, руками. Видать, орудием пользовались частенько.

– Лопата, – спрыгнув с коня, присмотрелась Хильда. – Вон и гвоздик видать – режущую полосу прибивали.

Князь, соглашаясь, кивнул:

– Верно, лопата.

– А вон там, в омутке – кирка! – обернувшись, выкрикнул Горшеня.

На худой, уже успевшей покрыться неровным загаром, спине его выделялись узкие белесые полосы – следы недавней плети.

– Ну, точно, кирка, клянусь Сварогом!

Подросток без разбега нырнул и через некоторое время показался на поверхности омута, держа в руке какой-то непонятный предмет – длинный, железный, ржавый. Кирка. Обычная римская кирка, коей рабы, преступники или просто охочие до заработка люди долбили в каменоломнях породу.

– А вон еще одна! – метров через двести доложил Милослав. – Прямо, княже, у кусточков лежала, во-он на той тропке.

По всем правилам охоты за табуретками (сиречь, за сокровищами) Радомир должен был бы чувствовать сейчас некий азарт и даже душевное томление, однако ничего подобного не ощущал, в чем, по некоторым причинам, не видел ничего странного.

А вот Хильда кое-что странное заметила: попросив мужа чуть задержаться, кивнула на кирку – ту, первую, которую зачем-то привесила к луке седла:

– Глянь-ка, милый.

Князь скосил глаза:

– И что? Кирка, как кирка. Старый ржавый обломок.

– Ржавый? – прищурилась женушка. – Ржавый, да не тот. Обломок этот ведь в воде лежал, верно?

– Да, в омуте. Ты ж сама видела, как Горшеня достал.

Хильда усмехнулась:

– В воде долго пролежал, а слизью зеленой не покрылся. И ракушками не оброс. Нет, милый, не так уж и давно обломок этот в водицу бросили, да еще так, чтоб с берега заметен был. И ту лопату, что отыскали – тоже, будто специально кинули, словно бы кто-то путь нам указывает… Заманивает?

– А не показалось тебе, родная? – покачал головой князь.

– Да нет, не показалось. Ты ж знаешь, мне никогда ничего не кажется, и видение в жизни было одно – ты, милый. Я тебе рассказывала, помнишь?

– Конечно, помню, родная.

– Ну, поезжай вперед, вместе с нашими, я же чуток поотстану… Да не пугайся, не очень-то далеко, да и не одна буду – данов с собой возьму, отроки они веселые, верные.

Радомир задумчиво повел плечом:

– Делай, как знаешь. Только сильно-то не отставай, милая. А в помощь к данам близнят возьми – у них тоже глаза острые.

Охотники за могилой неспешно продвигались вниз по течению Савы-реки, Радомировы люди – по левому брегу, гунны Сарганы – по правому. Те тоже отстали, как вот и Хильда… или она специально так поступила, Саргану-воительницу из виду не упускать? Наверное, так.

Впереди, на излучине, показался пологий утес, поросший невысокими деревьями – редколесьем – рябиною, ивою, вербой. Обычный утес, каких по берегам любой здешней реки – сотни, а то и тысячи. Тут же, ближе к реке, в травке шелковой – ромашки, колокольчики, желтая россыпь купавниц, а меж вербами – трехцветные луговые фиалки. Вокруг порхали пестрые бабочки, проносились голубые сверкающие стрекозы, а вот протарахтел сбитым бомбардировщиком неповоротливый майский жук.

Тут ее и нашли, пещерку. Небольшую такую, узенькую, длинную, темную. Не пещерка даже, а лаз, ход подземный. И ход этот во глубине утеса в железную дверь упирался! Домаш, ход обнаруживший – детина изрядный – хватанул было по двери секирой, только искры посыпались. А двери-то – хоть бы хны, даже не дрогнула.

– Стой ты, стой, черт! – выругался, нырнув следом в лаз, князь. – Подожди, тут присмотреться, подумать нужно. Иль про злое заклятье забыл? Кто могилу Аттилы откроет, тот проклят будет, и род его, – аж до седьмого колена.

– Ой, – запоздало смутился Домаш. – И то верно, княже.

– Ты лучше расскажи, как ход этот обнаружил? Да не тут… наружу-то выберемся, там и расскажешь.

– Да вот, вот так и вышло-то, – щурясь от солнышка, взволнованно докладывал парень. – Я б и не заметил, вот, как Милослав с Отнегом, мимо бы просвистал, а тут глянул – вроде как блеснуло под горой что-то. Я туда, смотрю – ход. А в конце – дверца!

– А что блестело-то?

– Блестело? – Домаш озадаченно взъерошил затылок. – Ой… про то и забыл совсем. Вот, как ход увидел…

– Вон что блестело, – наклонившись, Милослав поднял из травы изящную фибулу, покрытую разноцветной эмалью, какие во множестве производили германцы. – Застежка. И как только мы-то с Отнегом ее не заметили? Мимо прошли.

На лице здоровяка-парня нарисовалась такая досада, такой недюжинное огорчение, что Радомир не выдержал и рассмеялся, помахав рукой Хильде.

Княгиня уже явно догадалось, что произошло нечто неординарное, вскочила в седло да пустила лошадь наметом.

– Что? Что тут такое-то? Ход подземный нашли? Ой, что-то как-то быстро… Надо гонцов к гуннам послать.

– Уже посланы, – князь кивнул на противоположный берег. – Вон и Саргана едет уже.

Гонцы реку переплывали, а вот воительница ничтоже сумняшеся бросила коня по грудь в воду… и как-то так удачно попала на отмель, на брод… Удачно, на редкость удачно!

Лишь Хильда поспешно прикрыла глаза… чтоб не показаться слишком уж подозрительной.

– Да! – выбравшись из лаза наружу, Саргана важно тряхнула собранной в пучок шевелюрой. – Этот ход, эта дверь, несомненно, имеет отношение к усыпальнице великого повелителя гуннов! Вы видели на ней знак – две перекрещенные секиры?! Да… слава богам, мы наконец у цели.

Опустившись на колени у самой воды, воительница омыла руки и принялась громко молиться неведомым степным богам, вне всяких сомнений – чрезвычайно кровавым и жестокосердным, разве могли быть у гуннов какие-то иные боги – великодушные, добрые? Конечно же, нет – это каждому словенину и готу известно. Гуннам же известно другое – именно их степные боги самые милостивые, в отличие от жутких богов всех прочих народов, которые и не боги вовсе, а так, злобные демоны.

Саргана молилась долго, не обращая внимания ни на кого вокруг. Кое-кто из дружинников тоже опустился на колени, принялся что-то шептать. Даже Радомир с Хильдой не выдержали – перекрестились.

Воительница наконец поднялась на ноги, отряхнула колени от речного песка:

– Там, на двери – оберег-надпись. Древние степные руны – я знаю их наизусть.

– Что за оберег? – нахмурился Радомир. – Как нам с ним быть?

Саргана скривила тонкие губы:

– Ужасная кара ждет того, кто нарушит вечный покой повелителя. Ужасные несчастья выйдут из этой могилы в мир… Но я знаю, что делать, чтоб ничего этого не случилось. Я знаю заклятье, его нужно читать всю ночь.

– Неужели всю ночь? – князь посмотрел в небо – не далеко уже было и до вечера. – Что ж, пока еще есть время. Вернемся за венцом, а здесь оставим сторожу. Самых лучших воинов. До ночи пусть стерегут мои, а потом – твои гунны.

Воительница молча кивнула – согласилась. С чего бы так-то легко? Впрочем, ее дело.

Они расстались до вечера, Саргана поехала в свое становище, князь и его люди – в свое.

Пока Радомир отдавал необходимые распоряжения, Хильда, покусывая губы, дожидалась его у шатра.

– Чего не отдыхаешь, милая? Прилегла бы, поспала.

– Не до сна мне, о, муж мой, – готская красавица сверкнула очами, ударила сияющей бирюзой, словно ожгла супруга взглядом. А в голосе ее слышались отголоски недюжинной обиды и гнева:

– Думаю, тебе есть, что сказать мне, князь!

– Хорошо, – спокойно кивнул молодой человек. – Идем в шатер, милая. Там и поговорим. И еще… я должен ненадолго отлучиться. Хочешь, пойдем вместе?

Радомир с Хильдой и верной дружиною явился к подземному ходу, как и договаривались – на рассвете. Утро выдалось теплым, влажным, по урочищам и по всей реке плотным переваренным киселем расползался туман, сквозь который едва пробивались алые щупальца утренней зорьки. Слышно было далеко, туман словно бы приближал звуки, делая их объемнее, ярче: вот хрустнул под чьей-то ногою сучок, застрекотал кузнечик, плеснула на отмели рыба.

– Рыба? – обернувшись, Хильда искоса посмотрела на супруга, однако больше ничего не сказала и всю оставшуюся часть пути ехала молча.

Если и рыба – так слишком большая…

В полперестреле от утеса князя встретили даны – они и караулили лаз в эту ночь, и лишь с рассветом этих славных ребят сменили гунны Сарганы.

– Как там, парни? – вскинул глаза Рад.

– Гуннка молилась всю ночь, и на своем языке и на другом, на котором говорят римляне.

– На латыни, значит, – князь переглянулся с супругой. – Ну-ну.

Узкоглазые всадники-гунны встретили князя молча. Так же молча поклонились, расступились, давая дорогу. На берегу, у лаза, уже ожидала Саргана, как всегда бесстрастная и невозмутимая, как каменный истукан, жестокое божество неведомого народа.

– Я сделала все, – кивнув, тихо сказала воительница. – Заклятье снято. Мы можем идти. Только я, ты и твоя супруга. Венец, я вижу, при ней?

– Да, – Радомир спокойно качнул головой, глядя, как женушка поудобнее устраивает на плече объемистую суму. – Не доверяет, говорит – уроню еще. Да венец не такой и тяжелый.

Губы повелительницы степей скривились в холодной усмешке:

– Сей венец для многих голов оказался слишком тяжел. Для многих.

Подойдя к лазу, Саргана обернулась:

– Пусть твои воины ждут здесь, мои же тоже будут неподалеку. Мало ли что? Какая-нибудь бродячая шайка.

– Мы ж так и договаривались, любезнейшая моя госпожа.

– Да-да, – воительница обвела дружинников немного рассеянным взглядом, какой бывает у человека, обычно носящего очки и внезапно их потерявшего.

Не сказав больше ни слова, гуннская мать-командирша исчезла в темном зеве подземного хода. Наклонив голову, Рад полез за ней, Хильда с венцом пробиралась позади, следом.

– Вот! – дождавшись своих спутников, Саргана распахнула дверцу… волшебную дверь, ведущую в таинственные чертоги мертвого повелителя полумира.

Кругом вовсе не было темно, царил некий полумрак, откуда-то сверху лился тусклый утренний свет – тот, кто строил могилу, как видно, хорошо знал свое дело. Воздухо- и световоды – мраморные желоба под самими сводами – выходили наружу, искусно запрятанные между деревьями. Здесь, наверху, на утесе, росли клены, липы, и ивы.

Узкая лестница вела вниз, вероятно, под русло реки. Шаги незваных гостей гулко отдавались под сводами.

Чу! Хильда вздрогнула – показалось, будто чья-то тень стремительно прошмыгнула сзади.

– Крыса, – обернувшись, успокоила воительница. – Всего лишь крыса. Нам во-он туда, где темно.

Княгиня заинтересованно стрельнула глазами:

– Интересно, а что вон в той штольне?

– Если вам так любопытно – заглянем на обратном пути. Сначала сделаем дело.

Молодой человек хмыкнул – логично, в общем-то. Что они сюда, по штольням лазать явились?

– Оставьте оружие, – остановившись у подножия лестницы, Саргана положила на ступеньку меч и кинжал.

Ее спутники сделали то же самое. Звякнула о мрамор сталь.

Все правильно – мертвый правитель не должен чувствовать зла.

– Теперь идемте, – воительница перешла на шепот.

– Ты знаешь, куда идти? – тихо спросил князь.

– А тут один путь – вот эта штольня.

Радомир опасливо посмотрел вверх:

– Лишь бы ничего нам на головы не свалилось. Знаю я подобные штуки!

– Не свалится! – уверенно заявила воительница. – Я же сняла заклятье.

Ну, дай-то бог…

Впереди их ждала полная тьма. Гулкая, густая, хоть глаз выколи, световоды, как видно, остались сзади, у лестницы, неведомый архитектор не решился тревожить покой повелителя светом. Зачем вот только лестницу освещал? Или… ему так специально приказали построить?

– Посвященные люди – жрецы могли бы навещать правителя раз в десять лет, – Саргана словно бы подслушала мысли. – Но их время еще не пришло.

– Черт! – князь чуть было не споткнулся и выругался. – Ну и тьма! Что мы здесь увидим-то? Надо было прихватить факел.

– Факел? – голос Сарганы уже звучал где-то впереди. Причем – необычайно радостно и торжественно, точнее – торжествующе, словно диктор Левитан объявлял о разгроме немцев под Москвой.

Откуда-то явственно потянуло гарью. Или что-то тлело? Что? Что могло здесь тлеть?

– Тебе нужен свет, князь? Так пусть будет свет. Пусть будет!

С этим словами все вокруг вдруг озарилось, вспыхнуло, словно кто-то повернул рубильник! И там и сям оранжевыми буйными звездочками зажглись лампочки… нет, конечно же, не лампочки – факелы.

Один, второй, третий… десятый… больше дюжины! Так вот что тлело-то, значит, не показалось. Факелы держали в руках раскосые воины-гунны, в полном боевом облачении – шлемах и кожаных панцирях, а кое-кто – и в римских – лорика-хамата – кольчугах. И столько же воинов – а может, еще и больше – целились в пришельцев из луков. Князь на миг испытал не очень-то приятное чувство – знал, как степняки стреляли. Только дернись – будешь утыкан стрелами, словно еж! Не за себя переживал – за супругу.

А торжествующая воительница, распустив волосы, уже взобралась на возвышение в центре небольшой округлой пещеры, своды которой исчезали наверху во тьме – до них не доставал дрожащий свет факелов.

– Подойдите ближе, – Саргана взмахнула мечом… откуда он у нее… ха! Откуда? Откуда и все эти воины, м-да-а…

– И не вздумайте никуда бежать – бежать-то вам некуда! Кармун, возьми у девчонки венец, – воительница махнула рукой тому самому «клерку» с косами, которому не так давно помогла бежать.

Хильда попятилась:

– Я, я не отдам.

– А мы тебя и не спросим! – громкий хохот Сарганы унесся под своды.

– Отдай, – успокаивающе обняв супругу за плечи, шепнул князь.

Пожав плечами, княгинюшка протянула суму подбежавшему гунну. Тот тут же извлек наружу корону бургундов – тускло блеснули драгоценности, золото…

Упав на колени, воин подполз к своей повелительнице:

– О, величайшая, возьми то, что должно принадлежать только тебе!

Именно так он и сказал, насколько Радомир понимал гуннский.

Корона уместилась на гордой голове повелительницы – в самый раз шапочка, как по заказу!

– Вон та ниша, – улучив момент, шепнул молодой человек. – Туда и нырнем… не сейчас, чуть позже. Пусть гунны отвлекутся, и пусть…

Действие, между тем, судя по всему, еще только начиналось. Повернувшись, Саргана махнула рукой, и подбежавшие факельщики высветили стоявшего напротив него идола – огромного, зловещего, вырубленного прямо в стене пещеры. Его огромные очи вспыхнули злобным огнем – отраженным огнем факелов, но все равно, всем явно стало не по себе. Всем, кроме Сарганы.

– О великие боги степей! – протянув к божеству руки, вскричала воительница. – Бескрайних степей под вечным небом. Вы прислали повелителя, чтобы он владел миром. Увы… Проклятая бургундка убила посланца. И теперь его заменю я! Вот – венец, волшебный венец, а вот, – обернувшись, Саргана махнула рукой на князя с княгиней, – вот – достойная жертва. Их кровь сейчас оросит алтарь. И все сбудется…

Сделав пару шагов в сторону, повелительница гуннов, как видно, потянула какой-то рычаг… Что-то зажурчало – падающая на лопасти колеса вода, что тут еще-то могли использовать в качестве двигателя? Не электричество же.

– О, великий повелитель Аттила! О, боги-и-и-и!!!

Откуда-то снизу послышался гул, такой, что на до того невозмутимых лицах гуннских воинов отразился страх, настоящий ужас перед благой силою божества.

Что-то раскрылось, поднялось, казалось из глубин самой матери-земли, прямо пред надменным ликом неведомого степного бога… Гроб! Огромный железный гроб!

Из которого, словно сам собой, выдвинулся еще один – серебряный, а следом за ним – золотой. А уж из золотого…

Из золотого гроба восстала, поднялась сидящая на высоком троне фигура, фигура мертвого повелителя Аттилы!

При жизни в облике правителя гуннов не было ничего демонического – обычный сельский мужик из какой-нибудь рязанской глубинки, коренастый, с красным курносым лицом и вечно пьяный. Только вот в глазах сверкало нечто, нечто такое, что заставляло, дрожа, падать на колени римских вельмож, не говоря уже о варварах!

Глаза повелителя и сейчас сверкали… ловкое искусство бальзамировщика? Да, скорее всего, так – труп же не сгнил, не расползся. Мумия! Гнусная, жаждущая крови, мумия!

– Приведи жертвы поближе, о, повелительница!

Князь удивленно моргнул – а это еще кто такие? Двое каких-то неприметных типов, вовсе не похожих на гуннов! Откуда и зачем они здесь появились? Один – в белых одеждах – кривоносый коротышка с широченными плечами, на левой руке не хватает пальцев – этакая клешня, второй – чуть повыше, узколицый, и глаза такие… навыкате, рачьи. На плечах голубой плащ… а раньше был зеленый! Ну, конечно же – друиды! Те самые, которые и были свидетелями смерти Аттилы… не они ли и постарались тогда? Уж точно, не Ильдико-Хильда. Коротышка – Фримаск, а тот, что с рачьими глазами – его помощник, по имени Оллам Гийот, раньше он был оватом – жрецом первой степени посвящения, а ныне вот – судя по плащу – повысил свой ранг, став бардом. Ишь, шушера! Так вот зачем Саргане омела – для них, для них… Не понадеялась воительница на своих богов, решила заручиться поддержкой галльских. Ну, как же, друиды Аттиле много чего пророчили и всегда помогали, в надежде на то, что тот восстановит языческую веру по всей Галлии, а к тому, похоже, и шло. Если б не битва на Каталаунских полях, если б не чума, не встреча Аттилы с папой римским Львом….

Какие-то идущие вслед за друидами молодцы, по всей видимости – младшие жрецы или слуги, тащили на плечах огромные, с широченными горлышками, кувшины. Радомир невольно вздрогнул и сглотнул слюну – он хорошо знал, как и для чего такие кувшины используются. Жертвенные кувшины! Кровь, внутренности и людские головы, посыпанные желтой пыльцой священной омелы…

– Боги готовы принять нашу жертву, великая госпожа! – поклонившись, произнес Фримаск по-латыни.

– О, да, да, – поддерживая своего господина, радостно закланялся Оллам Гийот, бард.

Оглянулся, плотоядно взглянув на приговоренных:

– Сейчас две головы скатятся в эти священные кувшины, и…

– Смотри, как бы твоя голова на плечах осталась, гнида пучеглазая! – громко выкрикнул Рад и, схватив супругу в охапку, упал в темную нишу.

Тут же просвистели стрелы… Правда – недолго.

– А ну стоять, или прикажу своим парням изрубить всех в клочья!

Вот это уже, говоря словами старшины Дормидонта Кондратьевича, был настоящий командирский голос, а не гнусавый говорок жрецов!

– Стоять, кому сказано! Похоже, я появился в самый раз. Кто приходит быстро, приходит вовремя. Bis dat, qui cito dat – дважды дает тот, кто быстро дает!

– Именно так, херцог! – помогая подняться супруге, выбрался из своего убежища Рад, с явным удовольствием глядя на столпившихся в пещере воинов – почти полусотня вооруженных мечами и стрелами молодцов – со щитами, в доспехах, в шлемах. Настроены решительно, только скажи – любого врага искромсают в мясо!

Друиды сразу сникли и попытались бежать – жалкие попытки! Гунны же посматривали на свою повелительницу, ожидая приказа умереть. Однако последовало весьма противоположное указание.

– Опустите оружие, – сняв с головы венец, устало произнесла воительница. – Варимберт… Вот уж не ожидала!

– Я тоже рад нашей встрече, Саргана, – весело улыбнулся херцог. – Нет, в самом деле, рад. Ты что же, решилась заменить Аттилу? Напрасно. Ты же знаешь, как он закончил. Не ищи себе лишних забот, душа моя, не будет и лишних проблем. Dixi et animam levavi – я сказал и душу облегчил.

Воительница опустила голову:

– Надеюсь, ты отпустишь моих воинов живыми, любезнейший херцог. О себе же и не прошу. Мне нет больше жизни. Точнее, она в руках князя.

– А, Радомир… Думаю, мы с ним договоримся, – херцог Варимберт усмехнулся – красивый и обаятельный мужчина в самом расцвете лет, осанистый, с аккуратно подстриженной бородкой и усиками, он чем-то напоминал Раду мушкетера, Арамиса или Атоса.

– Я смотрю, вы давно уже спелись, – Саргана с досадой закусила губу.

Херцог пожал плечами:

– А почему нет? Одному богу известно, сколько я искал это чертову усыпальницу! И уже почти нашел, когда неожиданно встретил в лесу князя. Он узнал меня по римским пословицам, услыхал… и подошел первым. Признаюсь, довольно неожиданная вышла встреча. Но если б я первой встретил тебя… почему бы и нам было не договориться? Ты ведь знала об этой могиле все, верно, Саргана? – Варимберт прищурился без особой насмешки и, скорее, немного грустно.

– Да, все, – не стала отпираться воительница. – И это было то, о чем я мечтала!

– Заменить Аттилу? Хм… – херцог покачал головой. – Несколько самонадеянное желание, хочу заметить. Хотя… почему бы и нет? Может, и вышло бы – драгоценностей здесь много, не на одно войско хватит.

– Нет! Я вовсе не о драгоценностях думала! – воительница с вызовом вскинула голову.

– Но о власти?! – мягко произнес Варимберт. – Затем и заманила княгиню и князя. Сговорилась с друидами, м-да. А я вот, грешным делом, за другим сюда явился. Эй! – херцог повелительно махнул рукою. – Увести всех лишних. И пора приступать.

С этими словами умный, циничный и расчетливый Варимберт-херцог вспрыгнул на возвышение, без всякого почтения сбросив тело мертвого повелителя гуннов на холодный базальтовый пол, едва только коснувшись которого, мумия рассыпалась в прах, что, впрочем, не произвело никакого впечатления на практичного херцога. Кто такой Аттила? Язычник. И боги его – просто мерзкие языческие божки, идолы. Варимберт же был христианином, и даже не арианином – католиком. Кафоликом, как тогда говорили. Какое дело христианину до мерзких языческих заклятий? До этой дурацкой могилы… хотя – до могилы-то, как раз – самое прямое.

– Давайте, парни! Берите здесь все!

– Вода! – неожиданно закричал кто-то из воинов. – Вода, херцог!

Радомир в тревоге схватил супругу за руку, глядя, как сверху, потоком, хлынули воды Савы!

– Бежим, бежим милая! Скорее бежим.

– Постой…

Схватив брошенную Сарганой корону, княгиня без всякого почтения швырнула ее в разверстый золотой гроб:

– Подавись, проклятая гуннская сволочь! И не дай бог, мор на нашей земле не закончится. Мы все тебе вернули, слышишь – все! То, что принадлежало тебе вовсе не по праву, мерзкий похотливый козел!

– Ты с кем это разговариваешь? – Рад уже тащил жену за руку вслед за бегущим куда-то Варимбертом. Поспешим, поспешим, милая, иначе нам придется нырять. Эй, херцог, куда ты? Лестница же не там!

– Я знаю иной путь, им мы сюда и явились, – не оглядываясь, херцог махнул рукой. Поспешайте. Там, наверху везде мои люди.

Они все-таки не успели. Немного, чуть-чуть. Все ж таки пришлось поплавать, а течение в Саве-реке оказалось бурное, да еще одежда тянула на дно, а воинов Варимберта – доспехи и прихваченные с собой сокровища, которые никто из них не собирался выпускать даже под угрозой смерти.

Бурный поток захлестнул могилу навеки и теперь подхватил всех, дерзнувших нарушить покой мертвого гуннского вождя, подхватил, понес, затягивая на дно и швыряя о камни.

– Ох! – Радомир сильно ударился плечом, обернулся. – Держись, держись, милая!

– Сам держись, я плаваю лучше тебя! Давай во-он туда, на отмель.

– Давай.

Из последних сил. Как на марш-броске. Впрочем, на марш-броске, да еще в противогазах, бывало и похуже. А здесь что? Ну, течение бурное, зато водичка теплая – красота, купайся себе, сколько влезет. Гм, гм… меч бы не утопить, однако. Хороший меч, немаленьких денег стоит, уже никак не меньше той славной бежевой «Победы», что лежит сейчас, милая, в болотной трясине, навсегда, так сказать, упокоившись. Жаль, жаль, хорошая машиненка была, и движок – что надо.

Ну, наконец-то! Наконец-то отмель. Супруги выбрались на жаркий песочек, скинули одежку – посушить, да и самим погреться на солнышке. Хотя бы чуть-чуть отдохнуть, а уж потом поискать, кто тут вообще остался? Дружиники – с той стороны, с черного, так сказать, входа, люди Варимберта… черт знает, где… повсюду. Есть еще гунны Сарганы – вот с этими не хотелось бы встретиться.

– Что-что ты там прошептал, милый?

– Да про гуннов. Говорю, не хотелось бы с ними…

Сказал, и как накаркал! Притянул беду.

Что-то хрустнуло, зашуршало позади, в зарослях плакучей ивы, ветки раздвинулись, и наружу показалась любопытная юная физиономия с узкими гуннскими глазами. Этакий индеец, вождь Белое Перо.

Князь потянулся к мечу…

Физиономия неожиданно улыбнулась:

– Однако наконец-то вас тут я встретил, да.

– Миусс!!! – одновременно выкрикнули князь и княгиня. – Ты-то как здесь? Живой!

– С Варимбертом-херцогом, да, – выбравшись на песочек пляжа, радостно закивал Миусс – старинный дружок Рада, а потом – и Хильды.

Молодой, так похожий на индейца, парень. Сколько ему сейчас стукнуло – шестнадцать, семнадцать? Где-то так.

– Ты что так уставился, друже Миусс? Не совсем нас признал, что ли?

– Признал совсем-совсем, так, – гунн конфузливо кашлянул. – Только вы это… оделись бы, да.

– Ой, надо же, – глядя, как Хильда, смеясь, поспешно натягивает тунику, Радомир махнул рукой. – Ишь ты, какие мы моралисты! А могилу-то грабить не страшно было?

– Не грабил я могилу, да, это Варимберт-херцог.

– А ты рядом стоял, на шухере, – одеваясь, хохотнул князь. – Все равно – соучастник. Не боишься Аттилы-конунга гнева?

Миусс неожиданно приосанился и гордо тряхнул головой:

– Аттила-коннуг – язычник поганый, да. Чего мне могилы бояться его, коль я теперь христианин добрый!

– Ах, вот как? Христианин, да еще и добрый! Не, Хильда, милая, ты слыхала? Вот так новость: Миусс наш – христианин! Уж поистине, неисповедимы пути Господни.

– Ладно вам, ладно. Поспешайте – Варимберт-херцог людей по всей реке послал – вас повсюду ищет, пир хочет, да.

– Пир? Пир – это хорошо, – Радомир, смеясь, погладил живот. – Признаться, с утра во рту росинки маковой не было.

Друидов так и не нашли, то ли они утонули, то ли, воспользовавшись суматохой, скрылись. Зато Саргана – о, это была знатная пленница. Она и не скрывала, зачем на протяжении всего длинного и трудного пути столь трогательно заботилась о княгине и князе. Это была благородная кровь, это была – жертва! Необходимая, как и волшебная корона бургундов.

Захотела девушка власти… тут ей и шею сломить.

– Она – теперь ваша, – вечером, во время пира, сделал широкий жест Варимберт. – Делайте с ней, что хотите. К смерти Саргана готова, но… я вот хотел вас кое о чем попросить. Видите ли, недавно я задумал жениться, обрести дом и покой… а вот, как говорят ромеи, когда выбирают своих магистратов – подходящей кандидатуры нет.

– Ага! – сразу сообразил Радомир. – ты не о Саргане ли речь завел?

– О ней, – не стал притворяться херцог. – Давно она мне по нраву, жаль, что нынче вот так вот пришлось свидеться.

Князь рассмеялся и махнул рукой:

– Так и оставил бы ее себе, экое дело!

– Нет, – Варимберт упрямо тряхнул шевелюрой. – Так она была бы пленница. А так – я ее у тебя выкуплю. И имей в виду – серебра отсыплю изрядно, а то и золота.

– Не надо ни серебра, ни золота, – Радомир со всей серьезностью посмотрел собеседнику в глаза. – Кое-что другое надо. Саргана прекрасно знает – что.

– Надеюсь, не подходы к могиле? – хмыкнул Варимберт.

– Нет. Так, некие травки, зелья, заклятья… мелочь. Она-то, кстати, согласна за тебя выйти?

– А куда ей деваться-то? Жребий брошен – alea jacta est!

Глава 12

Лето – осень 455 г. Поднепровье – Южная лесостепь

Правда, что вандалы разграбили Рим?

С утра зарядил дождь, казалось, всерьез и надолго обложив тяжелыми серыми тучами небо. Однако поднявшийся к полудню ветер разогнал облака, и яркое солнышко отразилось в широкой реке – синей, синей, как васильки или глаза любимой красавицы-девы.

Двое парней, братья Борич и Гостой, выбрались из-под навеса, устроенного меж двух старых берез, росших неподалеку от заливного луга. На лугу паслось стадо, пестрые коровушки мычали, довольно жуя сочную траву – что им дождь? Наоборот, еще лучше, чем вёдро – не так жарко, да оводов-слепней куда как меньше.

Много коров у старосты Кия – целое стадо, да, кроме коров, есть еще и овцы, и свиньи, и козы – кого только нет! И рабов полно, Кий-перевозчик, Кия из рода Автлемара Черный Плащ отнюдь не зря слыл в здешних местах человеком зажиточным и хозяином хватким. Да и родичи его, по соседним селеньям сидевшие, тоже к голи перекатной не относились ничуть, что Хорунгва-Хорива взять, что Щека с сестрицой Лыбедью. Много было скота, хватало и рабов, и купленных, и плененных, и вот так, как братовья, подаренных. Кто в поле работал, кто так, по хозяйству, кто на перевозе лодки тянул – дело непростое, ответственное, тяжелое, не всякий к нему способность имел. Братья Борич и Гостой – имели, да, в силу возраста, особой выносливостью похвастаться не могли, вот староста Кий и давал им время от времени передышку – на дальние луга скот пасти посылал. Пасти да заодно и по сторонам поглядывать – после того, как выгорел дотла Данпарстад, времена наступили опасные, в лесах да в степи кого только не шлялось! Шалили – грабили обозы, купцов, неосторожных путников убивали, а, сбившись в крупные шайки, не брезговали нападать и на селения, да поступали хитро – предварительно сговаривались то с одним, то с другим старейшиной-старостой, всем против всех помогали, себя не забывая. Так вот и жили, принося окрестным людям немало зла. Средь злодеев этих всякого народу хватало – оставшиеся в живых после пожара и мора готы, словене, гунны, разбежавшиеся после разгрома Эллака. И самым гнусным разбойником был некий Вальдинг из Данпарстада. Вот уж, поистине, сущий злодей – никого не щадил, ни старых, ни малых, любил убивать, а пуще того – примучить. Палач при нем имелся умелый, опытный – пытал с огоньком, сдирал с живых людей кожу. Слава богам, Вальдинг, как снег сошел да пути-дорожки подсохли, со всей своей шайкой на юга подался – на ромейский путь, грабить. Спокойнее стало в лесах, селяне приободрились, перебили многие мелкие шайки. И все ж до сих пор выставляли сторожу. Не отдельных воинов – то слишком жирно б было – а вот так: охотникам, пастухам поручали.

Гостой стряхнул с мокрых волос дождевые капли, улыбнулся чему-то – солнышку летнему радостному или теплу, или вот, просто на душе вдруг захорошело у парня, вроде бы ни с того ни с сего, так ведь бывает, и часто.

Даже Борич заметил, обернулся, спросил:

– Чему улыбаешься, брате?

– Так… – Гостой тряхнул головою. – Хорошо кругом, правда? И Кий-староста к нам – по добру.

– Потому что и мы к нему – по добру, – Борич посмотрел на тот берег, показалось, будто мелькнули там стремительные тени всадников. И кто там, на кручах, мог шастать? Разбойники-гунны?

А вообще, младший братец прав был насчет местных. Да, конечно, поначалу – как и просил Радомир-князь, староста новых рабов сторожил, в черном теле держал. Однако работали парни старательно, в дело любое душу вкладывали, что ни поручи – исполняли в срок и толково. Оттого и оттаял сердцем Кий-перевозчик, оттого все более челядинам своим новым доверял. А когда месяца два назад те девок местных от медведя спасли, так и вообще – почти полная воля для братьев настала. Лишь по первости приглядывал Кий за парнями, пока не приметил, не убедился, что никуда те бежать не собирались и работу порученную исполняли не за страх, а за совесть. Как-то даже после того, как отсеялись, позвал в свою избу челядинцев, накормил до отвала, беседу завел. И намекнул – мол, пора из вас, парни, со временем из рабов справными хозяевами делать. Женить, дома-избы сладить, участок дать, чтоб и пахать сеять могли и, при нужде, постоять за родное селенье.

Услыхав такое, братья переглянулись радостно – затем ведь они сюда и пришли. Чтоб своими стать. Навсегда, навечно. От ушлого старосты взгляды эти, конечно же, не ускользнули, отнюдь. А к Боричу с Гостоем с той поры, как к родным, все в селении относились. Борич даже оттаял немного душой, а то ведь все никак не мог, все вспоминал Очену-деву, все в сердце держал, молился, каждую ночь с ней разговаривал. О себе рассказывал, о брате, о Кие и всех прочих селянах.

– Слышь, брате! Кий-старче к осени дом нам сложить обещал! Ишь, как славно-то, а?

– Знамо, славно, – Борич не отрывал взгляда от того берега.

Глаза у людей в ту пору острыми были – видали то, что сейчас и в бинокль не увидишь.

– Да что ты там все высматриваешь?

– Сказал уже – всадники.

– И что? Как они сюда-то прискачут?

– А вдруг у них лодки-ладьи есть? Не зря они что-то высматривают, может, место для переправы ищут? Такое, чтоб никто не видал. Здесь вот – удобно. И лес, и рощица. Перевез воинов, а потом напал на селенье внезапно. Хоть на наше, хоть – на Хорунгвово.

Гостой махнул рукой:

– Ой, Бориче, вечно тебе что-то мерещится.

Старший брат задумчиво посмотрел вдаль:

– И все ж, Гостойко, давай-ка сегодня ночью по очереди спать, ладно? И вообще, хорошо б доложить о чужаках этих Кию.

– Ага… и стадо тут бросить. А ну, как медведь, волки? Утащат телку – не видать нам с тобой, Бориче, избы. Осерчает староста, богами всеми клянусь – осерчает.

– Далась тебе эта изба, – Борич повел плечом и тут же мечтательно улыбнулся. – Конечно, свой дом иметь – это славно!

– Вот и я говорю – славно! А ты – всадники, всадники…

– Все ж спать сегодня по очереди будем.

Гостой встрепенулся, смешно наморщив нос:

– Тогда, чур, я – первый. А ты потом – до утра. А днем, уж так и быть, дам тебе выспаться.

– Это еще кто кому даст. Слышь, Гостойко, – Борич покусал губу, посмотрел вокруг, словно бы что-то прикидывал. – Давай-ка мы сегодня не один костер разожжем, а дюжину. Чтоб те, с того берега, переправу устраивать опасались. Пусть другое место ищут, верно? От наших селений подальше.

– Умный ты у меня, брате. Ну, пошли тогда хворосту соберем, – отрок рванулся вперед, да вдруг замедлил шаг, обернулся, глаза прищурив. – Все хотел спросить – ты о чем, брате, третьего дня, под луной с Кием-старцем беседовал?

– Под луной? – наморщил лоб старший братец. – С Кием? А! О Радомире-князе.

– О ком?!

– О ком, о ком. О том, кто нас сюда… Староста больше спрашивал, я отвечал. Не так-то давно мы этого Радомира и знаем. Мол, да, княжил в селении, за гуннов воевал, при Аттиле-князе великом, воевал, говорят, хорошо, сам Аттила его ценил и все его воеводы. Потом вернулся – дальше родом своим править. Нынче же земли Радомира-князя в упадок пришли – мор, болезни, да и врагов кругом хватает. Как и здесь – готы, гунны. Да и Луговые Кулиши в силу войти должны были – уж тогда Радомировым и вообще хоть беги без оглядки.

Гостой вскинул глаза:

– Он же князь! Воевать будет.

– Да будь он хоть сам Аттила! Много не навоюет. Сколько Радомировых? И сколько Луговых Кулишей? Намного, намного больше, даже и не сравнить.

– Чего ж тогда Гоемысл по болтам таился?

– Не знаю, Может, нехорошее что совершил, вот из родного рода и выгнали. Ладно, братище, под ноги лучше смотри, да не ленись, собирай хворост.

Не поленясь, парни запалили костры почти по всему мысу, всего около дюжины, а потом, как начало темнеть, даже бегали туда-сюда, подкидывали в огонь дровишки. Вообще-то, конечно, по уму надо было отправить Гостоя с вестью в селенье. Мол, появились на том берегу чужие люди, всадники, явно что-то замышляют, высматривают. А, с другой стороны – мало ли, кто там по тому берегу ходит? Там всегда кто-нибудь ходит. Пошли брата – после смеху не оберешься. Да и со стадом одному не управиться, не выдоить – руки устанут. Тем более, что уже совсем скоро, на днях, быть может, уже сегодня или завтра, приплывет на своем челне Корченя-рыбак, заберет молоко и такое, и кислое – под простоквашу, творог. Не только рыбак Корченя, еще и охотник знатный, челнок у него приметный – с оленьей рогатою головою, и не лень же было ее на носу укреплять. Да, Корченю и подождать, ему о чужаках и поведать. По реке до родного селения – близко, правда, есть еще пути окружные, тропки-дорожки охотничьи, тайные, про которые никто из чужих и не ведает ничего. И не должен, ведь иначе – беда. Иначе явятся вороги, откуда не ждут, налетят, словно смерч, внезапно, все порушат, пожгут. Беда, ой, беда будет.

Так вот подумал Борич, так и решил, хворост в пламя кидая. Брату ничего не сказал – смену свою отсторожив, спал давно братец, не рядом спал, чуть в отдаленье, у стада – так старший братец решил, для надежности, на всякий случай.

– Кормак, Кормак, – юноша подозвал собаку, погладил.

Хороший Кормак псинище, серый, в желтых подпалинах, сильный. С таким помощником любо-дорого со стадом управляться, он и волка издалека чует, и чужих вороватых людишек. Раньше еще один пес был – Бардайко – тоже хороший, сильный, жаль вот, по весне его волки задрали.

Туман по реке клубился, густой – на лугу и коров не видно. Скоро и рассветет, небо за лесом алеть уже начинает. Солнышко скоро поднимется, разбодяжит, прогонит туман, и снова все хорошо станет, красиво, радостно. А не пора ли уже коров подоить – разбудить братца. Слышно – мычать уже начинают коровушки. Самая пора для утренней дойки.

Кормак вдруг встрепенулся, навострил уши.

Борич погладил собаку по голове:

– Тихо, тихо, Кормаюшко. Что там еще? Кого почуял? Волчище-злодей от реки крадется? Или плывет кто?

Пес вскочил на ноги и, повернувшись к реке, залаял громко и как бы предупреждающе – мол, сюда соваться не след!

– Ладно, Кормак, – юноша прихватил с собой лук и стрелы, потрогал висевший на поясе нож. – Пойдем, глянем.

Оба, пастух и собака, уже спустились к самой реке, когда Борич запоздало вспомнил, что забыл разбудить брата. Впрочем, от лая тот должен был бы проснуться сам, спали на лугах чутко.

Чу! Что-то плеснуло. Рыба? Весло?

Ну, конечно – весло! Из тумана на отмель выплыла вдруг рогатая оленья морда.

– Корченя! – опустив лук, радостно засмеялся Борич. – А мы тебя вчера еще ждали. Да не лай ты, Кормак, свои! Кому сказал – не лай!

Отрок спрыгнул в воду, протянул руку – помочь причалить…

И даже не понял, кто, как и когда его ударил. Сзади, по голове. А собаку пронзили стрелою. Но этого Борич тоже не видел – упал…

А очнулся когда – рук не чувствовал. Связаны! Умный Борич глаза-то сразу не распахнул, чуть-чуть приоткрыл веки – приглядывался. Люди толпились вокруг незнакомые, все – оружные, воины – у кого меч, у кого копье, у кого секира. Даже шлемы сверкали, щиты красной кожей на солнышке восходящем светились. Вот так дела! Значит, они – вражины, кто же еще-то? – Корченю-рыбака убили, челном его воспользовались. Высадились в тайности, сейчас, небось, всю округу, костры ложные, проверяют… да уже проверили, верно. Гостоя, братишку, нашли? Нашли бы, так сюда б притащили пред темные очи своего предводителя, во-он он уселся на пень, щерится, страшный такой, весь в черном, даже шапка – и та черная, и меч в черных ножнах, а рукоять – серебряная, в виде головы мертвой. Нос длинный, с горбиной, усы, бороденка реденькая, лицо корявое, высохшее, обтянутое желтой кожей.

– Поднимите его, – присмотревшись, приказал предводитель. – Вижу, очнулся уже – хитрит, глазами по сторонам зыркает, думает, мы не видим.

Это все главарь по-готски сказал, ну да Борич готскую речь понимал хорошо, как все, кто рядом с готами жил, понимали.

Двое дюжих парняг (один наголо бритый), рывком подняв пленника на ноги, ударили по щекам:

– А ну, глазенки распахни, падаль!

Борич на предводителя взглянул дерзко:

– Ты кто такой будешь?

Тут же и получил пару ударов – в живот да по почкам. Скривился, стиснул губы – больно. Однако ж не застонал, нечего врагам свою слабость показывать.

– Здесь я спрашиваю! – сплюнув, главарь важно скривил губы. – А ты отвечаешь. Понимаешь нашу речь? Вижу, что понимаешь. А на вопрос твой, что ж, отвечу. Я – Вальдинг из Данпарстада! И прозвище у меня – Кровавый Орел. Знаешь, что такое? В спину тебе меч свой воткну и легкие наружу выверну – словно крылья. Боль – страшная, в аду такой боли нет.

– Ты что же – христианин? – искренне удивился пленник. – Про ад вспомнил. На себя-то взгляни – там тебе самое и место!

И снова удары – градом. Кто-то даже бил сапогами, да так, что пред глазами отрока погасло солнце, а белый дневной свет вдруг стал черным… как душа Вальдинга из сгоревшего Данпарстада.

– Хватит! – запоздало спохватился главарь. – Хватит, я сказал! Он у нас один пленник. Пытать начнем, путь дорожку к селенью покажет. Водой его окатите, эй! Да привяжите хоть вон к тому дереву.

Злодеи так и сделали – привязали, сорвали тунику, плеснули из кожаного походного ведра водицы в лицо.

Борич застонал, очнулся.

– Ну, вот, – радостно осклабился Вальдинг. – Жив еще. Пока жив. Дорожку, тропу охотничью в Киево селение укажешь – отпущу. Воданом клянусь, Донаром, Иисусом и Тором – отпущу!

Дорожку? Пленник слизал с губ кровь. А завести их в какое-нибудь болото – пущай потом выбираются!

Убьют, конечно – так оно и к лучшему, с Оченой – девой наконец вместе будут!

– Эй, ты что улыбаешься? Надо мной смеешься?

Борич качнул головой:

– Нет, Вальдинг из Данпарстада, не смеюсь я. Просто прикидываю, сколько мне с тебя за указку серебришка спросить? Есть у тебя серебришко-то, а?

– Во, волк! – изумился разбойник. – Серебришка еще ему… Жизнь проси лучше! Хотя… такие твои речи мне уже нравятся. Отвяжите его! Так… руки свяжите. Трувер, головой за него отвечаешь.

Бритоголовый с готовностью кивнул, крепко связав пленнику руки узкой ременной петлею. Ткнул в спину:

– Пшел!

– Постой, – Вальдинг поднялся на ноги и, взяв юношу за подбородок, посмотрел прямо в глаза. – Хочу предупредить: отсюда до твоего селения не так-то и много – полдня пути. Так вот – когда солнце за полдень перевалит – а селения твоего и видно не будет, кровавый орел распахнет крылья на твое спине, а сам ты превратишься в падаль! Понял? Шагай!

Опустив голову, Борич спрятал презрительную улыбку: полдня! Если учесть, что Гостой уже в пути, то время, похоже, имелось. Отвести вражин от селения, а там и люди старосты подоспеют. Найдут лиходеев по следам. Успели бы. Беги, Гостойко, беги! Беги, как можно быстрее! Пусть придут воины, путь уничтожат врагов, а уж он-то, Борич, постарается завести их в такую неудобь, в такую трясину, из которой и так-то выбраться затруднительно, а уж под стрелами – невозможно вообще. Там, в болотине, и найдут свою гибель разбойники-готы. Ну, и Борич, скорее всего – с ними заодно. И пусть – смерти юноша не боялся. С Оченой-девой на том свете встретится – плохо ли? Погибнет геройски, может, и сам покровителем рода Киева станет! Будут ему хвалу петь, игры-стравы устраивать, приносить богатые жертвы. И Гостой, братец, в новом роду окончательно своим станет.

Борич все же не выдержал, улыбнулся – что же, повезло, выходит, ему с этими готами? Выходит, да – повезло. Уж он теперь злодеев этих использует! А они-то, дурачки, иначе считали, смертию лютою пытались запугать. А что ему, Боричу, смерть? Свобода!

Юноша шагал, не обращая внимания на царапающие лицо и грудь ветки. За ним двигались готы во главе со своим гнусным предводителем – Вальдингом по прозвищу Кровавый Орел, Вальдингом из сгоревшего Данпарстада. Не спеши, не спеши, солнышко! Не поднимайся, не беги по небу так быстро, дай, дай время завести врагов подальше, чтоб получше в трясине увязли, чтоб никак не смогли выбраться.

Так думал Борич, так рассуждал. Однако враги-то оказались не такими простыми!

– Это что же, гать? – остановился Вальдинг у болота, принюхался, повел носом, словно почуявший охотничью засаду волк.

Постоял, брезгливо тронул ногой брошенные в болота бревна, губы покривив, прищелкнул пальцами:

– Трувер!

– Да, господин мой! – тут же подбежал бритоголовый.

– Ты ведь сам из этих мест, хоть и давно их покинул. Ну-ка вспомни – есть ли близ Киева перевоза болото?

– Болото… Хм… – Трувер задумался. – Нет. Точно – никакой болотины не припомню.

– Та-ак, – прищурив злые глаза, Вальдинг посмотрело в небо. – А солнце-то уже высоко. И никакого селения не видно.

Развернувшись, он с силой пнул пленника в бок и, повалив наземь, принялся в ярости топтать ногами:

– Пес словенский! Пес! Пес! Пес!

Борич, честно говоря, не очень его понимал – что в слове «пес» плохого? Наоборот, хорошее – верная собака в любом деле людям первый помощник. Однако вот у готов «пес» – это ругательство было.

Когда у пленника захрустели ребра, Вальдинг наконец успокоился. Ухмыльнулся, вынимая из ножен блеснувший злобным желанием крови меч:

– Жаль, нет времени с тобой возиться. Что ж – пусть взлетает кровавый орел!

– Господин! – бритоголовый Трувер едва не бросился под меч. – Может быть, нам лучше принести его в жертву нашим старым богам? Мы ведь давно их ничем не уластивали.

– В жертву? – Вальдинг покусал ус. – А что для этого нужно?

– Лишь совершить обряд, господин. Мой дед был жрецом, ты же знаешь!

– Ах да, помню, ты говорил. Умилостивить богов – это мысль неплохая.

– Мои молитвы – и твой меч, мой конунг. Больше ничего и не надо, – обрадованно закивал Трувер. – Вон тот большой камень как раз подойдет для жертвенника… пусть на нем и расправит свои крылья кровавый орел, мой вождь!

– Пусть так и будет, – махнув рукой, глухо рассмеялся вождь. – Только делай все побыстрее.

Встречали гостей хорошо, славно встречали. Сам староста Кий, его братья – Щек и Хорунгв-Хорив, сестрица Лыбедь – сильная мосластая девушка с плоским немного скуластым лицом и хмурым взором. Похоже, она совсем не обращала никакого внимания на свою внешность, но, тем не менее, что-то притягательное в ней все же имелось. Особенно, когда Лыбедь улыбалась. Да-да – улыбка! Хорошая такая, яркая, искренняя.

– Как же это вы решились пуститься в путь летом? – изумлялся, угощая гостей, Кий. – Ладно, тут, по Валашскому пути – дорожка наезжена, даже перевоз, вон. А дальше-то как? По лесам, да по болотам?

– На юг повернем, в степи, – отпив из серебряного ромейского кубка ядреной ягодной бражки, пояснил Радомир.

– Но там гунны! А воинов у тебя не так уж много.

– Гуннов тоже немного. Тем более, самый из них толковый – мой друг! – князь кивнул на Миусса, скромненько притулившегося на углу стола. – Славный парень. Эй, Миусс, выпей с нами!

Парнишка поднялся, смущенно хлопнув ресницами. Наверное, и покраснел от стеснения, да за смуглостью кожи ничего такого не замечалось.

– За тебя хочу выпить, князь. За жену твою – да. Выпьем!

– Тост не многословный, однако – красивый, – засмеялся Рад. – Выпьем, друже Миусс, выпьем!

Торжественная часть встречи давно уже закончилась, начиналась обычная пьянка. Для простых воинов – обычная, но только не для князя с княгиню и не для старост. Те только еще приступали к очень важному для себя делу, которое решили сладить, воспользовавшись оказией. А что ж? Не каждый день конунги-князья с дружинами по пути в их селения заглядывают! Тем более, такие удачливые, как этот вот Радомир. И дружина у него, хоть и небольшая, зато воины – молодец к молодцу – впечатляют. Особенно молодые парни – даны какие-то – по-всему видать, им только дай подраться! Войной живут, битва для них – словно для крестьянина жатва. И князь под стать – воинственный, молодой, веселый. И княгинюшка – от той вообще глаз не оторвать.

Подмигнул Кий-старейшина гостю:

– Хороша у тебя супруга, красива!

– Она еще и умна преизрядно, – не утерпев, похвастался Рад.

Кий и братья его, Хорунгв со Щеком, закивали:

– И славно, и славно.

Староста на них покосился: мол, беседу начали – дайте теперь к главному перейти. Сразу с главного и начал, со всей серьезностью:

– Вилять вокруг да около, словно собачий хвост, не буду – не молод уже. Как сгорел Данпарстад, плохо в наших местах стало, опасливо. Лиходеи по лесам бродят, в отряды-шайки сбиваются, скот угоняют, людей бьют – ни пешему не пройти, ни конному не проехать. А наши люди – храбры, но не воины – земледельцы, оратаи. Нет у них времени хитростям воинским обучаться. Так вот… – староста чуть помолчал и продолжил с новой силою. – Князь нам нужен с дружиною – мы тебя зовем, приходи, в обиде не будешь! Кормление тебе выделим и дружине твоей, слово твое на вече нашем громче громкого звучать будет! Приходи, княжить, приходи!

Встал, поднялся на ноги Кий-перевозчик, вышел из-за стола, следом за ним и братья его, и сестра, Лыбедь, вышли, поклонились Радомиру в ноженьки:

– Приходи, княжить!

Молодой человек озадаченно почесал затылок. Как говаривал старшина Дормидонт Кондратьевич – это было предложение, от которого невозможно отказаться. Да и зачем отказываться-то, коли сами зовут? Защита им нужна, понятно… Однако…

– Однако у меня и свой народ есть, мужи славные, – дипломатично ответил князь. – Я к ним возвращаюсь, ваши слова передам, а дальше – что наше вече решит.

Старосты дружно закивали:

– Оно понятно. А сам-то ты как?

– А я бы возвратился!

– Вот и славно! Осенью тебя ждем, надеемся. Всех богов молим. Пока идешь – хоромы знатные сложим.

Снаружи, во дворе, вдруг кто-то закричал, словно бы рвался в дом, да его не упускали.

Кий грозно поднял глаза:

– Что еще там такое? Кто блажит, спрашиваю?

– Раб твой, Гостойко, с важной, говорит, вестью.

– Ну, так зовите сюда, коли с важной.

Едва не упав, в просторный дом старосты ворвался, вбежал лохматый мальчишка… тот самый – Рад узнал его сразу. Где-то еще и старшенький братец должен был ошиваться – убийца несчастной Очены.

– Враги, враги, господине! Чрез реку у пастбища дальнего перебрались, брат мой, Борич, их в болота повел. Там и прищучить!

– Что за враги? – прищурился староста. – Много?

– По виду – готы, числом чуть больше трех дюжин.

– Ясно, – задумчиво кивнув, Кий искоса посмотрел на Рада. – Ну, что, князь, поможешь воинами?

Враги не успели уйти, сопровождаемые лучшими охотниками селения, дружинники Радомира окружили их у болота. Подобрались ближе да сразу взяли на стрелы – кого уж смогли, а смогли немало, больше дюжины – точно. А затем… затем затрубил рог – и дружина во главе со своим князем ринулась в битву! Коней пришлось оставить – топко, в бой шли пешими, даже не шли – бежали.

– Перун! Перун! – выкрикивали братцы-словене имя грозного бога-громовержца.

– Водан! – забыв Христа, орали нерадивые христиане-готы. – Водан! У-у-у-у!

Вот и последние деревья, немногие, из тех, что отделяли врагов друг от друга. Зачавкала под ногами влажная почва. Полетели дротики. Кто-то застонал, повалился…

И вот уже радостно зазвенели мечи, сверкнули на солнце секиры! Битва, битва… о, как радостно заорали даны! Как бросились в самую гущу врагов, опережая всех. Впрочем, словене ненадолго отстали от них. И шли не просто так – а слушая своего князя. А тот, как и положено командиру, распоряжался, указывая клинком направление.

– Горшеня, Линь – в обход и к трясине. Мирослав, ты со своими – прямо! Миусс – во-он к той высотке беги, к тому холмику. Вздумают обойти – стрелами бей!

Воины слушались беспрекословно – научены, никто не своевольничал, окромя данов – ну да тех князь специально вперед и послал. Чтоб суматоху средь вражеских воинов сеяли, страх!

– Од-и-и-ин! – ишь, как орали, как глазенки-то выпучили.

А уж меч да секира так и кружили, так сверкали, со свистом рассекая воздух и круша черепа врагов!

– Оди-ин!

– Это берсеркеры, берсеркеры! – спасаясь бегством, в страхе кричали готы. – С ними нет сладу, нет!

Тут и словенские воины подоспели – началась веселуха! Основательно так, по-крестьянски.

Мирослав дубиной гвоздил, словно сваи вколачивал:

– Хэк! Хэк!

– Стоять! – Вражеский вождь – высокий, в черном развевающемся, словно крылья ворона, плаще, соскочил с серого плоского камням безжалостным демоном смерти.

И что он там, на этом камне, делал? Осматривал поле боя? Да нет… похоже, к камню-то кто-то привязан…

Дальше некогда было рассуждать, Радомир и вождь разбойников-готов встретились наконец лицом к лицу.

Удар! Сразу же – сузив глаза, гот ринулся в атаку первым, пытаясь достать соперника на раз, поразить в горло. Не тут-то было, не вышло, князь ловко отразил натиск и тут же сам обрушил на врага целый ряд ударов. Четких, выверенных, направленных еще не на поражение, а на то, чтобы прощупать противника, узнать, что он за боец? Бойцом готский вождь оказался хорошим, и Рад ощутил это сразу. Быстро сообразив, гот приступил к методичной осаде, желая противника измотать и, улучив момент, нанести решающий удар.

Кружение… Блеск клинка… Молниеносный выпад. Звон стали. Отбив! Снова кружение… словно танцоры или, скажем, борцы…

Удар! Отскок влево… затем – вправо… И снова клинки встретились в воздухе, рассыпая искры!

Да, силы соперников оказались равными. Чувствуя это, и тот, и другой стали прибегать к хитростям. Вот гот, чуть отступив, сделал пару шагов влево. Зачем? Понятно – подставлял Рада под солнышко, чтоб слепило глаза. Однако и князь не настолько дурной, чтоб помогать врагу…

Резкий выпад! Удар! Ах ты, гадина… ладно…

А может быть…

Оба – и Радомир, и его соперник – имели на себе доспехи: князь – галло-римскую кольчужицу лорика хамата, гот – кожаный, с блестящими бляшками, панцирь, от которого свешивались вниз длинные железные полосы – защищали бедра.

В-вух!!! Удар! Искры!

…может быть…

Ах ты так? На, на, на!

В какой-то момент Раду показалось, что он пробил наконец брешь в защите враг и… Нет! Именно, что показалось.

…может быть – и поддаться готу? Пусть кружит, пусть подставляет под солнышко – именно об этом своем коварном плане вражина сейчас и думает! А значит – неминуемо отвлечется.

Шаг влево… еще один…

Отбив! Звон! Неплохой меч у него, однако.

…еще шажочек… да-да, под солнышко… Только не поднимать глаза, не смотреть… а теперь – поднять, сделать вид, что ослеп на миг…

Князь резко вскинул голову, тут же ее опустил… и сразу, мгновенно, стремительным выпадом – снизу верх – поразил врага в шею.

Из рассеченной артерии фонтаном брызнула кровь – теплая, алая. Мерзость! Ничего красивого и благородного нет в рукопашной схватке, одна кровь, да лезущие из распоротых животов сизые склизкие кишки, да запах – тошнотворно-приторный запах смерти – тьфу!

Радомир нагнулся, вытирая меч о траву. Больше всего хлопот доставил вожак, с остальными же было кончено, кто б сомневался, князь все рассчитал правильно. Часть вражин бежала, словно совсем уж подлые нидинги, бросив своего вождя – для родового строя вещь невообразимая. Видать, это не были родичи, так, бродники – сброд.

Князь бегло осмотрел своих – кого-то недоставало… Хотонег? Нет, вот он? Линь с Горшенею? Не, близнецы – на холмике, рядом с Миуссом. Мирослав, кажется, ранен – да, и Домуш. И еще трое парней убито. Трое вечно молчаливых словенских парней. Это – дружинники, у местных тоже есть раненые и убитые, война без потерь не бывает.

А вот и тот парень с локонами, бледный, избитый… Убийца Очены. Герой. Здесь – герой, сказать нечего. Завел врагов, держался под пытками… а-а-а, это ж его они и привязали к камню, видать, хотели принести в жертву, да не успели.

– Кня-азь…

Раненый явно хотел общения. Что ж, Радомир был сейчас не вправе ему отказать. Засунув меч в ножны, уселся в траву рядом.

– Ты пойдешь в родные места, князь? – пересиливая боль, тихо спросил убийца… Борич – так, кажется, его звали. А вот тут и брат его младший…

– Да, пойду, – кивнул Рад. – И, очень может быть, еще и вернусь назад. У тебя, верно, есть какая-то просьба?

– Брат… – собравшись с силами, выдохнул раненый. – Возьми с собой брата… путь он… он знает, что сделать. Я… я ему скажу…

– Возьму, – князь поднялся на ноги. – А ты – выздоравливай. И да поможет тебе Господь… и простит.

Поговорив с парнем, Радомир направился к своим: ободрить, похвалить, утешить. Борич же, проводив его взглядом, дополз до убитого Вальдинга, протянув руку, рванул с его пояса бляху с латинской буквицей «V». Оторвал и, мягко улыбаясь, оглянулся, протянул брату:

– Возьми. Там, в наших краях, на реке есть мыс, на полпути, от болота к селению. Старая береза, овражек… Ты вот это… туда, там положи, зарой. Очене. И передай… что я с ней скоро встречусь. Может даже скорее, чем ты дойдешь.

– Не надо, – опустив лохматую голову, всхлипнул Гостой. – Не говори так, брате… Не говори.

Князь с дружиною добрался наконец, до родных мест, стоял уже самый разгар лета. Болотники ушли к Луговым Кулишам, и племя сие еще с весны присматривалось к лесному поселку алчными завидущими глазами – мутил воду перебежавший к Кулишам Влекумер-навий. Радомировых осталось мало, раз в десять меньше, чем Луговых Кулишей – исход борьбы за леса и угодья предвидеть было нетрудно. А потому, вече согласилось с князем – уходить в чужие места. Переселиться, почему бы и нет, ведь не такие уж и далекие предки тоже когда-то сюда переселились? Кстати, под натиском готов, а тех, в свою очередь, тоже кто-то гнал – враги, или, скорее, не дающие пропитания боги.

Ушли. Осенью уже были у Киева перевоза, где князю с княгинею возводили хоромы, а всем его людям предлагалось жилище. С чумой справились, ушел мор и больше покуда не возвращался. Венец бургундов помог – угомонились злобные силы, а может быть, еще помогло и снадобье гуннской воительницы Сарганы. Бисептол, стрептоцид и прочие антибиотики, подробно описанные в книге доктора Юры. Жаль, книгу-то потерял князь! Жаль.

Да, Борич все же выжил, дождался возвращения брата, а ведь был уже не жилец. Видать, помогла-таки Очена-дева.

И еще два события произошли – одно осенью: Хильда сказала мужу, что ждет ребенка. Князь, конечно, обрадовался – и ему все равно было, кто родится – девочка или мальчик, лишь бы здоровый, лишь бы выжил – детская смертность в те времена составляла процентов девяносто, а то и поболе. Кто родится, тот и родится – наследник или наследница. Рад был князь, и дел новых хватало – нужно было срочно организовать оборону от бродников, а по весне – строить на холмах новый град, город у Киева перевоза, Киев. Хватало забот. И лишь иногда все же нет-нет, да и вспоминались бежевая «Победа», старшина Дормидонт Кондратьевич, палатки, песни под гитару у туристского костерка. Вспоминались, а как же? И тогда, что ни говори, а становилось грустно. В такие моменты лишь Хильда умела утешить. Она-то знала о муже все.

И еще одно событие. Оно еще летом случилось. В Паннонии, в славном Аквинкуме-граде, сошел с речной ладьи на пристань невысокий, с небольшой седоватой бородкой, человек, одетый, как римлянин – в две шерстяные туники и светлый дородный плащ. Двое слуг несли за ним сундуки с вещами, сам же приезжий, как и положено свободному человеку, шагал налегке. И он вовсе не походил ни на воина, ни на купца.

Миновав пристань, незнакомец подозвал пробегавшего мимо мальчишку и о чем-то негромко справился.

– Таверна дядюшки Константина? – вскинув глаза, переспросил сорванец. – Так вон она, за углом. Позволь, уважаемый господин, я лично тебя провожу.

В таверне – небольшой, но весьма уютной – к посетителю тут же пожаловал сам хозяин – дородный, чернобородый, с ухмылкою – настоящий трактирщик!

– Вы, я вижу, приезжий. Желаете снять комнату? Вы – купец?

– Нет, – посетитель вежливо улыбнулся. – Я архитектор, строитель, землемер. Меня пригласили письмом и должны бы здесь ждать.

Пожав плечами, трактирщик кивнул на скромно сидевшего в углу человека в длинном темном плаще, судя по длинным волосам, – варвара:

– Сей господин сидит здесь с утра. Не он ли…

Хозяин таверны не успел договорить – варвар уже поднялся, подошел, вежливо кивнул незнакомцу:

– Вы – господин Марий из Капуи?

– Да, это я.

– Меня зовут Варимберт-хе… Можно просто – Варимберт.

– Очень приятно.

– Это я вас пригласил через знакомого негоцианта. Вы, господин Марий, знаете толк в водяных насосах и прочих подобных устройствах?

– Да, да, это моя работа.

– Славно, славно! Идемте же скорее со мной, уважаемый господин Марий, у меня для вас сыщется одно очень интересное и весьма доходное дело. Как говорится – лучше поздно, чем никогда.

– А…

– Обо всем поговорим по пути, уважаемый господин Марий.

Дня через три в ту же таверну снова заглянул незнакомец, и тоже – явно не местный. Только, в отличие от господина Мария, этот был кругленьким живеньким толстячком с этакими реденькими кудряшками. И тоже имел с собой слуг, только побольше, чем у Мария, – трех.

Вошел, подозвал трактирщика:

– Уважаемый, вы…

– А вы – господин Лициний, – угодливо улыбнулся трактирщик. – Специалист по осушению болот из Медиолана?

– Да, мелиорация – моя специальность. А откуда вы меня знаете?

– Про вас уже спрашивали.

– А, стало быть…

– Можно еще вопрос, господин Лициний? Правда ли говорят, что вандалы Гейзериха-рэкса сожгли и разграбили Рим?

Толстячок усмехнулся:

– Да, разграбили. Но, слава Господу, не спалили. А кто меня спрашивал?

– Двое господ. Они и заказали для вас комнату. Один – в голубом плаще, другой – в белом.

Примечания

1

КТМ – контрольно-туристский маршрут, может включать в себя проверку разнообразных навыков, полезных в походе: переправы через водные преграды, вязание узлов, знакомство с топографическими знаками, оказание первой медицинской помощи и так далее. (Прим. ред.)

2

КП – контрольный пункт – точка на маршруте, спрятанная на местности, но обозначенная на карте, выдаваемой каждому участнику; при прохождении маршрута нужно найти как можно больше КП и получить в карточку соответствующую отметку, что называется «взять КП».

3

По «Черной книге Мары» волхва Велеслава. (Прим. ред.)

4

Арий – александрийский священник, основатель теологического учения в христианстве IV—VI веков, названного арианством. Ариане не принимали основной догмат официальной христианской церкви, согласно которому Бог Сын предвечен как и Бог Отец, и считали, что Сын Божий (Христос) – творение Бога, лишь посредник между Богом и людьми. Официальной церковью Арий и его учение были осуждены в 320 и 325 годах. (Прим. ред.)

5

Стихи Евгения Ткаченко (КИР «Готский путь»). (Прим. ред.)

6

Стихи Евгения Ткаченко (КИР «Готский путь»). (Прим. ред.)

7

Марк Валерий Марциал, перевод Ф. Петровского.

8

Овидий, «Искусство любви», пер. М. Гаспарова. Публий Овидий Назон (20 марта 43 года до нашей эры, Сульмо – 17 или 18 год нашей эры, Томис) – древнеримский поэт, прославившийся любовными элегиями и двумя поэмами – «Метаморфозами» и «Искусством любви». Из-за несоответствия пропагандируемых им идеалов любви официальной политике императора Августа в отношении семьи и брака был сослан из Рима в западное Причерноморье. (Прим. ред.)

9

Марк Валерий Марциал, «Эпиграммы», пер. Ф. Петровского.

Content

Андрей Посняков
Варвар: Воин Аттилы. Корона бургундов. Зов крови (сборник)

Воин Атиллы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Корона бургундов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глоссарий

Зов крови

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания