Эмили Сент-Джон Мандел

Стеклянный отель

Emily St. John Mandel

THE GLASS HOTEL

Copyright © Emily St. John Mandel, 2020

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd.

and Synopsis Literary Agency

В коллаже на обложке использованы фотографии: © MarioGuti / iStockphoto / Gettyimages.ru; © alexkoral / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Перевод с английского Яны Барсовой

© Барсова Я., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается

Кассии и Кевину

Часть первая

I

Винсент в океане

Декабрь 2018 года

1.

Начнем с конца: падение за борт корабля во тьму и неистовый шторм, дыхание перехватывает от ужаса, камера летит вниз под дождем…

2.

«Смети меня». Слова, которые я написала на окне, когда мне было тринадцать. Я шагнула назад, маркер выпал у меня из рук. До сих пор помню то возбуждение, эйфорию, как солнце, сверкающее в осколках стекла…

3.

Я уже выплыла на поверхность? Смертельный, невыносимый холод…

4.

Странное воспоминание: мне тринадцать, я стою на берегу в Кайетт со своей классной новой видеокамерой, которую так непривычно держать в руках, снимаю пятиминутные видео с волнами, и вдруг мне шепчет на ухо мой собственный голос: «Я хочу домой, хочу домой, хочу домой» – но ведь я и так дома?

5.

Где я? Уже не в океане и не на суше, больше не чувствую холода, не чувствую совсем ничего. Где-то проходит граница, но я не знаю, где нахожусь. Кажется, я могу с легкостью переключаться между воспоминаниями, как переходят из одной комнаты в другую…

6.

«Добро пожаловать на борт», – сказал третий помощник капитана, когда я впервые поднялась на борт «Neptune Cumberland». Я взглянула на него, и что-то меня поразило; я подумала: «Ты…»

7.

Я вне времени…

8.

Я хочу увидеть брата. Я слышу, как он со мной разговаривает, во мне нарастает волнение от воспоминаний о нем. Я изо всех сил собираюсь с мыслями и внезапно оказываюсь на узкой улочке незнакомого города, в темноте и под дождем. Прямо передо мной на ступеньках падает мужчина, и я знаю наверняка, что это мой брат, хотя не видела его уже лет десять. Пол поднимает глаза: он выглядит ужасно, исхудавший и измученный, он замечает меня, но потом улица пропадает…

II

Я всегда прихожу к тебе

1994 и 1999

1.

В конце 1999 года Пол изучал финансы в университете Торонто и должен был чувствовать себя победителем, но на деле все в его жизни шло наперекосяк. Он думал, что будет заниматься музыкой, но пару лет назад у него случился тяжелый период, и он продал свой синтезатор. Мать была не в восторге от перспективы, что он будет получать «бесполезное» образование, и после его дорогостоящего лечения от наркозависимости ее трудно было в этом винить, поэтому он поступил на финансы, пытаясь доказать, что повзрослел и стал мыслить разумно: «Видишь, я изучаю рынки и денежный оборот!» – однако столь блестящему плану не суждено было сбыться, потому что эта сфера оказалась ему на редкость неинтересна. Двадцатый век подходил к концу, и у Пола накопились к нему претензии.

Он рассчитывал, по меньшей мере, занять достойное положение в обществе, но беда в том, что, когда ты выпадаешь из социума, жизнь вокруг не останавливается. Пол то с головой погружался в употребление веществ, то перебивался изматывающей и унизительной работой менеджером по продажам, пытаясь не думать о наркотиках, клинике и реабилитации. Тем временем ему исполнилось 23 года, и он выглядел старше своих лет. В первые недели учебы он ходил на вечеринки, но ему никогда не удавалось с легкостью завязывать разговоры с незнакомцами, к тому же он чувствовал себя на фоне окружающих чуть ли не стариком. Экзамены в середине семестра он сдал плохо и к концу октября или пропадал в библиотеке – читал учебники и судорожно пытался хоть немного заинтересоваться финансами, найти выход из положения, – или сидел у себя в комнате, а за окном сгущался холод. В комнате он жил один: Пол и его мать сошлись во мнении, что было бы катастрофой, если бы сосед Пола тоже оказался наркоманом, поэтому он почти всегда пребывал в полном одиночестве. Комната была до того маленькой, что он едва ли не страдал от клаустрофобии и потому предпочитал сидеть у окна. Пол практически ни с кем не общался, разве что обменивался с людьми дежурными репликами. На горизонте маячила мрачная тень экзаменов, учебные дела не предвещали ничего хорошего. Он пытался сосредоточиться на теории вероятности и мартингалах с дискретным временем, но постоянно мысленно возвращался к фортепианной композиции, которую никак не мог дописать, – незамысловатой мелодии в до-мажоре с внезапными вкраплениями минорных мотивов.

В начале декабря он вышел из библиотеки с Тимом, который посещал два курса вместе с Полом и тоже сидел на лекциях на последнем ряду.

– У тебя есть сегодня планы на вечер? – спросил Тим. Впервые за долгое время к нему кто-то обратился с вопросом.

– Я думал, может, сходить на какой-нибудь концерт.

На самом деле Пол даже не думал об этом до того момента, как сказал вслух, но концерт показался ему подходящим занятием на вечер. Тим слегка оживился. В прошлый раз они тоже говорили о музыке.

– Я хотел сходить на одну группу, «Baltica», но мне надо готовиться к экзаменам. Слыхал про них? – спросил Тим.

– Про экзамены? Еще бы, я просто с ума схожу.

– Нет. Про «Baltica». – Тим растерянно заморгал.

Пол вспомнил, что Тим не понимает юмора: он еще в прошлый раз это заметил. В общении Тим напоминал антрополога с другой планеты. Пол надеялся, что они смогут подружиться, но с трудом представлял, с чего начать разговор. «Я вижу, ты такой же одинокий и отчужденный, как и я, не хочешь сравнить конспекты?» В любом случае Тим уже ушел и растворился в осенней тьме. Пол взял несколько воскресных газет со стойки с прессой у кафе и вернулся к себе в комнату, включил пятую симфонию Бетховена и стал просматривать список мероприятий, пока не наткнулся на «Baltica». Они выступали поздно вечером в клубе, о котором он впервые слышал, на углу улиц Куин-вест и Спадина-авеню. Когда он в последний раз был на концерте? Пол поставил начес, потом убрал его, потом передумал и снова сделал начес, поменял три рубашки и наконец выскочил из дома, преисполненный отвращения к собственной нерешительности. На улице похолодало, но холодный воздух освежал голову, к тому же врачи советовали ему заниматься физическими упражнениями, поэтому он решил пройтись пешком.

Клуб находился в подвале, вниз по крутой лестнице под магазином готической одежды. Он крадучись шел по тротуару, боясь, что клуб тоже окажется готическим и над ним будут смеяться из-за его джинсов и рубашки-поло, но охранник почти не обратил на него внимания, а вампиров среди посетителей затесалось не больше половины. В группе «Baltica» было трое участников: парень с бас-гитарой, еще один парень с набором замысловатых электронных инструментов, подключенных к синтезатору, и девушка с электроскрипкой. То, что они играли, напоминало не столько музыку, сколько расстроенное радио, вспышки странных бессвязных звуков вроде эмбиент-электроники, которую Пол, давний ценитель Бетховена, совершенно не понимал, но девушка была красивой: пускай музыка не доставляла ему удовольствия, зато смотреть на нее было приятно. Она пела в микрофон: «Я всегда прихожу к тебе», но из-за эха, которое возникало, когда клавишник нажимал на педаль, выходило:

Я всегда прихожу к тебе, прихожу к тебе, прихожу к тебе, —

и голос в сочетании с электронными звуками и оглушающими помехами звучал дисгармонично, но потом девушка взяла в руки электроскрипку, и все изменилось. Когда она подняла смычок, зазвучавшая нота пролегла связующей нитью между островами помех, и Полу показалось, что скрипка, помехи и призрачная бас-гитара на фоне прекрасно сочетаются; на миг музыка его захватила, но девушка опустила скрипку, звучание распалось на отдельные элементы, и Пол снова недоумевал, как такое вообще можно слушать.

После концерта, когда музыканты выпивали в баре, Пол выждал момент и ринулся к скрипачке, пока она ни с кем не разговаривала.

– Привет, извини, что вклиниваюсь, мне очень понравилась ваша музыка, – сказал Пол.

– Спасибо, – ответила скрипачка. Она сдержанно улыбнулась, как улыбаются ослепительные красавицы, зная наперед все, что им скажут.

– Вы очень здорово выступили, – обратился к басисту Пол, чтобы обмануть ее ожидания и сломать привычный сценарий.

– Спасибо, чел. – Басист весь сиял, и Пол подумал, что он был под кайфом.

– Кстати, меня зовут Пол.

– Тео, – сказал басист. – А это Чарли и Анника.

Клавишник Чарли кивнул и поднял бокал с пивом. Анника смотрела на Пола поверх края своего бокала.

– Слушайте, ребята… Можно я задам вам странный вопрос? – Полу ужасно хотелось снова увидеть Аннику. – Я совсем недавно сюда переехал и не знаю, в какие клубы здесь лучше ходить.

– Есть один – идешь прямо по Ричмонд-стрит и налево, – ответил Чарли.

– В смысле, я уже был в паре клубов, но так трудно найти место с хорошей музыкой, везде какая-то ерунда, и я подумал, может, вы что-нибудь посоветуете…

– А. Понятно. – Тео осушил свой бокал. – Ну, тогда попробуй сходить в «System Sound».

– Но на выходных там просто ад, – вмешался Чарли.

– Да, чувак, на выходных туда лучше не ходить. А вот ночные вечеринки по вторникам там хороши.

– По вторникам там классно, – добавил Чарли. – А где ты живешь?

– На самых задворках, – ответил Пол. – Ночные вечеринки по вторникам в «System», ясно, спасибо, попробую. – Напоследок он сказал Аннике: – Пока, может, еще увидимся. – И быстро направился к выходу, чтобы не видеть ее равнодушие, которое окатывало его спину ледяной волной.

Во вторник после экзаменов, за которые он получил три обычные тройки, одну тройку с минусом и испытательный срок, Пол решил пойти в «System Soundbar» и потанцевать в одиночестве. Музыка в клубе ему не нравилась, казалась дерганой и раздражала, но ему доставляло удовольствие просто стоять в толпе. Пол не очень представлял, как танцевать под ломаные ритмы, поэтому незамысловато топтался и раскачивался на месте со стаканом пива в руке, пытаясь ни о чем не думать. Зачем вообще нужны клубы? Чтобы заглушить любые мысли в голове музыкой и алкоголем? Пол надеялся встретить Аннику, но ни ее, ни других ребят из «Baltica» видно не было. Он искал их взглядом в толпе, по-прежнему не находил и купил у девушки с розовыми волосами пакетик с ярко-синими таблетками: экстази – это ведь не героин; половинка таблетки почему-то не сработала, он проглотил вторую, и внезапно все вокруг поплыло, его бросило в жар, сердце подпрыгнуло в груди, и на секунду Полу показалось, что он умирает. Девушка с розовыми волосами исчезла. Пол добрался до скамейки у стены.

– Эй, парень, с тобой все в порядке? Все нормально?

Кто-то наклонился над ним. Судя по всему, прошло очень много времени. В клубе уже никого не было. Снова включили свет, и он был невыносимо ярким; «System» превратился в обшарпанное помещение с лужицами непонятной жидкости на танцполе. Мужчина со стеклянными глазами и избыточным пирсингом ходил по залу и собирал пустые бутылки и стаканы. Когда умолкла грохочущая музыка, тишина навалилась звенящей пустотой. Над Полом склонился управляющий клубом в кожаных брюках «Regulation»[1], футболке с Radiohead и блейзере – типичной униформе управляющего клубом.

– Да, все нормально, – ответил Пол. – Извините, я, наверное, многовато выпил.

– Слушай, я не знаю, под чем ты, но тебе это не к лицу. Мы закрываемся, пошевеливайся, – сказал управляющий.

Пол, шатаясь, встал на ноги и ушел. На улице он вспомнил, что оставил в гардеробе пальто, но дверь уже была закрыта. Он чувствовал себя одурманенным. Мимо пронеслись пять пустых такси, и только шестое наконец остановилось. Водителем оказался убежденный трезвенник-моралист, и всю дорогу до студенческого общежития он наставлял Пола на путь истинный. Полу невыносимо хотелось спать, и он сжал кулаки и ничего не говорил, пока такси наконец не подъехало к ограде. Он заплатил – чаевых не оставил – и сказал таксисту, чтобы тот шел на хрен со своими наставлениями и валил обратно в Индию.

«Я хочу, чтобы вы понимали, что я с тех пор изменился, – говорил Пол двадцать лет спустя психологу в реабилитационной клинике в штате Юта. – Я просто пытаюсь честно рассказывать обо всем, что со мной происходило».

– Я из Бангладеш. А ты придурок и расист, – сказал в ответ водитель и уехал.

Пол опустился на колени на тротуаре, и его вырвало. Он с трудом поднялся к себе в комнату и поразился масштабу надвигающейся катастрофы. Он ухитрился попасть в престижный университет и протянул в нем всего до декабря первого курса. Уже в первом семестре он был на грани вылета. «Вам нужно научиться справляться с разочарованием», – сказал ему однажды терапевт, но, на свою беду, Пол вообще ни с чем не справлялся.

Две недели промелькнули незаметно, зимние праздники обошли его стороной: психолог посоветовал его матери оставить Пола в покое, дать ему возможность ощутить себя взрослым, уделить время самой себе и тому подобное – поэтому она уехала на Рождество к сестре в Виннипег и не позвала Пола с собой. Он встретил Рождество в одиночестве в своей комнате, позвонил отцу и в неловком разговоре наврал обо всем, о чем только можно, прямо как в былые времена, а во вторник, 28 декабря, как раз в период затишья между Рождеством и Новым годом, зачесал волосы назад, надел новую рубашку, купленную для особого случая, и отправился в «System Soundbar». Он надел те же джинсы, в которых был в клубе в прошлый раз, и обнаружил в кармане забытый с той ночи пакетик с синими таблетками.

Пол вошел в клуб и увидел ребят из «Baltica»: Анника, Чарли и Тео стояли у барной стойки. Наверное, они пришли сюда после концерта в соседнем клубе. Похоже, это был знак. Анника словно стала еще красивее со дня их последней встречи. Его университетская жизнь близилась к концу, но, когда он смотрел на нее, перед его глазами вставала другая реальность, другая жизнь, которую он мог бы прожить. Он понимал, что объективно вполне недурен собой. У него был какой-никакой, но талант к музыке. Возможно, его прошлое добавляло ему магнетизма. В параллельной реальности он мог бы встречаться с Анникой и во многом добиться успеха, пускай даже с учебой у него не заладилось. Он мог вернуться в ретейл, отнестись к работе серьезнее и начать неплохо зарабатывать.

«Я хочу сказать, – рассказывал он двадцать лет спустя терапевту в Юте, – я многое передумал с тех пор и, конечно, сейчас я понимаю, что те мысли были безумными, я был ужасно зациклен на самом себе, но она была такой красивой, и я подумал: а вдруг она станет моим счастливым билетом, вдруг благодаря ей прервется эта цепь неудач…»

«Сейчас или никогда», – подумал Пол и на волне куража решился подойти к бару.

– Привет, – сказал Тео. – Это ты. Тот самый парень.

– Я воспользовался вашим советом! – воскликнул Пол.

– Каким советом? – спросил Чарли.

– Вечеринки по вторникам в «System Soundbar».

– А, да, точно, – сказал Чарли, – да, конечно.

– Рад тебя видеть, – сказал Тео, и Пол ощутил прилив теплоты. Он улыбнулся ребятам, особо выделив Аннику.

– Привет! – сказала она не то чтобы недобро, но с раздражающей настороженностью, будто ожидая, что любой парень, который на нее посмотрит, предложит ей встречаться с ним – пускай именно это и было в мыслях у Пола.

Чарли что-то говорил Тео, и тот наклонился к нему, чтобы лучше слышать. (Краткий портрет Чарли Ву: невысокий парень в очках со стандартной стрижкой офисного клерка, в белой рубашке и джинсах, руки в карманах; в стеклах его очков отражался слепящий свет, поэтому Пол не мог разглядеть его глаза).

– Послушай, – обратился Пол к Аннике. Она посмотрела на него. – Я понимаю, что ты меня совсем не знаешь, но я просто хочу сказать, что ты очень красивая. Может, мы бы как-нибудь могли сходить поужинать вместе?

– Нет, спасибо, – ответила Анника.

Тео переключил внимание с Чарли на Пола и стал пристально его рассматривать, как будто с опаской выжидал, что будет дальше, и Пол вдруг осознал, что ребята отлично проводили время – до того момента, как появился он. Пол был здесь лишним. Чарли протирал очки, явно в забытьи, и покачивал головой в такт музыке.

Пол заставил себя улыбнуться и пожал плечами.

– Ладно, хорошо, ничего страшного, я просто подумал, что не помешает спросить, – сказал он.

– Конечно, не помешает, – согласилась Анника.

– Ребята, как вы относитесь к экстази? – спросил Пол.

Двадцать лет спустя он говорил терапевту: «Если честно, я не знаю, зачем я это сказал, у меня была какая-то ужасающая пустота в голове. Не знаю, о чем я вообще думал…»

– Я такое обычно не употребляю, – стал объяснять Пол, когда все трое уставились на него. – В смысле, я никого не осуждаю, просто сам не поклонник таких вещей, но сестра мне дала пару таблеток. – Он потряс пакетиком, зажатым в руке. – Продавать мне их не хочется, а спускать в унитаз как-то жалко, поэтому я решил предложить.

Анника улыбнулась.

– Мне кажется, я пробовала что-то подобное на прошлой неделе. Точно такого же цвета.

Спустя двадцать лет после той ночи в «System Soundbar» Пол говорил терапевту: «Теперь вы понимаете, почему я раньше не рассказывал об этой истории. Но я не знал, что экстази – это что-то плохое. Мне казалось, что мой организм просто странно себя повел, к тому же после того, как я завязал с опиоидами, я был слегка не в форме; я даже не думал, что таблетки настолько вредны и тем более что от них можно…»

– В общем, можете брать, если хотите, – закончил он свою речь, обращенную к компании, которая, как и все прочие компании в его жизни, собиралась его отвергнуть. Анника улыбнулась и взяла из его рук пакетик.

– Увидимся, – попрощался он с ребятами, и прежде всего с Анникой, ведь иногда «нет, спасибо» на самом деле означает «не сейчас, но, может быть, позже», но эти таблетки, эти таблетки…

– Спасибо, – ответила она.

«Просто она так отреагировала… – рассказывал Пол терапевту. – Я представляю, что вы сейчас думаете, но я правда решил, что она пробовала те же самые таблетки на прошлой неделе, и она так улыбалась, что я подумал, она испытала кайф, ей понравилось, а то, что мне самому было так плохо после таблеток, – это просто странная реакция организма, и совсем необязательно… да, я понимаю, я уже повторяюсь, но я просто хочу, чтобы вы понимали, я даже и представить не мог, к чему все это приведет, хотя сейчас с трудом верится, но я правда понятия не имел…»

После ухода Пола Анника проглотила одну таблетку и дала вторую Чарли. Его сердце остановилось полчаса спустя на танцполе.

2.

Сейчас вряд ли кто-то вспомнит истерию вокруг «конца тысячелетия», но тогда риск мировой катастрофы казался вполне реальным. Эксперты утверждали, что в полночь 1 января 2000 года атомные электростанции выйдут из строя, компьютеры по ошибке запустят через океан ядерные ракеты, все энергосистемы рухнут, а самолеты начнут падать. В жизни Пола все уже и без того пошло прахом. Через три дня после смерти Чарли Ву он стоял в телефонной будке в зале прибытия аэропорта Ванкувера и пытался дозвониться до своей сводной сестры Винсент. Ему хватило денег, чтобы сбежать из Торонто, и только – поэтому он решил положиться на милость тети Шоны: он смутно помнил из детства, что у нее был огромный дом с кучей спален для гостей. Последний раз Пол виделся с Винсент пять лет назад, когда ей было тринадцать, а ему восемнадцать. Как раз тогда умерла ее мать. Тетю Шону он не видел, кажется, лет с одиннадцати. Все это проносилось у него в голове, пока в доме его тети без конца звенел телефон. Мимо прошла пара в одинаковых футболках с надписью «Веселись как в 1999-м», и внезапно он понял, что уже наступил канун Нового года. Последние трое суток прошли как в галлюциногенном сне. Он почти не спал. У тети, судя по всему, не было автоответчика. На полке под телефонным аппаратом лежал справочник, в котором он нашел номер юридической фирмы, где она работала.

– Пол, – произнесла она, когда ему удалось прорваться к ней через секретаря. – Вот так сюрприз. – Ее голос звучал мягко и сдержанно. Что она слышала о нем? Пол предполагал, что за последние годы его имя не раз всплывало в беседах. Как там Пол? Да снова в клинике. Да, уже в шестой раз.

– Прости, что отвлекаю тебя от работы.

У Пола защипало в глазах. Ему было бесконечно, невыразимо тоскливо из-за всего, что произошло. (Надо попытаться не думать о Чарли Ву на носилках в «System Soundbar», о том, как у него отнялась и болталась в воздухе рука).

– Нет-нет, все в порядке. Ты просто хотел узнать, как у меня дела, или?..

– Я хотел поговорить с Винсент, – сказал Пол, – звонил на домашний, но она почему-то не берет трубку, и я подумал, может, у нее отдельный номер, или…

– Она съехала год назад. – Подчеркнуто бесцветный тон тети подразумевал, что они расстались с Винсент не на самой дружеской ноте.

– Год назад? Когда ей было шестнадцать?

– Семнадцать, – поправила его тетя, как будто один год кардинально все менял. – Она поселилась с подругой из Кайетт, какой-то девушкой, которая недавно переехала. Нашла квартиру ближе к работе.

– У тебя есть ее номер?

Тетя продиктовала номер.

– Если встретитесь, передай от меня привет, – сказала она.

– А вы не общаетесь?

– Боюсь, мы расстались не очень по-дружески.

– Я думал, ты вроде как должна о ней заботиться. Ты ведь ее законный опекун?

– Пол, ей уже не тринадцать. Ей не нравилось у меня жить, ей не нравилось учиться в школе, а если бы ты получше ее узнал, то понял бы, что проще стену переспорить, чем заставить Винсент делать то, что она не хочет. Извини, мне пора бежать на совещание. Давай, пока.

Пол продолжал стоять и слушать гудки в трубке, сжимая в руке посадочный талон с нацарапанным на обратной стороне номером Винсент. Он лелеял надежду на отдельную спальню для гостей, но фантазии таяли, и земля как будто начала уходить у него из-под ног. На шее болтались наушники, он трясущимися руками надел их и нажал кнопку «play» на CD-плеере – включил «Бранденбургские концерты», пытаясь успокоиться. Он слушал Баха только в те минуты, когда ему отчаянно не хватало порядка и гармонии. «Музыка поможет мне найти Винсент», – подумал он и отправился на поиски автобуса до города. Как могла бы выглядеть квартира Винсент? С кем она жила? Единственной подругой сестры на его памяти была Мелисса: она одна поддержала Винсент после того случая, когда ее исключили из школы из-за надписи «Смети меня»[2]. Она взяла несмываемый маркер кислотного цвета и дрожащей рукой в перчатке написала эти слова на северных окнах школы. Винсент тогда было тринадцать, она училась в Порт-Харди в Британской Колумбии, городке в самой северной точке острова Ванкувер, который, как ни странно, был даже менее изолированным, чем то место, где она жила. Пол не успел ее остановить, но он видел, как она выводила эту надпись, и все трое – Винсент, Пол и Мелисса – стояли и молча наблюдали, как по стеклам под несколькими буквами стекают влажные дорожки от краски. Сквозь окна с надписью темный кабинет казался нагромождением теней и пустых парт и стульев. На руке Винсент была надета мужская кожаная перчатка – бог знает, где она ее достала. Она стянула ее и бросила в мятую траву, покрытую инеем. Перчатка валялась, как мертвая крыса, а Пол беспомощно стоял рядом и глазел. Мелисса нервно хихикала.

– Зачем ты это сделала? – Пол хотел, чтобы его голос был суровым, но со стороны он прозвучал высоким и неуверенным.

– Мне просто нравится эта фраза, – сказала Винсент. Полу стало не по себе от того, как она смотрела на окно. Позади школы уже сигналил водитель автобуса.

– Поговорим в автобусе, – сказал Пол, и оба знали, что ни о чем говорить не будут, потому что Полу не слишком-то удавалась роль строгого старшего брата.

Винсент даже не пошевелилась.

– Мне пора, – сказала Мелисса.

– Винсент, – сказал Пол, – если мы сейчас не сядем на автобус, нам придется самим добираться до Грейс-Харбор и платить за водное такси.

– Ну и что, – ответила Винсент, но все же побрела вслед за братом в школьный автобус. Мелисса сидела впереди рядом с водителем, что давало ей прекрасную возможность заняться домашней работой, но вместо этого она украдкой смотрела на них, когда они проходили мимо. Они молча доехали до Грейс-Харбор и пересели на лодку до Кайетт. Пока лодка неслась мимо берега, Пол смотрел на огромную площадку, где строили новый отель, на облака, на затылок Мелиссы, на деревья на берегу, – на все что угодно, только не на воду, меньше всего ему хотелось думать о глубинах океана. Когда он взглянул на Винсент, то с облегчением обнаружил, что она тоже не смотрит на воду. Она глядела на темнеющее небо. На другой стороне острова находилось местечко Кайетт, по сравнению с которым Порт-Харди был настоящим мегаполисом: двадцать один дом на полосе между океаном и лесами, дорога с двумя тупиками, церквушка, построенная в 1850-х, маленькое почтовое отделение, ветшающая начальная школа – в ней было некому учиться еще с 1980-х, поэтому она простаивала без дела, – и пристань. Когда лодка пришвартовалась в Кайетт, они поднялись на холм и зашли в дом. На кухне сидели за столом отец и бабушка. Обычно бабушка жила в Виктории, а Пол – в Торонто, но ситуация была не совсем обычной. Мать Винсент пропала две недели назад. Ее каноэ нашли дрейфующим в воде.

– Родители Мелиссы позвонили в школу, – сказал папа. – Мне позвонили из школы.

Надо признать, Винсент держалась храбро, даже бровью не повела. Она уселась за стол, сложила руки и выжидающе смотрела, а Пол неловко навис над плитой и наблюдал за сценой. Может, ему тоже надо сесть за стол? Он ведь старший брат, как-никак, а значит, несет за нее ответственность. По своему обыкновению Пол не знал, как ему лучше поступить. Он читал во взглядах папы и бабушки все, что они не решались сказать вслух: волосы Винсент, выкрашенные в синий цвет, ее плохие оценки в школе, черная подводка для глаз и ужасная утрата.

– Зачем ты написала это на окне? – спросил папа.

– Не знаю, – тихо ответила Винсент.

– Это Мелисса тебя надоумила?

– Нет.

– Тогда зачем ты это сделала?

– Я не знаю. Мне просто понравились эти слова.

Ветер изменил направление, и теперь дождь стучал прямо в окно на кухне.

– Извини, – сказала она. – Я знаю, что это было глупо.

Папа сообщил Винсент, что ее отстранили от занятий до конца следующей недели: срок был бы длиннее, но его сократили в связи со «смягчающими обстоятельствами». Она молча его выслушала, встала и ушла к себе в комнату. Пол, папа и бабушка остались на кухне и слышали, как она поднимается по лестнице, а потом тихо закрывает дверь. Пол тоже сел за стол – вместе со взрослыми, подумалось ему, – его преследовала мысль, витавшая в воздухе: он ведь приехал из Торонто присматривать за ней и, вероятно, не должен был допустить, чтобы она рисовала на окнах школы несмываемые граффити. Но разве он был в состоянии хоть за кем-то присматривать? С чего он взял, что может кому-то помочь? Никто не решался озвучить его мысли, все сидели молча и слушали, как дождь стекает в ведро, которое папа поставил в углу. Винсент по-прежнему незримо присутствовала на кухне, пускай отец и бабушка старательно этого не замечали: вентиляционное отверстие вело как раз в ее комнату.

– Ну, я, пожалуй, пойду займусь домашними заданиями, – сказал наконец Пол, не в силах больше выносить эту сцену.

– Как там у тебя дела? – спросила бабушка.

– В школе? Отлично. Все отлично, – ответил Пол.

Они-то думали, что он из благородных чувств пожертвовал собой ради сестры – бросил друзей в Торонто и переехал доучиваться сюда, но если бы они хоть немного обращали внимание на происходящее или общались с его матерью, то узнали бы, что из предыдущей школы его исключили, а мать выгнала его из дома. Но разве бывает так, что человек однозначно заслуживает или восхищения, или презрения? Разве мир делится на черное и белое? Одна и та же вещь может быть одновременно истинной и ложной, твердил он про себя. Да, он воспользовался вероятной смертью мачехи, чтобы уладить свои проблемы и начать все сначала, но ведь это не означает, что он не способен сделать что-нибудь хорошее для сестры или кого-нибудь еще. Бабушка уставилась на него невидящим взглядом: может, она уже успела поговорить с его матерью? Папа тем временем мучительно долго готовился что-то сказать – ерзал на стуле, покашливал, подносил ко рту чашку с чаем и останавливался на полпути. Пол с бабушкой прекратили многозначительный обмен взглядами и стали ждать, когда он заговорит. Горе придавало ему серьезности и внушительности.

– Скоро мне придется выйти на работу. Я не могу взять ее с собой в лагерь, – произнес он.

– И что ты предлагаешь? – спросила бабушка.

– Думаю, отправлю ее к сестре.

– Вы же никогда не были в хороших отношениях с сестрой. Честное слово, вы с Шоной начали ссориться, когда тебе было два года, а она еще из пеленок не вылезла.

– Да, иногда она меня сводит с ума, но она хороший человек.

– Она работает по сто часов в неделю, – сказала бабушка. – Для Винсент было бы лучше, если бы ты нашел работу поближе к дому.

– Здесь нет никакой работы, – возразил отец. – По крайней мере, работы с нормальной зарплатой точно нет.

– Тут ведь строят новый отель?

– Отеля пока нет, еще как минимум год будут идти строительные работы, а я в строительстве ничего не смыслю. Но дело не только в этом… – Он замолчал и стал рассматривать чашку. – Даже если не касаться денежного вопроса, я уверен, что Винсент здесь будет не по себе. Каждый раз, когда она смотрит на воду… – Он осекся и не стал продолжать.

Пол отметил, что подумал при папиных словах в первую очередь о Винсент, и это можно было счесть хорошим поступком; он думал не о проклятой бухте, на которую старался не смотреть в окно кухни, а о девочке, подслушивающей наверху их разговор через вентиляцию.

– Схожу проверю, как там Винсент, – сказал Пол. Он с удовлетворением поймал их взгляды – «Пол ведет себя совсем как взрослый!» – и тут же устыдился своих мыслей. Когда он поднялся наверх, у него едва не сдали нервы, но он собрался с духом, осторожно постучал в дверь и, не получив ответа, вошел в комнату. Он уже давно не был здесь, и его поразило, насколько обшарпанной выглядела мебель; Полу было неловко осматриваться вокруг, он ощущал неловкость и за Винсент – хотя, может, она ничего не замечала? Понять было трудно. Ее кровать была старше, чем она сама, краска в изголовье облупилась и висела хлопьями; открыть верхний ящик комода можно было только дернув за шнур, а под занавески приспособили простыни. Возможно, она вообще не обращала на все это внимания. Как и предполагал Пол, она сидела у вентиляционного отверстия, скрестив ноги.

– Можно я сяду рядом с тобой? – спросил он. Винсент кивнула. «Может быть, у меня получится», – подумал Пол. Может быть, он станет для нее настоящим старшим братом.

– Ты же не должен быть в одиннадцатом классе, – сказала она. – Я посчитала.

Господи. Он ощутил болезненный укол, потому что его сестра, которой не исполнилось и четырнадцати, была гораздо наблюдательнее отца.

– Я остался на второй год.

– Ты не смог закончить одиннадцатый класс?

– Нет, просто я много пропустил. В прошлом году я проходил реабилитацию.

– Из-за чего?

– У меня были проблемы с наркотиками.

Он мысленно похвалил себя за честность.

– У тебя проблемы с наркотиками из-за того, что родители развелись? – спросила она с искренним любопытством, но на этих словах ему резко захотелось уйти. Пол встал и начал отряхивать джинсы. В комнате Винсент было пыльно.

– У меня уже нет проблем с наркотиками. Они были раньше. Сейчас у меня нет никаких проблем.

– Но ты ведь курил траву в своей комнате, – возразила Винсент.

– С травой нет никаких проблем. Трава – это не героин. Это абсолютно разные вещи.

– Героин? – Ее глаза округлились от удивления.

– Ну, я пошел, у меня куча заданий.

«Я не ненавижу Винсент, – повторял он про себя, – Винсент здесь ни при чем, я никогда ее не ненавидел, просто я ненавижу сам факт существования Винсент». Пол время от времени твердил эту мантру. Когда он был совсем ребенком и его родители еще не развелись, папа влюбился в хиппи-поэтессу, она быстро забеременела Винсент, и уже спустя месяц Пол с матерью уехали из Кайетт – выражаясь мамиными словами, «сбежали из отвратительной мыльной оперы». Пол провел остаток детства в пригороде Торонто, каждый год уезжал на лето в Британскую Колумбию и раз в два года проводил там Рождество. Пока он летал над горами и прериями с табличкой на шее «Ребенок без сопровождения взрослых», Винсент росла в полной семье, не считая двух последних недель.

Пол оставил ее одну и пошел к себе в спальню; в детстве он проводил здесь много времени, но пока его не было, комнату использовали для хранения вещей, и теперь она казалась ему чужой. У него тряслись руки, он чувствовал себя глубоко несчастным и решил выкурить косяк. Он высунулся из окна, чтобы никто не заметил, но ветер загонял дым обратно в дом, и вскоре в дверь его комнаты постучали. Пол открыл и увидел на пороге отца с выражением неподдельного разочарования на лице. К концу недели Пол вернулся обратно в Торонто.

В следующий раз он увидел Винсент только в последний день 1999 года, когда сел в аэропорту на автобус до города, слушая «Бранденбургские концерты», а потом отыскал дом Винсент на самой захолустной окраине: она жила в обветшалом здании через дорогу от парка, в котором бродили похожие на зомби наркоманы. Пока Пол ждал, когда Винсент откроет дверь, он пытался не смотреть на них и не думать о преимуществах, которые давал героин, – нет, не об отвратительной зависимости, вынуждающей искать все новую и новую дозу, не о болезнях, а о том состоянии, когда мир вокруг кажется прекрасным.

Дверь открыла Мелисса.

– О, привет! – воскликнула она. – Ты совсем не изменился. Заходи.

Ее слова прозвучали обнадеживающе. Ему казалось, что со дня смерти Чарли Ву на нем появилась невидимая метка. Зато сама Мелисса изменилась. Судя по ее внешнему виду, она с головой ушла в рейв. На ней были синие брюки из искусственного меха и толстовка цветов радуги, а ярко-розовые волосы были собраны в хвостики наподобие тех, что носила Винсент лет в пять-шесть. Мелисса проводила его вниз по лестнице в одну из самых ужасных квартир, которые ему доводилось видеть: подвал почти без отделки, на стенах из шлакоблока – пятна воды. Винсент варила кофе на крохотной кухне.

– Привет, – сказала она. – Рада тебя видеть.

– Я тоже.

В последний раз, когда он видел Винсент, у нее были синие волосы и она рисовала граффити на окнах, но, по-видимому, эти увлечения остались в прошлом. Она не была похожа на рейвершу, во всяком случае, ничто в ней не выдавало подобных вкусов. Она была одета в джинсы и серый свитер, длинные темные волосы небрежно спадали на плечи. Мелисса что-то быстро тараторила, как, впрочем, и всегда. Она запомнилась ему нервным ребенком. Пол тщательно разглядывал Винсент и не замечал в ней ничего, что выдавало бы нестабильность: она казалась сдержанной и собранной, осмотрительной и осторожной. Какой разительный контраст с ним самим. Как же так вышло? Пол снова начал прокручивать в голове одни и те же мысли и вопросы в духе «почему ты такая, почему все так» и был не в силах выйти из порочного круга. Просто помни, что ты никогда не испытывал ненависти к Винсент. Она не виновата, что у нее нет тех же неприятностей, что у тебя. Они сели в гостиной, в которой валялись комки пыли размером с мышь: Пол и Винсент на диване с тридцатилетним стажем, а Мелисса на грязном пластиковом садовом стуле – и попытались найти темы для разговора. Беседа не клеилась, они пили растворимый кофе и избегали смотреть друг другу в глаза.

– Ты хочешь есть? – спросила Винсент. – У нас почти закончилась еда, но я могу сделать хотя бы тост или сэндвич с тунцом.

– Да нет, не беспокойся. Спасибо.

– Вот и слава богу, – сказала Мелисса. – До зарплаты еще четыре дня, а завтра надо платить за квартиру. Кроме хлеба и консервированного тунца, больше ничего и нет.

– Если тебя это так беспокоит, распотроши свою заначку с деньгами на пиво, – вмешалась Винсент.

– Я сделаю вид, что не слышала этого.

– Надо не забыть купить лампочки со следующей зарплаты, – сказала Винсент. – Я вечно не слежу за деньгами и забываю.

Гостиную освещали три разномастных напольных светильника, один из них замигал в дальнем углу. Винсент встала, выключила его и вернулась на место. Комната погрузилась в полумрак и наполнилась тенями.

– Тетя Шона просила передать тебе привет, – прервал молчание Пол.

– Она хорошая, – ответила Винсент на немой вопрос Пола, – просто была не готова к тринадцатилетнему подростку с психологической травмой.

– Она намекнула, что ты бросила школу.

– Да, в школе было невыносимо.

– Поэтому ты не доучилась?

– Во многом поэтому, – ответила Винсент. – Получать одни пятерки – так себе мотивация, чтобы каждое утро тащиться в школу.

Пол не знал, что ей ответить. Впрочем, он и раньше не понимал, как нужно себя вести и что делать. Убедить ее закончить школу? Он был не в том положении, чтобы раздавать советы другим людям. Вчера были похороны Чарли Ву. В темном углу комнаты абсолютно точно не было Чарли Ву, и все-таки Пол старался туда не смотреть.

– Ты где-нибудь учишься? – спросил он у Мелиссы.

– Осенью пойду в Университет Британской Колумбии.

– Здорово. Хороший университет.

Мелисса подняла чашку с кофе.

– Выпьем за пожизненный кредит на учебу, – сказала она.

– Ура.

Пол поднял свою чашку, но отвел глаза. Мать платила за его обучение в университете.

– Надо сходить сегодня потанцевать, – сказала наконец Мелисса. – У меня есть на примете пара мест.

– Некоторые сейчас отсиживаются в домиках на отшибе и запасаются едой на случай гибели цивилизации, – сказала Винсент.

– Охота же им так заморачиваться, – отозвался Пол.

– А у тебя нет иногда тайного желания, чтобы цивилизация и правда рухнула? – спросила Мелисса. – Чтобы произошло хоть что-то интересное.

Вечером они сели в разбитую машину Мелиссы и поехали в клуб. Винсент была несовершеннолетней, но охранник на входе в клуб предпочел закрыть на это глаза, ведь когда ты молода и красива, перед тобой открываются все двери. Во всяком случае, такие мысли посетили Пола, когда она пронеслась впереди него. Охранник долго и пристрастно изучал паспорт Пола и рассматривал его с ног до головы, поэтому ему захотелось сказать что-нибудь едкое, но он сдержался. Пол решил для себя, что новый век откроет для него новые возможности. Если вместе с миллениумом не наступит конец света, если они смогут его пережить, он станет лучше. И еще: если они переживут миллениум 2000 года, он надеется больше никогда не слышать выражение «миллениум 2000 года». В гардеробе Пол увидел, что на Винсент переливающаяся футболка, точнее, спереди она выглядела как футболка, а сзади не было ничего, кроме бантика из двух завязок под лопатками, и ее голая спина казалась ужасно хрупкой.

– Я хочу что-нибудь выпить, – сказала Мелисса, и Пол подошел вместе с ней к барной стойке. Они начали с пива вместо крепких напитков – как-никак, взрослые люди, – и когда он посмотрел на танцпол, Винсент уже танцевала одна с закрытыми глазами или, может, смотрела в пол, отрешенная от всех и погруженная в свой мир: так говорила ее мать всякий раз, когда кто-то пытался отвлечь Винсент, в то время как она читала или неотрывно глядела в пустоту.

– Она как в трансе, – сказала Мелисса, вернее, прокричала, потому что даже у бара музыка грохотала и заглушала голоса.

– Она всегда была как в трансе, – прокричал в ответ Пол.

– Ну, после того что случилось с ее мамой, любой бы стал немного не в себе, – прокричала Мелисса, вероятно, не расслышав правильно его слов. – Такая трагичная…

Пол не разобрал последнее слово, но в этом и не было нужды. Они замолчали, размышляя о Винсент и о Трагедии Винсент, которая тоже стала отдельной сущностью. Но со стороны в Винсент ничто не выдавало личную трагедию, напротив, она казалась Полу спокойной и собранной, работала помощником официанта в отеле «Ванкувер», и ему было рядом с ней как-то не по себе.

После двух порций пива он решил присоединиться к ней на танцполе, и она улыбнулась. «Я стараюсь измениться, – хотелось ему сказать ей, – я правда стараюсь, все пошло наперекосяк, но в новом веке все изменится». За день он не ел и не пил ничего, кроме пива, и отплясывал почти без стимулирующих веществ, – почти без них, пиво не в счет, – а потом поднял глаза и увидел в толпе Чарли Ву, и все вокруг замерло. Пол застыл на месте. Естественно, это был не Чарли, а чем-то напоминавший его парень, с такой же стрижкой и очками, в которых отражались вспышки света, но видение было настолько ужасающим, что Пол больше ни секунды не мог оставаться на танцполе и выскочил на улицу, ничего не сказав Винсент и Мелиссе. Там они и нашли его полчаса спустя, дрожащим от холода в свете фонарей. Все в порядке, объяснил он, просто ему не нравилась музыка и захотелось подышать воздухом, а еще у него бывают приступы клаустрофобии, и да, он вдобавок сильно проголодался. Через двадцать минут они изучали меню в дайнере, окруженные пьяными посетителями, и свет был настолько ярким, что Пол окончательно убедился: никаких призраков нет. В огнях дискотечного шара все похожи друг на друга. Повсюду двойники.

– Так почему ты решил приехать сюда на Новый год? – спросила Мелисса. Пол пока точно не знал, надолго ли он здесь. – В Торонто клубы получше, чем здесь, разве нет?

– Вообще-то я решил переехать, – сказал Пол.

Винсент оторвалась от меню.

– Почему? – спросила она.

– Мне просто нужно сменить обстановку.

– У тебя какие-то неприятности? – спросила Мелисса.

– Да, – ответил он, – так, немного.

– Ну давай, расскажи нам, в чем дело, – настаивала Мелисса.

– По городу стали распространять некачественный экстази. Я боялся, что попаду под раздачу.

«Я просто не видел причины не сказать об этом прямо, ну, насколько было возможно, – говорил он терапевту в Юте в 2019 году. – Конечно, в детали я не вдавался, но был уверен, что все обойдется. Я был под угрозой отчисления, поэтому не было ничего странного в том, что я бросил учебу. Ребята в «Baltica» знали меня только по имени, а Полом зовут чуть ли не каждого второго…»

– Ого! – воскликнула Мелисса. – Ужасно.

И он подумал: «Ты даже не представляешь, насколько». На Винсент, судя по всему, его слова не произвели никакого впечатления. Она продолжала молча изучать меню. Тому могло быть несколько объяснений, и ни одно из них не радовало: либо ей было наплевать на Пола, либо ее не удивило, что с ним постоянно приключаются неприятности, а может, ей и своих забот хватало. «Я не ненавижу Винсент, – твердил он про себя, – просто я ненавижу ее поразительное везение во всем и, главное, то, что она – не я; просто меня бесит, что она может бросить учебу, переехать в жуткий район и чудесным образом выглядеть так, будто все отлично, будто ее не касаются законы гравитации и жизненные неурядицы». Когда они доели бургеры, Мелисса посмотрела время на своих наручных часах – такие большие пластмассовые электронные часы подошли бы скорее ребенку.

– Одиннадцать четырнадцать, – объявила она. – У нас есть еще сорок четыре минуты перед концом света.

– Сорок шесть минут, – поправил ее Пол.

– Я не думаю, что будет конец света, – сказала Винсент.

– А было бы здорово, если бы он случился, – отозвалась Мелисса. – Бац, и везде погас свет. – Она взмахнула руками, как будто наводила чары.

Винсент фыркнула:

– Город без света? Нет уж, спасибо.

– Было бы стремно, – согласился Пол.

– Стремный здесь только ты, – поддразнила его Мелисса, и он кинул в нее картофель фри, после чего всю троицу выгнали из кафе. Они несколько минут постояли на улице, дрожа от холода и мучаясь от жажды, потом Мелисса вспомнила, что где-то рядом в подвале был еще один клуб, в котором не проверяют документы, и они поехали туда, дважды заблудились и, наконец, оказались перед дверью без таблички, за которой раздавались приглушенные пульсирующие басы. На дворе все еще был 1999-й. Они спустились по ступенькам, вошли в освещенный зал, и как только открылась дверь, Пол услышал слова:

Я всегда прихожу к тебе, прихожу к тебе, прихожу к тебе, —

и на миг у него перехватило дыхание. Из этой песни сделали танцевальный ремикс, поверх голоса Анники был наложен глубокий хаус-бит, но он сразу же узнал его: этот голос он узнал бы где угодно.

– Все нормально? – прокричала ему на ухо Мелисса.

– Все отлично! – крикнул он в ответ. – Со мной все хорошо!

Они сбросили куртки и растворились в толпе на танцполе. Песня «Baltica» перетекла в следующий трек про «синий мир»[3], хит всех дискотек 1999 года, до конца которого оставалось всего несколько минут. «Последняя песня двадцатого века», – подумал Пол, пытаясь танцевать без лишних мыслей, но что-то подспудно его беспокоило, боковым зрением он замечал некое движение, как будто за ним следили. Он дико озирался по сторонам, но вокруг было море из незнакомых лиц, и никто не обращал на него внимания.

– Точно все в порядке? – крикнула Мелисса.

Свет на танцполе замигал вспышками и на долю секунды выхватил из толпы Чарли Ву: он стоял, сунув руки в карманы и глядя на Пола, а потом исчез.

– Отлично! – прокричал Пол. – Все просто отлично!

Все, что ему оставалось, – это вести себя так, будто все отлично, вопреки кошмарной уверенности, что где-то здесь находится Чарли Ву. Пол на мгновение закрыл глаза и силой заставил себя танцевать, отчаянно притворяясь, что ничего не произошло. Огни продолжали сверкать, а потом, когда 1999 год сменился 2000-м, часы начали незаметно сменять друг друга, пока не наступил рассвет. Они вывалились мокрые от пота на холодную улицу и втиснулись в раздолбанную машину Мелиссы; Пол сел впереди, а Винсент свернулась калачиком на заднем сиденье, как кошка.

– Вот мы и пережили конец света, – сказала она, но когда Пол обернулся, Винсент спала, и он решил, что ему показалось. Мелисса была с красными глазами, гнала вовсю и рассказывала, что устроилась на новую работу – продавщицей в магазине одежды Le Château. Пол рассеянно ее слушал, и пока они ехали домой, его охватило странное, необъяснимое чувство надежды. Начался новый век. Если он пережил явление призрака Чарли Ву, он сможет пережить все что угодно. После ночного дождя улицы блестели в первых лучах утреннего солнца.

«Нет, – сказал Пол терапевту, – тогда я видел его в первый раз».

III

Отель

Весна 2005 года

1.

Почему бы тебе не поесть битого стекла? Эти слова были написаны несмываемым маркером на окне восточной стены отеля «Кайетт», на нескольких буквах остались потеки белой краски.

– Кто мог такое написать? – задавался вопросом единственный гость, который стал свидетелем этого акта вандализма, – руководитель судоходной компании. Он заселился в отель накануне и, страдая от бессонницы, уселся в кожаное кресло со стаканом виски, принесенным ночным администратором. На часах было полтретьего ночи.

– Вряд ли взрослый человек, – ответил администратор. Его звали Уолтер, и это было первое граффити, которое ему довелось увидеть на здании отеля за три года работы здесь. Неизвестный оставил свое послание на стекле с наружной стороны. Уолтер заклеил надпись листами бумаги и теперь вместе с ночным портье Ларри двигал к окну горшок с рододендроном, чтобы закрыть налепленную на окно бумагу. На смене в баре была Винсент. Она натирала до блеска бокалы для вина и наблюдала за происходящим из-за барной стойки в дальнем углу лобби. Уолтер раздумывал, не подключить ли ее к передвиганию горшка с растением – ему бы не помешала лишняя пара рук, а ночной уборщик ушел на обеденный перерыв, но Винсент показалась ему не слишком пригодной для такой работы.

– Довольно мрачно, правда? – сказал гость.

– Не могу с вами не согласиться. Но я думаю, – ответил Уолтер, стараясь придать своему голосу уверенность, – такое мог натворить только какой-нибудь подросток от безделья.

В действительности он был глубоко потрясен увиденным и пытался занять себя делами. Он отошел от окна оценить, насколько удачно расположен рододендрон. Листья почти полностью закрывали бумагу на стекле. Он взглянул на Ларри, тот пожал плечами, словно говоря «мы и так уже сделали все, что могли», и пошел на улицу с мешком для мусора и скотчем, чтобы заклеить надпись с обратной стороны.

– Самое главное – это очень странная надпись, – продолжил гость. – Она вызывает какое-то тревожное ощущение. А вы как считаете?

– Мне очень жаль, что вы это увидели, мистер Превант.

– Такое никому не пожелаешь увидеть. – В голосе Леона Преванта зазвучала нервная дрожь, и он поспешно отхлебнул виски. Ларри за окном аккуратно свернул полоской мешок для мусора и наклеивал ее на надпись.

– Я с вами абсолютно согласен.

Уолтер посмотрел на часы. Три часа ночи, до конца смены оставалось три часа. Ларри вернулся на свой пост у дверей. Винсент по-прежнему полировала бокалы. Он подошел к ней узнать, как дела, и увидел в ее глазах слезы.

– С тобой все в порядке? – мягко спросил он.

– Это ужасно, – сказала она, не глядя на него. – Даже не представляю, кому пришло в голову такое написать.

– Я согласен, – ответил он. – Но я склонен думать, что это был глупый подросток.

– Ты правда так считаешь?

– Во всяком случае, я могу убедить себя в этом, – ответил Уолтер.

Он спросил у мистера Преванта, не нужно ли ему чего-нибудь, получил отрицательный ответ и продолжил изучать стеклянную стену. Той ночью ожидалось прибытие только одного гостя – VIP-персоны, но его рейс отложили. Уолтер постоял еще несколько минут у стены, рассматривая отражение лобби в стекле, за которым сгустилась темнота, и сел за стол писать отчет о произошедшем.

2.

– Здание находится в глуши, буквально на краю света, – рассказывал Уолтеру управляющий отелем во время их первой встречи в Торонто три года назад. – Но как раз в этом и состоит вся прелесть.

Они встретились в кофейне на пристани у озера, рядом с ними покачивались на воде лодки. Рафаэль, главный управляющий, жил в «Кайетт», как и почти весь персонал. Он приехал в Торонто на конференцию об индустрии гостеприимства и присматривал талантливых сотрудников других отелей, чтобы переманить их к себе. Отель «Кайетт» открылся еще в середине 90-х, но недавно его перестроили в стиле Западного побережья – с открытыми балками из кедра и огромными окнами от пола до потолка. Уолтер изучал фотографии в рекламных брошюрах, которые разложил на столе Рафаэль. Отель выглядел как дворец из стекла и дерева, на водной глади в сумерках отражались огни, а вокруг лежали тени от леса.

– Так вы сказали, – переспросил Уолтер, – до него нельзя добраться на машине? – У него возникло ощущение, что он чего-то недопонял в описании отеля.

– Именно. До отеля можно добраться только на лодке. Никаких других способов нет. Вы хотя бы немного знакомы с географией этого региона?

– Немного, – соврал Уолтер. Он никогда еще не забирался так далеко на запад страны. Образ Британской Колумбии у него в голове напоминал пейзажи с открыток: выпрыгивающие из воды киты, лодки и зеленые берега.

– Вот. – Рафаэль порылся в кипе бумаг. – Взгляните на карту.

Здание отеля было обозначено белой звездой в бухте на северной оконечности острова Ванкувер. Бухта практически разрезала остров на две половины.

– Вокруг дикая природа, но, знаете, в чем особенность дикой природы?

– В чем?

– Мало кто едет в глушь ради дикой природы. Почти никто так не делает. Рафаэль с улыбкой откинулся в кресле, вероятно, рассчитывая на то, что Уолтер спросит, что именно он имеет в виду, но тот лишь молча ждал продолжения.

– Во всяком случае, точно не гости пятизвездочных отелей, – сказал Рафаэль. – Гости «Кайетт» хотят побыть на лоне природы, но они не хотят жить посреди дикой природы. Они хотят просто смотреть на нее – и желательно из окна роскошного отеля. Они хотят быть рядом с дикой природой, но только на безопасном расстоянии. Эта точка на карте, – он указал пальцем на белую звездочку, и Уолтер мысленно восхитился его маникюром, – означает необычайную роскошь в неожиданном месте. Честно говоря, в этом даже есть нечто сюрреалистическое. Отдых высшего класса там, где даже нет сотовой связи.

– А как до него добираются гости? Как вы организуете поставки? – Уолтеру пока было трудно уловить, в чем прелесть подобного места. Бесспорно, там красиво, но оно крайне неудобно расположено; к тому же он сомневался, что типичному служащему захочется провести отпуск там, где нет сотовой связи.

– На скоростном катере. Дорога занимает пятнадцать минут от города Грейс-Харбор.

– Понятно. Если не считать природных красот, – Уолтер попытался подойти к вопросу с другого конца, – есть ли у этого отеля какие-то… фишки, отличающие его от подобных мест?

– Я как раз ждал этого вопроса. Да, они есть. В этом отеле можно почувствовать себя за пределами времени и пространства.

– За пределами?..

– Это просто фигура речи, но в целом ощущение примерно такое. – Уолтер не мог не заметить, что Рафаэлю искренне нравился отель. – На самом деле есть много людей, которые готовы заплатить кучу денег, чтобы хоть на время сбежать от современного мира.

Позже, возвращаясь домой осенним вечером, Уолтер подумал, что сбежать от мира – не такая уж плохая идея. Он снимал крохотную однокомнатную квартирку на улице, затерявшейся где-то между двумя районами. Более унылой квартиры он не видел за всю свою жизнь и, пускай ему было трудно это объяснить, именно поэтому и решил в ней поселиться. Где-то на другом конце города его бывшая невеста, балерина, бросившая его два месяца назад, обустраивала свой новый дом вместе с адвокатом.

По пути домой Уолтер зашел в продуктовый магазин и представил, как он заходит сюда завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, расхаживает с тележкой в отделе полуфабрикатов после смены в отеле, в котором работал последние лет десять, стареет, а вокруг него кольцом сжимается город, – нет, эта картина была невыносимой. Он положил в корзину пакет замороженной кукурузы. Что, если он покупает кукурузу в этом магазине в последний раз? Такая мысль показалась соблазнительной.

Он двенадцать лет встречался с балериной. Ему даже в голову не приходило, что они могут расстаться. Друзья советовали ему не совершать импульсивных поступков, и он был уверен, что они правы. Но больше всего ему хотелось просто исчезнуть, и, подойдя к кассе, он понял, что решился. Он принял предложение о работе, обо всем договорился; месяц спустя в назначенный день вылетел в Ванкувер, затем сел на стыковочный рейс в Нанаймо; кукурузник на 24 места едва успел достичь облаков и тут же приземлился; переночевал в отеле и на следующий день отправился в «Кайетт». Путь мог бы занять гораздо меньше времени, если бы Уолтер долетел до крошечного аэропорта на севере, но ему хотелось получше узнать остров Ванкувер.

Был холодный ноябрьский день, над головой низко нависали облака. Он ехал на север в арендованной машине серого цвета через вереницу серых городов с видами серого моря по правой стороне, мимо пейзажей с темными деревьями, «Макдоналдсов» на автозаправках и огромных моллов под свинцовым небом. Наконец он добрался до города Порт-Харди и с трудом нашел на залитых дождем улицах место возврата машины. Он позвонил в единственный на весь город сервис такси и полчаса ждал, пока наконец не приехал разбитый универсал с насквозь прокуренным салоном и пожилым водителем.

– В отель едете? – спросил таксист, когда Уолтер назвал Грейс-Харбор в качестве пункта назначения.

– Да, – ответил Уолтер и почувствовал, что ему не особенно хочется поддерживать беседу после многочасовой поездки в полном одиночестве. Они молча ехали через лес до самого поселка Грейс-Харбор: вдоль дороги и побережья изредка попадались дома, в гавани стояли рыбацкие лодки, у причалов обнаружились универсамы и парковка с несколькими старыми машинами. Он увидел в окне магазина женщину, но больше никого в окрестностях не было.

Уолтеру дали указание позвонить в отель, чтобы вызвать лодку. Вопреки заверениям, мобильная связь не работала, но недалеко от пристани была телефонная будка. В отеле пообещали выслать лодку в течение получаса. Уолтер повесил трубку и вышел из будки. На улице было прохладно; уже вечерело, мир вокруг поблек, вода мерцала под темнеющим небом, словно бледное стекло, а в лесу сгущались тени. Уолтер подошел к краю пристани, наслаждаясь тишиной. Здешние края ничем не напоминали Торонто – разве не этого ему хотелось? Изменить свою жизнь окончательно и бесповоротно? Где-то на востоке страны балерина с адвокатом сидели в ресторане, или гуляли, взявшись за руки, или лежали в постели. Не думай об этом. Не думай. Уолтер стоял и прислушивался к тихому плеску воды у причала и редким крикам чаек, пока не различил в отдалении жужжание моторной лодки. Через несколько минут он увидел ее – белое пятно между темными полосами леса, крохотное, как игрушка, которая увеличивалась в размерах, пока не достигла пристани. Шум мотора казался в окружающей тишине оглушительно громким, кильватерная струя врезалась в опоры пристани. На корме стояла женщина лет двадцати пяти в строгой униформе, смутно напоминавшей морскую.

– Вы, видимо, Уолтер. – Одним движением она ловко спрыгнула на берег и привязала лодку к пристани. – Я Мелисса, из отеля. Помочь вам с сумками?

– Да, спасибо, – ответил он. Ее появление поразило Уолтера так, будто он увидел призрак. Когда лодка стала удаляться от пристани, он был почти счастлив. В лицо дул холодный ветер, вся поездка заняла не больше пятнадцати минут, но у него было необъяснимое чувство, словно он только что пустился в авантюру. Лодка стремительно летела по воде, опускалась тьма. Ему хотелось расспросить Мелиссу об отеле, узнать, как долго она там работает, но рев мотора заглушал все прочие звуки. Он обернулся и увидел серебристую дорожку кильватера, которая вела обратно к рассеянным огням Грейс-Харбор.

Лодка под управлением Мелиссы облетела вокруг полуострова, и перед ними вырос отель – невообразимый дворец, залитый светом и окруженный темным лесом. Только теперь Уолтер понял слова Рафаэля о том, что в этом пейзаже было что-то «сюрреалистическое». Здание было красиво и само по себе, но на общем фоне казалось странным, неуместным, однако неуместность лишь добавляла ему очарования. Стеклянная стена в лобби напоминала огромный аквариум; колонны были из кедра, пол – из искусственного камня. Двойной ряд лампочек освещал путь к пристани, где их встретил с тележкой консьерж Ларри. Уолтер пожал руку Ларри и проследовал со своим багажом к парадному входу отеля, у которой их ждал с улыбкой вышколенного консьержа Рафаэль. После инструкций, обеда и оформления документов Уолтер наконец расположился на верхнем этаже, где жили сотрудники. Окна его комнаты и терраса выходили на лес. На улице стемнело, он задернул шторы и вспомнил слова Рафаэля о том, что отель существует вне времени и пространства. Какое счастье – вовремя сбежать.

К концу своего первого года в «Кайетт» Уолтер понял, что еще никогда не был счастливее, чем здесь, но после случая с граффити лес за окном неожиданно стал казаться мрачным, тени уплотнились и сулили угрозу. Кто вышел из леса, чтобы оставить послание на окне? «Надпись была нанесена в зеркальном отражении, – написал Уолтер в отчете о произошедшем, – что указывает на то, что она предназначалась для находившихся в лобби».

– Спасибо за четкий и ясный отчет, – сказал Рафаэль, когда Уолтер на следующее утро зашел к нему в кабинет. Рафаэль уже двадцать лет жил в английской Канаде, но по-прежнему говорил с заметным квебекским акцентом. – А то некоторых твоих коллег попросишь составить отчет и получаешь в итоге бессвязный бред с кучей ошибок.

– Спасибо. – Уолтер ценил свою работу, как ничто другое в жизни, и похвалы Рафаэля его необычайно воодушевляли. – Надпись мрачная, правда?

– Это точно. В ней звучит угроза.

– А что на записях с камер наблюдения?

– Ничего особенно полезного. Если хочешь, могу показать. – Рафаэль развернул монитор к Уолтеру и включил черно-белую видеозапись. Видео было снято скрытой камерой на передней террасе, в режиме ночного видения все предметы казались залитыми жутковатым свечением. Из теней на краю террасы возник силуэт в штанах темного цвета и мешковатой толстовке с капюшоном. Его голова опущена – или, может, это женщина? Не разобрать. Рука в перчатке сжимает кислотный несмываемый маркер. Призрачная фигура проворно забирается на скамейку, быстро пишет на окне и, не глядя по сторонам, растворяется в темноте – все действия занимают меньше десяти секунд.

– Похоже, он готовился, – сказал Уолтер.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, он так быстро пишет. Да еще и зеркально. Или она. Не могу понять.

Рафаэль кивнул. – Можешь еще что-нибудь рассказать о прошлой ночи? – спросил он. – Что-нибудь такое, чего нет в отчете?

– В каком смысле?

– Все, что тебе показалось необычным в лобби. Любые странные детали. Даже незначительные.

Уолтер помедлил.

– Рассказывай.

– Я вообще-то не из тех, кто жалуется на коллег, – сказал Уолтер, – но мне показалось, что уборщик на ночной смене вел себя странно.

Ночным уборщиком был Пол, брат Винсент, – вернее, Винсент сказала, что он ее сводный брат, но Уолтер не знал, был у них общий отец или мать, – и он проработал в отеле три месяца. Он рассказал Уолтеру, что пять или шесть лет жил в Ванкувере, а вырос в Торонто, и этот факт должен был их объединять, но общий язык они не нашли, отчасти потому, что видели город совсем разным. Они назвали свои любимые рестораны и клубы в Торонто, и оказалось, что Уолтер никогда не слышал о «System Soundbar», а Пол – о «Zelda’s». Та часть Торонто, где жил Пол, была более молодежной, с анархическим духом, там танцевали под ритмы музыки, которую Уолтер никогда не любил и не понимал, одевались по странной моде и принимали наркотики, о которых Уолтер ничего не знал. («Знаешь, почему рейверы носят соски на шее? – поведал ему Пол. – Не только потому, что у них ужасный вкус в одежде, просто от “кета” начинаешь скрежетать зубами», и Уолтер с понимающим видом кивнул, не имея ни малейшего представления, что такое «кет».) Пол никогда не улыбался. Он добросовестно выполнял свою работу, хотя порой на него накатывало забытье прямо во время уборки лобби по ночам: он смотрел в пустоту, пока мыл пол или протирал столики. Порой приходилось два-три раза его окликнуть, чтобы он вернулся к реальности, но малейшая резкость в тоне вызывала на его лице укоризненное и глубоко обиженное выражение. Его поведение нервировало Уолтера и производило на него угнетающее впечатление.

В день, когда появилось граффити, Пол вернулся с обеденного перерыва полчетвертого ночи. Он вошел через боковую дверь, и Уолтер успел заметить взгляд, которым Пол мгновенно окинул неуклюже придвинутый к окну рододендрон, а потом и руководителя судоходной компании Леона Преванта, приступившего ко второй порции виски за чтением позавчерашнего выпуска Vancouver Sun.

– Что-то случилось с окном? – спросил Пол, проходя мимо стойки. Его тон показался Уолтеру наигранно непринужденным.

– Боюсь, что да, – ответил Уолтер. – Там какое-то отвратительное граффити.

Глаза Пола округлились.

– А мистер Алкайтис видел?

– Кто?

– Ты же знаешь, о ком я. – Пол кивком указал на Леона Преванта.

– Это не Алкайтис. – Уолтер пристально посмотрел на Пола. Тот покраснел и стал выглядеть еще более потерянным, чем обычно.

– Я думал, это он.

– Рейс Алкайтиса отложили. Рядом с отелем никто не ошивался, ты не видел?

– Ошивался?

– Может, ты заметил что-нибудь подозрительное. Это случилось как раз около часа назад.

– А. Нет.

Пол уже не смотрел на него – еще одна его раздражающая привычка; почему он всегда отводит глаза, когда Уолтер с ним разговаривает? Вместо этого Пол уставился на Леона, а тот, в свою очередь, смотрел на окно.

– Пойду проверю, не нужны ли Винсент новые кеги для пива, – сказал он.

– Что именно было странным? – спросил Рафаэль.

– То, что он расспрашивал про гостей. С чего бы вдруг он стал узнавать, кто приедет в отель той ночью?

– Для сотрудника отеля не самая плохая идея посмотреть список гостей, войти в курс дела. Ну, чисто теоретически.

– Хорошо, допустим, так. Но он посмотрел ровно на то место на стекле, где была надпись, прямо с порога, и на цветок в горшке. Не думаю, что рододендрон так сильно бросался в глаза, – сказал Уолтер.

– Мне кажется, он явно выбивался на общем фоне, – возразил Рафаэль.

– Но разве это первое, на что обращаешь внимание? Тем более ночью? Когда ночью заходишь через боковую дверь в лобби, сначала видишь двойной ряд колонн, потом кресла со столиками, потом часть стеклянной стены…

– Он же делает уборку в лобби, – сказал Рафаэль. – Естественно, он лучше всех знает, где должны стоять горшки с растениями.

– Скажу честно, я ни в чем его не обвиняю. Просто мне так показалось.

– Я понял. Поговорю с ним. Что-то еще?

– Нет, все. Последние часы смены прошли абсолютно спокойно.

Последние часы смены.

К четырем утра Леон Превант начал зевать. Пол был где-то в глубине отеля – мыл полы в коридорах со служебными помещениями. Уолтер дописал отчет и сверился с контрольным списком. Он то и дело оглядывал лобби, пытаясь выбросить из головы навязчивые мысли о граффити. (Что может означать надпись Почему бы тебе не поесть битого стекла, если не пожелание смерти?) Ларри стоял у двери с глазами навыкате. Уолтеру захотелось подойти к нему и поболтать, но он знал, что в свободные часы Ларри медитировал, а когда у него округлялись глаза, он считал вдохи и выдохи. Потом он подумал, не подойти ли к Винсент, но было бы странно, если бы ночной администратор торчал у барной стойки в присутствии гостя, поэтому Уолтер предпочел неспешно осматривать лобби. Он поправил рамку с фотографией на стене у камина, проверил пальцем, нет ли пыли на книжных полках, и развернул рододендрон, чтобы его листья получше прикрывали наклеенную на окно бумагу. Потом он вышел подышать прохладным ночным воздухом, пытаясь разобрать звуки лодки, хотя и знал, что еще слишком рано.

В четыре тридцать Леон Превант встал и, зевая, побрел к лифту. Спустя двадцать минут приехал Джонатан Алкайтис. Как обычно, Уолтер услышал шум лодки задолго до того, как она возникла на горизонте. Мотор неистово ревел в ночной тишине, а на воде задрожал свет с кормы, когда лодка обогнула мыс. Ларри отправился на пристань с багажной тележкой. Винсент отложила в сторону газету, поправила прическу, накрасила губы и залпом выпила две чашечки эспрессо. Когда в дверях появился багаж Джонатана Алкайтиса, а вслед за ним и он сам, Уолтер профессионально принял самый радушный вид, на который только был способен.

Спустя годы Уолтер дал три или четыре интервью о Джонатане Алкайтисе, но журналисты всякий раз бывали разочарованы. Он был владельцем отеля и жил и умер так, как считал нужным, говорил Уолтер, но на самом деле рассказывать было особенно нечего. Личность Алкайтиса представляла интерес только в ретроспективе. Он приехал в отель «Кайетт» вместе с женой, ныне покойной. Они влюбились в это место, и когда здание выставили на продажу, он купил его и сдал в аренду компании, управлявшей отелем. Он жил в Нью-Йорке и приезжал в «Кайетт» три-четыре раза в год. Он держался с неизменной уверенностью богатого человека, беспечно полагающего, что любые неприятности обойдут его стороной. Обычно Алкайтис был хорошо одет и, судя по загару, проводил зиму на тропических курортах, выглядел в меру подтянутым и, в целом, ничем особенным не выделялся. Иными словами, ничто не наводило на мысль о том, что он может закончить свои дни в тюрьме.

Как и всегда, для него были забронированы лучшие апартаменты. Он признался Уолтеру, что страшно проголодался, и вдобавок страдал из-за смены часовых поясов. Нельзя ли уже сейчас приготовить завтрак? (Разумеется. Для Алкайтиса возможно все.) За окном по-прежнему было темно, но в кухне день начинался еще до рассвета. Вот-вот должна была взяться за работу утренняя смена.

– Я посижу в баре, – сказал Алкайтис и спустя считаные минуты уже увлеченно беседовал с Винсент. Никогда еще она не казалась Уолтеру такой оживленной и обаятельной, хотя он и не мог расслышать, о чем они говорили.

3.

Леон Превант вышел из лобби в половину пятого утра, поднялся по лестнице в свой номер и забрался в постель, где уже спала жена. Мари не слышала его прихода и продолжала спать. Он пропустил несколько стаканчиков виски, надеясь побыстрее уснуть, но после случая с граффити в ночной тьме словно разверзлась пропасть, откуда хлынули все его страхи. Если бы в тот момент Мари на него надавила, он бы признался, что беспокоится из-за денег. Беспокоится – это еще мягко сказано. Леон был напуган.

Коллега рассказал ему, что отель «Кайетт» – невероятное место, и Леон забронировал умопомрачительно дорогой номер в качестве сюрприза жене на годовщину свадьбы. Коллега был прав, мгновенно пришел к выводу Леон. Здесь можно было заняться рыбалкой или каякингом, отправиться в поход в лес; в лобби играла живая музыка, еда была великолепной, вымощенная деревом тропа вела к лесной опушке с баром на открытом воздухе и светильниками на деревьях, а из бассейна с подогревом открывался вид на тихие воды пролива.

– Райский уголок, – сказала Мари в первую ночь после приезда.

– Не могу не согласиться.

Он раскошелился на комнату с джакузи на террасе, и они не меньше часа просидели в ванне, потягивая шампанское и ощущая прохладный бриз на лице, а солнце тем временем катилось к закату над водой, как на открытке. Леон поцеловал Мари и постарался расслабиться. Но сделать это было трудно, потому что спустя неделю после того, как он забронировал роскошные апартаменты и рассказал об этом жене, он узнал о предстоящем слиянии компаний.

Леон уже пережил два слияния и реорганизацию, но как только до него дошли слухи о том, что это произойдет снова, он уже знал наперед, предчувствовал неизбежное: он потеряет работу. Ему было пятьдесят восемь. Он занимал достаточно высокую должность и дорого обходился компании, а до пенсии ему оставалось совсем недолго, так что руководство могло с легкостью от него избавиться. Его обязанности мог выполнять любой из нижестоящих сотрудников с более низкой зарплатой. После известия о слиянии ему удавалось иной раз часами не вспоминать об этом, но ночью приходилось тяжелее. Они с Мари только что купили дом в Южной Флориде и планировали сдавать его, пока Леон не выйдет на пенсию, а потом сбежать от нью-йоркских зим и заодно налогов. Ему казалось, что жизнь только начинается, но дом обошелся дороже, чем они рассчитывали, он никогда не умел экономить и знал, что накопил на пенсионном счете куда меньше денег, чем следовало бы. Когда Леон погрузился в беспокойный сон, на часах было шесть тридцать утра.

4.

На следующий день, когда Уолтер вернулся в лобби, Леон Превант обедал в баре вместе с Джонатаном Алкайтисом. Они только что познакомились – тогда их встреча казалась случайностью, много лет спустя она стала выглядеть как ловушка. Леон сидел в баре и в одиночестве ел бургер с лососем: Мари осталась в номере, у нее болела голова. Алкайтис сидел рядом, пил «Гиннесс» и разговаривал с барменшей, а потом вовлек в беседу и Леона. Они обсуждали отель «Кайетт» – как выяснилось, Джонатан Алкайтис многое о нем знал.

– На самом деле я владелец этого здания, – сказал он Леону почти извиняющимся тоном. – Сюда сложно добираться, но мне это даже нравится.

– Мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, – ответил Леон. Он всегда был не прочь пообщаться с людьми, к тому же было таким облегчением подумать о чем-нибудь – о чем угодно! – кроме своей неплатежеспособности и потери работы.

– У вас есть другие отели?

– Только этот. В основном я занимаюсь финансами.

Алкайтис рассказал, что у него есть пара компаний в Нью-Йорке, которые инвестируют деньги вкладчиков в ценные бумаги. Он уже не искал новых клиентов, но по такому случаю решил сделать исключение.

Спустя годы потерпевшая из Филадельфии зачитывала вслух свои показания на вынесении приговора Алкайтису: «Особенность Алкайтиса была в том, что он делал вид, будто приглашает вас в тайный клуб». Отчасти она права, признал Леон, когда читал стенограмму заседания суда, но другой важной причиной была харизма Алкайтиса. Он умел очаровывать. Его теплый, обволакивающий голос был словно создан для ночных программ на радио. Он излучал спокойствие. Ни тени бахвальства или вспыльчивости; он был уверен в себе, но не заносчив, всегда улыбался в ответ на шутки. Сдержанный, скромный, интеллигентный человек, предпочитающий слушать других, а не себя самого. Хитрость заключалась в том – Леон сумел разгадать ее только годы спустя, – что Алкайтиса будто бы совершенно не заботило, что о нем думали окружающие. Это беспокоило его собеседников и заставляло их задаваться вопросом: А что Алкайтис думает обо мне? Позже Леон много раз прокручивал в голове тот вечер и вспоминал, как ему хотелось тогда произвести на него впечатление.

– Мне как-то неловко признаться, – сказал Алкайтис, когда они решили пересесть из бара в более тихий уголок лобби и обсудить инвестиции, – но вы сказали, что работаете в судоходстве, а я понял, что не имею о нем ни малейшего представления.

Леон улыбнулся.

– Не вы один. Почти никто не задумывается об этой отрасли, хотя практически все, что мы покупаем в магазинах, доехало до нас по воде.

– Мои наушники, сделанные в Китае, и еще куча всего.

– Да, само собой, это очевидный пример, но на самом деле практически все. Все, что мы носим, все вещи вокруг нас. Ваши носки. Наши ботинки. Мой гель после бритья. Стакан у меня в руке. Можно продолжать до бесконечности, но не буду вас утомлять.

– Стыдно признаться, но я об этом никогда не задумывался, – сказал Джонатан.

– Никто не задумывается. Вы идете в магазин, покупаете банан и не думаете о том, что какие-то люди доставили этот банан через Панамский канал. Да и зачем вам об этом думать? – Ну все, уймись, мысленно сказал себе Леон. Он знал, что за ним водится слабость многословно восхвалять свою профессиональную сферу. – Некоторых моих коллег обижает, что большинство людей не осознают важность того, что мы делаем. Но мне кажется, как раз то, что эта индустрия незаметна, подтверждает ее эффективность.

– Банан прибывает точно по расписанию. – Джонатан отхлебнул из своего стакана. – У вас уже, наверное, сформировалось шестое чувство. Вот вы сидите в окружении вещей, которые привезли сюда на судах. Вас никогда не преследовали мысли о судоходных маршрутах, по которым все это доставляли, о том, откуда прибыли эти вещи?

– Вы второй человек за всю мою жизнь, которому это пришло в голову, – откликнулся Леон.

Первым таким человеком была ясновидящая, подруга Мари по колледжу. Она приехала в Торонто из Санта-Фе, когда Леон жил в Торонто, и они поужинали втроем в любимом ресторане Мари Saint Tropez. Ясновидящая – насколько помнил Леон, ее звали Кларисса – была открытой и дружелюбной и сразу же ему понравилась. У Леона сложилось впечатление, что экстрасенсов постоянно используют друзья и случайные знакомые. Воспоминания Мари о том, как она обращалась к Клариссе за бесплатными консультациями, это впечатление лишь укрепили, и за ужином он воздерживался от подобных вопросов, но под конец, когда подали десерт, любопытство взяло верх. Он спросил, не оглушают ли ее голоса, как в комнате, набитой людьми? Не чувствует ли она себя окруженной кучей радиоприемников с перекрикивающими друг друга частотами, хаосом из голосов, передающих скучные, а порой и ужасающие подробности своей жизни? Кларисса улыбнулась. «Это примерно как здесь, – ответила она, указав на зал, в котором они сидели. – Как сидеть в переполненном ресторане. Можно прислушаться к беседе за соседним столиком, а можно абстрагироваться, и она станет просто фоном. Примерно так же и вы воспринимаете судоходство», – сказала она. Разговор с ней доставил Леону редкое удовольствие: прежде он не мог ни с кем обсудить, как он «включается» и «выключается» из судоходства, так же как переключают каналы на радио. Скажем, взглянув на Мари, он мог увидеть любимую женщину, или настроиться на другую волну и увидеть платье, сшитое в Великобритании, туфли, сделанные в Китае, итальянскую сумку из кожи, или переключиться на уровень выше и увидеть подсвеченные на карте судоходные маршруты компании Neptune-Avramidis: платье прибыло по западному трансатлантическому маршруту № 3, туфли – по восточному транстихоокеанскому маршруту № 7 или «Восточному экспрессу» из Шанхая в Лос-Анджелес и так далее. Можно было пойти еще дальше и переключиться на образ мыслей, которым он не мог поделиться ни с кем, даже с Мари: в море постоянно находятся десятки тысяч кораблей, каждый из них – светящаяся точка, а вместе они сливаются в ослепительные потоки, бегущие по ночному океану, через узкий Суэцкий канал и Панамский канал, через Гибралтарский пролив, мимо континентов и вдоль других океанов, – бесконечное движение судов было движущей силой во всех странах, и он очень любил этот потаенный мир.

Спустя какое-то время, когда Уолтер проходил мимо Леона Преванта и Джонатана Алкайтиса, они обсуждали уже не работу Леона, а дела Алкайтиса; судоходство сменилось темой инвестиционных стратегий. Уолтер в них ничего не смыслил. К финансам он не имел никакого отношения. Для него они были другим миром. Кто-то на утренней смене закрыл граффити на стекле светоотражающей пленкой, и зеркальная полоса странно выделялась на темнеющем окне. В баре обедали двое американских актеров.

– Он бросил ради нее свою первую жену, – кивнул в их сторону Ларри.

– Да ну? – отозвался Уолтер, хотя ему было на них совершенно наплевать. За двадцать лет работы в элитных отелях он утратил всякий интерес к жизни знаменитостей.

– Хочу кое-что у тебя спросить, – сказал он, – только по секрету: тебе не кажется слегка странноватым новый парень?

Ларри театрально повернул голову и обвел взглядом лобби, но Пола там не было: он мыл пол в коридоре за стойкой регистрации, в глубине отеля.

– Ну, может быть, он немного депрессивный, – ответил Ларри. – Не самая яркая личность из тех, что мне встречались.

– Он у тебя не спрашивал вчера ночью, кто приезжает в отель?

– Откуда ты знаешь? Да, как раз спрашивал, когда приедет Джонатан Алкайтис.

– И ты ему сказал?..

– Ну, ты знаешь, со зрением у меня не очень, и я только что вышел на смену. Я сказал, что точно не уверен, но вроде бы тот мужчина, который сидит в лобби и пьет виски, и есть Алкайтис. Только потом понял, что ошибся. А что? – Ларри, казалось, умел держать язык за зубами, но все-таки персонал жил в одном здании посреди леса, и сплетнями здесь обменивались, как валютой на черном рынке.

– Неважно.

– Так в чем дело?

– Позже расскажу.

Уолтер пошел обратно к стойке регистрации, все еще не понимая смысл и цель граффити, но уже не сомневался, что надпись оставил Пол. Он осмотрел лобби, убедился, что никому не нужна помощь, и проскользнул в служебную дверь позади стойки регистрации. Пол мыл темное окно в дальнем конце комнаты.

– Пол.

Ночной уборщик замер, и Уолтер понял по его выражению лица, что был прав в своих подозрениях. Пол выглядел так, словно его поймали с поличным.

– Где ты взял кислотный маркер? – спросил Уолтер. – Купил в обычном магазине с хозтоварами или сам сделал?

– Ты о чем? – Пол совершенно не умел врать. Его голос прозвучал на пол-октавы выше обычного.

– Зачем ты хотел, чтобы Джонатан Алкайтис увидел эту отвратительную надпись?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Мне небезразлично это место, – продолжил Уолтер. – И когда я вижу в нем нечто настолько безобразное…

Именно это нечто встревожило Уолтера сильнее всего: невыразимая мерзость послания на стекле; но он не знал, как объяснить Полу, не вдаваясь в подробности своей личной жизни, а мысль о том, чтобы поделиться с этим безвольным придурком хоть чем-то личным, была ему нестерпима. Он не смог закончить фразу. Уолтер откашлялся.

– У меня к тебе есть предложение, – сказал он. – Собирай свои вещи и уезжай на первой же лодке, и тогда мы обойдемся без полиции.

– Извини. – Пол перешел на шепот. – Я просто…

– Ты просто решил испортить окно отеля самой гнусной, самой дикой… – Уолтера бросило в пот. – Для чего ты вообще это сделал?

Но Пол выглядел как мальчишка на месте преступления, придумывающий оправдания, а Уолтеру в ту ночь больше не хотелось слушать вранье.

– Слушай, просто проваливай отсюда, – сказал он Полу. – Мне неинтересно, зачем ты это сделал. Я больше не хочу на тебя смотреть. Убирай моющие средства, иди к себе в комнату, пакуй вещи и скажи Мелиссе, что хочешь срочно съездить в Грейс-Харбор. Если не уедешь к девяти утра, я пойду к Рафаэлю.

– Ты не понимаешь, – сказал Пол. – У меня куча долгов…

– Если бы ты дорожил работой, – возразил Уолтер, – наверное, не стал бы портить окна.

– Стекло ведь даже нельзя проглотить.

– Что?

– В смысле, это же физически невозможно.

– Ты серьезно? По-твоему, это может быть оправданием?

Пол покраснел и отвел глаза.

– А о сестре ты подумал? – спросил Уолтер. – Она ведь тебя порекомендовала?

– Винсент здесь ни при чем.

– Так ты собираешься идти? Я сегодня в благодушном настроении и не хочу тревожить твою сестру, поэтому даю тебе возможность выйти сухим из воды, но если хочешь иметь дело с полицией…

– Нет, я пойду. – Пол посмотрел на чистящие средства так, словно не понимал, как они оказались у него в руках. – Извини.

– Собирай вещи, пока я не передумал.

– Спасибо, – сказал Пол.

5.

До чего же все-таки жутко. Почему бы тебе не поесть битого стекла. Умри. Сделай несчастными всех близких. Он снова вспомнил о своем друге по имени Роб, который навсегда остался шестнадцатилетним, вспомнил лицо его матери на похоронах. Уолтер в полузабытьи досидел до конца смены, а потом дождался утра, чтобы поговорить с Рафаэлем. В восемь он уже должен был лежать в постели и теперь смертельно хотел спать. Проходя по лобби, он увидел, что Пол стоит на краю пристани и складывает в лодку свои рюкзаки.

– Доброе утро, – сказал Рафаэль, когда Уолтер заглянул к нему в кабинет. Он был свежевыбрит и полон сил. Оба они жили в одном и том же здании, но существовали в разных часовых поясах.

– Я только что видел, как Пол отчалил на лодке вместе со своими пожитками, – сообщил Уолтер.

Рафаэль вздохнул.

– Не знаю, что стряслось. Утром он заявился и рассказал что-то бессвязное о том, как соскучился по Ванкуверу, хотя три месяца назад паренек слезно меня уговаривал взять его, потому что ему жизненно необходимо переехать и сменить окружение.

– Он не объяснил, в чем дело?

– Нет. Снова будем искать кандидата. Что-то еще? – спросил Рафаэль, и Уолтер, от усталости потерявший защитный панцирь, впервые осознал, что Рафаэль не питает к нему особой симпатии. Это открытие отозвалось в нем тихим болезненным уколом.

– Нет, – ответил он, – спасибо. Не буду мешать.

По пути на служебный этаж он вдруг пожалел, что был так суров с Полом. Теперь он стал сомневаться, верно ли понял его слова: когда Пол сказал про долги, он имел в виду, что ему нужна работа в отеле или что ему заплатили за то, чтобы он оставил эту надпись на стекле? Оба варианта казались бессмыслицей. Очевидно, надпись предназначалась для Алкайтиса, но что могло быть нужно Полу от Алкайтиса?

Леон Превант с женой уехали тем же утром, Джонатан Алкайтис – два дня спустя. В день отъезда Алкайтиса, когда Уолтер вышел на свою смену, в баре работал Халиль, хотя у него должен был быть выходной: Винсент неожиданно взяла отпуск, объяснил он. На следующий день она позвонила Рафаэлю из Ванкувера и сообщила, что решила уйти из отеля, поэтому горничные сложили ее вещи и убрали их в кладовку.

Стеклянную панель заменили на новую по баснословной цене, и о граффити постепенно стали забывать. На смену весне пришло лето, а с ним и суета и блеск высокого сезона: лобби каждый вечер было набито до отказа, темпераментный джазовый квартет получал разнос на служебном этаже, когда его игра недостаточно восхищала гостей, а попеременно с квартетом играл пианист, на чье пристрастие к марихуане закрывали глаза, потому что он, казалось, мог исполнить любую существующую в мире мелодию. Все места в отеле были выкуплены, персонала стало почти вдвое больше; лодка под управлением Мелиссы курсировала до Грейс-Харбор и обратно с утра до позднего вечера.

Вслед за летом наступила осень, потом начались тихие и темные зимние вечера и затяжные дожди, отель наполовину опустел, и после ухода сезонных работников в служебных помещениях воцарилась тишина. Уолтер спал днем и выходил на смену по вечерам; ему нравились долгие ночи в пустынном лобби, когда Ларри стоял у дверей, в баре был Халиль, а за стеной бушевал шторм. Иногда он садился пообедать с коллегами, в то время как на утренней смене шли завтракать, пропускал пару стаканчиков с персоналом на кухне, слушал джаз у себя в комнате, выходил из «Кайетт» на прогулку и заказывал по почте книги, которые читал после пробуждения ближе к вечеру.

Однажды ненастной весенней ночью приехала Элла Касперски. У нее был свой бизнес в Чикаго, и она часто останавливалась в отеле, чтобы, по ее словам, сбежать «от всего этого шума». Примечательна она была тем, что Джонатан Алкайтис категорически не хотел ее видеть. Уолтер понятия не имел, почему Алкайтис избегал Касперски, и даже не хотел знать, но когда она приехала, по обыкновению проверил список бронирований – убедиться, что Алкайтис не оставил заявку в последний момент. Он заметил, что Алкайтис уже долго не был в отеле – дольше, чем обычно. Когда в два часа ночи в лобби все стихло, Уолтер набрал в поисковике имя Алкайтиса и нашел фотографии с недавнего благотворительного вечера. Алкайтис был в смокинге, весь сиял и держал под руку молодую женщину. Ее лицо показалось ему очень знакомым.

Уолтер увеличил снимок. Это была Винсент. Более гламурная ее версия, с дорогой стрижкой и профессиональным макияжем, но, без всяких сомнений, это она. На ней было серебристое платье, которое на вид стоило столько же, сколько Винсент зарабатывала в баре за целый месяц. Подпись под фото: «Джонатан Алкайтис со своей женой Винсент».

Уолтер оторвался от экрана и окинул взглядом затихшее лобби. Прошел год с тех пор, как уехала Винсент, и за это время в его жизни ничего не изменилось, но он и сам не хотел никаких перемен. Халиль теперь работал по ночам на полную ставку и сейчас болтал с только что приехавшей парой. Ларри стоял у двери с полузакрытыми глазами, заложив руки за спину. Уолтер покинул свой пост и вышел подышать ночным апрельским воздухом. Он надеялся, что Винсент была счастлива в другой стране, где вела новый и необычный образ жизни. Он пытался вообразить, каково жить с Алкайтисом: куча денег, особняки, личный самолет – все это с трудом укладывалось у него в голове. Ночь была ясной и холодной, луны не было видно, зато ослепительно сияли звезды. В предыдущей жизни в Торонто Уолтер и представить не мог, что полюбит место, где звезды светят так ярко, что даже в безлунную ночь можно увидеть свою тень. Теперь у него было все, чего он только мог пожелать.

Но по пути в отель в голове вспыхнуло воспоминание о словах, написанных на окне год назад: Не хочешь поесть битого стекла? и наполненная тревогой тайна, стоявшая за ними. Лес превратился в массу неразличимых теней. Он сжался от холода и пошел обратно, к теплу и свету лобби.

IV

Сказка

2005–2008

Полет лебедя

Порядок – залог душевного здоровья. В течение месяца после того, как Винсент ушла из отеля «Кайетт» и поселилась в невообразимо огромном доме Джонатана Алкайтиса в пригороде Коннектикута, у нее появился четкий распорядок дня, от которого она редко отступала. Она вставала в пять утра, на полчаса раньше Джонатана, и шла на пробежку. Когда она возвращалась в дом, он уже был на пути к Манхэттену. Она принимала душ и одевалась к восьми, и водитель Джонатана отвозил ее на вокзал – он не раз предлагал ей доехать с ним до города, но Винсент поезда нравились больше, чем дорожные пробки. На Центральном вокзале она любила не торопясь пройти по главному вестибюлю, разглядывая созвездия на бирюзовом потолке, часы Тиффани над справочной и потоки людей. Она всегда завтракала в дайнере рядом с вокзалом, потом прогуливалась до любимого кафе в нижнем Манхэттене на юге города, пила эспрессо и читала газеты, затем делала покупки, или заходила в парикмахерскую, или прохаживалась по улицам с видеокамерой – а иногда все сразу; если оставалось время, шла в Метрополитен-музей, оттуда возвращалась на вокзал и садилась на поезд в северном направлении, чтобы успеть нарядиться к шести вечера – самое раннее, когда Джонатан мог вернуться домой с работы.

Она проводила вечер с Джонатаном, но перед сном у нее всегда оставалось полчаса, чтобы искупаться в бассейне. Казалось, вместе с миром больших денег открывается бездна свободного времени, и Винсент смутно боялась отдаться на волю его течению, отступить хоть на день от своего четкого плана.

– Многие убить готовы, лишь бы жить на Манхэттене, – ответил Джонатан, когда она спросила, почему бы им не переехать в его квартиру на площади Коламбус-Серкл, где они останавливались, когда шли в театр, – но я предпочитаю держаться от него чуть в стороне. – Он вырос в пригороде и с детства любил простор и спокойствие.

– Я понимаю, – отозвалась Винсент, но саму ее влекло к большому городу, к чему-то совершенно непохожему на буйную природу из ее детских воспоминаний. Ее манили строгие геометрические формы, острые углы, небо, зажатое между небоскребами, резкий свет.

– Тебе бы все равно не понравилось жить на Манхэттене, – сказал Джонатан. – Подумай, как бы тебе там не хватало бассейна.

Будет ли ей не хватать бассейна? Винсент размышляла над этим вопросом, пока плавала. У нее были двойственные чувства к бассейну. Винсент плавала в нем каждую ночь, чтобы укрепить силу воли, потому что отчаянно боялась утонуть.

Она всегда плавала по ночам: летом Винсент окружали пятна света, который отбрасывал на воду дом, а когда становилось холодно, бассейн подогревался, и она окуналась в облако пара. Она испытывала себя на прочность и оставалась под водой как можно дольше. Поднимаясь на поверхность, она любила воображать, что кольцо на ее пальце было настоящим и что ей принадлежало все вокруг: дом, сад, газон, бассейн, в котором она плескалась. Бассейн был из тех, у которых замаскирован край, поэтому возникала тревожная иллюзия, будто вода растворяется в лужайке – или лужайка растворяется в воде. Она ненавидела смотреть на эту смазанную границу.

Толпы

Между ней и Джонатаном действовала негласная договоренность: она была рядом в любой момент, когда бы он ни пожелал, в спальне или за ее пределами, и выглядела безупречно элегантно. «Ты настоящее украшение дома», – говорил он, а она в обмен пользовалась его кредитной картой, даже не заглядывая в счета, жила в мире красивых домов и путешествий, словом, в мире, который был противоположностью ее прежней жизни. Никто не произносил вслух выражение «трофейная жена», но Джонатан был на тридцать четыре года старше Винсент. Она понимала, в чем заключается ее роль.

К переменам нужно было привыкнуть. Поначалу жизнь в доме Джонатана Алкайтиса напоминала сон, где находишь на кухне тайную дверь, ведущую в коридор, затем в комнату гувернантки, которую никогда не замечал, за ней впервые видишь детскую, а в конце коридора – огромную спальню, больше, чем весь твой дом, и внезапно обнаруживаешь, что из спальни можно попасть на кухню коротким путем, минуя обе гостиные и коридор внизу.

Во времена работы в отеле Винсент казалось, что вместе с деньгами появляется и уединение – у самых богатых гостей всегда было больше личного пространства: апартаменты вместо комнат, личные террасы, выход в отдельный конференц-зал; но в действительности чем больше было денег, тем больше становилось людей вокруг, люди окружали их дом круглосуточно, поэтому Винсент купалась в бассейне только по ночам. Днем вокруг нее сновал управляющий Джил, он жил вместе с женой Аней в коттедже рядом с подъездной дорожкой; Аня работала поваром и следила за тремя девушками из местных, которые убирали дом, стирали одежду, закупали продукты и прочее; еще был водитель, живший в квартире над гаражом, и молчаливый садовник, отвечавший за обстановку вокруг дома. Рядом с Винсент всегда были другие – подметали полы, протирали пыль, говорили по телефону с водопроводчиком или подстригали кусты. Ей приходилось мириться с присутствием кучи людей, но по ночам все работники расходились по своим личным делам, и Винсент могла поплавать в тишине, будучи уверенной в том, что за ней не наблюдают из каждого окна.

«Я рад, что вам так понравился бассейн, – сказал Джил. – Дизайнер столько времени на него потратил, и до вас в нем никто не плавал, честное слово».

Винсент впервые встретила дочь Джонатана Клэр, когда плавала в бассейне. Стоял прохладный апрельский вечер, от воды шел пар. Она знала, что в этот день приезжает Клэр, но не ожидала вынырнуть и увидеть у бассейна женщину в костюме: она стояла абсолютно неподвижно, заведя руки за спину, и пристально смотрела на Винсент сквозь пар, как чертово привидение. Винсент громко выдохнула – без особой радости от встречи, осознала она позже. Очевидно, Клэр только что приехала из офиса. Она выглядела как строгая бизнес-леди лет тридцати.

– Вы, наверное, Винсент. – Она взяла полотенце, брошенное на шезлонге, протянула его, словно говоря «вылезай-из-бассейна», и Винсент поняла, что выбора у нее, кроме как подняться по ступенькам и взять полотенце, нет. Это вызвало у нее раздражение, потому что ей хотелось поплавать подольше.

– А вы, судя по всему, Клэр.

Клэр не удостоила ее ответом. На Винсент был вполне благопристойный цельный купальник, но она почувствовала себя голой, когда начала вытираться.

– Винсент – странное имя для девочки, – сказала Клэр с ударением на слове «девочки», и Винсент это неожиданно показалось неуместным. «Я не настолько юна», – хотелось ей сказать, потому что в свои двадцать четыре она вовсе не ощущала себя юной, но Клэр могла быть опасна, а Винсент надеялась на мирные отношения, поэтому ответила как можно мягче:

– Родители назвали меня в честь поэтессы. Эдны Сент-Винсент Миллей.

Клэр скользнула взглядом по кольцу на руке Винсент.

– Что ж, – сказала она, – родителей не выбирают. А чем они занимаются?

– Мои родители?

– Да.

– Они умерли.

Лицо Клэр немного смягчилось.

– Сочувствую.

Они еще несколько секунд стояли и смотрели друг на друга, потом Винсент потянулась за купальным халатом на кресле. Клэр сказала, уже скорее смиренным, чем раздраженным тоном:

– Ты знаешь, что ты на пять лет моложе меня?

– Свой возраст мы тоже не выбираем, – ответила Винсент.

– Ха. (Клэр не усмехнулась – просто произнесла слово «ха».) Ну, мы ведь взрослые люди. Я просто хочу сказать, что считаю все это абсурдом, но не вижу причин портить отношения. – Она повернулась и пошла обратно в дом.

Призраки

Мать Винсент увлекалась поэзией и когда-то сама писала стихи. В 1912 году, когда Эдне Сент-Винсент Миллей было девятнадцать, она начала сочинять поэму под названием «Возрождение» – Винсент тысячу раз читала ее в детстве и юности. Миллей написала эту поэму для участия в конкурсе. Приза она не получила, но поэма стала толчком к переменам – она помогла ей вырваться из унылой и нищей жизни в Новой Англии в Вассар-колледж и перенестись прямиком в круг богемы, о котором она всегда мечтала: нищета здесь была другого сорта, в квартале Гринвич-Виллидж[4] хоть и жили бедно, но по ночам читали стихи и водили дружбу с дерзкими и талантливыми художниками.

– Суть в том, что она сама создала для себя новую жизнь, чистым усилием воли, – говорила мать Винсент, и даже тогда, в одиннадцать лет, она задумывалась, что же означают эти слова. Была ли ее мать счастлива, выбрав ту жизнь, какой жила? Она мечтала писать стихи посреди дикой природы, а в итоге погрузилась в утомительные повседневные заботы, вела хозяйство и воспитывала ребенка в глуши. За идеей жизни на природе скрывается будничный труд: нескончаемые хлопоты с заготовкой дров; нужно ходить за продуктами на немыслимо большие расстояния, ухаживать за огородом и поправлять изгороди, чтобы олени не съели все овощи, чинить генератор, не забывать запастись газом, компостировать отходы; летом заканчивается вода; денег вечно не хватает, потому что в лесу не так-то просто найти работу; тем временем твой единственный ребенок не разделяет любви к природе и каждую неделю яростно негодует, отчего нельзя жить в нормальном месте, и прочее.

Но мать Винсент едва ли могла бы себе представить жизнь-сделку, – в которой Винсент носит обручальное кольцо, не будучи замужем. «Я хочу быть с тобой, – сказал Джонатан в самом начале, – но просто не хочу еще раз жениться». Его жена Сюзанна умерла всего три года назад. Они никогда не упоминали ее имя. Несмотря на то что он не хотел жениться на Винсент, ему все же казалось, что обручальные кольца создают иллюзию стабильности. «Моя работа – распоряжаться чужими деньгами, – говорил он, – и стабильность в этом деле – самое главное. Будет лучше, если я представлю тебя клиентам за деловым обедом как свою молодую красивую жену, а не молодую красивую подружку».

– А Клэр знает, что мы не женаты? – спросила Винсент в тот вечер, когда они с ней встретились у бассейна. Когда Винсент вернулась в дом и приняла душ, Клэр уже не было. Джонатан сидел один в гостиной в южной части дома с бокалом красного вина и газетой Financial Times.

– Об этом знают всего два человека в мире, – ответил он. – Ты и я. Иди сюда.

Винсент встала перед ним в свете лампы. Он пробежал пальцами по ее руке, повернул к себе спиной и стал медленно расстегивать платье.

Кто станет врать собственной дочери о том, что женат? В этой сказке были стороны, о которых Винсент старалась не думать слишком много, и позже ее воспоминания об этих годах стали размытыми, не похожими на реальность, – будто бы она на время забыла саму себя.

Соучастники

Они пили коктейли в баре в Мидтаун вместе с парой из Колорадо, вложившей миллионы в фонд Джонатана, Марком и Луизой. Винсент провела в царстве денег всего три недели и пока еще не свыклась со своей странной новой жизнью.

– Это Винсент, – представил ее Джонатан, положив руку чуть ниже ее талии.

– Приятно познакомиться, – сказала Винсент. Марку и Луизе было лет по сорок-пятьдесят, и спустя еще пару месяцев жизни с Алкайтисом она отнесла их к подвиду типичных богачей с Запада – таких же состоятельных, как и прочие подвиды, только их лица раньше старели и выглядели обветренными из-за пристрастия к горным лыжам.

– Рады познакомиться, – сказали они, и пока все пожимали друг другу руки, взгляд Луизы упал на кольца Винсент и Джонатана. – О господи, Джонатан, – воскликнула она, – так тебя можно поздравить?

– Спасибо, – ответил он как счастливый и смущенный новобрачный, и его тон был столь убедителен, что на секунду в голове Винсент промелькнула нелепая мысль, будто они и вправду женаты.

– Что ж, поздравляю, – сказал Марк и поднял бокал. – Поздравляю вас обоих. Чудесная новость, просто чудесная.

– Можно поинтересоваться? – спросила Луиза. – Свадьба была пышная или только для своих?..

– Если бы мы затеяли большую свадьбу, – сказал Джонатан, – вы были бы первыми в списке гостей.

– Можете представить, что мы устроили свадьбу в мэрии? – добавила Винсент.

– Боже, – произнес Марк, а Луиза сказала: – Мне нравится ваш подход. Донна скоро выходит замуж – наша дочь, – и это кошмар, столько суеты с организацией, логистикой, столько переживаний и головной боли, меня так и тянет посоветовать им взять пример с вас и просто тайно пожениться.

– Есть свой смысл в том, чтобы пожениться тайно, – ответил Джонатан. Свадьба – это сложное предприятие. Нам не хотелось никакой шумихи.

– Пришлось уговорить его, чтобы он взял выходной, – вмешалась Винсент. – А то сначала он предлагал пожениться во время перерыва на обед.

Все засмеялись, и Джонатан обнял ее. Винсент чувствовала, что ему нравится ее импровизация.

– У вас был медовый месяц? – спросил Марк.

– На следующей неделе мы поедем в Ниццу, а потом в Дубай на выходные, – ответил Джонатан.

– Да, – сказал Марк, – помню, ты говорил, что тебе там нравится. Винсент, а ты уже была?

– В Дубае? Нет, еще ни разу. Жду с нетерпением.

И так далее и тому подобное. Ей не хотелось врать, но она ясно осознавала свое положение. Работа в баре научила ее притворяться. Ложь давалась ей на удивление легко, и это даже беспокоило. В ту ночь, когда Джонатан подошел к бару в отеле «Кайетт», кто-то оставил на окне ужасную надпись, а Винсент тем временем натирала бокалы, считала минуты до конца смены и задавалась вопросом, как ей вообще пришло в голову сюда переехать. Она пыталась представить свою дальнейшую жизнь и не видела для себя никакого будущего: можно было, конечно, уйти из этого отеля и устроиться в другой, а потом в еще один, и еще один, и так до бесконечности, но увольнение из «Кайетт» не изменило бы сути вещей. Беда Винсент тянулась из года в год: она знала, что отнюдь не глупа, но можно быть умным и не знать, чем заняться в жизни, равно как можно понимать важность университетского диплома, но не желать взваливать на себя непомерную ношу в виде кредита за обучение; к тому же среди коллег Винсент в баре были люди с высшим образованием, поэтому очевидно, что диплом не всегда спасает. Одни и те же мысли преследовали ее по кругу, и ее затошнило и от них, и от себя самой, когда к барной стойке подошел Джонатан. В том, как он с ней разговаривал, в его богатстве, бросавшемся в глаза, и не менее очевидной заинтересованности в ней, она увидела путь к гораздо более легкой жизни или, во всяком случае, другой жизни; шанс пожить в другой стране, заняться чем-то другим, помимо работы в баре, и в другом месте, – перед такой перспективой было трудно устоять.

Необходимость лгать, что они женаты, омрачала ее мысли, но все же не настолько, чтобы ей захотелось сбежать. «Да, я плачу за эту жизнь, – говорила она себе, – но цена за нее вполне разумна».

Вариации

Джонатан не рассказывал о Сюзанне, своей настоящей жене, но прошлое всегда маячило где-то рядом. Иногда он был в настроении послушать истории Винсент из ее прошлой жизни. Она осторожно делилась своими воспоминаниями.

– Однажды, когда мне было тринадцать, – сказала она, лежа в постели воскресным утром, – я покрасила волосы в синий, и меня исключили из школы за то, что я оставила граффити на окне.

– Ну ты даешь. И что ты написала?

– Последние слова одного философа – как тебе такое? Я наткнулась на эту фразу в какой-то книге, и мне она очень понравилась.

– Похоже, ты была развита не по годам, но звучит довольно мрачно, – откликнулся он. – Я боюсь даже спрашивать.

– Смети меня. В ней есть какая-то прелесть, правда?

– Ну, может быть, для впечатлительной тринадцатилетней девочки, – ответил он, и она запустила в него подушкой.

Она не стала говорить, что за две недели до этого умерла ее мать и что за ней исподтишка следил брат и видел, как она оставила эту надпись, да и не упомянула, что у нее вообще есть брат. В любой истории всегда можно опустить массу подробностей.

В этой фразе нет ничего мрачного, подумала она на следующее утро в поезде по пути в город. Дело было совсем в другом. Она никогда не была уверена, чего хочет от жизни, у нее не было вектора, но она знала одно: ей хочется, чтобы ее смели с ног, выделили из толпы, и когда это случилось – когда Джонатан протянул ей руку и она ее приняла, когда она всего спустя неделю сменила пораженные плесенью комнаты для работников в отеле «Кайетт» на огромный дом в чужой стране, – на удивление, она ощутила растерянность, и ее удивляло собственное удивление. Она сошла с поезда на Центральном вокзале и растворилась в потоке людей на Лексингтон-авеню. Как я оказалась на этой незнакомой планете, так далеко от дома? Но странным и чуждым этот мир казался не только и даже не столько из-за перемены места – дело было в деньгах. Она дошла до Пятой авеню и бесцельно бродила, пока ее внимание не привлекла пара желтых перчаток из тончайшей кожи в витрине. Все вещи в этом магазине были прекрасны, но от желтых перчаток исходило особое сияние. Она примерила их и купила, не глядя на ценник, потому что кредитная карта в мире денег была волшебной, неосязаемой сущностью.

Она вышла из бутика с перчатками в сумочке, и ее мысли начали блуждать. В то время ее жизнь была настолько иллюзорной, что она часто начинала представлять другие версии реальности, другие цепочки событий: например, в альтернативной версии своей жизни она могла уволиться из «Кайетт» до приезда Джонатана и вернуться на прежнее место в отеле «Ванкувер», или он мог заказать завтрак себе в номер, вместо того чтобы сесть в баре, или же заказать завтрак в баре, но остаться равнодушным к Винсент; в иной реальности она по-прежнему жила на служебном этаже отеля «Кайетт» и год за годом ночи напролет проводила, подавая напитки богатым туристам. Ни один из этих сценариев не казался менее реалистичным, чем ее нынешняя жизнь, и порой ее охватывала острая тревога: возможно, где-то существуют другие версии ее жизни, другие Винсент в других обстоятельствах.

Она постоянно читала газеты, так как остро чувствовала нехватку образования и хотела быть эрудированным человеком, осведомленным, но в мире денег за чтением какой-нибудь новости она все чаще начинала размышлять на отвлеченные темы: какой была бы альтернативная реальность, скажем, без войны в Ираке; что случилось бы, если бы жуткую эпидемию свиного гриппа в Грузии не удалось остановить; она представляла, как вспышка гриппа в Грузии охватывает весь мир и приводит к краху цивилизации. В параллельной реальности Северная Корея не стала бы запускать ракеты, в Лондоне не взорвались бы бомбы, а у премьер-министра Израиля не случился бы инсульт. Можно было углубиться и дальше в историю: в другой версии Корейский полуостров не был разделен, Советский Союз не вторгался в Афганистан, «Аль-Каида» не существовала, а Ариэль Шарон умер в молодости в бою. Она продолжала эту забаву, пока не начинала кружиться голова, и тогда, наконец, усилием воли останавливала себя.

Экран

Одной из первых покупок Винсент была дорогая видеокамера Canon HV10. Она начала снимать видео в тринадцать, через несколько дней после того, как пропала мать и бабушка Каролина приехала из Виктории ее поддержать. В первую ночь после приезда, когда Винсент сидела за столом после обеда, пила чай – эту привычку она переняла от матери – и неотрывно смотрела на холм у воды, ожидая, что мать вот-вот поднимется по лестнице к дому, бабушка положила на стол коробку.

– Я кое-что привезла для тебя, – сказала она.

Винсент открыла ее и увидела видеокамеру Panasonic. Она знала, что это новая модель формата DV, но на ощупь камера была неожиданно тяжелой. Что ей делать с этой камерой?

– В молодости, когда мне было 21 или 22, – начала свой рассказ Каролина, – у меня был тяжелый период.

– Почему тяжелый период? – Винсент впервые за много часов или даже весь день что-то сказала вслух. Слова застряли у нее в горле.

– Неважно. Подруга-фотограф отдала мне камеру, которая стала ей не нужна. И она мне сказала: «Просто фотографируй что-нибудь каждый день, может, тебе станет лучше». Мне, если честно, показалось, что это дурацкая идея, но я попробовала, и мне правда стало лучше.

– Вряд ли… – начала Винсент и осеклась. Вряд ли камера поможет мне вернуть маму.

– Мне кажется, – осторожно продолжила Каролина, – линза камеры может быть защитным экраном между тобой и миром, когда жизнь в этом мире кажется немного невыносимой. Если тяжело смотреть на мир напрямую, может быть, легче увидеть его через объектив. Твой брат бы меня высмеял, если бы я ему сказала что-то подобное, но ты подумай.

Винсент молча размышляла над ее словами.

– Сначала я хотела тебе купить фотоаппарат с 35-миллиметровой пленкой, – со смущенным смешком сказала Каролина, – но потом подумала: на дворе 1994 год, дети, наверное, уже и не фотографируют. Все же сейчас видео снимают?

Винсент быстро нашла для себя подходящую форму видеозаписей. Она снимала фрагменты ровно по пять минут, маленькие зарисовки: сначала пятиминутное видео с пляжем и небом у пристани в Кайетт, потом пятиминутные записи тихой улицы, на которой она жила у тети в бесконечных пригородах Ванкувера; пять минут из окна поезда метро SkyTrain по пути в центр города, пять минут манящего, но жуткого района, в котором она жила с Мелиссой в 17 лет, – однажды наркоман на улице захотел отобрать у нее камеру и пришлось броситься наутек; затем снятые в том же году пятиминутные видео в моечной зоне отеля «Ванкувер»: камера в пакете на полке была поставлена на таймер и запечатлела, как Винсент споласкивала тарелки горячей водой и ставила их в посудомоечную машину. Затем пятиминутные нарезки из «Кайетт», а после встречи с Джонатаном – пять минут бесконечного бассейна в Гринвиче: она снимала, как он незаметно перетекает в газон именно потому, что ненавидела смотреть на место, где стиралась граница, и хотела испытать себя; пять минут из окна личного самолета Джонатана во время первого полета над Атлантикой: далеко внизу в стальной серой воде виднелись редкие корабли, а суша пропала из виду.

– Что ты делаешь? – донесся до нее голос Джонатана.

Она сидел в хвосте самолета с Иветт Бертолли, невероятно элегантной женщиной, которая была его партнером по бизнесу и поехала вместе с ними во Францию; она жила в Париже, и Джонатан довез ее до Ниццы, где у него была вилла. Винсент утопала в огромном кресле у окна и на миг вообразила, что осталась в одиночестве.

– Красиво, правда? – сказала она.

Джонатан склонился над ней, чтобы рассмотреть видневшиеся внизу волны. – Ты снимаешь на видео океан?

– У каждого свое хобби.

– Сколько сюрпризов в этой женщине, – сказал он и поцеловал ее в голову.

Тени

Джонатана преследовала тень. Он заговорил о ней спустя пару часов после приезда на виллу в Ницце, когда они сидели на террасе после обеда. Весна только наступила, но уже было тепло, и с моря дул приятный бриз. Винсент ощущала себя как в тумане от усталости после перелета и пыталась взбодриться с помощью кофе и капель для глаз, которые она закапала в ванной. Иветт, деловой партнер Джонатана, незаметно удалилась в комнату для гостей, оставив его наедине с Винсент. Перед ними высились пальмы, а за спиной билось море неземного бирюзового цвета; этот вид казался ей удивительно знакомым по фильмам, снятым на Средиземноморье, – в большинстве из них были гоночные машины, казино и Джеймс Бонд. Джонатан был в настроении пофилософствовать.

– Может, эта мысль покажется банальной, – сказал он, – но, когда добиваешься успеха, начинаешь привлекать к себе внимание.

– В хорошем или плохом смысле?

– И то и другое, – ответил он, – но я сейчас думаю о плохом.

– О каком-то конкретном человеке?

За их спиной открылась дверь, и на террасе появилась Аня с двумя чашками кофе на маленьком серебряном подносе. Винсент не ожидала ее здесь увидеть – она даже не знала, что Аня тоже поехала с ними во Францию, хотя внезапно поняла, что последние несколько дней не видела ее в особняке в Гринвиче.

– Спасибо, – поблагодарила ее Винсент, – это как раз то, что мне нужно. Аня кивнула. Джонатан взял чашку с подноса, ничего не сказав, – возникающий словно из ниоткуда кофе для него был настолько в порядке вещей, что он не обращал на него внимания.

– Да, – ответил он. – Я про конкретного человека. Есть одна одержимая.

Он встретил Эллу Касперски еще в 1999 году, и не где-нибудь, а в отеле «Кайетт». Она обсуждала с ним возможность инвестировать в его фонд, но решила – разумеется, безо всяких на то оснований, – что безупречная схема выплаты процентов по вкладам – не что иное, как подлое мошенничество. Абсолютно нелогичный и необоснованный, даже безумный вывод, но что он мог поделать? Люди вольны думать все, что им заблагорассудится. Вместе с успехом начинаешь привлекать к себе внимание, возможно, даже некую темную энергию.

– Я думаю, хорошая прибыль от инвестиций как раз доказывает, что ты профессионал в своем деле, – сказала Винсент.

– Именно. Я никогда не считал себя гением, но я кое-что смыслю в том, чем занимаюсь.

– Точно, – согласилась Винсент и взмахнула рукой, будто указывая не только на террасу, но и на виллу у самого Средиземного моря, личный самолет, на котором они сюда прилетели, и всю их роскошную жизнь.

– Я все делал правильно, – продолжил он. – Но Касперски все равно обратилась в КЦББ. Прости, что забиваю тебе голову непонятными аббревиатурами. Это Комиссия по ценным бумагам и биржам. Они контролируют отрасль, в которой я работаю.

Винсент знала, что такое КЦББ, потому что старалась следить за новостями экономики и финансов, но лишь кивнула в ответ.

– Они все досконально проверили. И естественно, ничего не нашли. Потому что нечего было искать.

– А что с ней стало потом, ты не знаешь? После расследования?

– Я с ней не говорил. Но мне рассказывали люди, с которыми она общалась.

– Если она распускает лживые слухи, – спросила Винсент, – ты ведь можешь засудить ее за клевету?

– Надо понимать, – сказал он, – что в моем бизнесе самое главное – это репутация. Я не могу ею рисковать и попадать в сводки новостей.

– То есть даже потенциальная возможность скандала – это почти так же плохо, как и сам скандал.

– Умница. Но я как-то задумался над этой историей, когда улеглось безумие с КЦББ, и понял, в чем суть. Дело в деньгах, которые она хотела вложить. Это было наследство ее отца. Он умер незадолго до того. Денежные вопросы иногда решаются под влиянием эмоций – что правда, то правда.

Аня незаметно перемещалась по террасе и расставляла свечи для вечера. Что она успела услышать из сказанного? Стоит ли придавать этому значение? Было ли ей вообще дело до их разговоров?

– Элла Касперски отправила мне бредовое письмо, – сказал Джонатан, – с какой-то чепухой про наследство отца и прочее. Но, если честно, теперь я понимаю, что она переживала утрату, а от горя любой начнет мыслить немного иррационально.

Запретная тема покойной жены Джонатана на секунду повисла в воздухе, как призрак; они обменялись взглядами, но не стали называть ее имя. Джонатан откашлялся.

– В общем, я рассказал тебе об этом, чтобы ты не удивлялась, если прочтешь о ней в интернете или столкнешься с ней вживую. Ты ведь ни разу не видела ее в «Кайетт»?

– В отеле? Если честно, я мало кого помню из гостей. Я там работала всего шесть или семь месяцев.

– Пока я не смел тебя с ног, – сказал он и поцеловал ее. Его губы были холодными и неприятно пахли несвежим кофе, но Винсент все равно улыбнулась.

– Думаю, зависть можно понять, – сказала она. – Не все добиваются успеха.

(Добилась ли успеха сама Винсент?) Она понимала, что вела по любым меркам необычный образ жизни, но, с другой стороны, цель ее была не совсем ясна. Позже она стояла в одиночестве на террасе, снимала вид на Средиземное море и думала: «Может быть, этого достаточно. Может, не каждому нужны четкие цели и амбиции. Я могу быть просто человеком, который путешествует по красивым местам и окружает себя красивыми вещами. Возможно, я могу снимать пятиминутные видео всех морей и океанов и найду в этом проекте смысл, своего рода миссию».

Астронавт

Она встретилась с подчиненными Джонатана тем же летом, на вечеринке по случаю Дня независимости, которая продолжалась почти до самого рассвета и задействовала целую флотилию служебных автобусов. Гостей на празднике обслуживал отряд официантов, а на лужайке играл джаз-банд. Все приглашенные работали на Джонатана. Собралось чуть больше ста сотрудников: пятеро из них были из группы управления активами, остальные – из брокерской компании.

– Мне кажется или люди в группе управления активами держатся слегка обособленно? – спросила Винсент. Они собрались маленькой группкой, отдельно от других. Один из них, Оскар, пытался жонглировать пластиковыми стаканчиками, а коллеги наблюдали за ним. «Нет, погодите, – говорил Оскар, – клянусь, я раньше умел это делать…»

– Они всегда были немного изолированными, – ответил Джонатан. – Они работают на другом этаже.

Когда все разошлись, лужайка показалась огромной; в сумерках вырисовывались силуэты круглых столиков с мерцающими свечами и скатертями, испачканными вином, а в затоптанной траве поблескивали пластиковые стаканчики.

– Ты так спокойно держишься, – заметил Джонатан.

Они сидели у бассейна, опустив ноги в воду, пока официанты задували свечи, складывали столы и собирали в ящики грязную посуду. «Это моя работа», – подумала Винсент, но промолчала. Называть отношения с ним работой было бы бесчувственно с ее стороны, ведь он действительно ей нравился. Пускай не любовь всей жизни, но такого и не требовалось; разве не достаточно того, что ей нравилось проводить с ним время, думала она, жить вместе с ним и спать с ним? Так ли необходима любовь для настоящих отношений, что бы ни значило слово «настоящие», если есть уважение и нечто вроде дружбы? Винсент задавалась этими вопросами чаще, чем хотелось бы, и потому догадывалась, что ее мучает некий неразрешимый вопрос, но была уверена, что еще долго сможет продолжать в том же духе – возможно, много лет. Четвертого июля выдалась самая жаркая ночь за все лето, и они едва не плавились от духоты.

– Спасибо. Стараюсь. – По ее спине пробежала струйка пота.

– Да, но выходит так естественно, как будто тебе даже стараться не нужно, – сказал он. – Ты даже не представляешь, насколько это редкое качество.

Винсент разглядывала мерцающее отражение огней в бассейне. Когда она подняла голову, то поймала взгляд одной из официанток, молодой женщины, которая поправляла стулья. Винсент поспешно отвернулась. Она тщательно изучила привычки богатых людей. Она копировала их манеру одеваться и разговаривать и умела изображать беззаботность. Но она чувствовала себя неуютно рядом с домашней прислугой и официантами, потому что боялась, что если люди с ее планеты пристально посмотрят на нее, то увидят насквозь, несмотря на маску.

Мирелла

В их первую зиму вместе они полетели на юг, на вечеринку в закрытом клубе в Майами-Бич. Казалось, Джонатан был вхож в рекордное количество клубов. «Это дорогое хобби, – поведал он Винсент, – но у меня всегда была слабость к местам, где время будто замедляется». (Очередная подсказка, на которую должна была обратить внимание Винсент: почему он хочет, чтобы время замедлялось? Стояло ли за его словами что-то еще, помимо обычных мыслей о своей смертности, – некое предчувствие неизбежного, которое надвигалось на него?) «В других клубах есть свои удовольствия, – объяснил он, – игра в гольф, теннисные корты и еще куча всего, но просто пить кофе или вино в зале только для членов клуба – удовольствие особое. В таких местах время ощущается по-другому».

Зимний бал в Майами-Бич был убийственно скучным вечером для людей в смокингах и сверкающих вечерних платьях. Женщины в основном были намного старше Винсент. Все мужчины казались одинаковыми, и не только потому, что в своих костюмах напоминали пингвинов. Забавно, как люди из высшего класса со схожими привычками становятся неотличимыми друг от друга; очевидно, большинство из них прожили всю свою жизнь в этом мире, в безопасном коконе, и потому принадлежали к другой породе, чем Винсент. Она скользила по залу в серебристом платье, улыбалась и говорила людям, что рада с ними познакомиться, убедительно смеялась над несмешными шутками и внимательно слушала скучные анекдоты с той же улыбкой, с какой одаривала клиентов за щедрые чаевые во времена работы в баре. Джонатан был знаком с большей частью людей из Майами-Бич не меньше десятка лет. Многие из этих женщин дружили с женой Джонатана Сюзанной, а их дети были ровесниками Винсент. Некоторые пострадали от неудачных косметических манипуляций: у них были раздутые лица, неподвижный лоб и припухшие резиновые губы – и глаза Винсент невольно округлялись всякий раз, когда ее знакомили с ними. Винсент не отходила от Джонатана, пока он не извинился и не удалился для приватной беседы с потенциальным инвестором. Тогда она подошла к бару, где заказывала джин с тоником высокая женщина в ослепительном платье цвета фуксии. Винсент уже успела обратить на нее внимание – она была одной из очень немногих сверстниц Винсент в этой комнате. Они одновременно взяли свои напитки и чуть не столкнулись, когда отходили от барной стойки.

– О нет, – воскликнула Винсент. – Надеюсь, я не пролила вино вам на платье?

– Ни капли, – ответила женщина. – Меня зовут Мирелла.

– А меня Винсент. Привет.

– Я как раз собиралась выйти на террасу, не хочешь со мной?

Они вышли на террасу, оформленную с претензией на дух Италии. Там было еще несколько женщин примерно одного возраста с ними или моложе, но все они, судя по всему, были знакомы между собой и увлечены разговором или своими телефонами. Винсент нравилось, что отсюда был виден океан, почти такой же синий, как Средиземное море.

– Ты когда-нибудь бывала на более скучной вечеринке? – обычно Винсент вела себе осторожнее, но Мирелла как будто бы тоже скучала, поэтому с ней можно было расслабиться.

– Да. На точно такой же вечеринке в прошлом году.

Рядом с ними крутился мужчина в темном костюме. Он стоял чуть поодаль и рассматривал террасу.

– Он с тобой? – спросила Винсент.

– Всегда, – ответила Мирелла, и Винсент поняла, что мужчина был телохранителем. Мирелла обитала на вершине социальной иерархии.

– А это не давит? Когда за тобой кто-то постоянно ходит?

Они прислонились к балюстраде и разглядывали террасу. Собеседница Винсент напоминала стайку тропических птиц. Винсент впервые была во Флориде и заметила, что люди здесь одеваются гораздо ярче, чем в Нью-Йорке или Коннектикуте.

– Забавно, что ты спросила, – ответила Мирелла. – Я как раз недавно об этом думала. Почувствовала, что меня кое-что слегка беспокоит.

– Расскажи.

– Теперь даже бывает, что я вообще его не замечаю. Мне бы не хотелось становиться человеком, который смотрит сквозь других людей, но что поделать.

– А давно… – Винсент не знала, как спросить, но ей было любопытно, сколько времени ушло на то, чтобы перестать замечать других людей. Она постоянно ощущала присутствие прислуги в доме Джонатана Алкайтиса, и мысль о том, чтобы перестать их замечать, казалась привлекательной и вместе с тем вызывала отвращение.

– Давно он с тобой везде ходит?

– Шесть лет, – ответила Мирелла. – Не именно он. До него были другие. Было странно только первые пару месяцев. – Она посмотрела на левую руку Винсент. – А твой муж – кто он?

– Может быть, ты его не знаешь, он нечасто бывает в этом клубе. Его зовут Джонатан Алкайтис.

Мирелла улыбнулась.

– Я знаю Джонатана, – сказала она. – Мой бойфренд вложился в его фонд.

Миреллу всегда сопровождал телохранитель, потому что ее друг Файзаль был саудовским принцем. Десять лет назад девушку его двоюродного брата похитили и потребовали выкуп, и после этого события он стал параноиком.

– Он будет королем? – спросила Винсент у Миреллы спустя неделю после вечеринки, когда они встретились на Манхэттене. Бо́льшую часть года Мирелла и Файзаль жили в лофте в Сохо.

Мирелла улыбнулась.

– Никаких шансов, – ответила она. – В Саудовской Аравии примерно шесть тысяч принцев.

– А сколько принцесс?

– А принцесс никто даже не считает.

Позже они вчетвером ужинали в ресторане: Файзаль с Миреллой и Джонатан с Винсент. Файзаль оказался необыкновенно элегантным мужчиной за сорок; он предпочитал носить костюмы, сшитые на заказ, и белые рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами, всегда без галстука. Он нигде не работал. Они с Миреллой обосновались в Нью-Йорке, потому что здесь он ощущал свободу, объяснил Файзаль. Не то чтобы ему не нравился Эр-Рияд, откуда он был родом, просто так здорово жить на расстоянии от толпы родственников. В этой части планеты ему словно легче дышится. Тем не менее он с трудом переносил зимы в Нью-Йорке, поэтому однажды провел весь февраль в Майами-Бич, учился играть в гольф в клубе и там же познакомился с Джонатаном.

Файзаль всегда был разочарованием для своей семьи. Он единственный ничего не хотел, кроме как ходить в джаз-клубы, проводить вечера в опере и читать никому неизвестные литературные журналы на французском и английском; он один среди всех своих братьев отправился на другой конец света и не проявлял интереса к женитьбе, не говоря уж о детях. Но потом он вложился в фонд Алкайтиса и рассказал о нем нескольким родственникам. Вклады принесли настолько впечатляющую прибыль, что его больше не считали паршивой овцой в семье, и ему явно льстила такая перемена.

До переезда в Нью-Йорк Мирелла и Файзаль пару лет прожили в Лондоне, а потом ненадолго уехали в Сингапур.

– Моя жизнь везде была примерно одинаковой, – ответила Мирелла на вопрос Винсент. Они были знакомы уже около месяца или двух. Винсент сводила Миреллу в свою любимую галерею в музее Метрополитен. У Винсент не было образования в области искусства, но ее глубоко трогали портреты, особенно людей, которые казались на удивление узнаваемыми, как пассажиры в метро, только в одежде другой эпохи.

– По-моему, все эти города не похожи друг на друга, – заметила Винсент.

– Они не похожи, но моя жизнь везде была одинаковой. Просто менялась обстановка. – Она взглянула на Винсент. – Ты ведь не из богатых?

– Нет.

– И я нет. Знаешь, что я поняла про богатство? Я думала, почему же моя жизнь почти не изменилась в Сингапуре после Лондона, и поняла, что богатство – это отдельная страна.

Винсент старалась не задумываться еще кое о чем: разница между ней и Миреллой заключалась в том, что Мирелла жила в стране денег с человеком, которого любила по-настоящему. Это было заметно по тому, как она смотрела на Файзаля и всякий раз оживлялась, когда он входил в комнату.

Инвестор

Если считать, что деньги – отдельная страна, в ней были жители, которые нравились Винсент гораздо меньше Миреллы. Они с Джонатаном ужинали с Ленни Ксавье, музыкальным продюсером из Лос-Анджелеса. По пути в ресторан Джонатан был молчалив и рассеян. «Он мой самый важный инвестор», – прошептал он, когда он вошли, затем поймал взгляды Ленни и его жены в дальнем конце зала и растянул губы в улыбке. Ленни был в дорогом костюме с кроссовками и с нарочито небрежной укладкой. Его жена Тиффани была очень красива, но не слишком общительна.

– Вообще, мы познакомились на прослушивании, – сообщила она, когда Винсент попыталась завести светскую беседу, и после этого едва ли произнесла пару слов. Раньше она была певицей, но теперь уже не пела. К концу вечера Джонатану удалось разговорить Тиффани, а Ленни, явно перебрав алкоголя, повернулся к Винсент и пустился в пространный монолог о девушке, с которой когда-то работал, – очередной девушке, мечтавшей стать певицей.

– Беда в том, что не все могут увидеть возможность, – объяснил он ей.

– Согласна, – сказала Винсент, хотя от его слов ей стало не по себе. Ей нравилось проводить время с Джонатаном, но, когда он подошел к барной стойке в отеле «Кайетт», она явно увидела возможность.

– У нее был настоящий потенциал. Настоящий потенциал. Но если ты не можешь использовать свои возможности… это фатальная ошибка.

– А что с ней сейчас? – спросила Винсент. Ларри говорил об этой девушке в прошедшем времени, что немного ее насторожило.

– С Анникой? Да хрен ее знает. Последний раз я ее видел году в 2000-м или 2001-м. – Ленни налил себе еще один бокал красного вина. – Тебе правда интересно? Она вернулась в Канаду и стала играть со своими друзьями странную электронику.

(«Но проблема в том, – рассказывала Тиффани Джонатану, – что, когда заказываешь украшения в интернете, непонятно, насколько они массивные»).

– Ты с ней больше не работаешь?

– Нет, потому что она полная идиотка. В общем, эта девушка, Анника, когда я с ней познакомился, ей было девятнадцать. Она была просто нереально красивая, понимаешь? Прямо нереально красивая. Не сказать, что дико талантливая, но вполне ничего. Отличная фигура. Голос более или менее, но знаешь что? Над голосом можно поработать. Она пишет стихи, и тексты у нее неплохие. Она играет на скрипке, и, хотя этот инструмент на фиг никому не сдался в поп-музыке, у нее хотя бы есть музыкальные навыки. И вот мы начинаем с ней работать, готовим альбом, строим планы, как ее лучше продвигать, как подать для публики. Я уже говорил, она красивая, но еще в ней есть изюминка, довольно редкое качество, когда девушка очень секси, но не выглядит вульгарно, понимаешь? Когда она не выставляет все напоказ, а в ней остается какая-то тайна.

– Тайна?

– То есть она немного отстраненная, но не как Снежная королева, а скорее – даже не знаю – отстраненная в интеллектуальном смысле – есть типаж девушек, которым такая манера очень идет. – Его взгляд быстро скользнул по груди Винсент. – В общем, у нас процесс в самом разгаре, мы собираем группу подтанцовки, ищем хореографа, а она к нам приходит и говорит: «Я хочу уйти». Мы такие: «Что, прости?» Мы в полном шоке, и я, и мои партнеры. Мы взяли ее в этот проект. Мы оплачивали ей уроки вокала, уроки гитары, платили композиторам, личному репетитору. Любой музыкант, да любой артист убил бы за возможности, которые у нее были. Мы ей все это высказали, а она: да, мол, я понимаю, я ценю то, что вы для меня сделали, но вы мешаете развиваться моей творческой личности. – Ленни замолчал и сделал глоток вина. – Умора, правда?

Винсент улыбнулась, не зная наверняка, что именно должно показаться ей уморительным. («О, это? Я думаю, это топаз, – говорила тем временем Тиффани Джонатану. – А вокруг него маленькие бриллиантики».)

– Мы ей говорим: «Что-что? Твоей творческой личности? Тебе девятнадцать. У тебя пока еще толком нет личности». Ну ладно, допустим, как личность она сформировалась, как человек, но творческая личность? Это же полная херня. Она еще маленькая девочка.

– И что было потом?

– Как я сказал, она вернулась в Канаду. Я однажды решил почитать про нее в интернете, и знаешь, чем она занималась? Ездила в туры по Канаде, выступала в малюсеньких клубах и на музыкальных фестивалях в захолустных городках. Понимаешь, к чему я веду? Не заметила возможность. Возьмем, к примеру, меня, когда я познакомился с твоим мужем. Я понял, как работает его фонд. Я увидел ввозможность, и я ее не упустил.

– Ленни, – вмешался Джонатан, оборвав Тиффани на полуслове, – давай не будем утомлять наших прекрасных дам разговорами про инвестиции.

– Я просто хочу заметить, что мои инвестиции принесли мне больше прибыли, чем я мог мечтать. – Ленни поднял бокал. – В общем, вот что. Анника. Все отлично, и знаешь, почему? Я умею предсказывать будущее. – Он улыбнулся и постучал пальцем по лбу. – Она ко мне еще вернется.

– Не сомневаюсь, – сказала Винсент. Она заметила – и это показалось ей странным, – что Джонатан очень внимательно следил за ее разговором с Ленни, пускай и не отводил глаз от Тиффани и кивал головой. Казалось, Джонатан хотел что-то скрыть от Ленни.

– Какой бы год ни шел на дворе, рано или поздно, зуб даю, она снова объявится.

– Без всяких сомнений.

Скорее бы этот вечер закончился. Лицо Винсент помрачнело от усталости.

– Она такая скажет: эй, привет, помнишь меня, у нас с тобой был проект, а я ей: да, мы кое-что собирались сделать вместе, мы с тобой, но это в прошлом. Это было пять лет назад или шесть лет назад, а сейчас тебе уже не девятнадцать.

В памяти Винсент остался смутный образ Анники, и с тех пор она не раз к нему возвращалась. Ей было любопытно, где она сейчас, счастлива ли, жалеет ли о том, что ушла, или воспоминания о прошлом сделали ее сильнее. Нужна недюжинная смелость, чтобы уйти от своего покровителя.

У бассейна

– Расскажи о своем родном городе, – попросила Мирелла, когда уже близился конец. Эпоха царства денег на тот момент длилась чуть меньше трех лет. Последним летом, за полгода до конца, Файзаль поехал на несколько дней домой в Эр-Рияд – навестить отца, у которого диагностировали рак, и в то время Мирелла завела привычку почти ежедневно приезжать в Гринвич. Винсент и Мирелла неспешно проводили время, купались или лежали в тени у бассейна, изнуренные жарой, пока телохранитель Миреллы читал газету или сидел на стуле вне зоны слышимости, уставившись в телефон.

– Я выросла в доме посреди дороги, которая оканчивается двумя тупиками, – сказала Винсент. – Вот и все, что можно рассказать об этом месте.

– Перестань снимать, ладно? Камера мне действует на нервы.

– Я не снимаю тебя, я просто снимаю деревья там, вдалеке.

– Хорошо, но это же обыкновенные деревья. Они не делают ничего интересного.

– Справедливо, – сказала Винсент, улыбнулась и убрала камеру, хотя ей мучительно не хотелось останавливать запись на отметке «3 минуты 27 секунд». Она осознавала, что привычка снимать видео длиной ровно в пять минут была чем-то вроде недиагностированного обсессивно-компульсивного расстройства, но никогда не воспринимала его всерьез.

– Как у дороги может быть два тупика?

– Если до нее можно добраться только на лодке или гидросамолете. Представь себе ряд домов в бухте. Вокруг только лес, вода и больше ничего.

– У тебя была лодка?

– У некоторых была своя лодка. Но у нас ее не было. По утрам, чтобы добраться до школы, я садилась на почтовую лодку, с другой стороны на пристани нас ждал автобус, и мы ехали до ближайшего города. У нас появился телевизор, только когда мне исполнилось тринадцать.

– У вас не было телевизора? – Мирелла посмотрела на нее так, будто она только что ей сообщила, что прилетела с Марса.

– Не было сигнала.

– А если бы ты включила телевизор, что бы он показывал?

– Просто помехи, – сказала Винсент.

– На каждом канале?

(Картина в памяти: ей тринадцать, ее отстранили от занятий в школе после случая с граффити, она сидит у окна на кухне с книгой и вдруг видит, как папа выходит из водного такси и поднимается на холм с громоздкой коробкой в руках. «Посмотри, что бабушка для нас купила, – сказал он ей. – Мне позвонили из магазина электроники в Порт-Харди и попросили забрать заказ». Бабушка Каролина тем утром уехала, чтобы на пару дней вернуться к своим делам, но, как выяснилось, оставила подарок на прощание.

Телевизор! За пару месяцев до того в Грейс-Харбор установили телебашню, прямо над бухтой, а это означало, что впервые в истории в Кайетт появился сигнал. Мама ни за что бы не разрешила смотреть телевизор, но от нее уже ничего не зависело, потому что она пропала три недели назад. Винсент с отцом переключали каналы с помехами, пока она не наткнулась на беседующих в студии женщин с американским акцентом: одна была длинноволосой брюнеткой в очках, другая – платиновой блондинкой в обтягивающем наряде.

«Радио Цинциннати, – сказал папа. – Я смотрел это шоу в восьмидесятых».

Одна из женщин сказала что-то смешное, и папа засмеялся – впервые за последние три недели. Где этот Цинциннати? Город на экране телевизора мягко светился, как волосы актрисы-блондинки. Позже Винсент достала с полки наверху географический атлас и нашла этот город – точку в середине ближайшей к югу страны. Она стала искать статью о юго-западе Британской Колумбии, но, само собой, Кайетт был слишком крохотным, чтобы его отразили на карте.)

Мирелла рассказала, что жила в дуплексе в пригороде Кливленда, где стояла еще куча точно таких же дуплексов, с одной стороны было кукурузное поле, а с другой стороны – автомагистраль. Ее мать работала на двух работах, а отец отбывал срок в тюрьме. Мирелла с сестрой каждый день часами сидели одни дома и смотрели телевизор; они высаживались из школьного автобуса, шли домой от остановки, закрывали за собой дверь, и больше выходить им не разрешалось. Они разогревали себе на обед полуфабрикаты и через раз делали домашние задания.

– На самом деле все было не так уж плохо, – сказала она. – Мне, в общем-то, повезло. Со мной не случилось ничего ужасного. Просто было скучно. А ты росла в полной семье?

– Мама утонула, когда мне было тринадцать. – Винсент была признательна Мирелле за то, что она ограничилась кивком. Возможно, теперь ей суждено заводить дружбу только с теми, кто вырос, по крайней мере, без одного родителя. – Мой папа работал озеленителем и в течение учебного года неделями пропадал в поселке далеко от дома, поэтому я переехала к тете в Ванкувер.

Разговор перешел от их детства к другим темам, что вполне устраивало Винсент. Все, что касалось Кайетт, было либо невозможно облечь в слова, либо тяжело вспоминать, а говорить о жизни после Кайетт было неинтересно или неловко. Мирелла рассказала о знакомстве с Файзалем. Она пыталась стать моделью, но не слишком преуспела. Агент объяснил ей, что она красива, но ее красота чересчур «обыкновенная». Лицо Миреллы было прелестно, но не отличалось ничем необычным, а в тот период в модельном бизнесе было мало «просто быть красивой», сказали ей. Нужно было еще и обладать некой странностью. У востребованных моделей того времени были необычно широко расставленные глаза, или непримечательные в целом лица, но с чертами, которые немедленно бросались в глаза, или оттопыренные уши, похожие на ручки у чашек. После знакомства с Файзалем Мирелла решила попробовать себя в киноиндустрии, раз уж не задалась модельная карьера, но и в ней не добилась успеха. У нее были способности, но их не хватало для того, чтобы выделиться на фоне толпы других красивых и умеренно талантливых женщин. В тот вечер, когда Мирелла встретила Файзаля, она была на вечеринке в дорогом платье, которое одолжила у соседки, – прошло всего несколько часов после ее разговора с помощником своего агента. Агент перестал отвечать на ее звонки, а его помощник, когда-то и сам мечтавший стать актером, осторожно сообщил Мирелле, что ей в очередной раз отказали в роли. До чего утомительно получать бесконечные отказы. Мирелла стояла у окна, глядя на панораму центрального Лос-Анджелеса, когда поняла, что слишком устала от такой жизни. Она думала о том, что, возможно, стоит наконец заняться образованием, выучиться и найти хорошую работу по профессии, но ее сестра закончила университет и теперь задыхалась под грузом студенческих займов, и Мирелла сомневалась, стоит ли оно того. Она стояла там, пытаясь представить, что с ней будет дальше, как вдруг рядом возник Файзаль, элегантно одетый и с двумя бокалами вина в руках, и она подумала: «Почему бы и нет?»

– Мы тоже познакомились за выпивкой, – сказала Винсент, – только я работала барменом.

Мирелла улыбнулась.

– Я не удивлена. Коктейли у тебя получаются отличные.

– Спасибо. Тогда было странное время. Как раз умер отец.

Глаза Миреллы округлились. Потерять одного из родителей было для нее в порядке вещей, но обоих сразу – это уже другое дело.

– Я вернулась в родной город, чтобы прийти в себя, а в отеле поблизости была открыта вакансия, поэтому я решила какое-то время пожить там.

– Что с ним случилось?

– Сердечный приступ.

– Сочувствую.

– Спасибо. – Винсент не любила думать о родителях.

– Тот самый отель, которым владеет Джонатан? Помню, он рассказывал.

– Да, именно. Мне казалось, что жизнь станет проще, но уже через месяц я поняла, что совершила ошибку. Моя лучшая подруга тоже там работала, потом через пару месяцев объявился брат и устроился туда же; в общем, стало как-то неуютно жить в одном месте с людьми, которых я знаю чуть ли не с рождения.

– Не знала, что у тебя есть брат.

– Мы с ним очень мало общались, – сказала Винсент. – Я уже несколько лет его не видела.

– Так ты все бросила и поехала бог знает куда из-за того, что вместе с тобой работал брат?

– Нет, я… произошел один странный случай. В лобби была стеклянная стена с видом на воду. Я работала в ночную смену, в лобби сидел гость, мужчина с бессонницей, он то ли читал, то ли работал, и вдруг я слышу, как он издает странный звук и подскакивает в кресле. Я оглянулась и увидела, что кто-то оставил жуткую надпись на стекле снаружи.

– Что именно?

– Что было написано? «Почему бы тебе не поесть битого стекла?»

– Жуть, – сказала Мирелла.

– Да уж. А буквально через минуту мой брат Пол вернулся с обеденного перерыва, и было настолько очевидно, что это сделал он, – у него был такой предательский вид, он даже не мог смотреть мне в глаза…

– Но зачем?..

– Не знаю. Я хотела спросить, но потом поняла, что это неважно. Понимаешь, за такой надписью в любом случае таится какая-то отвратительная цепь событий, ничего хорошего тут даже быть не может.

– Пожалуй, так. – Мирелла на секунду замолчала. – Да, ужасная надпись, но я не совсем понимаю, почему она тебя так взволновала.

– Насчет моей матери – штука в том, – ответила Винсент, – что я знаю, что она утонула, но не знаю, почему она утонула. Она постоянно сплавлялась на каноэ. И хорошо плавала.

– То есть ты считаешь, что это не был несчастный случай.

– Я так считаю, но все равно никогда не узнаю наверняка. – Они умолкли, и пение цикад в деревьях у стен особняка показалось в тишине очень громким. – Но не только в этом дело. Наступил момент, когда будто смотришь на свою жизнь со стороны и думаешь: и что, это все? Я ожидала большего.

– Мне знакомо это чувство, – сказала Мирелла. – Значит, ты уже решила уйти, а потом к бару подошел Джонатан?

– Часа через два, может, меньше. Было пять утра. Мне пришлось выпить два эспрессо, чтобы не заснуть.

– Боже, храни кофе, – сказала Мирелла и подняла свою чашку.

– Даже не знаю, что бы я делала без него, серьезно, – ответила Винсент.

К бару подходит одинокий мужчина и видит возможность. К бару подходит возможность и встречает барменшу. Одинокая барменша отрывается от работы и, увидев надпись на окне, хочет сбежать, потому что ее мать пропала во время прогулки на каноэ, и она всю жизнь рассказывала всем вокруг, что это был несчастный случай, но правды она не узнает никогда. Как же мог тот, кто знал об этой истории – а Пол уж точно знал, – написать пожелание смерти на стекле, в котором отражается вода? Но на самом деле барменшу довело до отчаяния даже не граффити, а мысль о том, что после ухода из отеля она устроится в другой бар, потом еще в один и так далее, до бесконечности, – и в этот миг ей протягивает руку мужчина, а с ним и возможность в его лице.

– Я выросла в этом городе, можете себе представить? – сказала она Джонатану в день их знакомства, когда он спросил, откуда она приехала. Ей запомнилось, что это была ночь, потому что за окном было темно, но он вошел уже под конец ее смены, значит, они встретились примерно в пять или полшестого утра. Она подала ему заказанный завтрак, и между ними завязалась на удивление непринужденная беседа.

– Здесь, в Кайетт?

– Ну да, а потом я жила в Ванкувере.

– Прекрасный город, – сказал он. – Все время хочу подольше там задержаться.

Он протянул ей сложенную купюру, когда она уходила, – Винсент поблагодарила его не глядя – это оказалась стодолларовая банкнота и вместе с ней визитка, на которой он написал номер мобильного. Сотня? Унизительный жест, подумалось ей спустя годы, но она всегда ценила прозрачность его намерений. Он предлагал не что иное, как сделку. Когда он звал, она всегда была рядом. Он щедро ее за это вознаграждал.

Почему бы и нет?

Сохо

Последним летом в царстве денег Винсент и Мирелла встретились в Сохо. Днем стояла тропическая жара, и они сначала посидели в лофте Миреллы и Файзаля, а потом отправились по магазинам – больше от скуки, чем по необходимости. Небо затянуло черными тучами. После обеда они бесцельно бродили по Спринг-стрит, потратили несколько тысяч долларов на одежду и нижнее белье, и пока Винсент восхищалась желтым «Ламборджини», припаркованным через улицу, Мирелла заметила: «Кажется, сейчас начнется дождь». Они прибавили шагу, но было уже поздно, раздались первые раскаты грома, с неба полило, Мирелла взяла ее за руку, и они побежали. Винсент смеялась – она любила попадать под дождь, а Мирелле не нравилось, что он портил ей прическу, но, когда они завернули за угол, она уже улыбалась и затащила Винсент в эспрессо-бар. Они немного постояли у порога, наслаждаясь прохладой кондиционера, убрали с лиц мокрые волосы и удостоверились, что дождь не нанес ущерба их пакетам с покупками. Через мгновение вошел телохранитель Миреллы, протирая лоб носовым платком.

– Ну что ж, – сказала Мирелла. – Выпьем здесь кофе?

– Давай.

Винсент жила на восточном побережье континента уже два с половиной года, но ее по-прежнему изумляло, с какой яростью обрушивались на землю летние бури, как зеленело небо, когда перед закатом собирались штормовые тучи. Они нашли крохотный столик у окна и сели с чашечками кофе в окружении горы пакетов у ног. Им было уютно сидеть рядом молча, и, глядя на дождь, Винсент вдруг поняла, что впервые за последнее время чувствует себя совершенно непринужденно. Надо признать, до встречи с Миреллой она была ужасно одинока в царстве денег.

– Тебе не кажется, что шопинг на самом деле невероятно скучное занятие? – сказала Винсент и тут же почувствовала себя виноватой. Она могла позволить себе такие откровения только потому, что Мирелла тоже была не из богатых. Призраки прошлых личин Винсент носились рядом со столиком и зачарованно глядели на ее красивые наряды.

– Я знаю, что признавать скуку считается дурным тоном, – ответила Мирелла, – но меня удивляет, насколько быстро проходит ощущение новизны от покупок.

В тот миг в ее взгляде, в том, как свет падал ей на лицо, было что-то такое, что напомнило Винсент знакомую с детства песенку, любимый стишок из книги «Рифмы Матушки Гусыни» в школьной библиотеке. Она столько раз его перечитывала, что выучила наизусть, когда ей было пять или шесть: She is handsome, she is pretty, she is the girl of the golden city[5]…

– Сначала мне казалось, что это своеобразная компенсация, – сказала Винсент. – Вспоминаешь времена, когда приходилось выбирать между платой за аренду и едой, а теперь: «Да, я могу себе позволить это платье, так что в мире наконец-то установился баланс», а потом…

– А потом видишь, что накупила уже достаточно платьев, – сказала Мирелла. – Если бы Файзаль знал, как далеко зашло мое увлечение шопингом, он бы наверняка захотел серьезно поговорить.

Но, разумеется, дело не в одежде, думала Винсент в поезде по пути в Гринвич. Не вещи удерживали ее в странной новой жизни, в царстве денег; не наряды, безделушки, сумки и туфли. Не красивый дом и путешествия; не общество Джонатана, хотя он ей вправду нравился; даже не привычка плыть по течению. Ее удерживало в этом царстве прежде недоступное состояние ума, когда можно не беспокоиться о деньгах, потому что главное преимущество денег – свобода от постоянных мыслей о них. Тем, кто не был на мели, не понять роскоши такого положения и того, насколько оно меняет жизнь.

Когда она вернулась домой, Джонатан сидел в гостиной. Он работал, но как только она вошла, закрыл ноутбук.

– Бедняжка, – сказал он. – Я думал, как ты там, под ливнем.

Она немного дрожала, ее влажная одежда остывала под волнами прохлады от кондиционера. У него под рукой на диване лежал кашемировый плед. Он отложил ноутбук на кофейный столик и взял плед, чтобы накинуть ей на плечи.

– Иди сюда, – сказал он. – Погрейся.

V

Оливия

Пасмурным августовским днем под навесом в Сохо, мимо которого проходили Винсент и Мирелла, стояла художница. На другой стороне улицы поблескивал в дымке желтый «Ламборджини». Машина сияла и казалась почти живой, сулила новые возможности, как вестник из будущего. Оливия пришла на эту улицу, потому что позади «Ламборджини» была дверь, в которую она вошла однажды в конце 1950-х, когда брат Джонатана Алкайтиса искал моделей. Летом 2008 года Оливия стояла через дорогу под красным навесом – вот-вот должен был хлынуть дождь; она ела шоколадное печенье, хотя из-за сахара могла заснуть в любой момент – на скамейке, в метро, в кинотеатре, где угодно, – и погрузилась в воспоминания. В 1958-м она быстрым шагом направилась к двери в новом тренчкоте, в котором, как ей хотелось думать, была похожа на кинозвезду из своего любимого французского фильма: в двадцать четыре года легко убедить себя в подобных вещах. Когда из домофона послышались скрипучие обрывки чьего-то голоса, она ответила: «Это я», – по ее опыту, такой ответ помогал попасть в любое здание – и преодолела четыре лестничных пролета, чтобы попасть в студию Лукаса.

Лукас Алкайтис бежал от типичной жизни в пригороде, как и все остальные, бежал от посредственности, бриолина и серых фланелевых костюмов, а Оливия повстречала уже достаточно фальшивых художников, чтобы отличить от них настоящего. В 1958-м Лукас работал над серией картин с обнаженной натурой: женщины и мужчины, в основном женщины, сидящие на диване цвета «Ламборджини», припаркованного у двери этого дома полвека спустя. Диван в реальности оказался куда грязнее, чем на картинах.

Картины были великолепны. Но сам Лукас, к удивлению и разочарованию Оливии, воплощал в себе все возможные клише: длиннющие, художественно взъерошенные волосы, белая майка с потеками краски, рабочие ботинки, тоже заляпанные краской, – вероятно, они были призваны подчеркнуть его артистическую натуру и тем самым впечатлить противоположный пол. Он смерил ее взглядом и запустил руку в волосы – наверняка репетировал этот жест перед зеркалом, подумала Оливия.

– Чем могу помочь? – спросил он.

– Я слышала, вы ищете натурщицу.

– Я надеялся, что вы здесь за этим. – Он оценивающе рассматривал ее с ленивой улыбкой. Это был глубоко самодовольный молодой человек. – Много заплатить я не смогу.

– На самом деле у меня есть встречное предложение.

– Да?

Вот еще о чем иногда думала Оливия – даже сейчас, будучи по другую сторону, в 2008 году, где она по-прежнему стояла под навесом, доедала уже второе шоколадное печенье и почти ощущала забытье; повышение уровня сахара в крови всегда напоминало ей падающий воздушный шар с корзиной, помутнение и головокружение перед стремительным падением. Нельзя ли дать совет всему поколению людей до тридцати, или лучше сорока – и мужчинам, и женщинам, – а именно: вовсе не обязательно каждый раз удивленно изгибать бровь, когда в разговоре звучит слово «предложение». «Я была бы признательна, – пробормотала она в 2008-м, – если бы люди перестали так делать».

По ту сторону экрана, в 1958-м, она ждала, пока бровь Лукаса опустится, прежде чем сказать:

– Не такого рода предложение, упаси боже. Платеж натурой.

Он выглядел смущенным.

– Меня зовут Оливия Коллинс.

Она ждала, пока ее имя возымеет нужный эффект на Лукаса. Оливия добилась определенного успеха, хотя и не сногсшибательного, но вполне достаточного, чтобы о ней слышали в богемных кругах к югу от 14-й улицы. Она выставлялась в галереях, чего нельзя было сказать о большей части этих щенков с длинными шевелюрами.

– Я художница, – добавила она зачем-то, – и ищу моделей.

– Ясно, то есть ты хочешь сказать…

– Ты рисуешь меня, я рисую тебя, – сказала она. – Я работаю над новой серией портретов.

Лукас подошел к заваленному хламом подоконнику, вытащил пачку сигарет, спрятанную между банками из-под краски, которые теперь служили вазами для чахнущих ромашек, постучал по коробке, достал сигарету, зажег ее, затянулся и выпустил дым под пристальным взглядом Оливии. Курильщики проделывают весь этот ритуал, чтобы потянуть время, когда не знают, что сказать, и вдобавок смотрят слишком много фильмов. И если можно отправить потомкам еще одно послание, то вот оно, специально для курящих: невозможно быть одновременно богемным неряхой и Кэри Грантом. Твои элегантные жесты с сигаретой в руках безнадежно испорчены твоей майкой и грязными волосами. Не самое привлекательное сочетание.

– Заманчивое предложение, – сказал он, – но я не позирую.

– Ну, тут нужна определенная смелость. – Оливия пожала плечами. В 1958 году в ее правила жизни входило убеждение, что никто и никогда не должен знать, наплевать ей на других или нет. – Не каждый сможет. – Судя по всему, Лукаса задели ее слова, как она и предполагала. – Может, передумаешь. – Она написала свой номер телефона на клочке бумаги, положила его на стол, кивнула, прощаясь, и развернулась. – Кстати, твои работы хороши, – сказала она в дверях в качестве финального выстрела.

В 2008-м к ней приблизились две девушки. Только что после шопинга, с кучей пакетов в руках, обеим лет по двадцать с небольшим, прелестные и дорого одетые, – таких девушек Оливия пятьдесят лет назад с легкостью бы соблазнила и тут же нарисовала. Они болтали о пустяках, обсуждали джинсы, которые хотели купить, но одна из них отвела взгляд в сторону, и Оливия заметила, что она смотрит на желтый «Ламборджини», блестевший в тусклом предштормовом свете.

– Я тоже его вижу, – проговорила Оливия так тихо, что ни одна из девушек не взглянула на нее, и обе они прошли мимо. Возможно, она даже не произнесла эти слова вслух. В небе раздались раскаты грома, полился дождь, и незнакомки пустились бежать.

Когда к ней пришел Лукас, она была не одна. Оливия уже несколько дней рисовала в разных ракурсах свою подругу Ренату. Хлопоты доставляли глаза Ренаты: когда она смотрела прямо, ее взгляд был встревоженным, как у боязливой лани, но хладнокровным и уверенным, когда она смотрела в сторону. Из-за этого казалось, что перед Оливией два разных человека. Какого же из них стоит показать?

– В общем, мне пришла в голову идея для истории о призраках, – сказала Рената. Иногда они играли в эту игру, когда Рената начинала скучать во время позирования, – обе с детства любили истории о призраках. – Парня сбивает насмерть машина, и потом на этом перекрестке появляется призрак, но не самого парня, а машины.

Оливия отошла от полотна, чтобы оценить масштаб бедствия с глазами.

– Значит, история про машину-призрак?

– Водитель так сильно переживает, что чувство вины воплощается в форме призрачной машины.

– Мне нравится.

В тот день в студии было холодно, и Оливия в основном работала над лицом и плечами Ренаты, поэтому на ней был надет халат, который она даже не потрудилась запахнуть. Оливия услышала в коридоре голос своего друга Диего, потом короткий стук в дверь и обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, что Лукас уставился на грудь Ренаты и попытался замаскироваться приступом кашля.

– Тебе не мешает дым?

– Прямо в голову ударяет, – ответила Рената томным голосом, всегда звучавшим так, словно она была обкуренной – и зачастую так оно и было, но не сегодня.

– Рада, что ты пришел, – сказала Оливия Лукасу одну из своих тогдашних фирменных фраз. (Открытие, сделанное много позже: красота порой губительно влияет на человека. Можно год за годом полагаться на пару эффектных реплик и ослепительную улыбку, а ведь это время имеет определяющее значение для личности.) – Еще пара минут, и мы закончим.

Лукас смущенно стоял у двери. Она почувствовала, что он включился в игру. В ожидании его прихода Оливия расставила по всей комнате семь своих лучших портретов из недавних. Она экспериментировала с сюрреалистическим фоном: человек был нарисован по канонам реализма XVIII века – насколько она могла приблизиться к канонам реализма XVIII века, осознавая границы своих талантов и умений, – а фон взрывался безумием красного, фиолетового, синего цвета, интерьеры распадались на бесформенные фрагменты, пейзажи были странно, неестественно освещены. На последней законченной картине Диего сидел в расслабленной позе на красном стуле, опустив руку на спинку, но стул терял форму и растворялся в стене, а под ножкой стояла красная лужица, будто со стула стекала краска.

– Стул кровоточит? – спросил Лукас, кивком указав на портрет Диего.

– Снимешь халат? – попросила Оливия Ренату вместо ответа. Та закатила глаза, но не стала возражать. Ее обнаженная плоть возымела желанное действие, и Лукас заткнулся. Он позабыл про кровоточащий стул. (Спустя годы, а потом и десятилетия, вплоть до 2008-го, ее беспокоил вопрос: было ли хорошей идеей изобразить кровоточащий стул? Насколько вообще хороши все ее художественные приемы? Последние полвека ее мучили бесконечные сомнения в себе.)

– Если хочешь прогуляться, – сказала Оливия Лукасу, – мы закончим через полчаса.

– Двадцать минут, – сказала Рената. – Мне надо забрать ребенка. Когда она ушла, Лукас занял ее место. После замечания про кровоточащий стул он не произнес ни слова.

– Ты чересчур разоделся, – сказала Оливия, но ее слова прозвучали мягче, чем ей хотелось, совсем не резко. Возможно, не такой уж дурной у нее характер, подумала она. В те годы она привыкла окружать себя броней. – Куртку снимешь?

Лукас пожал плечами и снял джинсовую куртку и майку. Он оказался тощим и болезненно бледным – явно комнатное создание. Он наблюдал за тем, как она приступает к работе. Оливия думала о его портретах, о чистых линиях и сдержанной манере. В чем-то он был несуразным, но под поверхностью скрывался серьезный человек, это было очевидно – серьезный человек, который очень много работал. Она писала в нетипичном для себя стиле, быстрее обычного – короткими отрывистыми мазками. Оливия надеялась, что, если ей удастся набросать поверхность портрета, она лучше его поймет, высветит в нем нечто, что станет основой для более глубокой работы. И в самом деле, когда она отошла от холста, то увидела тени на его лице, выражение, которое раньше замечала у других людей, неловкую позу, в которой застыли его руки.

– Разверни ко мне левую руку, – попросила она, показав на себе.

Он улыбнулся и остался сидеть неподвижно. Но она успела заметить одну деталь, когда он снимал майку, и добавила ее позже: на картине она изобразила его левую руку ладонью наружу, а на внутреннем сгибе руки лежали тени и виднелись синяки на венах.

Пять месяцев спустя на открытии выставки он загнал ее в угол у двери.

– Я бы мог тебя убить, – сказал он любезным тоном, так что со стороны можно было подумать, будто он хвалил ее картины. Два-три человека услышали его и из любопытства подошли поближе. – И не подумай, что я говорю с тобой как персонаж из комедий, типа, «сначала они ненавидели друг друга, а потом полюбили». Я абсолютно серьезно: при малейшей возможности я бы тебя убил.

– Кто с мечом живет, от меча и погибнет. – Оливия подняла бокал.

– Думаешь, ты такая классная? Заготовила свои сраные фразочки. Ты даже процитировала неправильно, – в его голосе послышались визгливые нотки, – ты чертова лгунья.

Но десять месяцев спустя он потерял сознание от передозировки за рестораном на Деланси-стрит. Она сходила посмотреть на картины Лукаса незадолго до его смерти, на групповой выставке в Челси. Мероприятие оставляло желать лучшего. Вечер выдался очень холодный, в выставочном ангаре все дрожали от озноба со стаканчиками дешевого вина в руках. Некоторые посетители узнали Оливию, и она заметила зависть на их лицах, спрятанную за улыбками, отчего почувствовала себя маленькой и жалкой и захотела тотчас оказаться у себя дома. В те годы в ее жизни бывали прекрасные вечера, но случалось, что из-под покрова будничности без особой причины рвалась наружу нестерпимая боль, и в такие минуты она понимала, почему Лукас и Рената брались за иглу. Она увидела Лукаса, сидевшего в углу с тремя картинами. Он работал над новой серией – уже не портретов, а изображений пустых безлюдных улиц. Это был некий абстрактный образ улицы; как показалось Оливии, улицы несуществующего города.

– Мне нравится, – сказала Оливия в качестве примирительного жеста. Вместе с Лукасом был ребенок, мальчик в кроссовках и джинсах с рубашкой навыпуск. Первое впечатление от Джонатана Алкайтиса сохранилось в ее памяти на годы вперед: что-то щемящее было в его незаправленной рубашке. Во всем облике мальчика словно читалось, что он приехал из провинции, но не стал заправлять рубашку, чтобы выглядеть небрежнее, по городской моде; ему не было еще и четырнадцати, и он отчаянно хотел сойти здесь за своего, а на ткани около талии остались глубокие заломы, потому что из дома он выходил с еще заправленной рубашкой.

– Спасибо, – равнодушно ответил Лукас.

– С тобой сегодня юный друг?

– Мой брат. Джонатан, познакомься с Оливией. Оливия, это Джонатан.

– Очень приятно, – сказал Джонатан Алкайтис и широко распахнул глаза, как будто чувствовал себя не в своей тарелке. – Вам не нравятся картины моего брата?

– Я же сказала, что они мне нравятся.

– Актриса из тебя ужасная, – сказал Лукас. – Даже ребенку ясно, что они тебе не понравились.

Оливии в самом деле не пришлись по вкусу новые картины Лукаса. Они были явно вдохновлены Эдвардом Хоппером и донельзя очевидны по смыслу, не хватало разве что надписи красными буквами: «ОДИНОЧЕСТВО».

– Ты прав, – сказала Оливия Джонатану. – Мне не очень понравились картины твоего брата.

Джонатан нахмурился.

– Тогда зачем вы сказали, что они вам понравились?

– Просто из вежливости, – ответила она. – Прошу меня извинить.

Она не понимала, чего добивался Лукас, но видела, что с ним происходит; его лицо стало мрачнее прежнего, в нем проступила мертвенная бледность, и она не увидела для себя никакой выгоды в том, чтобы воспринимать его всерьез. (Так она рассуждала в свои двадцать лет: «Я не вижу для себя выгоды». Позже она стыдилась подобного образа мышления.) На нем уже лежала печать смерти. Любому было заметно, что он не жилец. Позже она вспоминала, что испытала жалость к его брату, который остался единственным ребенком в семье.

Похороны Лукаса прошли в узком кругу рядом с домом его семьи в Гринберге. Она узнала о его смерти только через месяц. Теперь она даже не была уверена в том, что помнит его, ведь он был лишь одной из многих жертв безумного и стремительно промелькнувшего десятилетия; но спустя сорок лет – сорок лет безденежья, отсутствия покупателей, мучительных телефонных звонков сестре Монике с просьбой помочь с арендой, сорок лет временных мест работы, каждый раз в новом офисе, ярмарочной торговли украшениями для фирмы Диего, которая занималась импортом серебра, сорок лет в пустыне – проходила ретроспективная выставка модных художников 1950-х, там выставили и картины Оливии, и ее полотна вдруг вызвали внезапный, хотя и краткий всплеск интереса, а работу «Лукас и Тени» продали за 200 тысяч долларов, немыслимую для нее сумму.

– Тебе нужно их во что-то инвестировать, – сказала Моника. Тем летним днем они сидели в Монтичелло на заднем дворе дома, который теперь снимала Оливия. Не в знаменитой усадьбе Монтичелло в Виргинии, а в пригороде штата Нью-Йорк со скучной главной улицей, гигантским супермаркетом Walmart, бюро по призыву на военную службу, магазинами протезов и гоночной трассой. Оливия арендовала маленький домик на окраине, который раньше был частью колонии бунгало. Пускай он крохотный, а крыша явно прохудилась, приятно сбежать сюда из города. Стояла тропическая августовская жара, во влажном воздухе буйно расцвела зелень, и в утренние часы, сидя во дворе дома с Моникой, Оливия чувствовала, что вот-вот заснет. Она узнает о том, что у нее понижен уровень сахара в крови, только через год, но уже заметила связь между употреблением углеводов и сонливостью через час-два после. Оливия даже начала пользоваться своим открытием, чтобы с удовольствием подремать в шезлонге в послеобеденные часы. Но на этот раз она запаслась холодным крепким чаем, пытаясь взбодрить себя кофеином и льдом, потому что пару лет назад Моника пожаловалась, что Оливия ее плохо слушает и из-за этого она чувствует себя лишней. Оливия вспомнила слова сестры только после того, как съела булочку, и ощутила угрызения совести от того, что намеренно погрузила себя в сонливость.

– Как это делается… как надо инвестировать? – У Оливии было туманное представление обо всем, что связано с деньгами, зато Моника раньше работала юристом и куда лучше разбиралась в практических вопросах.

– Ну, можно по-разному, – ответила Моника. – Лично я недавно вложилась в инвестиционный фонд, которым владеет знакомый по клубу моего друга Гэри.

Оливия не считала себя чересчур суеверной, но она всегда верила в послания свыше и обращала внимание на знаки и совпадения. То, что Моника вложилась в фонд брата Лукаса, не могло быть чистой случайностью.

– Вы, наверное, меня не помните, – сказала она, позвонив Джонатану, и сразу пожалела о сказанном. Эти слова производили должное впечатление, когда она была молода, потому что в то время она была красива и к тому же вела себя жестко и расчетливо, находя подобную манеру привлекательной. Тогда само предположение, будто о ней могли забыть, звучало насмешкой: «Да уж, кто запомнит эту обаятельную девушку, молодую талантливую художницу, чьи работы выставляют в галереях?» Но недавно она обнаружила, что в ответ некоторые тактично молчат, и осознала, что порой люди и в самом деле ее не помнят. (Готовый сюжет для рассказа о призраках: женщина стареет, теряет чувство времени и понимает, что стала невидимой.)

– Мы встречались в галерее вместе с Лукасом, – мягко ответил он. – В тот день шел снег.

В тот день шел снег, повторила про себя Оливия, и неожиданно ее глаза наполнились слезами. Она не плакала, узнав о смерти Лукаса. Новость ее немного огорчила; разумеется, она не была бездушным монстром, но ее мысли были заняты чем-то другим, да и они были едва знакомы. Однако спустя десятилетия ее охватила печаль: в ее воображаемой версии Нью-Йорка, столь далекой от реальности, что он мало напоминал настоящий город, она холодной ночью переступала порог сияющей галереи; обиталище мелочной зависти, грязи и отчаяния преображалось в дворец искусства, средоточие блеска, где стены поражали яркостью красок, художники светились творческим гением и молодостью и где ее ждали Лукас – такой юный, но такой талантливый и обреченный – и маленький Джонатан, которому едва исполнилось двенадцать.

– У вас превосходная память, – заметила она.

– Ну, вас трудно забыть. Вы та красивая женщина, которой не понравились картины моего брата.

– Я жалею, что об этом сказала. Нужно быть добрее. – Внезапно, повинуясь импульсу, она выпалила, хотя и собиралась лишь пару минут поговорить с ним по телефону: – Не откажетесь со мной пообедать? У меня появились деньги, и я бы хотела посоветоваться насчет инвестиций.

– С удовольствием, – ответил он.

В последующие годы они встречались несколько раз. Иногда она проходила мимо его офиса, или они ужинали вместе. Эти встречи неизменно доставляли ей огромную радость; он был доброжелательным, внимательным человеком, интересным собеседником и всегда платил за двоих. Он любил говорить о Лукасе и хотел, чтобы она делилась с ним любыми подробностями о его загадочной жизни в Нью-Йорке, которые только могла припомнить.

– Брат был старше меня на десять лет, – сказал он. – Я любил его, но в детстве разница в десять лет – это как две разные галактики. Я никогда не знал его по-настоящему.

– Если честно, – призналась она, – у нас с сестрой разница всего три года, но мне кажется, я до сих пор толком не знаю, что она за человек.

– Такое часто случается с самыми близкими людьми. Но я уверен, что вы знали моего брата лучше, чем я.

– Печально, если так, – сказала Оливия. – Надеюсь, в его жизни были люди, которые знали его по-настоящему.

– Я тоже надеюсь. Но все-таки вы достаточно узнали его, чтобы нарисовать.

– Да, мы позировали друг другу.

– Значит, он вас рисовал? Мне давно было интересно у вас спросить.

– Да. – В смутных воспоминаниях Оливии жарким июльским днем она сидела обнаженной на желтом диване в его комнате. – Я понятия не имею, что стало с моим портретом, а вы не знаете?

Он улыбнулся.

– Правда?

– Правда. Он закончил мой портрет за один день и продал его через пару месяцев на каком-то вернисаже. Это была небольшая картина, может, тридцать на тридцать, вряд ли он выручил за нее много денег. Но я не знаю, кто ее купил.

– Значит, она может быть где угодно, – предположил он. – Она могла оказаться в доме любого, кто придет вам на ум.

– Моей любимой голливудской актрисы, – сказала она, охотно откликнувшись на эту идею.

– Конечно, почему бы и нет?

– Что ж, спасибо, Джонатан, тогда я буду наслаждаться мыслями о том, что мой портрет висит в гостиной Анджелины Джоли.

– Мне нужно вам кое в чем признаться, – неожиданно сказал он.

– И в чем же?

– Я купил ваш портрет Лукаса.

Она перестала есть салат и осторожно положила вилку, опасаясь выронить ее из рук.

– Так это были вы?

– В прошлом месяце. Я нашел покупателя на аукционе, и он согласился мне ее продать. Сначала было тяжело на нее смотреть, он ведь выглядит на ней таким болезненным, с этими синяками на руках. Я присматривался к картине и понял, что она мне нравится. Вы изобразили его как раз таким, каким он мне запомнился. Теперь она висит в моей квартире на Манхэттене.

– Я рада, что она оказалась у вас, – произнесла Оливия. Она не ожидала, что признание Джонатана настолько ее тронет.

Примерно в 2003-м он пришел на ланч без обручального кольца. Он был уже давно женат на Сюзанне, несколько десятилетий, но Оливия никогда ее не видела. Когда же она видела Джонатана в последний раз? Она вдруг поняла, что с их последней встречи прошло больше года.

– У вас нет кольца, – заметила она.

– А. Да. – Он помолчал. – Я решил, что пора его снять. Тон его голоса и взгляд, брошенный на безымянный палец, дали понять Оливии, что Сюзанна умерла.

– Сочувствую, – сказала она.

– Спасибо. – Он улыбнулся слабой, вымученной улыбкой и вернулся к меню. – Прошу прощения, но мне пока тяжело об этом говорить. Вы не пробовали здесь палтус?

За три месяца до ареста Джонатан Алкайтис пригласил ее на прогулку на яхте. Шел сентябрь 2008-го. Они отправились из Нью-Йорка в Чарльстон. Оливия познакомилась со второй женой Джонатана, Винсент, которая оказалась элегантной и дружелюбной молодой женщиной и отличалась талантом готовить коктейли.

– Она восхитительна, – сказала Оливия Джонатану, когда они остались вдвоем на палубе после обеда. Винсент ушла за напитками. В небе догорал закат.

– О да. Я очень счастлив.

– Где вы ее нашли?

– В баре отеля в Британской Колумбии, – ответил он. – Она работала барменшей.

– Должно быть, поэтому у нее так хорошо получаются коктейли.

– Думаю, у нее бы хорошо получилось все, за что бы она ни взялась.

Оливия не нашлась, что ответить, и просто кивнула, и они какое-то время стояли молча, слушая шум волн и мотора. Яхта проплывала мимо безлюдного побережья Северной Каролины, на суше мелькали редкие огни.

– Какая удача, – сказала наконец Оливия, – когда хорошо получается все, за что ни возьмешься.

Сама она была хороша только в одном деле – и то не была до конца в этом уверена. После «Лукаса и теней» она продала еще несколько картин. Работами, созданными после 50-х, никто не интересовался, и надо признать, она уже давно забросила рисование. Она страстно увлекалась живописью годами, десятилетиями, но теперь не испытывала такого интереса, как прежде, – а может, и сама живопись уже не испытывала интереса к ней. Все когда-нибудь заканчивается, твердила она себе, однажды последняя картина становится по-настоящему последней, но если она теперь не художница, то кто же? Этот вопрос не давал ей покоя.

– Я подошел к бару и увидел ее, – рассказывал Алкайтис, – и подумал, что она очень хорошенькая.

– Она потрясающая.

– Потом я обнаружил, что мне нравится с ней разговаривать, и подумал, почему бы и нет? Зачем быть одиноким, если можно найти себе пару?

Оливия не знала, что сказать: сама она почти всю жизнь провела в одиночестве.

– Что интересно, – продолжил он, – у нее есть особая способность.

– И какая?

– Она действует, как того требуют жизненные обстоятельства, она адаптируется.

– Так она актриса? – Оливии становилось не по себе от этого разговора. Джонатан будто описывал женщину, которая растворилась в его жизни ему в угоду. Фактически исчезла.

– Она не то чтобы играет. Скорее она прагматична и может проявить силу воли, когда нужно. Она решила стать человеком определенного склада, и ей это удалось.

– Интересно, – сказала Оливия из вежливости, хотя едва ли находила хоть что-нибудь интересное в натуре хамелеона. Винсент мила и привлекательна, но недостаточно серьезна, заключила Оливия. Еще с ранней юности она привыкла делить окружающих на две категории – серьезные люди и все остальные. Теперь трудность для нее заключалась в том, что она не знала, к кому причислить себя саму. Винсент вернулась на палубу с коктейлями. Позади скрылись огни на побережье Каролины.

Часть вторая

VI

Антижизнь

2009 год

Ни одна звезда не горит вечно. Эта надпись была нацарапана на стене у койки Алкайтиса, притом такими тонкими и причудливыми линиями, что на расстоянии напоминала пятно или трещину на краске, но когда он поворачивался лицом к стене, то ясно различал слова. Он никогда особенно не интересовался естественными науками, но, разумеется, знал, что Солнце – это звезда. Значит, суть в том, что однажды наступит конец света, а раз так, почему бы не написать об этом? Алкайтису не хватало терпения расшифровывать чужие поэтические послания.

– А, это Робертс, – поведал ему сокамерник. – Парень, который здесь был до тебя.

Хэзелтону дали срок от десяти до пятнадцати лет за хищение в особо крупных размерах. Он слишком много говорит. Он нервный и дерганый, но, кажется, не желает ему ничего дурного. Он ровно вдвое моложе Алкайтиса и любит рассуждать о том, что, когда выйдет на свободу, у него будет целая жизнь впереди, все изменится и так далее. Имя Робертса уже всплывало в разговорах.

– Его перевели в госпиталь, – сказал Хэзелтон. – У него было что-то с сердцем.

– Каким он был?

– Робертс? Он был уже старый, может, лет шестидесяти. Извини. Не в обиду.

– Все в порядке.

В тюрьме время течет по-другому, не так, как на Манхэттене или в пригороде Коннектикута. Человек шестидесяти лет в тюрьме – уже старик.

– Толковый был мужик, со всеми ладил. Мы его называли «профессор». Он очки носил. Книги читал постоянно.

– Что за книги?

– Такие, на обложке всякие марсианки и планеты взрываются.

– Понятно.

Алкайтис попытался представить, как протекала жизнь в этой камере до его появления. Робертс в очках с серьезным видом читает научную фантастику и погружается в истории об инопланетных мирах, а Хэзелтон все не умолкает, хрустит костяшками пальцев и расхаживает взад-вперед.

– За что его посадили?

– Он не хотел об этом говорить. Он вообще почти не разговаривал. Очень тихий был, просто сидел на месте и смотрел в одну точку.

Именно такой осталась в его воспоминаниях мать. Три года после смерти Лукаса, возвращаясь домой после школы, Алкайтис видел одну и ту же картину: мать неподвижно сидела в гостиной, уставившись куда-то невидящим взглядом, будто смотрела несуществующий фильм.

– У него была депрессия? – спросил Алкайтис.

– Дружище, это же тюрьма. Тут все в депрессии.

А он, Алкайтис, тоже в депрессии? В некотором смысле, конечно, да, но после первоначального шока он обнаружил, что жизнь здесь не так ужасна. Его арестовали в декабре 2008 года, и спустя полгода он прибыл в свое новое место обитания – федеральную тюрьму общего режима рядом с городом Флоренс, штат Южная Каролина, с официальным названием «Федеральное исправительное учреждение Флоренс Медиум 1» (не путать с «Федеральным исправительным учреждением Флоренс Медиум 2» – хотя номинально это тоже тюрьма общего режима, условия в ней были гораздо жестче). «Медиум 1» предназначалась для застенчивых фиалок, как образно выразился Тейт. Тейт отбывает пятьдесят лет за детскую порнографию, и в другой тюрьме его могли бы в первую же неделю убить сокамерники. В «Медиум 1» сидят осужденные, которые считаются особо уязвимыми на фоне остальных: педофилы, продажные копы, люди с проблемами со здоровьем, знаменитости, тщедушные хакеры в очках и шпионы. В том же здании расположена тюрьма строгого режима и госпиталь. Госпиталь наводит страх на Алкайтиса, потому что пожилые люди оттуда не возвращаются.

Иногда он думает о Робертсе, когда выходит во двор. Тюремный двор выглядит поразительно скучным. Посреди травы пересекаются бетонные дорожки, спроектированные так, чтобы заключенные совершали максимально эффективные прогулки между зданиями. Есть отдельный двор для занятий спортом и бега, не менее унылый с точки зрения дизайна. На всех одежда серого цвета и цвета хаки, за исключением охранников, одетых в темно-синий и черный. Здания выкрашены в бежевый с вкраплениями синего. За забором виднеются высаженные рядами деревья, и все они в точности такого же оттенка, как и трава. Красок здесь явно маловато. Уму непостижимо, как это место может существовать в том же мире, что и, скажем, Манхэттен, поэтому, выходя во двор, он порой воображает себя на другой планете.

Иногда ему пишут журналисты: спрашивают, каково это – быть приговоренным к 170 годам тюрьмы?

На этот вопрос он не отвечает, зная, что ответ покажется им безумным: он чувствует себя как в лихорадочном бреду. Однажды, когда Алкайтису было двадцать пять, он проснулся с высокой температурой. Тогда он жил один на 70-й улице, в квартире у него не оказалось никаких лекарств, поэтому пришлось, шатаясь, брести до ближайшей аптеки. Кое-как он сумел купить аспирин, жар был невыносимым, тротуар уплывал из-под ног; он едва доплелся до своего дома, поднялся по лестнице и долго не мог сообразить, как открыть дверь квартиры. В руке у него был ключ, в двери был замок, и он смутно понимал, что эти две вещи как-то связаны, но как именно, не мог взять в толк – и тогда понял, что у него начался бред. Долго ли он простоял у двери? Пять минут, может, десять, а может, полчаса. Кто знает. В конце концов ему удалось войти.

Тридцать семь лет спустя в зале суда на Манхэттене судья произнес «сто семьдесят лет», и у Алкайтиса словно земля ушла из-под ног, время унеслось в немыслимые дали, к непостижимому числу 2179. Он осознавал, что проведет остаток жизни в тюрьме, но чувство нереальности происходящего было точно таким же, как в двадцать лет, когда у него был жар: понятия остаток жизни и тюрьма в его уме никак не вязались между собой, напоминали дверь и ключ, неразрешимое уравнение.

Раньше он никогда не замечал одуванчики, но сейчас эти маленькие вспышки желтого цвета в траве на фоне угнетающего однообразия тюремного двора поражали воображение. То же самое и с птицами. Обыкновенные птицы, которые сливаются с окружающим пейзажем: малиновки, вороны, зяблики, – но казалось необычайным, что они приземляются на траву, а потом вспархивают и улетают, пересекая любые ограждения. Они были посланниками из другого мира. Тюремные правила запрещали кормить птиц, но некоторые все же тайком рассыпали крошки в траве.

Пара заключенных, сидевших в камерах строгого режима, утверждают, что ФИУ «Флоренс Медиум 1» – просто загородный клуб, с чем можно поспорить, но тем не менее здесь и впрямь не так плохо, как ожидал Алкайтис. Большая часть людей в тюрьме немолоды и потому не желают вступать ни в какие разборки, к тому же никто не хочет, чтобы ему ужесточили режим. Никто не ведет разговоров о том, как бы кого-нибудь прирезать, и не пытается никого убить во дворе. Самая зловещая картина, которую можно наблюдать, – кучка белых расистов делают зарядку; остальные нарочито их игнорируют. Расисты знают, что, если будут привлекать много внимания или вызовут неприятности, их переведут на строгий режим – как случилось пару лет назад, когда по всей стране начались облавы на группировку «Арийское братство», – поэтому ограничиваются синхронными отжиманиями и пафосным трепом про кодекс чести и племенную солидарность. Двое братьев, уличенных в крупном мошенничестве со страховками, собирают свиту в своем излюбленном уголке. Даже в тюрьме на них работают люди – добывают для них нужные вещи и стирают одежду в обмен на товары в магазине. Парни помоложе нарезают круги по часовой стрелке, а те, кто постарше, прохаживаются по дорожкам. Постаревшие мафиози греются на солнце и сплетничают.

Есть что-то успокаивающее в том, чтобы подчиниться рутине. Алкайтис бегает по двору, поднимает тяжести, отжимается и спустя полгода приходит в лучшую физическую форму за всю свою жизнь. Он не из тех, кто проживает безликие, похожие один на другой дни, чтобы ускорить ход времени. Такой способ выживания тоже вызывает у него уважение, но сам он из принципа пытается каждый день делать что-то новое. Он находит работу, хотя, с учетом его возраста, это вовсе не обязательно, и подметает полы в кафетерии. Он вникает в местные порядки и платит другому заключенному десять долларов в месяц за услуги прачечной. На свободе ему вечно было некогда читать, зато здесь он вступает в книжный клуб, в котором обсуждают романы «Великий Гэтсби», «Прекрасные и проклятые» и «Ночь нежна» с пылким молодым профессором: кажется, для него не существует больше никаких писателей, кроме Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Здесь можно забыться благодаря раз и навсегда установленному графику с подъемом в пять, перекличкой в пять пятнадцать, завтраком в шесть и так далее; один день незаметно сменяется другим. В прошлой жизни ему часто не давали уснуть тревожные мысли о тюрьме, но здесь, в перерывах между перекличками, он спит вполне крепко. Когда каждое утро просыпаешься с мыслью, что худшее уже случилось, испытываешь ни с чем не сравнимое облегчение.

– Я вот чего не могу понять, – говорит ему журналистка. Ее зовут Джули Фримен. Она пишет о нем книгу, что ему необычайно льстит. – Задолго до ареста целыми десятилетиями в вашем распоряжении были довольно значительные ресурсы.

– Верно, – соглашается Алкайтис. – У меня было невероятно много денег.

– И вы только что сказали, что уже давно знали – вас арестуют. Вы знали, что вас ждет. Почему же вы просто не бежали из страны до ареста?

– Честно говоря, – отвечает он, – я никогда не думал о том, чтобы бежать.

Впрочем, это не означает, что он ни о чем не жалеет. Ему стоило больше ценить людей, которые были рядом с ним до того, как он отправился в тюрьму. В зрелом возрасте у него не осталось настоящих друзей, только инвесторы, но он знал людей, общение с которыми приносило ему удовольствие. Он всегда питал большую симпатию к Оливии – она напоминала ему о любимом покойном брате – и к Файзалю, который мог часами говорить на чарующие темы вроде британской поэзии двадцатого века и истории джаза. (Файзаль уже мертв, но нет нужды думать об этом.) Он вспоминает с теплотой даже некоторых инвесторов, с которыми был едва знаком, виделся не больше пары раз. Например, Леона Преванта, руководителя судоходной компании, с которым Алкайтис пил в баре отеля «Кайетт» и с удовольствием беседовал о совершенно незнакомой ему отрасли; или Теренса Вашингтона, отставного судью в клубе Майами-Бич, знавшего чуть ли не все об истории Нью-Йорка.

К людям, с которыми он теперь проводит время, он по большей части не испытывает уважения. Есть несколько исключений – мафиози, построившие ужасающие криминальные империи, бывший шпион, десять лет проработавший двойным агентом, – но на каждого крестного отца и владеющего тремя языками шпиона приходится по десять обыкновенных отморозков. Алкайтис понимает, что в его снобизме присутствует доля лицемерия, но есть разница между: а) осознанием того, что ты такой же преступник, как и все остальные, и б) желанием находиться в одном ряду со взрослыми людьми, которые не умеют читать.

– С деньгами есть как бы две разные игры, – говорит за столом во время завтрака Немировский. Он уже шестнадцать лет провел в тюрьме за неудачную попытку ограбления банка. Он закончил четыре класса школы и фактически безграмотен. – Есть игра, которую все знают: ходишь на дерьмовую работу, получаешь зарплату, и денег вечно не хватает, – объясняет он под дружные кивки остальных за столом, – а есть другой уровень, абсолютно другой уровень с настоящими деньгами, и это уже абсолютно другая история, типа секретной игры, и только некоторые умеют в нее играть…

В словах Немировского есть своя правда, размышляет позже Алкайтис во время пробежки по двору. Деньги – это игра, в которую он умел играть. Или так: деньги – отдельная страна, и у него были ключи от этого королевства.

Он не говорит об этом Джули Фримен, но сейчас, когда бежать уже слишком поздно, Алкайтис постоянно ловит себя на мыслях о побеге. Он любит погружаться в мечты об альтернативной версии событий – антижизни, если угодно, – в которой он сбежал в Объединенные Арабские Эмираты. Почему бы и нет? Ему нравятся ОАЭ, в особенности Дубай, где можно прожить целую жизнь, почти не выходя на улицу и перемещаясь только на автомобилях с плавным ходом и вышколенными водителями, сменяя один великолепный интерьер на другой. В 2005-м он был там вместе с Винсент. Казалось, она была поражена местной роскошью, хотя, оглядываясь назад, он допускает, что она могла иногда притворяться. У нее была серьезная финансовая заинтересованность в том, чтобы изображать счастье. Что ж. В антижизни события в день новогодней вечеринки протекают совсем по-другому. Когда к нему приходит в офис Клэр, он переводит разговор на другую тему. Он притворяется, что не понимает, о чем она говорит, изображает вежливое недоумение, пока она не сдается и не уходит. Он не прочь прибегнуть к манипуляции, если она поможет ему избежать тюрьмы. В антижизни он ни в чем не признается. Он не дает слабину. Тем вечером он идет с Винсент на вечеринку, а потом они возвращаются вдвоем в свое пристанище. Он целует ее перед сном как ни в чем не бывало и ни слова не говорит о своих планах. Она уходит в спальню, а он пьет кофе и начинает сборы, смотрит на темную громаду Центрального парка и огни позади, пытаясь запомнить вид, который больше никогда не увидит. Он дожидается рассвета, когда мойщики окон поднимаются по стене небоскреба на подвесной платформе.

За окном раннее утро, небо над парком только начало светлеть, и они его не узнают. Да и с чего бы? За ночь он успел побриться налысо, надел темные очки и бейсболку, а главное – облачился во все белое, чтобы слиться с ними. На плече у него спортивная сумка. Он открывает окно и заговаривает с мойщиками. «Не поможете спуститься вниз?» – спрашивает он. Сначала они, конечно, отказываются, но у него есть пять тысяч долларов наличными, он отдает им деньги и сует две бутылки изысканного вина Grand Cru Classé из своего любимого шато в Бордо, бриллиантовый браслет и серьги Винсент – она по-прежнему спит – и продолжает уговоры: он всего лишь хочет спуститься на улицу, вот и все. На это уйдет не больше пары минут. Никто не узнает. Они получат кучу денег и лучшее вино за всю свою жизнь.

Что они за люди? Не имеет значения. А и Б. Допустим, парни, которые видели в жизни мало хорошего, – а может, и видели, но им нужно кормить семью и детей. Мытье окон вроде бы не относится к числу высокооплачиваемых профессий, хотя, возможно, забираться на отвесные стеклянные стены небоскребов настолько страшно, что мало кто решается этим заниматься? Хотя какая разница – в любом случае он предлагает им кучу денег, так что предположим, что они соглашаются. Алкайтис выходит на холод и медленно спускается вниз на тротуар рядом с А и Б – они почтительно молчат, и он чувствует их восхищение его предусмотрительностью: он оделся как они, пускай и не в точности так же, ведь мойщики окон не носят костюмные рубашки, но все же он достаточно похож на них, чтобы со стороны они выглядели как трое мужчин в белом на подвесной платформе, вполне обыденное зрелище в городе стеклянных высоток. От стен небоскреба отражается восходящее солнце, поэтому к ним в любом случае никто не сможет приглядеться, и все благодаря его великолепному плану; они опускаются на землю в лучах слепящего света, он благодарит их, ловит такси и едет в аэропорт. Спустя несколько часов он уже летит в Дубай, естественно, первым классом, в кресле, которое больше напоминает номер в капсульном отеле с кроватью и телевизором. В антижизни он откидывает назад кресло над Атлантическим океаном и забывается блаженным сном.

В ФИУ «Флоренс Медиум 1» включают свет, звучит сигнал о плановой перекличке в три часа ночи, и он вылезает из кровати, все еще в полусне-полубреду, с отсутствующим видом машинально надевает тапки, а перед ним встает с постели Хэзелтон. В антижизни его не арестовывают и уж тем более не приговаривают к тюремному сроку и не заставляют участвовать в перекличке. (Тюремные надзиратели кричат в коридоре: «Подъем, подъем, подъем!», потом один из них останавливается на пороге со своим маленьким пультом; спустя несколько минут перекличка завершается и можно снова идти спать.) В антижизни он переводит все свои деньги в тайные офшоры, чтобы их не могло найти правительство США. К тому моменту, как его дочь вызывает ФБР, он уже слишком далеко. У Дубая нет соглашения об экстрадиции с США.

Ему хватит денег, чтобы спокойно жить в Дубае сколь угодно долго, в прохладных интерьерах посреди пустынной жары. В отеле или на вилле? Лучше в отеле. Он будет жить в отеле и всегда заказывать обслуживание в номер. Вилла принесет ему головную боль с подбором персонала. Довольно с него этих проблем.

– Я бы хотела спросить о вашей дочери, – говорит Джули Фримен во время их второй встречи.

– Извините, – отвечает он, – но я бы предпочел не говорить о ней. Думаю, Клэр заслуживает уважения к своей личной жизни.

– Понимаю. В таком случае могу я спросить о вашей жене?

– Вы имеете в виду Сюзанну или Винсент?

– Пожалуй, начну с Винсент. Она вас навещает?

– Нет. На самом деле, я… – Он не уверен, стоит ли продолжать, но к кому еще он может обратиться с просьбой? Его посещают только журналисты. – Можете пока не вести запись, пожалуйста, всего на пару минут?

Она откладывает ручку в сторону.

– Мне неловко спрашивать, – говорит он, – и я буду вам признателен, если вы не станете упоминать об этом в книге, но вы случайно не знаете, где она сейчас?

– Я сама пыталась ее найти. Мне бы хотелось с ней поговорить, но где бы она сейчас ни была, она явно не хочет привлекать к себе внимание.

Возможно, спуск с небоскреба вместе с мойщиками окон – чересчур мелодраматический вариант развития событий. Скорее, он мог бы пожелать Винсент спокойной ночи после вечеринки, сказать ей, что ему нужно встретиться в баре с инвестором и она может его не ждать, посадить ее в такси до дома и тем временем бежать из страны. Но нет, ему бы пришлось вернуться в Гринвич за паспортом. Что ж, если он может переписать историю ради своего побега из страны, паспорт наверняка не станет препятствием. Возможно, в антижизни он имеет привычку всегда носить с собой паспорт. Он желает Винсент спокойной ночи и садится в такси до аэропорта.

В антижизни Клэр навещает его в Дубае. Она рада увидеться с ним. Пускай она не одобряет его поступков, но они могут вместе посмеяться. Они разговаривают без всякой неловкости. В антижизни Клэр не звонит агентам ФБР.

Клэр никогда не навещала его в тюрьме и не отвечала на звонки.

Он отправил Клэр письмо в первый месяц в тюрьме, но в ответ она лишь прислала ему протокол судебного заседания на двух страницах – запись предварительных слушаний, на которых ему пришлось вновь и вновь произносить: виновен. Он помнит, как стоял там и повторял это слово; его подташнивало, а по спине бежала струйка пота. В записи протокол выглядел странным и бессвязным, напоминал скверные стихи или сценарий.

Судья: Вы признаете свою вину по первому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Мистер Алкайтис, пожалуйста, говорите громче.

Подсудимый: Прощу прощения, ваша честь. Я признаю себя виновным.

Судья: Вы признаете свою вину по второму пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по третьему пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по четвертому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по пятому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по шестому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по седьмому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по восьмому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по девятому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по десятому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по одиннадцатому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

Судья: Вы признаете свою вину по двенадцатому пункту обвинения? Виновны вы или не виновны?

Подсудимый: Виновен.

VII

Мореплаватель

2008–2013

The Neptune Cumberland

Винсент покинула берег в августе 2013-го – ясным, погожим днем, когда в голубом небе плыли похожие на попкорн облака. Она впервые увидела Neptune Cumberland в порту Ньюарка. Охранник сопроводил ее до корабля, а потом ей пришлось стоять и ждать у лестницы, и ожидание показалось очень долгим. Она чувствовала нервозность и волнение. Людей вокруг было почти не разглядеть; все они находились где-то наверху, в кабинах подъемных кранов или за рулем грузовых машин, перевозивших контейнеры. Винсент заранее изучила вопрос и прочла книги, поэтому знала, куда направляется, но все же масштабы этого мира ее поразили. Корпус Neptune Cumberland представлял собой отвесную стальную стену. Краны были размером с высотки на Манхэттене. Она знала, что вес контейнеров может достигать тридцати тонн, но краны поднимали их с грузовых платформ так, словно они вовсе ничего не весили, и в этой иллюзорной легкости сквозила неправдоподобная грация. Вокруг нее работала поражающая воображение индустрия; в порту, где передвигались громадные машины, людям не было места, и она ощущала себя все более ничтожной, пока к ней не подошли сопровождающие: двое мужчин спустились с палубы по белым стальным ступенькам. Путь на сушу занял у них довольно много времени. Сойдя на берег, они представились: Джеффри Белл и Феликс Мендоза, третий помощник капитана и стюард – коллега Винсент и ее начальник соответственно.

– Добро пожаловать на борт, – поприветствовал ее Мендоза.

– Да, добро пожаловать, – добавил Белл. Они пожали ей руку, и охранник порта сел обратно в машину и уехал. Мендоза пошел впереди, а вслед за ним Белл с сумками Винсент, хотя она вполне могла справиться и сама.

– Рад, что вы приехали, – сказал Мендоза. Пока они поднимались по ступенькам, он говорил без умолку. Он сообщил, что искал помощника повара с опытом работы в нескольких ресторанах, так как уже много времени провел в море, и, сказать по правде, ему бы не помешали новые идеи для меню. Он надеялся, что Винсент не будет против приступить к своим обязанностям уже сегодня. (Она была не против.) Он был рад узнать, что она из Канады, потому что несколько коллег, которых он особо ценил, тоже были канадцами. Она была не прочь его слушать, ведь все, чего ей хотелось, – впитывать дух места, поднимаясь на палубу высоко над портом, и твердить про себя: Я здесь, наконец-то я здесь, пока Мендоза вел ее к помещениям для персонала вниз по узкому производственному коридору, напоминавшему интерьеры паромов между Ванкувером и одноименным островом.

– Вы пока можете распаковать свои вещи, – сказал Мендоза, – а я вернусь через пару часов.

Белл не произнес ни слова с того момента, как предложил помочь ей с багажом, и теперь он с удивительной деликатностью поставил сумки у порога в комнате, улыбнулся и закрыл за собой дверь.

Комната выглядела примерно так, как и ожидала Винсент: маленькая, с сугубо утилитарной обстановкой, мебелью, имитирующей дерево, и белыми стенами. Здесь была узкая кровать, шкаф, стол и диван; все было встроено в стену или крепилось к полу. И еще отдельная ванная комната. В комнате было окно, но она не стала отодвигать занавеску, потому что ей хотелось первым делом увидеть в нем океан. Снаружи постоянно слышался то лязг, то скрежет, то треск, краны опускали грузы в трюмы и укладывали их высокими рядами на контейнерные мосты. Она выложила свои вещи – одежду, несколько книг, камеру – и поймала себя на мыслях о Белле. Она никогда не верила в любовь с первого взгляда, но верила в узнавание с первого взгляда, когда при первой же встрече понимаешь: этот человек займет важное место в твоей жизни; словно заметил знакомое лицо на старой фотографии: взгляд выхватывает посреди моря ничего не значащих лиц то самое. Это ты.

Винсент застегнула пустой чемодан, положила его в шкаф и взялась за стопку из простыней, покрывал и видавшей виды подушки на кровати. Она постелила постель и немного посидела на кровати, привыкая к обстановке. В этот момент было невозможно не вспомнить об огромной спальне в доме Джонатана в Гринвиче: сколько расточительства в десятках квадратных метров пустого пространства и коврового покрытия! Любовь к роскоши – это слабость.

Она приложила столько усилий, чтобы попасть сюда: бесконечное обучение, тренинги, сертификаты и прочие хлопоты, и когда ее встретил Мендоза, когда ей показали камбуз, в котором она будет работать, она едва могла поверить, что наконец оказалась здесь, на борту, что она покинула берег. Винсент едва сдерживала глупую улыбку, пока он рассуждал о планах на меню: фри обязательно должен быть почти при каждой подаче, скажем, в четырех обедах из пяти, потому что ребята его любят, к тому же картофель стоит недорого и помогает не выбиваться из бюджета; бирьяни из риса дважды в неделю – по тем же причинам. В первую смену на нее обрушилось столько информации и вдобавок картофеля фри, что она узнала, что судно вышло из Ньюарка, только после уборки. Уставшая и перепачканная, с сеточкой крохотных ожогов от кипящего масла на руках, она выбралась на палубу и поняла, что воздух стал другим: влажность сменилась прохладным бризом, в котором ничто не напоминало о земле. Они плыли на юг в сторону Чарльстона на восточном побережье США, обозначенного полосой огней на горизонте по правому борту. Она перешла на другую сторону корабля посмотреть на Атлантику: во тьме виднелись только огни далекого корабля и самолетов, готовых приземлиться в городах на востоке, – и подумала, что больше никогда не хочет жить на суше.

– Почему тебе захотелось в море? – спросил Джеффри Белл, впервые заговорив с ней за все время. Она пробыла на корабле уже неделю или около того. Судно только что покинуло Багамские острова и начало свой долгий маршрут по Атлантическому океану, в Порт-Элизабет в ЮАР. Джеффри спустился в камбуз в конце ее рабочего дня и предложил пройтись. Он отвел ее в свое любимое место на корабле – уголок палубы на уровне С, который нравился ему тем, что там не было камер наблюдения.

– Понимаю, звучит мрачновато, – объяснил он, – но жизнь на корабле плоха тем, что не хватает личного пространства, тебе так не кажется?

– Не могу не согласиться, – ответила Винсент. – А это что, барбекю?

Рядом с ними стояла странная трубчатая конструкция на четырех ножках, привязанная к поручню.

– О, точно, – сказал он, – но я уже много лет не видел, чтобы им кто-то пользовался.

Он рассказал, почему барбекю на корабле – настоящий кошмар. Представьте двадцать мужчин на палубе, которые пытаются завязать разговор на ветру, поедая курицу и хот-доги, а за спиной у них высится стена из контейнеров. Нет, он описал картину не совсем точно. Не просто двадцать мужчин, а двадцать коллег, двадцать человек, которые месяцами торчат вместе в море и изрядно устали друг от друга, причем у них нет даже кружки пива, чтобы разрядить обстановку, потому что алкоголь на борту запрещен. И все-таки ему нравилась эта палуба, признался он.

Винсент она тоже нравилась. Здесь было тихо, если не считать неизменного шума двигателей. Она наклонилась над поручнем и стала смотреть на океан.

– Приятно сбежать подальше от земли, – произнесла она. Со всех сторон их окружал бесконечный горизонт.

– А ты так и не ответила на мой вопрос.

– Да, ты спросил, почему я ушла в море.

– Я выбрал не самый удачный способ начать беседу, – сказал он. – Наверное, это как-то слишком очевидно, раз уж мы здесь и стоим на палубе. Но с чего-то же надо начать.

– Это странная история, – сказала Винсент.

– Слава богу. Я уже сто лет не слышал интересных историй.

– В общем, – начала Винсент, – я встречалась с одним мужчиной. И все закончилось немного драматично.

– Понимаю, – сказал он. – Я не хочу допытываться, если у тебя нет желания говорить на эту тему.

Она поняла, что он в общих чертах уловил суть истории, скрывавшейся под поверхностью, как айсберг, и перед ней возникли две возможности, два пути: рассказать, что она жила с преступником, рискуя вызвать у него презрение, или примкнуть к числу тех утомительно загадочных людей, с которыми никому не хочется общаться, потому что они и рта не могут раскрыть без намеков на «страшные тайны» не для чужих ушей.

– Нет, все в порядке. На самом деле не совсем… Я решила уйти в море не из-за того, что он сделал. А просто потому, что на суше мне постоянно попадались не те люди.

– В этом-то и проблема с сушей, – ответил Джеффри. – Слишком много на ней людей.

Последние вечера на суше

Поначалу ей казалось, что она сможет пережить крах царства денег, остаться в любимом городе и начать здесь новую жизнь. На следующее утро после новогодней вечеринки она проснулась в одиночестве, дрожа от холода, в их пристанище на Манхэттене. Одеяло сползло на пол. Она встала, приняла душ, сварила кофе и несколько минут смотрела в окно на Центральный парк. Она уже знала, что Джонатана арестуют и что она любуется этим видом в последний раз. Джонатан оставил в квартире красивую дорожную сумку кремового цвета со вставками из коричневой кожи. В шкафу висели два платья, которые, как ей казалось, можно выгодно продать, лежали пять тысяч долларов наличными, а в сейфе были украшения. Она спрятала деньги и драгоценности в свой жакет и сложила в сумку, аккуратно свернула платья и сменную одежду.

Затем пошла с чашкой кофе в ванную, взглянула на лакированную коробку, в которой хранила косметику, и замерла. За все время, что она была с Джонатаном, она никогда не появлялась перед ним ненакрашенной. Теперь вид своего лица без макияжа казался ей странным, но тем утром, когда ее лжемуж был на грани ареста или уже находился под стражей в полиции, ее влекла перспектива выглядеть не похожей на саму себя. Винсент пила кофе и рассматривала свое отражение в зеркале. Она заметила, что не так давно достигла некого рубежа, когда в состоянии усталости лицо выглядит не просто утомленным, но и чуть постаревшим. Ей почти исполнилось двадцать восемь.

Она нашла в шкафу маникюрные ножницы и начала методично обрезать волосы. Винсент сразу почувствовала легкость в голове, и еще ей стало чуть холоднее. Спустя полчаса, когда она навсегда покидала это здание, консьерж в лобби долго присматривался к ней, прежде чем его лицо осветила стандартная улыбка. Она зашла в ближайшую парикмахерскую поправить стрижку. «Дети порезали вам волосы, пока вы спали?» – нахмурившись, спросил у нее парикмахер. Затем она купила в аптеке очки с минимальными диоптриями, хотя у нее не было проблем со зрением. Винсент изучила в зеркале в аптеке свой новый образ. Ей казалось, что в очках, с короткой стрижкой и без макияжа она выглядела совсем другим человеком.

Спустя неделю она нашла съемное жилье в пригороде у станции «Хадсон Лайн», в нескольких остановках от Центрального вокзала, – квартиру для помощника по хозяйству: на деле она оказалась комнатой над гаражом, в один угол которой была втиснута ванная, а в другой – крохотная кухня. Она спала на полу на матрасе, обставила свое жилище шкафом, купленным в секонд-хенде Goodwill за 40 долларов, карточным столиком от хозяина квартиры и стулом, который нашла на улице в день вывоза мусора. Больше ей ничего не было нужно. Через три недели после ареста Джонатана она устроилась барменшей в Челси. Короткие смены позволяли ей в свободное время работать стажером на кухне ресторана в Нижнем Ист-Сайде. Там ей нравилось больше, потому что барменам приходится работать на публику. Они всегда окружены людьми, которые следят за каждым их движением. Всякий раз, когда Винсент поднимала голову и видела новые лица у барной стойки, ее на мгновение охватывал ужас: что, если это один из инвесторов?

Полтора года спустя она в первый и последний раз за долгое время увидела Миреллу. Весной 2010-го Винсент стояла за стойкой в Челси, когда в бар вошла Мирелла с компанией из шести-семи человек. Волосы Миреллы были заплетены в великолепные африканские косички, на губах огненно-красная помада. Ее наряд на первый взгляд казался небрежным, но это была особого рода дорогая небрежность, посылавшая закодированные сигналы: толстовка за 700 долларов, джинсы с потертостями, тщательно нанесенными мастерами в Дейтроте, сношенные ботинки за тысячу и так далее. Она выглядела потрясающе.

– Постоянные клиенты, – сказал Нед, перехватив взгляд Винсент. Она сдружилась с ним больше, чем с остальными коллегами; он был мягким по характеру и писал магистерскую диссертацию о поэзии, хотя и не любил об этом говорить. В тот вечер посетителей было не так уж много, но они оба вышли на смену.

– Да? Я их еще ни разу не видела.

Официантка показала Мирелле и ее спутникам столик в углу.

– Просто ты никогда не работала по четвергам.

Мужчина в блестящем синем пиджаке приобнимал Миреллу за плечи. Винсент ужасно хотелось, чтобы Мирелла ее заметила, и в то же время ее тянуло сбежать. Она трижды пыталась до нее дозвониться – сначала в день, когда арестовали Джонатана, потом еще два раза, когда узнала о смерти Файзаля. Каждый раз она попадала на автоответчик.

– Все нормально? – спросил Нед.

– Да-да, – ответила Винсент. – Ты не против, если я отойду на пять минут?

– Нет, конечно, иди.

Винсент выскользнула на улицу через дверь на кухне и немного прошлась. Казалось, всего за одну ночь неожиданно зацвели вишневые деревья, и теперь цветы сияли в темноте, будто множество огоньков на ветках. Но бесконечно курить одну сигарету невозможно, и когда она вернулась в бар, Мирелла с одной из подруг отделилась от компании и подошла к стойке. Мирелла была вправе высказать ей все, что думала, любые обвинения и проклятия, какие только были у нее на уме последние два года, и Винсент ответила бы, что ей невыразимо жаль, что если бы она хоть о чем-то знала – или по крайней мере подозревала, – то, разумеется, немедленно рассказала бы Мирелле и сама позвонила в ФБР. Я не знала, хотелось ей сказать Мирелле, я ничего не знала, но мне очень, очень жаль. И тогда они могли бы разойтись с миром, и хоть не полностью, но снять груз с души.

– Здравствуйте, – сказала Мирелла, вежливо улыбаясь Винсент, – у вас есть закуски?

– О, отличная идея, – добавила ее подруга. На вид она была ровесницей Винсент и Миреллы, лет тридцати с небольшим или около того, с ослепительно-белыми крашеными волосами и стрижкой боб в стиле флапперов[6] 1920-х.

– Закуски, – повторила Винсент. – Да-да, ореховая смесь или сухарики?

– Ореховая смесь! – воскликнула флаппер. – Господи, это как раз то, что нужно. Мартини невыносимо сладкий.

– А хотя можно нам и то и другое? – спросила Мирелла, пока на нее неотрывно смотрела Винсент.

– Конечно. Ореховая смесь и сухарики, сейчас мы вам все принесем. – Она будто бы оказалась во сне.

– Я уже сто лет не ела ореховую смесь, – поведала Винсент девушка-флаппер.

– Что ж, ты многое потеряла, – откликнулась Мирелла.

Винсент чувствовала себя так странно, словно наблюдала за своими действиями со стороны. Она видела, как ее руки насыпали ореховую смесь и сухарики в маленькие стальные миски. Мне приснилось, как ты пришла ко мне в бар и не узнала меня. Она осторожно поставила миски на барную стойку перед своей некогда лучшей подругой, та сказала «спасибо», не глядя на Винсент, и вернулась к разговору.

– У Нью-Йорка есть одна особенность, – сказала подруга Миреллы, когда Винсент отвернулась, – все отсюда уезжают. Я думала, хоть меня это не коснется.

– Все думают про себя, что их это не коснется.

– Наверное, ты права. Просто мои друзья начали переезжать еще десять лет назад – в Атланту, Миннеаполис или еще куда-нибудь, а я думала, что уж я-то останусь и добьюсь успеха.

– Но ведь в Милуоки у тебя лучше с работой?

– Там бы я могла себе позволить огромную квартиру, – ответила флаппер. – Или даже целый дом. Не знаю, просто так банально жить в Нью-Йорке лет до тридцати, а потом уехать.

– Да, но на то есть причины, – возразила Мирелла. – Тебе никогда не казалось, что где угодно жить было бы проще, чем здесь?

Посмотри на меня, думала Винсент, обрати на меня внимание, скажи вслух мое имя, но Мирелла совершенно не замечала ее, как будто они были незнакомы.

– Извините, – обратилась к ней Мирелла.

Винсент сняла очки и обернулась.

– Мирелла, – сказала она.

– Можно мне еще коктейль? – Она будто не слышала, что ее назвали по имени.

– Конечно. Что предпочитаешь, Мирелла, «Воскресное утро»?

– Нет, просто старый добрый «Космо».

– Я думала, тебе не нравится «Космо», – сказала Винсент.

– А мне, пожалуйста, еще одну «Полночь в Сайгоне», – вмешалась флаппер.

– Хорошо, сейчас, – ответила Винсент.

Возможно ли, чтобы ее и впрямь не узнавала лучшая подруга? Скорее Мирелла мстила ей, притворяясь, что не узнает, а может, она играла в ту же игру, что и Винсент, живя под прикрытием, только ее прикрытие было более масштабным и она намеренно не узнавала никого из своей прошлой жизни; или, может быть, Винсент сходила с ума и все ее воспоминания были ненастоящими.

– Один «Космополитен» и одна «Полночь в Сайгоне». – Винсент поставила на барную стойку бокалы с коктейлями.

– Спасибо, – сказала Мирелла, и Винсент услышала звон бокалов, когда отвернулась. Она высыпала деньги из банки для чаевых.

– Рановато, не думаешь? – Нед посмотрел на нее с любопытством. В баре остались только Мирелла и ее подруга, и они увлеченно беседовали.

– Нед, прости, но сегодня тебе придется самому закрыть бар. – Винсент разделила чаевые на две стопки и положила одну из них себе в карман.

– Что случилось? Ты заболела?

– Нет, я увольняюсь. Извини.

– Винсент, ты же не можешь просто так…

– Почему же, могу, – прервала его Винсент и развернулась к выходу.

После истории с Алкайтисом она стала безжалостной как никогда прежде. Она вышла на улицу через дверь на кухне. Мирелла на нее даже не взглянула. Она и представить не могла, что Мирелла проявит такое ледяное равнодушие, но, в конце концов, они с ней были актрисами. «Ты не из мира денег», – как-то сказала ей Мирелла в другой, уже бесконечно далекой жизни. Если они с такой непринужденностью вращались в чуждом им мире денег, сумев скрыть свое происхождение, что же удивительного в том, что Мирелла притворилась, будто незнакома с Винсент? Они обе превосходно умели притворяться.

Тем вечером она отправилась в ресторан Russian Café в Нижнем Манхэттене, куда часто захаживала в годы жизни с Алкайтисом, хотя если бы ее там сейчас узнали, то развернули бы на пороге. В тот день работала ее любимая управляющая, женщина лет тридцати с чем-то по имени Ильева; она разговаривала с легким русским акцентом и однажды вскользь упомянула, что получила грин-карту в обмен на свидетельские показания по уголовному делу.

– Вы без пальто? – спросила Ильева, подойдя к столику Винсент. – Обморозитесь же.

– Я только что бросила работу, – сообщила ей Винсент. – А пальто осталось в комнате для персонала.

– Уволились?

– Я так и сказала.

– Будете бокал красного за счет заведения?

– Спасибо, – ответила Винсент, хотя вино здесь было ужасным. Прелесть этого места была не в вине, а в атмосфере. Здесь было тепло, горел тусклый свет, пахло кофе и чизкейком, из колонок доносились песни Нины Симоне, и оцепенение, охватившее Винсент, постепенно стало проходить. Этот ресторан остался единственным связующим звеном между царством денег и ее нынешней жизнью.

– Так что теперь? – спросила Ильева, поставив перед ней бокал вина. – Опять пойдете работать в бар?

– Нет, у меня есть вторая работа в другом месте, – ответила Винсент. – Попрошу, чтобы мне там дали больше смен.

– Вы ведь там работаете на кухне? То есть хотите стать шеф-поваром, открыть свой ресторан?

– Нет, – ответила Винсент. – Наверное, я хочу поработать в море.

Мать Винсент отправилась в морское плавание, когда ей было двадцать с небольшим. Винсент постоянно уговаривала ее рассказать истории из молодости, гораздо чаще, чем отца, потому что его биография казалась куда более прозаичной – обыкновенное детство в пригороде Сиэттла, учеба на философском факультете, потом отчисление и работа арбористом. Прошлое матери Винсент было окутано тайной. У нее было трудное детство в маленьком городке в прериях: она росла с тетями, дядей, бабушками и дедушками (Винсент сразу дали понять, что видеться с ними она не будет); в семнадцать переехала на восток, в Новую Шотландию, работала официанткой и писала стихи, а в девятнадцать стала стюардессой на корабле канадской береговой охраны, который снабжал проходящие судна всем необходимым для навигации. Она одновременно любила и ненавидела эту работу. Она видела северное сияние и проплывала мимо айсбергов, но в то же время постоянно мерзла и боялась умереть от клаустрофобии, поэтому ушла после двух вахт и стала ездить по стране с новым бойфрендом. Она нигде не знала покоя. Спустя год ее друг уехал в Ванкувер и поступил на медицинский, а мать Винсент кое-как перебивалась в Кайетт, сочиняла стихи, которые иногда печатали малоизвестные литературные журналы, ездила на лодке или автостопом в Порт-Харди и там убирала за деньги дома, а потом влюбилась в женатого мужчину – отца Винсент – и забеременела. Ей было всего двадцать три.

Мать Винсент не любила рассказывать о своей семье. «Они не очень хорошие люди, – говорила она. – О них не стоит вспоминать, не спрашивай, солнце». Но среди тех историй, которые она соглашалась рассказывать, Винсент больше всего нравилось слушать о работе на корабле береговой охраны, и она так часто просила маму их повторить, что они словно стали ее собственными воспоминаниями: она никогда не бывала на том берегу, но будто своими глазами видела северное сияние в зимнем небе и безмолвные пики айсбергов в темно-сером море. После того как пропала мать, Винсент пыталась представить ее частью этой картины – вот она смотрит на айсберг, ее взгляд устремлен к северному сиянию – но какой на самом деле была ее мать в двадцать – двадцать один год? Так трудно представить своих родителей во времена до своего рождения. В памяти Винсент мать навсегда осталась тридцатишестилетней, потому что именно в этом возрасте она зашла в комнату к тринадцатилетней Винсент, поцеловала ее в макушку – Винсент читала и едва взглянула на нее поверх книги – и сказала: «Я немного поплаваю на каноэ, солнце, и скоро вернусь», а потом в последний раз спустилась вниз по лестнице.

На следующий день после встречи с Миреллой Винсент добралась на поезде до города, затем пересела на метро в южном направлении, доехала до конечной и пошла на белый песчаный пляж на краю города снимать волны. Было холодно и пасмурно, но холод бодрил. Далеко на горизонте проплывал контейнеровоз. Она думала о матери, а потом, глядя на корабль, неожиданно стала вспоминать одну из последних ночей в отеле «Кайетт», через день или два после встречи с Джонатаном. В ту ночь он ужинал в баре, и они разговаривали, когда вошел еще один гость, с женой. Она не помнила его имя, но ей запомнилась одна деталь из его разговора с Джонатаном: «Я работаю в судоходстве», – сказал он, когда они коснулись темы работы, и ей запало это в память, потому что было очевидно, что он любит свою работу: его лицо буквально сияло, когда он заговорил о ней. Спустя годы, стоя у океана холодным весенним днем, она опустила камеру, чтобы понаблюдать за плывущим кораблем. Получится ли у нее попасть на работу в море?

Джеффри

– Таиланд, – повторил Джеффри, стоя на борту Neptune Cumberland осенью 2013 года. – Почему ты хочешь поехать в отпуск в Таиланд?

– Потому что я там никогда не была, – ответила Винсент.

– Да уж, серьезная причина. Просто люди обычно едут домой, когда наконец сходят на берег.

– А где мой дом? Я не намекаю ни на какую трагедию, – сказала Винсент, – но сейчас я не чувствую, что на суше у меня где-то есть дом.

– Но, я надеюсь, ты не считаешь Neptune Cumberland своим домом? – спросил Джеффри. – Сколько ты уже в море, два месяца?

– Три.

Три месяца она вставала в своей каюте посреди ночи, чтобы принять душ перед приготовлением завтрака, часами готовила еду в комнате без окон, которая ходила ходуном в непогоду, прогуливалась по палубе под дождем и под солнцем, занималась сексом с Джеффри, работала сверхурочно, возвращалась обессиленной и спала без снов, пока корабль выполнял свой 68-дневный рейс из Ньюарка в Балтимор и Чарльстон, из Чарльстона во Фрипорт на Багамах, из Фрипорта в Порт-Элизабет в ЮАР, потом в Роттердам в Нидерландах и Бремерхафен в Германии, а затем обратно в Ньюарк через Атлантику. Большинство мужчин на корабле – она была среди них единственной женщиной – работали на корабле по шесть месяцев, после чего брали трехмесячный отпуск, и она решила поступить так же.

Джеффри улыбнулся, но не посмотрел на нее. Он складывал оригами в виде крохотного лебедя. Винсент сказала, что его каюта мрачновата, и он согласился, поэтому они делали маленьких бумажных лебедей и подвешивали их к карнизу.

– У меня были такие романтические представления о мореплавании, – сказал он, – когда я был маленьким. Ну то есть я думал, что посмотрю мир и все в таком духе. Оказалось, что мир везде выглядит примерно одинаково – как серия контейнерных портов.

– И все-таки ты здесь.

– Все-таки я здесь. Место затягивает. Ты читала книгу, которую я тебе подарил на день рождения? – Он покрутил между пальцами лебедя и вручил его Винсент.

– Прочитала уже почти половину. Мне нравится. – Винсент проткнула лебедя иглой из швейного набора, купленного в комиссионном магазине, и протянула через отверстие леску.

– Я так и знал. Если ты уже на половине, значит, дошла до места, где они охотятся на птиц?

– Да. Мне понравился этот образ.

Джеффри подарил ей сборник историй, записанных капитаном и экипажем американского торгового корабля Columbia Rediviva, который совершал кругосветное плавание в конце 18-го века, и в этой книге был образ, навсегда запечатлевшийся у нее в памяти: в последний день 1790 года в двухстах милях от побережья Аргентины в небе собралась стая альбатросов. Члены экипажа на палубе стали забрасывать в океан рыболовные крючки с наживкой из солонины, чтобы втащить на борт птиц, падающих в воду за добычей.

– Мне тоже понравилось. Я читал эту книгу в шестнадцать, и после этого у меня появилась навязчивая идея сходить в плавание. – Последний лебедь у него не получался; он нахмурился, разгладил бумагу и начал заново. – Хочешь, расскажу кое-что немного трагичное?

– Давай.

– Отец однажды сказал мне, что мечтал стать пилотом. Ты спросишь, что в этом трагичного?

– Ты говорил, что он работал шахтером. – Винсент встала на стул, чтобы повесить лебедей на карниз для занавесок, который больше ни для чего не годился, потому что окно Джеффри всегда заслоняли ряды контейнеров. – Господи, Джеффри, ты прав, это ужасно. Мечтаешь летать, а в итоге…

– Я не хотел жалеть о том, что так и не решился уйти в море.

– Абсолютно правильно.

– Тебе нравится? – Он сложил еще одного лебедя из оранжевой бумаги, и он вышел слегка кривобоким.

– Ты про что, твоего лебедя?

– Нет, я про все вообще. Море. Твою жизнь.

– Да. – Она поняла это, когда произнесла вслух. – Мне все нравится. Очень нравится. Я никогда не была счастливее.

VIII

Антижизнь

2015

В своей антижизни Алкайтис идет по неизвестному отелю. За окном возникают новые пейзажи, потому что у него постоянно меняется представление о том, в каком отеле он находится. Он не помнит названия этих мест, но видит их необычайно ярко и в мельчайших подробностях. Допустим, это отель с массивной белой лестницей у стойки регистрации, апартаментами с джакузи, утопленным в пол, и окнами до потолка. В таком случае он видит за окном бледное голубое море на границе с белым небом у ослепительной черты горизонта.

– Эти придурки думают, что они воинственные монахи, – говорит Черчвелл, кивая в сторону пяти белых парней, в унисон делающих упражнения в дальнем углу двора. – Носятся с дебильными идеями про кодекс чести.

– Ну, наверное, неплохо иметь какой-то кодекс, – отозвался Алкайтис, немного раздосадованный тем, что его заставили выйти из антижизни.

– Я понимаю, у человека может быть потребность в порядке, – сказал Черчвелл. – Чувство причастности к чему-то, чувство семьи, допустим, это я все понимаю. Я просто к чему: не надо задвигать про кодекс чести, если ты отбываешь пятьдесят лет за детскую порнографию.

У Таита, которому дали срок за детскую порнографию, не было татуировок, когда он появился во Флоренс, – тогда он был бледным мягкотелым парнем в очках и с чистой кожей – но теперь у него на спине появилась маленькая свастика.

– У некоторых с рождения есть семья, – сказал он. – Другим приходится искать ее самим.

Сцена происходит в кафетерии. Алкайтис, который сам изо всех сил пытается не думать о своей семье, погружается в сон. В антижизни ему нравится еще и то, что в ней нет Таита. Предположим, он в другом отеле, не на материке, с видом на горизонт, а на острове, искусственном острове в виде пальмового дерева, названия которого он уже не помнит. Здесь он видит застоявшуюся воду между пальмовыми листьями и нечто вроде ряда безвкусных коттеджей, поблескивающих в лучах жаркого солнца на противоположном берегу. Ему нравились эти апартаменты. Они были громадными. Винсент по много часов проводила в джакузи.

Но нет, теперь начались воспоминания, а не антижизнь. В антижизни нет Винсент. Он чувствует, что важно разделять эти плоскости – памяти и антижизни, но провести между ними границу становится все труднее. Граница размывается. В воспоминаниях кондиционер работал на полную мощность, поэтому Винсент все время мерзла и грелась в горячей ванне, а в антижизни ее не было вовсе.

В антижизни он отворачивается от коттеджей и выходит из комнаты в просторный коридор, в котором лежит ковер с замысловатым узором, заходит в темный зеркальный лифт и неожиданно оказывается в лобби отеля «Кайетт», где в кожаных креслах сидят Винсент и Уолтер, ночной управляющий. Это уже воспоминание: они вернулись туда за год до его ареста. Он проснулся в постели один, насколько он помнит, в пять утра и пошел ее искать, а она сидела в лобби с Уолтером.

Он запомнил этот эпизод, потому что, когда она подняла глаза, маска на мгновение исчезла, и на миг он увидел на ее лице нечто вроде разочарования. Она была не рада ему. Но дальше воспоминания и антижизнь расходятся, потому что в реальности он завел мучительно натянутый разговор о джетлаге, а в антижизни его взгляд упал на вид за окном – было слишком светло для пяти утра в Британской Колумбии, слишком ярко светило солнце – и внезапно он оказался в Дубае, на острове с пальмами, смотрел на дома по ту сторону узкого залива, а потом лобби пустело.

Есть ли у других заключенных своя антижизнь? Алкайтис разглядывал их лица, пытаясь найти ответ. Раньше другие люди никогда не вызывали у него такого пристального интереса. Он даже не знает, как спросить. Но он видит, как они смотрят вдаль, и ему становится любопытно, куда они мысленно уносятся.

– Ты никогда не думал о параллельной вселенной? – спросил он у Черчвелла примерно в начале 2015-го. Подобные мысли посещали его на свободе, но казались откровенно нелепыми, зато сейчас они все притягательнее. Строго говоря, Черчвелл не был его другом, но они часто ели за одним столом и входили в некое подобие союза людей, которые уже никогда не выйдут на свободу, а также союза жителей Нью-Йорка. Такие объединения называют машинами, и Алкайтису это нравится. «Мы все здесь в одной машине», думает он порой, ощущая легкий намек на братство рядом с Черчвеллом или другими пожизненно осужденными, хотя, конечно, никогда не говорит об этом вслух, к тому же подобные мысли угнетают. («Мы все здесь в одной машине, которая заглохла и больше никогда никуда не поедет».) Черчвелл, надо полагать, тоже слышал об идее параллельной вселенной и прочих вещах, он ведь только и делает, что читает книги и пишет письма. Черчвелл был кристально честным двойным агентом, работавшим на ЦРУ и КГБ, и решил использовать пожизненный срок, чтобы наверстать с чтением.

– А кто не думал? В параллельной вселенной мне бы все сошло с рук, и я бы жил в роскошной квартирке в Москве, – ответил Черчвелл.

– Я бы жил в Дубае. Мне там нравилось.

– Я уже все продумал. Я бы женился на дочери олигарха, может, супермодели. Завел бы двух-трех детей, золотого ретривера, дачу в теплой стране, с которой у нас нет соглашения об экстрадиции.

– Я бы жил в Дубае. – Он поймал взгляд Черчвелла и понял, что повторяется.

– Мистер Алкайтис, как вы себя чувствуете? – Врач выглядел слишком молодым для врача.

– У меня бывают проблемы с памятью и концентрацией. – Он не стал упоминать галлюцинации, потому что ему могут выписать тяжелые транквилизаторы, а те, кого отправляют в больницу, редко оттуда возвращаются. Хотя галлюцинации – неподходящее слово, скорее подспудное чувство ирреальности, размывания границ, проникновения реальности в антижизнь и антижизни – в реальность. Но вдруг ему смогут помочь, назначат лекарство, которое не сделает из него едва переставляющего ноги зомби, а остановит или хотя бы уменьшит процесс деградации. Он пытается мыслить трезво.

– Хорошо. Я задам вам несколько простых вопросов, и мы поймем, что делать дальше. Можете сказать, какой сейчас год?

– Вы серьезно? Со мной вроде бы пока все не настолько плохо.

– Я и не говорю, что все плохо. Это просто один из серии стандартных вопросов, чтобы обнаружить возможные проблемы с памятью. Какой сейчас год?

– Две тысячи пятнадцатый, – ответил Алкайтис. Значит, он находится здесь уже шесть лет? Уму непостижимо. Возможно, не стоит сбрасывать со счетов вид с пальмового острова. Белоснежные пляжи и синее море до самого горизонта под безоблачным небом – пейзаж всего с двумя красками, белой и синей, безмятежный, но невыносимо скучный. Но отель на пальмовом острове выходит на бухту со стоячей водой, а с другой стороны виднеются огромные дома, и в них уже есть жизнь. Один из особняков был выкрашен в розовый цвет; ему это запомнилось, потому что они с Винсент посмеялись над ним. Не элегантный приглушенный оттенок розового, а кричаще-розовый, как бутылочка «Пепто-бисмол».

– Какой сейчас месяц?

– Декабрь, – ответил Алкайтис. – Мы ездили в Эмираты на Рождество.

Врач с невозмутимым лицом сделал у себя пометку, и Алкайтис осознал свою ошибку.

– Простите, я задумался о своем. Сейчас июнь. Июнь 2015 года.

– Хорошо. Можете назвать дату?

– Конечно, сегодня семнадцатое. Семнадцатое июля.

– Я назову имя и адрес, – сказал врач, – и попрошу вас повторить их через пару минут. Готовы?

– Да.

– Мистер Джоунс, Сесил-Корт 23, Лондон.

– Хорошо. Запомнил.

– Который час? Примерно?

Алкайтис оглянулся, но в комнате не было часов.

– Примерно, – повторил врач. – По вашим ощущениям.

– Ну, прием был назначен на десять, и я какое-то время вас ждал, поэтому, допустим, одиннадцать.

– Сосчитайте в обратном порядке от двенадцати до одного.

Он начал считать от двенадцати до одного. Странный остров в форме пальмы немного окутался туманом в его памяти. Был ли это один остров или группа островов, которые вместе образовывали пальму? В любом случае в этом отеле они остановились с Сюзанной во время первой поездки в ОАЭ; они сидели, взявшись за руки, в ресторане с гигантским аквариумом, в котором плавала акула. Это было за год до того, как ей поставили диагноз, а значит, в его прекрасных воспоминаниях Сюзанна уже была тайно, незримо больна, в ее печени и поджелудочной железе росли злокачественные клетки. Боже, она была великолепна. Разумеется, гораздо старше Винсент, но, по правде сказать, есть определенная прелесть в спутнице жизни, которая не годится тебе в дочери и от которой не нужно ничего скрывать. Он помнил, как они держались за руки и обсуждали инвесторов. «Если ты думаешь, что Ленни Ксавье не понимает, что делает, – сказала она, – значит, мы все тут доверчивые идиоты».

– Назовите месяца в обратном порядке, – вернул его к реальности голос врача.

– Декабрь, ноябрь, октябрь, сентябрь, август, июнь, июль… Май, апрель, март. Февраль. Январь.

Волнующие минуты в отеле, восторг при мысли о том, что у него есть сообщник. «Думаешь, мы можем продолжать?» – спросил он ее. На стол подали десерт: шоколадный торт с мороженым для Алкайтиса и тарелку свежих фруктов для Сюзанны.

– Назовите имя и адрес, которые я произнес раньше, – сказал врач.

– Простите?

– Адрес?

– Это был Палм-Джумейра. – Алкайтис улыбнулся, довольный тем, что вспомнил название. – Точно, Палм-Джумейра, в Дубае. Не помню, был там номер дома или нет.

Он вышел из кабинета врача с тревожным чувством. Он понимал, что завалил последний вопрос, но разве он виноват, что его жизнь здесь невыносимо скучна и порой приходится целую минуту или две возвращаться из антижизни обратно в реальность – если можно ее считать реальной? «Я просто отвлекся, я не сошел с ума», – бормотал он себе под нос, но достаточно громко, так что сопровождавший его в камеру охранник бросил на него взгляд. Не его вина, что дни здесь протекают нестерпимо однообразно и он постоянно погружается в воспоминания – или в антижизнь, хотя его беспокоит, что воспоминания и антижизнь начинают перемешиваться.

В очереди в тюремный магазин его посетила тревожная мысль: когда он умрет в тюрьме, умрет ли он и в антижизни?

Когда он не пребывает в антижизни, то видит сны, в которых ничего не происходит, есть только накатывающая волна ужаса. Во сне он чувствует чье-то приближение, и однажды вечером после обеда, когда он читает газету в камере – наяву, не во сне, – отчетливо слышится голос: «Я здесь».

Он оборачивается. Хэзелтон уже добрый час расхаживал взад и вперед, но это сказал не он. Алкайтис долго молчал, прежде чем смог выдавить из себя хоть слово.

– Ты веришь в призраков? – спросил он как можно более непринужденным тоном.

Хэзелтон ухмыльнулся, очевидно, восхитившись вопросом. Хэзелтон жаждет общения, но ему редко удается вдоволь поговорить.

– Не знаю, мужик, я всегда хотел верить в призраков, мне кажется, было бы круто, если бы они летали вокруг нас, но я сомневаюсь, что они существуют.

– Ты знал кого-нибудь, кто их видел?

В углу камеры стоит Файзаль, но о нем Алкайтис уже умалчивает. Он пытается убедить себя, что у него галлюцинации. Файзаль никак не может здесь находиться, потому что: а) это тюремная камера и б) Файзаль мертв. И тем не менее Файзаль выглядит пугающе реальным. На нем надеты его любимые бархатные тапки золотого цвета. Он стоит под окном и вытягивает шею, глядя на луну.

– Один знакомый клялся, что видел призрака – парня, которого он случайно убил во время ограбления.

– Думаешь, правда?

– Не. Ну, может быть. В смысле, я не думаю, что это был настоящий призрак, я думаю, что его просто мучила совесть.

Файзаль тихо вспыхнул, как фальшивая голограмма, и растворился.

IX

Сказка

2008

Лодка

В последний сентябрь, который Винсент провела вместе с Алкайтисом, они, по его словам, «отправились в плавание под парусами», что было мало похоже на правду, поскольку они пару дней отдыхали на огромной лодке безо всяких парусов. Он пригласил свою подругу Оливию, которая, как догадывалась Винсент, была знакома с братом Джонатана, и вечером все трое ужинали и выпивали под бризом на палубе. Сама Винсент предпочитала сохранять ясность ума и растягивать один коктейль на несколько часов, но ей нравилось угощать напитками окружающих.

– Мы как раз говорили о тебе, – сказала Оливия, когда Винсент вернулась на палубу с новой порцией коктейлей.

– Надеюсь, вы, по крайней мере, придумали про меня интересные сплетни, – ответила Винсент.

– Нам даже не пришлось придумывать, – возразил Джонатан. – Ты и без того интересный человек. – Он кивнул, взяв у Винсент свой напиток, и передал другой бокал Оливии.

– Ты так похожа на меня в молодости, – сказала Оливия, явно желая сделать Винсент комплимент.

– О, правда? – воскликнула Винсент. – Я польщена. – Она бросила взгляд на Джонатана, едва сдерживающего улыбку. Оливия потягивала свой коктейль и смотрела на океан.

– Очень вкусно, – заметила она. – Спасибо.

– Я рада, что вам нравится. – Винсент была очарована Оливией, как, судя по всему, и Джонатан, но что-то в ней вызывало у Винсент грусть. Наряд Оливии был слишком официозным, помада – слишком яркой, волосы были недавно подстрижены, она смотрела на Джонатана с немного преувеличенным вниманием, и все вместе наводило на мысль, что она слишком старается понравиться. «Вы раскрываете сразу все карты, – хотелось Винсент сказать ей, – нельзя так явно показывать людям, что вам хочется произвести на них впечатление», – но, естественно, она не считала себя вправе раздавать советы женщинам вдвое или втрое старше себя.

– Вы не ходите в Бруклинскую музыкальную академию? – спросила после паузы Оливия. – Сестра на днях рассказывала мне про концерт, и я вдруг подумала, что сто лет там не была.

– Знаете, я предпочитаю по возможности избегать таких мест, – ответил Джонатан.

– Да вы сноб, – поддела его Оливия.

– Не без этого. Хотя недавно я как раз думал о Бруклине. Смотрел объявления о продаже недвижимости – мой друг подумывает купить лофт, и вот я смотрел на эти роскошные апартаменты площадью четыре тысячи квадратных футов, в великолепном месте, рядом с Манхэттенским мостом, и думал: все-таки это уже совсем не тот Бруклин, к которому я привык. Город как будто стал совсем другим.

– Зато есть БМА, – сказала Оливия. – Моя сестра Моника рассказывала про концерт, на который она ходила, а я даже не помню, когда была там в последний раз. В 2004-м? Или в 2005-м?

– Нам нужно всем вместе туда сходить, – без особого энтузиазма предложила Винсент, но месяц спустя, уже на суше, туманным октябрьским утром она сидела дома с простудой и раздумывала, чем бы необычным заняться с Джонатаном вечером на выходных, – может быть, сделать ему сюрприз и купить билеты в театр? И тут ее мысли вернулись к беседе с Оливией. Она набрала в поиске в интернете Бруклинскую музыкальную академию и наткнулась на имя своего брата.

Мелисса в воде

Как выяснилось, Пол, вопреки обстоятельствам, стал успешным композитором и исполнителем. В начале декабря он давал серию из трех выступлений в Бруклинской музыкальной академии. Программа называлась «Далекая северная земля: саундтрек к экспериментальному фильму». Она не видела его три года, с того дня, когда они в последний раз выходили вместе на смену в отеле «Кайетт». На фотографии с сайта БМА он выглядел одержимым: его запечатлели на сцене посреди невообразимого оборудования, синтезаторов и таинственных ящиков с ручками и кнопками, руки смазались в движении, а над головой висел экран, на который проецировалась знакомая ей картина – побережье Кайетт, скалистый пляж с темными соснами под хмурым небом.

«В “Далекой северной земле” молодой композитор Пол Джеймс Смит представляет серию загадочных видео продолжительностью ровно по пять минут, которые он снял в детстве в сельской местности Западной Канады. Эти видеозаписи стали частью завораживающей композиции, которая стирает грань между музыкальными жанрами и заставляет нас пересмотреть свои представления о формате домашних видео, о природе, о…»

Винсент закрыла глаза. Она всегда относилась к своим видео довольно небрежно. Она снимала их, потом перезаписывала сверху или бросала кассеты в коробки в детской. Как часто Пол навещал отца после ее отъезда из Кайетт? Надо думать, довольно часто. Ему ничто не мешало забрать себе ее вещи. Неожиданно она обнаружила, что сидит у бассейна, уставившись на воду, хотя даже не помнила, как вышла из дома.

Ей вспомнилось, как однажды в детстве она с мамой в конце лета провожала Пола до аэропорта в Порт-Харди, в котором он сел на самолет до Ванкувера, а оттуда летел в Торонто. Винсент тогда было лет десять. Всю дорогу Пол вел себя ужасно, высмеивал Винсент, что бы она ни говорила, а в аэропорту резко помахал им рукой и зашагал к очереди на проверку документов, ни разу не обернувшись. По пути домой Винсент была тихой и немного грустной.

«У Пола есть такая особенность, – сказала ей мать, пока они ждали водное такси на пристани в Харбор Грейс, – он как будто считает, что ему все кругом должны». Винсент помнила, как удивленно посмотрела на нее. «Ты ему ничего не должна, – добавила мать. – В том, что с ним происходит, ты абсолютно не виновата».

В 2008 году, сидя у бассейна, Винсент услышала шаги и оглянулась. К ней подошла Аня с одеялом в руках.

– Я подумала, вам не помешает одеяло, – объяснила она. – На улице холодно.

– Спасибо, – поблагодарила ее Винсент.

Аня нахмурилась.

– Вы плачете?

В последующие два месяца ей было трудно общаться с Джонатаном как обычно, трудно сохранять беспечный вид, но он будто бы ничего не замечал. В конце 2008 года он постоянно пропадал на работе. Он всегда был в офисе или своем кабинете за закрытыми дверями. Проходя по коридору, она слышала, как он разговаривает по телефону, но не могла разобрать слов. Когда они были вместе, он выглядел усталым и рассеянным.

В начале декабря она с несколькими пересадками на поезде добралась до Бруклинской музыкальной академии. Она беспокоилась по поводу того, как Джонатан отреагирует на ее отсутствие в четверг вечером, но он работал допоздна и остался ночевать в их пристанище. Она приехала рано и немного подождала, пока на тротуаре соберется пестрая толпа бруклинцев в типичной униформе: женщины в ботинках на плоской подошве и со сложно заплетенными шарфами на шее, бородатые мужчины в слишком узких джинсах. Винсент охотно наблюдала, как люди встречались друг с другом, разбивались на пары, проходили мимо нее группами по двое, трое и четверо, опоздавшие спешили к зданию, впопыхах извиняясь и жалуясь на метро. Наконец она решила зайти в театр вместе с последним потоком людей, нашла свое место в первом ряду и приступила к привычному ритуалу перед концертом: высморкаться, достать на всякий случай таблетки от кашля, выключить телефон – только бы не думать о том, что она сейчас увидит на сцене.

– Вы знаете, кто сейчас будет выступать? – прошептала женщина позади нее. На вид ей было лет восемьдесят, седые волосы уложены в виде ирокеза. Она была элегантно одета, но выглядела нездоровой, изможденной, и у нее тряслись руки.

– Нет. – Винсент подумала, что, в сущности, сказала правду. Она знала своего брата – в прошедшем времени. Вокруг них мерцали огоньки.

– Вчера я тоже ходила, – сказала женщина. – По-моему, он изумительный.

– О, – протянула Винсент. – Я тоже очень хочу его увидеть.

– Вы знаете, кто будет выступать? – через пару секунд переспросила женщина, и Винсент ощутила пронзительную жалость.

– Да, – ответила она. В зале начали аплодировать, и когда Винсент подняла голову, ее брат вышел на сцену. Пол похудел и стал выглядеть заметно старше, а его черный костюм и узкий галстук темного цвета смотрелись как насмешка. Он сошел бы за владельца похоронного бюро. Пол кивнул зрителям, улыбнулся при звуке аплодисментов – как показалось Винсент, с искренним удовольствием – и сел за синтезатор, после чего свет на сцене стал гаснуть. Над его головой загорелся экран: на белом фоне возникла надпись черного цвета «Мелисса в воде»; белый цвет стал перетекать в изображение побережья. Винсент узнала пляж с зернистым песком перенасыщенного цвета у пристани в Кайетт, ослепительно синие воду и небо и неестественно зеленые острова бухты. Музыка Пола сначала напоминала белый шум или плохо настроенное радио. Он воспроизводил сочетания нот на клавишах, и звуки раздавались вслед за виолончелью, к которой прибавлялось тихое монотонное пианино; он перемещался между синтезатором и ноутбуком на стойке, нажимал педали и кнопки и создавал зацикленные мелодии и искаженные звуки, как человек-оркестр. Помехи выстроились в равномерно пульсирующий ритм. На экране вспыхнула жизнь, когда по нему промчались дети. Винсент видела по их лицам, что они кричали и смеялись, но в фильме не было звука. Она помнила это видео. Ее первое лето без матери. Она жила в Ванкувере уже десять или одиннадцать месяцев: часами сидела в одиночестве в подвале у тети и смотрела телевизор и добиралась до школы на автобусе с кучей пересадок – но тем летом поехала навестить отца. Она стояла на пляже и снимала купальщиков, то есть все несовершеннолетнее население Кайетт образца 1995 года: маленькую девочку, чье имя уже забыла – Эми? Анна? – которая остановилась у краешка воды и хихикала, но боялась зайти внутрь; близнецов Карла и Гэри, барахтавшихся в углу кадра; свою подругу Мелиссу, которой уже исполнилось четырнадцать, но на вид она была совсем ребенком, лет двенадцати. Светлые волосы Мелиссы и ее желтый купальник сияли на зернистой пленке с перенасыщенными цветами. Она кувыркалась в воде и смеялась всякий раз, когда выныривала на поверхность. Тремя годами позже она переехала в Ванкувер, поступила в университет Британской Колумбии и поселилась с Винсент в ужасной подвальной квартире в районе Даунтаун-Истсайд; она танцевала вместе с Винсент и Полом в последнюю ночь двадцатого века; в девятнадцать она стала наркозависимой, вылетела из университета, вернулась к родителям в Кайетт и попыталась взять себя в руки; спустя год устроилась водителем и помощником садовника в отеле «Кайетт»; но на видео все это оставалось за кадром, в непостижимом будущем, а она была просто ребенком и плескалась в воде, как рыбка. В музыке была какая-то нестабильность, сбивчивость, которая казалась Винсент неприятной, вроде саундтрека к ночному кошмару, когда хочешь бежать, но не можешь пошевелить ногами, а на фоне шума спорят разные голоса.

Пол двигался по сцене под проектором, двигал ручки, следил за видео на ноутбуке и периодически нажимал на клавиши синтезатора. Винсент почувствовала движение справа от себя и, обернувшись, увидела, что женщина рядом заснула, уронив голову на грудь. Винсент встала и тихо пробралась в лобби; от его суровой материальности со светом ламп, скамейками и мраморными полами ей захотелось заплакать от облегчения, и она вылетела на морозный воздух. Она пошла пешком до Манхэттенского моста и дальше до Центрального вокзала, пытаясь навести порядок в мыслях. Она подумала, что могла бы подать на него в суд, но какие у нее доказательства? Когда она была ребенком, он проводил в Кайетт каждое лето и каждое второе Рождество. Она никак не могла доказать, что не он снял эти видео. К тому же судебное разбирательство было бы трудно скрыть от Джонатана, а ведь она должна быть его тихой гаванью без всяких драм и распрей. В поезде до Гринвича она увидела свое отражение в окне и закрыла глаза. Она сама платила за съемное жилье, когда ей было семнадцать. Как случилось, что она стала настолько зависима от другого человека? Разумеется, ответ был угнетающе очевиден: она стала зависимой, потому что зависеть от кого-то было проще.

Кошмар

Всю следующую неделю Джонатан так много работал, что она его почти не видела – хоть какое-то облегчение, – поэтому ей не приходилось подолгу изображать легкость и беззаботность. Она читала новости, чтобы отвлечься, но все новости сводились к причитаниям по поводу коллапса экономики. Она раздумывала, не поехать ли снова в Бруклин, постоять у служебного входа в театр, но мысль о встрече с Полом была ей невыносима.

После этого, начиная со среды, Винсент три ночи подряд просыпалась из-за кошмарного сна. Она плохо спала уже несколько недель, но прежде кошмары ее не преследовали. Она была уверена, что видела один и тот же сон, хотя помнила лишь смутное чувство падения, ощущение катастрофы, которое не исчезало даже наяву. Она смотрела в потолок, пока рядом с ней спал Джонатан, потом вставала, находила на ощупь одежду для тренировки – она всегда складывала ее на стул рядом с кроватью, в темноте надевала кроссовки для пробежки и снимала ключи с крючка у кухонной двери. Ей нравилось играть в игру «как незаметно выйти из дома, не включая свет». Есть особое удовольствие в том, чтобы оставаться никем не замеченной.

В царстве денег было важно сохранять худобу, но она бегала не только ради этого. Ей нравились предрассветные часы в пригороде, когда вокруг еще не рассеялась загадочная атмосфера. Было начало декабря, но погода стояла довольно теплая. Она быстрым шагом прошла по подъездной дорожке, мимо домиков Джил и Ани – в их окнах было темно, до тупика, где сквозь деревья мерцали два одинаково роскошных соседних дома, и побежала трусцой, пока не добралась до первой настоящей улицы – улицы, которая куда-то вела. Ей нравилась предрассветная тишина в окрестностях, таинственность улиц, где все еще спали и в окнах не горел свет. Джонатану не понравилось бы, что она гуляет в темноте в одиночестве, но улицы здесь никогда не казались ей опасными, и вдобавок она носила вместе с ключами газовый баллончик. Когда она вернулась домой, было четыре утра, рассвет еще не наступил. Она оставила записку для Джонатана – он должен был проснуться только полшестого, приняла душ, оделась и вызвала такси, чтобы сесть на пятичасовой поезд.

Вместе с ней в поезде ехали в основном маньяки из финансовой индустрии с лихорадочным блеском в глазах; они не отрывались от своих экранчиков, посылая и получая сообщения с других континентов. Целый ряд сидений рядом с Винсент был пуст. Дождь остановился, на смену ночи пришли тени и мутный рассвет, города превратились из скопления огней в силуэты крыш. Как Пол мог так поступить, крутилось у нее в голове, как он мог ее так обмануть, но она слишком устала, чтобы сосредоточиться на этой мысли, и погрузилась в сумеречное состояние между сном и явью, пока за окном проплывали и исчезали города в промежутках между лесами. Она проснулась, когда поезд прибыл на Центральный вокзал.

Это было ее последнее утро в царстве денег. Она позавтракала в ресторане при отеле у вокзала. Потом провела час в книжном магазине, в других магазинах, читала газеты и пила кофе в эспрессо-баре в Челси. Затем с ней произошло нечто странное: она вышла из эспрессо-бара, наткнулась на группу туристов, столпившихся вокруг гида, который поднял красный зонтик, и на мгновение увидела среди них свою мать. Всего на секунду, но ошибки быть не могло – длинная каштановая коса, красный кардиган, который она надела в день, когда утонула, – а потом толпа двинулась дальше, и мать пропала. Винсент еще долго стояла на тротуаре и смотрела вслед туристам. Может, у нее галлюцинации? Она шла дальше по серым улицам и искала в себе признаки сумасшествия, но ничто вокруг не казалось странным. Центральный парк выглядел черно-белым, с темной массы деревьев под бесцветным небом капала вода.

Она подходила к Метрополитен-музею, когда ей позвонил Джонатан.

– Сегодня рождественская вечеринка, – сказал он. – Ты не против зайти в офис около семи тридцати, и мы бы пошли туда вместе?

– В семь тридцать, отлично, – ответила Винсент. – Жду с нетерпением.

На самом деле она совершенно забыла о вечеринке. Платье, которое она планировала надеть, осталось в шкафу в спальне особняка в Гринвиче, а в их квартире в Нью-Йорке не было ничего подходящего. Но последние часы царства денег все еще длились, ей было не о чем беспокоиться, и она могла спокойно побыть в музее рядом со своей любимой картиной. Она влюбилась в «Мыслителя» Томаса Икинса – большой портрет мужчины в черном костюме, на вид лет тридцати, с руками в карманах, погруженного в размышления. За последние пару недель она уже несколько раз приходила в галерею и стояла перед этой картиной, которая отчего-то глубоко ее трогала. Маме она бы понравилась, думала Винсент.

Собравшись уходить, она заметила знакомого мужчину. Он стоял чуть поодаль и рассматривал то же полотно.

– Оскар, – обратилась она к нему. – Вы ведь работаете с моим мужем?

– Да, в отделе управления активами. – Они пожали друг другу руки. – Рад вас видеть.

– Не сочтите за флирт, – сказала Винсент, – но мне интересно, вы часто здесь бываете?

– Не так часто, как хотелось бы. Я немного изучал историю искусств в колледже, – добавил он, словно оправдывая свое присутствие в музее. Они разошлись после короткой светской беседы – «Вы будете сегодня на вечеринке?» – и она не придала бы ей значения, если бы не осознала, что впервые задумалась над ограничениями, которые налагала на нее сделка с Джонатаном. Обычно ей нравилось проводить с ним время, она не имела ничего против него, но недавно ее стали посещать мысли, что было бы неплохо влюбиться – или, по крайней мере, спать с кем-нибудь, кто бы ей искренне нравился и кому она при этом ничем не была бы обязана. Она поймала такси и поехала в магазин Saks Fifth Avenue, походила по нему под ослепительным светом ламп и спустя час вышла с синим бархатным платьем и туфлями из черной лаковой кожи. Впереди оставалась масса свободного времени. Только не думай про Пола: он сейчас, наверное, сидит в студии и сочиняет музыку для видео, которые украл у тебя. Она поймала еще одно такси и поехала в деловой район, в свое любимое кафе. Она провела два часа в Russian Café, пила капучино и читала газету International Herald Tribune.

К пяти часам она уже не могла усидеть на месте, поэтому собралась и вышла на улицу под дождь. Она решила найти другое кафе. Она доедет до Мидтаун и остановится неподалеку от офиса Джонатана, чтобы прийти к нему ровно в назначенное время. Но на полпути к станции «Боулинг-Грин» ее захлестнуло чувство, что если она спустится в метро, то ее ждет неминуемая смерть. В тот миг она знала это так же точно, как собственное имя. Винсент обернулась и, спотыкаясь, побежала вверх по ступенькам, проталкиваясь между другими пассажирами в отчаянных поисках скамейки, пока не упала в обморок. Она еще ни разу не падала в обморок, но это чувство было ни с чем не спутать – звенящую пустоту в голове, когда замираешь на краю пропасти. «Надо спросить у мамы», – подумала она, и вслед за этим у нее мелькнула в голове не менее иррациональная мысль: «Мама ждет меня в метро».

Винсент добралась до ближайшей скамейки, тяжело дыша, и только спустя несколько минут очнулась и поспешила открыть зонтик. Кажется, она довольно долго так сидела, пряча лицо за зонтиком, пытаясь отдышаться и перестать плакать. Если у нее начались панические атаки – раньше с ней такого не бывало, но, судя по всему, на лестнице произошло именно это, – то дела обстояли хуже, чем она полагала; ее внутренняя система дала сбой. Она сидела неподвижно, пока не задышала ровнее, прислушиваясь к шелесту дождя над зонтиком и глядя на ноги прохожих.

В кармане у нее завибрировал телефон, и она увидела на дисплее имя секретаря Джонатана.

– О, прекрасно, спасибо, – воскликнула она, – а у вас как дела?

– Послушайте, – сказала секретарь вместо ответа на вопрос, – мистер Алкайтис спрашивает, не сможете ли вы подойти в офис чуть раньше. Он говорит, это срочно.

– Конечно. – Джонатан мог «срочно» вызвать Винсент разве что затем, чтобы она помогла ему выбрать галстук для вечеринки. – Передайте ему, что я уже иду.

Автомобиль – худший способ передвижения по Манхэттену в час пик, но Винсент не могла рисковать и снова спускаться на станцию «Боулинг-Грин», поэтому поймала такси. Оно едва ползло сквозь лавину машин, мимо проплывали, как в замедленной съемке, темные улицы, и в миле от офиса Винсент вышла и зашагала к зданию. «Ты просто слишком устала, – говорила она себе. – С тобой все в порядке. У любого бы случилась паническая атака после трех бессонных ночей. Любому было бы немного не по себе после того, что сделал Пол». Глядя в зеркало в лифте Gradia Building, она быстро откинула с лица мокрые волосы и постаралась не присматриваться к темным кругам под глазами. Двери открылись на восемнадцатом этаже во всем его великолепии.

– Добрый день, миссис Алкайтис. Можете войти, – сказала ей секретарь Джонатана. Ее звали Симоне. Спустя несколько месяцев она станет ключевым свидетелем стороны обвинения.

Когда Винсент вошла в офис, Джонатан сидел за столом, сжав руки, и ее сразу поразила его неподвижность. Его было не отличить от восковой статуи. В комнате находились и другие люди. Дочь Алкайтиса Клэр прислонилась к дивану, сжав голову руками, а на другом конце дивана сидел мужчина в дорогом костюме с расплывшейся талией и седеющими волосами, на вид лет шестидесяти.

– Здравствуйте, – сказала Винсент. Имя этого мужчины вылетело у нее из головы.

– Миссис Алкайтис, – произнес он бесцветным голосом. – Меня зовут Харви Александр. Я работаю с вашим мужем.

– Да, конечно, мы уже встречались. – Винсент пожала ему руку. Что с ними всеми стряслось? У Харви было выражение лица как на похоронах. Руки Джонатана по-прежнему были сжаты, и Винсент заметила, что у него побелели костяшки. Винсент и Клэр не питали большой симпатии друг к другу, но они поддерживали видимость таковой, и Клэр всегда здоровалась с ней, когда Винсент входила в комнату.

– Кто-нибудь мне расскажет, что произошло? – спросила Винсент как можно более легким тоном, раз уж в ее обязанности входило изображать легкость.

– Пожалуйста, закрой дверь, – сказал Джонатан. Винсент выполнила его просьбу, но после этого он ничего не сказал, а все остальные в комнате старались на нее не смотреть, поэтому она решила отвлечь себя мелкими делами. Она поставила рядом с вешалкой свою сумку из Saks Fifth Avenue, сняла пальто и повесила его, сняла перчатки и положила их на сумку и, наконец, когда дел больше не осталось, села в кресло для посетителей, скрестила ноги и стала ждать. Так они сидели в тишине еще несколько секунд. Казалось, они разыгрывают пьесу, в которой все разом забыли следующую реплику.

– Кто-то должен ей рассказать, – заговорила наконец Клэр, и Винсент с ужасом заметила, что Клэр плачет.

– Что рассказать?

– Винсент, – начал Джонатан, но слова давались ему с трудом, и он прижал ладони к глазам. Он что, тоже плакал? Винсент вцепилась в подлокотники кресла.

– Скажите мне, – потребовала она.

– Послушай, Винсент, мой бизнес – не весь, не брокерская компания, в которой работает Клэр, а отдел управления активами, он… – Дальше он не смог продолжить.

– Ты обанкротился? – Винсент внимательно следила за новостями. В последние недели 2008 года цены на акции падали, а банки начинали лопаться.

– Да нет, все гораздо хуже! – Голос Клэр истерически срывался. – Гораздо хуже, черт подери.

– Полагаю, нам нельзя забывать, что все, что мы сегодня скажем вслух в этой комнате, скорее всего, потом прозвучит и в суде, – сказал Харви. Он говорил очень спокойным голосом, уставившись на картину на стене с изображением яхты Джонатана. Он казался до странного отрешенным от происходящего.

– Да расскажи ты ей наконец, – сказала Клэр.

– Поосторожнее, – отозвался Харви тем же равнодушно-спокойным тоном.

Спустя несколько мучительных мгновений Джонатан задал вопрос:

– Винсент, ты знаешь, что такое схема Понци?

Часть третья

X

Офисный хор

Декабрь 2008 года

1.

То, что мы все перешли черту, было очевидно, но спустя время мы с трудом могли понять, где именно она пролегала. А может, у каждого из нас была своя черта, или мы пересекли одну и ту же, но в разное время. Симоне, новая секретарша, понятия не имела об этой черте до самого дня ареста Алкайтиса, в день новогодней вечеринки в 2008-м, когда поздним утром к нашим столам подошел Энрико и сообщил, что Алкайтис велел всем собраться в час дня в конференц-зале на семнадцатом этаже. Прежде такого не бывало. Мы соблюдали правила соглашения, но никогда его не обсуждали.

Алкайтис пришел в 13:15, сел во главе стола и, ни на кого не глядя, сказал:

– У нас проблемы с ликвидностью.

В комнате не хватало воздуха.

– Я договорился насчет кредита в брокерской компании, – продолжал он. – Мы направим его через Лондон и пометим денежный перевод как доходы от торговли в Европе.

– Этого займа будет достаточно? – тихо спросил Энрико.

– Пока да.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошла Симоне с кофе. Все старательно отводили глаза. Симоне работала у нас всего три недели и не участвовала в соглашении, но сразу почуяла неладное. Атмосфера в помещении была словно наэлектризована, как перед грозой. Она была уверена, что перед ее приходом кто-то сообщил нечто ужасное. Только на лицо Рона вернулась улыбка. Джоэль смотрела на нее невидящим взглядом. Оскар не отрывался от блокнота, лежавшего перед ним на столе, и Симоне показалось, что он плакал. Энрико и Харви уставились в пустоту. Алкайтис кивнул, когда она вошла, и следил за ней взглядом, пока она не вышла. Симоне разлила кофе по чашкам и закрыла за собой дверь, но не ушла, а замерла в коридоре, прислушиваясь. Ей показалось, что молчание за дверью длится неестественно долго.

– Слушайте, – заговорил наконец Алкайтис, – мы все понимаем, чем здесь занимаемся.

Позже некоторые из нас притворялись, что не слышали этого, но показания Симоне подтвердили отчеты тех, кто слышал. Те же люди притворялись, что позже не слышали слов Джоэль «Я такая же потерпевшая, как и инвесторы мистера Алкайтиса», но судья с ней не согласился и приговорил ее к двенадцати годам; в другую крайность ударился Харви Александр, который с жаром подтвердил все показания Симоне и в приступе самобичевания продолжал со слезами сознаваться даже в том, в чем его не обвиняли – от раздувания счетов до кражи канцтоваров из офиса, пока обескураженные следователи делали пометки и мягко пытались вернуть разговор в русло текущего расследования.

Но для тех из нас, кто слышал слова Алкайтиса на собрании, – тех из нас, кто признался в этом, – его заявление маркировало финальную черту или, вернее сказать, тот момент, когда стало невозможно игнорировать рельеф местности и притворяться, что черта не была пересечена. Разумеется, все мы знали, чем мы здесь занимаемся. Мы не были идиотами, если не считать Рона. Мы копались в бумагах, или рассматривали свои записи, или глядели в пространство и представляли, как сбежим из страны (Оскар), или смотрели в окно, твердо решив уехать из Штатов (Энрико), или обреченно смотрели в окно с чувством, что уже слишком поздно бежать (Харви), или утешали себя иллюзией, что все как-нибудь уладится (Джоэль).

Рон глазел по сторонам и казался сбитым с толку. Мы уже замечали, что он частенько выглядел растерянным, но тогда он будто бы и вправду не понимал происходящего, что было крайне странно: чем, по его мнению, мы занимались, если не схемой Понци? Когда мы обсуждали между собой соглашение, как мы его называли, что еще мы могли иметь в виду? Он огляделся в полной тишине, прокашлялся и сказал: «Ну, вообще-то сейчас у нас так много торговых операций в лондонском офисе».

Тишина после его реплики стала еще более ужасающей, если это вообще возможно. В лондонском офисе не было и не могло быть никаких торговых операций, потому что весь офис состоял из единственного сотрудника с пятью адресами электронной почты, который в основном пересылал деньги в Нью-Йорк, изображая видимость сделок в Европе.

– Хорошо подметил, Рон, – мягко сказал Харви с ноткой грусти в голосе.

Собрание закончилось через несколько минут. Офисы Алкайтиса в здании Gradia Building занимали 17-й и 18-й этажи, и после совещания он оставил нас в маленьком мрачном кабинете на 17-м, а сам поднялся по лестнице на 18-й этаж, в другой мир. Алкайтис занимал весь этаж целиком, и там все сияло. Люди на 18-м занимались, по мнению их клиентов, тем, что рекомендовали и продавали акции и другие ценные бумаги. Сто человек на 18-м этаже работали в брокерской фирме, и ФБР пришло к выводу, что они делали это совершенно легально. Мы же на 17-м совершали преступные действия с инвестициями клиентов, и дурной умысел словно находил отражение и в обстановке наших офисов. Если 18-й этаж состоял из моря стеклянных столов, выстроенных в идеальном геометрическом порядке на мягких серебристых коврах, то на 17-м лежал выцветший за тридцать лет ковер неопределенного цвета, на стенах висели хлопья краски, а в кабинетах стояла подержанная мебель и горы коробок с файлами.

Когда Джонатан Алкайтис поднялся на 18-й, он увидел, что Симоне разговаривает с одним из инвесторов. Большинству инвесторов не разрешали заявляться сюда без предупреждения, особенно тем, кто, как Оливия Коллинс, вложил меньше миллиона долларов, но Алкайтис всегда испытывал к ней теплые чувства. Она знала его давно умершего брата Лукаса. Когда Алкайтис увидел Оливию, 74-летнюю женщину, одетую во все черное за исключением огромного бирюзового шарфа, Симоне показалось, что на секунду он вздрогнул, и только потом на его лице появилась улыбка.

– Добрый день, дорогая. – Алкайтис расцеловал ее в обе щеки на французский манер.

– Я была тут неподалеку, – сказала Оливия.

– Тогда я рад, что вы зашли. Кофе?

– Пожалуй, не откажусь.

Симоне приготовила кофе и отнесла его в офис Алкайтиса, где Оливия рассказывала о какой-то выставке, говорила позже Симоне следователям, или о чем-то вроде того. Чтобы бороться со смертельной скукой на работе, Симоне придумывала себе разные игры: например, когда ее просили приготовить кофе, она представляла, что участвует в загадочной кофейной церемонии с необычайно высокими ставками, ритуале, где все зависело от точности ее жестов. То же самое она делала и с кофе для Алкайтиса и Оливии: поставила поднос точно в середине стола, расставила фарфоровые чашки ровно посередине блюдец, а потом – и это было крайне необычно – Алкайтис поднял вверх палец, прервав монолог Оливии, и обратился к Симоне:

– Симоне – Оливия, мне ужасно жаль прерывать наш разговор, мне было очень интересно, надеюсь, вы потом расскажете остальное, – Симоне, ты не могла бы сегодня остаться допоздна и помочь с проектом?

– Конечно, – ответила Симоне, но, возвращаясь к своему столу, почувствовала себя обманутой, поскольку была уверена, что вовсе не обязана перерабатывать: ее рабочий день длился с девяти утра до пяти вечера. Оливия вышла спустя несколько минут, явно уязвленная – она привыкла, что Джонатан посвящал ей не меньше часа своего времени, – и закрыла за собой дверь офиса.

После совещания прошло всего полчаса, но этажом ниже, на 17-м, у каждого из нас была куча дел. Харви сходил в подсобку за новым блокнотом, сел за стол и начал писать признательные показания; Джоэль решила прогуляться вокруг здания, что ничуть не уменьшило ее панику; Энрико сел за компьютер, купил билет на самолет в Мехико, распечатал его и ушел, ни на кого не глядя; Рон в смятении сел за стол и стал смотреть видео с котами и ставить «лайки» под чужими постами на «Фейсбуке», пытаясь избавиться от навязчивого ощущения, что что-то пошло не так. Оскар целых полтора часа изучал цены на недвижимость в Варшаве, потом семь минут выяснял, с какими странами у США нет соглашения об экстрадиции, потом еще 23 минуты смотрел цены на недвижимость в Казахстане, где жили его двоюродные братья, и, наконец, вышел из своей учетной записи, выключил компьютер и вышел из офиса, намереваясь переждать где-нибудь – где угодно – оставшиеся часы до вечеринки. Был еще только полдень, но он думал, что будет совсем не против, если его уволят.

По дороге к метро он представлял, как в будущем расскажет своему восхищенному работодателю: «Я понял, что участвую в мошеннической схеме, и в тот же день все бросил. Я бы никогда не позволил себе просто так уйти с работы, но иногда нужно провести черту». Что касается черты, то Оскар пересек ее еще одиннадцать лет назад, когда его впервые попросили оформить сделку задним числом. «Можно одновременно о чем-то знать и не знать», – сказал он позже на перекрестном допросе, и прокуроры его буквально растерзали, но ведь он говорил не только за себя, но и за нас, тех из нас, кто тоже постоянно размышлял над двойственным положением вещей, когда можно о чем-то знать и в то же время не знать, быть честным человеком и лгуном, знать, что делаешь плохие вещи, но пытаться быть хорошим, балансировать на грани. В глубине души все мы охотно умерли бы за правду, или, может, не умерли, а как минимум втайне сделали пару телефонных звонков и изобразили удивление при появлении полицейских, но в реальности нам платили фантастически много денег за молчание, и мы твердили себе, что, если ты закрываешь глаза на некоторые вещи или даже активно в них участвуешь, это еще не означает, что ты плохой человек, пока ты не один: ведь никто из нас не действует в полном одиночестве? Всегда находятся и другие соучастники. Наши зарплаты и бонусы давали нам крышу над головой, крекеры в виде золотых рыбок, деньги на обучение, содержание в доме престарелых, ипотеку матери Оскара и многое другое.

К тому же в этом уравнении была составляющая, которую никто бы не решился озвучить в суде, но которая казалась крайне важной: когда ты годами работаешь в коллективе, обратиться в полицию означает сломать жизнь своим товарищам. Адвокаты просили нас не упоминать об этом в показаниях, но нам поистине была противна мысль о том, чтобы отправить своих коллег за решетку. Мы работали вместе очень давно.

Однако в день совещания арест был уже неизбежен, ловушка захлопнулась слишком быстро для всех, кроме Энрико, потому что он решился пойти на крайние меры и уехал до появления полиции, и Симоне, которая не была виновна и ни о чем бы не узнала, но к полуночи уничтожала документы в шредере в конференц-зале на 18-м этаже. Алкайтис подошел к ней спустя пять минут после ухода Оливии и попросил сходить в магазин и купить несколько машин для уничтожения бумаг.

– Сколько?

– Три.

– Сейчас сделаю заказ, – сказала она.

– Нет, они нужны прямо сейчас. Можешь сбегать в канцелярский магазин?

– Я бы с радостью, но вряд ли я сама унесу три шредера. Мне может кто-нибудь помочь?

Он поколебался.

– Я пойду с тобой, – ответил он. – Мне не помешает подышать воздухом.

Ей было неловко стоять в лифте рядом с начальником и смотреть на улицу. Он был в два с лишним раза ее старше, они вели разный образ жизни и жили в совершенно разных частях Нью-Йорка; им было совсем нечего сказать друг другу. Симоне раздумывала, должна ли она первой завязать разговор, и как раз собиралась выдать фразу о погоде, когда он вытащил свой мобильный, хмуро глянул на экран и стал без остановки прокручивать список контактов.

– Джоэль, – сказал он, – принесешь все коробки Ксавье с файлами в малый конференц-зал на 18-м? Да, конференц-зал B. Пусть Оскар и Рон помогут. Да, отчеты, письма, служебные записки, в общем, все. Все коробки, на которых написано его имя. Спасибо. – Он положил телефон обратно в карман, и спустя пару минут они очутились в канцелярском магазине под слепящим светом люминесцентных ламп.

Симоне показалось, что Алкайтис выглядел больным, хотя, по правде сказать, при таком освещении кто угодно выглядел бы неважно. Воздух был спертым. Офисные работники медленно прохаживались между высокими стальными стеллажами. Алкайтис на удивление беспомощно оглядывался вокруг, будто впервые узнал, откуда появляются ручки на столе в его кабинете, и даже представить не мог, что где-то на земле существуют столь внушительные запасы стикеров и папок для файлов. Симоне отвела его к полке со шредерами, и он растерянно уставился на них.

– Вот этот вроде бы неплохой, – сказала наконец Симоне, указав на модель по средней цене из всех предложенных.

– Хорошо, – согласился он. – Да.

– Три штуки?

– Лучше четыре, – ответил он, взяв себя в руки. Они отнесли шредеры на кассу, Алкайтис заплатил за них наличными, и они вышли на улицу под дождь. Алкайтис шел быстрым шагом, Симоне едва поспевала за ним. Она надела туфли на каблуках на пару сантиметров выше обычного, потому что вечером намечалась новогодняя вечеринка, но сейчас жалела об этом. В лифте они ехали молча.

– Спасибо, что согласилась задержаться сегодня, – сказал он, когда они доехали до 18-го этажа. – В пятницу можешь уйти пораньше.

– Хорошо, спасибо.

Симоне проследовала за ним в конференц-зал, куда уже кто-то отнес – вероятно, Джоэль – целую гору коробок с файлами, помеченных именем Ксавье. Алкайтис повесил на дверь свое мокрое пальто и оставил Симоне наедине со шредером, а через несколько минут вернулся с коробкой с пакетами для мусора. Она уже подключила шредер и открывала коробки.

– Измельченные бумаги можно складывать в эти мешки, – сказал он. – Оставь их здесь, когда закончишь, уборщики все унесут. Еще раз спасибо за помощь. – После этого он ушел.

Через пару минут на пороге возникла Клэр Алкайтис. Симоне еще ни разу не разговаривала с Клэр, она работала здесь всего три недели и узнала, кто такая Клэр, только накануне, когда решила поинтересоваться, что за женщина постоянно врывается без предупреждения в офис Алкайтиса, даже не глядя на нее.

– Здравствуй, Симоне, – сказала Клэр. Симоне удивило, что она знает ее имя. – Мне сказали, мой отец где-то здесь?

– Он только что ушел, – ответила Симоне. – Он оставил свое пальто, так что я думаю, он еще вернется. – Клэр с подозрением посмотрела на шредеры и коробки с надписью «Ксавье».

– Можно узнать, что ты делаешь?

– Задание мистера Алкайтиса. Он захотел освободить место в шкафах для документов.

– Господи, – пробормотала Клэр, и в первую секунду ее слова показались Симоне оскорбительными, но, судя по всему, Клэр волновало нечто, вовсе не связанное с Симоне, потому что она развернулась и ушла, ничего не сказав. Ковры на 18-м этаже приглушали звук шагов, но Симоне все равно казалось, что она идет необычайно быстро. Она посмотрела на клочок бумаги в руке. Это была служебная записка Алкайтиса для Джоэль: «Re: Счет Л. Ксавье: Мне нужен долгосрочный прирост капитала в размере 561 тыс. долларов для инвестиций в размере 241 тыс. долларов на полученную от продажи выручку в размере 802 тыс. долларов», – говорилось в записке. Симоне изучила ее, свернула и положила в карман.

Клэр нашла отца в его кабинете – он неподвижно сидел за столом, обхватив руками голову. Харви сидел на диване, сжав руки, и смотрел в пол со странной полуулыбкой. Позже он рассказывал, что у него почти кружилась голова. То был знаменательный день. Он знал, что инвесторы выходят из игры. Он также знал, что сумма запросов на снятие средств превышала баланс на счетах. Развязка была близка. У него слезились глаза, и вместе с тем его охватила почти маниакальная радость. Его письменное признание лежало под файлом в верхнем левом ящике стола, и он впервые за несколько десятилетий почувствовал облегчение. Он чувствовал – он просил суд извинить его за столь клишированное выражение, но возможно, вы согласитесь, дамы и господа присяжные, что иногда без клише не обойтись, – как с его плеч свалился груз.

Они оба подняли глаза, когда вошла Клэр.

– Джонатан, – сказала она, – почему твоя секретарша в конференц-зале уничтожает документы?

– Я просто освобождаю место в шкафах, – ответил Алкайтис.

Харви издал странный смешок, больше похожий на кашель.

– Ладно, – сказала Клэр, сделав вид, что все в порядке, будто хваталась за спасательный жилет. – Неважно. Я хотела у тебя спросить про вчерашние денежные переводы. Займы у брокерской компании для отдела управления активами.

Он молчал.

– Четыре займа, – продолжала она, пытаясь расшевелить его память, но ответом снова было молчание. – Слушай, – сказала она, – вообще-то я сейчас не пытаюсь делать никаких выводов. Но когда случились восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый займ в этом квартале, и ни один при этом не погашен… послушай, пожалуйста, я хочу сказать, что со стороны это выглядит как нарушение.

– Клэр, эти переводы – обычное дело. Мы расширяем свою деятельность в Лондоне.

– Но зачем?

– Не уверен, что понял вопрос.

– Везде идут сокращения, – сказала она. – Я слышала твой разговор с Энрико на прошлой неделе, ты говорил, что инвесторов становится меньше, а не больше.

– Клэр, ты выглядишь уставшей.

– Потому что я всю ночь думала об этом и не могла уснуть.

– Клэр, дорогая, я знаю, что делаю.

– Да я понимаю, я просто говорю, что сейчас все выглядит настолько…

– Ты права. Настолько. – Он заморгал.

– Папа. – Она не называла его так уже больше десяти лет.

– Я больше не могу продолжать, – тихо проговорил он. – Я думал, что смогу покрыть убытки.

– Покрыть убытки? Что ты имеешь в виду?

2.

Почему Симоне уничтожала документы? Почему Алкайтис оставил свою секретаршу одну в конференц-зале с коробками, в которых лежали улики? Алкайтис притворился в показаниях, что не понял этих вопросов. Харви предположил, что Алкайтис, с его потрясающей способностью к самообману, наконец осознал неизбежность ареста, но надеялся выгородить своего ключевого инвестора Ленни Ксавье, который с самого начала распознал схему Понци и тем не менее продолжал вкладывать деньги. Возможно, Симоне уничтожала документы именно потому, что была всего лишь секретаршей, и Алкайтис не думал, что она поймет, с чем имеет дело. Он был умен, но страдал от синдрома, свойственного большим начальникам, которые начинают воспринимать секретарей как часть офисной обстановки – может быть, не шкаф, но нечто вроде того. Возможно, дело в том, что Симоне была новенькой не только для офиса, но и для мира вокруг – модная девушка, типичная представительница гламурной молодежи из центрального Нью-Йорка, – к тому же ей было всего двадцать три, и Алкайтис рассчитывал на ее наивность – будто она не увидит ничего подозрительного в просьбе задержаться и помочь боссу «освободить место в шкафах для документов». А может, уничтожение бумаг было скорее символическим жестом, и мы уже оказались по ту сторону границы, за которой не имело значения, кто там что увидел.

Прошло какое-то время, и Алкайтис вернулся в конференц-зал B. Его манера поведения заметно изменилась с того момента, как Симоне в последний раз его видела. Неужели в его глазах были слезы? Он выглядел как человек на грани краха.

– Симоне, – сказал он, – позвони, пожалуйста, моей жене. Скажи ей, что это срочно, мне нужно как можно быстрее с ней поговорить.

– Хорошо, – ответила она, – сейчас. – И когда она подошла к столу, он уже вернулся в офис и плотно закрыл дверь. Она позвонила Винсент, передала сообщение и вернулась к шредеру в конференц-зал B.

Симоне с удивлением увидела на пороге Харви с пиццей в руках. На часах было около половины восьмого. Она почувствовала запах пиццы еще до того, как он вошел.

– Ну ничего себе! – бодро воскликнул он. – Ты все еще здесь.

– Я думала, ты уже ушел.

– Я задержался на совещании, – ответил он. – Потом решил пройтись и вернуться с пиццей.

– Чтобы меня проконтролировать?

– Чтобы тебе помочь. Ты уже столько часов тут торчишь, и тебе не платят сверхурочные, а это явная несправедливость, тем более через полчаса начинается вечеринка. – Он положил на стол коробку с пиццей. – Ты не проголодалась? На вечеринке должна быть еда, но закуски ведь не заменят нормальный ужин.

Она и в самом деле проголодалась. Симоне провела на работе почти одиннадцать часов и смертельно устала; от сухого воздуха в высотке у нее горели глаза. Конференц-зал был в форме буквы Г, с двумя диванами в углу и лампой на столике между ними. Она выключила лампы дневного света и зажгла настольную лампу; комнату окутал куда более мягкий свет, и ей стало немного легче. Если когда-нибудь в будущем она сможет сама выбирать рабочие интерьеры, у нее в офисе однозначно не будет никаких ламп дневного света. Может, найти работу на открытом воздухе? Она не представляла, где, поскольку все ее навыки предполагали работу в закрытых помещениях, но сама мысль казалась привлекательной.

– Ешь, сколько хочешь, – сказал Харви, – а потом можешь идти на вечеринку. Я останусь и закончу.

– А ты не идешь?

– Я предпочитаю приходить попозже.

– Зачем мы уничтожаем все эти бумаги? – Симоне доедала первый кусок пиццы. Она была с ветчиной и приторно-сладким ананасом.

– Совершенно разумный вопрос, – произнес Харви. Она не отводила от него глаз, но ему, казалось, больше нечего было сказать. Он вытер пальцы салфеткой, чуть помедлил и взял второй кусок.

– Ты не ответишь?

– Нет, – сказал он. – Уж не обижайся.

– Ладно.

– Пойду предложу пиццу остальным. – Он вышел из комнаты с двумя коробками пиццы, Симоне доела свой кусок и тоже вышла, взяв пальто и сумку в приемной. Странно, но после долгого утомительного дня, когда она только и мечтала уйти, сейчас, оказавшись на свободе, она захотела вернуться обратно. Она не сомневалась, что вот-вот что-то случится. Ей становилось все любопытнее, что за бомба замедленного действия заложена в офисе, ей хотелось быть свидетелем грядущего взрыва.

3.

Когда на 18-м этаже все ушли на вечеринку, дверь офиса Алкайтиса по-прежнему оставалась закрытой. На 17-м мы уныло тянули время, за исключением Энрико – он ожидал посадки на рейс AeroMéxico в аэропорту имени Джона Кеннеди – и Оскара, который сидел в соседнем баре с телефоном и выбирал недвижимость в Астане. Харви просматривал файлы Ксавье в конференц-зале B. Рон пытался оттереть в ванной пятно от супа на галстуке. Джоэль листала «Фейсбук». Но в итоге мы все собрались в ресторане неподалеку и столпились вокруг шоколадного фондю. Если бы приглашенными были только мы, отдел управления активами, мы бы не стали устраивать новогоднюю вечеринку, во всяком случае, так мы потом утверждали, мы ведь не были настолько бессовестными, но мы представляли всего один продажный отдел компании, в остальном абсолютно честной и прозрачной, и на вечеринку пригласили много людей, весь отдел управления активами и брокерскую фирму, около ста человек с 18-го, которые даже не знали нас в лицо.

Позже все мы вспоминали вечеринку по-разному – возможно, тому виной выпивка в баре, а может, воспоминания всегда искажаются, и у каждого остается в голове своя история. Когда пришел Алкайтис с женой, мы сплетничали и выпивали; все, кроме Рона, знали, что обречены, и пытались отвлечься банальными фразами про закуски на подносах и разглядыванием жен наших коллег, которые казались экзотическими залетными птицами хотя бы потому, что не ходили каждый день с нами в офис. У жены Рона Шейлы были большие глаза с вечно удивленным выражением, как у оленя. Муж Джоэль Гарет был медлительным, апатичным мужчиной в мешковатом костюме, а его лицо казалось до того невыразительным, что почти сливалось с фоном. («Он почти как черная дыра, – сказал Оскар Харви едва ли не с восхищением. – Мог бы стать отличным тайным агентом».) Жена Харви Элейн была хорошенькой женщиной, излучавшей недовольство; она ушла спустя сорок минут, сославшись на головную боль. А потом пришел Алкайтис вместе с Винсент, которая неизменно затмевала всех остальных жен. Они прибыли на два часа позже начала; Алкайтис, которому было за шестьдесят, и его жена, на вид не старше тридцати с небольшим, образец «трофейной жены», ослепительно красивая в своем синем платье. Можно было придумать массу безвкусных шуток, но никто не стал этого делать, разве что Оскар попытался:

– Как думаете, она младше их разницы в возрасте? – Он выпил на два бокала больше остальных.

– Чего? – переспросил Гарет.

– Это авторская формула Оскара, – объяснила Джоэль. – Он считает, что отношения можно назвать ненормальными, если разница в возрасте больше, чем возраст того, кто младше. – Под глазами у нее были темные круги.

– Допустим, ему шестьдесят три, – сказал Оскар, – а ей, например, двадцать семь…

– Ох, давай не будем, – сказал Харви самым спокойным и дипломатичным тоном, на какой был способен. Его письменные показания растянулись на восемь страниц.

– В любом случае, она вроде бы приятная, – сказал Оскар, почувствовав легкую вину. – Я с ней немного пообщался на барбекю прошлым летом.

– Она всегда казалась мне какой-то жесткой, – встряла Джоэль, и Оскар распознал в этом личный эвфемизм Джоэль для слова «эскорт» и почасовой оплаты, что в общем-то было дикой идеей. Или нет?

– Энрико нет, – сказал Оскар, явно надеясь сменить тему разговора. Отсутствие Энрико было одним из немногих воспоминаний, которое не оспаривал ни один из нас. В тот момент он летел в самолете на юг.

Позже Рон рассказывал следователям, что Джонатан Алкайтис выглядел совершенно нормально: был доброжелательным, внимательно слушал, непринужденно общался с сотрудниками и работал на публику. Но Оскару запомнилось, как Алкайтис несколько минут сидел один в баре с опустошенным видом; Оскар говорил о «пустом выражении лица», но такое описание не совсем верно, скорее было похоже, что на Алкайтиса упала тень смерти, подумалось ему, словно тень смерти упала ему на лицо и отражалась в глазах. Некоторые из нас вспоминали, что Алкайтис рано ушел с вечеринки. «Мне кажется, они пробыли там не больше часа, – говорила Джоэль на первом допросе в ФБР. – Вечер выдался не самый веселый». Сама она тоже ушла довольно рано, как и Харви, сказав, что в офисе случился какой-то форс-мажор. Они поручились бы и за Оскара – в конце концов, шредеров было четыре штуки, – но Оскара нигде не могли найти.

Он стоял у двери, когда уходили Джонатан с Винсент. Оскар видел, как вздрогнула Винсент, когда муж обнял ее за талию, и это зрелище показалось ему настолько интимным, что он не хотел никому о нем рассказывать, даже когда из него во второй или третий раз выпытывали подробности того злосчастного вечера. И разумеется, он никому не сказал, что выскользнул из зала вслед за ними, отчасти из любопытства и отчасти потому, что невыносимо хотел сбежать. Когда он вышел из лифта в лобби, Алкайтис с женой стояли на тротуаре. У обочины их ждала черная машина. Алкайтис открыл дверь для жены. Она покачала головой. Оскар тайком наблюдал за ними и мог слышать, о чем они говорят. Она отказалась садиться в машину. Алкайтис сказал с невыразимой усталостью в голосе: «Хотя бы позвони мне, когда доберешься, пожалуйста», но Винсент только рассмеялась в ответ. Она отвернулась от него и зашагала на север под холодным ветром. Алкайтис проводил ее взглядом, потом сел в машину и уехал.

Оскар немного помедлил и пошел за Винсент.

4.

Вернувшись в офис, Харви перетащил шредер и файлы Ксавье из конференц-зала в кабинет Алкайтиса. Раз уж Алкайтису он больше не понадобится, он мог насладиться его кабинетом хотя бы последние пару часов перед концом. Харви нравился кабинет Алкайтиса. В нем была мебель из темного дерева и дорогие предметы интерьера, мягкий ковер и роскошные светильники. Комната сияла, как оазис, луч теплого света посреди хаоса, а к половине десятого Джоэль затащила наверх шредер и несколько коробок с папками и присоединилась к нему. Харви сел за стол, Джоэль уселась на диван, и вдвоем они продолжили уничтожать улики. В этом занятии даже было что-то приятное.

– Что ты сказала мужу? – спросил Харви, прервав молчание. Он уже обменялся со своей женой несколькими предельно лаконичными сообщениями.

– В смысле почему я осталась допоздна? Срочное задание на работе. – Джоэль плакала в тот день, но сейчас казалась отстраненной, почти как в полусне. Харви подумал: наверное, выпила что-нибудь от нервов.

– Звучит довольно абстрактно, – заметил он. Харви методично опускал документы в шредер, но сидел в такой позе, что Джоэль не могла видеть, как он прятал каждую третью или четвертую страницу. Он решил сохранить самые компрометирующие страницы, потому что его поразила мысль столь же ужасающая, сколь и абсолютно иррациональная: что, если он признается в преступлении, но ему никто не поверит? Что, если подумают, будто он спятил?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Джоэль.

– Что это довольно расплывчатое оправдание.

– Но ведь именно так попадают в ловушку, когда придумывают оправдания, – возразила Джоэль. – Начинают нервничать и сочинять лишние подробности, и все понимают, что это вранье. – Сохраняла ли Джоэль документы, как и он? Харви не мог сказать наверняка. Иногда она останавливалась и рассматривала некоторые бумаги, но вроде бы опускала в шредер все подряд, если только не оставила отдельные важные файлы на 17-м.

– Муж все равно никогда меня особо не расспрашивает, – добавила Джоэль. Харви пришел к выводу, что муж Джоэль, скорее всего, ей изменяет, но решил промолчать. Он ловко перетасовывал бумаги, выхватывал одним взглядом самые изобличающие документы и незаметно опускал их вместо шредера в мешок для мусора за столом Алкайтиса.

– А вот моя жена захочет меня расспросить, – сказал он после паузы. – Когда я вернусь домой, она спросит: «Что за срочное дело, из-за которого ты остался в офисе после вечеринки?» – Он умолк и стал возиться со шредером, в котором застряла бумага. – Хочешь выпить?

– У Алкайтиса в офисе есть алкоголь?

– Есть, – ответил Харви, с трудом поднявшись со стула. У него заболели колени. На рабочем месте Алкайтиса было множество потайных шкафчиков и полок, поэтому Харви не сразу отыскал скотч. Харви налил бокал Джоэль, а себе взял кофейную кружку. Она была непрозрачной и тем самым давала ему преимущество. Джоэль не видела, что Харви налил себе совсем мало, поэтому он мог оставаться более или менее трезвым и спасать свидетельства их преступлений.

5.

В тот момент Оскар стоял у окна в квартире Алкайтиса в небоскребе на площади Коламбус-Серкл и пил вино с Винсент. Он дождался, пока уедет Алкайтис, а потом пошел вслед за ней. Винсент медленно шла, опустив руки в карманы пальто и глядя себе под ноги.

– Извини, – сказал Оскар.

Она посмотрела на него.

– Оскар. – Она выдавила из себя улыбку. – Что с твоим пальто?

Он оставил его на вечеринке.

– Я его потерял. Можно я пойду вместе с тобой?

– Да.

Они шли какое-то время молча. Дождь перешел в изморось, которая поблескивала на тротуаре и покрывала мерцающей пылью пальто Винсент, ее волосы и руки Оскара. Он шагал рядом с ней и отбросил все лишние мысли. «Лови момент, – сказал он себе. – Не думай ни о чем, например, о тюрьме, просто иди по улице рядом с красивой женщиной. И неважно, что она не твоя».

– Куда ты идешь? – спросил он наконец.

– До Коламбус-Серкл, – ответила она. – У нас, то есть у Джонатана, там квартира рядом с парком. Если хочешь, можем вместе выпить.

– Было бы здорово.

Они были в полумиле от площади Коламбус-Серкл, если посчитать расстояние из десяти кварталов на Манхэттене, – десять кварталов в ночи под холодной изморосью в свете фар и в огнях дорожного движения, витрин и закрытых жалюзи на дверях магазинчиков; от пластиковых труб вентиляции на улице поднимался пар, мерцавший в лучах фонарей. На Коламбус-Серкл над торговым центром в форме полумесяца возвышались две стеклянные башни, окруженные темной громадой парка. Винсент остановилась у входа в молл и неподвижно уставилась на дорогу и кольцо залитых светом скамеек вокруг статуи Колумба.

– Все в порядке? – Он хотел подняться к ней в квартиру, пока она не передумала.

– Там сидит женщина, видишь? – Она показала рукой, и на миг он подумал, что кого-то увидел, но это была иллюзия движения, игра света: между огнями фар пронеслась тень. На скамейках никого не было.

– Мне показалось на секунду, что я кого-то видел, – ответил он, – но, по-моему, это просто отражение или что-то вроде.

– Мне все время кажется, что я вижу свою мать, – сказала Винсент.

– Оо, – протянул он в растерянности, не зная, что ответить. Ее мать жила в Нью-Йорке? Она что, выслеживала Винсент по всему городу? Прошло несколько секунд. Винсент стояла с застывшим лицом в белом свете вестибюля торгового центра, и ему показалось, что она переживает затаенную драму; расспрашивать ее он, конечно, не решился, но она явно знала обо всем, не могла не знать, иначе зачем так долго сидела в кабинете Алкайтиса перед вечеринкой, а потом отказалась сесть в машину, но только не думай об этом, не думай об этом. Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся. Они поднялись на лифте в мансарду, возвышение в более утонченном стиле, где находились еще более дорогие магазины, и взгляд Винсент зафиксировался на точке в пространстве.

– Сюда, – произнесла она, и Оскар вдруг начал понимать прелесть этого места: человек с огромным состоянием, жаждавший уединения, мог прийти сюда в рабочие часы и смешаться с толпой, а потом незаметно войти через невидимую дверь в лобби верхнего этажа, залитый мягким светом зал с ковром, который приглушал шаги, двумя швейцарами и консьержем – тот кивнул Оскару и пожелал доброго вечера Винсент.

– Добрый вечер, – ответила она. Кажется, она разговаривала с легким акцентом. Он только сейчас заметил. Судя по всему, она была не из Нью-Йорка. В лифте Оскар поглядывал на нее – молчание сгустилось почти до осязаемой сущности, будто между ними встал кто-то третий и начал их теснить, – и заметил, что она не отрывала глаз от камеры над кнопками.

– Здесь всегда так тихо? – спросил Оскар, когда они вышли на 37-м этаже. Перед ними был тихий коридор с тяжелыми серыми дверями и приглушенным светом.

– Всегда. – Винсент остановилась у одной из дверей и стала что-то искать в своем кошельке. Она вытащила карту-ключ, и после тихого сигнала открылась дверь. – В этом здании почти никто не живет. Люди вкладываются в недвижимость, а потом появляются максимум раз или два в году.

– Зачем вы с мужем купили здесь квартиру?

Он вошел в квартиру в ультрасовременном стиле хайтек, с четкими линиями и острыми углами и сверкающей кухней, на которой вряд ли хоть когда-нибудь готовили. Окно от пола до потолка выходило на Центральный парк.

– Он мне не муж. – Она сняла туфли и зашла в кухню в чулках. – Но если отвечать на твой вопрос, честно говоря, я сама не знаю, для чего он купил эту квартиру и вообще все остальное.

– Просто потому, что может, – предположил Оскар. Он размышлял над первой частью ее фразы, которая не вязалась с обручальным кольцом на руке. Винсент увидела, что он смотрит на него, сняла кольцо и бросила его в ведро для мусора.

– Наверное. Да, наверное, именно поэтому, – вяло сказала она. – Из выпивки у нас только вино. Тебе красное или белое?

– Красное. Спасибо. – Он стоял у окна, повернувшись к ней спиной, когда она подошла с двумя бокалами, но видел ее отражение в окне.

– Выпьем за то, что дожили до конца дня. – Она подняла бокал.

– Твой день был таким же ужасным, как и мой?

– Возможно, еще хуже.

– Сомневаюсь.

Она улыбнулась.

– Сегодня Джонатан сообщил мне, что он преступник. А у тебя как прошел день?

– Сегодня… ээ, сегодня…

Что было сегодня? Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся. Сегодня я понял, что отправлюсь в тюрьму, хотел он ей сказать, но, само собой, у него не было никакой уверенности в том, что она не сотрудничает с ФБР. Может, Оскар и сам бы посотрудничал с ФБР, не мучай его сомнения, что другие делали то же самое – ох уж эта утомительная паранойя, – но тогда бы ему пришлось во всем сознаться и признать вину, а что, если еще был шанс, если он мог затеряться в неразберихе, а следователи ополчились бы на Алкайтиса и его главных сообщников, Энрико и Харви, и оставили остальных в покое?

– Знаешь что, – сказал он, – давай не будем сегодня говорить об этом.

Она улыбнулась.

– Не худшая мысль из тех, что я сегодня слышала. Вино так себе, правда?

– Я уж подумал, со мной что-то не так, – сказал он. – Я в вине плохо разбираюсь.

– Я даже слишком хорошо разбираюсь в вине, но не могу сказать, что оно мне особенно интересно. – Она поставила бокал на кофейный столик. – Ну что ж. Вот мы здесь.

– Вот мы здесь. – Он почувствовал легкое головокружение. Она стояла совсем близко, и запах ее духов ударял ему в голову.

6.

– Теоретически, – заговорил Харви после затянувшегося молчания, пока они уничтожали документы, – разве нельзя сбежать из страны и взять с собой детей?

– Вырвать их из привычной обстановки, затащить на борт самолета мужа или жену, чтобы потом не обвинили в похищении детей, и где они в итоге окажутся? – Джоэль на секунду перестала уничтожать документы и отхлебнула скотча.

– В каком-нибудь приятном месте, – ответил Харви. – Если собираешься бежать из страны, то уж, наверное, куда-нибудь в тропический рай, правда?

– Не знаю, – сказала Джоэль. – Что за воспитание у них там будет?

– Довольно интересное. «Где ты вырос?» «О, я катался на ламе с родителями в тропическом раю». Не самое плохое детство, бывает гораздо хуже.

– Может, нам не стоит сейчас говорить про детей, – сказала Джоэль.

– Послушай, – сказал Харви, пытаясь отогнать от нее образ комнаты свиданий в тюрьме, – я думаю, у нас есть хорошие шансы получить испытательный срок. В худшем случае электронный браслет слежения после пары месяцев домашнего ареста.

– Мы как будто пережили внетелесный опыт, – говорила позже Джоэль, – правда?

– У меня такого опыта не было, – возразил Харви. Но он все же понимал, что она имеет в виду. Происходившее с ними тогда казалось не совсем реальным.

– У меня был, – сказала она. – Я часами уничтожала бумаги и все сильнее пьянела, а потом мне показалось, что я в буквальном смысле умерла от скуки, вознеслась наверх и стала смотреть на саму себя с высоты…

Примерно в одиннадцать тридцать Джоэль опустила в шредер последний лист бумаги, театральным жестом отряхнула руки и осторожно поднялась на ноги.

– Я зайду к себе в офис на минуту, – сказала она и побрела в сторону лифта.

Харви нашел ее в офисе на 17-м: она свернулась калачиком под своим столом и тихо похрапывала. Он укрыл ее пальто и вернулся в офис Алкайтиса. Харви совсем не опьянел, но спустя столько часов несколько отделов его мозга будто отключились, и ему становилось все труднее определить, какие документы оставить, а какие отправить в шредер. Слова на страницах теряли смысл, буквы и цифры ускользали от его понимания.

В полночь Харви сидел один в офисе с десятью коробками улик. Он пересчитал их. Позже он их все просмотрит для точности, решил Харви, и добавит в свои показания сноски: см. служебную записку в коробке № 1, соответствующая корреспонденция в коробке № 2 и так далее. Но сколько же времени у него уйдет на все эти ссылки? Пожалуй, слишком много. Пожалуй, столько времени у него в запасе не было. Он устал, но чувствовал огромное облегчение. Может быть, попросить о помощи Симоне, подумалось Харви, когда он выходил из здания. Нет, Симоне – плохая идея, заключил он, потому что она была новенькой и еще не прониклась лояльностью к компании. Нет никакой гарантии, что она не позвонит в полицию до того, как он закончит с индексацией. Он поймал такси и смотрел, как в окне проплывали улицы, огни, полуночники с собаками на выгуле, отвесные стены небоскребов, курьеры на велосипедах с горячей едой в сумках, подвешенных к рулю, компании молодых людей или парочки, держащиеся за руки. Тем вечером он ощущал прилив любви к этому городу, к его размаху и бесстрастности. Он проснулся испуганным – водитель выглядывал через перегородку и пытался его разбудить: «Просыпайся, приятель, просыпайся, ты уже дома».

В два часа ночи Харви расхаживал по комнатам у себя дома и пытался запомнить каждую деталь. Он любил свой дом и хотел мысленно возвращаться сюда, когда сядет в тюрьму, все так же бродить по комнатам.

Симоне пила вино вместе с соседками в Бруклине. Они снимали втроем квартиру на две спальни, и потому гостиной у них не было, а когда им хотелось пообщаться, они собирались за столом на кухне. Они засиделись допоздна, потому что самую молоденькую среди них, Линетт, облапал шеф-повар в ресторане, в котором она работала официанткой, и она вернулась домой в слезах, а потом о своей работе заговорили и остальные, и Симоне не преминула упомянуть о тени, нависшей над офисом Алкайтиса. «Звучит дико подозрительно, – сказала Линетт. – Ты уверена, что услышала именно это?» – «Мы все знаем, чем мы здесь занимаемся», – вновь процитировала Симоне и разлила вино по бокалам. «Но я же говорю, дело не только в словах, а еще в атмосфере, как будто все расстроились из-за чего-то, что произошло до моего прихода…»

Джоэль спала под своим рабочим столом в Gradia Building.

Оскар тоже спал, но при этом лежал голым рядом с Винсент.

Энрико летел в самолете на юг. Он смотрел фильм, но не видел и не слышал происходящего на экране. Он пытался вообразить свою жизнь на новом месте, но не переставал думал о Люсии, своей девушке, которая осталась в Нью-Йорке. Он жалел, что только сейчас понял, что любит ее.

Джонатан Алкайтис сидел дома за столом в своем кабинете и писал письмо дочери. Он начал его со слов «Дорогая Клэр», но не знал, как продолжить, и уставился в пространство.

7.

В три часа ночи Оскар проснулся в апартаментах Алкайтиса. Ему мучила жажда. Винсент спала рядом, он слышал ее тихое дыхание и видел ее волосы, напоминавшие в полумраке чернильную лужицу. Оскар лежал и смотрел на нее спящую.

Он не знал, как лучше поступить. Ускользать тайком в ночи казалось подлым, но, с другой стороны, что ему здесь делать утром? Он где-то читал, что ФБР часто арестовывает людей рано утром, в четыре-пять часов, рассчитывая на то, что подозреваемые менее всего опасны, когда еще не очнулись ото сна. У него были все основания полагать, что соглашение пошло прахом и в считаные часы его арестуют, и лучше бы это произошло не в квартире Алкайтиса. Он встал и оделся, стараясь не шуметь.

Когда Оскар вошел в гостиную, его моментально ослепило. Оскар и Винсент оставили включенным весь свет, в спешке добираясь до спальни, и вся квартира показалась ему теперь чересчур яркой – сущий кошмар из подвесных ламп и глянцевых поверхностей. Он прикрыл глаза рукой, привыкая к свету, и когда наконец оглядел комнату, его взгляд упал на картину. До этого он ее не замечал, хотя она была большой – примерно 150 на 180 сантиметров, портрет молодого человека, висевший вместе с лампой на кухонной стене. Мужчина сидел на красном стуле, на нем были только джинсы и армейские ботинки. Он выглядел бледным и изможденным. Что-то в этом портрете вызывало тревогу, но Оскар не сразу понял, что именно: на левой руке мужчины виднелись слабые следы от синяков, будто вдоль вен пролегли тени. Оскар подошел ближе, чтобы разобрать подпись в нижнем правом углу картины: Оливия Коллинс.

Ему было знакомо это имя. Харви просил его назначить ей ставку дохода выше обычной, потому что она нравилась Алкайтису, и Оскар до сих пор старался о ней не думать. Некоторые инвесторы были учреждениями. Некоторые – государственными инвестиционными фондами. Были среди них и благотворительные и пенсионные фонды, профсоюзы и школы. Были частные лица, настолько богатые, что Оскар и представить себе не мог их состояние, даже прожив столько лет в этом городе, даже стоя в квартире в небоскребе в одном из самых дорогих районов мира. Но и были и такие, как Оливия Коллинс, кому удалось за всю свою жизнь немного заработать или накопить небольшую сумму. Разумеется, Джонатан Алкайтис повесил в своей квартире картину Оливии Коллинс. Она была его старым другом, насколько понимал Оскар. И она не просто была на пороге того, чтобы все потерять, – она уже все потеряла, просто пока не знала об этом. Оскар выбежал из квартиры со слезами на глазах.

8.

В четыре утра Джоэль проснулась под рабочим столом. В кабинете было темно. «Меня все бросили», – подумала она и поняла, что по-прежнему пьяна, потому что мысль о своем одиночестве наполнила ее нестерпимой горечью. Но потом она обнаружила, что кто-то укрыл ее пальто, и была так тронута, что на глазах у нее выступили слезы. Под столом и под пальто было тепло, она закрыла глаза и снова погрузилась в сон.

9.

В четыре тридцать утра Алкайтиса разбудил звонок в дверь.

10.

Оскар уже был дома и лежал в постели без сна, разглядывая сложную игру теней и света на окне из стеклоблоков в спальне. Он думал о том, как все начиналось, о своем разговоре с Харви, который он мог мысленно воспроизвести, как кинофильм. Не самое начало, собеседование, на котором он пытался объяснить, почему Алкайтис должен взять его к себе в компанию, хотя он только что вылетел из колледжа и не мог похвастаться ни хорошими оценками, ни опытом работы. Другое начало – тот момент, когда он осознал суть своей работы. Прошло больше десяти лет с того дня, как к нему в офисе подошел Харви и попросил оформить сделку задним числом.

– Оформить задним числом, – повторил Оскар. – То есть подделать выписку?

– Он наш крупнейший инвестор, – ответил Харви, будто это все объясняло.

– Я знаю, – сказал Оскар тоном, давшим понять, что такое объяснение его не устроило. Инвестор Ленни Ксавье хранил на счетах Алкайтиса три миллиарда долларов.

– И он просил, чтобы на его счетах не было никаких убытков. – Голос Харви звучал спокойно, но сам он словно покрылся испариной. – Ты же неглупый парень, Оскар. Ты должен уже что-то понимать.

– Я…

Да, он уже начал кое-что понимать. Местами он замечал бессмыслицу, а порой и закрывал на нее глаза, потому что ему платили на удивление высокую зарплату и у него был свой личный офис.

– Почти забыл, – прибавил Харви, – вот твой бонус к Рождеству.

Что это, если не явная попытка его подкупить? Оскар ощутил неловкость за них обоих. В конверте, который Харви положил на стол, был чек на такую сумму, что у него перехватило дыхание.

– Ты переходишь на более высокий уровень доверия, – объяснил Харви, – а значит, бонусы тоже вырастут. Просмотри выписки по счетам Ксавье за последний месяц, прочти переписку, потом пометь сделку задним числом и сходи купи себе лодку или еще что-нибудь.

– Лодку, – машинально повторил Оскар, глядя на чек.

– Или поезжай в отпуск. Судя по твоему виду, тебе бы не помешало полежать на солнце. Харви с трудом поднялся на ноги. В его теле была тяжесть уже тогда, задолго до конца. Оскар проводил его взглядом, и когда тот ушел, вернулся к файлам Ксавье.

Выписка со счета: 2,92 млрд долларов.

Переписка: письмо Ксавье Алкайтису с просьбой снять со счета 200 млн долларов. Письмо от Алкайтиса с подтверждением снятия 126 млн долларов. Второе письмо от Ксавье с подтверждением получения этой суммы.

Последнее письмо вызвало у Оскара недоумение. Здесь могло быть всего два объяснения: либо Ксавье и Алкайтис поговорили и приняли некое решение, после которого Ксавье передумал и снял только 126 млн долларов, что и отражено в их переписке. Либо Алкайтис остался ему должен, потому что на счетах было недостаточно денег, чтобы выплатить Ксавье всю сумму в 200 млн долларов, и в обмен на благосклонное молчание Ксавье на его счетах больше не должно быть убытков, поэтому и нужно оформить сделку задним числом, о господи, господи, господи.

В призрачной версии своей жизни, той версии, о которой Оскар в последнее время все чаще думал, он закрыл дверь офиса и позвонил в ФБР.

Но в реальности он не стал никому звонить. Он вышел из офиса как в тумане, но едва завернув за угол, понял, что ни к чему себя обманывать: он не испытал никакого потрясения, он знал, что обналичит чек, потому что стал соучастником, мысленно он и так уже был им.

– Ты все знал заранее, – неожиданно для себя забормотал он вслух. – Ничего удивительного. Ты же себя знаешь.

XI

Зима

1.

На следующий день после новогодней вечеринки время в Gradia Building протекало для всех по-разному.

Для Оскара часы сменяли друг друга так стремительно, что ему казалось, будто он находится в постоянном движении, от которого кружилась голова даже за столом. Остаться или сбежать? Еще оставалось время, чтобы покинуть страну, но шансы таяли с каждым часом бездействия. Кофе не особенно помог ему проснуться, и позднее Оскар вспоминал тот день как серию бессвязных вспышек. После полудня он проходил мимо офиса Харви и увидел, как тот что-то строчит в блокноте. Оскар заметил, что лист бумаги плотно исписан, без пробелов между строками.

– Что ты там пишешь?

– О… – протянул Харви, глядя на свою писанину, словно только что ее увидел. Что, за старое? – Ничего такого.

Он продолжил писать, и Оскар подошел к копировальному аппарату – рядом с ним абсолютно неподвижно, уставившись в пустоту, стояла Джоэль. Оскар молча отвернулся и решил воспользоваться другим аппаратом на 18-м этаже. На 18-м, как всегда, кипела жизнь. Там был другой, более радужный мир. С людьми здесь все будет в полном порядке, не правда ли? Насколько он знал, брокерская компания работала по закону, у них не было причин для беспокойства. Будь он хорошим человеком, он бы сейчас порадовался за них, а не чувствовал досаду. От мысли о масштабах соглашения у Оскара перехватило дух. Ему всегда втайне нравилась интрига 17-го этажа, чувство принадлежности к узкому кругу посвященных за гранью общества, возможно, даже за гранью самой реальности: разве в этой грандиозной схеме велика была разница между настоящей сделкой и сделкой, оформленной как настоящая, в безупречно составленных Оскаром отчетах о состоянии счетов? Но здесь, на верхнем этаже, люди ни в чем не были замешаны, тягчайшим нарушением в их мире было разве что расплатиться за обед с друзьями корпоративной кредитной картой, и сейчас он с тоской думал, что хотел бы стать таким же.

Когда он проходил мимо офиса Алкайтиса, дверь была открыта, но Алкайтиса там не было. Двое мужчин в темных костюмах что-то искали на столе, их пальто были небрежно перекинуты через спинку стула для посетителей. Один из них тихо разговаривал по мобильному телефону, слов было не разобрать. Симоне сидела за своим столом рядом с дверью офиса и наблюдала за ними.

– Кто эти люди? – спросил Оскар.

Она подвинулась к нему поближе и прошептала:

– Алкайтиса сегодня утром арестовали. – Оскар почувствовал в ее дыхании запах мятной жвачки.

Он схватился за край стола.

– За что? – с трудом спросил он.

– Говорят, мошенничество с ценными бумагами. Ты знал, что он просил меня уничтожать документы? – спросила она.

– Какие?.. – У Оскара перехватило дыхание, но она, казалось, ничего не замечала.

– Отчеты о счетах, – ответила она. – Служебные записки. Письма. Теперь понятно, почему сюда пришли копы. Погоди. – На ее столе зазвонил телефон. – Офис Джонатана Алкайтиса. – Она слушала, наморщив лоб. – Нет, конечно, нет, я понятия не имею. – Симоне судорожно вдохнула и положила телефонную трубку. Телефон снова зазвонил, потом опять, загорелись индикаторы разных линий. – Он назвал меня сучкой и повесил трубку, – сообщила она Оскару и переключилась на другой звонок, освободив первую линию, по которой тоже сразу начали звонить. – Офис Джонатана Алкайтиса, – ответила она. – Я знаю об этом не больше вас. Мы… я буквально только что узнала. Я знаю. Я… – Она поежилась и осторожно положила трубку на место. Теперь загорелись сразу все шесть линий, и зазвучала какофония из звонков.

– Не отвечай больше, – сказал Оскар. – Ты этого не заслужила.

– Думаю, об этом и так уже сообщили во всех новостях. – Симоне выдернула из розетки телефонный провод, и они молча посмотрели друг на друга.

– Я пойду, – сказал Оскар. Он зашел на 17-й забрать свое пальто. Он был слишком взбудоражен, чтобы стоять и ждать лифт, поэтому решил спуститься по лестнице. Он шел быстро, почти бегом, и чуть не споткнулся о Джоэль, которая сидела в пролете 12-го этажа, вытянув ноги и закрыв глаза.

– Ты умерла? – спросил Оскар.

– Может быть. – Голос Джоэль звучал безжизненно.

– С тобой все в порядке?

– Ты серьезно?

– Я хотел спросить, – пояснил Оскар, – ты просто решила присесть, или у тебя сердечный приступ или что-то вроде того.

– Не думаю, что у меня сердечный приступ.

– Если я оставлю тебя здесь и пойду дальше, ты не спрыгнешь с моста?

– Его арестовали, – сказала Джоэль.

– Да.

– Муж узнает, если еще не узнал, и скажет: «Господи, представляешь, что случилось?», и мне придется или соврать ему в лицо, но это не сработает, потому что он не идиот, или сказать: «Да, дорогой, вообще-то, представляю».

Оскар молчал.

– Ты никогда не задумывался, почему выбрали именно нас? – спросила Джоэль. – На 17-м этаже?

Она все так же сидела с закрытыми глазами. Оскару пришла мысль, что с ней уже могло связаться ФБР и она записывала их разговор. Чего не сделает мать маленьких детей, чтобы избежать тюрьмы?

– Я имею в виду вот что, – продолжила Джоэль, – мне было бы очень интересно узнать твое мнение: как он понял, что мы согласимся? Любой бы согласился, если бы ему дали много денег, или в нас самих были определенные склонности? Может, он посмотрел на меня и подумал: Эта женщина не сильно озабочена моралью, она, наверное, согласится поучаствовать в…

– Мне надо идти, – прервал ее Оскар. – Я себя не очень хорошо чувствую.

Он переступил через ноги Джоэль и побежал дальше, преодолевая один этаж за другим. Что-то кошмарное было в лестничных пролетах небоскреба, в бесконечной спирали из дверей и площадок. Когда Оскар вышел из боковой двери в лобби, вокруг него собралась небольшая толпа, не меньше двух десятков человек, пытавшихся попасть внутрь. У него скрутило живот. Это были инвесторы Алкайтиса. Некоторые из них плакали. Другие вступили в перепалку с охранниками, которые тоже собрались в кучку и выглядели смущенными и растерянными.

– Послушайте, – объяснял один из них, – я вам сочувствую, но нам нельзя никого…

– Ты. – Одна из женщин указала на Оскара. – В какой компании ты работаешь?

– Cantor Fitzgerald, – ответил Оскар. Это было первое название, которое пришло ему в голову.

– Не знал, что здесь есть офисы Cantor Fitzgerald, – сказал кто-то, но Оскар уже вышел на тротуар, где собиралась еще одна толпа: у бордюра припарковались машины, заблокировав движение, сновали люди с камерами, ослеплявшими вспышками света, журналисты обступали каждого, кто выходил из здания.

– Вы работали на Джонатана Алкайтиса? – спросили у него.

– На кого? – переспросил Оскар. – О господи, конечно же, нет.

2.

Оскар прошел мимо Оливии Коллинс, но Алкайтис проводил встречи только на 18-м этаже, и она никогда не бывала на 17-м поэтому не узнала его. Она стояла в лобби вместе с другими инвесторами и пыталась разобраться в новой реальности. Все происходившее вокруг – плачущие инвесторы, репортеры, фургоны новостных каналов, подъезжавшие к зданию, – напоминало дурной сон.

За несколько часов до этого ее разбудил телефонный звонок. «Моника, извини, – сказала она после минутного замешательства, – я спала и не совсем понимаю…» Она замолчала и помрачнела, пытаясь понять, о чем говорит сестра. «Моника, ты что, плачешь?» – спросила она. Она сидела на кровати в своей любимой маленькой квартире, которую снимала по большей части на проценты со вкладов у Алкайтиса, в то время как Моника говорила ей, что никаких вкладов не существовало, и это никак не укладывалось в голове. Оливия медленно встала – от резких движений у нее иногда кружилась голова – и поспешно достала из шкафа непромокаемые сапоги, сумку, которую всегда собиралась вешать на крючок, но никогда этого не делала, и зимнее пальто. «Моника, – оборвала она сестру на полуслове, – я сейчас пойду в его офис и попробую все узнать. Я тебе перезвоню позже».

В такси она накрасила губы яркой помадой и повязала на голову шелковый платок, чтобы придать себе решимости. Она надеялась попасть в офис Джонатана, поговорить с кем-нибудь, но, как выяснилось, была в своем желании не одинока. Рядом с лобби Gradia Building собиралась целая толпа. «Это все мои сбережения, – кричал мужчина в лицо одному из охранников, – вы должны меня пропустить, мне надо хоть с кем-то поговорить, это вопрос жизни и смерти!», но четверо охранников стояли у турникетов и явно не намеревались никого пускать внутрь. Оливия стояла у дверей, с тревогой наблюдая за взбешенной толпой.

– Вы что, не понимаете? – Мужчина обращался к охраннику, на вид совсем молодому, хотя, сказать по правде, теперь большинство людей казались Оливии молодыми. – У меня украли все деньги.

– Я понимаю, сэр, но…

– Успокойтесь, – сказал охранник женщине, говорившей ему что-то прямо в лицо.

– Я не успокоюсь, – ответила она ему, – не надо меня успокаивать.

– Мэм, я сочувствую, но…

– Но что? Но что?

– Что я могу сделать, мэм? Пустить толпу разъяренных людей осаждать восемнадцатый этаж? – Охранник покрылся испариной. – Я просто делаю свою работу. Я делаю свою работу. Отойдите на шаг, пожалуйста.

Оливия подошла поближе, когда другая женщина отступила назад.

– Я подруга мистера Алкайтиса, – сказала она.

– Тогда позвоните в офис, чтобы к вам кто-нибудь спустился, – ответил ей охранник.

Она вновь и вновь набирала номер Алкайтиса, но никто не брал трубку. Какая подлость. Она представила, как они прячутся за закрытыми дверями, слышат звенящий телефон, но не берут трубку. Других номеров она не знала. Она еще долго стояла в лобби посреди человеческого водоворота, заговаривала с другими, и поначалу ее утешало присутствие других людей, которые тоже остались без денег и были в шоке, но спустя какое-то время атмосфера уныния и ярости стала невыносимой, и она поймала такси – последнее такси в обозримом будущем, думала она, глядя на цифры на счетчике, – и вернулась в свою квартирку на окраине.

После кромешного ада в лобби Gradia Building ее дом казался необычайно тихим и спокойным. Оливия закрыла дверь и молча стояла в тишине. Она положила ключи на кухонный стол, села, выпила стакан воды и попыталась примириться с новым положением вещей. После сосредоточенных поисков она нашла последнюю выписку со счета и внимательно ее изучила. До сегодняшнего дня у нее было два источника дохода: инвестиции в фонде Алкайтиса и социальное обеспечение. Глядя на цифры, она решила, что если будет очень экономной, то сможет прожить в своем доме еще два месяца.

3.

На Нью-Йорк уже опустилась тьма, но в Лас-Вегасе было только три часа дня, и Леон Превант, руководитель судоходной компании, который, на свое несчастье, когда-то встретился с Алкайтисом в баре отеля «Кайетт», сидел на совещании, уже давно себя исчерпавшем, но никак не кончавшемся. В его кармане завибрировал телефон.

– Извините, – сказал Леон присутствующим, – срочный звонок. – Хотя и не знал наверняка, срочный ли. Он осознал свою ошибку, когда вышел из кабинета. Леон участвовал в этой конференции уже пятнадцать лет, и на его бейдже по-прежнему было указано название компании, хотя он работал консультантом и его контракт истекал в следующем месяце. Его начальнику велели заморозить контракты с консультантами, «пока дела на горизонте не пойдут на лад», но когда это случится? Леона уволили два года назад, с началом поглощения, и теперь, к концу 2008 года, корабли пересекали океан заполненными только наполовину или даже меньше и могли быть зафрахтованы по цене трети от прошлогодней. Горизонт на суше и на море был затянут облаками и туманом. Иными словами, сейчас было не лучшее время, чтобы остаться без консультаций на совещаниях, пускай даже безжизненных совещаниях, которым пора было закончиться еще двадцать минут назад. Ему звонила бухгалтер. Что бы она ни собиралась ему сообщить, это явно могло подождать, поэтому он перевел звонок на голосовую почту, медленно сосчитал до пяти и вернулся в кабинет, извинившись за отсутствие.

– Все в порядке? – Его начальник Д’Амбросио по-прежнему с мрачным видом изучал отчет, который ему дал Леон.

– Все отлично, спасибо. Если вы успели вникнуть в цифры… – Он надеялся, что все быстро посмотрят на цифры и согласятся обсудить их позже, но совещанию, судя по всему, было суждено длиться вечно.

– Увы, мы успели, – сказал Д’Амбросио. – Просто безумие.

– Что ж. Как видите, перед нами возникла серьезная проблема в виде избытка мощностей.

– Самое мягкое заявление с начала чертова двадцать первого века, – язвительно откликнулся кто-то.

– Разумеется, это коснулось не только нас. Сегодня утром у меня был интересный разговор с другом из CMA. У них простаивают суда рядом с побережьем Малайзии.

– Просто стоят? – Миранда была младшей коллегой Леона в Торонто, а затем в офисе в Нью-Йорке, до того как его перевели в статус консультанта. Теперь она получила бывшую должность Леона, его офис и телефонный номер – все, за исключением его прежней зарплаты.

– Пока да. Просто стоят и пережидают.

– Любопытная мысль, – сказал Д’Амбросио. – Любопытная в том плане, что, наверное, она лучшая среди всех плохих вариантов.

– Тогда у нас получится странная призрачная флотилия. – Это сказал Дэниел Парк, который работал с Леоном в Торонто и теперь возглавлял отдел в Азии. – Так, может, мы просто спишем в утиль пару старых кораблей?

– Мне кажется, это будет гарантированное решение временной проблемы, – сказала Миранда.

– Но этот период спада, – возразил Парк, – этот хаос, назовите как угодно…

– Период затянувшейся неопределенности, – вставил ироничным тоном один из европейских представителей, процитировав утренний доклад. Он был из Германии и появился в компании относительно недавно. Леон не запомнил его имени.

– Да, верно, какие эвфемизмы ни придумывай, такая ситуация может длиться годами. Готовы ли мы несколько лет обслуживать флот невостребованных кораблей у побережья Малайзии?

– Для обслуживания не надо много персонала, – сказал Леон. – Основная часть экипажа, всего несколько человек на борту, чтобы держать суда на плаву.

– Тогда, может быть, мы должны установить временной лимит, – отреагировал немец.

Вильгельм, вспомнил Леон, его звали Вильгельм, но какая у него была фамилия? Его беспокоило, что он не мог ее вспомнить. Раньше он знал всех руководителей старшего звена.

– Может, сейчас мы поставим корабли на якорь и вернемся к этому вопросу через год-два, и если они нам больше не понадобятся, спишем их.

– Звучит как разумное предложение, – сказал Д’Амбросио. – Есть другие идеи, возражения?

– Остается вопрос новых судов «Панамакс», – произнесла Миранда.

Над столом пронесся коллективный вздох. Компания заказала два новых судна в далеком блаженном 2005 году, когда спрос казался бесконечным, они едва с ним справлялись и заключили контракт на покупку судов, оплатили их и два с половиной года ждали, пока их построят. Эти вызывающе ненужные корабли должны были прибыть с судоверфей в Южной Корее через шесть месяцев.

– Мы отправим их прямиком к призрачной флотилии. – Д’Амбросио взглянул на часы. – Джентльмены, Миранда, боюсь, у нас вышло время. Давайте продолжим завтра. Вильгельм, если вы сможете подготовить анализ…

Совещание наконец завершилось, присутствующие разбились на группки или ринулись на уже начавшуюся конференцию. Леон вышел вместе с Дэниелом.

– Ты собираешься на дискуссию о прогнозах развития экономики? – спросил Дэниел.

– Думаю, пропущу. За последние четыре месяца я и так по уши застрял в прогнозах развития экономики.

– Да уж, мы все застряли.

В коридоре было на несколько градусов холоднее, чем в конференц-зале; кондиционеры в Лас-Вегасе нагоняли зимнюю стужу. Двое молодых сотрудников отеля отмывали грязные кружки от кофе и выпечки.

– Я позвоню жене, – сказал Дэниел. – Встретимся после обеда?

– С удовольствием.

Было приятно немного побыть в одиночестве, не слышать банальных восклицаний об экономическом коллапсе и не вступать в истерические разговоры о перспективах в сфере перевозок. Леон налил себе кофе с ароматом фундука и вышел в холл.

Миранда ушла с совещания раньше, чем он, и теперь сидела чуть поодаль на диване и что-то писала в блокноте. Скорее не писала, а делала наброски, судя по движениям руки, за которыми он с интересом наблюдал. Она начала свою карьеру в компании с позиции его помощника по административным вопросам, и теперь в это с трудом верилось. Он кашлянул, и она перевернула страницу и положила блокнот на кофейный столик, чтобы он не увидел, чем она занималась. Она делала так уже не меньше сотни раз, и он предпочитал ее не расспрашивать. Леон всегда с уважением относился к чужому личному пространству.

– Вы тоже пропускаете дискуссию об экономических прогнозах, – заметила она.

– Вся эта конференция – и так сплошная дискуссия об экономических прогнозах. Я решил, что кофе важнее.

– Мне нравятся ваши приоритеты. Кстати, интересная идея насчет стоянки кораблей у побережья Малайзии.

– Вы не против, если мы поговорим о чем угодно, кроме экономического кризиса? – спросил он.

– Вовсе нет. Я подумываю сочинить какой-нибудь повод и уйти завтра пораньше.

– Как, вы разве не наслаждаетесь атмосферой еле сдерживаемой паники?

– Катастрофы утомляют. Вам не кажется? Да, сначала все очень драматично: «Господи, экономика разваливается, из моего банка изъяли все вклады, он рухнул буквально за день, его поглотил JPMorgan Chase», и так продолжается и дальше, каждую неделю что-нибудь разваливается, и в какой-то момент…

– Я понимаю, о чем вы говорите, – сказал Леон. – Лично меня настораживает удивление, с которым вокруг говорят о кризисе в индустрии, все как будто шокированы.

– Да, все так, сегодня один из наших коллег, не буду называть имен, отвел меня в сторону и сказал: «Я просто не могу поверить, что происходит с нашей отраслью, а ты?» Я пытаюсь быть терпеливой с такими людьми, правда пытаюсь, но я не выдержала и спросила: что тебя так сильно удивляет? Давай разберемся. Во что именно ты не можешь поверить? В то, что люди не хотят покупать товары, когда экономика рушится, или в то, что люди не хотят перевозить товары, которые никто не покупает?

– Предсказуемый итог и так далее. – Внезапно Леон вспомнил, что ему звонила бухгалтер, и машинально проверил телефон. Она снова звонила десять минут назад. – Извините, – сказал он, – видимо, мне придется перезвонить.

– Если меня не будет за обедом, значит, мне удалось сбежать.

– Буду мысленно за вас болеть, – сказал он, поднимаясь с дивана, и побрел к стеклянной стене холла навстречу телефонному звонку, который разделит его жизнь на до и после.

– Я думаю, вы еще не слышали новости, – сказала бухгалтер, – иначе вы бы мне уже позвонили.

– Какие новости? Что случилось?

– Так вы не слышали?

– Судя по всему, нет.

Она никогда ему не нравилась. «Немного похожа на робота, – вспомнил он слова Миранды, когда попросил ее порекомендовать ему бухгалтера, – но лучший специалист из тех, с кем я работала. Она рассматривает ситуацию со всех сторон». Только вот какой смысл был в том, чтобы нанимать лучшего бухгалтера и в итоге проигнорировать ее советы и хранить все свои сбережения в одном-единственном инвестиционном фонде?

– Леон, – она заговорила совсем не как робот, а как глубоко потрясенный человек; неожиданно он понял, что она передавала ему новость, которую ей совершенно не хотелось ему сообщать, – Алкайтиса сегодня утром арестовали.

– Что? – Он неуклюже плюхнулся на ближайший диван и уперся взглядом в насыпь за стеклом, красный гравий с вкраплениями кактусов под ослепительно-голубым небом. – Прости, вы сказали… что?

– Об этом говорят во всех новостях, – продолжила она. – Он был аферистом. Все это было мошенничеством.

– Все это… вы о чем?

– Это было мошенничество, – сказала бухгалтер.

– Что вы имеете в виду? Все деньги, которые я инвестировал, то есть они?..

– Леон, мне жаль, но ваши деньги не инвестировали.

– Не может быть. Мне выплачивали огромные проценты, мы жили на них, мы…

– Леон.

– Я не понимаю, – сказал он. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Я говорю о том, что Алкайтис построил финансовую пирамиду, – объяснила она. – Он не инвестировал деньги, которые вы ему перевели. Он их украл. Отчеты о ваших счетах подделывали.

– Что это значит? – спросил он, хотя заранее знал ответ.

– Ваших денег больше нет, – осторожно сказала она.

– Всех?

– Леон, они были фикцией. Все было фикцией. И проценты… – Она не стала добавлять «я вам говорила, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой», потому что в этом не было нужды. Они оба помнили тот разговор. Как он мог быть настолько глуп? Он уставился в небо, чувствуя, как в груди сперло дыхание. Он не помнил, как именно закончил разговор с бухгалтером, но, очевидно, уже положил трубку, потому что теперь читал в телефоне новости об утреннем аресте Алкайтиса в его доме в Гринвиче, о крахе схемы Понци, когда слишком много инвесторов решили отозвать вклады, о грядущих новых арестах, о расследовании КЦБ и ФБР, а где-то в пучине тем временем потонули пенсионные накопления Леона, или, вернее сказать, призрак его накоплений рассеялся как дым.

– Это не катастрофа, – бормотал он себе под нос. Время снова совершило скачок; теперь он не смотрел в телефон, а стоял у стеклянной стены. Судя по всему, дискуссия об экономических прогнозах закончилась: его коллеги вывалились в коридор и стали осаждать кофемашины, их голоса слились в один гул. Ему надо было уйти. Он пересек равнины из серых ковров и спустился вниз на эскалаторе, прошел через нижний холл, мимо казино, пока не выбрался наружу, в разреженный воздух зимней пустыни. На тротуаре толпились люди и медленно передвигались туристы. Почему конференцию руководителей судоходной отрасли проводили в городе-пустыне? Потому что в Лас-Вегасе можно было дешево снять номер в отеле. Потому что пустыня – это море. «Это не катастрофа, – твердил он про себя, – мы не останемся в нищете». Он мог сказать, что его ограбили, и был бы в целом прав, но, с другой стороны, дело обстояло так: он встретил Алкайтиса в баре отеля, Алкайтис объяснил ему инвестиционную схему, Леон ее не понял, но все равно отдал Алкайтису свои сбережения. Он не стал настаивать на подробных объяснениях. Таков характерный изъян рода человеческого: мы готовы рисковать чем угодно, только бы не показаться глупыми. Казалось, в стратегии есть определенная логика, пускай даже точная схема действий – опционы «пут» и «колл», удержание позиции, конверсия – ускользала от его понимания. «Послушайте, – сказал Алкайтис своим самым теплым и располагающим тоном, – я бы мог все очень подробно объяснить, но я думаю, вы поняли суть, к тому же прибыль говорит сама за себя». Действительно, Леон и сам видел ровную колонку цифр, которая будто взывала к его потаенной жажде вселенского порядка.

Мимо прошла пара танцовщиц, девушки лет восемнадцати-девятнадцати в одинаковых костюмах, с тяжелыми шлемами из перьев в руках и уставшими лицами под толстым слоем косметики. Не настоящие танцовщицы, просто девушки, которые позировали с туристами на улице за деньги. Он прошел мимо мужчин и женщин средних лет в красных футболках с надписью «Девушки в номере через 20 минут», которые раздавали листовки, – вероятно, в них содержалась точно такая же информация. У них был отрешенный взгляд, и они выглядели потрепанными жизнью – хотя, возможно, Леону показалось? Он был уверен, что ему не показалось. Он вошел в лобби первого попавшегося отеля, только бы не идти по тротуару. Он подумал о тех девушках: если их можно было вызвать за двадцать минут, наверное, они уже стояли где-то здесь, на улице, и ждали. В голове у него возникла картина: девушки сидят в номере отеля, воздух пропах сигаретным дымом и духами, они уставились в телефоны, нюхают кокаин в ванной, обсуждают вопросы, которые обычно обсуждают «девушки за двадцать минут», ждут, считают часы и деньги, надеются, что новый клиент не будет психопатом. От подобных мыслей ему стало очень грустно. Он мог прожить и без пенсионных накоплений. В его стране никто никогда не умирает от голода. Просто один образ будущего только что растворился, и на смену ему пришел другой. Он все еще был здоров. Они могли продать дом. Он нашел мягкую скамейку вдалеке от людей, рядом со входом в казино при отеле, и позвонил жене.

– Я видела новости, – сказала она еще до того, как Леон успел открыть рот. В ее голосе слышался невыразимый страх. – Насколько все плохо, Ле?

– Это катастрофа, Мари. – Он обнаружил, что плачет, впервые за последние десять с лишним лет. – Мне так жаль, дорогая, мне ужасно жаль, это полнейшая катастрофа.

4.

В тот вечер на телеканале CNN выступала Элла Касперски. Оливия и Леон смотрели этот выпуск: Оливия в квартире своей сестры в Нью-Йорке, а Леон в номере отеля в Лас-Вегасе. «Конечно, я допускала, что прибыль могла быть законной, Марк, – говорила она интервьюеру, – но в таком случае это был бы первый законный фонд в истории, прибыль в котором можно изобразить в виде почти идеального угла в 45 градусов, так что вы должны понять мой скепсис».

Оскар и Джоэль смотрели передачу в баре в Мидтаун. Они годами утешали себя, называя Касперски маргиналкой, но в то же время понимали, что она всецело права в своих подозрениях насчет управления активами Алкайтиса, и Оскар читал яростные и обескураживающе точные записи в ее блоге.

«Меня совсем не радует, что я оказалась права», – говорила она теперь, элегантная и безупречно выглядящая, в студии CNN. Она рассказывала о том, как познакомилась с Алкайтисом в лобби отеля, как провела расследование и пришла к выводу, что прибыль была фальшивой, связалась с КЦБ, но те настолько вопиюще провалили расследование, что теперь зашла речь о расследовании в конгрессе; годами пыталась предать эту историю огласке, но ее считали чокнутой – и даже теперь, когда Оскар знал, что все это правда и что Касперски во всем права, ему хотелось швырнуть в экран ботинок. Почему люди, которые оказались правы, так часто раздражают?

– Она просто светится от счастья, – сказала Джоэль. – Она счастлива от того, что была права.

5.

Утром инвесторы снова собрались у Gradia Building. Харви выключил телефон и ни с кем не разговаривал и с удивлением обнаружил, что уже в половину восьмого утра на улице собирались люди, дюжина из них безнадежно сбилась в кучку на дальней стороне тротуара, куда их оттеснила охрана вокруг здания. Он попытался прокрасться внутрь, ни на кого не глядя, но одна женщина обратилась к нему и дотронулась до его руки.

– Харви.

– Оливия.

Он несколько раз видел ее в офисе Алкайтиса. На ней было белое пальто и желтый шарф, и на фоне беспощадной серости Манхэттена в декабре она напоминала нарцисс.

– Ты ведь с ним работал, да?

В его поле зрения ворвался еще один инвестор, мужчина с красным лицом и ужасом в глазах.

– С Алкайтисом?

Харви уставился на Оливию, а она уставилась на Харви. Ему хотелось оказаться с ней наедине и во всем признаться без лишних людей, которые столпились вокруг.

– Харви, – спросила она, – это правда? Ты знал?

К ним подошел еще один инвестор, нет, уже двое, разгневанных людей становилось все больше, и они подступали все ближе, Оливия сияла в своем белом пальто посреди типичных для нью-йоркской зимы черных и серых фигур; они напирали на него, дыша страхом и недавно выпитым кофе. Харви стал бояться за свою жизнь. Их будет очень легко понять, подумал он, если они сейчас поднимут его и швырнут под колеса машин. Похоже, они и в самом деле хотели это сделать. Он был крепкого телосложения, но вшестером они бы с ним управились. Проезжая часть была совсем рядом.

– Мне надо подняться наверх и посмотреть, что там происходит, – сказал он.

– О, ты никуда не пойдешь, – сказал один из них, – пока не скажешь нам…

Но неожиданно для всех он пустился бежать, как испуганная лошадь, чтобы никто не успел его схватить, прежде чем он сорвется с места. Когда он в последний раз бегал? Уже много лет назад. Он даже не представлял, насколько быстро может бежать. Вот он уже в лобби. Он приложил свою карту и прошел через турникет, пока люди стояли на тротуаре и ошарашенно наблюдали за ним. Однако он был в ужасной форме и теперь еле дышал. Кажется, он потянул лодыжку или сразу обе лодыжки. В тюрьме, решил Харви, он будет постоянно тренироваться, отжиматься в камере, поднимать гантели и бегать во дворе. Когда он добрался до 17-го, то увидел, что дверь в офис была открыта. У входа стоял полицейский. Люди в кабинете сначала показались ему массой неразличимых теней: темные костюмы, темные куртки с надписью ФБР или «подкрепление» на спине.

В жизни случаются моменты, когда нужно проявить храбрость. Харви не развернулся обратно к лифту, не сел в такси до аэропорта, чтобы уехать из страны, хотя у него по-прежнему был с собой паспорт. Он вошел в самое сердце пчелиного улья и представился.

С утра офис Харви заполнили агенты ФБР и представители КЦБ, и некоторые из них очень хотели с ним поговорить; почему бы ему не собраться с мыслями, пока все усядутся в конференц-зале, сказали они ему.

– Мне просто нужно кое-что достать из стола, – попросил Харви.

Они ответили, что могут сами достать то, что ему нужно, вероятно, опасаясь, что он прячет оружие.

– Если вы посмотрите в верхнем левом ящике, – сказал Харви, – под файлами, там будет блокнот с моими записями. Несколько страниц. Думаю, они вас заинтересуют. – Он проследовал мимо них в конференц-зал.

Оскар пошел за ним.

– Что там? – спросил он, побелев.

– Ты знаешь, что там, – ответил Харви. Оскар выглядел так, словно вот-вот упадет в обморок, но Харви на удивление был спокоен. Все казалось ему нереальным. Оскар написал сообщение Джоэль, и она не пришла. Она заехала за детьми в школу, забрала их с уроков посреди утра, отвезла в магазин игрушек F. A. O. Schwarz и с улыбкой во все лицо сообщила, что купит им все, что они пожелают, но младший неожиданно расплакался, потому что такое предложение явно означало что-то неладное. Дети Джоэль вспоминали тот день как долгую утомительную беготню по холодному Манхэттену между магазинами игрушек, автоматами с горячим шоколадом и Детским музеем. Их мать все твердила: «Здесь так весело, да?», но глаза у нее слезились, и она то пыталась их развлекать, то куда-то пропадала с телефоном в руках.

«Мы навсегда запомним этот день, правда?» – сказала она по дороге домой в Скарсдейл. Машина еле двигалась в плотном послеобеденном потоке. «Да», – ответили ей дети, но позже на их воспоминания наложились письма матери из тюрьмы: как здорово мы повеселились в тот день, писала она, помните магазин игрушек, гигантского мягкого жирафа, горячий шоколад, я так рада, что мы с вами провели вместе тот день, а помните чудесную выставку в музее – и дети недоумевали, потому что им запомнились главным образом холод, промокшие ноги, чувство неловкости, серый Манхэттен под зимним дождем и жираф, который волочился по лужам, пока они тащили его до машины.

Когда Джоэль купила своим детям жирафа, Рон уже ушел. Он незаметно покинул здание в полдень, чтобы встретиться с юристом, и тот посоветовал ему не возвращаться. Харви все еще допрашивали в конференц-зале. Оскар играл в «Солитер» на своем компьютере, с которого скопировали данные и отключили от интернета и внутренней сети, пока следователи изучали шкафы с документами. Энрико был в доме своей тети в Мехико. Он убил пару часов на поиски старого паспорта покойной двоюродной сестры в шкафу, и теперь они сидели с тетей на террасе и молча курили. Энрико периодически заглядывал в телефон, отслеживая новости об аресте Алкайтиса, и с удивлением обнаружил, что никогда еще не чувствовал себя таким несвободным.

Оскар вышел из здания последним. Весь день он как мог изображал растерянность, отсылал следователей к разным местам, где хранились файлы, попутно спрашивал, что происходит, и старался выглядеть беспомощным, пытаясь не выдать ничего лишнего. Его утомило разыгрывать спектакль. В лифте, приехавшем с 18-го этажа, стояла Симоне с коробкой.

– Безумный день, – сказал Оскар, зайдя в лифт.

Она кивнула.

– Что в коробке?

– Кое-какие личные вещи со стола Клэр Алкайтис. Она попросила меня их забрать.

Он увидел хрустальную статуэтку, рамку с фотографией Клэр и ее семьи и несколько книг. Детям на снимке было на вид не больше шести-семи лет. Оскар отвел глаза. В призрачной версии жизни, в параллельной реальности, в которой он позвонил в ФБР одиннадцать-двенадцать лет назад, дети были избавлены от всего происходящего; в той жизни Клэр Алкайтис была подростком, когда ее отца арестовали, но все-таки это не то же самое, что оказаться замешанной в уголовное дело, будучи вице-президентом одной из компаний отца, и попасть в заголовки газет; в той призрачной жизни у Клэр Алкайтис и ее детей все было хорошо.

– Не хочешь выпить чего-нибудь? – спросил он Симоне.

– Нет, – ответила она.

– Точно?

– Скажу так, ты последний человек, с которым я бы хотела выпить.

– Ясно, я понял. Ты могла бы просто сказать нет.

– Я так и сказала.

Двери лифта открылись в лобби, и она ушла. Толпа инвесторов сократилась до шести-семи человек на тротуаре, никто не плакал, но все по-прежнему были в шоке и не сводили глаз с Gradia Building и всех, кто выходил из здания. Симоне прошагала мимо, не глядя на них, и исчезла в черном джипе, припаркованном у тротуара.

Клэр Алкайтис была на заднем сиденье.

– Спасибо, – сказала она, – я вам очень признательна. – Она говорила почти шепотом. Она взяла у Симоне коробку, изучила фотографию – артефакт только что погибшей цивилизации – и окинула отсутствующим взглядом книги. Затем она немного опустила стекло и выбросила хрустальную фигурку. Она с мелодичным звоном упала на дорогу. – Подарок отца, – объяснила Клэр. Водитель старался не встречаться с ней глазами в зеркале заднего вида. – Симоне, где вы живете?

– Ист-Уильямсберг.

– Хорошо. Аарон, довезешь нас до Ист-Уильямсберга?

– Конечно, назовете точный адрес?

Симоне назвала ему адрес.

– А вам не нужно домой? – спросила она Клэр, когда та снова закрыла глаза.

– Дом сейчас последнее место, где бы мне хотелось оказаться.

Спустя секунду молчания машина двинулась на юг к Уильямсбургскому мосту. На улице пошел снег. Симоне жила в Нью-Йорке полгода и теперь начинала понимать, почему люди здесь так сильно устают. Она видела в метро изнуренных пассажиров, которые допоздна задержались на работе, были выжаты как лимон и сидели в поезде с закрытыми глазами. Симоне они всегда казались жителями отдельного города, но пропасть между их городом и ее собственной жизнью начинала сокращаться.

– Сколько людей знали? – спросила наконец Симоне. Они проезжали через Ист-Виллидж.

– Думаю, весь отдел управления активами. Все, кто работал на семнадцатом этаже. – Клэр не открывала глаза. Симоне подумала, что она приняла успокоительное.

– Все? Оскар, Энрико, Харви?..

– Получается, только этим весь этаж и занимался – проводил мошеннические сделки.

– Кто-нибудь еще знал? На восемнадцатом?

– Не знаю. Не думаю. Эти компании всегда работали абсолютно независимо друг от друга. Пока еще многое неясно.

Машина с грохотом пересекала Уильямсбургский мост, и Симоне завороженно смотрела на неистово кружившийся за окном снег.

– Как же вам повезло, – произнесла Клэр.

– Что-то я не чувствую, что мне повезло.

– Знаете, какая вы?

– Безработная?

– Это временное состояние. Знаете, что останется с вами навсегда? Вы будете человеком с отличной историей для вечеринки с коктейлями. Через десять, двадцать лет вы будете стоять на вечеринке с бокалом мартини, вокруг соберутся люди, и вы им расскажете: «Вы знаете, что я работала на Джонатана Алкайтиса?» – Голос Клэр надломился, когда она упомянула имя отца. – Вы выйдете из этой ситуации незапятнанной.

Симоне не знала, что ответить.

– 1/70 Грэхем-Авеню, – сказал водитель.

– Хорошо, – сказала Симоне, – я выхожу. С вами все хорошо?

– Нет, – сонно ответила Клэр.

Симоне посмотрела на водителя, и он пожал плечами.

– Что ж, ладно, спасибо, что подвезли.

Она оставила Клэр в джипе и прошла через железные ворота, потом миновала парадную и попала в тускло освещенный, вечно грязный холл. Над лестницей раздражающе мигала лампочка. Ее соседка Ясмин была на кухне, ела лапшу рамэн и что-то читала на ноутбуке.

– Как все прошло? – спросила Ясмин.

– Я максимально неловко проехалась на машине вместе с Клэр Алкайтис.

– Это его жена?

– Дочь.

– И какая она?

– Как будто приняла тройную дозу снотворного, – ответила Симоне. – И еще слегка враждебная. Мол, «ты вынесешь из этого историю для коктейльных вечеринок. Через двадцать лет будешь рассказывать про нее за бокалом мартини».

– Но вообще-то она права, – возразила Ясмин. – Если посмотреть объективно. Через двадцать лет ты правда будешь рассказывать эту историю на вечеринках с коктейлями.

Оскар вышел из Gradia Building, когда началась снежная буря, и на него посыпались первые легкие хлопья снега. Он не замечал детективов, пока они не приблизились к нему почти вплотную, в квартале от офиса. Их было двое – мужчина и женщина со сверкающими бейджами вышли из машины без номеров, которая плавно остановилась у пожарного гидранта.

– Оскар Новак?

В параллельной версии событий он бы убежал, а в призрачной жизни, жизни честного человека без схемы Понци, его бы и вовсе там не было. Но в реальности Оскар остановился и, стоя на тротуаре под первым зимним снегом, за секунду до того, как на него впервые надели наручники, неожиданно для себя почувствовал облегчение.

– ФБР, – представилась женщина. – Я детектив Дэвис, а это детектив Ихара. Позже он понял, что они проявили к нему сочувствие; они наверняка следили за ним с того момента, как он вышел из Gradia Building, но решили подождать, пока он скроется из поля зрения инвесторов и репортеров.

– Вы арестованы, – мягко сказал детектив Ихара. Пара прохожих украдкой бросили на него взгляд или открыто на него уставились, но все старались держаться от него подальше. Детективы проговаривали стандартные фразы: «У вас есть право хранить молчание, все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде, у вас есть право на адвоката», и Оскар стоял молча, безропотно протянув руки для наручников, пока на его лицо падал снег, а в других районах города и пригородах арестовывали всех остальных.

6.

Шесть месяцев спустя, на вынесении приговора, адвокат Алкайтиса просил судью проявить снисхождение по соображениям гуманности. «Будем честны с собой, – сказал адвокат, – кто из нас никогда не совершал ошибок?» Неудачный ход, Оливия это сразу поняла. Судья скептически посмотрел на адвоката, словно говоря: да, бесспорно, все совершают ошибки, например, забывают оплатить счет за телефон, оставляют на пару часов включенной духовку после обеда или вносят неправильные цифры в таблицу. Но больше десяти лет заниматься мошеннической схемой с миллиардами долларов – немного другое дело.

Понимал ли сам адвокат, что совершил оплошность? С виду было не определить. Вир Сети был элегантным, дорого одетым мужчиной с сединой и манерами харизматичного человека. Мужчина, сидевший рядом с Оливией, – еще один инвестор, бывший зубной врач, которого трясло от гнева, когда он говорил о мошенничестве, – сообщил, что Алкайтис нанял одного из самых дорогих адвокатов в городе, но Клэр он показался не слишком убедительным. Он сделал неудачный ход, но упрямо развивал свою мысль, как безрассудный мальчишка, который в полночь пробирается сквозь лесную чащу: жила-была одна семья, Джонатан и Сюзанна и их дочь Клэр (к слову, где была Клэр? Оливия посетила уже три заседания и ни разу ее не видела). Они жили в маленьком домике в забытом богом пригороде, потом переехали в дом побольше, Джонатан работал с утра до вечера, Сюзанна тоже подрабатывала; ненадолго ездили летом на дешевые курорты, до которых можно было добраться на машине, проводили Рождество с ее родственниками в Вирджинии или с его семьей в округе Уэстчестер, пытались открыть свой бизнес, дела пошли в гору, Клэр отучилась в Колумбийском университете и устроилась в брокерскую компанию отца – законопослушную компанию, подчеркнул Сети, компанию, которая не была замешана ни в каких преступлениях, – а потом у Сюзанны диагностировали агрессивную форму рака.

«Я не хочу сказать, что все это оправдывает действия моего подзащитного, – сказал адвокат. – Но я прожил со своей женой тридцать пять лет и как муж могу представить, что пережила эта семья». На заседание пришла Винсент, что было довольно смелым поступком с ее стороны, подумала Оливия. Она неподвижно сидела в сером костюме в ряду выше на другой стороне зала.

«И хотя никакое горе не способно оправдать его действия, именно в тот период, – продолжал защитник, – начала действовать мошенническая схема». Казалось, он пытался создать впечатление, будто схема Понци случилась сама собой, как погодное явление, а не была спланированным и трезво рассчитанным преступлением при посредничестве специально нанятого персонала. (Если бы только здесь был этот персонал! Оливии хотелось лично их уничтожить. Она бы начала с Харви Александра. Он бы умолял. Она бы не знала пощады.) Судья стал что-то писать. Сети продолжал рассуждать о больницах, операциях, химиотерапии, Алкайтисе, который неделями не появлялся в офисе, забросил дела и не уследил за тем, что происходило на работе. Он вложил кучу денег в интернет-стартапы и оказался на мели, когда пузырь доткомов лопнул. Уже тогда появились признаки грядущего взрыва технопузыря, но он был поглощен мыслями о болезни жены и не успел отреагировать.

«И как раз в этот момент, – подчеркнул адвокат, – мой подзащитный совершил роковую ошибку». Сколько раз он собирался повторить в своей речи слово «ошибка»? Видел ли судья его стратегию насквозь, как видела ее Оливия? Она не могла понять. Судья казался бесстрастным. «Мой подзащитный понес убытки, но подумал: ничего, я смогу все исправить. Он допустил ужасную, ужасную оплошность в своих суждениях, ужасную ошибку. Он решил покрыть свои убытки за счет средств новых инвесторов. Он был в растерянности. Он думал, что сможет восполнить потери за пару месяцев и никто об этом не узнает. Почему он пошел на это? Почему он совершил такую ошибку?» Пауза для драматического эффекта. Виру Сети поручили невыполнимую задачу. Он справлялся с ней как мог.

«Я полагаю, ваша честь, что в данном случае причина в страхе. В жизни каждого человека случаются моменты, когда его охватывает ужас. Мой подзащитный потерял жену. Он был в отчаянии. Все, что у него осталось, – это его работа, его бизнес. И он начал мошенническую схему, эту страшную ошибку, потому что не мог потерять еще и работу – единственное, что у него осталось». Не слишком лестные слова для Клэр, подумала Оливия. Возможно, ей стоило выучиться на юриста, как ее сестра Моника. Ей показалось, что даже она справилась бы лучше, чем этот мужчина. В зале суда было душно. Оливия на миг погрузилась в забытье и вспомнила тот день в студии в Сохо, когда они сидели с Ренатой на диване во время жуткого ливня в августе, отдыхали от работы над картиной, слушали шум дождя и пили вино, и Рената сказала: «Я бы не смогла работать на обычной работе, даже если бы захотела». Ее слова прозвучали так, будто она хотела убедить себя саму, вероятно, именно поэтому Оливия их запомнила. Ренаты не стало в 1972-м, когда зависимость взяла над ней верх. Или в 1973-м? Нет, точно в 1972-м: Оливия помнила, как смотрела репортажи об Уотергейтском скандале и задавалась вопросом, что бы сказала Рената, будь она жива, Рената, сбежавшая из пригорода в Мэриленде от отца-политика и матери – тайной алкоголички, Рената, которая делала вид, что ей наплевать на реальный мир, но всегда следила за политическими событиями.

Тем временем Вир Сети продолжал свою речь в зале суда. «Глядя на моего подзащитного, – говорил он, – вы не увидите злого человека. Вы видите глубоко несовершенного человека, которому не хватило смелости в решающий момент, когда он понял, что не сможет покрыть убытки. Вы видите достойного человека, который совершил ошибку».

Невозможно было не заметить, что, когда Сети поблагодарил судью за внимание и вернулся на свое место за столом, государственные адвокаты ухмылялись и качали головой. Алкайтис старательно делал пометки в блокноте. Сети и двое его младших помощников-юристов переговаривались между собой и шуршали бумагами, стараясь ни на кого не смотреть, особенно на судью. Судья поднялся из-за стола, за которым сидела сторона обвинения, судья застегнул свой пиджак, судья начал речь, едва скрывая презрение и стремясь уложиться в график после затянутого выступления защиты. Любопытно, отметил судья, что схема Понци начала работу во время краха доткомов, хотя один из сотрудников Алкайтиса, Харви Александр, признался, что участвовал в схеме еще с конца 70-х. Мысли Оливии блуждали. Она плохо спала прошлой ночью. Она переехала из съемной квартиры к сестре Монике, и ей было некомфортно в комнате для гостей. Был ли смысл оставаться на заседании и выслушивать дальше эти речи?

Но Оливия осталась до конца. Приговор прозвучал как сказочный зачин: жил на свете человек, запертый в замке на сто семьдесят лет.

Было слышно, как вся аудитория резко выдохнула. Сто семьдесят лет, воскликнули в зале. Кто-то тихо присвистнул. Раздались приглушенные аплодисменты. Оливия сидела не шелохнувшись и не чувствовала ровным счетом ничего.

Она шла сюда на рассвете с ощущением, будто направляется на важную миссию, но после вынесения приговора почти пожалела, что не осталась дома. Трудно было рассчитывать на более суровое наказание, но, как ни странно, после суда с ней осталось лишь чувство неудовлетворенности. Она незаметно покинула здание и стала блуждать по улицам. На ней словно был плащ-невидимка, и сейчас ее это вполне устраивало. Ей было нехорошо. Раньше духота в Нью-Йорке ей не мешала, но былые времена прошли. Вокруг других инвесторов столпились журналисты. «Послушайте, это на самом деле ничего не меняет», – сказал репортерам зубной врач. Он прав, подумала Оливия. Джонатан проведет остаток жизни в тюрьме, а она так и останется в гостевой комнате своей сестры. Она добралась до жилого района в раскаленном от жары вагоне метро и смотрела на раскинувшийся вокруг город, бесстрастный и ни на миг не замедляющий свое суетливое движение. Когда она утром ехала в деловую часть города, ей казалось, что она станет свидетелем исторического события, но оставит ли Джонатан Алкайтис след в истории? Еще одна пустышка времен краха и распада, создатель поразительно примитивной схемы, которая продержалась несколько лет и рухнула. Жара была невыносимой. Метро переполнено. Когда она наконец оказалась в Верхнем Ист-Сайде, в нескольких кварталах от квартиры сестры, ей пришлось идти очень медленно, чтобы не потерять сознание. Навстречу ей шел мужчина и чуть не врезался в нее; он насупился и едва успел отступить с таким видом, будто она сама была виновата.

«Это формальность, – сказал судья, – но я обязан в рамках процедуры добавить срок освобождения под надзор после отбывания наказания». Сюжет для истории про призраков: над одним человеком три года вели надзор после того, как он отбыл 170 лет в тюрьме. И еще один сюжет про призраков: одна женщина брела по улицам Нью-Йорка, никем не замеченная, пока не растворилась в толпе и в жарком воздухе.

XII

Антижизнь

Однажды утром в ФИУ «Флоренс Медиум 1» Алкайтис вышел во двор и увидел в толпе вспышку цвета. Красный цвет, но разве возможно? Здесь запрещен красный цвет. Не просто красный, а деловой костюм красного цвета, каких он не встречал на женщинах с начала 90-х, в лучшем случае середины 90-х; огненно-красный, с огромными накладными плечами. Женщина в костюме необычайно быстро движется, всего за пару шагов она пересекает двор, встает рядом и смотрит на него.

– Мадам Бертолли, – тихо произнес он, стараясь не выдать себя.

– Ты что-то сказал? – спросил у него стоявший рядом заключенный.

– Нет, ничего.

Очевидно, Иветт Бертолли не могла здесь оказаться, потому что это невозможно и потому что ее бы заметили остальные. И все-таки она здесь. Она медленно обходит двор по кругу, периодически мерцая. На вид она гораздо моложе, чем в день их последней встречи. Возможно, в этом самом костюме она была, когда он с ней познакомился – то ли в 1986 году, то ли в 1987-м. Они обедали в Париже. Она только начала работать консультантом в области инвестиций и дала его контакты нескольким богатым французам и итальянцам из числа своих клиентов. На момент ареста Алкайтиса ее клиенты вложили в схему Понци в общей сложности 320 миллионов долларов. Иветт Бертолли скончалась от сердечного приступа в тот же день.

Теперь она кружила по двору и не сводила глаз с Алкайтиса. Он закрыл глаза и ущипнул себя, надеясь на избавление, но час спустя она по-прежнему была там и переговаривалась под деревом с Файзалем.

– Я бы хотела узнать побольше о ваших сотрудниках, – сказала журналистка Джули Фримен во время одной из встреч.

– Они были хорошими людьми, – ответил он. – Преданными.

– Интересно, что вы считаете их хорошими людьми, хотя они участвовали в преступлении.

– Нет, я сам во всем виноват. – Он решил настаивать на такой версии до конца жизни, хотя трое из пяти его сотрудников в отделе управления активами тоже были осуждены. Он уловил в ее жестах легкое раздражение, когда она делала пометки в блокноте.

– Вы, наверное, слышали, что Ленни Ксавье проиграл апелляцию, – сообщила она. – Виновен в девяти эпизодах, все связаны со схемой Понци.

– Я бы предпочел не говорить о нем, – сказал Алкайтис.

– Тогда давайте сменим тему. Я бы хотела задать вам вопрос по поводу того, что сказал в суде один из ваших сотрудников. На перекрестном допросе Оскара Новака спросили про историю поиска на его компьютере, и он ответил, цитирую: «Можно одновременно что-то знать и не знать».

– А что было не так с его историей поиска? – Алкайтис не слишком часто задумывался об Оскаре и всех остальных. Он годами платил им зарплату. Они могли уйти в любой момент.

– Он провел девять с половиной часов, изучая требования к виду на жительство в странах, у которых нет договора об экстрадиции с США, – ответила Фримен.

– Ох. Бедняга. – Оскар навсегда остался в его памяти девятнадцатилетним студентом, который вылетел из колледжа и явился на собеседование в мешковатом костюме. – Добром для него это вряд ли кончилось.

– Так и есть.

Он помолчал, но не стал ничего спрашивать. В действительности ему не особенно интересно, что случилось с Оскаром, в какую тюрьму его посадили и на какой срок.

– В общем, – продолжила она, – мне интересно, что вы думаете по поводу высказывания о том, что можно что-то одновременно знать и не знать.

– Занятная мысль, Джули. Я подумаю.

В этих словах и вправду что-то есть, размышлял он позже, стоя в очереди за обедом. Можно осознавать, что ты преступник, лжец, аморальный человек, и вместе с тем не знать, точнее, ощущать, что не заслужил наказания, что, вопреки сухим фактам, все же заслуживаешь человеческого тепла и особого отношения к себе. Можно знать, что ты виновен в серьезном преступлении, что украл огромную сумму денег у множества людей и часть из них потерпели полный крах, часть покончили с собой, можно все это знать и тем не менее чувствовать, что твой приговор несправедливо жесток.

В перерывах между визитами Фримен Алкайтис мысленно возвращается к истории поиска на компьютере Оскара. Горько думать, как парнишка ищет в интернете страны без соглашения об экстрадиции и строит в голове планы, которые ни за что не решится осуществить. Другое дело – Энрико, он остался на свободе.

Он стоит в очереди в магазин, когда перед ним возникает Оливия. Она блуждает вокруг и трогает разные вещи на полках, не глядя на него. На ней синее платье, которое она носила последним летом перед его арестом; она была в нем на прогулке на яхте. Он отворачивается и, глубоко потрясенный, уходит без покупок. Он возвращается в камеру и ложится, прикрыв глаза рукой. Слава богу, рядом нет Хэзелтона. Ему невыносимо хочется побыть в одиночестве, но отныне никто не может ему гарантировать одиночества, где бы он ни находился. Границы начинают размываться.

– Вы не могли бы узнать про одного человека? – спросил он Джули Фримен во время очередной встречи. Прошло два дня с тех пор, как он видел Оливию в тюремном магазине. – Одна из инвесторов – моя давняя подруга, художница, она была знакома с моим братом. Ее зовут Оливия Коллинс. Можете поискать о ней информацию и узнать, как она сейчас поживает?

Спустя две недели, когда его снова навещает Фримен, он уже знает, что она скажет.

– У меня плохие новости, – говорит она, усаживаясь. – По поводу той женщины, о которой вы меня спрашивали, Оливии Коллинс. Она умерла в прошлом месяце.

– Ох, – вздыхает он. Но он знал заранее. Он дважды видел Оливию – сначала в тюремном магазине, а потом во дворе, где она беседовала с Иветт Бертолли.

– Мне очень жаль, – сказала Фримен и приступила к интервью.

– Можно я задам вам один вопрос? – спросил он ее чуть позже, прервав серию утомительных вопросов об отчетах по счетам.

– Давайте.

– Почему вы захотели написать обо мне книгу?

– Меня всегда интересовали случаи массовых заблуждений, – ответила она. – Я писала дипломную работу о религиозном культе в Техасе.

– Не совсем понимаю связь.

– Попробую объяснить. Любой опытный инвестор догадался бы, что вы занимаетесь мошеннической схемой, правда ведь?

– Я всегда так считал, – сказал Алкайтис.

– Значит, чтобы ваша схема так долго работала, масса людей должна была поверить в историю, которая, по сути, была бессмысленной. Но все получали деньги и ни о чем не задумывались, кроме Эллы Касперски.

– Люди могут поверить во все что угодно, – возразил он. – Само по себе заблуждение денег не приносит. Если уж говорить о массовых заблуждениях, у меня есть куча знакомых, которые разбогатели на субстандартных ипотечных кредитах.

– Вас можно назвать олицетворением эпохи, вы так не считаете?

– Вы немного жестоки со мной, Джули. Не я вызвал глобальный кризис. Я и сам стал жертвой экономического коллапса, как все остальные. Когда обанкротился Lehman Brothers, я уже понимал, что долго не протяну.

– Я бы хотела поговорить с вами об Элле Касперски, – сказала Фримен.

– Не самая приятная для меня личность.

– Вы помните, как с ней познакомились?

Он встретил Касперски в 1999 году в отеле «Кайетт». Поездка не задалась с самого начала. Сюзанна уже была больна и осталась дома в Нью-Йорке, и когда он добрался до отеля, то почти сожалел, что вообще уехал, и подумывал вернуться раньше. Но ему были нужны новые инвесторы, поэтому каждый месяц, когда он уезжал из Нью-Йорка, он проводил неделю в поисках в гостиных и барах отелей. Отель «Кайетт» ему нравился особенно сильно, ведь сам факт того, что он им владеет, придавал ему убедительности: разговаривать с хозяином здания, в котором находишься, – совсем другой уровень. Нельзя сказать, что он участвовал в управлении отелем, но это и неважно.

Когда он спустился вниз на второй вечер в отеле «Кайетт», там сидела Элла Касперски – элегантная женщина средних лет, она пила виски и смотрела на поблескивающую в сумерках бухту за стеклом, в котором отражалось лобби. Алкайтис расположился рядом и кивнул, когда она посмотрела на него. О чем они разговаривали? Об Италии, если он правильно помнит. Она коллекционировала предметы искусства. Она нигде не работала. Она путешествовала, изучала языки, посещала аукционы и художественные ярмарки. Она недавно вернулась из Рима, где три месяца учила итальянский язык, поэтому они завели беседу о прелестях Италии, а потом зашел разговор о его работе. Она заинтересовалась. Тут же выяснилось, что у нее были свободные средства для инвестиций; ее отец умер пару месяцев назад и завещал почти все состояние семейному благотворительному фонду, а Элла участвовала в принятии инвестиционных решений.

– Расскажите о вашей инвестиционной стратегии, – попросила она.

Он посвятил ее в некоторые детали. Он рассказал, что использует стратегию синтетического фьючерса: покупает набор акций вместе с опционными контрактами и позже продает эти акции по фиксированной цене, чтобы минимизировать риски. При покупке он отслеживает колебания на рынке, сказал он, и иногда уходит с рынка, чтобы инвестировать деньги клиентов в правительственные ценные бумаги, казначейские векселя США и прочее, а затем выбирает подходящий момент и возвращается на рынок. На вид она внимательно его слушала, но выпила уже три стакана, и ему бы даже в голову не пришло, что она запомнила каждое слово. Спустя несколько недель в его офис в Нью-Йорке пришло письмо. Она изучила его стратегию и методы трейдинга. Она проанализировала показатели фонда, которым он управлял. Она поговорила с двумя экспертами в области инвестиционной стратегии, которую он использовал, и ни один из них не смог объяснить, каким образом прибыль Алкайтиса оставалась такой высокой и неизменной; она слышала о двух взаимных фондах с подобной стратегией, но их прибыль была куда менее стабильной. Она не могла понять, как он мог продавать акции в таком количестве, не влияя при этом на рыночные цены. Судя по его прибыли, у него был дар предсказания, когда именно рынок пойдет на спад. «Я не хочу сказать, – говорилось в письме, – что абсолютно не допускаю возможности существования загадок во вселенной или людей с необычайным талантом предсказывать динамику на рынках, но все же замечу, что для вашей торговой стратегии в тех масштабах, которые вы описываете, понадобилось бы больше пут-опционов OEX, чем на всей Чикагской бирже опционов». Возможно, по-человечески он бы мог понять ее ужас, когда она изучила вопрос и выяснила, что фонд ее семьи – на случай, если она не упомянула об этом в «Кайетт»: он финансировал исследования рака толстой кишки, от которого десять лет назад умерла ее мать, – вложил значительные средства в фонд Алкайтиса. «Разумеется, – писала она, – я довела это до сведения директора фонда, он разделил мои опасения и немедленно направил вам запрос на снятие средств. Катастрофы удалось избежать, но я содрогаюсь от мысли, что фонд моей семьи был на грани краха. Страшно даже подумать, под какой угрозой оказалось наследие моих родителей». Она взяла на себя смелость направить копию письма комиссии по ценным бумагам.

Алкайтис позвонил в офис Энрико. Было занятно наблюдать за Энрико, пока он читал письмо Касперски; он не изменился в лице, но его руки немного затряслись. Он вздохнул и вернул ему письмо.

– Она не сможет ничего доказать, – сказал Энрико. – Тут просто домыслы и спекуляции.

– Она отправила письмо в КЦБ. Они могут к нам заявиться в любой момент.

– Будем решать проблемы по мере их поступления, босс.

Гораздо позже, когда Алкайтис провел несколько лет своей новой жизни в ФИУ «Флоренс Медиум 1», он задавался вопросом: почему Энрико не ушел тогда, зимой 1999 года, когда Элла Касперски раскрыла обман?

Как бы то ни было, в версии событий, которую он излагает Джули Фримен в интервью в стенах тюрьмы, он не стал никому показывать письмо Касперски.

– Что произошло потом? – спросила Фримен.

– Мы получили письмо от КЦБ. Они начали расследование.

– Почему они вас не раскусили?

– Даже не знаю, честно говоря. Проявили некомпетентность, или им было наплевать, или и то и другое. Я думал, они нас выведут на чистую воду. Хватило бы одного звонка. Буквально один телефонный звонок – и они бы убедились, что на самом деле не было никаких сделок.

– «Нас» – вы имеете в виду, вас и ваших сотрудников?

– Что?

– Вы сказали: «Я думал, они нас выведут на чистую воду».

– Я оговорился. Я хотел сказать, меня.

– Ясно. Наверное, вы испытали приятный шок, когда они закрыли расследование и оставили вас в покое.

– Да уж, весьма.

– Вы с ней виделись после этого?

– С Касперски? Нет.

Они виделись, но ему было не слишком приятно вспоминать тот вечер. Они с Сюзанной ужинали в своем любимом ресторане Le Veau d’Or. Вернее, он ужинал. Сюзанна только прихлебывала куриный бульон. Они только что были у онколога и, казалось, вошли в тоннель, уводивший во тьму. Они на полной скорости неслись во мрак. Алкайтис пытался поддерживать разговор, но перед Сюзанной открылся другой тоннель, еще темнее; она отвечала односложно, и он уже предвидел, как пропасть между ними будет расти, как Сюзанна будет все стремительнее отдаляться от него. Он думал, что уже ничто не способно испортить им вечер, но даже самый ужасный вечер всегда может стать еще хуже. За одним из столиков послышался звон стекла, и когда он обернулся, то увидел Эллу Касперски. Она ужинала в одиночестве. Официант уронил бокал, и он разбился о тарелку для хлеба.

– Ты ее знаешь? – спросила Сюзанна, заметив его выражение лица.

– Не поверишь, но это Элла Касперски.

(Одно из множества отличий его жизни с Сюзанной от жизни с Винсент: он рассказывал Сюзанне все.)

– Не думала, что она такая элегантная женщина.

Касперски не смотрела на них. Она была всецело поглощена тем, что оттирала белое вино с отворота своего пиджака.

– Я представляла ее себе как растрепанную сумасшедшую.

– Ты еще будешь есть? – Ему хотелось, чтобы его жена что-нибудь съела, почувствовала себя бодрее, а еще ему очень хотелось, чтобы она перестала смотреть на Касперски.

– Нет, пусть принесут счет.

Он попросил счет и стал его изучать, пока жена рассматривала Касперски, которая отмахнулась от извинений официанта и снова принялась читать какой-то документ – клочок бумаги с зажимом. Ему не нравилось, как на нее смотрела Сюзанна.

– Давай уйдем, – мягко сказал он, расплатившись за ужин, но по пути к выходу из ресторана им пришлось пройти мимо столика Касперски.

Когда они приблизились к ней, на лице Сюзанны заиграла пугающая улыбка. Касперски подняла глаза, как только они почти вплотную подошли к ней. Она превосходно изобразила равнодушие, разве что немного сощурилась, узнав Алкайтиса.

– Добрый вечер, Элла, – сказал Алкайтис. На той же неделе КЦБ закрыла расследование в отношении его фонда. Как победитель, он мог позволить себе великодушие.

Она откинулась на спинку стула, внимательно посмотрев на него, и отпила вина. Она долго сидела молча, он решил, что она не собирается ничего говорить, и собрался уходить, но вдруг она произнесла:

– Вы недостойны моего презрения.

Алкайтис замер. Он не знал, что на это ответить.

– Ах, Элла, – сказала Сюзанна.

Из хлебной корзины выглядывал осколок стекла от разбитого бокала. Сюзанна вытащила его и аккуратно опустила в стакан с водой на столе Касперски. На их глазах он опустился на дно.

Сюзанна наклонилась над ней и тихо проговорила:

– Почему бы тебе не поесть битого стекла?

На секунду все замолчали.

– Я уверена, вам и так постоянно это говорят, – сказала Элла, – но вы двое идеально подходите друг другу.

Алкайтис взял жену под руку и стремительно вышел из ресторана на холодную улицу, где их уже ждала машина. Он посадил ее на заднее сиденье и сел рядом. «Домой, пожалуйста», – сказал он водителю. Он повернулся и увидел, что Сюзанна тихо плачет, закрыв лицо руками. Он крепко обнял ее, на его пальто закапали ее слезы, и они сидели молча всю дорогу до Коннектикута.

В другой жизни, в библиотеке ФИУ «Медиум 1», приглашенный преподаватель неожиданно сделал отступление от Ф. Скотта Фицджеральда. «Сегодня я хочу поговорить об одной аллегории, – начал он. – Все знают историю о лебеде на замерзшем пруду?»

«Да, я вроде бы слышал», – сказал Джеффрис. Он работал полицейским, пока не заказал убийство своей жены. – Лебедь не успел вовремя улететь, правильно?»

Позже Алкайтис раздумывал над лебедем в очереди за порцией картофеля с мясом неясного происхождения. Это была любимая история его матери, она постоянно рассказывала ее, когда он был ребенком. Глубокой осенью на озере собралась стая лебедей. Когда по ночам стало холодать, они все улетели. Все, кроме одного: один-единственный лебедь не заметил приближения опасности, или слишком сильно любил озеро и не хотел его покидать, даже когда настала пора, или страдал от самоуверенности, – мотивы лебедя оставались неизвестными и, как подозревал Алкайтис, менялись в зависимости от того, какую мораль хотела ему преподнести мать, – но финал был неизменным: наступала зима, и лебедь покрывался льдом, потому что не улетел вовремя.

– Я думал, что смогу все исправить, – рассказывал он Фримен, когда она снова пришла к нему в тюрьму. – Я был растерян. Я не хотел никого подвести. Все они были такие алчные, эти люди, они ждали прибыли…

– У вас есть ощущение, что инвесторы подтолкнули вас к мошенничеству, – вежливо сказала она.

– Нет, не совсем, я бы так не сказал. Я беру на себя полную ответственность за свои преступления.

– Но создается впечатление, что вы отчасти вините в них инвесторов.

– Они рассчитывали на определенную прибыль. Я чувствовал себя обязанным приносить им эту прибыль. Кошмар, на самом деле.

– Для вас, вы хотите сказать?

– Да, конечно. Представьте себе стресс, – сказал он, – постоянное давление, когда понимаешь, что рано или поздно наступит конец, но продолжаешь держаться на плаву. Мне бы даже хотелось, чтобы меня поймали раньше. Лучше бы еще в 1999-м, во время первого расследования КЦБ.

– И вы утверждаете, что никто больше не знал о вашей схеме. – Голос Фримен звучал максимально бесстрастно. – Выписки со счетов, мошеннические действия, банковские переводы – во всем виноваты только вы.

– Только я, – повторил он. – Я ни о чем не рассказывал ни одной живой душе.

В другой день Иветт Бертолли кружила по двору чуть позади справа от пожилого мафиози, чье имя некогда вселяло ужас в Нижний Ист-Сайд, а теперь он неловко семенил в замедленном темпе вместо бега. В другом уголке Оливия и Файзаль разговаривали с человеком, которого Алкайтис не узнал; это был не заключенный, вероятно, покойный мужчина средних лет в красивом шерстяном костюме серого цвета.

Алкайтису было известно о четырех случаях самоубийства из-за схемы Понци: четыре человека потеряли больше, чем сумели вынести. Один из них – Файзаль, но кто этот второй мужчина? Если Алкайтис правильно помнил, там были австралийский бизнесмен и бельгиец. Сколько еще призраков появится в ФИУ «Флоренс Медиум 1»? Он смотрит на Оливию, и его переполняет злость. Какое право она имеет его преследовать? Какое право они все имеют его преследовать? Не его вина, что Файзаль решил так поступить. По правде говоря, он подозревал, что сердечный приступ Иветт Бертолли был связан со схемой Понци, но она могла давно распознать обман и выйти из этой схемы, как и все остальные. Смерть Оливии тоже не может быть на его совести: он уже несколько лет провел в тюрьме, а она умерла месяц назад. Когда Алкайтис думает о том, сколько денег он выплатил, сколько чеков отправил им за эти годы, его охватывает слепая ярость.

– Я не хочу сказать, что поступал правильно, но, если судить объективно, я делал и хорошие вещи, – написал он в письме Джули Фримен. – За несколько десятилетий я заработал много денег для многих людей, благотворительных организаций, фондов национального благосостояния, пенсионных фондов и так далее; да, может показаться, что я оправдываюсь, но цифры говорят сами за себя, и если вы посмотрите на прибыльность инвестиций, большинство этих людей и организаций получили гораздо больше, чем вложили или чем если бы инвестировали в фондовый рынок, так что, полагаю, неверно называть их «жертвами».

– Что ж, – сказал он Сюзанне в хосписе, – по крайней мере, теперь тебя не посадят в тюрьму, когда пирамида рухнет.

– Только подумай, как ты сэкономишь на адвокатах, – парировала она. Так они провели последние несколько месяцев, соревнуясь в бахвальстве и глупой браваде, пока она не замолчала, а вслед за ней замолчал и он и стал часами безмолвно сидеть у постели, держа ее за руку.

Когда пирамида наконец рухнула, когда он окончательно попал в ловушку, рядом с ним была не та женщина. Хотя под конец Винсент тоже произвела на него впечатление, пускай и не могла сравниться с Сюзанной. Сцена: его офис в Мидтаун, последний день в этой комнате. Он сидел за столом, Клэр плакала на диване, Харви сверлил глазами пустоту, Винсент возилась с пальто и сумкой, и когда она уселась на стул и впилась в него взглядом, он наконец спросил: «Винсент, ты знаешь, что такое схема Понци?»

– Да, – ответила она.

Клэр спросила сквозь слезы:

– Откуда ты знаешь про схему Понци, Винсент? Он тебе рассказывал? Ты знала? Клянусь богом, если ты знала, если он тебе говорил…

– Разумеется, он мне не говорил, – прервала ее Винсент. – Я знаю, что такое схема Понци, я же не идиотка, черт побери.

Тогда он подумал: какая умница.

В антижизни он идет по просторному коридору отеля с модернистскими канделябрами – коридору отеля на Палм-Джумейра – и спускается вниз по лестнице, медленно передвигаясь в прохладном воздухе. На каждом пролете стоит пальма в горшке. В лобби никого нет, кроме Винсент. Она стоит у фонтана и смотрит на воду. Когда он приближается, она смотрит на него; она его ждала. На этот раз все по-другому, он уверен, что это не воспоминание, потому что не сразу ее узнает. Она гораздо старше и странно одета: на ней серая футболка, серые рабочие брюки и поварской фартук. На голове у нее повязан платок, но он видит, что она коротко подстриглась и на ее лице нет макияжа. Теперь она выглядит совершенно другим человеком.

– Привет, Джонатан. – Ее голос звучит откуда-то издалека, будто она говорит с ним по телефону с подводной лодки.

– Винсент? Я тебя не узнал.

Она смотрит на него и молчит.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Просто пришла в гости.

– Откуда ты пришла?

Но она уже не слушает, смотрит мимо него, и он оборачивается и видит, как у окна прогуливаются Иветт и Файзаль. Файзаль что-то говорит Иветт, и она смеется.

– Их не должно здесь быть, – говорит он с глубокой тревогой, – я еще ни разу их здесь не видел. – Но когда он оглядывается, Винсент уже нет.

Позже, лежа в своей неудобной кровати в не-антижизни, не-жизни, он потрясен несправедливостью происходящего. Если его навещают призраки, почему он не может видеть свою настоящую жену, свою первую спутницу вместо второй – свою сообщницу, возлюбленную Сюзанну – или Лукаса? Он плохо себя чувствует. Теперь он проводит больше времени в антижизни, чем в тюрьме, и знает, что реальность от него ускользает. Он боится забыть собственное имя, ведь если он забудет самого себя, то наверняка не сможет вспомнить и о брате. Такая мысль его крайне огорчает, поэтому он начертил на левой руке ручкой Черчвелла крохотную букву «Л». Он решил, что всякий раз, глядя на букву «Л», будет думать о Лукасе, и тогда мысль о брате войдет в привычку. Кто-то рассказывал ему, что привычки остаются с человеком до самого конца.

– Привычка вроде чистки зубов, – сказал Черчвелл.

– Точно.

– Но смотри, ведь есть разница. Каждый раз, когда ты чистишь зубы, они от этого не разрушаются.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не специалист, но где-то читал, что каждый раз, когда напрягаешь память, от напряжения воспоминания немного разрушаются. Ну, или, может, слегка меняются.

– Ну что ж, – сказал Алкайтис, – посмотрим, что у меня получится. Его встревожила эта новая информация, если ее можно назвать новой. Звучит знакомо, потому что в последнее время он вспоминает в основном один эпизод с Лукасом, вновь и вновь возвращается к одному и тому же воспоминанию, и ему страшно осознавать, что всякий раз его память слабеет, что образы незаметно, но необратимо изменились. Когда он не находится в антижизни, он любит вспоминать зеленое поле в своем родном городе в сумерках после семейного пикника. Последнее лето Лукаса. Джонатану было четырнадцать. Лукас приехал в полдень, на четыре поезда позже, чем планировал. Джонатан помнил, как ждал на станции один поезд, потом второй, третий, четвертый, и наконец Лукас вышел из поезда в лучах солнца, неожиданно исхудавший, как призрак в темных очках.

– Извиняюсь, – сказал он, – наверное, я сегодня утром потерял счет времени.

– Мы почти начали беспокоиться! – сказала мать с нервозным смешком, который Джонатан недавно стал за ней замечать. За час до встречи она плакала в машине, пока отец расхаживал туда-сюда и курил.

– Думали, ты уже не приедешь.

Разумеется, семейный пикник был ее затеей.

– Ни за что на свете не пропустил бы такое событие, – сказал Лукас, и челюсть отца сжалась. Как обычно, Джонатан не мог понять, всерьез Лукас что-то сказал или нет. Несправедливо, что Джонатан был настолько его младше. Он никогда не мог быть с ним наравне.

– Как у тебя дела с живописью? – спросил он, когда они сели на заднее сиденье машины, и спустя много десятилетий, в ФИУ «Флоренс Медиум 1», он по-прежнему помнил удовольствие, с каким задал этот вопрос, совсем как взрослый.

– Все отлично, дружище, спасибо, что спросил. Просто отлично.

– Тебе все так же нравится в этом городе?

Мама произнесла «в этом городе» тоном, каким проповедник произнес бы «Гоморра».

– Мне очень нравится. – Голос Лукаса звучал так, словно он был немного не в себе, даже в свои четырнадцать Джонатан это почувствовал. Родители обменялись взглядами.

– Может, как-нибудь захочешь побыть дома, – сказал отец. – Немного отвлечься, на неделю-две, подышать свежим воздухом…

– Свежий воздух переоценен.

Позже, в ФИУ «Флоренс Медиум 1», Алкайтис уже не мог вспомнить сам пикник. Ему запомнилось то, что было после: ощущение покоя в конце долгого странного дня, момент тишины, когда они всей семьей отдыхали в тени, а потом, когда солнце стало садиться и родители предложили подвезти Лукаса до станции («если не хочешь остаться на ночь, дорогой, ты же знаешь, для тебя всегда готова комната…»), он долгий прекрасный час играл с братом во фрисби в сумерках, бегал по траве, а в темноте кружился бледный диск.

XIII

Страна теней

Декабрь 2018 года

1.

В декабре 2018 года Леон Превант устроился на работу в отель Marriott на южной окраине Колорадо, недалеко от границы с Нью-Мехико. Хотя город был небольшим, в нем было целых два Marriott – они стояли по обе стороны широкого проспекта и парковки и отражались в стеклах друг друга. Отели находились на задворках деловой части города, напоминавшей мираж. В свой первый день здесь Леон прошелся по центру мимо огромного граффити, потом наткнулся на лучшее кафе среди всех, что видел за последнее время, – рядом с кофейней была огромная тенистая терраса. Он взял с собой кофе и отправился бродить дальше. Ему встретился громадный магазин армейских товаров из трех корпусов, но другие магазины по большей части пустовали. На дорогах не было машин. Перед ним открывалась перспектива двух улиц, на которых он заметил всего одного человека – мужчина в ярко-оранжевой футболке сидел на скамейке в квартале от него с невидящим взглядом. Столики на террасе кафе были пусты. Леон поспешил обратно в Marriott и снова принялся за работу – стал разбирать новую партию туалетных принадлежностей в кладовой и убирать утонувших жуков и листья в бассейне.

– Вот как я понял, что ты из прибрежного штата, – сказал ему коллега Наварро, когда Леон упомянул безлюдный деловой центр города. – Вы там думаете, что в городе обязательно должен быть деловой центр.

– А тебе не кажется, что в деловом центре должны быть хоть какие-то люди?

– Мне кажется, в городе вообще может не быть центра, – ответил Наварро.

Он пробыл там шесть месяцев, когда ему позвонила Миранда. Он сидел в трейлере после смены и разгадывал кроссворд, положив пакеты со льдом на правое колено и левую лодыжку, в одиночестве, потому что Мари нашла работу на складе в супермаркете Walmart через дорогу. Звонок оказался таким неожиданным, что, услышав имя Миранды, он растерялся. После странной затянувшейся паузы он собрался с мыслями.

– Леон?

– Привет, извини. Такой неожиданный сюрприз, – сказал он и почувствовал себя идиотом, потому что слова «неожиданный» и «сюрприз» в данном контексте явно были лишними, но можно ли его в этом винить?

– Рада тебя слышать спустя столько лет, – сказала она. – У тебя найдется минутка?

– Конечно.

Его сердце затрепетало. Сколько лет он с тоской ждал этого звонка? Десять. Он внезапно осознал, что провел в глуши целое десятилетие. Десять лет скитаний за пределами корпоративного мира и безнадежного желания, чтобы его пустили обратно. Пакеты со льдом соскользнули на пол, когда он потянулся за ручкой и бумагой.

– Боюсь, повод, по которому я звоню, не самый радостный, – сказала Миранда, – но сначала я хочу узнать, интересует ли тебя возможность снова стать консультантом? Ненадолго, всего на пару дней.

– Я бы с удовольствием. – Он был готов заплакать. – Да. Я бы сказал… да.

– Хорошо. Что ж, хорошо. – Судя по голосу, ее немного обескуражило его рвение. – Тут произошел… – Она откашлялась. – Я хотела сказать, тут произошел один несчастный случай, но пока мы не знаем точно, был это несчастный случай или что-то другое. Случился инцидент. С корабля Neptune-Avramidis пропала женщина. Она работала поваром.

– Какой ужас. Что за корабль?

– Да, ужас. Neptune Cumberland.

Название показалось Леону незнакомым.

– Послушай, – сказала она, – я создам комитет, чтобы проверить соблюдение правил безопасности на судах Neptune-Avramidis и заодно выяснить обстоятельства смерти Винсент Смит. Если тебе интересно, мне бы пригодилась твоя помощь.

– Подожди, – переспросил он, – ее звали Винсент?

– Да, а что?

– Откуда она?

– Гражданка Канады, постоянного места жительства нет. Из ближайших родственников – тетя в Ванкувере. А что?

– Нет, ничего. Я когда-то давно знал женщину, которую звали Винсент. Ну, точнее сказать, знал о ней. Не самое распространенное женское имя.

– Да уж. Думаю, стоит отметить, да ты и сам догадываешься, – больше никто не собирается проводить расследование ее смерти. Честно говоря, если бы у меня был бюджет, я бы заказала расследование во внешней юридической фирме.

– Звучит недешево.

– Мягко сказано. Все, что ее ждет, – внутреннее расследование в компании, в которой она работала. А компании часто хотят уйти от ответственности, правда?

– Тебе нужен человек со стороны, – сказал он.

– Я тебе доверяю. Как скоро ты сможешь быть в Нью-Йорке?

– Скоро, – ответил он. – Только соберу кое-какие вещи.

Он стал рассчитывать, сколько времени уйдет на дорогу из южного Колорадо. Они обсудили детали его поездки, и когда он положил трубку, то еще долго сидел за столом и моргал. Он проверил список звонков в телефоне, чтобы убедиться, что не выдумал этот разговор. NEPTUNE-AVRA, код 212, 21 минута. Надпись на дисплее казалась очень уместной: ему будто позвонили с другой планеты.

2.

После Алкайтиса началась другая жизнь. Когда рухнула схема Понци, Леон и Мари протянули в своем доме еще полгода – шесть месяцев просроченных ипотечных платежей и разрушительного стресса. Леон вложил все свое выходное пособие и все накопления в фонд Алкайтиса, и пускай разбогатеть на процентах по вкладам они не могли, на хорошую жизнь в южной Флориде им вполне хватало. Перед самым арестом Алкайтиса они купили фургон. В последующие месяцы Леон пытался получить больше заказов на консультации в Neptune-Avramidis, но компанию сотрясали увольнения, и контракты с консультантами заморозили, а Мари стала почти нетрудоспособной из-за тревожности и депрессии. В то время стоявший во дворе фургон казался им злой насмешкой, будто бы их финансовые трудности приняли материальную форму, припаркованную рядом с домом.

Как-то в начале лета они ели на ужин омлет при свечах – скорее из соображений экономии на электричестве, чем ради романтического настроения, – и Мари сказала:

– Я недавно переписывалась по электронной почте с Клариссой.

– Клариссой? – Имя показалось ему знакомым, но он не сразу вспомнил, о ком речь. – А, твоя подруга из колледжа, да? Ясновидящая?

– Да, та самая Кларисса. Мы ужинали вместе в Торонто много лет назад.

– Я помню. Как у нее дела?

– Она осталась без жилья, поэтому теперь живет в трейлере.

Леон положил вилку и потянулся за стаканом воды, чтобы прогнать комок в горле. Они уже два месяца не платили ипотеку.

– Не повезло ей, – сказал он.

– Она говорит, что на самом деле ей даже нравится.

– Но она хотя бы могла это предвидеть, раз уж она ясновидящая и все такое.

– Я спросила у нее. Она сказала, что видела дороги, но подумала, что ее ждут путешествия.

– Трейлер, – сказал Леон. – Тяжело ей живется, наверное.

– Ты знаешь, есть разные варианты работы для тех, кто живет в доме на колесах.

– Какие, например?

– Можно устроиться билетером на ярмарках. Пойти на склад в период ажиотажа во время праздников. Заниматься сельскохозяйственными работами. Кларисса говорит, ей понравилось работать в палаточном лагере, она делала уборку и обслуживала туристов.

– Интересно. – Он заставил себя хоть что-то сказать в ответ.

– Леон, – выпалила она, – может, мы просто будем жить в фургоне?

Такая идея сразу показалась ему нелепой, но он выждал несколько секунд и осторожно спросил:

– И куда мы поедем, дорогая?

– Куда захотим. Мы сможем поехать куда угодно.

– Давай подумаем, – ответил он.

Предложение Мари казалось ему безумным только первые пару часов, а то и меньше. Ночью он лежал без сна, потея от духоты, – ему было трудно заснуть без кондиционера, но они были крайне ограничены в средствах, и Мари рассчитала, что если на этой неделе они будут использовать кондиционер, то не смогут погасить минимальный платеж по кредитным картам, – и вдруг осознал гениальность этого плана: они могли просто уехать. Дом, из-за которого он не спал по ночам, стал бы головной болью для кого-нибудь другого.

– Я подумал насчет твоего предложения, – сказал он Мари за завтраком. – Давай так и сделаем.

– Прости, что сделаем? – По утрам она всегда была вялой и рассеянной.

– Давай просто сядем в трейлер и уедем, – сказал он, и ее улыбка легла ему бальзамом на душу. Решение было принято, и теперь ему хотелось как можно скорее его воплотить. Оглядываясь назад, они понимали, что в такой спешке не было нужды, однако они уехали спустя всего четыре дня.

Когда Леон в последний раз прохаживался по комнатам, в них витал дух запустения, словно дом уже попрощался с ними. Они оставили большую часть мебели и вещей – календарь на стене на кухне, кофейные чашки в шкафу, книги на полках, – но комнаты казались опустевшими и заброшенными. Леон никогда не думал, что они с женой примкнут к числу людей, бросивших свой дом. Ему представлялось, что такой поступок ложится на человека печатью позора, но, стоя на подъездной дорожке в утреннем свете в день побега, едва ли не праздновал триумф. Леон отъехал от дома, несколько раз повернул, и вот они оказались на дороге, навсегда покинув привычные места.

– Леон, – сказала Мари, будто делилась с ним восхитительной тайной, – ты заметил, что я оставила входную дверь открытой?

Он искренне обрадовался ее словам. Почему бы и нет? У них не было никаких причин думать, что они смогут продать этот дом. Страна была наводнена более новыми и красивыми домами, в пригородах простаивали целые жилые комплексы. Их долг по ипотеке превышал себестоимость дома. Было так приятно думать, что, оставив дом открытым, они внесли в мир долю анархии. Они знали, что никогда не вернутся обратно, и в этой мысли была особая прелесть. Ему больше не придется стричь траву на газоне или подравнивать садовую изгородь. Плесень в ванной комнате наверху больше не будет его заботой. У них больше не будет соседей. (Тут начинались сомнения по поводу их плана, который, очевидно, не был так уж прекрасен, но казался лучшим среди всех безрадостных вариантов событий. Он взглянул на Мари на заднем сиденье и подумал: теперь нас только двое. Дом был нашим врагом, но он связывал нас с миром. Теперь мы в свободном плавании.)

Последние пару дней, когда они покинули Флориду и ехали на юг, Мари была немного отстраненной, но он знал, что так она переживает стресс – избегая общения, ускользая, замыкаясь в себе, – и к концу недели она вернулась к нему. Они привыкали готовить на крохотной кухне в трейлере, но спустя неделю жизни на колесах наткнулись на дайнер. Пообедать едой, которую они не приготовили сами, казалось им теперь крайне экстравагантным занятием. Они отметили неделю со дня своего побега имбирным лимонадом: Леон был за рулем, а Мари принимала лекарства, которые не сочетались с алкоголем.

– О чем ты думаешь? – спросил он, пока они ели жареную курицу в соусе.

– Об офисе, – ответила она. – Вспоминаю, как я работала в страховой компании.

– Я тоже до сих пор думаю о своей прошлой работе, – сказал он. – Если честно, такое ощущение, что у меня началась совсем другая жизнь.

Работая в судоходной компании, он чувствовал себя подключенным к электрическому току, который освещал целый мир. Теперь, когда он проводил дни в трейлере и ехал куда глаза глядят, он испытывал совершенно другие чувства.

Они провели то лето в основном в палаточном лагере в Калифорнии, недалеко от города Осеано на центральном побережье. Южная часть пляжа выходила к дороге, люди ездили по дюнам на квадроциклах, и моторы издавали на расстоянии высокий жужжащий звук, как жуки. По четыре-пять раз в день на пляж приезжала «Скорая помощь» из-за несчастных случаев с водителями квадроциклов. Но к северу на пляже было спокойно. Леону нравилось здесь бродить. Между Осеано и Писмо-Бич, ближайшим городом вверх по побережью, не было большой разницы. Оба они растянулись на одинокой полосе в Калифорнии, богом забытом побережье с черным песком. Земля здесь потемнела от смолы. По вечерам на пляж слетались стаи куликов и так быстро бегали по песку, что, казалось, на дюйм отрывались от земли и парили в воздухе, их лапки словно смазывались в движении, как у зверей в мультсериале про Дорожного бегуна. Это выглядело комично, но в то же время было трогательно наблюдать, как они все разом меняли направление.

Леон и Мари почти каждый вечер ужинали на пляже. Мари была счастливее всего, когда смотрела на океан, и Леону тоже здесь нравилось. Он старался сделать так, чтобы она проводила побольше времени на пляже, где горизонт был бесконечным, а птицы смешно бегали, как в мультфильмах. Ему не хотелось, чтобы она чувствовала никчемность их жизни. Далеко на горизонте проплывали грузовые суда, и он любил гадать, каким маршрутом они направляются. Ему нравилась бесконечная перспектива Тихого океана здесь, где между Леоном и Японией не было ничего, кроме кораблей и воды. Смогут ли они туда попасть? Конечно, нет, но сама мысль была ему приятна. В своей прошлой жизни он пару раз ездил туда в командировку.

– О чем ты думаешь? – спросила однажды тихим вечером на пляже Мари. Они жили в Осеано уже два месяца.

– О Японии.

– Надо было мне съездить с тобой, – сказала она. – Хоть разок.

– Честно говоря, поездки были скучные. Просто деловые встречи. Я почти ничего не успел увидеть.

Кое-что он все же видел. Ему там понравилось. Однажды он взял два выходных, чтобы посетить Киото, где цвели вишневые деревья.

– Все равно, я бы просто съездила посмотреть.

Они оба понимали без слов: ни один из них больше не покинет этот континент.

Вдали темным прямоугольником в сумерках виднелся контейнеровоз.

– Я не совсем так представлял нашу жизнь на пенсии, – сказал Леон, – но ведь могло быть хуже, правда?

– Гораздо хуже. Было гораздо хуже до того, как мы уехали из дома.

Он надеялся, что кто-нибудь сделал ему одолжение и спалил их дом дотла. С объективной точки зрения масштаб катастрофы был огромным – «у нас был дом, и мы его потеряли», – но в то же время было такое облегчение в том, что больше не нужно думать о доме, о головокружительных ипотечных платежах и вечном ремонте. И в этой нестабильной жизни бывали моменты подлинной радости. Он любил сидеть на пляже с Мари. Хотя они многое потеряли, он был рад, что может находиться рядом с ней.

Но теперь они были гражданами призрачной страны, о которой в своей предыдущей жизни он имел лишь смутное представление, страны на краю пропасти. Разумеется, он всегда знал о стране теней. Он видел ее передовые посты, которые сильнее всего бросались в глаза: убежища из картонных коробок под мостами, палатки, мелькавшие в кустах вдоль дороги, дома с заколоченными дверями, но светом в окнах наверху. Он всегда смутно знал о жителях этой страны, людях, которые оказались за гранью общества, вступили на территорию без удобств и права на ошибку; они ездили автостопом с рюкзаком, в который помещались все их пожитки, собирали бутылки на улицах в разных городах, стояли на Лас-Вегас-Стрип в футболках с надписью «девушки в вашем номере за 20 минут», они были этими девушками в номере. Он видел страну теней, ее окраины и блокпосты, но никогда не думал, что будет иметь с ней хоть что-то общее.

В стране теней каждую ночь приходилось ложиться спать с таким сильным страхом, что Леону он казался почти физически ощутимым, как злобный зверь, поглощающий свет. Он лежал рядом с Мари и напоминал себе, что в новой жизни у него нет права на ошибку или неудачу. Что с ней станет, если с ним что-нибудь случится? Мари в последнее время чувствовала себя не очень хорошо. Страх всей тяжестью наваливался ему на грудь в темноте.

3.

– Как поживаешь на пенсии? – спросила Миранда. Они сидели в ее офисе, который раньше принадлежал начальнику Леона. Сейчас он казался ему больше, чем прежде. Прошло несколько дней после того, как она позвонила ему в Колорадо, и он бросил работу в Marriott – срочное дело по семейным обстоятельствам, сказал он начальнику, надеясь, что еще сможет вернуться, – и поехал в трейлере в Коннектикут, где они припарковались во дворе одного из друзей Мари по колледжу.

– Не жалуюсь, – ответил Леон.

Миранда вроде бы не знала, что он был одним из инвесторов Алкайтиса, хотя вся информация лежала в открытом доступе. В интернете появилось его заявление об ущербе; нельзя сказать, что он особенно сокрушался по этому поводу, но предпочел бы ничего не писать, если бы знал, что теперь его увидит каждый, кто наберет в Google имя Леона.

– Совсем никаких жалоб?

Он улыбнулся.

– Я продемонстрировал чересчур много энтузиазма по телефону?

– Скажем так, я не заметила никаких колебаний, когда тебе предложили бросить праздную жизнь и вернуться к консультированию.

– Ну что ж, – сказал Леон. – Иногда отдыха на пенсии бывает, прямо скажем, многовато.

– Именно поэтому я не хочу уходить на пенсию.

Миранда просматривала папку с файлами. «Я тоже не планировал уходить на пенсию», – подумал, но не стал говорить вслух Леон, потому что решил не показывать отчаяния или горечи, а на вопрос, почему он последние десять лет живет в трейлере, отвечать, что они с Мари устали от хлопот из-за дома и решили исследовать мир. Миранда передала ему папку с надписью «Винсент Смит». Неужели Миранда когда-то была его ассистенткой или он это выдумал? Он смутно припоминал годы, когда проводил все время в дороге, а Миранда занималась организацией его поездок, но теперь было трудно узнать ту тихую девушку в гендиректоре, одетом в безупречный костюм стального цвета и попивавшем чай, который ей подал секретарь.

– Пока изучай материалы, – сказала она. – Само собой, они строго конфиденциальные, но ты можешь взять их домой почитать. Я знаю, ты давно не был в курсе дела, поэтому, если появятся вопросы, обращайся. После твоего ухода у нас изменились некоторые процедуры.

Давно не был в курсе дела? «Да, – подумал он, – можно и так сказать». Он столько лет не был здесь, что ощущал некоторую растерянность. Последний час он расхаживал по успокаивающе знакомым коридорам и пожимал руки людям, которые даже не представляли, насколько им повезло.

Он откашлялся.

– Ты сказала по телефону, что проводить допрос будет человек из отдела безопасности, – сказал он. – В чем будет моя задача?

– Да, проводить допрос будет Майкл Сапарелли, – ответила Миранда. – Он на прошлой неделе созвонился с капитаном и составил для нас предварительное досье. Признаться честно, я глубоко его уважаю. Он работал в полиции Нью-Йорка. Не то чтобы я сомневаюсь, что он хорошо справится со своей работой, – просто считаю, что на допросах должен присутствовать еще один свидетель.

– Боишься, что они попытаются замять дело?

– Скорее, хочу устранить даже малейший соблазн его замять. – Миранда отхлебнула чай. – Не сказать, что я сомневаюсь в порядочности Сапарелли, вовсе нет. Но компания – это как национальное государство. У каждой – своя отдельная культура.

Леон подавил в себе легкую вспышку раздражения – неужто его бывший административный ассистент будет читать ему лекции про корпоративную культуру? – но, с другой стороны, она была права.

– Я посвятила свою профессиональную жизнь этой компании, – продолжила Миранда, – но если говорить об изъянах в ее культуре, я бы отметила некоторое нежелание признавать вину. Хотя, в общем-то, это свойственно всему корпоративному миру, но все равно немного угнетает.

– Поэтому, если компания могла хотя бы потенциально предотвратить то, что случилось с мисс Смит…

– …я бы хотела знать об этом, – продолжила Миранда. – Послушай, если бы я запросила у нас отчет о проблеме избыточных мощностей, гарантирую, мне бы прислали двадцать страниц про экономическую ситуацию и буквально ни слова о том, что можно просто слегка изменить управление флотом.

– Я буду твоими глазами и ушами, – сказал он.

– Спасибо, Леон. Ты точно не против уехать завтра?

– Совсем нет. С удовольствием снова уеду на пару дней из страны. Позже он, правда, устыдился этих слов. В тот вечер он изучил подробности дела. Винсент Смит: 37 лет, гражданка Канады. Помощница повара на Neptune Cumberland, 370-метровом контейнеровозе класса «Неопанамакс», ходившем по маршруту Ньюарк – Кейптаун – Роттердам. Как правило, она работала в море по девять месяцев и брала отпуск на три месяца; постоянного адреса у нее не было, что не редкость для моряков с подобным рабочим графиком. В течение пяти лет она курсировала между морем и землей и однажды ночью пропала недалеко от побережья Мавритании.

Пока единственным подозреваемым по делу о ее исчезновении был Джеффри Белл. Досье на Джеффри Белла: родом из Ньюкасла, что немедленно заставило Леона Преванта подумать совсем о другом континенте и классе судов – корабли класса «Ньюкаслмакс» размером пятьдесят на триста метров, крупнейшие в порту Ньюкасл в Австралии, – но нет, Ньюкасл Белла был тем самым английским Ньюкаслом, Ньюкаслом-апон-Тайн. Сын бывшего шахтера и продавщицы, получил сертификат матроса и несколько лет проработал в Maersk, потом еще в двух компаниях и наконец устроился в Neptune-Avramidis, а на Neptune Cumberland ему присвоили ранг третьего помощника капитана. Его карьера была ничем не примечательна и не привлекла бы внимания, если бы он не встречался с Винсент незадолго до ее смерти.

Два человека рассказали капитану, что слышали, как она с кем-то громко спорила в каюте в свою последнюю ночь на корабле. Судя по записям с камер наблюдения, вскоре после ссоры она вышла из комнаты, пересекла несколько коридоров и поднялась по лестнице наружу на палубу C, хотя экипажу велели оставаться в помещениях, пока не улучшится погода. На этом корабле было слепое пятно без камер – в углу на палубе C. На записи было видно, как она завернула за угол и пропала. Камеры также зафиксировали, как спустя тридцать пять минут Джеффри Белл прошел по тем же коридорам в тот же угол на палубе C и вступил в область слепого пятна. Он вернулся в поле зрения камер через пять минут, но Винсент больше нигде не появлялась – ни на записях систем видеонаблюдения, ни где бы то ни было на борту или на земле. Белл сказал капитану, что отправился на ее поиски, но не смог найти. Капитану его слова показались неубедительными, но никаких свидетелей не было, равно как и тела, и доказательств. Первой остановкой после исчезновения Винсент был Роттердам, и там же Белл сошел с корабля.

– Само собой, – сказала Миранда в первом телефонном разговоре, – полиция даже не собирается проводить расследование.

Ближайшей страной, у берегов которой пропала Винсент, была Мавритания, но инцидент случился в международных водах, поэтому Мавританию он не слишком заботил. Винсент была родом из Канады, капитан корабля был австралийцем, Джеффри Белл – британцем, остальные члены экипажа – граждане Германии, Латвии и Филиппин. Корабль шел под флагом Панамы и с юридической точки зрения был плавучей частью панамской территории, но, разумеется, у Панамы не было ни желания, ни возможностей расследовать пропажу человека у западного побережья Африки. Она исчезла в никуда, потерялась в безымянном пространстве между странами.

Леон встретился с Майклом Сапарелли на борту самолета в Германию. За две минуты до того, как закрыли двери, вместе с несколькими опаздывающими пассажирами в салон ворвался запыхавшийся и раскрасневшийся мужчина на пороге среднего возраста и плюхнулся на сиденье рядом с ним.

– Охранники на досмотре были просто сумасшедшие, – сообщил он Леону. – Причем не в том смысле, что очень строгие, а буквально выжившие из ума. Они вручную проверяли сэндвичи. – Он протянул ему руку. – Извините. Добрый день. Я Майкл Сапарелли.

– Приятно познакомиться. Я Леон Превант.

– Вы же когда-то были воином дороги?

– Был, уже давно. – Раньше я даже не замечал, как пересекал океан.

– Лично я не выносил частых поездок. Для меня идеальные выходные – это когда вообще не нужно выходить из дома. Ну что ж. В чем ваша роль в этом деле?

В этот момент к ним подошел стюард с напитками, и возникла пауза, пока Сапарелли заказывал кофе, а Леон – имбирный лимонад со льдом.

– Отвечая на ваш вопрос, – просто наблюдатель. Вы проводите допрос, а я сижу и смотрю.

– Правильный ответ, – сказал Сапарелли. – Я могу выносить только напарников, которые молчат.

– Я понял, – сказал Леон как можно более дружелюбным тоном.

Сапарелли стал рыться в своем багаже. У него была большая сумка в стиле молодых людей лет двадцати с чем-то в кедах Converse, имеющих обыкновение доезжать в метро до Бруклина, но внезапно Леон осознал, что слишком долго не был в Нью-Йорке, и эти хипстеры за двадцать из его воспоминаний успели стать людьми среднего возраста. Они превратились в Сапарелли.

– Я поискал информацию про Джеффри Белла, – сказал Сапарелли. Он извлек из сумки записную книжку со страницами, которые были усеяны миниатюрными печатными буквами. – Похоже, когда его брали на работу, никто не изучил его биографию.

– А это входит в стандартную процедуру?

– Да, они должны это делать. Кто-то там облажался. В общем, я задействовал местные контакты, чтобы поднять записи об арестах, и похоже, что еще в Ньюкасле он был замешан в насилии. Ничего особенно ужасного, но его дважды арестовывали за драки в баре за год до того, как он стал работать в море.

– Вероятно, мы должны это учесть, – сказал Леон.

– Вот так удача, правда? Можно только надеяться, что не раскопаем чего-нибудь похуже.

Остаток рейса они почти не разговаривали. Леон снова перечитывал файлы, хотя и без того запомнил их содержание.

Он изучил фотографию с бейджа Винсент Смит. У него оставались сомнения. Казалось вполне логичным, что Винсент Алкайтис и Винсент Смит – один и тот же человек, но гламурная девушка рядом с Джонатаном Алкайтисом на старых фото в интернете имела лишь отдаленное сходство с коротко стриженной, неулыбчивой женщиной средних лет на бейдже. Жена Алкайтиса стала поваром на контейнеровозе – такой поворот казался неправдоподобным, но если это и впрямь был один и тот же человек, возможно, она сделала ставку как раз на неправдоподобность; будь он женой Алкайтиса, подумал Леон, он бы тоже захотел уйти в море. Он бы захотел сбежать с планеты Земля. Когда он перечитал все файлы, то взялся за журналы, купленные в аэропорту; отчасти потому, что находил их интересными, и отчасти ради того, чтобы произвести на Сапарелли впечатление серьезного человека, читающего Economist и Foreign Policy. Возможно, он разыгрывал спектакль, выставлял себя в лучшем свете и прочее, но, надевая костюм и причесываясь, люди преследует примерно такую же цель. Сапарелли тем временем что-то набирал на телефоне и читал Ницше.

В аэропорту Бремена Леона и Сапарелли встретил черный автомобиль, который повез их под низким серым небом на север, через прелестные районы Бременхавена с домиками из красного кирпича, прямиком в то место, о котором все говорили в судоходстве, когда упоминали этот город: огромный терминал между морем и городом, не совсем в Германии и не где-нибудь еще, а в одном из пограничных пространств, что размножились на нашей земле. Когда Леон был моложе, он проводил много времени в подобных местах, но теперь, шагая рядом с Сапарелли и охраной на Neptune Cumberland, он будто гнался за призраком своей прошлой жизни. Он был здесь самозванцем.

Ему стало не по себе, когда перед ним вырос корабль, спустя неделю после того, как он столько раз слышал и видел его название. Над их головами работали краны, поднимая с подвесных мостов и трюмов грузовые контейнеры размером с комнату. Корабль был выкрашен в такой же скучный красный цвет, как и все суда Neptune-Avramidis; после того как его наполовину разгрузили, он высоко поднялся над водой. На берегу Леона и Сапарелли встретили два матроса с несчастными лицами и сопроводили их до моста.

Моральный дух на корабле несколько сломлен, подтвердил капитан, австралиец лет шестидесяти, глубоко потрясенный случившимся. Он разделял подозрения многих других о том, что Джеффри Белл причастен к исчезновению Винсент.

– Он вам когда-нибудь доставлял неприятности? – спросил Сапарелли. Они сидели втроем за столом в каюте капитана и наблюдали за движением кранов и контейнеров за окном, пока по одной и той же схеме шел допрос: Сапарелли разговаривал с интервьюируемым, а Леон писал заметки и чувствовал себя глубоко лишним.

– Нет, неприятностей он никогда не доставлял. Но был немного со странностями, так сказать. Слегка сторонился других. Не особо общался с людьми. Свою работу выполнял хорошо, но мало с кем разговаривал. У меня было впечатление, что другие парни его не сильно любят.

– Ясно. Насколько я знаю, в день, когда она исчезла, была плохая погода.

– Сильный шторм, – подтвердил капитан. – На палубу запретили выходить.

Другие интервью:

«Я однажды видел, как они держались за руки на палубе, – сообщил старший помощник. – Но они никогда не сходили на берег вместе. Смит обычно уезжала одна на три месяца. Такое ощущение, что иногда они были парой, а иногда нет».

«Они были довольно скрытные, – рассказывал главный инженер. – То есть все знали, что они встречаются; когда торчишь на корабле, все все знают друг про друга, но они не выставляли свои отношения напоказ».

«А вы знали, что она была художница? – спросил третий помощник капитана, напарник Джеффри Белла. – Или не знаю, как сказать точнее. Она делала всякий видеоарт, по-моему, довольно прикольный».

– Она хорошо работала, – сказал стюард, бывший начальник Винсент. Его звали Мендоза. – Вообще-то даже очень хорошо. Она любила свою работу. Мне нравилось с ней работать. Никогда не жаловалась ни на что, отлично справлялась, со всеми ладила. Может, немного странная была. Любила снимать видео ни о чем.

– Ни о чем? – переспросил Сапарелли, его ручка застыла над блокнотом.

Мендоза кивнул.

– То есть как это?

– То есть буквально стояла на палубе и снимала сраный океан, – ответил стюард. – Пардон за выражение. Никогда в жизни такого не видел. Однажды я увидел, как она стояла и снимала, и спросил, что она делает, но…

– Но?

– Она просто пожала плечами и стояла там дальше. – Он замолчал и уставился в пол. – И я ее даже зауважал за это. Пускай она занималась чем-то странным, но она не считала себя обязанной кому-то что-то объяснять.

– Вам никогда не казалось, что она была в депрессии? – спросил Сапарелли. Леон слышал этот вопрос в каждом интервью и уже знал, каким будет ответ. – Трудно предсказать чужую реакцию на стресс, но если бы вам сказали, что она исчезла с корабля по собственной воле, спрыгнула, – вам бы показалась правдоподобной такая версия, зная ее характер?

– Нет, она была счастливым человеком, – ответил Мендоза. – Она работала по девять месяцев, потом на три месяца уходила в отпуск и всегда рассказывала нам всякие захватывающие истории. Мы по большей части просто возвращались домой и надеялись, что нас хотя бы дети не забыли, но у нее не было семьи, поэтому она путешествовала. Она выходила из отпуска, я спрашивал, где она была, и она то ходила в поход в Исландии, то сплавлялась по реке в Таиланде, училась гончарному делу в Италии или еще что-нибудь. Мы подшучивали над ней. Я все спрашивал: когда ты собираешься выйти замуж, остепениться? А она смеялась и говорила: может, в следующей жизни.

Над столом повисло молчание. Мендоза потер глаза.

– Я говорил, что мне нравилось с ней работать? Мне очень нравилось с ней работать. Я считал ее своим другом. Знаете, как редко на работе встречаются люди, которые любят свою жизнь?

– Да, – тихо ответил Сапарелли. – Знаю.

Каюта Винсент осталась нетронутой с того дня, как она пропала. Постель была не заправлена. Личных вещей у нее было очень мало: кое-какие туалетные принадлежности, немного одежды, ноутбук, несколько книг. Книги были в основном о корабле «Колумбия» («Да здравствует Колумбия», «Путешествия Колумбии на северо-западном побережье» и так далее). Сапарелли быстро собрал вещи в ее чемодан и рюкзак, а Леон пролистал книги и потряс их над кроватью. Из них ничего не выпало. Леон и сам не знал, что он надеялся найти. Компрометирующие письма от Белла? Подозрительные пометки на полях?

– Давайте вы возьмете рюкзак, – сказал Сапарелли, – а я заберу чемодан.

Леон взял сумку, и они вышли на верхнюю палубу. Краны опускали новые контейнеры на подвесные мосты. Он вспомнил, что когда-то читал о «Колумбии», когда увидел это название. Корабль из Бостона 18-го или 19-го века. Надо потом почитать про этот корабль. Близился вечер, и краны отбрасывали на палубу причудливые тени. Несколько минут на борту запечатлелись в его памяти как необыкновенно яркие и значимые, потому что они же были последними минутами до появления Мендозы. Посреди шума, лязга, стука кранов и ящиков и постоянной вибрации двигателя Леон не замечал стюарда, пока тот не подошел вплотную.

– Я провожу вас на берег, – сказал он. Они стояли рядом с трапом.

– Не стоит, – сказал Сапарелли, но что-то во взгляде стюарда заставило Леона подчиниться, и он кивнул и уступил дорогу Мендозе.

Сапарелли бросил на Леона раздраженный взгляд.

Мендоза тихо сказал ему на ухо, когда они спускались вниз:

– Я однажды видел, как он ударил женщину.

Сапарелли вздрогнул.

– Кто? Белл?

– Пару лет назад, когда нас обоих перевели на другой корабль. На борту была одна женщина, инженер, у них с Беллом была интрижка. Как-то вечером мы жарили барбекю на палубе, и я слышал, как они ссорились с Беллом, поэтому я отвернулся, чтобы не мешать…

– Постойте, – прервал его Леон, – вы собрались все вместе на палубе?

– Да, это было еще до того, как на кораблях запретили распивать алкоголь. По вечерам после работы можно было спокойно выпить с коллегами, как нормальные взрослые люди. В общем, я отвернулся, притворился, что разглядываю горизонт, и вдруг услышал пощечину.

– Но вы этого не видели, – сказал Сапарелли.

– Я знаю, какой бывает звук от пощечины. Я быстро повернулся, и было понятно, что он ее ударил. Она стояла, прижимала руку к лицу и немного плакала, оба уставились друг на друга, как будто были в шоке. Я спросил, что за хрень у них стряслась, что происходит, а она смотрит на меня и говорит, мол, ничего, все в порядке. Я у него спросил: «Ты ее ударил?», а она: нет, мол, он меня не трогал. Хотя у нее на лице остался след от удара, явный красный отпечаток.

– Ясно, – выдохнул Сапарелли. – Что сказал Белл?

– Чтобы я не лез не в свое дело. Я там стоял и пытался понять, что случилось, но, раз она настаивает, что все нормально, кто я такой, чтобы спорить? Я же не видел, что, собственно, произошло. – Мендоза очень медленно спускался по ступенькам, и Леон с Сапарелли тоже замедлили шаг, чтобы его расслышать.

– Она посмотрела на меня, – тихо говорил Мендоза, – посмотрела и сказала: меня никто никогда не бьет. Думаете, я бы позволила кому-то меня ударить? И я даже немного вышел из себя, потому что, да, никто не спорит, черт побери, но что я тут мог сказать? Я оставил их одних, немного отошел и услышал, как она ему сказала: «Еще раз так сделаешь, я тебя сброшу за борт».

– И что дальше. Что он сказал, – глухим голосом произнес Сапарелли.

– Он сказал: «Если я не сброшу тебя первым».

Они дошли до конца лестницы. У Леона колотилось сердце, а Сапарелли выглядел так, словно его мутит. Леон мысленно представил отчет о произошедшем: В ходе расследования выяснилось, что ранее Джеффри Белл угрожал женщине выбросить ее за борт.

– Когда это случилось? – спросил Сапарелли.

– То ли восемь, то ли девять лет назад.

– И с тех пор ничего подобного не происходило?

– Нет, – ответил Мендоза, – но вам не кажется, что одного случая достаточно?

– Вы сообщили об этом капитану?

– Я поговорил с ним на следующий день. Он велел мне проследить за Беллом, но если женщина утверждает, что ничего не произошло, что мы можем сделать? Раз я не видел, значит, это просто домыслы, мои слова ничего не значат.

– Верно, – согласился Сапарелли. – Где сейчас эта женщина? Инженер, с которой он встречался?

– Я слышал, она живет с детьми на Филиппинах. – Мендоза отвернулся. – Только не упоминайте мое имя, ладно? Когда будете составлять отчет.

– Хорошо, – сказал Сапарелли, – но почему вы промолчали об этом в интервью?

– Потому что мне нравится Джеффри. То, что я вам сейчас рассказал, не означает, что Джеффри как-то связан с исчезновением Винсент. Но после интервью я все думал о том случае и не мог успокоиться. Решил, что вам стоит знать.

– Спасибо. Я вам признателен, что вы об этом рассказали.

В машине Леон и Сапарелли не смотрели друг на друга и делали записи у себя в блокнотах. Леон старался как можно точнее записать по памяти их беседу и был уверен, что тем же самым был занят и Сапарелли. Они зарегистрировались в отеле недалеко от аэропорта, и Сапарелли забрал у него рюкзак Винсент.

– Доброй ночи, – сказал Сапарелли, когда им выдали ключи от номеров. Он впервые заговорил с Леоном с того момента, как они уехали из порта.

– Доброй ночи.

Леон не стал подниматься наверх, а решил посидеть в баре, потому что ему было уже за семьдесят, у него не было денег на путешествия, и это вполне могла быть последняя возможность выпить в баре в Германии, хотя все здесь разговаривали по-английски – сказывалась близость аэропорта. Ему захотелось, чтобы рядом с ним сейчас была Мари. Он допил свой бокал и пошел в номер, погладил сменную рубашку и немного посмотрел телевизор. Потом он попытался представить, как будет выглядеть в отчете последний разговор: интервьюируемый сообщил, что Джеффри Белл однажды угрожал выбросить за борт свою коллегу. На тот момент он и его коллега состояли в романтических отношениях. Интервьюируемый сообщил о случившемся капитану. Однако в досье на сотрудников не был упомянут этот случай с Беллом, из чего следует, что компания не предприняла никаких действий. Он пролежал всю ночь без сна, встал в половину пятого утра, выпил четыре чашки кофе и спустился вниз, встретил там Сапарелли, и они сели в машину до аэропорта.

– На вас тот же костюм, что и вчера? – спросил Сапарелли. Они сидели рядом в бизнес-классе, полет длился уже час. Леон чувствовал себя отвратительно, но и Сапарелли выглядел ужасно. Ему хотелось спросить Сапарелли, не мучился ли он тоже от бессонницы прошлой ночью, но боялся показаться навязчивым.

– Поездка была короткой, – ответил Леон. – Не думаю, что была нужда брать два костюма.

– Знаете, о чем я подумал? – Сапарелли смотрел перед собой. – Дурная весть бросает тень на того, кто ее приносит.

– Это сказал Ницше?

– Нет, это сказал я. Можно взглянуть на ваш блокнот?

– Мой блокнот?

– Тот, в котором вы вчера писали в машине, – сказал Сапарелли.

Леон достал свою записную книжку из переднего кармана и протянул ее Сапарелли. Тот пролистал ее до последних записей, быстро пробежал их глазами, потом вырвал две последние страницы и положил их к себе во внутренний карман пиджака.

– Что вы делаете?

– На самом деле, у нас одинаковые интересы, – сказал Сапарелли. – Я думал об этом прошлой ночью.

– И как вашим интересам помогло то, что вы вырвали страницы из моего блокнота?

Леон чувствовал, что должен быть взбешен из-за записной книжки, но он так устал, что ощущал лишь смутный страх.

– Я знаю, что вы не на пенсии, – сказал Сапарелли.

– Что, простите?

– Я знаю, что вы живете в кемпинге и подрабатываете на складах перед Рождеством. Я знаю, что прошлым летом вы работали в парке развлечений Adventureland. Где вы остановились, в Индиане? – Он все так же смотрел вперед.

Леон молчал.

– В Айове, – тихо сказал он.

– А позапрошлым летом вы с женой работали в палаточном лагере в Северной Калифорнии. Я знаю, что вы недавно устроились разнорабочим в отель Marriott в Колорадо. Я знаю, что у вас всего один костюм. – Он повернулся к Леону. – Я вас ни в чем не виню. Я прочитал про схему Понци, когда наткнулся на ваше заявление пострадавшего. Очевидно, много умных людей попались на мошенничество.

– Тогда что конкретно вы хотите мне сказать? Я не уверен, что моя трудовая биография как-то связана…

– Я имею в виду, что вам нужны новые заказы на консультации, а я хочу ходить на работу, чтобы при этом никто не думал: вот он написал тот ужасный отчет, который просочился в прессу и из-за которого уволили людей. Кстати, и вам ведь хочется того же. Вам хочется ходить по улице, чтобы люди не смотрели на вас как на предвестника беды.

– Вы предлагаете не включать в отчет последний разговор.

– Мы не обязаны запоминать то, что не вошло в официальные интервью, ведь так? Я записал интервью и ничего, кроме них.

Леон потер лоб.

– Мы могли услышать подозрительную историю, а могли и не услышать, – мягко сказал Сапарелли. – Подозрительную историю, которая ничего не доказывает. Факты дела не изменились. Факт в том, что мы никогда не узнаем, что произошло, потому что никто ничего не видел.

– Там был Джеффри Белл.

– Джеффри Белл исчез в Роттердаме. Джеффри Белл уже списан со счетов.

– А вас не настораживает, что он сошел с корабля во время первой же остановки после того, как она…

– Я не имею представления, почему он сошел с корабля, Леон, и мы оба знаем, что никакие правоохранительные органы не будут его допрашивать. Посмотрите на ситуацию с другого ракурса, – сказал Сапарелли. – Неважно, что я напишу в отчете, – Винсент Смит останется мертва. У этой истории все равно не будет хорошего конца, даже если включить в отчет последний разговор. Будет только вред.

– Но вы же хотите составить точный отчет.

Все пошло не так. Солнце светило в иллюминатор слишком ярко, воздух был слишком душным, Сапарелли сидел слишком близко. У Леона болели глаза после бессонной ночи.

– Допустим, в отчет войдет все, что было сказано на корабле. Оживит ли это подругу Джонатана Алкайтиса?

Леон взглянул на него. Присмотревшись к Сапарелли, он убедился, что он тоже не спал. У него были красные воспаленные глаза.

– Просто я не был уверен, – сказал Леон. – Я не был уверен, что это одна и та же женщина.

– Много вы знаете женщин по имени Винсент? Послушайте, я был детективом, – сказал Сапарелли. – Я составляю досье на всех и вся, такая уж профессиональная привычка. Тут есть кое-какой конфликт интересов, вам не кажется? Вы беретесь за консультирование по делу, в котором замешана бывшая супруга мужчины, укравшего у вас все деньги. Миранда в курсе?

– Я никогда ничего не скрывал, – возразил Леон. – Все есть в открытом доступе.

– В открытом доступе – не то же самое, что взять самоотвод. Вы же ей не сказали, верно?

– Она могла бы сама узнать. Если бы только набрала мое имя в поисковике…

– А зачем бы она это делала? Вы ее бывший коллега, она вам доверяет. Когда вы в последний раз искали информацию о человеке, которому доверяете?

– Джентльмены, – обратился к ним стюард, – не желаете заказать напитки?

– Кофе, – попросил Леон. – С молоком и сахаром, пожалуйста.

– Мне то же самое, спасибо. – Сапарелли откинулся в своем кресле. Если вы подумаете над этим, – сказал он, – то поймете, что я прав.

Леон сидел у окна и смотрел на рассвет над Атлантикой; он был очень расстроен. Кораблей внизу не было, но вдалеке виднелся другой самолет. Им подали кофе. Сапарелли снова заговорил после долгой паузы:

– Я скажу Миранде, что вы мне крайне помогли и что мне очень понравилось с вами работать, и порекомендую вас в качестве консультанта на будущее.

– Спасибо, – сказал Леон. Решение далось ему поразительно легко.

4.

После поездки в Германию Леон впервые за некоторое время снова начал видеть страну теней. Последние пару лет он перестал ее замечать; после первого шока в первые месяцы жизни на колесах она потускнела, стала привычным фоном. Но спустя несколько дней после возвращения из Германии, на стоянке в Джорджии Леон выглянул в окно и случайно увидел, как из восемнадцатиколесного грузовика поблизости вышла девушка. Она была одета по-спортивному, в джинсы и футболку, но в первую очередь ему бросилось в глаза, что она была очень юной. Она исчезла между грузовиками.

В тот же вечер он увидел на автозаправке еще одну девушку, выходившую из грузовика, на этот раз автостопщицу с рюкзаком. Сколько ей было? Лет семнадцать. Шестнадцать. Максимум двадцать, если она выглядела младше своих лет. Трудно сказать. В резком голубом свете можно было разглядеть темные круги у нее под глазами. Она заметила, что он смотрит на нее, и бросила на него оценивающий взгляд. Когда смотришь на дорогу, она тоже смотрит на тебя. Леон знал, что им с Мари повезло больше, чем другим обитателям страны теней: они были вдвоем, у них был трейлер, были деньги (хотя и в обрез), чтобы выжить, однако суть страны теней для всех была едина: они отмежевались от общества, проскользнули за поверхность США, они пребывали в свободном полете.

Всю свою жизнь мы перемещаемся между разными странами, размышлял Леон. После краха схемы Понци он часто вспоминал эссе одного смертельно больного мужчины, который благодарил врачей, приехавших к нему, когда он однажды утром проснулся и понял, что не в состоянии двигаться; добрых людей, которые осторожно сопроводили его в страну больных. Позже Леон не раз возвращался к этой мысли и после Германии долгими тихими часами на колесах трейлера разрабатывал теорию стран, то пересекающихся, то существующих на разных уровнях. Если нездоровье отправляет тебя в страну больных – со своими ритуалами, традициями, обычаями и правилами, – то Алкайтис отсылает в край нестабильности, в страну обманутых. После Алкайтиса стал невозможен целый ряд вещей: пенсия, дом не на колесах, доверие к людям, не считая Мари. После поездки в Германию с Майклом Сапарелли стали невозможны: всякая уверенность в своей моральной непогрешимости; былая вера в собственную неподкупность; звонки Миранде с просьбой подыскать для него новые контракты на консультирование.

Через неделю после возвращения из Германии он получил электронное письмо от Сапарелли со ссылкой на защищенное паролем видео. В письме говорилось: «Мы изучили ноутбук мисс Смит и обнаружили видеозаписи общей продолжительностью несколько часов. Несколько видео наподобие приложенного были сняты во время шторма. Мы подумали, что оно может вас заинтересовать; видео подтверждают нашу версию о том, что ее смерть, скорее всего, была несчастным случаем. Насколько мы помним, в ночь, когда она исчезла, была плохая погода».

Это было короткое видео, длиной около пяти минут, снятое ночью на задней палубе. Над водой сияла полная луна. Винсент несколько минут снимала океан и кильватер корабля в лунном свете, затем угол камеры изменился: она шагнула вперед и нагнулась над поручнем – на палубе он был невысоким. Она наклонилась угрожающе низко, направив объектив прямо на океан.

Леон дважды посмотрел видео и закрыл ноутбук. Он понимал, что Сапарелли сделал ему одолжение, отправив доказательство, чтобы успокоить совесть Леона и подкрепить версию в отчете. Той ночью они с Мари остановились в штате Вашингтон в частном кемпинге, который в мертвый сезон был почти безлюдным. Смеркалось, ветки елей и кедра вырисовывались черными силуэтами на фоне бледного неба. Видео ничего не доказывало, кроме некоторого безрассудства оператора, но в то же время с легкостью вписывалось в принятую версию: шторм на море, сильный ветер, неосторожная женщина на скользкой палубе, низкий поручень. Возможно, Белл сошел с корабля, потому что убил свою подругу, но, с другой стороны, он мог сойти с корабля, потому что его любимая женщина пропала.

«Здесь так красиво», – сказала как-то ночью Мари через год после возвращения Леона из Германии. Контракты на консультирование ему больше не предлагали. Они провели время перед Рождеством на складе в Аризоне: десять дней носились по бетонным полам и вручную сканировали товары, наклонялись и поднимали коробки, а потом остановились передохнуть в кемпинге недалеко от Санта-Фе. Работа была тяжелой, и с каждым годом становилось все труднее, но зато они заработали достаточно денег, чтобы починить двигатель и отложить на черный день, и теперь отдыхали в пустынном высокогорье. Через дорогу было маленькое кладбище с деревянными и бетонными крестами, огороженное белым забором.

– Все могло быть гораздо хуже, – сказал Леон. Они устроили пикник на скамейке рядом с трейлером, смотрели на горы вдалеке в фиолетовой закатной дымке, и в эту минуту Леону казалось, что в окружающем мире наступила гармония.

– Мы идем по свету, как невесомые тени, – произнесла Мари, неточно цитируя одну из любимых песен Леона, и сначала он почувствовал теплоту от мысли, что она говорит обо всем человечестве, тех людях, что скользят по земной поверхности, почти не оставляя после себя следа, но потом понял – она имеет в виду их двоих, Леона и Мари, и по нему пробежал холодок, который он списал на ночной воздух. Когда им было ближе к сорока, они сочли разумным не заводить детей, чтобы избежать лишних трудностей и душевной боли, и это во многом облегчило им жизнь, принесло блаженное чувство необремененности, которое он всегда ценил. Но бремя бывает и якорем, и ему пришло на ум, что он не возражал бы, если бы его хоть что-то связывало с землей.

Они смотрели на гаснущий за горами закат, потом еще долго сидели в темноте, пока на небе не засверкали звезды, но в конце концов надо было возвращаться в трейлер, они неохотно встали, вернулись в тепло, подготовились ко сну и пожелали друг другу спокойной ночи. Мари отвернулась от света и через несколько минут спала. Леон лежал в темноте без сна.

XIV

Офисный хор

Декабрь 2029 года

– Работа, которая мне больше всего запомнилась? – говорит Симоне на коктейльной вечеринке в Атланте, где она живет с мужем и тремя детьми и работает в онлайн-магазине одежды. – О, это легкий вопрос. – Она стоит в окружении коллег, которые смотрят на нее с восхищением. – Кто-нибудь помнит про Джонатана Алкайтиса? Схема Понци, та, что рухнула в 2008 году?

– Нет, – отвечает ее ассистентка. Ее зовут Кейша. Когда Алкайтис сел в тюрьму, ей было три года.

– Тот самый Джонатан Алкайтис? – переспрашивает старшая коллега. – Он украл пенсионные сбережения моего дедушки.

– Надо же, какой ужас, – восклицает Кейша. – И что он сделал?

– Дедушка? Провел последние десять лет жизни в гостевой спальне моей мамы. После этого он настолько ожесточился, что хуже некуда. Симоне, а ты знала Алкайтиса?

– Я работала у него секретаршей до того, как его посадили в тюрьму.

– Не может быть.

– О боже, – ахнула Кейша и посмотрела на свою начальницу, как смотрят административные помощники на начальников, когда их осеняет, что те тоже когда-то работали ассистентами.

– Я только-только переехала в Нью-Йорк, – рассказывала Симоне, – мне было около двадцати, и город меня притягивал, как магнит. Я довольно быстро нашла офисную работу в центре – администратор на ресепшен плюс кое-какие обязанности секретаря. Через три недели я уже помирала со скуки, и вот однажды захожу с кофе на совещание…

– Вы приносили кофе? – Кейша готовит кофе дважды в день.

– Это было еще не самое скучное из того, что мне приходилось делать, – говорит Симоне, сделав вид, что не заметила тона Кейши. – В общем, Алкайтис проводит совещание со своими подчиненными и просит подать кофе, и я приношу ему поднос с кофе. Захожу в комнату, а там такая напряженная атмосфера. Как будто все чем-то напуганы. Даже не знаю, как лучше объяснить, была такая… Кейша, помоги мне, ты же специалист по поэзии.

– Атмосфера нависшей угрозы?

– Да, точно, спасибо. Атмосфера нависшей угрозы, как будто кто-то сказал или сделал что-то ужасное. Я ставлю чашки и уношу поднос, закрываю за собой дверь, и Алкайтис говорит: «Послушайте, мы все знаем, чем мы здесь занимаемся».

– Ого. Это случилось незадолго до его ареста?

– Буквально за день. Через час он приходит ко мне и просит купить шредеры для бумаг.

Она годами упражнялась в рассказывании своей истории, добавляла в нее все больше остроты и занимательных подробностей и на этот раз, как обычно, мысленно отмахнулась от образа Клэр на заднем сиденье черного джипа, который на следующий день довез ее до дома. Что стало с Клэр? Она не хочет знать.

– А кем именно вы работали? – спросила Кейша ближе к финалу. – Его секретарем или администратором?

– И то и другое, всего понемногу, – ответила Симоне. – Но скорее второе. А есть разница?

– Ну, может, разве что в плане значения слова, – пояснила Кейша, поколебавшись, потому что среди всех окружающих такие нюансы были интересны только ей, и разговор продолжился дальше. Симоне забыла спросить, что она имела в виду, но позднее, лежа в кровати рядом с мужем, она нашла это слово в словаре. Она осознала, что в действительности никогда не была секретарем Алкайтиса. Секретарь – человек, который хранит секреты.

В то время когда Симоне было около сорока пяти, большинство из нас уже отбыли срок – четыре года, восемь лет, десять лет – и вышли из тюрьмы, за исключением Оскара: его снова отправили за решетку по новому обвинению. Мы вышли на свободу в разные годы из разных тюрем. Все мы попали в изменившийся мир растерянными, сжимая в руках свои пожитки. Харви вышел первым, потому что благодаря своей неоценимой помощи следствию он был приговорен к фактически отбытому сроку – четырем годам перемещений между организованным адом исправительного центра Метрополитен в нижнем Манхэттене и роскошными кабинетами назначенного судом управляющего активами в центре; четырем годам в роли гида по схеме Понци в дневное время и одиноких ночей и выходных дней в камере. После приговора инспектор по надзору разрешил ему уехать из штата, и Харви переехал к сестре в Нью-Джерси, которая владеет магазином мороженого. Он продает мороженое у пляжа и живет в подвале в ее доме.

Рон избежал приговора, но не развода. Он живет с родителями в Рочестере на северо-западе штата Нью-Йорк и работает билетером в кинотеатре.

Оскар и Джоэль высадились на автобусных станциях – в разные годы и в разных штатах. Джоэль уехала из Флориды в Шарлотт, штат Северная Каролина, и долго сидела в зале ожидания автобусного вокзала «Грейхаунд», глядя на женщин с детьми, пока ее не встретила сестра; как всегда, она опоздала, болтала о пробках и погоде, и о комнате, в которой Джоэль может жить сколько угодно, пока не встанет на ноги, что бы это ни значило. Оскар стоял перед табло на станции в Индианаполисе и наконец сел на автобус до Лексингтона, потому что тот скоро отправлялся и ему как раз хватало денег на билет. Он заснул и проснулся, проезжая мимо гор под облаками, мимо окутанных туманом сосен, которые высились на крутых откосах, и от совершенной красоты мира у него выступили слезы на глазах. Он вспоминает этот пейзаж, когда его арестовывают за наркотики год спустя, надевают на него наручники в два часа ночи на улице и заталкивают в полицейскую машину, где он закрывает глаза и мысленно возвращается в автобус до Кентукки, к соснам, туману и крутым склонам.

У Энрико есть две дочери и жена, которая думает, что его зовут Хосе. Счастливым их брак не назовешь, но они живут в красивом доме рядом с пляжем. Все мы одержимы Энрико. В нашем воображении он стал героическим персонажем, чья жизнь где-то за пределами южной границы полна энергии и тайны. В реальности он наблюдает за тем, как его жена и дочери бегают в сумерках наперегонки по пляжу, и думает, что с ними случится, если – вернее, не «если», а «когда» – его наконец поймают и увезут. Он не может избавиться от чувства страха. Раньше он гордился тем, что сумел сбежать от судьбы, но теперь ему все чаще кажется, что судьба неотвратимо надвигается, приближается к нему издалека. Он постоянно ждет, что за ним приедет машина с тонированными стеклами, что кто-то похлопает его по плечу или постучит в дверь.

XV

Отель

1.

Поздней весенней ночью в отеле «Кайетт» ночной уборщик подметал пол в лобби, когда с ним заговорила одна из гостей.

– Вы пропустили пятно, – сказала она. Пол выдавил из себя подобие улыбки и возненавидел свою жизнь.

– Я пошутила, – сказала гостья, – извините, шутка вышла ужасная. Если серьезно, можете ко мне подойти на секунду?

Женщина стояла у окна и пила скотч. Она была уже немолода – во всяком случае, так показалось Полу, хотя на самом деле ей было около сорока, – но что-то в ней производило сильное впечатление. Глядя на нее, можно было подумать, что в ее жизни все под контролем, о чем Пол мог только мечтать. Он неловко поволок за собой швабру и встал рядом с ней.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – Он с гордостью произнес эти слова. Ему казалось, что они прозвучали совершенно в духе дворецкого, к чему он и стремился.

Время от времени он смутно чувствовал если не удовольствие от работы в гостиничном бизнесе, то, по крайней мере, удовольствие от собственного профессионализма. Ему было понятно чувство удовлетворенности от добросовестного выполнения своих обязанностей – скажем, Винсент отлично справлялась со своими. Сам он всегда был довольно безучастным работником. В тот момент Винсент была на другом конце лобби и смеялась над историей гостя, который рассказывал ей об одной крайне неудачной рыбалке.

– Можно поговорить с вами с глазу на глаз? – спросила женщина.

Пол покосился на ресепшен, где Уолтер прикладывал все мыслимые усилия, пытаясь смягчить пару американцев, которые пришли в ярость от того, что комната с джакузи оказалась комнатой с джакузи, а не апартаментами с огромной ванной.

– Меня зовут Элла Касперски, – сказала она. – А вас?

– Пол. Приятно познакомиться.

– Пол, как долго вы здесь работаете?

– Недолго. Несколько месяцев.

– Вы планируете здесь задержаться?

– Нет.

Он выпалил ответ, даже не успев подумать, но правда была в том, что именно так он и считал. Разумеется, Пол не планировал задерживаться в этом месте. Он уехал из Ванкувера, чтобы избавиться от влияния друзей с дурными привычками, а Винсент работала в отеле и сказала ему, что здесь приличное место, но он пожалел о своем решении уже к концу первой недели. Он ненавидел «Кайетт». Он терпеть не мог жить и работать с коллегами в одном здании, его почти охватывала клаустрофобия. Официант в соседней комнате каждую ночь занимался сексом с су-шефом, и Пол, пребывая в полном одиночестве, слышал каждый звук. Ему не нравился его начальник Уолтер, так же как и начальник Уолтера Рафаэль. Он скучал по отцу, умершему несколько месяцев назад, и по-прежнему надеялся его увидеть, когда заходил в деревню.

– На самом деле, – добавил он, – я собирался скоро уехать. Может быть, уже очень скоро.

– А чем вы хотите заниматься?

– Я композитор.

Он рассчитывал, что, произнесенное вслух, это слово сделает желаемое реальностью, но лишь почувствовал себя мошенником. Он сочинял музыку, которую никому не показывал. Он писал вещи на грани между классической музыкой и электроникой и не был уверен, что делал хоть что-то стоящее.

– Наверное, композитору довольно трудно пробиться.

– Еще как, – сказал он. – Я буду все так же работать в отелях и в свободное время писать музыку, но хочу вернуться в город.

– Одно дело – отдохнуть, отвлечься от суеты в глуши, – заметила Элла, – но жить здесь – пожалуй, совсем другое.

– Да, это точно. Ненавижу здесь жить.

Ему пришло в голову, что он не должен вести такие разговоры с гостями – Уолтер бы взбесился, – но какая разница, если уж он все равно решил уходить?

– Я хочу рассказать вам одну историю, – сказала Элла, – и сделать деловое предложение, на котором вы сможете немного заработать. Вам это интересно?

– Да.

– Стойте здесь, мы вместе выглянем в окно, а если тот напряженный управляющий потом спросит, чем вы занимались, скажете, что я попросила вас рассказать про рыбалку и местную географию. Идет?

– Идет.

Восхитительное чувство интриги укрепило его желание уволиться; даже если бы она сейчас замолчала и на этом все кончилось, за последние недели в его жизни не происходило ничего интереснее.

– В Нью-Йорке живет один человек по имени Джонатан Алкайтис, – начала она. – Нас с ним объединяет одна вещь, а именно то, что мы оба часто останавливаемся в этом отеле. Он приедет сюда через два дня.

– Вы детектив или кто-то вроде того?

– Нет, я просто даю эксцентричные поручения сотрудникам на ресепшен, которые ненавидят свою работу. Итак. Я бы хотела оставить ему послание, когда он приедет.

– Вы хотите, чтобы я его передал?

– Да, но речь не о том, чтобы просунуть под дверь конверт. Я хочу, чтобы послание было незабываемым. Чтобы оно потрясло его до глубины души. – Ее глаза засверкали.

Он вдруг понял, что она уже довольно сильно опьянела.

– Я знаю девушку, которая однажды оставила надпись несмываемым маркером на окне школы, – сказал он. – Что-то вроде такого?

– Идеально, – ответила она.

Когда Пол писал послание, в его груди взрывались звезды. Он как будто бежал под летним ливнем с грозой. В назначенную ночь он ушел с обеденного перерыва и прокрался наружу к стене, где была спрятана мешковатая толстовка с капюшоном и маркером в кармане, потом тайком добрался до передней террасы, стараясь не наступать в лужицу света, который лился из отеля. Той ночью дул бриз, поэтому ему было проще передвигаться незамеченным: шум от его шагов тонул в звуках из леса, скрипе ветвей и шелесте ветра. У двери долго стоял ночной портье, почти вплотную, и Пол едва не отчаялся выполнить свою миссию, но потом Ларри взглянул на часы, вернулся в лобби и пошел по направлению к служебной комнате. Кофе-брейк. Над луной нависло облако, словно это был знак, сама ночь вступила с ним в сговор и решила его спрятать. Он достал маркер и быстро зашел на террасу, опустив голову; у него забилось сердце. Почему бы тебе не поесть битого стекла? Он написал эту фразу в зеркальном отражении, предварительно потренировавшись у себя в комнате, а потом проскользнул обратно в лес, облако, будто в танце, отошло от луны, и она осветила надпись. Он прокрался к стене отеля, чтобы вернуться к служебным комнатам. Передвигаться абсолютно бесшумно не удавалось, но лес в ночи и без того был полон звуков. В крыле для персонала была вечеринка, на втором этаже горел свет, и оттуда доносилась музыка: работники с дневной смены выпивали, чтобы приглушить агонию скуки от обслуживания гостей.

Он стянул с себя толстовку и перчатки, скатал их в комок, затолкал его в кусты рядом с пнем, ступил на тропинку, ведущую к крылу для сотрудников, и вышел со стороны леса к яркой луже света из отеля. Если бы его сейчас увидели в отеле, то сочли бы, что он решил прогуляться и возвращался в свою комнату. Он посмотрел на часы и замедлил шаг на пути к боковому входу: мол, нечего на него глазеть, он просто вышел подышать свежим воздухом. Он испытывал вдвойне приятное возбуждение от самого действа и окружавшей его атмосферы тайны, но приподнятое настроение испарилось в тот же миг, когда он вошел в отель и увидел картину: посреди лобби стоит ошарашенный гость; из-за стойки выходит ночной управляющий; сестра перестала натирать бокал в баре; все уставились на надпись на окне, а на лице у Винсент застыло болезненное выражение, смесь неприкрытого ужаса и печали. Гость отвернулся, и Винсент отвела глаза, пока Уолтер усиленно излучал готовность помочь и успокоить гостя: «Не хотите еще напиток, за счет заведения, разумеется? Я очень сожалею, что вы стали свидетелем этого» и тому подобное. Винсент не отрывала глаз от бокала, который натирала салфеткой. Пол по-прежнему стоял у двери, никем не замеченный. Ему не приходило в голову, что надпись увидит кто-то еще. Он прошмыгнул обратно в ночной холод, немного постоял снаружи с закрытыми глазами, пытаясь взять себя в руки, и решился на второе, более явное появление: громко захлопнул за собой дверь и попытался вести себя как ни в чем не бывало, но его взгляд невольно упал на рододендрон, который кто-то – возможно, Ларри – поставил у окна.

Уолтер наблюдал за ним из-за стойки.

– Что-то случилось с окном? – спросил Пол. Собственный голос прозвучал для него неестественно и слишком высоко.

– Боюсь, что да, – ответил Уолтер. – Там какое-то отвратительное граффити.

«Он думает, это сделал я», – подумал Пол и отчего-то почувствовал себя оскорбленным.

– А мистер Алкайтис видел?

– Кто?

– Ты знаешь, о ком я. – Пол кивнул в сторону гостя, мужчины лет пятидесяти с чем-то, который сверлил взглядом свой стакан со спиртным.

– Это не Алкайтис, – ответил Уолтер.

О боже. Пол нашел предлог удалиться и отправился к бару, где Винсент покончила с натиранием до блеска бокалов и теперь принялась смахивать несуществующую пыль с бутылок.

– Привет, – сказал он, и когда она повернулась, его поразило, что в глазах у нее блестели слезы. – Все нормально?

– Надпись на стекле, – прошептала она.

Ему захотелось немедленно уйти, сбежать от коллег, вызвать водное такси по телефону прямо в лобби, пойти к пристани, уехать в Грейс-Харбор и не возвращаться.

– Наверное, это натворил просто какой-то пьяный подросток.

Она украдкой вытерла глаза салфеткой.

– Извини, – сказала она, – я сейчас слишком расстроена, не могу разговаривать.

– Конечно, – ответил он, все глубже погружаясь в пучину отвращения к самому себе, вопреки советам терапевта в клинике. Он заметил в лобби оживление: Уолтер вышел из-за стойки администратора, Ларри вытаскивал тележку для багажа из потайного шкафчика рядом с пианино. Винсент поспешно сварила себе чашечку эспрессо. Обычно лобби отражалось в стеклянной стене отеля почти с зеркальной точностью, но сейчас отражение было залито белым светом от приближавшейся лодки. В отель приехал Джонатан Алкайтис.

2.

Три года спустя, в декабре 2008-го, Уолтер прочитал на ресепшен новость об аресте Алкайтиса и почти потерял сознание. Халиль, работавший в ту ночь в баре, тотчас примчался к нему со стаканом холодной воды: «Уолтер, на, попей, сделай глубокий вдох…», и Уолтер попытался снова задышать, отпить воды, не упасть в обморок, а в глазах у него заплясали звезды. Коллеги Уолтера столпились вокруг, спрашивали, что случилось, галдели и предлагали вызвать водное такси, чтобы довезти его до больницы, а потом взгляд Ларри упал на статью New York Times на экране компьютера, и он громко выдохнул.

– Я был его инвестором, – объяснил Уолтер.

– Алкайтиса? – спросил Ларри.

– Помнишь, он приезжал сюда прошлым летом? – Уолтера замутило. – Вместе с Винсент. Мы с ним разговорились, потом речь зашла об инвестициях, я сказал, что у меня есть кое-какие сбережения…

– О господи, – воскликнул Ларри. – Уолтер. Я сочувствую.

– Он себя так вел, как будто делал мне одолжение, – продолжал Уолтер. – Потому что разрешил мне инвестировать в свой фонд.

Ларри наклонился над ним и положил ему руку на плечо.

– Они не могли пропасть, – твердил Уолтер. – Не могли же они пропасть. Это были все мои сбережения.

Затем последовал провал в памяти: как он добрался до своей комнаты? Уолтер не помнил, но спустя какое-то время он лежал на кровати и смотрел в потолок, полностью одетый, но без обуви, а на тумбочке рядом стоял стакан воды.

Было уже почти восемь утра, поэтому Уолтер оделся и пошел в офис к Рафаэлю.

– Я ничего не знаю, – сказал ему Рафаэль. Он нервно вертел ручку на костяшках пальцев, и Уолтер с недоумением наблюдал за этим трюком. Как получалось, что ручка не падала? – Нам придется подождать вестей от Соединенных Штатов.

– Вестей от кого? – Уолтер уставился на ручку.

– Ну, вестей о нашей судьбе, как бы мелодраматично это ни звучало. Я только что говорил по телефону с управляющим активами в Нью-Йорке, каким-то юристом, которого назначил судья, чтобы он разобрался с бардаком в фонде Алкайтиса. Думаю, он и будет решать, как поступить с отелем.

Ожидание оказалось недолгим. К концу следующей недели по отелю разнеслась новость о том, что управляющий решил его продать, чтобы в кратчайшие сроки получить максимально возможную сумму для возмещения ущерба инвесторам. Ходили слухи, что управляющая компания может выкупить отель, но Рафаэль к ним отнесся скептически.

– Скажу тебе кое-что по секрету, – сообщил он Уолтеру. – Отель уже четыре года не приносит прибыли. Если его кто-нибудь купит, то явно не человек из гостиничного бизнеса.

– А кто тогда вообще его купит?

– Вот именно, – ответил Рафаэль.

Когда их судьба стала ясна – здание выставят на продажу без надежды продать его в обозримом будущем, отель закроется уже через три недели, – Уолтера посетила странная мысль. Все уезжали, но означало ли это, что и он непременно должен уехать? Тихим утром за стойкой ресепшен, перед самым концом смены, он в четвертый раз попытался дозвониться до управляющего активами, и наконец трубку взял секретарь Альфреда Сэлвина.

– Сэлвин, слушаю.

– Мистер Сэлвин, это Уолтер Ли. Извините за настойчивость, – сказал Уолтер, – но я бы хотел обсудить с вами один срочный вопрос, по крайней мере, для меня он срочный…

– Чем могу вам помочь, мистер Ли?

Уолтер сам не знал, чего ожидать. Наверное, чего-то в духе юридической драмы, двуличного и хищного, как акула, человека с вызывающе американским акцентом, но Альфред Сэлвин говорил мягким голосом, был любезен и, казалось, внимательно слушал Уолтера.

– Насколько я понимаю, – уточнил Сэлвин, – здание расположено в довольно отдаленном месте?

– Можно и так сказать, – ответил Уолтер. – До Грейс-Харбор можно добраться на водном такси примерно за час.

– А Грейс-Харбор – это крупный населенный пункт? Прощу прощения, секунду, – на фоне послышался шум, и Сэлвин прикрыл трубку рукой. «Мистер Александр, – донесся до Уолтера приглушенный звук его голоса, – присядьте, пожалуйста, я сейчас освобожусь. Грейс, будьте добры, сделайте кофе для меня и Харви». Снова послышался шум, и Сэлвин заговорил в трубку. – Извините. Рискну показаться чересчур прямолинейным, но я сейчас пытаюсь выяснить, не сойдете ли вы с ума, если будете жить в одиночестве в пустом отеле в глуши.

– Я понимаю ваши опасения, – ответил Уолтер, – но, честно говоря, мне правда очень нравится здесь жить.

Неожиданно для себя он завел монолог о прелестях жизни в тихом, невероятно живописном местечке, о дружелюбии людей в соседней деревушке Кайетт – что явно было преувеличением, большинство из них терпеть не могли приезжих, – а сам думал только об одном: пускай ему разрешат здесь остаться, пожалуйста, ну пожалуйста. На мгновение повисла тишина.

– Что ж, – сказал Сэлвин, – вы меня вполне убедили. Не могли бы отправить мне к концу недели пару рекомендаций? В том числе, если возможно, от вашего нынешнего руководителя.

– Разумеется, – ответил Уолтер. – Спасибо, что выслушали. – Он повесил трубку, и на душе у него впервые полегчало с той ночи, когда он прочитал новость об аресте. Он обвел взглядом лобби и представил, что здесь больше никого нет.

– Ты правда этого хочешь? – спросил Рафаэль, когда к нему зашел Уолтер. На столе у него лежал раскрытый альбом. Уолтер увидел на развороте таблицу с заголовком «ВырНДН 2007–2008». Выручка на доступный номер. Рафаэль собирался перейти в отель в Эдмонтоне и теперь изучал о нем информацию.

– За отелем кто-то должен присматривать, – ответил Уолтер. – Сэлвин тоже считает, что никто не заинтересован в том, чтобы здание превратилось в руины.

– Послушай, Уолтер, я буду только рад написать тебе самую хвалебную рекомендацию, просто не могу поверить, что ты хочешь здесь остаться совсем один. Ты ведь когда-нибудь планируешь отсюда уехать?

– Ну конечно, я не останусь здесь навсегда, – ответил Уолтер, не желая спорить, но подумал по пути в служебное крыло, что не так уж его и страшит подобная перспектива. Кайетт был первым местом, которое он искренне полюбил. Ему больше не хотелось никуда переезжать. Дайте мне тишину, думал он, дайте мне леса, океан, и не надо никаких дорог. Дайте мне летние прогулки по лесной тропе до деревни, дайте мне шелест ветра в ветвях кедра, дайте мне туман над водой, дайте мне вид зеленых кустов из окна ванной по утрам. Дайте мне пожить там, где не будет людей, потому что я больше никогда не смогу доверять людям.

3.

Спустя десять лет Пол заказал бокал вина в баре в Эдинбурге, развернулся, чтобы вернуться в толпу, и перед ним сидела она.

– Это вы, – сказал он, потому что не мог вспомнить ее имя.

– Здравствуй, Пол.

Она выглядела точно так же, какой он ее помнил, – маленькая собранная женщина со строгой стрижкой, одетая в элегантный костюм с ожерельем, на котором было что-то вроде подвески из куска янтаря размером с грецкий орех с застывшим внутри комаром. Но кто она? Он устал после перелета и был немного пьян, к тому же у него была настолько плохая память на лица и имена, что недавно он стал задаваться вопросом, нет ли у него какого-нибудь расстройства, социопатии – «Может, я настолько зациклен на себе, что не замечаю других людей?» – или легкой формы слепоты на лица, когда не можешь узнать даже собственную жену с новой стрижкой, пускай даже у него не было никакой жены. Череда мыслей проносилась в его голове, пока загадочная женщина терпеливо его дожидалась со стаканом виски в руке.

– Не хочу вас торопить, – сказала она наконец, – но я как раз собиралась пойти покурить на террасе. Не хотите присоединиться? Там вы сможете вспоминать дальше.

Она говорила с американским акцентом, но это не слишком помогло ему узнать ее. На вечеринке собралась пестрая публика с Эдинбургского фестиваля, и у большей части зрителей был американский акцент. Он пробормотал что-то невнятное и проследовал за ней сквозь толпу, но сумел вспомнить ее имя лишь тогда, когда они остались одни на террасе и она закурила сигарету.

– Элла, – произнес Пол. – Элла Касперски. Простите. Я немного устал с дороги…

Она пожала плечами.

– Когда встречаешь человека вне контекста… – Она не закончила мысль. – К тому же столько времени прошло.

– Тринадцать лет?

– Да.

На террасе было холодно, и ему хотелось вернуться обратно. Только не в бар, а в отель. Беда была не в холоде. С практической точки зрения было неудивительно, что он не спал два дня, ведь он летел из Торонто в Эдинбург эконом-классом – еще один пункт из списка вещей, которые он мог с легкостью делать в восемнадцать, но ближе к среднему возрасту – уже с трудом. После встречи с Эллой Касперски он почувствовал себя еще хуже. Судя по всему, внутреннее смятение отразилось на его лице, потому что Элла вдруг смягчилась и легко дотронулась до его руки.

– Все эти тринадцать лет я хотела перед вами извиниться, – сказала она. – Я была зла в Кайетт и слишком много выпила, и то и другое повлияло на меня не лучшим образом. Не стоило просить вас это делать.

– Я мог бы отказаться.

– Вам стоило отказаться. Но для начала мне не стоило вас просить.

– Ну что ж, – сказал он, – по крайней мере, вы были правы насчет Алкайтиса.

Он никогда особенно не интересовался новостями, но недавно прочитал книгу о схеме Понци, которая вышла несколько лет спустя, пытаясь найти в ней информацию о сестре. Винсент была в книге второстепенным персонажем, ее высказывания сводились к цитатам из свидетельских показаний. Очевидно, автор книги не смогла взять у нее интервью, хотя о роскошной жизни Винсент с Алкайтисом ходила масса слухов.

– Да. Я была права.

– Вы знали, что он жил с моей сестрой?

Он курил сигарету, хотя не помнил, чтобы Касперски давала ему закурить. С недавних пор он начал немного заикаться.

– Серьезно?

– Она была барменшей в отеле «Кайетт», – сказал он. – Однажды в бар зашел мужчина, и дальше все случилось само собой…

– Поразительно. Я видела его на фотографиях вместе с молодой женщиной, но никогда не думала, что она как-то связана с отелем.

– Помните хорошенькую барменшу с длинными темными волосами?

Она наморщила лоб.

– Может быть. Нет. Нет, если честно, я ее совсем не помню. Что с ней потом стало?

– Мы не общаемся, – ответил Пол. Винсент существовала для Пола в форме застывшей картинки. В тот вечер, когда он впервые выступал в Бруклинской музыкальной академии в 2008-м, он вышел на сцену и увидел ее. Она сидела с краю одного из первых рядов; его взгляд упал на нее, когда он вышел на сцену, и у него заколотилось сердце. Он начал играть и каким-то образом пережил вступление, а когда снова посмотрел в зал, всего минут десять спустя, среди теней зияло пустое кресло. В тот вечер после концерта он еще два часа сидел в театре, но она не ждала его у служебного выхода. Она не пришла и на следующий вечер, и через два дня; каждый раз, выходя из театра, он надеялся ее увидеть, но ее все не было, и он так часто воображал сцену их спора, что она почти стала для него реальной. «Послушай, все эти годы, пока ты жила в Ванкувере, твои видео валялись в коробках в детской, – сказал бы он ей. – Ты ведь явно не собиралась с ними ничего делать. Ты даже не заметила их пропажи». – «И ты решил, что это дает тебе право их забрать?» – спросила бы она. «По крайней мере, я использовал их для дела», – ответил бы он и, днями прокручивая в голове этот диалог, почти что страстно желал, чтобы он случился наяву. Но невозможность поговорить с Винсент в реальности означала, что он обречен снова и снова переживать иллюзорный разговор с ней в голове. Со дня концерта в БМА прошло ровно десять лет, и он по-прежнему беседовал с ней, с воображаемой Винсент, которая так никогда и не материализовалась рядом со служебным входом. То есть ты хочешь сказать, спросила бы она, что ты построил целую карьеру за счет моих видео? Не то чтобы целую карьеру, Винсент, но сочинение саундтреков к твоим видео привело меня к совместным проектам с видеорежиссерами, к выступлениям на арт-ярмарках в Базеле и Майами, сотрудничеству с БМА, стипендии, преподаванию, всему успеху, которого я добился в жизни. «И оно того стоило?» – спросила бы она. Не знаю, Винсент, я никогда не знал, что стоит делать, а что нет. Но как бы там ни было, после концертов в БМА я больше никогда не использовал для выступлений твои видеопленки. Думаешь, тебя это оправдывает? Нет, я знаю, что нет. Я знаю, что я вор.

– Вы еще со мной? – спросила Элла, и он осознал, что несколько минут рассеянно смотрел куда-то вдаль.

– Да, извините. Я немного разбитый после того, как всю ночь провел в дороге.

– После такого должно быть тяжеловато веселиться на вечеринках, – сказала Элла. – Давайте уйдем отсюда, я вас где-нибудь угощу.

Через десять минут они сидели в пабе за углом – старомодном заведении с ярко-красной дверью и деревянной обшивкой, на которую, судя по всему, ушел целый лес.

– Итак, – сказала Элла, когда они уселись за столик. – Прощу прощения, но вы выглядите ужасно.

– Я не спал два дня.

– Тогда не удивительно.

Однако в ее взгляде читались и другие мысли. Он вечно не мог запомнить имена и лица, но точно мог определить по ее выражению вопрос, который она решила не задавать. Он все чаще встречал на лицах людей этот немой вопрос.

– Как вы оказались на этой вечеринке? – спросил он, чтобы сменить тему. Он необычайно остро ощущал присутствие маленького целлофанового пакетика во внутреннем кармане куртки.

– Мой муж – театральный режиссер. Мир тесен.

– Каждый раз удивляюсь, насколько же он тесен.

Официантка принесла им напитки, и Пол извинился и вышел в туалет за дозой – совсем маленькой, чтобы хоть немного упорядочить хаос окружающего мира. Он неподвижно постоял в кабинке, сделал пять глубоких вдохов и вернулся за столик. Теперь он чувствовал себя спокойнее, усталость после перелета отступала. Все налаживалось. Человеку вовсе не обязательно спать каждую ночь. Он мог бы сэкономить кучу времени, если бы спал раз в два дня.

– Значит, вы были очень заняты, когда я вас видела в последний раз, – продолжила она.

– О да. Это было что-то потрясающее.

Он не ожидал успеха и до сих пор не мог к нему привыкнуть.

– Я попал в зазеркалье и оказался в странном новом мире, в котором люди на самом деле слушали мою музыку, – сказал он.

«Я даже не предполагал, что все так случится, – мысленно говорил он Винсент, – я просто воспользовался новыми возможностями, и я жульничал, точно так же, как все остальные…» Новыми возможностями – то есть у тебя не было выбора? «Я не ожидал такой жизни», – сказал он, но в самом деле, почему он даже не попытался с ней связаться, когда они оба ушли из отеля? Очевидно, потому, что чувствовал вину после того, как расстроил ее из-за граффити и украл ее видео, но, может, ему стоит найти ее сейчас? Может, прошло уже достаточно времени? Она ведь наверняка не понаслышке знала, каково это – внезапно оказаться в параллельном мире.

«У вас такой интересный подход», – говорила Элла. Он вполуха слушал ее рассуждения о том, как ей нравились его работы. «Сейчас много разного видеоарта, но ваш саундтрек с программируемой консолью – это правда что-то новое и замечательное». Пол сочинил для двух видеоработ двадцать четыре часа музыки и превратил их в набор из получасовых сетов, которые можно было проигрывать в разном порядке на любой вкус: полуночникам могла понравиться в три часа ночи быстрая энергичная композиция, которая стихала к пяти утра, когда они шли спать, а жаворонки предпочитали встречать рассвет под бодрящие мелодии.

– Честно говоря, некоторым видеоарт-проектам нужен саундтрек, чтобы они стали хоть немного интереснее, – откликнулся Пол.

Напрасно он заказал пиво. Выпей он его сейчас, он мгновенно бы опустил голову на стол и заснул.

– Мне интересно, что из музыки на вас повлияло, – спросила она.

– «Baltica», – ответил он. – Все мои работы похожи на электронную группу «Baltica» из Торонто конца девяностых.

– О, я не знала, что вы играли в группе.

– Я пытаюсь сочинять другую музыку, – сказал он, – то есть сознательно я стараюсь, чтобы она звучала по-другому, а потом переслушиваю, и моя музыка почему-то всегда похожа… – Он осекся и отвернулся, чтобы скрыть внезапное волнение. – Думаете, здесь можно заказать кофе?

Он испытал сильнейшее смятение. Он еще никогда ни с кем не говорил про «Baltica», а сейчас почему-то без раздумий выпалил это название.

– Полагаю, да. – Она помахала рукой, и у столика появилась официантка.

– Один кофе, пожалуйста.

– Кофе у нас ужасный, – сказала официантка. – Просто предупреждаю.

– Даже если так, я все равно, пожалуй, закажу.

– Что ж, как хотите, – ответила она. – Если вы настаиваете. Но я гарантирую, что вы даже не сможете его пить.

– А черный чай у вас есть?

– Мы в Шотландии.

– Экстракрепкий, – попросил Пол. – Самый крепкий чай из всех, что у вас есть. И побольше. Чем больше кофеина, тем лучше.

– Тогда я принесу вам чайник, – ответила официантка, – и вы сможете заварить его на свое усмотрение.

Пола вновь посетило то же чувство, что и в Британии: будто над ним издеваются, но в очень изощренной, скрытой форме, анализировать которую у него не хватало сил, и он, как обычно, не мог понять, издевательство ли это или типичная постколониальная неуверенность канадца. «Черт побери, я в курсе, как обращаться с чаем», – хотелось ему ответить, но было уже поздно, официантка ушла, и он остался наедине с Эллой, которая снова странно на него смотрела.

– Вы до сих играете в этой группе? «Baltica», верно? – Она неправильно его поняла, но он был не в силах пускаться в объяснения.

– Наши пути разошлись, – ответил он. – Я только иногда слежу за ними на «Фейсбуке». Анника ездит в туры с пятью разными группами. Тео женился. А отель все еще работает? – неожиданно спросил он, судорожно пытаясь поменять тему.

– Он закрылся после ареста Алкайтиса, – ответила она.

4.

В девяти часовых поясах к западу Уолтер стоял у окна в своей комнате в служебном крыле бывшего отеля «Кайетт». Сотовая связь здесь по-прежнему не работала, но пару лет назад он потратился на беспроводной телефон, чтобы во время общения с внешним миром можно было бродить по комнатам.

– Не верится, что прошло уже почти десять лет, – сказала ему сестра. – Господи. И тебе все так же не одиноко?

– Я думаю, «одиноко» – не очень подходящее слово. Нет, я бы не сказал, что мне одиноко.

Последний гость покинул отель «Кайетт» в начале 2009 года, спустя два месяца после ареста Джонатана Алкайтиса, а вскоре уехал и весь оставшийся персонал. Можно ли называть отелем отель без гостей? Уолтер стоял на пристани, когда с острова уезжал Рафаэль. «Будем на связи», – сказал он Уолтеру, и они пожали руки, понимая, что больше никогда не будут общаться. Рафаэль забрался на борт с дорожной сумкой – остальные вещи уже отправили в Эдмонтон, – и управлявшая лодкой Мелисса завела мотор. Ее рабочий день еще не закончился, но она не стала надевать униформу. Она должна была оставить лодку в Грейс-Харбор и вернуться домой на водном такси. «Я заеду на следующей неделе, – сказала она Уолтеру. – Проверю, как ты там».

«Спасибо», – ответил он, немного удивившись. Она отчалила от пристани, и лодка ворвалась в воду, пронеслась вокруг полуострова и скрылась из виду. Было пасмурно, в море отражалось бледное серое небо, темный лес сочился влагой после утреннего дождя. Уолтер стоял на пристани, пока до него еще доносился шум лодки, а потом отправился обратно в опустевший отель. Он прошелся по тропинке, открыл стеклянные двери лобби и закрыл их за собой. Перед отъездом Рафаэль по обыкновению выключил везде свет, но теперь Уолтер снова его зажег. Темное дерево в баре мягко замерцало. Без мебели лобби казалось неправдоподобно огромным, как ангар для самолетов или бальный зал. Его шаги раздавались эхом. Всю мебель продали, за исключением рояля, перевозить который было бы слишком дорого. Уолтер сыграл несколько нот, прозвучавших неестественно громко в полной тишине. Это и есть подлинная тишина, подумал он, совсем не такая, как в лесу, где даже самые тихие моменты нарушают какие-нибудь звуки. Он прошел мимо ресепшен, мимо бара и поднялся по лестнице.

В самых больших апартаментах – «Королевское побережье» – всегда останавливался Джонатан Алкайтис. Уолтер подумывал переместиться туда – они были куда роскошнее служебного крыла, к тому же человеку, присматривающему за отелем, следовало бы жить непосредственно в отеле, – но мысль о том, чтобы спать в постели Алкайтиса, вызывала у него отвращение, и вдобавок Уолтеру нравились свои комнаты. Он обошел все номера и оставил двери в них открытыми.

Странно, но он не чувствовал себя одиноким в окружении пустых коридоров и комнат. Казалось, отель населен призраками, но самыми дружелюбными: комнаты наполняло чье-то незримое присутствие, словно вот-вот приедет лодка с новыми гостями, Рафаэль выйдет из кабинета и начнет жаловаться на проблемы с персоналом, а Халиль и Ларри будут готовиться к ночной смене. Он вышел на террасу. Отсюда открывался вид на пустую пристань, по которой бегали тени в ранних зимних сумерках. Он немного постоял здесь, пока не понял, что ждет – по старой привычке, которая теперь была совершенно нелогичной, – прибытия лодки.

«Мне и самому не верится, – сказал он сестре по телефону в 2018-м, – но сегодня утром я проснулся и понял, что в феврале будет десять лет, как я остался присматривать за отелем». Трудно поверить, но прошло десять лет с тех пор, как он остался один в служебном крыле и работал гидом для нечастых потенциальных покупателей, приезжавших на водном такси; раз в неделю ездил в Порт-Харди за покупками, делал уборку в отеле, подстригал газоны, иногда встречался с ремонтниками, днем читал книги, учился играть на заброшенном рояле Steinway в лобби, прогуливался до деревушки Кайетт, чтобы выпить кофе с Мелиссой; десять лет он бродил по лесу, наблюдал весной, как сквозь темную землю пробиваются первые бледные цветы, плавал у пристани жаркими летними днями, читал на балконе при ясном осеннем свете, укутавшись в одеяло, и сидел в одиночестве с выключенным светом в лобби, когда за окном бушевала зимняя вьюга.

– Но мне кажется, тебе там до сих пор нравится, – сказала сестра.

– Да. Очень.

– Ты в уединении, но не одинок?

– Вот так было бы правильно сказать. Я и сам такого от себя не ожидал, – сказал он, – после того как всю жизнь проработал в отелях, но получается, что я счастливее всего, когда вокруг нет людей.

Когда он повесил трубку, он вышел из служебного крыла и пошел коротким путем через лес к густым зарослям травы позади отеля. Он вышел через заднюю дверь и мысленно отметил, что сегодня надо бы подмести в лобби и помыть пол. Без мебели лобби напоминало населенный тенями бальный зал, громадное пустое пространство с панорамой дикой природы за стеклом: озера, зеленые берега и пристань без лодок.

5.

Пол сидел в пабе в Эдинбурге, и чай ему почти не помогал.

– Я всегда был амбициозным, – слышал он собственный голос, – но никогда не думал, что у меня что-нибудь получится.

Элла кивала и смотрела на него. Как долго он разглагольствовал о себе? Не заснул ли он на секунду? Он и сам не знал. Он боролся со сном.

– Все эти видео или красивые, или интересные, но сами по себе недостаточно красивые и интересные, чтобы использовать их без музыки. – Кажется, он уже это говорил?

– Вы выглядите уставшим, – сказала Элла. – Не пора ли разойтись по домам?

Он взглянул на часы и с изумлением обнаружил, что уже почти час ночи. Она рассчиталась с официанткой.

– Что ж, доброй ночи, – сказала она, – и удачи вам, Пол.

– Думаете, она мне понадобится? – спросил он с неподдельным любопытством, но она лишь улыбнулась и снова попрощалась с ним. В тот момент, когда он встал из-за стола и оставил ее одну в баре, он ее ненавидел – о, это самодовольство людей без зависимостей, – но она, разумеется, была права, он и сам знал, что без удачи ему не обойтись. Месяц назад он очнулся после передозировки в приемной скорой помощи («И снова добро пожаловать, Лазарь», – сказал ему врач). Он совершенно спокойно прожил почти десять лет на героине, даже более того, он был поразительно продуктивен, достаточно лишь было знать свой лимит и не совершать глупостей, но теперь под видом героина на рынок по морю и воздуху иногда проникал не героин, а фентанил, в пятьдесят раз сильнее героина и дешевле. Недавно до него дошли слухи о поставках карфентанила, и он ужаснулся: это вещество было в сто раз сильнее фентанила и использовалось только в качестве успокоительного для слонов. Еще он прочитал о новой реабилитационной клинике в штате Юта и завис на ее сайте, разглядывая фотографии невысоких белых зданий под пустынным небом. Рассуждая отвлеченно, он понимал, что лечь в клинику было бы не худшей затеей. Надо просто решиться, взять и покончить с этим. Дождь на улице шел во всех направлениях, напоминая Полу одновременно и Британию, и Британскую Колумбию, – морось обволакивала его со всех сторон.

Он был почти уверен, что его отель располагался по направлению к Королевской Миле – а она, в чем он почти не сомневался, была после поворота налево в конце следующей улицы. Он снова подумал об отеле «Кайетт» и заодно о Винсент. Улица, по которой он шел, казалась смутно знакомой, но он точно не знал, находилась ли она рядом с отелем или он просто стал ходить кругами. Он остановился и сел на пороге, потому что устал и в его нынешнем состоянии дождь его не беспокоил, сел на ступеньки и положил голову на руки. Может, отыскать Винсент, связаться с ней, предложить ей часть своего состояния? Нет, ему нужны деньги. Все, без остатка. «Я никогда толком не понимал, в чем заключаются мои обязанности», – говорил он ей. Теперь, когда он разговаривал с Винсент, она иногда молча смотрела на него и слушала. Сидеть на пороге оказалось на удивление удобно. Он решил, что немного вздремнет, отдохнет здесь пару минут, а потом найдет свой отель и выспится как следует.

Но он был здесь не один. Он чувствовал, что на него кто-то смотрит. Когда он оглянулся, на другой стороне узкой улочки стояла женщина. Она была в какой-то униформе с длинным белым передником и платком на голове. Должно быть, повар из соседнего ресторана, подумал он, решила выйти на улицу во время обеденного перерыва в ночную смену, но в таком случае она вела себя очень странно, потому что смотрела на него вместо того, чтобы что-то есть или курить сигарету. Ее лицо смутно кого-то напоминало, хотя это не могла быть Винсент, но…

«Винсент?» – спросил он, и она исчезла, то ли реальная, то ли нет, но он до конца своей жизни будет рассказывать, что она в самом деле была там, будет преподносить эту историю как козырную карту всякий раз, когда зайдет речь о призраках: «Я сидел на ступеньках в Эдинбурге и вдруг вижу, как на другой стороне улицы стоит моя сводная сестра, а потом она пропала, буквально растворилась. Я начал ее искать и через пару недель узнал, что она умерла в ту ночь, возможно, даже в ту самую минуту, за тысячи миль отсюда…» Он всегда будет говорить об этом случае как о чем-то реальном, словно он не бредил, а видел Винсент, и Винсент была призраком, а призрак стоял рядом с ним на улице, что бы это ни означало, – ведь что значит быть призраком? что значит находиться «там» или «здесь»? Люди или вещи могут преследовать человека по-разному, но неопределенность виде́ния всегда заставляла его сомневаться. Позже он не был уверен, действительно ли видел ее на улице в фартуке или его воображение дорисовало фартук, когда он узнал, что она работала поваром, а еще его всегда преследовал вопрос, даже тогда, когда он сидел на ступеньках под дождем и едва не засыпал: правда ли он видел, как она стояла на улице? Или просто был пьян и под кайфом, заблудился в чужом городе вдали от дома, бредил от усталости и видел людей в темноте?

XVI

Винсент в океане

1.

Начнем с конца:

стремительное падение за борт

горизонт моментально опрокинулся, потом еще раз, камера вылетела из рук

похоже, я приземлилась на осколки льда.

2.

Нет, начнем с того, что было двадцатью минутами ранее:

– Где ты была прошлой ночью? – спросил Джеффри. – Я искал тебя после смены.

Сейчас декабрь 2018-го, мы уже несколько лет вместе, то сходимся, то расходимся. Между нами порой возникают противоречия: однажды он сказал, что хочет на мне жениться, но я давно решила, что ни за кого не выйду замуж и больше никогда не буду зависеть от других людей; он говорит, что хочет уйти из океана и жить вместе со мной, но у меня нет желания возвращаться на сушу. Сегодня мы вместе, хотя недавно ссорились, и он лежит рядом со мной в кровати. Мы наблюдаем, как по полу моей каюты катается чемодан. Третий день продолжается шторм.

– Я вышла прогуляться.

– Куда? В моторный отсек?

– На палубу.

– Нам нельзя выходить на палубу, – говорит он, – ты же знаешь. Мы обречены сидеть внутри, пока погода не улучшится.

– Ты расскажешь капитану? – я улыбаюсь, но внезапно понимаю, что он рассержен.

– Это опасно, – говорит он. – Пожалуйста, больше так не делай.

– Я просто хотела снимать океан.

– Что? Винсент. Только не говори, что ты перевешиваешься через перила, когда снимаешь во время шторма.

– Джеф, можешь говорить потише? Стены тонкие. Слушай, я знаю, что выходить сейчас на палубу – сомнительная затея, но оно того стоило. Там было красиво.

На палубе я чувствовала себя бессмертной. В шторме было столько силы и величия. Только посреди шторма и океана корабль вроде Neptune Cumberland мог казаться маленьким.

Он встает с постели, натягивает на себя одежду и по-прежнему громко говорит:

– Сомнительная затея – не совсем правильное выражение, Винсент. Ради бога, не делай так больше.

В жизни есть масса вещей, которые я не люблю, но больше всего я ненавижу, когда мне указывают, что делать. Я могу это терпеть на кухне, но не в спальне, говорю я ему.

– Я не указываю, что тебе делать, просто чтобы указывать. Я прошу тебя не выходить наружу в шторм, потому что не хочу, чтобы ты погибла.

– Я не собираюсь погибать. Ты драматизируешь.

– Нет, я рассуждаю как здравомыслящий человек и хочу, чтобы и ты сделала мне одолжение, черт побери, – говорит он и уходит, хлопнув дверью.

Я еще долго лежу в кровати, киплю от раздражения и смотрю, как чемодан ездит по полу в такт корабельной качке. Штормовая погода плоха тем, что невозможно заснуть, по крайней мере, мне не удается, потому что не получается лежать в кровати неподвижно; когда корабль переваливается с боку на бок, я переваливаюсь вместе с ним, так что ночь выдается беспокойная. Наконец я встаю, одеваюсь, беру камеру и выхожу в коридор, а потом на палубу C, навстречу шторму.

Свежий воздух как бальзам, дождь чудесно освежает после целого дня в затхлых трюмах. Загораются огни, и корабль освещает иллюминация. Идти тяжело, из-за качки отбрасывает к поручню, но меня охватывает знакомое волнение, когда я предвосхищаю удачный кадр. Я решила, что поснимаю всего несколько минут и вернусь обратно. Я захожу в дальний угол палубы C, где гремит цепями барбекю. Слышны раскаты грома, я включаю камеру и снимаю самое прекрасное, что мне доводилось видеть, – ослепительную вспышку над бушующим океаном. Во время шторма волны похожи на горы. В лицо бьет холодный дождь, и я знаю, что он льется и на объектив, но это тоже должно быть прекрасно – мутная картинка с дождевыми каплями. Я стою рядом с перилами, но не могу твердо держать камеру одной рукой, поэтому отпускаю перила – всего на секунду, в миг затишья между волнами наклоняюсь вперед, чтобы снять арку из неба и воды, и направляю камеру прямо на океан.

На стене позади меня заморгал свет. Я оборачиваюсь и понимаю, что рядом со мной, на другом конце палубы, кто-то есть.

– Эй! – зову я, но никто не откликается.

Нет, мне показалось. Здесь никого нет, кроме меня. Не должно никого быть, хотя мне показалось, что я видела женщину, но здесь нет других женщин, кроме меня.

Нет, она здесь. Я почти вижу ее. Свет по-прежнему мерцает, освещая палубу. Ужас в том, что неизвестное существо то появляется, то пропадает, оно больше похоже на движение воздуха, чем на человека; тень, которая появляется на перилах и угасает, чье-то невидимое присутствие. Она подходит совсем близко. Сначала на перилах возникает тень руки, потом силуэт, и в следующее мгновение рядом со мной стоит Оливия Коллинс и смотрит на воду. На вид она гораздо моложе, чем в последний раз, когда мы виделись, и более невесомая. Сквозь нее льется дождь. Я по-прежнему стою над поручнем с камерой в руках. Я не могу дышать. Она поворачивается, будто хочет что-то мне сказать, и камера падает у меня из рук; я без раздумий наклоняюсь за ней и теряю равновесие, корабль накреняется

Я за бортом

Я невесома

камера летит вниз под дождем, синий квадратик видоискателя мерцает во тьме…

3.

Холод уничтожает все живое…

4.

Я держу мать за руку. Я совсем маленькая. Мы в Кайетт, собираем грибы в лесу. Воспоминание, но такое яркое, как путешествие во времени, будто я перенеслась в тот день. Как приятно снова здесь оказаться! «Смотри, мой ягненочек, – говорит она, останавливаясь, чтобы поднять маленькую бежевую шляпку с мягкой земли, – вот это лисичка».

5.

Похоже на миг между сном и явью, когда осознаешь, что засыпаешь: мысли и воспоминания смешиваются, складываются в сюжет, вот-вот наступит забытье. Последние секунды в сознании: я захлебываюсь водой, на мгновение выныриваю на поверхность между волнами, без воздуха, вне времени; корабль превратился в неразличимую массу света и теней, а потом Оливия оттаскивает меня в сторону и просит прощения. Она думала обо мне, говорит она, часто думала обо мне и об океане, о той поездке на яхте Джонатана, поэтому искала меня и нашла на корабле снимающей шторм. Она не думала, что я ее увижу. Она отвела меня в сторону, чтобы сказать об этом, но куда она меня увела? Мы с ней в некоем промежуточном пространстве, по крайней мере, мне так кажется; между океаном и чем-то, о чем не хочется думать…

6.

Смети меня: слова, написанные на окне школы, когда мне было тринадцать, бледные буквы на стекле…

7.

Воспоминание, в котором мне бы хотелось задержаться подольше: поцелуй с Джеффри на палубе C, за стеной из грузовых контейнеров. Его рука на моем лице.

«Я тебя люблю», – шепчет он, и я тоже отвечаю ему шепотом. Я уже произносила эти слова, но, кажется, прежде не понимала их смысла.

8.

Сейчас на палубе у трапа под моросящим дождем стоят Джеффри Белл и Феликс Мендоза, над ними нависают оранжевые краны в порту Роттердама. Джеффри небритый и с темными кругами под глазами. Это не воспоминание.

«Ты понимаешь, что все выглядит так, как будто ты виновен?» – говорит Феликс.

«Клянусь Богом, я не знаю, что с ней случилось». Голос Джеффри срывается, он с трудом сглатывает и закрывает глаза под взглядом Феликса: «Но боюсь, если я останусь, меня обвинят в убийстве». Они пожимают друг другу руки, Джеффри отворачивается и спускается по лестнице, понурив плечи под дождем. Он такой одинокий и потерянный, мне хочется подойти к нему, притронуться к его плечу и сказать, что со мной все хорошо, я уже в безопасности, ничто не сможет мне навредить, но что-то мне мешает, между нами какая-то дистанция, он отдаляется от меня.

9.

Я в знакомом отеле. Кажется, в Дубае, но это место не похоже ни на какие места из моих воспоминаний. В нем есть что-то нереальное. Я стою у фонтана в лобби.

Я слышу шаги, оглядываюсь и вижу Джонатана. Мы в несуществующем пространстве, где-то во сне, в котором облик вещей постоянно меняется и ускользает. Мы одни. Я чувствую себя более материальной, чем до этого; Джонатан меня видит, я понимаю это по его удивленному выражению лица и могу с ним заговорить.

«Привет, Джонатан».

«Винсент? Я тебя не узнал. Что ты здесь делаешь?»

«Просто пришла в гости».

«Откуда ты пришла?»

«Я пришла из океана, – едва не сказала я, но мое внимание отвлек Файзаль, он стоит у окна с женщиной, которая кажется мне знакомой – Иветт Бертолли? – впрочем, я нахожусь не совсем в океане, а даже если там, то и где-то еще.

10.

Прошло какое-то время. Я скольжу по волнам воспоминаний. Я оказываюсь на улице в незнакомом городе, мой брат сидит на пороге, и я слышу, как он со мной разговаривает, но когда он оглядывается и видит меня, то ничего не говорит; я двигаюсь дальше по Ванкуверу, иду по району, в котором жила в семнадцать лет, хотя слово «иду» не совсем точно описывает то, как я теперь перемещаюсь; я ищу Миреллу и нахожу ее: она задумчиво сидит в одиночестве в красивой комнате, похожей на лофт, уставившись в телефон, потом поднимает глаза и мрачнеет, но будто не замечает меня.

11.

В своих воспоминаниях я снова в ресторане Le Veau d’Or, в интерьере красно-золотых тонов, слушаю, как наименее симпатичный мне инвестор Джонатана рассказывает о певице. Нет, не о певице, а о схеме Понци. «Не заметила возможность, – говорит Ленни Ксавье, рассказывая о певице. – Возьмем, к примеру, меня, когда я познакомился с твоим мужем. Я понял, как работает его фонд. Я увидел возможность, и я ее не упустил».

Я вижу тревогу на лице Джонатана, она сквозит и в том, как он наклонился, отчаянно желая, чтобы Ленни замолчал: «Давай не будем утомлять наших прекрасных жен разговорами об инвестициях», – и Ленни с ухмылкой поднимает бокал: «Я просто хочу заметить, что мои инвестиции принесли мне даже больше прибыли, чем я мог мечтать». Он знал, и я, конечно, тоже знала, пускай и без подробностей, но знала о самом факте существования схемы, ведь я уже не первый месяц притворялась женой Джонатана, просто предпочитала делать вид, что ничего не понимаю.

12.

Я снова ищу Пола и нахожу его в пустыне, рядом с невысоким белым зданием, которое светится в сумерках. Он закрыл дверь и дрожащими руками зажег сигарету. Он поднимает голову и видит меня, роняет сигарету и тут же ее поднимает.

«Ты, – выдавливает он из себя. – Это ведь ты, правда? Ты на самом деле здесь?»

«Не знаю, как ответить ни на один из этих вопросов», – говорю я.

«Я только что говорил о тебе на сеансе с терапевтом, – сказал он. – Я рассказал ему то, что еще никому не рассказывал». Я не могу разглядеть его лицо в гаснущем свете, но мне кажется, что он плакал. «Винсент, пока ты не ушла, можно я тебе кое-что скажу?»

«Что?»

«Я хочу извиниться, – говорит он. – За все».

«Я тоже была воровкой, – отвечаю я, – мы оба были испорченными людьми», и вижу, что он меня не понимает, но я больше не хочу здесь оставаться, пытаюсь ему это объяснить, а затем покидаю пустыню вместе с Полом и возвращаюсь в Кайетт.

Я на пляже, недалеко от пристани, к которой швартуется почтовое судно. В нем сидит моя мать. Она сидит поодаль от меня, на связке дров, сложив руки на коленях, и словно бы спокойно ждет назначенной встречи. Ее волосы все так же заплетены в косы, ей по-прежнему тридцать шесть, она в красном кардигане, который надела в день, когда пропала. Разумеется, это был несчастный случай, она бы никогда не оставила меня одну. Она так долго меня ждала. Она всегда была здесь. Мой дом всегда был здесь. Она смотрит на океан и волны, накатывающие на берег, и в изумлении оглядывается, когда я зову ее по имени.

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить всех замечательных людей в Lloyd’s List, которые выдали мне пробную подписку, чтобы я могла почитать публикации о морском деле, а также Роуз Джордж за ее прекрасную книгу о судоходстве «Девяносто процентов всего». Все персонажи в моей книге вымышленные, но в основе сюжета о финансовом преступлении – схема Понци Бернарда Л. Мейдоффа, которая рухнула в декабре 2008 года. Огромную помощь при работе мне оказали две превосходные книги на эту тему – «Слишком хорошо, чтобы быть правдой» Эрин Арведлунд и «Волшебник лжи» Дайан Б. Хенрик.

Также я благодарю моего чудесного агента Кэтрин Фоссет и ее коллег в Curtis Brown в Нью-Йорке; моих редакторов Дженнифер Джексон, Софи Джонатан и Дженнифер Ламберт и их коллег в Knopf в Нью-Йорке, Picador в Лондоне и HarperCollins Canada в Торонто; Анну Вебер и ее коллег в United Agents в Великобритании; Лорен Серан и Кэвина Мандела за чтение черновых рукописей романа; и Мишель Джонс, бывшую няню моей дочери, которая превосходно о ней заботилась, пока я писала эту книгу.

Примечания

1

Британский бренд фетиш-аксессуаров и одежды.

2

По легенде, последние слова датского философа Серена Кьеркегора (Прим. пер.).

3

Песня Eiffel 65 «I’m Blue (da ba dee)».

4

Район Нью-Йорка, ставший в 1960-х центром контркультурного движения и пристанищем для богемы и радикальных политических деятелей. Среди них наиболее известны драматург Юджин О’Нил, танцовщица Айседора Дункан и поэтесса Эдна Сент-Винсент Миллей.

5

Она красива, она мила, она прекрасней всех в золотом городе (Пер. с англ.).

6

Прозвище эмансипированных молодых девушек 1920-х годов, олицетворявших поколение «ревущих двадцатых».

Content

Эмили Сент-Джон Мандел
Стеклянный отель

Часть первая

I Винсент в океане Декабрь 2018 года

II Я всегда прихожу к тебе 1994 и 1999

III Отель Весна 2005 года

IV Сказка 2005–2008

V Оливия

Часть вторая

VI Антижизнь 2009 год

VII Мореплаватель 2008–2013

VIII Антижизнь 2015

IX Сказка 2008

Часть третья

X Офисный хор Декабрь 2008 года

XI Зима

XII Антижизнь

XIII Страна теней Декабрь 2018 года

XIV Офисный хор Декабрь 2029 года

XV Отель

XVI Винсент в океане

Благодарности

Примечания