Джоан Линдси

Пикник у Висячей скалы

Joan Lindsay

PICNIC AT HANGING ROCK

© Joan Lindsay, 1967

© Перевод. Школа В. Баканова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

* * *

Являются ли роковые события «Пикника у Висячей скалы» реальностью или вымыслом – решать вам, мои читатели. Это не так уж важно, ведь дело происходило в 1900 году, и все участники давно умерли.

Глава 1

Все были согласны, что для пикника у Висячей скалы выдался отличный день – сияющее летнее утро, теплое и безветренное. Завтрак прошел под стрекот цикад, облепивших мушмулы, что росли под окнами столовой, и под жужжание пчел, летавших над анютиными глазками вдоль дорожки. Опрятные клумбы пылали большеголовыми георгинами, склонившимися к земле, ровно стриженные газоны нагревались от поднимавшегося все выше солнца. Садовник уже поливал гортензии, что прятались в тени кухонного крыла в задней части строения. Воспитанницы колледжа миссис Эпплъярд давно проснулись, с шести часов утра разглядывали чистое безоблачное небо, а теперь порхали в своих нарядных легких платьицах, будто стайка взволнованных бабочек. Долгожданный ежегодный пикник должен был пройти в субботу, на которую выпал День святого Валентина, традиционно отмечавшийся четырнадцатого февраля посредством обмена открытками и безумно романтичными посланиями. Были они при этом строго анонимными – как дань уважения томящимся от любви воздыхателям. Правда, в течение учебного года единственными в школе мужчинами, которым можно было хотя бы улыбнуться, оставались мистер Уайтхэд, пожилой садовник-англичанин, и Том, рабочий из Ирландии.

Пожалуй, лишь директриса не получала в этот день поздравлений. Все прекрасно знали, что миссис Эпплъярд не одобряет День святого Валентина и дурацкие открытки, которые только прибавляли горничным работы – все каминные полки были ими заставлены до самой Пасхи. Вытирать пыль становилось так же трудно, как после ежегодного вручения наград. А ведь каминные полки – просто загляденье! Две из белого мрамора в вытянутой гостиной поддерживались парой кариатид, крепких, как бюст самой Мадам; остальные, из резного и гнутого дерева, были украшены тысячами переливающихся зеркал. В тысяча девятисотом году колледж Эпплъярд уже являлся безнадежным архитектурным анахронизмом среди австралийской равнины, словно здание попало не в то время и не в то место. Навсегда останется загадкой, почему для строительства выбрали именно эту часть малолесной земли в нескольких милях от деревушки Маседон у подножия горы. Тонкий извилистый ручеек, сбегавший по склону у края участка площадью в десять акров, вряд ли мог вдохновить на постройку особняка в итальянском стиле, как и вид окутанной туманом вершины горы Маседон к востоку от противоположной части дороги, открывающийся кое-где среди завесы жилистых эвкалиптов. Тем не менее, особняк был построен, да к тому же из крепкого каслмейнского камня, на долгие времена. Первый владелец, чье имя давным-давно было забыто, прожил в нем всего год или два, а потом огромное уродливое здание опустело и было выставлено на продажу.

Благодаря английскому садовнику мистеру Уайтхэду, который до сих пор здесь работал, огромная территория – огород, клумбы, свинарник с курятником, фруктовый сад и теннисные корты – поддерживалась в идеальном порядке. В каменной конюшне можно было найти несколько экипажей в отличном состоянии. Безобразные викторианские предметы мебели выглядели как новые. Мраморные каминные полки привезли прямиком из Италии, плотные ворсистые ковры – из Аксминстера в Англии. На лестнице из кедрового дерева античные статуи держали над головами масляные лампы, гостиная щеголяла роялем, а в день рождения королевы Виктории с квадратной башенки, куда вела узкая винтовая лестница, можно было даже вывесить флаг Соединенного Королевства. Особняк, стоящий на Бендиго-роуд за низкой каменной стеной, моментально впечатлил миссис Эпплъярд, приехавшую из Англии с неплохими сбережениями и рекомендательными письмами, адресованными самым важным австралийским семьям. Ее карие глаза, всегда внимательно глядевшие вокруг в поисках выгодной сделки, сочли здание идеальным местом для элитного и, естественно, дорогостоящего пансиона – а еще лучше, колледжа – для девочек. Миссис Эпплъярд немедленно приобрела дом со всем, что к нему прилагалось, включая садовника, чем привела в восторг агента по недвижимости, который, показывая ей особняк, был готов снизить цену при условии расчета наличными. Вскоре миссис Эпплъярд въехала в свое новое жилище.

Неизвестно, имелся ли у директрисы «Колледжа Эпплъярд» (именно такая вывеска в виде солидной таблички с золотыми буквами сразу появилась на железных воротах громоздкого сооружения) опыт в сфере образования. Да это и не имело значения. Седеющие волосы, уложенные в высокую прическу с валиком, и пышная грудь, контроль и дисциплина, отражавшиеся на внешности не меньше, чем в честолюбивых замыслах, камея с портретом покойного мужа… Статная незнакомка выглядела как типичная английская директриса, которую и ожидают увидеть родители, а соответствующий вид, как известно, составляет полдела в любом коммерческом предприятии, от уличных представлений до получения займа на бирже. Колледж с первого дня работы ждал успех, а к концу первого года заведение принесло хорошую прибыль. Все это происходило примерно за шесть лет до начала нашего повествования.

Святой Валентин беспристрастен в оказании знаков внимания, и не только молодые и красивые были заняты чтением открыток. У Миранды накопился целый ящик отороченных кружевом признаний в любви, однако почетное место на мраморной каминной полке занимали самодельный купидон и картинки-поцелуйчики из Квинсленда, заботливо подписанные ее отцом. Эдит Хортон, отнюдь не красавица, самодовольно насчитала одиннадцать валентинок, и даже мисс Ламли за завтраком достала открытку с нездоровым на вид голубком и надписью «БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО». Видимо, это пришло от ее молчаливого брата-неряхи, который навещал сестру в прошлом семестре. По мнению взрослеющих девочек, никто, кроме брата, и не мог любить страдавшую близорукостью младшую воспитательницу, вечно одетую в коричневый шерстяной костюм и туфли на плоской подошве.

– Он относится к ней с нежностью, – сказала всегда доброжелательная Миранда. – Я видела, как они прощались в холле.

– Только вот, дорогая Миранда, Рег Ламли – просто омерзительное существо! – засмеялась Ирма, покачивая иссиня-черными кудряшками и между делом думая о том, почему же школьная соломенная шляпка такая некрасивая.

Прелестная в свои семнадцать, юная наследница не отличалась тщеславием и не кичилась богатством. Она любила красивых людей и красивые вещи и украшала пальто букетиком полевых цветов с не меньшим удовольствием, чем прекрасной брошью с бриллиантами. Порой одного взгляда на спокойное овальное лицо и прямые кукурузно-желтые волосы Миранды было достаточно, чтобы по телу разлилось тепло. Сейчас она задумчиво смотрела на залитый солнцем сад.

– Какой чудесный день! Скорее бы на природу!

– Скажет тоже, да, девчонки? Как будто колледж Эпплъярд находится в трущобах Мельбурна!

– Тянет в лес с папоротниками и птицами… – продолжала Миранда. – Как у нас дома.

– А еще с пауками, – вставила Марион. – Жаль, никто не прислал мне на День святого Валентина карту Висячей скалы. Я взяла бы ее с собой на пикник.

Замечания Марион Куэйд не переставали поражать Ирму своей странностью. Ну кому захочется разглядывать на пикнике карты? Она так и спросила у Марион.

– Мне, – честно ответила та. – Люблю знать, где нахожусь.

Большую часть семнадцати лет Марион Куэйд потратила на беспрестанную погоню за знаниями, и теперь про нее говорили, что делению в столбик она научилась еще в колыбели. Неудивительно, что с ее тонкими изящными чертами, чутким носом, который все время был настроен на поиск чего-то давно желаемого, и стремительной походкой Марион стала похожей на борзую.

Девочки начали обсуждать валентинки.

– Кто-то посмел прислать мисс Макроу открытку на листке в клеточку, исписанном примерами, – сказала Розамунд.

Вообще-то это сделал забавы ради ирландец Том, а подговорила его горничная Минни. Сорокапятилетняя «поставщица» высшей математики старшим воспитанницам жест оценила, ведь в глазах Греты Макроу цифры были куда приятнее, чем розы и незабудки. Один взгляд на листок бумаги, покрытый цифрами, приносил ей тайное удовольствие, а с ним и чувство могущества – с помощью пары взмахов карандашом числа можно было распределить, разделить, умножить, переставить и в итоге прийти к чудесным новым выводам. Хотя Том не узнал об этом, его шутка обернулась успехом. Минни же он отправил открытку с увитым розами сердцем, истекающим кровью и явно доживающим свои последние дни. Минни была очарована подарком, как и Мадемуазель – старой французской гравюрой с изображением единственной розы. Таким образом святой Валентин напомнил обитателям колледжа Эпплъярд о разнообразии форм любви.

Мадемуазель де Пуатье, преподававшая танцы и французскую речь и занимавшаяся одеждой воспитанниц, суетилась в восторженном ожидании пикника. Как и ее подопечные, она надела простое платье из муслина, в котором благодаря широкому поясу-ленте и широкополой соломенной шляпе умудрялась выглядеть элегантно. Лишь немногим старше самых взрослых учениц, Мадемуазель также ждала возможности сбежать от удушающей рутины колледжа на долгий летний день и порхала среди девочек, собирающихся на передней террасе для переклички.

– Depêchez-vous, mes enfants, depêchez-vous. Tais-toi, Irma[1], – чирикала Мадемуазель птичьим голоском, хоть и не могла всерьез ругаться на la petite Ирму, которая приносила эстетическое удовольствие своей прекрасной юной грудью, ямочками на щеках, полными красными губами, озорными темными глазами и блестящими черными кудряшками. Иногда на уроке в темной классной комнате француженка, воспитанная среди великих европейских галерей, поднимала глаза от стола и представляла свою ученицу на фоне вишен и ананасов, херувимов и золотых графинов в окружении элегантных юношей в бархатных и атласных нарядах… – Tais-toi, Irma… Мисс Макроу vient d’arriver[2].

Худощавая женщина в красновато-коричневой длинной накидке появилась из наружного туалета, к которому вела тайная тропинка, окаймленная бегониями. Воспитательница шла привычным неторопливым шагом, с непринужденным и гордым, как у королевской особы, видом. Никто никогда не видел, чтобы она куда-то спешила. И ни разу не появлялась на людях без очков в стальной оправе.

Грета Макроу взяла на себя обязанность по проведению пикника при содействии Мадемуазель лишь из соображений совести. Будучи великолепным математиком – слишком хорошим специалистом для малооплачиваемой работы в колледже, – она отдала бы пять фунтов, чтобы провести драгоценный праздник, каким бы чудесным он ни был, в своей комнатке с захватывающим научным трудом по математическому вычислению. Хотя эта высокая женщина с сухой кожей бледно-желтого цвета и жесткими седеющими волосами, взгромоздившимися на ее макушке растрепанным птичьим гнездом, жила в Австралии уже тридцать лет, она не обращала внимания на то, что происходит вокруг. Ни климат, ни местная мода, ни эвкалипты и желтая трава, растянувшиеся на мили, не имели для нее никакого значения, как, впрочем, и туманы и горы родной Шотландии. Воспитанницы, привыкшие к причудам мисс Макроу, оставили без комментариев ее сегодняшний наряд – вдобавок к длинной накидке, в которой ее костлявая фигура становилась похожей на евклидовый треугольник, на ней была всем известная шляпка для походов в церковь, черные сапожки на шнурках и довольно потертые красно-коричневые лайковые перчатки.

Мадемуазель же, как признанная законодательница моды, немедленно подверглась тщательному изучению, вплоть до кольца с бирюзой и белых шелковых перчаток, и получила от девочек высочайшие похвалы.

– Правда, – сказала Бланш, – меня удивляет, что она позволила Эдит надеть эти игривые голубые ленты… На что она уставилась? – Эдит, четырнадцатилетняя девушка с бледным лицом, напоминающая формами туго набитую подушку, стояла чуть поодаль и глядела на окно одной из комнат второго этажа.

Отбросив назад прямые волосы цвета кукурузы, Миранда улыбнулась и помахала маленькому заостренному личику, которое удрученно созерцало оживленную сцену внизу.

– Это нечестно, – добавила Ирма, тоже с улыбкой махая рукой, – ей ведь всего тринадцать. Не думала, что миссис Э. поступит с ней так сурово.

– Бедная Сара, – со вздохом отозвалась Миранда. – Она ужасно хотела пойти на пикник.

Вчера Сара Уэйборн не сумела прочесть наизусть «Крушение “Гесперуса”»[3] и теперь отбывала наказание, запертая в комнате наверху. Чудесный летний день она проведет в пустом классе, заучивая ненавистный шедевр. Колледж существовал еще не очень долго, однако уже прославился строгой дисциплиной и упором на английскую литературу.

На выложенную плиткой террасу с колоннами целеустремленно выплыла, будто галеон на всех парусах, необъятная фигура в серой тафте. Украшенная гранатами и золотом камея с портретом джентльмена с бакенбардами размеренно вздымалась и опускалась на ее груди в такт дыханию мощных легких, заключенных в оболочку из стальных планшеток корсета и тесного серого ситца.

– Доброе утро, девочки, – пророкотал голос с типичным аристократическим акцентом, привезенным из Кенсингтона, фешенебельного района Лондона.

– Доброе утро, миссис Эпплъярд, – хором ответили стоявшие полукругом ученицы, делая реверанс.

– Все на месте, Мадемуазель? Прекрасно. Что ж, юные леди, с погодой для пикника у Висячей скалы нам повезло. Так как день обещает быть теплым, я дала Мадемуазель соответствующие наставления – вы сможете снять перчатки после того, как мы проедем Вудэнд. На поляне для пикника близ Скалы вас будет ждать второй завтрак. Позвольте еще раз напомнить, что Висячая скала – очень опасное место, поэтому никаких глупостей, даже на нижних склонах. Будьте внимательны, ведь в понедельник утром вам придется написать небольшое сочинение об этом геологическом феномене. Также не забывайте, что там водятся ядовитые змеи и муравьи. Приятного дня, и постарайтесь вести себя соответствующе доброму имени колледжа. Буду ждать вас вместе с мисс Макроу и Мадемуазель к легкому ужину в восемь.

Крытый экипаж из «Конюшни Хасси» в Нижнем Маседоне, запряженный пятью восхитительными гнедыми лошадями, уже стоял у ворот. Мистер Хасси лично возил «весь колледж» на важные мероприятия с самого первого дня, когда к грандиозному открытию школы родители воспитанниц приехали на поезде из Мельбурна и пили шампанское на газоне. Этот розовощекий мужчина с добрыми и проницательными голубыми глазами был всеобщим любимчиком; даже миссис Эпплъярд называла его «мой дорогой» и приглашала к себе в кабинет на стаканчик шерри.

– Тише, Моряк… Тпру, Герцогиня… Бельмонт, ты у меня получишь… – Пять отменно выезженных лошадей вообще-то стояли смирно, будто статуи, но такова уж часть ритуала; мистер Хасси, как и все хорошие извозчики, умел произнести нужные слова ко времени и месту. – Осторожнее, мисс Макроу, не испачкайте перчатки – колесо пыльное…

Наконец, к удовлетворению закадычных друзей, врагов и двух воспитательниц, все расселись. Три старшие девочки, неразлучные Миранда, Ирма и Марион Куэйд, получили желанные места на козлах рядом с извозчиком, против чего мистер Хасси ничуть не возражал. Веселые девчушки…

– Спасибо, мистер Хасси, теперь можем ехать, – приказала откуда-то сзади мисс Макроу, внезапно осознавшая свои внематематические обязанности и приготовившаяся командовать.

Они двинулись в путь по ровной дороге, ведущей из Мельбурна в Бендиго. Из-под колес вздымалась красная пыль, и вскоре школа скрылась из виду, лишь сквозь деревья проглядывала башенка.

– Вперед, Моряк, ленивая ты скотина… Принц, Бельмонт, не рвитесь из хомутов…

Первые пару миль пейзаж оставался знакомым – по этой территории девушки частенько гуляли парами. Даже не выглядывая из экипажа, пассажиры отлично знали, что по обеим сторонам дороги тянется чахлый лес из жилистых хинных деревьев, среди которых тут и там видны открытые участки земли. Вот выбеленный домик Комптонов, чьи раскидистые айвовые деревья снабжают школу желе и джемами, а вот заросли ивняка, где ответственная за прогулку воспитательница неизменно останавливала девочек и поворачивала обратно. Прямо как с учебником по истории, где каждый раз приходилось возвращаться к повторению главы про смерть короля Георга IV, прежде чем снова изучать Эдуарда III в следующем семестре… Как только они проехали мимо зеленых ив в богатом летнем убранстве, девочки почувствовали дух приключений и начали выглядывать из-за брезентовых пологов. Среди тусклой листвы показалась яркая зелень, а затем иссиня-черные сосны и верхушка горы Маседон, чьи южные склоны с романтическими летними особняками, намекающими на далекие взрослые удовольствия, как всегда, были укрыты пушистыми белыми облаками.

Главным правилом колледжа Эпплъярд было «МОЛЧАНИЕ – ЗОЛОТО». Таблички с этой надписью висели в коридорах школы. Однако в быстром движении повозки и даже в теплом пыльном воздухе, обдающем лица, чувствовалась такая сладкая свобода, что все оживленно щебетали, как попугайчики.

Три старшие девочки, расположившиеся на сидении кучера рядом с мистером Хасси, радостно и непоследовательно обсуждали свои сны, вышивку, бородавки, салют и предстоящие пасхальные каникулы. Мистер Хасси, который проводил большую часть рабочего дня, слушая разнообразные беседы, молча смотрел вперед на дорогу.

– Мистер Хасси, а вы знали, что сегодня День святого Валентина? – спросила Миранда.

– Я не особо разбираюсь в святых, мисс Миранда. Чем занимается этот ваш Валентин?

– Мадемуазель говорит, что он покровитель всех влюбленных, – объяснила Ирма. – Он просто чудо – шлет людям замечательные открытки с блестками и кружевом. Хотите карамельку?

– Только не за работой.

Наконец-то и мистеру Хасси удалось вставить слово в разговор. В прошлую субботу он был на скачках и видел, что первой пришла лошадь отца Ирмы.

– Как ее звали и на какую дистанцию был забег? – поинтересовалась Марион Куэйд. Она не сильно увлекалась лошадьми, зато любила копить полезные факты, как и ее покойный отец, выдающийся королевский адвокат.

Эдит Хортон, не желая оставаться в стороне, наклонилась через плечо Миранды, чтобы заодно похвастаться своими лентами, и спросила, почему большую коричневую лошадь мистера Хасси зовут Герцогиней. У мистера Хасси были свои любимчики среди пассажирок, и он не всем хотел отвечать.

– А почему вас зовут Эдит, мисс?

– Потому что так звали мою бабушку, – с важным видом ответила она. – Только вот у лошадей нет бабушек.

– Да неужели! – Мистер Хасси повернул свои квадратные плечи в другую сторону от глупой девчонки.

Понемногу становилось жарче. Солнце пригревало блестящую черную крышу повозки, теперь покрытую мелкой красной пылью, что попадала в глаза и волосы сквозь неплотно застегнутые полотна занавесов.

– И все это ради удовольствия, – бормотала в темноте экипажа Грета Макроу, – оказаться во власти ядовитых змей и муравьев… Как же глупы бывают человеческие создания! – В сумке у нее лежала книга, но сосредоточиться на чтении среди девчачьей болтовни было бы трудно.

Дорога к Висячей скале резко сворачивала направо за городком Вудэнд. Здесь мистер Хасси остановился у гостиницы, чтобы напоить лошадей перед последним отрезком пути. Внутри повозки становилось невыносимо жарко, все начали снимать перчатки.

– Мадемуазель, можно и головные уборы снять? – спросила Ирма, чьи чернильные кудряшки струились из-под соломенной шляпки.

Мадемуазель улыбнулась и глянула на мисс Макроу, которая сидела напротив, закрыв глаза, но не расслабляя прямую спину и сомкнув маленькие ручки в замок на коленях.

– Ни в коем случае. Мы на экскурсии и не должны выглядеть, как цыганский табор. – Мисс Макроу вновь вернулась в мир рационального мышления.

От ритмичного стука копыт и душного воздуха в экипаже клонило в сон. Было всего одиннадцать часов, и воспитательницы попросили мистера Хасси найти подходящее место для небольшой остановки. В тени старого эвкалипта из плетеной корзины достали молоко и лимонад, сохранившие восхитительную прохладу, без лишних комментариев сняли шляпки, роздали печенья.

– Давненько я такого не пробовал, – сказал мистер Хасси, попивая лимонад. – Крепкого-то я не пью, особенно в такие важные дни.

Миранда встала и подняла кружку с лимонадом высоко над головой.

– За святого Валентина!

– За святого Валентина! – подхватили все, кроме мистера Хасси, и чудесное имя эхом прокатилось по пыльной дороге. Даже Грета Макроу, которой было все равно, за кого пить – хоть за Тома из Бедлама, хоть за персидского шаха, рассеянно поднесла пустую кружку к бледным губам.

– А теперь, если ваш святой не возражает, мисс Миранда, нам пора в путь, – сказал мистер Хасси.

– Люди помешались на идее совершенно бесполезных движений, – призналась мисс Макроу сороке, подбиравшей крошки песочного печенья у ее ног. – Только ненормальный, по их мнению, захочет для разнообразия посидеть на одном месте! – И она неохотно вернулась в повозку.

Корзина была снова наполнена, пассажиры на всякий случай пересчитаны, ступеньки убраны под половицы, и экипаж двинулся в путь. Среди серебристых теней от стройных молодых деревьев мелькали лучики золотого цвета, падавшие на напряженные плечи и темные взмыленные крупы лошадей. Подковы практически бесшумно соприкасались с грунтовой проселочной дорогой. Ни один путник не шел навстречу, пение птиц не нарушало тишину, серые заостренные листья молодых деревьев безжизненно поникли на полуденной жаре. Смеявшиеся и болтавшие девочки неосознанно замолчали, пока экипаж снова не выехал из тени на солнце.

– Сейчас, должно быть, около двенадцати, – сообщил мистер Хасси пассажиркам, глядя не на часы, а на солнце. – Неплохо продвигаемся, дамы… Я обещал начальнице вернуть вас в колледж к восьми.

От упоминания колледжа внутри нагретой повозки пробежал холодок; никто не ответил. В кои-то веки Грета Макроу приняла участие в беседе, что в гостиной для учителей случалось редко.

– Даже если мы пробудем у Скалы на час дольше, то не опоздаем. Мистер Хасси, как и я, отлично знает, что сумма двух сторон треугольника больше третьей. Утром мы проехали вдоль двух сторон треугольника… верно, мистер Хасси? – Извозчик ошеломленно кивнул. Странная она, эта мисс Макроу. – Что ж, тогда лишь остается сменить маршрут на обратном пути и вернуться по третьей стороне. В таком случае, раз мы въехали на эту дорогу в Вудэнде под прямым углом, то назад поедем по гипотенузе.

Это было чересчур для практичного ума мистера Хасси.

– Не знаю насчет гиппопотама, мэм, но если вы имеете в виду Верблюжий Горб, – он показал хлыстом на горную цепь Маседон, среди которой на фоне неба выделялся именно Горб, – то дорога через него чертовски длинная, несмотря на вашу математику. Там и дороги толком нет – одна лишь ухабистая колея через верхушку горы.

– Я имела в виду не Верблюжий Горб, мистер Хасси, но спасибо за объяснение. Не разбираясь в лошадях и дорогах, я прибегаю к теории. Марион, ты меня слушаешь? Надеюсь, ты поняла, о чем я говорила? – Марион Куэйд, единственная в классе с легкостью одолевшая Пифагора, была любимой ученицей мисс Макроу, как дикарь, понимающий несколько слов потерпевшего крушение моряка, становится любимым дикарем.

Пока они беседовали, угол зрения понемногу сместился, и взору предстала поразительная Висячая скала. Прямо впереди среди желтоватой равнины крепостью возвышалась серая вулканическая масса. С сидения кучера три девочки видели вертикальные линии отвесной скалы, изрезанной сине-фиолетовыми тенями и серо-зелеными кустами кизила. Кое-где лежали валуны, которые даже на расстоянии выглядели громадными и пугающими. Лишенная растительности зазубренная верхушка горы рассекала безмятежную синеву неба.

Кучер махнул длинным хлыстом в сторону чудесного творения природы.

– Вот она, дамы. Осталось всего полторы мили!

Мистер Хасси знал немало фактов и цифр.

– Более пяти сотен футов высотой… вулканического происхождения… из нескольких монолитов… возрастом в тысячи лет. Прошу прощения, мисс Макроу, надо бы сказать – миллионы.

– Гора идет к Магомету, Висячая скала идет к мистеру Хасси. – Странноватая воспитательница улыбалась извозчику таинственной кривой улыбкой, смысла в которой он видел еще меньше, чем в ее словах. Мадемуазель едва удержалась, чтобы не подмигнуть озадаченному кучеру. И правда, с каждым днем Грета становилась все более чудаковатой!

Повозка резко свернула направо и набрала скорость.

– Полагаю, леди захотят пообедать. Я так точно готов попробовать тот пирог с курицей, который мне нахваливали, – сказал мистер Хасси.

Девочки вновь принялись болтать, и не только у Эдит мысли вращались вокруг пирога. Ученицы высовывали головы из-под занавесов, чтобы глянуть на Скалу, которая то появлялась, то исчезала на каждом повороте, иногда представая так близко, что за порослью и высокими деревьями можно было рассмотреть два огромных валуна рядом с вершиной.

Путь к так называемой площадке для пикника у подножия Висячей скалы вел через покосившиеся деревянные ворота. Миранда, набравшаяся опыта в открывании ворот на территории семейного поместья, без спроса спустилась с сидения кучера и ловко управилась с покореженным засовом под восхищенным взглядом мистера Хасси, который заметил, как уверенно двигаются ее тонкие руки, как аккуратно она поддерживает вес ворот одним бедром. Створки распахнулись на ржавых петлях, стая попугаев с криком слетела с дерева и сине-зеленым пятном двинулась на юг, к залитым солнцем травянистым низинам близ горы Маседон.

– Вперед, Моряк… Герцогиня, тише… Бельмонт, что ты такое творишь… Вот дела, мисс Миранда, как будто они в жизни не видели проклятого попугая. – И мистер Хасси, пребывая в отличном настроении, повел пять гнедых лошадей из знакомого надежного настоящего в неизвестное будущее с той же радостной уверенностью, с какой каждый день преодолевал узкий выезд из собственного заднего двора.

Глава 2

Рука человека внесла не так уж много изменений в природу на площадке для пикника – лишь плоские камни были выложены в круг, как место для костра, и поставлен деревянный туалет в стиле японской пагоды. Ручей лениво бежал среди длинной сухой травы, то почти исчезая, то снова появляясь мелкими лужицами. Обед устроили на больших белых скатертях в тени двух раскидистых эвкалиптов, чтобы защититься от солнца. Вдобавок к пирогу с курицей, «ангельскому» бисквиту, желе и тепловатым бананам, без которых не обойтись на австралийском пикнике, кухарка приготовила огромный торт в форме сердца, покрытый глазурью, – Том услужливо сделал для него жестяную формочку. На костре, разведенном из коры и листьев, мистер Хасси согрел два громадных котелка воды для чая и теперь с наслаждением покуривал трубку в тени повозки, не забывая поглядывать на привязанных вдали от солнца лошадей.

Кроме воспитанниц колледжа, на площадке для пикника расположилась только еще одна группа из трех-четырех человек, сидевших под дальбергиями[4] на другой стороне ручья, где крупная гнедая лошадь и белый арабский пони лакомились сеном рядом с открытым экипажем.

– Ну и тишина здесь, просто кошмар, – заметила Эдит, добавляя в чай побольше сливок. – Не представляю, как люди соглашаются жить в деревне. Если, конечно, они не ужасно бедные.

– Если бы все в Австралии так считали, ты бы сейчас не пила жирные сливки, – отозвалась Марион.

– Не считая тех людей с открытым экипажем, мы, возможно, единственные существа во всем мире, – продолжила Эдит, беззаботно забыв о царстве животных.

Солнечные склоны и затененный лес, казавшиеся Эдит такими неподвижными и безмолвными, в действительности полнились неслышными шорохами и легкими взмахами незаметных крыльев. Листья, цветы и травы сияли и подрагивали под пологом из света; когда отступали облака, было видно, как золотистые пылинки пляшут над ручьем, где скользят по поверхности воды жуки-плавунцы. Среди камней усердные муравьи, не переставая собирать и запасать еду, пересекали целые пустыни из песка и настоящие джунгли из травы. Меж громадных человеческих фигур были разбросаны спасительные крошки, семена тмина, кусочки засахаренного имбиря – странная, экзотическая, но вполне съедобная добыча. Батальон сахарных муравьев, согнувшихся пополам от усилий, трудолюбиво тащил кусок глазури с торта в сторону некой тайной кладовой, расположенной в опасной близости от светловолосой Бланш, прислонившей голову к скале. Ящерицы грелись на горячих камнях; неуклюжий жук-броненосец перекатился на спину в сухих листьях и теперь беспомощно дергал лапками; толстые белые личинки и плоские серые мокрицы предпочитали надежную сырость гниющей коры. Змеи замерли, свернувшись кольцами в ожидании сумерек, когда они выползут из секретных нор, чтобы напиться у ручья. Птицы прятались в кустах от дневной жары…

Огражденные от естественных контактов с землей, воздухом и солнцем корсетами, пышными юбками, хлопковыми чулками и кожаной обувью, наевшиеся девочки с сонным видом отдыхали в тени, будто позируя для альбома на фоне пробковых скал и картонных деревьев. Насладившись редкими лакомствами до последнего кусочка, сполоснув чашки и тарелки в ручье, они стали думать, чем бы развлечь себя в остаток дня. Некоторые разошлись группками по два-три человека, получив строгий наказ не уходить далеко от повозки; другие, одурманенные солнцем и плотным обедом, дремали и погружались в мечты. Розамунд достала вышивание, Бланш уже спала. Две прилежные сестры из Новой Зеландии делали карандашные зарисовки. Мисс Макроу наконец-то сняла лайковые перчатки, когда они помешали ей нормально съесть банан. Всем своим видом она так и напрашивалась на карикатуру – сидит с прямой спиной на упавшем бревне, острый нос уткнулся в книгу, на глазах очки в стальной оправе. Рядом с ней Мадемуазель вытянулась во всю длину на траве, светлые волосы прикрывают лицо. Ирма позаимствовала у матери перочинный ножик с перламутровой рукояткой и теперь, словно Клеопатра, изысканно чистила им спелый абрикос.

– Почему так вышло, Миранда, – шептала она, – что это прекрасное создание решило выбрать печальную участь школьной учительницы?.. О, идет мистер Хасси – так жаль ее будить.

– Я не сплю, ma petite, просто мечтаю, – ответила воспитательница с рассеянной улыбкой, приподнявшись на локте. – В чем дело, мистер Хасси?

– Извините за беспокойство, мисс, лишь хотел убедиться, что мы двинемся в обратный путь не позже пяти. Может, и раньше, если лошадки будут готовы.

– Хорошо, как скажете. Я позабочусь о том, чтобы юные леди собрались ко времени. Который сейчас час?

– Как раз хотел у вас спросить. Мои старые часы именно сегодня остановились – показывают двенадцать.

Так вышло, что маленькие французские часики Мадемуазель были в ремонте в Бендиго.

– У господина Монпелье, мисс?

– Да, по-моему, так и зовут часового мастера.

– На Голден-сквер? Тогда позвольте сказать, вы поступили правильно.

– Думаете? – спокойно отозвалась француженка, хотя на ее щеках при этом загорелся румянец.

Мистер Хасси крепкой хваткой вцепился в Монпелье, как собака в кость, и никак не желал менять тему.

– Я вам скажу, мисс, господин Монпелье и его отец – лучшие в своем деле во всей Австралии. К тому же, он настоящий джентльмен. Вы не ошиблись.

– Я так и поняла. Миранда, у тебя же есть симпатичные часики с бриллиантами – подскажешь нам, который час?

– Простите, Мадемуазель, я больше не беру их с собой. Тикают весь день прямо над сердцем, невыносимо.

– Будь у меня такие, – вставила Ирма, – я бы никогда их не снимала, даже в ванной. А вы, мистер Хасси?

Мисс Макроу неохотно закрыла книгу, потянулась костлявыми пальцами в складки красно-коричневого наряда и достала старомодные часы на цепочке с репетиром.

– Двенадцать. Никогда раньше не останавливались. Папины.

Мистеру Хасси оставалось лишь со знающим видом глянуть на тень от Висячей скалы, которая с момента обеда подползала к площадке для пикника.

– Поставить чайник? Выпьем еще чаю перед отъездом. Скажем, через часок?

– Часок, – повторила Марион Куэйд, доставая бумагу в клетку и линейку. – Я хотела бы сделать кое-какие измерения у подножия Скалы, если у нас есть время. – Так как Миранда с Ирмой тоже желали поближе рассмотреть Скалу, они попросили разрешение на прогулку до нижнего склона. Мисс Макроу снова исчезла за книгой, а Мадемуазель, немного подумав, согласилась.

– Далеко это отсюда?

– Всего несколько сотен ярдов, – ответила Марион Куэйд. – Впрочем, придется идти вдоль ручья…

– Можно мне с вами? – вскочила на ноги Эдит, широко зевая. – Я съела столько пирога, что меня так и клонит в сон. – Девочки бросили вопросительные взгляды на Миранду, и Эдит было позволено присоединиться.

– Не волнуйтесь за нас, дорогая Мадемуазель, – улыбнулась Миранда. – Мы ненадолго.

Воспитательница встала, чтобы посмотреть, как четыре девочки идут к ручью: Миранда чуть впереди скользит среди высокой травы, которая касается ее светлых юбок, Марион и Ирма идут следом, взявшись за руки, Эдит неуклюже топает позади. Когда они дошли до зарослей камыша, где ручей менял направление, Миранда с грустной улыбкой обернулась к Мадемуазель, которая ответила улыбкой и махала им, пока девочки не скрылись из виду за поворотом.

– Mon Dieu![5] – воскликнула она, обращаясь к небу. – Теперь я поняла…

– Что вы поняли? – спросила вдруг Грета Макроу как всегда настороженным тоном, глянув поверх книги.

Француженка не теряла дар речи, даже когда говорила на английском, но сейчас, к своему стыду, не могла вымолвить ни слова. Ну как объяснить, и уж тем более мисс Макроу, что Миранда – это ангел с картины Боттичелли из галереи Уффици?.. Летним днем невозможно ясно мыслить о важных вещах. Например, о любви, ведь всего несколько минут назад при воспоминании о руках Луиса, ловко поворачивающих ключик в маленьких севрских часах, она едва не потеряла сознание. Мадемуазель вновь прилегла на теплую ароматную траву, наблюдая за тенями от нависающих ветвей, которые сдвигались в сторону от корзины с молоком и лимонадом. Скоро напитки окажутся под палящими лучами солнца; надо подняться и перенести их в прохладу. Девочек не было уже минут десять, может, больше. Томная расслабленность жаркого дня подсказывала, что именно в этот час люди, уставшие от однообразных дел, обычно решали вздремнуть или помечтать, прямо как она в данный момент. В колледже Эпплъярд на занятиях, проходивших ближе к вечеру, ученицам нужно было постоянно напоминать о том, чтобы они держали спину ровно и не ленились. Приоткрыв один глаз, Мадемуазель увидела у заводи двух старательных сестер, которые отложили свои блокноты и заснули. Розамунд клевала носом над вышивкой. Усилием воли Мадемуазель заставила себя пересчитать порученных ей девочек – девятнадцать. Все, кроме Эдит и трех старших учениц, оставались на виду. Воспитательница закрыла глаза и позволила себе вернуться к грезам.

Тем временем четыре девочки шли вверх вдоль извивающегося ручья. От незаметного истока где-то среди папоротников и кизила у подножия Скалы он почти невидимой струйкой журчал к равнинной площадке для пикника, а потом примерно на сотню ярдов становился глубже и чище, быстро сбегал по гладким камням и превращался в небольшое озерцо с травой невероятного бледно-зеленого цвета по краям. Неудивительно, что приехавшие на открытой повозке выбрали для пикника это местечко. Крепкий пожилой мужчина с бородой и в пробковой шляпе, сдвинутой на широкое красное лицо, спал, лежа на спине и сложив руки на животе, подвязанном красным поясом. Рядом, прислонившись к дереву и закрыв глаза, на подушках сидела миниатюрная женщина в изысканном шелковом платье и обмахивалась веером из пальмового листа. Стройный светловолосый юноша – или, скорее, молодой человек – в английских бриджах для верховой езды увлеченно читал журнал, а другой молодой человек того же возраста или чуть старше, крепкий и загорелый в отличие от первого, нежного и розовощекого, споласкивал у озерца бокалы из-под шампанского. Кучерская шляпа и темно-синий жакет с серебряными пуговицами были небрежно брошены на камыши, так что взору открывались густые темные волосы и сильные руки медного оттенка, покрытые татуировками в виде русалок.

Хотя девочки следовали за всеми бесконечными поворотами непредсказуемого ручья и уже поравнялись с семьей на пикнике, Висячая скала по-прежнему дразняще скрывалась за завесой высоких деревьев.

– Надо найти подходящее место, чтобы перейти ручей, – прищурившись, сказала Миранда, – иначе мы вернемся ни с чем.

Ручей набирал ширину и растекался в очередное озерцо. Марион Куэйд достала линейку.

– Как минимум четыре фута и ни одного камня, на который можно было бы наступить.

– Предлагаю прыгать и надеяться на лучшее. – Ирма подобрала юбки.

– Сможешь, Эдит? – спросила Миранда.

– Не знаю. Я не хочу намочить ноги.

– Почему?

– Заболею пневмонией и умру – тогда пожалеете, что смеялись надо мной.

Они с легкостью преодолели быстрый прозрачный поток, чем заслужили одобрительный свист молодого кучера. Как только девочки ушли подальше в сторону южных склонов скалы, юноша в бриджах отбросил «Иллюстрированные новости Лондона» и подошел к озерцу.

– Помочь с бокалами?

– Не надо. Просто сполосну немного, чтобы кухарка не накинулась, когда приеду домой.

– А, ясно… боюсь, я не очень-то разбираюсь в мытье посуды… Послушай, Альберт… Надеюсь, мои слова тебя не обидят, но зря ты это сейчас сделал.

– Что сделал, мистер Майкл?

– Свистнул тем девушкам, которые прыгали через ручей.

– Насколько я знаю, мы живем в свободной стране. Что плохого в свисте?

– Ты ведь отличный парень, а хорошенькие девушки не любят, когда им вслед свистят незнакомцы.

Альберт ухмыльнулся.

– Ничего подобного! Все они одинаковые. Как думаете, они из колледжа Эпплъярд?

– Черт возьми, Альберт, я всего пару недель как приехал в Австралию – мне-то откуда знать? Я и разглядеть их толком не успел, лишь поднял голову, когда услышал твой свист.

– Поверьте на слово, – сказал Альберт, – я немало таких повидал. Девушки из колледжа ничем не отличаются от тех, что выросли в сиротском приюте Балларата, где кое-как воспитали нас с сестрой.

– Извини, – отозвался Майкл. – Я не знал, что ты сирота.

– Почти. Мамка сбежала с каким-то малым из Сиднея, а отец просто бросил меня и сестру. Вот нас и упекли в приют.

– Приют? – повторил юноша, которому казалось, будто он слушал рассказ о жизни в тюрьме на Чертовом острове. – А каково это – расти в таком месте?

– Паршиво. – Альберт закончил мыть бокалы и аккуратно складывал серебряные кружки полковника в кожаный чехол. – Ну, в каком-то смысле там было довольно чисто. Ни вшей, ничего такого, если только не привозили какого-нибудь новичка с гнидами на голове – тогда надзирательница доставала огроменные ножницы и стригла ему волосы.

Майкла завораживали воспоминания Альберта о приюте.

– Расскажи мне что-нибудь еще… Тебе позволяли видеться с сестрой?

– Понимаете, на окнах в те дни были решетки – мальчики в одном классе, девочки в другом. Боже, сто лет не вспоминал про эту дыру.

– Давай потише. Если тетушка услышит, как ты ругаешься, она заставит дядю тебя уволить.

– Не выйдет, мистер Майкл! – улыбнулся кучер. – Полковник знает, что я чертовски хорошо присматриваю за лошадьми и не таскаю у него виски. Ну, почти не таскаю. По правде говоря, воняет ужасно. А вот эта французская шипучка – другое дело. Легкая и приятная на вкус.

Альберт был полон жизненного опыта и мудрости. Майкл им восхищался.

– Слушай, хватит уже называть меня мистером Майклом. Это как-то не по-австралийски, лучше зови меня просто Майк. Когда тети нет рядом.

– Как скажешь! Майк? Сокращение от достопочтенного Майкла Фитцхуберта, как на твоих письмах? Господи, и не выговоришь! Будь у меня такое имя, я бы не узнал его на конверте.

Юному англичанину, который считал свое старомодное имя ценной личной принадлежностью, повсюду следовавшей за ним вместе с чемоданом из свиной кожи и набитым бумажником, потребовалось несколько минут, чтобы переварить это неодобрительное замечание кучера, а тот, на удивление, продолжал:

– Отец частенько менял имя, когда попадал в переделку. Не помню даже, под какой фамилией нас записали в приют. Да мне и плевать. Что одно имя, что другое – какая разница.

– Мне нравится разговаривать с тобой, Альберт. Ты заставляешь меня думать.

– Думать – хорошо, когда на это есть время, – ответил кучер, потянувшись за жакетом. – Пора запрягать Доблесть Прошлого, иначе твоя тетушка мне устроит. Она уже хочет отправляться в обратный путь.

– Ладно. А я слегка разомну ноги перед отъездом.

Альберт посмотрел вслед стройной фигуре – юноша изящно перепрыгнул ручей и пошел к скале.

– Ноги разомнет, как же! Готов поспорить, что хочет снова взглянуть на тех девчушек… Особенно на красотку с черными кудрями. – Кучер вернулся к лошадям и начал складывать кружки и тарелки в индийскую соломенную корзину.

Майк обогнул первый ряд деревьев и глянул на отвесный склон скалы – интересно, как далеко пройдут девушки, прежде чем повернут назад? По словам Альберта, Висячая скала представляла трудности даже для опытных скалолазов. Если Альберт прав, и эти девушки – школьницы того же возраста, что и сестры Майкла, оставшиеся в Англии, как же так вышло, что их отпустили сюда одних, когда дело близится к вечеру? Он снова напомнил себе, что находится в Австралии. В Англии все шло по проторенному пути, ты снова и снова поступал так, как твои предки делали до тебя… Майк присел на поваленное бревно, услышал, как Альберт зовет его из-за деревьев, и понял, что именно в этой стране он, Майкл Фитцхуберт, будет жить. Как же зовут ту высокую девочку с прямыми светлыми волосами, которая скользнула через ручей, будто белый лебедь в пруду дяди?

Глава 3

Едва они пересекли ручей, как прямо впереди за небольшим поросшим травой склоном возникла Висячая скала. Миранда увидела ее первой.

– Нет, нет, Эдит! Хватит смотреть под ноги! Смотри вверх!

Майк потом вспоминал, как она остановилась и крикнула это через плечо маленькой толстой девочке, плетущейся позади.

Устремленные ввысь вершины лишили всех дара речи. Казалось, директриса колледжа Эпплъярд договорилась с самими небесами, чтобы сегодня это величественное зрелище предстало в потрясающем освещении. На крутой южной стороне играл золотистый свет, глубокие фиолетовые тени подчеркивали замысловатую форму длинных вертикальных плит; некоторые из них были ровными, словно гигантские надгробные камни, другие – все в бороздах и выемках, созданных под воздействием ветра и воды, льда и огня. Громадные валуны, некогда появившиеся в виде горячей лавы из недр земли, теперь отдыхали, остывшие, в тени лесного покрова.

При встрече с монументальными природными творениями человеческое зрение, как ни печально, не способно охватить всю их прелесть. Много ли чудес Висячей скалы сумели рассмотреть, осознать и запомнить четыре пары изумленных глаз? Заметила ли Марион Куэйд горизонтальные выступы, пересекающие основной вертикальный рельеф скалы, о геологической формации которых надо будет в понедельник написать в сочинении? Осознает ли Эдит, что ботинки растаптывают сотни нежных, похожих на звездочки цветов, пока Ирма принимает мелькание ярко-красного крыла попугая за пламя среди листвы? А Миранда, чьи ноги будто сами выбирают путь среди папоротников, чувствует ли она себя не просто восторженным наблюдателем, когда смотрит, склонив голову набок, на великолепные вершины?.. И вот они молча идут друг за другом к нижним откосам, каждая запертая в мирке собственных ощущений, не обращая внимания на давление и напряжение расплавленной массы, которой скала скрепляется со стонущей землей, на скрипы и подрагивания, на дуновения ветерка и потоки воздуха, воспринимаемые лишь проницательными летучими мышами, что висят вниз головой в сырых пещерах. Никто из девочек не видит и не слышит, как змея сворачивается в медные кольца на камнях, как пауки, черви и мокрицы в панике суетятся в гниющей листве. На этой части Скалы нет никаких следов, а если когда-то и были, то давно уже исчезли. Многие годы ни одно живое существо не ступало в засушливое сердце окрестных склонов, не считая случайно пробежавшего кролика или кенгуру-валлаби.

Марион первой нарушила завесу молчания.

– Эти вершины… им, наверное, миллион лет!

– Миллион. Какой ужас! – воскликнула Эдит. – Миранда, ты слышала? – Что такое миллион лет, когда тебе четырнадцать? Миранда, чье лицо было озарено спокойной безмолвной радостью, просто улыбнулась в ответ. – Миранда! Не может ведь такого быть, да? – не унималась Эдит.

– Мой папа однажды заработал миллион на руднике в Бразилии, – сказала Ирма. – Купил маме кольцо с рубином.

– Деньги – это совсем другое, – подметила Эдит.

– Нравится Эдит или нет, – добавила Марион, – ее маленькое толстое тельце состоит из многих миллионов клеток.

Эдит закрыла уши руками.

– Хватит, Марион! Не хочу ничего подобного слышать!

– А еще ты, маленькая дурочка, уже прожила многие миллионы секунд.

Эдит побледнела.

– Перестань! У меня голова кругом.

– Не дразни ее, Марион, – попробовала успокоить девочек Миранда, заметив, что обычно непробиваемая Эдит расстроилась. – Бедняжка устала.

– Да, – подтвердила Эдит, – и противные папоротники ужасно колются. Давайте сядем на бревно и поглядим на эту уродливую старую скалу отсюда?

– Ты сама увязалась за нами, а мы старше, и мы хотим увидеть Висячую скалу поближе.

Эдит захныкала.

– Тут плохо… Если бы я знала, какое тут гадкое место, я бы не пошла…

– Всегда знала, что она глупый ребенок, а теперь уж убедилась, – размышляла Марион вслух, будто доказав теорему о равнобедренном треугольнике. Говорила она беззлобно, ею двигало лишь одно – жгучее желание познать истину.

– Не бери в голову, Эдит, – утешила ее Ирма. – Скоро пойдешь домой, съешь немного вкусного праздничного торта и будешь счастлива.

Простое решение не только нынешних проблем Эдит, но и горестей всего человечества. Даже в детстве больше всего на свете Ирма Леопольд хотела видеть всех радостными, с куском любимого торта. Впоследствии это нашло выход в щедрых пожертвованиях от всего сердца и кошелька, несомненно поощряемых на небесах, но не юридическими советниками Ирмы: огромные суммы ушли на пропащих людей – прокаженных, разорившихся театральных постановщиков, миссионеров, священников, проституток с туберкулезом, святош, хромых собак и бездельников по всему миру.

– По-моему, раньше здесь была тропа, – сказала Миранда. – Помню, отец показывал картину – люди в старомодных нарядах на пикнике у Висячей скалы[6]. Интересно, где именно ее рисовали?

– Наверное, они пришли к Скале с другой стороны, – предположила Марион, доставая карандаш. – В те дни люди ехали сюда от горы Маседон. Хотелось бы мне получше рассмотреть те странные балансирующие валуны, что мы видели утром из экипажа.

– Дальше идти нельзя, – сказала Миранда. – Не забывайте, девочки, я пообещала Мадемуазель, что мы ненадолго.

С каждым шагом вид пленял все больше – появлялись то зубчатые выступы, то поросшие лишайником камни. Вот гора грозно высится над пыльными серыми листьями кизила, и тут же темная щель между двумя булыжниками открывает взору курчавый папоротник с тонкими, будто зеленое кружево, листьями.

– Давайте хотя бы посмотрим, как она выглядит за этим небольшим подъемом. – Ирма подобрала свои пышные юбки. – Хорошо бы заставить того, кто придумывал женскую моду на тысяча девятисотый год, пройтись в трехслойной юбке через заросли!

Папоротник вскоре сменился густыми колючими кустами, которые привели девчушек к скалистому выступу высотой по пояс. Миранда первой вышла из кустарников и, опустившись на камне на колени, помогла подняться остальным с той же ловкостью, какой утром восхищался Бен Хасси, когда она открывала ворота. («В пять лет, – любил вспоминать ее отец, – наша Миранда перекинула ногу через седло, как заправский наездник». «Да, – добавляла мать, – и потом зашла ко мне в гостиную с по-королевски поднятой головой».)

Путницы очутились на практически круглой платформе, окруженной булыжниками и несколькими молодыми деревцами. Ирма сразу обнаружила в одном из камней небольшое отверстие и теперь с восторгом смотрела вниз на площадку для пикника. Изображение представало невероятно четким, словно увеличенным с помощью мощного телескопа: вот повозка, вот мистер Хасси занимается лошадьми, от небольшого костра вьется дымок, девочки ходят туда-сюда в легких платьицах, у озерца голубым цветком красуется раскрытый зонтик от солнца, принадлежащий Мадемуазель.

Было решено перевести дух в тени камней, а потом возвращаться обратно к ручью.

– Жаль, нельзя остаться здесь на ночь и понаблюдать за появлением луны, – сказала Ирма. – Миранда, улыбнись наконец – нечасто нам выпадает возможность хорошо провести время вне школы.

– К тому же без присмотра маленькой гадкой шпионки Ламли, – добавила Марион.

– Бланш говорит, что мисс Ламли чистит зубы только по воскресеньям, – вставила Эдит.

– Бланш – противная всезнайка, – ответила Марион, – как и ты.

Эдит невозмутимо продолжила:

– Бланш говорит, Сара пишет стихи. В уличном туалете. Она нашла листок – там было про Миранду.

– Бедная Сара, – вздохнула Ирма. – Она любит лишь одного человека во всем мире – тебя, Миранда.

– Не представляю, с чего вдруг, – добавила Марион.

– Она сирота, – тихо отозвалась Миранда.

Ирма продолжила:

– Папа однажды привел домой маленького олененка – как раз его Сара мне напоминает. Те же большие испуганные глаза. Я ухаживала за ним несколько недель, но мама сказала, он не выживет в неволе.

– И что было дальше? – поинтересовались девочки.

– Олененок умер. Мама все повторяла, что он был обречен.

– Обречен? – переспросила Эдит. – Что это означает, Ирма?

– Обречен на смерть, что же еще! Как тот мальчик из стихотворения, который остался на пылающем корабле с грудой мертвых тел…[7] Забыла, что там дальше.

– Какой ужас! А я, девочки, тоже обречена? Я не очень хорошо себя чувствую. У того мальчика болел живот, как у меня?

– Если бы он съел на обед слишком много куриного пирога, точно заболел бы, – ответила Марион. – Эдит, ты можешь хоть минуту помолчать?

Слезы потекли по пухлой щеке Эдит. Ирма все думала, почему же Господь создал некоторых людей невзрачными и противными, а других – красивыми и добрыми, вроде Миранды. Милая Миранда, способная наклониться, чтобы провести прохладной ладонью по пылающему лбу ребенка. Сердце Ирмы внезапно наполнила безотчетная нежная любовь, похожая на чувство, что вызывало отменное французское шампанское отца или печальное воркование голубей весенним днем. Любовь, распространявшаяся и на Марион, которая с улыбкой ждала, пока Миранда угомонит несущую чепуху Эдит. На глаза выступили слезы, но не от грусти. Нет, плакать ей не хотелось, хотелось любить, вот Ирма и слезла с камня и, тряхнув кудряшками, начала танцевать. Или, скорее, парить над теплыми гладкими валунами. Все, кроме Эдит, сняли чулки и туфли. Ирма танцевала босиком, маленькие розовые пальчики едва касались поверхности земли; ленты в волосах и яркий взгляд вызывали мысли о балерине. Ирма и в самом деле представляла себя в театре «Ковент-гарден», куда в возрасте шести лет ее водила бабушка. Она посылает воздушные поцелуи поклонникам, бросает цветок в партер и, наконец, отвешивает поклон в сторону королевской ложи, которую мысленно расположила рядом с эвкалиптом… Прислонившись к валуну, Эдит показывала на Миранду и Марион, которые взбирались дальше вверх по скале.

– Ирма, ты только посмотри. Куда они собрались идти без обуви? – Когда Ирма лишь рассмеялась, Эдит хмуро добавила: – Просто с ума сошли.

Эдит, с детства привыкшей к шерстяным носкам и галошам, невозможно было понять такое безрассудство. Глядя на Ирму в поисках моральной поддержки, она с ужасом заметила, что та тоже сняла туфли с чулками и повязала их через пояс.

Миранда немного опережала четырех девочек, что пробирались через кизил; Эдит плелась сзади. Светлые прямые волосы Миранды свободно струились по плечам, раздвигающим волны пыльной зеленой листвы. В конце концов, кусты поредели, и появился небольшой отвесный склон, на который падали последние лучи солнца. Полукруглый выступ, куда попали девочки, был примерно той же формы, что и нижний, окруженный валунами и цепью камней. Заросли жестких папоротников, неподвижных в тусклом свете, не отбрасывали тени на ковер из сухого серого мха. Хорошо просматривалась равнина внизу, бесконечно далекая и размытая. Поглядывая меж валунов, Ирма увидела отблеск воды и крошечные фигурки, мелькающие среди розоватого тумана.

– И что они снуют там, как муравьи? – Марион посмотрела через плечо Ирмы.

– У поразительного числа людей нет никакой цели. Конечно, не исключено, что они выполняют некое важное предназначение, сами о том не догадываясь. – Ирма была не в настроении выслушивать лекции Марион. Разговор о муравьях не продолжился, однако на мгновение она заинтересовалась странным звуком, доносящимся с равнины. Что-то вроде боя барабанов вдалеке.

Миранда первая увидела впереди монолит, отдельно стоящий камень, напоминающий гигантское испещренное яйцо, на крутом обрыве над равниной. Марион, которая сразу достала карандаш и блокнот, неожиданно бросила их в заросли папоротника и зевнула. На четырех девочек вдруг навалилась невероятная усталость, и они поспешили к монолиту, где заснули таким крепким сном, что даже рогатая ящерица вылезла из трещины и без опаски устроилась рядом с рукой Марион.

Когда Миранда проснулась, через ее лодыжку чинно шествовали жуки в бронзовых панцирях; насекомые разбежались и нашли убежище под корой. В бледных сумерках выделялась каждая четко очерченная деталь, например огромное растрепанное гнездо меж ветвей чахлого дерева, все веточки и перышки в котором были замысловато сплетены неустанными когтями и клювом. Вообще все вокруг, если присмотреться, выглядело прекрасным и совершенным – и неряшливое гнездо, и порванные юбки Марион, напоминающие теперь полосатый панцирь моллюска, и кудряшки Ирмы, обрамляющие ее лицо изысканными пружинками, и даже Эдит, залитая румянцем и по-детски ранимая во сне. Она проснулась, хныкая и потирая красноватые глаза.

– Где я?.. Ох, Миранда, мне так плохо! – Другие тоже проснулись и встали. – Миранда, – повторила Эдит, – мне очень плохо! Когда мы пойдем домой?

Миранда посмотрела на нее странно, как будто и не замечая. Эдит задала вопрос громче, но подруга лишь отвернулась и пошла вверх по склону. Еще две девочки последовали за ней. Они даже не шли, как показалось Эдит, а скользили босыми ногами по камням, словно по ковру.

– Миранда, – опять позвала она. – Миранда! – В неподвижной тишине Эдит не узнавала свой голос; словно кто-то слабо хрипел среди скалистых стен. – Возвращайтесь, я вам говорю! Не ходите туда! – Эдит чувствовала, что задыхается, и стала дергать за кружевной оборчатый воротник. – Миранда! – Сдавленный крик вырвался шепотом. К ее ужасу, девочки быстро исчезли из вида за монолитом. – Миранда! Вернись! – Она сделала несколько неуверенных шагов к склону и краем глаза заметила белый рукав среди кустов. – Миранда!

Никто не ответил. Повисла пугающая тишина, и Эдит завопила во весь голос. Услышь ее крики кто-нибудь кроме кенгуру, скачущего среди папоротников, пикник у Висячей скалы, возможно, закончился бы самым обычным летним пикником. Однако крик девочки никто не услышал. Кенгуру встрепенулся и ускакал прочь, а Эдит вслепую бросилась в кусты и, спотыкаясь и крича, побежала к равнине.

Глава 4

Около четырех часов пополудни миссис Эпплъярд проснулась от роскошно долгого сна на диване в гостиной. Ей, как это часто бывало, снился покойный супруг. Они прогуливались вдоль пирса в Борнмуте, где стояли пришвартованными прогулочные корабли и рыболовные суда.

– Давай прокатимся по морю, дорогая, – предложил Артур. Кровать под балдахином со старомодным матрасом покачивалась на волнах. – Поплыли. – Он взял ее за ладонь и прыгнул. К ее удивлению и удовольствию, она рассекала воду, как рыба, даже не двигая руками или ногами. Они как раз добрались до кровати и залезали на борт, когда звук газонокосилки под окном прервал восхитительный сон – мистер Уайтхэд принялся за работу. Ах, жаль, Артур не может насладиться прелестями жизни в колледже Эпплъярд! Он всегда, самодовольно вспомнила миссис Эпплъярд, называл ее финансовым гением. Школа уже приносила отличную прибыль… Спустя несколько минут, все еще в хорошем настроении и намеренная проявить великодушие в этот чудесный праздничный день, директриса подошла к школьному кабинету.

– Что ж, Сара, надеюсь, ты выучила стихотворение и теперь можешь пойти погулять в саду. Минни принесет тебе чаю и кусочек торта.

Худенькая большеглазая девочка машинально встала и теперь беспокойно переступала с одной тонкой ножки в черном чулке на другую.

– Итак?.. Стой ровно, когда отвечаешь мне, и, пожалуйста, выпрями плечи. Иначе так и останешься сутулой. Ну что, выучила стихи?

– Все без толку, миссис Эпплъярд. Я не могу их запомнить.

– То есть как не можешь? Ты сидишь здесь с учебником с самого обеда.

– Я пыталась, – сказала девочка, прикрывая глаза рукой. – Но они такие глупые. Если бы там был хоть какой-то смысл, я бы выучила.

– Смысл? Ах ты маленькая невежда! Вероятно, ты не в курсе, что миссис Фелиция Хеманс считается одной из лучших поэтесс Англии.

Сара нахмурила брови, сомневаясь в гениальности миссис Хеманс. Трудный, своевольный ребенок.

– Я знаю наизусть другое стихотворение. Там очень много строф, намного больше, чем в «Гесперусе»[8]. Может, лучше расскажу его?

– Хм-м… Как оно называется?

– «Ода святому Валентину». – На мгновение маленькое заостренное личико прояснилось и стало почти симпатичным.

– Я с ним не знакома, – настороженно ответила директриса. (В ее положении лишняя осторожность не вредила; многие цитаты оказывались из Теннисона или Шекспира.) – Где ты нашла эту… эту оду, Сара?

– Я сама ее написала.

– Написала? Нет, спасибо, я не хочу слушать подобное. Как ни странно, я предпочитаю миссис Хеманс. Дай мне книгу и расскажи хотя бы ту часть, что успела выучить.

– Говорю же, я не запомню эту чепуху, даже если просижу тут целую неделю.

– Тогда старайся лучше, – ответила директриса, подавая учебник девочке. Внешне она оставалась спокойной и действовала разумно, однако внутри была полна отвращения к угрюмому ребенку с поджатыми губами. – Я оставлю тебя, Сара, а через полчаса пришлю сюда мисс Ламли. Если ты не прочитаешь произведение наизусть, боюсь, мне придется отправить тебя в постель и оставить без ужина, к которому девочки вернутся после пикника.

Дверь кабинета закрылась, ключ повернулся в замке, и ненавистная фигура исчезла.

А у Висячей скалы Мадемуазель и Миранда, наверное, сидят под деревом и разливают чай… Опустив тяжелую голову на заляпанную чернилами крышку парты, Сара расплакалась от злости.

– Ненавижу ее… Ненавижу… Ох, Берти, Берти, где же ты? Господи, где ты? Если ты действительно наблюдаешь за нами с небес, почему ты не заберешь меня отсюда? Миранда говорит, нельзя ненавидеть людей, даже если они плохие. Но я ничего не могу с собой поделать, дорогая Миранда… Ненавижу ее! Ненавижу! – Книга со стихотворениями миссис Хеманс полетела в сторону запертой двери.

Закат позади школьной башенки сиял неестественно розовыми и оранжевыми тонами. Миссис Эпплъярд плотно поужинала в своем кабинете: холодная курица, жирный сыр стилтон и шоколадный мусс. Кормили в колледже прекрасно. Сару отправили в постель с тарелкой холодной баранины и стаканом молока. Она проплакалась, но так и не признала своей вины. На освещенной лампами кухне повариха играла с горничными в карты за потертым деревянным столом; все сидели в чепчиках и фартуках в ожидании скорого возвращения девочек с пикника.

Сгущалась тьма. В высоком пустом доме в кои-то веки стало тихо, его наполнили тени, хотя Минни и зажгла лампы на лестнице из кедрового дерева, где Венера, положив руку на мраморный живот, смотрела в окно на свою тезку, склонившуюся над полумраком газонов. Начало девятого… Миссис Эпплъярд раскладывала пасьянс у себя в кабинете, прислушиваясь к звукам с улицы – не слышно ли скрипа гравия под колесами повозки. Пожалуй, стоит пригласить мистера Хасси выпить; после того, как в колледже обедал епископ из Бендиго, в графине оставалось еще достаточно бренди.

За годы службы мистер Хасси показал себя таким пунктуальным и надежным работником, что когда напольные часы на лестнице пробили половину девятого, директриса встала из-за стола и потянула за бархатный шнурок личного звонка. Тот важно зазвенел на кухне, и Минни, несколько раскрасневшаяся, поспешно отозвалась. Горничная застыла в дверях на почтительном расстоянии от миссис Эпплъярд.

– Том еще здесь?

– Не знаю, мэм, я спрошу у поварихи, – ответила Минни, видевшая своего обожаемого Тома полчаса назад растянувшимся в одних кальсонах на ее кровати.

– Постарайся отыскать его и тут же отправь ко мне.

Разложив еще пару раз пасьянс «Мисс Миллиган», директриса, которая обычно с презрением относилась к жульничеству в картах, специально положила себе нужную карту – червового валета – и вышла на гравийную дорожку у крыльца, где висел зажженный керосиновый фонарь на металлической цепочке. Шиферная крыша колледжа мерцала серебром на фоне ясного темно-синего неба. В одной из комнат наверху горел одинокий огонек за задернутой шторой – это Дора Ламли читала в постели в свободное от работы время.

Воздух был напоен ароматом маттиолы и петуний. Приятно, что погода хорошая, да и мистер Хасси – уважаемый извозчик, и все же директрисе хотелось найти молодого Тома, пусть он со своим ирландским здравым смыслом успокоил бы ее, что волноваться не о чем, когда экипаж задерживается почти на час. Миссис Эпплъярд вернулась в кабинет и продолжила раскладывать пасьянс, затем вновь встала, чтобы сравнить время на своих золотых часиках с часами в прихожей. Когда пробило девять тридцать, она опять вызвала Минни – горничная сообщила, что Том принимает горячую ванну в каретном сарае и после этого прямиком направится сюда. Прошло еще долгих десять минут.

С большой дороги, примерно в полумиле от дома, донесся топот копыт, среди темных деревьев замелькали огни. Что-то пели пьяные голоса… Набрав скорость, мимо ворот колледжа пронеслась повозка – кутилы возвращались из Вудэнда. В этот момент Том, который тоже их услышал, появился в ковровых тапочках и чистой рубашке у открытой двери. Если миссис Эпплъярд и нравился кто из ее ближайшего окружения, так, вероятно, ирландец Том со смеющимися глазами. Он выполнял любые поручения: выносил мусор, играл на губной гармошке для горничных, отвозил учительницу рисования на станцию Вудэнд.

– Мэм? Минни сказала, вы хотели меня видеть.

Под ярким светом фонаря на крыльце морщинистые щеки директрисы выглядели бледными.

– Том, – сказала миссис Эпплъярд, пристально глядя на помощника, будто это поможет добиться ответа, – ты понимаешь, что мистер Хасси ужасно опаздывает?

– Разве, мэм?

– Утром он честно обещал мне, что привезет учениц к восьми. Сейчас половина десятого. Сколько занимает путь от Висячей скалы?

– Ну, это не близко…

– Подумай хорошенько, ты отлично знаешь дороги.

– Скажем, часа три или три с половиной.

– Верно. Хасси собирался выезжать с площадки для пикника в начале пятого. Сразу после чая. – Четко поставленный директорский голос вдруг сорвался на хрип. – Что ты стоишь и пялишься на меня, как идиот! Что с ними случилось?

Если бы расстроенное лицо директрисы выглядело хотя бы немного более приятно, обладатель певучего ирландского акцента, возможно, осмелился бы клюнуть ее в дряблую щеку, находившуюся слишком близко к его тщательно вымытому носу.

– Не стоит волноваться, мэм. Он лучший извозчик по эту сторону Бендиго, и у него пять прекрасных лошадей.

– Это я и сама знаю. Вдруг произошел несчастный случай? Вот я к чему.

– Несчастный случай, мэм? Ну, я даже не думал об этом, ночь такая ясная…

– Тогда ты еще глупее, чем мне казалось! Я совсем не смыслю в лошадях, но знаю, что они могут понести. Слышишь меня, Том? Лошади могут понести. Ради всего святого, скажи что-нибудь!

Работать в конюшне и слоняться по кухне, выпрашивая добавку, – это одно. Стоять же на крыльце перед самой директрисой, отбрасывающей длинную черную тень на стену… «Я думал, она меня сожрет, – рассказывал впоследствии Том Минни, – а самое главное, я нутром чуял, что бедняжка права».

Он осмелился положить руку на запястье миссис Эпплъярд, обтянутое серым шелком и украшенное массивным браслетом с ярко-красным сердечком.

– Зайдите внутрь и присядьте, Минни сейчас принесет вам чашечку чая…

– Послушай! Что это? Слава Господу, я их слышу!

Это и правда были они: топот копыт, два приближающихся огонька, долгожданный скрип колес повозки, медленно подъезжающей к воротам колледжа.

– Тпру, Моряк… Герцогиня, стой…

Мистер Хасси обращался к лошадям неузнаваемо хриплым голосом. Из темных недр экипажа один за другим на освещенную фонарями гравийную дорожку высыпали пассажиры. Кто-то заплаканный, кто-то вялый от сна, все без шляпок, растрепанные, рассеянные. Том бросился встречать повозку, оставив директрису на крыльце – ей предстояло справиться с дрожью в конечностях и принять властную позу. Первой, пошатываясь, по ступенькам поднялась мертвенно-бледная француженка.

– Мадемуазель! Что все это значит?

– Миссис Эпплъярд, случилось нечто страшное.

– Несчастный случай? Не молчите же! Я хочу знать правду.

– Это так ужасно… Я не знаю, с чего начать.

– Соберитесь. От вашей истерики никакого толку… Боже, где мисс Макроу?

– Мы оставили ее там…

– Оставили? Мисс Макроу совсем потеряла рассудок?

Мистер Хасси пробрался через стайку всхлипывающих девочек.

– Миссис Эпплъярд, можно поговорить с вами наедине?.. Боюсь, как бы французская леди не упала в обморок.

Он был прав. После таких переживаний Мадемуазель потеряла сознание в прихожей. Минни и кухарка, давно снявшие чепчики с фартуками и отправившиеся спать в комнаты для прислуги, выбежали из двери под лестницей, по которой с зажженной свечой спускалась мисс Ламли – в сиреневом халате, волосы накручены на бигуди. Чтобы привести Мадемуазель в чувство, достали нюхательную соль и бренди, с помощью Тома воспитательницу унесли в ее спальню.

– Ох, бедняжки, – сказала повариха, – девочки выглядят такими измученными. Что же произошло на пикнике? Скорее, Минни, не приставай к мадам, сейчас нальем им горячего супа.

– Мисс Ламли, немедленно отведите учениц в постель, Минни вам поможет… Итак, мистер Хасси. – Дверь гостиной миссис Эпплъярд закрылась за широкой и уставшей, но на удивление выпрямленной спиной.

– Если позволите, мэм, мне бы сначала чего-нибудь выпить.

– Пожалуйста, я вижу, что вы обессилены… А теперь расскажите мне как можно короче и понятнее, что именно случилось.

– Господи, мэм, понимаете, хуже всего… В общем, никто не знает, что произошло. Три юные леди и мисс Макроу пропали у Висячей скалы.

Далее следует отрывок из рассказа Бена Хасси, записанного констеблем Бамфером из Вудэнда в полицейском участке утром в воскресенье, пятнадцатого февраля.

Как только мы с двумя учительницами поняли, что не можем узнать точное время – в дороге и мои, и часы мисс Макроу остановились, – было решено покинуть площадку для пикника как можно скорее после обеда, ведь миссис Эпплъярд ждала нас обратно не позже восьми. Я запряг лошадей, а леди-француженка согласилась, что перед отъездом надо бы выпить чаю и съесть торта, так как впереди довольно долгий путь. Полагаю, было около половины четвертого, если судить по движению теней.

Чайник закипел, и я пошел сказать двум леди, присматривавшим за девочками, что чай готов. Старшей из них не было на месте, хотя незадолго до этого она сидела под деревом и читала. Тогда я видел ее в последний раз. Француженка выглядела очень расстроенной и спросила, не заметил ли я, чтобы мисс Макроу куда-то отходила от площадки. Я ответил отрицательно. Француженка сказала: «Никто из девочек не видел, куда она пошла. Не понимаю, почему она до сих пор не вернулась. Мисс Макроу такая пунктуальная». Я спросил, на месте ли остальные пассажиры и готовы ли к отъезду. «Все, кроме четырех. С моего разрешения они отправились на небольшую прогулку вдоль ручья, чтобы получше рассмотреть Висячую скалу. Не считая Эдит Хортон, девочки они взрослые и очень ответственные». Три пропавшие ученицы ехали со мной на сидении для кучера. Я хорошо их знаю. Это мисс Миранда (ее фамилия мне не известна), мисс Ирма Леопольд и мисс Марион Куэйд.

На тот момент я не сильно волновался, лишь из-за задержки с отъездом. Те места мне знакомы, и вскоре я организовал поиски, отправив девочек пройти по парам вокруг ручья по равнине и позвать исчезнувших. Они искали, пожалуй, с час, когда из кустов у юго-западного подножия Скалы выскочила Эдит Хортон. Она одновременно плакала и смеялась, платье ее было разорвано в клочья. Я подумал, что у нее истерический припадок. По словам Эдит, девочки остались «где-то там наверху» – она показала на Скалу. Мы пытались выведать хоть что-нибудь об их пути, спрашивая ее снова и снова, но Эдит все повторяла, что испугалась и побежала вниз по склону. К счастью, я всегда ношу с собой фляжку с бренди на крайний случай. Мы налили ей немного, затем укутали в мое пальто, и мисс Розамунд (одна из старших воспитанниц) уложила ее в повозку, пока мы продолжали искать. Я позвал всех девочек, пересчитал их, и тогда мы расширили границы поиска до подножия Скалы у южного подъема, стараясь обнаружить следы Эдит. К сожалению, на каменистой почве они почти сразу исчезли. Без увеличительного стекла разглядеть что-либо было невозможно. Ветки на кустах были обломаны только там, где Эдит выскочила на открытую местность и побежала к нашему привалу у ручья. Для простоты ориентирования мы пометили этот проход между деревьями с помощью палок. Тем временем две старшие воспитанницы сходили к тому месту, где расположилась другая группа отдыхающих, они прибыли еще раньше нас, однако костер оказался затушен – видимо, они уехали, пока я занимался лошадьми. Четверо человек на повозке. Кажется, это был полковник Фитцхуберт, но вблизи я их не видел, и поговорить не удалось. Несколько учениц заметили, как повозка отправлялась в обратный путь, а позади на белом арабском пони ехал молодой парень. Мы звали и искали пропавших девочек еще несколько часов. Я не мог поверить, что трое или четверо разумных людей способны исчезнуть так быстро и без следа на относительно небольшой территории. Я до сих пор сбит с толку, как и вчера вечером.

Так как даже самые низкие и доступные уровни Висячей скалы крайне опасны, особенно для неопытных девочек в длинных летних платьях, я боялся упускать их из виду среди всех этих ям и обрывов, тем более, насколько мне известно, к вершине ведет лишь одна заросшая тропа, по которой пропавшие воспитанницы вряд ли пошли, потому что я тщательно осмотрел самое ее начало и не нашел никаких следов обуви или примятой травы.

С наступлением темноты – время определяли только по закатывающемуся солнцу – мы разожгли вдоль ручья несколько костров, чтобы по нашу сторону Висячей скалы их можно было увидеть с разных точек. Также мы продолжали выкрикивать имена девочек, как по отдельности, так и хором. Я взял два чайника и стал бить по ним ломиком, который всегда держу в повозке на непредвиденный случай.

К тому моменту мы с леди-француженкой сломали голову, пытаясь решить, что нам делать, – возвращаться в Вудэнд или продолжать поиски. У нас было всего две масляных лампы на экипаже и керосиновый фонарь. Если пропавшие еще находились где-то на Скале, в чем я начинал сомневаться, в темноте без спичек им грозила серьезная опасность, не догадайся они пересидеть ночь в пещере. Француженка и некоторые ученицы понемногу впадали в истерику, что неудивительно. За все это время, с обеда, мы не выпили и чашки чая. Слишком волновались, чтобы даже думать о еде. Потом мы достали лимонад с печеньями, подкрепились, и я решил, что надо прекратить поиски и отвезти всех обратно в колледж.

Если честно, я не знаю, правильно ли я поступил, но вся ответственность за принятое решение лежит на мне. Я довольно хорошо знаком с исчезнувшими девочками и подумал, что мисс Миранда, привыкшая к бушленду[9], обязательно сохранила бы спокойствие и нашла бы безопасное место для ночлега, если только с ними не приключилось какое-либо несчастье, а это маловероятно. Что касается учительницы, надеюсь, она ушла не сама по себе, ведь знание арифметики не поможет в такой местности.

Заехав по дороге в полицейский участок в Вудэнде и вкратце сообщив дежурному о случившемся у Висячей скалы, мы поспешили в колледж Эпплъярд. Я забыл добавить, что внимательно осмотрел общественные туалеты (как женские, так и мужские), расположенные на территории площадки для пикника примерно посередине между ручьем и подножием Скалы. Ни отпечатков обуви, ни следов недавнего использования я не обнаружил.

Глава 5

Для обитателей колледжа Эпплъярд воскресенье пятнадцатого февраля было днем кошмарных колебаний: от сна к реальности, от безумно возрастающих надежд к страхам – в зависимости от темперамента.

Всю ночь пронаблюдав за тем, как светлеет стена ее комнаты от приходящего нового дня, директриса тем не менее в обычный час была готова взяться за работу и выглядела безукоризненно, ни один волосок не выбивался из высокой прически. Первым делом предстояло обеспокоиться тем, чтобы за пределами колледжа никто не узнал о накануне произошедшем. Отменили вызов трех повозок, которые по воскресеньям отвозили учениц и воспитательниц в разные церкви, так как, по мнению миссис Эпплъярд, именно церкви являлись главным рассадником сплетен. Бен Хасси, слава небесам, человек разумный и, не считая конфиденциального сообщения в полицию, будет держать язык за зубами. В колледже было объявлено молчание до получения особых распоряжений. Можно не сомневаться, что пришедшие в себя после вчерашнего испытания воспитанницы и служащие следовали указанию; половина из тех, кто побывал на пикнике, слегли от потрясения и усталости. Однако есть подозрение, что Том и Минни, прирожденные разносчики слухов, а может, вместе с ними и кухарка – все они в воскресенье днем неофициально принимали гостей – были не так добросовестны, и что мисс Дора Ламли обменялась парой слов у задней двери с Томми Комптоном, который привез сливки. Послали за доктором Маккензи из Вудэнда, бесконечно мудрым престарелым врачом общей практики; он приехал на своей двуколке вскоре после завтрака и, оценив ситуацию проницательным взглядом через очки в золотой оправе, посоветовал устроить в понедельник выходной и предписал легкое успокоительное. Мадемуазель лежала в постели с мигренью. Старый доктор погладил изящную руку на покрывале, капнул одеколона на пылающий лоб пациентки и сострадательно заметил:

– Кстати, моя дорогая юная леди, надеюсь, вы достаточно умны, чтобы не винить себя за несчастный случай? Возможно, это лишь буря в стакане воды.

– Mon Dieu, доктор, я молю Бога о том, чтобы вы оказались правы.

– Никто не несет ответственности за проделки судьбы, – добавил доктор Маккензи.

Осмотрев Эдит Хортон, которая впервые за всю жизнь стала вроде как героиней, врач пришел к выводу, что девочка в хорошем физическом состоянии – продолжительный крик помог справиться с истерикой, – хотя кое-что его немного встревожило. Эдит никак не могла вспомнить, что именно так напугало ее у Скалы и заставило броситься обратно. Ей понравился доктор Маккензи, как и всем другим, и Эдит старалась, насколько позволяли ее ограниченные умственные способности, помочь ему. По дороге домой он подумал, что девочка, возможно, ударилась головой о камень – ничего удивительного, в такой-то неровной местности.

Большую часть воскресенья миссис Эпплъярд провела в одиночестве в своем кабинете, не считая беседы с констеблем Бамфером из Вудэнда, который привел с собой не блещущего умом молодого полицейского, чтобы сделать записи по относительно неважному делу – Бамфер ожидал, что все прояснится к вечеру того же дня. Городские вечно теряются среди густых лесов, а порядочным людям потом надо вылезать рано утром в выходной из кровати и их разыскивать. Факты по делу об исчезнувших девочках оказались более чем смутными, а рассказ Бена Хасси лишь подтверждал то, что уже было известно. Бамфер договорился о встрече с юношами, также побывавшими на пикнике у Висячей скалы в субботу – они последними видели девочек, когда те пересекали ручей, и в понедельник ответят на вопросы полиции, ежели к тому времени пропавшие не будут обнаружены. Этим утром Бамфер хотел пообщаться лишь с Эдит Хортон, которая провела с девочками несколько часов, прежде чем в панике вернуться к месту отдыха.

Эдит в кашемировом халате под цвет ее покрасневших глаз привели в кабинет миссис Эпплъярд, но получить от нее внятные и полезные сведения было невозможно. Ни констебль, ни директриса не сумели добиться от ученицы ничего, кроме всхлипываний и мрачных отрицательных ответов. Пожалуй, юный полицейский справился бы лучше, однако ему не дали шанса поговорить с Эдит, и девочку увели обратно в комнату.

– Ничего страшного, – сказал Бамфер, принимая бокал бренди с водой. – По моему личному мнению, мэм, ситуация прояснится в течение нескольких часов. Вы не представляете, сколько людей теряются в лесу, стоит им на пару ярдов сойти с тропы.

– Хотелось бы мне с вами согласиться, мистер Бамфер, – ответила миссис Эпплъярд. – Старшая девочка, Миранда, родилась и выросла среди бушленда, что же касается воспитательницы, мисс Макроу…

Никто не видел, как мисс Макроу покинула площадку для пикника после обеда. Вероятно, по неизвестным причинам она решила оторваться от чтения, встать из-под дерева и последовать за четырьмя девочками к Висячей скале.

– Если только, – добавил полицейский, – у леди не было каких-то личных договоренностей. Например, о встрече с подругой или друзьями за воротами…

– Исключено. Насколько мне известно, в этом полушарии у мисс Греты Макроу, которая работает на меня уже несколько лет, нет ни друзей, ни знакомых.

Ее книгу вместе с лайковыми перчатками уже обнаружили там, где она сидела, – их нашла Розамунд, одна из старших учениц. И миссис Эпплъярд, и полицейский сошлись на том, что учительница математики, хорошо «разбиравшаяся в своих цифрах», как сказал Бамфер, вполне могла сглупить и заблудиться. Правда, выразились они помягче: предположили, что даже Архимед, занятый мыслями о высших материях, мог сбиться с дороги. Юный полисмен записал все это, тяжело дыша и облизывая карандаш. (Позже, когда кратко опросили всех тех, кто вернулся в школу после пикника, несколько свидетелей, включая Мадемуазель, вспомнили, что мисс Макроу со страстью говорила о треугольниках и кратчайшем пути и даже предложила извозчику вернуться домой по другой, довольно неудобной дороге.)

Местная полиция уже организовала поиски в районе площадки для пикника и той части Скалы, на которую можно вскарабкаться. Самым непостижимым было то, что, как и сообщил мистер Хасси, не обнаружилось никаких следов за исключением примятого папоротника и пары кустов с оборванными листьями на нижних склонах. В понедельник, если до тех пор тайна не будет разгадана, из Гипсленда пришлют «черного следопыта»[10] и, по настоянию полковника Фитцхуберта, ищейку, для которой мисс Ламли подготовила несколько вещей, принадлежащих пропавшим девочкам. Местные жители, включая Майкла Фитцхуберта и Альберта Кранделла, уже помогали полиции тщательно прочесывать близлежащую территорию. В австралийском бушленде новости распространяются так же быстро, как и в городе, поэтому к вечеру воскресенья в радиусе пятидесяти миль от Висячей скалы не осталось дома, в котором за ужином не обсуждали бы таинственное исчезновение учениц. Как это обычно бывает, бескрайнее человеческое любопытство заставило тех, кто ничего не знал о случившемся ни из первых рук, ни понаслышке, высказываться наиболее экспрессивно, а подобные высказывания, известное дело, за ночь иногда превращаются в достоверные факты.

Если воскресенье пятнадцатого февраля стало кошмаром для колледжа, то понедельник шестнадцатого был еще хуже. День начался с того, что в шесть утра в дверь позвонил молодой репортер из мельбурнской газеты – у его велосипеда спустила шина. Повариха накормила его завтраком на кухне и отправила обратно в город на поезде без каких-либо новостей. Несчастный юноша был первым из множества других нежеланных посетителей. Массивная кедровая дверь, которую использовали только по торжественным случаям, открывалась и закрывалась с утра до ночи для разных визитеров; некоторые из них имели добрые намерения, других же, как гиен, привлекал запах крови и скандала. Никого из них в школу не пустили, даже викария из Маседона с его миниатюрной добродушной супругой – оба были смущены, но полны искреннего желания помочь в нелегкий час. Однако они, как и все остальные, получили резкий ответ на крыльце – «не принимают».

Еду привычно подавали с точностью до минуты, хотя большинство из по обыкновению голодных девушек, севших за обед, лишь поковырялись в жареной баранине и яблочном пироге. Старшие ученицы перешептывались группками. В кои-то веки никто не поправлял ссутулившихся Эдит и Бланш, что взялись за руки и на пару всхлипывали; новозеландские сестры все продолжали вышивать, вспоминая о землетрясениях и других ужасах. Сара Уэйборн, всю субботнюю ночь ждавшая возвращения Миранды с пикника, чтобы, как обычно, поцеловать ее перед сном, теперь, словно маленькое привидение, ходила из комнаты в комнату, пока мисс Ламли, у которой голова разрывалась от головной боли, не дала ей задание подшить края простыни до того, как подадут чай. Сама мисс Ламли и младшая учительница по шитью жаловались друг другу, когда не были заняты выполнением поручений директрисы и другими неблагодарными обязанностями, что «все взвалили на их плечи» – эта фраза подходила для любого, кто стоял выше их, включая самого Господа. О сочинении по Висячей скале, которое надо было сдать к уроку английской литературы в 11:30 в понедельник, шестнадцатого февраля, как было написано мелом на доске, больше не вспоминали. В конце концов, солнце село за сияющей клумбой георгинов; гортензии яркими сапфирами блистали в сумерках, и статуи на лестнице освещали своими тусклыми фонарями теплую синюю ночь.

К утру вторника семнадцатого февраля два молодых человека, которые последними видели пропавших девочек в субботу днем, дали показания местным полицейским. Альберт Кранделл – в участке Вудэнда, а достопочтенный Майкл Фитцхуберт – в кабинете своего дяди в Лейк-Вью. Оба подтвердили, что им ничего не известно о дальнейших передвижениях учениц после того, как те пересекли ручей рядом с озерцом и направились в сторону нижних склонов Висячей скалы. Майкл говорил дрожащим голосом и опустив глаза, которые выглядели впавшими с утра воскресенья, когда Альберт прибежал из лавки Манассы с новостями об исчезновении девочек. Констебль Бамфер устроился за письменным столом полковника, Майкл напряженно сидел напротив на стуле с высокой спинкой.

По завершении обычных формальностей полицейский сказал:

– Думаю, сэр, нам лучше начать с нескольких вопросов, чтобы в общем понять ситуацию. – Юный мистер Фитцхуберт со скромной очаровательной улыбкой и прекрасными английскими манерами явно был не из разговорчивых. – Когда вы увидели, как ученицы переходят ручей, вы узнали кого-нибудь из них?

– Откуда? Я пробыл в Австралии всего три недели и не знаком ни с одной девушкой.

– Понятно. Вы говорили с кем-то из них до или после того, как они оказались на другом берегу?

– Конечно, нет! Повторяю, констебль, я никогда их раньше не видел.

В ответ на это простодушное замечание констебль позволил себе усмехнуться и мысленно добавить: «Ничего себе! С таким-то лицом и кучей денег?»

Вслух он спросил:

– А Кранделл не общался с девочками?

– Нет. Только таращился на них и свистнул вслед.

– Чем в этот момент занимались ваши дядя и тетя?

– Насколько я помню, они оба дремали. В обед мы выпили шампанского, и, видимо, их склонило в сон.

– А как шампанское действует на вас? – спросил полицейский, готовый делать записи карандашом.

– Похоже, что никак. Много я не пью, а если и пью, то вино и в основном дома.

– Значит, вы сидели под деревом с ясной головой и читали книгу, когда заметили учениц, пересекающих ручей. Теперь постарайтесь припомнить все мельчайшие детали, даже если они кажутся незначительными. Вы, конечно, понимаете, что отвечаете на вопросы совершенно добровольно?

– Я смотрел, как они переходят ручей… – Майкл сглотнул и продолжил едва слышно: – Каждая по-своему.

– Громче, пожалуйста. В каком смысле по-своему? Веревки, шесты?

– Боже, нет! Я имею в виду, некоторые были, скажем, более подвижными… более изящными.

Хотя Бамфера в этот момент не волновало изящество, юноша продолжил:

– В общем, как только они скрылись из виду, я встал и подошел к Альберту, который мыл бокалы в ручье. Мы немного поболтали, может, минут десять, и я сказал, что хочу прогуляться перед возвращением домой.

– Который был час?

– Я не смотрел на часы, но помню, что дядя хотел уезжать не позже четырех. Я направился к Висячей скале. Когда склон круто пошел вверх, я увидел заросли папоротника и кустарников, а девочек уже не было поблизости. Я еще подумал, что им будет трудно пробираться сквозь густую растительность в легких летних платьях, и ожидал, что в любую минуту они спустятся обратно. Я присел на пару минут на упавшее дерево. Как только Альберт позвал меня, я сразу вернулся к озеру, сел на арабского пони и поскакал домой, почти всю дорогу держался за повозкой дяди. Больше ничего не могу вспомнить. Этого достаточно?

– Неплохо, спасибо, мистер Фитцхуберт. Возможно, нам еще понадобится ваша помощь. – Майкл мысленно вздохнул. Этот краткий допрос принес не меньше страданий, чем инструмент дантиста, врезающийся в чувствительную полость. – Еще кое-что перед тем, как мы окончательно все запишем… – добавил полицейский. – Вы упоминали, что видели у ручья трех девочек. Все верно?

– Простите. Вы правы, их было четыре.

Карандаш Бамфера снова запорхал над бумагой.

– Как думаете, почему вы перепутали?

– Наверное, забыл про маленькую толстую девочку.

– То есть, вы внимательнее рассматривали других трех?

– Нет, не рассматривал. (Господи помилуй, это правда. Я смотрел только на нее.)

– Если бы с ними была леди постарше, вы бы запомнили?

– Конечно, запомнил бы, – раздраженно ответил Майкл. – Больше там никого не было. Только четыре девочки.

Тем временем Альберт давал показания в участке Вудэнда молодому полисмену Джиму Гранту, который в воскресное утро приезжал в колледж Эпплъярд вместе с Бамфером. В отличие от Майкла, Альберт хорошо знал, что полицейские умеют цепляться к самым невинным фразам, и наслаждался происходящим, так как в воскресенье уже познакомился с молодым Грантом на петушиных боях.

– Говорю же тебе, Джим, я никогда раньше не видел этих девчонок.

– Попрошу не называть меня Джимом, когда я на службе, – отозвался вспотевший полицейский. – Итак, сколько девушек ты видел у ручья?

– Ладно, чертов мистер Грант. Четырех.

– Ругаться тоже ни к чему. Я лишь выполняю свою работу.

– Полагаю, ты знаешь, – сказал извозчик, достав мешочек с карамелью и напоказ посасывая одну конфетку, – что я даю эти показания бесплатно, просто так. Я оказываю вам услугу – не забывайте об этом, мистер Грант.

Джим отказался от предложенной карамели и продолжил:

– Что ты делал после того, как мистер Фитцхуберт пошел в сторону Скалы?

– Полковник просыпается, вопит, что пора ехать домой, и вот я иду за мистером Майклом, а тот, представляешь, сидит на бревне. Девчонок уже не видать.

– Как далеко было от этого бревна до озера?

– Слушай, Джим, ты и сам прекрасно знаешь. Черт возьми, да все в полиции – и не только – знают точное место. Я сам показывал его мистеру Бамферу в воскресенье.

– Ладно, я лишь проверяю факты… Давай дальше.

– Так вот, Майкл садится на своего арабского пони, на котором дядя позволяет ему ездить, и скачет домой в Лейк-Вью.

– Прелесть! Везет же некоторым… Слушай, Альберт, не мог бы ты попросить достопочтенного как его там одолжить мне пони, чтобы я показал его в Гисборне? Лучше этой лошадки здесь не найдется на пятьдесят миль вокруг. Ни седло, ни уздечка не понадобятся, только сам пони на денек. Полковник в курсе, что я неплохо обращаюсь с лошадьми.

– Если ты думаешь, что я притащился сюда из самого Лейк-Вью, чтобы выклянчить для тебя арабского пони… – начал Альберт, поднимаясь. – Вопросов больше нет? Тогда я пошел. До встречи.

– Стой, еще один вопрос, – крикнул Джим, дергая его за полы пальто. – Ты говоришь, мистер Фитцхуберт сел на пони и направился домой вслед за повозкой, верно? Ты видел его всю дорогу?

– У меня нет глаз на чертовом затылке. Часть пути он ехал сзади, чтобы не пылить на нас, а часть держался впереди, в зависимости от дороги. Я особо не присматривался, но мы точно прибыли к воротам Лейк-Вью одновременно.

– Во сколько это примерно было?

– Около половины восьмого. Помню, повариха оставила мне ужин в духовке.

– Спасибо, мистер Кранделл. – Молодой полицейский с некой педантичностью закрыл блокнот. – Наша беседа будет полностью записана и показана вам для подтверждения. Теперь можете идти. – Разрешение было лишним – Альберт уже накидывал уздечку на буланого коба[11], привязанного на полянке с клевером на другой стороне дороги.

Три утра подряд австралийские жители вместе с беконом и яйцами за завтраком поглощали изобилующие деталями статьи о «Таинственном происшествии в колледже», как теперь его называли в прессе. Хотя не появилось никакой новой информации и ни одной зацепки с субботнего вечера, когда Бен Хасси сообщил о пропаже девочек и их воспитательницы, публика требовала новостей. С этой целью в колонки, напечатанные в среду, для пущей остроты добавили фотографии Хэддингем-Холла, родового поместья достопочтенного Майкла (на снимке его сестры играют со спаниелем на террасе), и, конечно, прекрасной Ирмы Леопольд, которая с наступлением совершеннолетия должна была унаследовать миллионы. Бамферу все это не нравилось. Проконсультировавшись со своим другом, детективом Лаггом, работавшим на Расселл-стрит, он решил снова попытаться вытащить какие-нибудь конкретные сведения из Эдит Хортон. Поэтому в среду восемнадцатого февраля в восемь утра он прибыл в колледж Эпплъярд вместе с юным Джимом на парном экипаже, чтобы отвезти Эдит Хортон и учительницу французского на площадку для пикника у Висячей скалы.

Хотя эта задумка казалась ей несколько легкомысленной, миссис Эпплъярд не могла возражать. Полиция, как сказал Бамфер, делала все возможное, чтобы разобраться с таинственным происшествием, и, по его мнению, которое совпадало с мнением детектива Лагга, было необходимо отвезти Эдит, главного свидетеля, к месту исчезновения, дабы помочь ей все вспомнить. Зная об ограниченных умственных способностях и безграничном упрямстве девочки, вероятно, пострадавшей от сотрясения, директриса сочла поездку пустой тратой времени, о чем и сообщила Бамферу. Тот не согласился. Бамфер не отличался изысканными манерами, зато хорошо знал свое дело и повидал самые разные реакции людей на полицейский допрос. «Мы все пытаемся заставить Эдит вспомнить хоть что-нибудь, а это, возможно, лишь больше сбивает ее с толку, – сказал он. – Бывает, люди с самыми ужасными воспоминаниями становятся полезными свидетелями, едва только возвращаются туда, где все началось. На этот раз не будем давить на нее…» Настроившись на спокойный лад, констебль позволил себе наслаждаться поездкой, тем более что рядом сидела красивая Мадемуазель в шляпе с широкими полями. В отеле Вудэнда, когда меняли лошадей, он даже угостил ее бренди с содовой, а для Эдит и молодого Джима купил лимонад.

Теперь они стояли на том же самом месте на площадке для пикника, где Эдит и три другие девочки переходили ручей у озерца в День святого Валентина. Прямо впереди ветви деревьев отбрасывали чуть колышущиеся тени на залитый солнцем склон Висячей скалы. «Похоже на синее кружево, – подумала Мадемуазель. – И как нечто столь чудесное может причинять зло?»

– Что ж, мисс Эдит! – Полицейский улыбался девочке и держал себя по-отцовски терпеливо. – В каком, говоришь, направлении вы пошли отсюда в тот день?

– Не знаю. Я же сказала, для меня все эти эвкалипты выглядят одинаково.

– Эдит, chérie[12], – обратилась к ней Мадемуазель, – может, расскажешь сержанту, о чем вы, девчата, болтали тогда?.. Не сомневаюсь, что они о чем-то да болтали, мистер Бамфер…

– Точно, – поддержал полицейский. – Хорошая идея. Мисс Эдит, кто-нибудь предлагал, куда именно пойти дальше?

– Марион Куэйд дразнила меня… Марион бывает очень противной. Она сказала, что этим верхушкам миллион лет.

– Вершинам. Так вы пошли к вершинам?

– Наверное. У меня болели ноги, я не обращала внимания. Хотела сесть на какое-нибудь бревно и отдохнуть, но они мне не разрешили.

Бамфер бросил полный надежды взгляд на Мадемуазель. Конечно, в лесу полно упавших деревьев и веток, но это уже начало.

– Раз вы сказали про бревно, мисс Эдит, может, припомните и что-нибудь еще? Просто осмотритесь, вдруг увидите что-то знакомое. Пеньки, папоротники, камни странной формы?..

– Нет, – ответила Эдит. – Ничего такого.

– Ну да ладно. – Полицейский решил продолжить допрос после обеда. – Мадемуазель, где бы нам перекусить?

Джима отправили к экипажу за сэндвичами, а остальные устроились на траве, и вдруг Эдит ни с того ни с сего выдала:

– Мистер Бамфер! Кое-что я все-таки помню.

– Хорошо, и что же именно?

– Облако. Необычной формы.

– Облако? Замечательно! К сожалению, облака передвигаются по небу с одного места на другое.

– Я в курсе, – по-взрослому серьезным тоном отозвалась Эдит. – Только это облако было неприятного красного цвета, и я запомнила, потому что посмотрела наверх и заметила его среди ветвей… – Девочка не спеша откусила большой кусок сэндвича с ветчиной. – Сразу после того, как я встретила мисс Макроу.

Бамфер уронил свой бутерброд на траву.

– Мисс Макроу? Вот дела! Вы не говорили, что видели мисс Макроу. Джим, доставай блокнот. Не знаю, осознаете ли вы это, мисс Эдит, но ваши слова очень важны.

– Поэтому я вам и рассказываю, – самоуверенно заявила Эдит.

– Зачем ваша учительница пошла с вами и еще тремя девочками? Прошу, подумайте хорошенько.

– Она не моя учительница, – сказала Эдит, откусив еще сэндвича. – Мама не хочет, чтобы я занималась высшей математикой. Она говорит, что место девочки – дома.

Бамфер одарил ее вкрадчивой улыбкой.

– Совершенно верно. Ваша мать – очень разумная женщина… А теперь, пожалуйста, вернемся к мисс Макроу. Где она была, когда вы ее увидели? Неподалеку? Или на расстоянии?

– По-моему, довольно далеко.

– Сто ярдов, пятьдесят?

– Не знаю, я не очень хорошо считаю. Говорю же, я просто заметила ее среди деревьев, когда бежала обратно к ручью.

– Вниз по склону, верно?

– Конечно.

– А мисс Макроу шла вверх, в обратном направлении, так?

К его смятению, свидетельница принялась ерзать и хихикать.

– Боже, она выглядела так смешно.

– Почему? – спросил Бамфер. – Записывай, Джим. Почему она выглядела смешно?

– Я не хочу говорить.

– Прошу тебя, Эдит, – уговаривала Мадемуазель. – Ты оказываешь мистеру Бамферу огромную помощь.

– Из-за юбки, – сказала Эдит, засовывая край платка в рот.

– Что было не так с ее юбкой?

Девочка снова захихикала.

– О таком не говорят при мужчинах.

Бамфер наклонился так близко к Эдит, будто собирался прожечь дыру в ее голове взглядом своих голубых глаз.

– Не стесняйся, я же тебе в отцы гожусь!..

Эдит зашептала что-то в маленькое розовое ухо Мадемуазель, которая внимательно ее слушала.

– Констебль, она говорит, что на мисс Макроу не было юбки – только les pantalons.

– Рейтузы, – объяснил констебль Джиму. – Итак, мисс Эдит. Вы уверены, что эта женщина, которая, как вы увидели среди деревьев, шла вверх по холму, была мисс Макроу?

– Уверена.

– И вы легко узнали ее без одежды?

– Ни у кого из учительниц нет такой своеобразной фигуры. Как сказала однажды Ирма Леопольд, «мисс Макроу плоская, прямо как утюг!».

И это была последняя и единственная порция информации, которую удалось извлечь из Эдит Хортон в среду, восемнадцатого февраля, или в какие-либо последующие дни.

Как только полицейский экипаж выехал с подъездной дорожки у школы, миссис Эпплъярд с решительным видом заперла дверь кабинета и села за стол. Невозмутимо занимаясь делами и сохраняя внешнее спокойствие, она все же не могла отмахнуться от растущего шума голосов из внешнего мира. Голосов разных священников, ясновидцев, журналистов, друзей, родственников, родителей. С родителями было хуже всего. Их письма не бросишь в мусорную корзину, как послание от медиума, предлагавшего найти пропавших девочек с помощью запатентованного магнита и приложившего конверт с марками для ответа. Даже родители девочек, вернувшихся с пикника в целости и сохранности, требовали разъяснений и утешений, и здравый смысл подсказывал ей, что это вполне ожидаемо. Именно из-за этих писем миссис Эпплъярд просиживала за столом многие часы подряд. В данный момент одно неосторожное слово в адрес взволнованной матери могло с легкостью вызвать разрушительное пламя вранья и слухов, которое не погасить ледяными водами правды.

Этим утром перед миссис Эпплъярд стояла отвратительная и куда более опасная задача – сообщить в письменном виде родителям Миранды и Ирмы Леопольд, а также официальному опекуну Марион Куэйд о том, что три девочки и воспитательница таинственным образом исчезли близ Висячей скалы. К счастью – а может, и к несчастью, – все три письма дойдут до адресатов со значительной задержкой. Также, по не разглашаемым пока причинам, никто из них не читал в газетах статей о загадочном происшествии в колледже. Снова мысли директрисы вернулись к утру перед пикником. Снова она видела, как девочки в шляпках и перчатках выстроились ровными рядами под присмотром двух воспитательниц. Снова слышала, как кратко прощается с ними на крыльце, предупреждая об опасных змеях и насекомых. Насекомых! Господи, что же произошло в тот субботний день? И почему, почему, почему это случилось именно с тремя старшими девочками, имеющими важное значение для престижа и социального статуса колледжа Эпплъярд? Марион Куэйд, прекрасная ученица, пусть и не такая богатая, как две другие, несомненно добилась бы академических успехов, а это почти так же важно. Почему не пропала Эдит или никчемная Бланш, или Сара Уэйборн?.. От одной мысли о Саре Уэйборн директриса всегда раздражалась. Огромные круглые глаза вечно выражали молчаливое недовольство – совершенно недопустимо для ребенка тринадцати лет! Однако пожилой опекун Сары своевременно вносил плату за обучение, не разглашая своего адреса. «Настоящий джентльмен», как сказал бы ее Артур.

Воспоминание об Артуре, который всегда был рядом, когда предстояло написать трудное письмо, затмило размышления об элегантном опекуне. Издав что-то вроде стона, миссис Эпплъярд взяла тонкую перьевую ручку. Сначала письмо Леопольдам, несомненно самым впечатляющим родителям в списке учениц колледжа: они были невероятно богаты и вращались в лучшем международном обществе, однако в данный момент находились в Индии, где мистер Леопольд покупал пони для поло у раджи в Бенгалии. Согласно последнему письму Ирмы, сейчас ее родители где-то в Гималаях, в безумной экспедиции со слонами, паланкинами и расшитыми шелковыми шатрами; как минимум две недели их нигде не разыскать. Наконец, автор остался доволен законченным посланием, в котором благоразумно сочетались сочувствие и здравый смысл. С сочувствием не стоило перебарщивать на тот случай, если ко времени получения письма ужасная ситуация разъяснится, и Ирма вернется в школу. Вот еще проблема – стоит ли упоминать черного следопыта и ищеек… Она практически слышала слова Артура: «Мастерство, дорогая, настоящее мастерство». Цель послания действительно была мастерски достигнута.

Следующими по высоте положения шли отец и мать Миранды, владельцы пастбищ в глубинке северного Квинсленда. Не миллионеры, но вполне обеспеченные люди и члены одной из самых известных семей среди первопоселенцев. Образцовые родители, которые не станут паниковать из-за пропущенных поездов или эпидемии кори в колледже; тем не менее, в данных абсурдных обстоятельствах их реакция тоже могла оказаться непредсказуемой. Миранда была их единственной девочкой, старшей из пятерых детей и любимицей родителей, о чем миссис Эпплъярд хорошо знала. Во время рождественских каникул вся семья жила в Сент-Килде, но в прошлом месяце они вернулись к роскошному уединению в Гунавинджи. Несколько дней назад Миранда упоминала, что письма в Гунавинджи привозят лишь раз в четыре-пять недель вместе с запасами провизии. Однако, посасывая кончик перьевой ручки, директриса подумала, что какой-нибудь любитель совать нос в чужие дела вполне может заехать туда со свежими газетами и проболтаться. Как станет ясно в дальнейшем, миссис Эпплъярд не была склонна к излишнему проявлению чувств, и все-таки еще ни разу в жизни написание письма не вызывало у нее таких сложностей. Она заклеила конверт, и густо исписанные страницы превратились в вестников кончины. Мысленно сказав себе, что ее воображение становится чересчур оживленным, директриса налила и выпила изрядную порцию бренди.

Законный опекун Марион Куэйд был семейным солиситором и в основном держался в тени, проявляя себя, лишь когда приходило время платить за обучение Марион. По счастливой случайности он сейчас находился в Новой Зеландии, рыбачил на каком-то неприступном озере. Марион, как слышала миссис Эпплъярд, частенько звала его «стариканом». Послание ему было подписано и скреплено печатью с горячей надеждой на то, что солиситор оправдает свою репутацию и не станет будить лихо до получения дальнейших подробностей. Наконец, еще одно письмо было отправлено восьмидесятилетнему отцу Греты Макроу, жившему в одиночестве с собакой и Библией на отдаленном острове Гебридского архипелага. Вряд ли от него стоило ждать проблем, ведь с момента приезда дочери в Австралию, а ей тогда было всего восемнадцать, старик не черкнул ей ни строчки. Все четыре письма были проштампованы и оставлены на столике в холле, чтобы Том отправил их с вечерним поездом.

Глава 6

Днем в четверг, девятнадцатого февраля, Майкл Фитцхуберт и Альберт Кранделл сидели в лодочном сарае напротив декоративного озера полковника Фитцхуберта и в дружелюбном молчании распивали бутылку австралийского пива «Балларат биттер». Альберту дали пару часов свободного времени, Майк взял временную передышку от обязанностей помощника тетушки на ее ежегодном приеме гостей в саду. Озеро казалось глубоким и темным, а еще ледяным, несмотря на томящую летнюю жару. С одной стороны водоем зарос водяными лилиями, в чьих чашечках кремового цвета отражались лучи катящегося к горизонту солнца. Одинокий белый лебедь стоял на листьях кувшинок, поджав одну светло-красную лапу; по поверхности озера то и дело кругами проходила рябь. На противоположной стороне древовидные папоротники и голубые гортензии перемежались с естественным лесом, окружившим низкий домик с верандой, по лужайке рядом с которым в тени вязов и дубов бродили гости. Две горничные за раскладным столом подавали клубнику со сливками, ведь прием, как ни крути, был изысканный: тут и гости из Губернаторского дома, где летом жил губернатор штата, и нанятый лакей, и трое музыкантов из Мельбурна, и большое количество французского шампанского. Извозчика хотели нарядить в тесный черный пиджак, чтобы он подавал гостям шампанское за баром, но Альберт ответил, что вообще-то его работа – следить за лошадьми.

– Как я сказал твоему дядюшке: «Я извозчик, сэр, а не какой-то чертов официант».

Майк рассмеялся.

– Со всеми этими татуировками на руках в виде русалок ты похож на моряка.

– Моряк мне их и набил, в Сиднее. Хотел украсить и грудь, да деньги у меня кончились. Жаль. Было мне тогда всего пятнадцать…

Мысленно перенесенный в мир, где пятнадцатилетние мальчишки с радостью тратили последний шиллинг на изувечение собственного тела, Майк смотрел на друга с неким благоговением. Сам-то он в пятнадцать был еще ребенком, которому давали шиллинг в неделю на карманные расходы и еще один – в воскресенье утром на пожертвование в церкви… После пикника между юношами зародилась приятная нетребовательная дружба. Глянуть на них – парочка вовсе несовместимая. Альберт гибкий, в рубахе с закатанными рукавами и молескиновых штанах; Майкл весь натянутый, в наряде для приема и с гвоздикой в петлице. «Майк – славный парень, – сказал Альберт кухарке, с которой дружил. – Мы с ним приятели». И в хорошем смысле этого слишком часто употребляемого слова так оно и было. То, что Альберт, примеривший серый цилиндр друга на свою взъерошенную круглую голову, походил на комика из мюзик-холла, а Майк в засаленной шляпе Альберта с широкими полями будто сошел со страниц журналов с приключенческими историями типа «Магнита» или «Мальчишеской газеты», вовсе ничего не значило. Как и то, что по стечению жизненных обстоятельств один из них был практически безграмотным, а второй в возрасте двадцати лет отличался вопиющей наивностью – частное образование не гарантировало способность к зрелому восприятию жизни. В компании друг друга ни один из молодых людей не задумывался о собственных недостатках, если таковые у них имелись.

Царила приятная атмосфера взаимного понимания, много говорить не приходилось. Если что и обсуждали, так это темы повседневного интереса: больная задняя нога кобылы, которую Альберт мазал стокгольмской сосновой смолой, или упрямое желание полковника держать чертов розарий, требовавший больше прополки, чем акр картофеля, да и какой вообще толк от этих роз? Только время зря тратить. Щекотливые вопросы вроде политических или каких-либо других убеждений, которые принимаешь за свои, прочитав о них в прессе, они не затрагивали. А в дружбе от этого только легче. К примеру, им ничуть не мешало то, что отец Майка был членом палаты лордов, тогда как отец Альберта, когда тот последний раз о нем слышал, служил разъездным подсобным рабочим, вечно спорящим о чем-то с хозяином сарая. Для Альберта юный Фитцхуберт стал идеальным компаньоном – парень мог часами молча сидеть на перевернутом ящике для соломы на конном дворе, упиваясь мудростью и остроумием местного жителя. Некоторые из ужасающих историй Альберта были правдивы, другие – не очень, однако Майку было все равно. Для него свободно текущая беседа с конюхом являлась бескрайним источником приятных наставлений не только о жизни в целом, но и об Австралии. На кухне дома Лейк-Вью достопочтенного Майкла, члена одной из старейших и богатейших семей Соединенного Королевства, часто называли «бедным английским парнишкой» из чистого сострадания к юноше, которому пришлось многое познавать заново.

– Черт, ни за что бы не согласилась занять его место, даже за воз самородков, – сказала кухарка, чей заработок в двадцать пять шиллингов в неделю считался хорошей платой.

Тем временем в гостиной Майк рассказывал дяде с тетей о том, какой хороший парень этот Альберт.

– И такой умный! Не представляете, сколько всего он знает.

– Хм-м. Не сомневаюсь, – подмигнул ему полковник. – Юный Кранделл довольно неотесан, зато смышлен и прекрасно ухаживает за лошадьми.

Его жена фыркнула, представив запах сена и конского навоза.

– Не думаю, что разговоры с Кранделлом можно назвать поучительными.

По безмятежному озеру медленно вытягивались тени. Над поверхностью воды тихо переливались доносящиеся из розария звуки вальса «На прекрасном голубом Дунае». Чрезмерно восхваляемые розы уже не представляли интереса для обсуждения. Полковник с парой-тройкой избранных мужчин устроился под плакучим вязом, захватив виски с содовой, а миссис Фитцхуберт, как могла, удерживала остальных собравшихся вместе с помощью лимонада.

– Проклятье, уже пять. – Майкл неохотно вытащил длинные ноги из-под стола. – Я обещал тетушке, что покажу мисс Стэк розарий перед ее уходом.

– Стэк? У которой ноги как бокалы для шампанского?

Майк понятия о том не имел – конечности мисс Стэк его не интересовали.

– Видел, как она сегодня выходила из экипажа. Кстати, конюх сказал, что полицейские опять рыскали у Висячей скалы.

– Боже мой! – воскликнул юноша, снова садясь. – Зачем? Обнаружили что-то новое?

– Если бы! Вот что я скажу: если ни парни с Расселл-стрит, ни черный следопыт, ни чертовы собаки не могут их найти, то чего нам волноваться? Лучше прикончим бутылочку. Столько людей уже там заблудилось за все время!.. Как по мне, дело кончено.

Майк глядел на блестящий овал озера.

– Как по мне, так это еще не конец, – медленно отозвался он. – Каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту, думая, живы ли они, умирают ли от жажды прямо в эту минуту где-то на проклятой скале… пока мы тут с тобой сидим и пьем холодное пиво. – Услышь сестры Майкла низкий, охваченный страстью голос, так сильно отличающийся от его привычно спокойной и отрывистой речи, они вряд ли бы узнали по нему брата, который дома если и вел с кем-то доверительные беседы, так разве что со стареньким кокер-спаниелем.

– Тут-то мы с тобой и различаемся, – кивнул Альберт. – Послушай моего совета: чем скорее ты обо всем этом забудешь, тем лучше.

– Я не могу, я никогда не забуду.

Белый лебедь, до сих пор стоявший на листьях кувшинок, теперь решил вытянуть одну розовую лапу, затем другую и улететь на другой берег озера. Двое молодых людей молча наблюдали за его полетом, пока он не скрылся среди камышей.

– Замечательные птицы, – выдохнул Альберт.

– Красивые, – поддержал Майк, с печалью вспоминая о юной леди, ждущей его в розарии. Он неохотно вытянул ноги в полосатых брюках из-под сидения, встал, высморкался, закурил сигарету, дошел до двери лодочного сарая, замер и развернулся.

– Прислушайся, – сказал Альберт. – Я не особо силен в музыке, но кажется, это «Боже, храни королеву». Видимо, губернатор собирается уезжать.

– Да и пусть… я должен кое-что тебе сообщить, но не знаю, с чего начать. – Альберт никогда не видел Майкла таким серьезным. – В общем… я работаю над одним планом…

– Давай позднее, – перебил его Альберт, зажигая сигарету. – Лучше поспеши, иначе тетушка тебе устроит.

– К черту тетушку. Дело в том, что позднее нельзя. Сейчас или никогда. Помнишь, ты вчера рассказывал мне про верховую тропу?

Извозчик кивнул.

– Про ту, которая ведет к равнинам по нашу сторону горы?

– Полагаю, ты сочтешь это напрасной затеей, и, возможно, так оно и есть, но мне все равно. Я решил сам устроить поиски на Скале, по-своему. Без полиции, без ищеек. Только ты и я. Если, конечно, ты пойдешь со мной и поможешь. Мы могли бы взять арабского пони и Лансера, выехать пораньше и вернуться домой к ужину, не вызвав никаких подозрений. Ну вот, наконец-то я выговорился. Что думаешь?

– Ты чокнутый. Ненормальный. Лучше беги показывай розы этой мисс Ноги-бутылки, а поговорим уж как-нибудь в другой раз.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказал Майкл с такой горечью, что Альберт был потрясен.

– Да погоди же, Майк! Я просто имел в виду…

– Ты думаешь: «Бедняга тут новичок, ничего не смыслит в бушленде». А то я сам не знаю! Только это не важно. Насчет плана я тебе соврал. Это даже не план, а скорее ощущение.

Альберт вскинул брови, однако промолчал.

– Всю жизнь я поступал так, как считали правильным другие. На этот раз я намерен сделать что-то по-своему, даже если ты и все остальные сочтут меня сумасшедшим.

– Ощущения ощущениями, но полиция прочесала там каждый дюйм. Какой, черт возьми, толк будет от тебя?

– Значит, я пойду один, – заявил Майк.

– Никто не говорит, что ты пойдешь один. Мы ведь друзья, так?

– Тогда ты со мной?

– Конечно, с тобой, дурачина. Нам понадобится лишь немного провизии и корм для лошадей. Когда хочешь отправиться?

– Завтра, если сможешь достать необходимое.

На следующий день, в пятницу, Альберта ждал выходной – а с ним и долгожданные петушиные бои в Вудэнде.

– Ладно, ничего страшного… Как рано ты сможешь выехать?

Друзья увидели, как из-за гортензий к ним приближается кружевной зонтик миссис Фитцхуберт, и быстро договорились встретиться в конюшне завтра в половине шестого утра.

Гости наконец-то покинули лужайки Лейк-Вью, шатер свернули, раскладные столики убрали в кладовку до следующего года. Несколько сонных скворцов все еще болтали на самых высоких деревьях, когда лампы с шелковыми абажурами в гостиной миссис Фитцхуберт стали мерцать розовым светом.

У Висячей скалы длинные фиолетовые тени повторяли свой привычный ход по тайному склону, неизменный на протяжении миллионов летних вечеров. Повернувшись уставшими спинами в костюмах из синей саржи к великолепным золотистым вершинам, медленно темнеющим на фоне бирюзового неба, полицейские забрались в ожидавший их транспорт и поехали к отелю Вудэнда с его привычным комфортом. Что касается констебля Бамфера, он порядком утомился от тайн Висячей скалы и с нетерпением ждал, когда сможет выпить пива и полакомиться сочным стейком.

Несмотря на чудесную погоду и хорошую компанию, день выдался совершенно бесполезным. С учетом запоздалых показаний девчонки по фамилии Хортон, на поиски немедленно направили больше людей, снова привезли ищейку, которой дали понюхать один предмет из ситцевого нижнего белья мисс Макроу. Казалось, не было причин сомневаться в том, что Эдит действительно пробегала мимо учительницы математики, направлявшейся вверх по скале в белых панталонах. Их молчаливая встреча, однако, ничем и не подтвердилась; не был установлен и тот факт, видела ли мисс Макроу напуганную девочку. Помятые кусты и папоротники ближе к западной части склона обнаружили еще утром в прошлое воскресенье. Теперь считалось, что через них и пролегал путь мисс Макроу, отделившейся от остальных после обеда. Следы исчезали почти сразу, примерно на том же уровне, что и следы на траве с восточной стороны, где, вероятно, начинали свое опасное восхождение три ученицы. Ищейка весь день вынюхивала запах среди густых зарослей кустарников и нагретых солнцем валунов. Работа собаки, которая точно так же не смогла взять след пропавших девочек в начале недели, серьезно осложнялась из-за целой команды помощников-добровольцев. Они действовали из лучших побуждений, но затерли все места, где рука могла коснуться пыльного камня, или нога ступила на упругий мох. Тем не менее животное все же подарило некоторую ложную надежду днем в четверг, когда почти десять минут рычало и щетинилось, стоя на круглой платформе из плоского камня, что была намного ближе к вершине. Увы, осмотр с помощью увеличительного стекла не выявил никаких признаков вмешательства, кроме воздействия самой природы на протяжении сотен или даже тысяч лет. Просматривая скудные записи при тусклом свете в экипаже, Бамфер надеялся, что часть или даже вся сиреневая шелковая накидка учительницы найдется где-нибудь в полом бревне или под камнем.

– Не пойму, куда она могла подеваться! С воскресенья сотни людей исходили эти заросли. Не говоря уже о собаке.

Тем временем полковник Фитцхуберт с племянником, как и большинство других окрестных жителей, обсуждали возвращение ищейки на место происшествия. Миссис Фитцхуберт, уставшая от собственных проявлений гостеприимства, отправилась спать. Полковник был сильно разочарован, узнав, что собака ничего не нашла. Он с самого начала верил в нее и чувствовал, будто ищейка подвела его лично.

– Честное слово, я начинаю думать, что дело зашло слишком далеко, – сказал он племяннику за ужином. – Тут ни собаке, ни кому-либо еще теперь не разобраться. В субботу будет неделя, как пропали бедные девочки. Налить тебе портвейна? Лежат наверняка бездыханные на дне какой-нибудь проклятой пропасти.

Старик был так искренне взволнован, что Майк едва не поделился с ним планом завтрашней экспедиции к Висячей скале. Только вот тетушка выдвинула бы тысячу возражений. Повозившись в тишине с грецкими орехами, молодой человек наконец спросил, можно ли взять в пятницу арабского пони.

– У Альберта выходной, он предлагает отправиться в довольно дальнюю поездку.

– Без проблем. И куда вы собираетесь?

Будучи не самым уверенным лжецом, Майк пробормотал что-то насчет Верблюжьего Горба.

– Прекрасно! Кранделл знает эти места как свои пять пальцев. Он покажет, где можно хорошо поскакать галопом. Если бы не встреча комитета по выставке роз, я бы к вам присоединился.

(Благослови Господь выставку роз!)

– Только не опаздывай к ужину, – добавил полковник. – Ты же знаешь, как будет беспокоиться твоя тетя.

Майк знал и честно пообещал вернуться в Лейк-Вью самое позднее в семь.

– Кстати, – продолжил дядя, – в субботу нас с тобой ждут на обед и партию в теннис в Губернаторском доме.

– Обед и теннис, – повторил племянник, думая о том, сколько времени займет путь до озерца на площадке для пикника.

– Не хочешь персик? Или вот… какого-то желе? Женщины ничего не смыслят в организации хозяйства.

Майк, мысленно бродивший под луной по Висячей скале, вернулся к реальности освещенного лампами стола.

– Каждое лето одно и то же: после приема в саду подают чертовы объедки – холодная индейка, желе… выдающие себя за ужин. Скорее скромный полдник… Когда мы ходили в походы в Бомбале, я лично заботился о том, чтобы прислуге…

– Если позволишь, дядя, – сказал Майк, вставая, – я не стану дожидаться кофе и пойду в постель. Мы выезжаем рано утром.

– Хорошо, мой мальчик, желаю приятно провести время. Попроси кухарку приготовить тебе ранний завтрак. Перед конной прогулкой нет ничего лучше яиц с беконом. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, сэр.

Яйца, каша… По словам Альберта, на Висячей скале не было даже свежей воды.

Глава 7

За беспокойной ветреной ночью последовал тихий рассвет; спавшие на кроватях с медными остовами под шелковыми покрывалами просыпались под звон ручьев, окаймленных папоротником, и запах позднецветущих петуний. Водяные лилии на озере полковника только начинали раскрываться, когда Майк вышел через стеклянные двери комнаты на покрытую росой площадку для крокета, где на газоне тетушкин павлин устроил себе ранний завтрак. Впервые после событий прошлой субботы молодой человек чувствовал себя почти веселым. В совершенном мире Висячая скала и ее зловещее влияние казались настоящим кошмаром. На каштановой аллее проснулись и чирикали птицы, куры кудахтали на птичьем дворе. Щенок радостно лаял с такой настойчивостью, будто хотел разбудить всех вокруг. Тонкие завитки дыма поднимались над кухней Фитцхубертов, где прислуга разжигала огонь.

Майкл вдруг понял, что ушел без завтрака; теперь вся надежда была на то, что Альберт не забыл прихватить с собой перекус. Извозчик уже был в конюшне, затягивал подпругу на белом пони.

– Доброе утро, – сказал Майкл приятным английским тоном, как положено представителю высшего класса при встрече с любым другим человеком до девяти утра. Этот ритуал действовал везде, от улиц Лондона до берегов Нила.

Ответ Альберта также был характерен для его социального положения и страны.

– Эй, привет! Надеюсь, догадался выпить чайку?

– Не важно, – махнул рукой Майкл, который знал, что для приготовления чая необходимо серебряное ситечко. – Я взял фляжку с бренди и спички. Видишь, я все-таки начинаю понемногу разбираться в бушленде! Еще что-то нужно?

Альберт одарил его отеческой ухмылкой.

– Только немного провизии, котелок, пару кружек и складной нож, ну еще чистые тряпки и чуть-чуть йода. Мало ли что там найдем… Боже, что за несчастный вид? Ты же сам все это затеял… Еще две порции соломы. Можешь привязать к седлу. Тише, Лансер. Резвишься с утра пораньше, да, старичок? Ну что ж, в путь.

Другие дома вдоль крутой дороги близ Лейк-Вью уже бодрствовали, из труб шел дым – грели воду для умывания и чая. Фитцхуберты и их друзья составляли чопорное общество обеспеченных людей. Тут были и доктора с Коллинз-стрит, двое судей верховного суда, англиканский епископ и несколько адвокатов, чьи сыновья и дочери играли в теннис, наслаждались вкусной едой, хорошими лошадьми и прекрасным вином. Милые спокойные люди, для которых нынешняя англо-бурская война стала самым катастрофическим событием со времен всемирного потопа, и которые намеревались отмечать предстоящий юбилей королевы Виктории шампанским и фейерверками.

Двое юношей проехали на лошадях мимо конюха, мывшегося у водяного насоса перед богато украшенным деревянным стойлом (Майкл усмотрел в его действиях нечто «артистическое», на что Альберт презрительно фыркнул). Молочник с щетинистым лицом тащился на двухколесной повозке («на прошлой неделе в Вудэнде эту бедную корову оштрафовали за разбавление молока водой»), горничная подметала ступеньки зарешеченной веранды. Дорога неспешно вилась среди дремлющих садов, еще влажных от росы и накрытых тенью горных склонов. Участки девственного леса сменились безукоризненными теннисными лужайками, фруктовыми деревьями, кустами малины. В Англии Майкл никогда не видел такой пышной растительности. Была в местной зелени некая душераздирающая невинность, оживлявшая непримечательную архитектуру домов с красными крышами, стоявших среди кленов, дубов и вязов. Плодородная вулканическая почва, на которой розы все лето сияли почти тропической яркостью, подпитывалась бесконечным числом горных ручьев, искусно маскирующихся то под поросшую папоротником пещеру, то под заводь с золотыми рыбками под деревянным мостиком, то под чайный домик над миниатюрным водопадом. Майка завораживала эта благодатная сельская местность, где рядом друг с другом росли пальмы, дельфиниумы и кусты малины. Неудивительно, что дяде не хотелось возвращаться в Мельбурн в конце лета.

– Недешево, знаешь ли, жить здесь среди важных шишек, – говорил Альберт. – Только посчитай, сколько человек работает в Лейк-Вью! Я в конюшне, мистер и миссис Катлер – у садовника, потом кухарка и еще несколько девушек по дому. Не говоря уже о проклятом розарии и четырех-пяти чертовски хороших лошадях, которые круглый год уплетают сено за обе щеки.

Майка, никогда не задумывавшегося о финансах своих австралийских родственников, больше интересовала клумба за аккуратной изгородью из бирючины с пылающими сиреневыми и желтыми анютиными глазками. Их аромат, выплывавший на дорогу, идеально дополнял залитое ярким светом утро.

– Как называются эти штуковины? – спросил Альберт. – Хорошо пахнут, да? Анютины глазки, точно. Любимые цветы моей маленькой сестренки.

– Надеюсь, теперь у бедняжки свой собственный сад.

– Насколько мне известно, несколько лет назад ею заинтересовался какой-то старый хрыч, и больше я ничего не слышал. По правде, мы виделись всего один раз после приюта. И все же она была хорошая, немного походила на меня – не терпела от людей всякого вздора.

Альберт направил Лансера вправо на узкую дорожку: по одну сторону тянулся лес, по другую – поросший мхом сад, из высокой травы которого выскочили утки, напугав лошадей. Здесь закончились гостеприимные виды и звуки деревенской жизни. Приятели вступили в зеленый мрак леса.

– Срежем целых пять миль. Тут где-то есть ухабистая тропинка, которая приведет нас прямо к другой стороне горы Маседон.

Остаток пути проделали без разговоров; дорога извивалась, ведя молодых людей через бревна и ручьи. Не считая птиц и кроликов, единственным повстречавшимся живым существом был кенгуру валлаби, выпрыгнувший из зарослей папоротника чуть ли не прямо перед Лансером. Две алюминиевые кружки Альберта загремели, как цимбалы, когда большой черный конь встал на дыбы, едва не повалив идущего сзади пони. Альберт ухмыльнулся через плечо.

– Ты там как? Я уж думал, грохнешься!

– И не мудрено – я еще ни разу не видел кенгуру.

– Вот что я тебе скажу, Майк. Иногда ты бываешь тем еще идиотом, но на пони держишься чертовски хорошо. – Комплимент получился сомнительным, но Майкл все равно его оценил.

Когда они вышли из леса на более открытую местность по другую сторону горы, утро уже разыгралось и было наполнено духотой. Юноши отвели лошадей в тень и посмотрели на равнину внизу. Прямо перед ними в море из светлой травы величественным островом выделялась Висячая скала.

– Путь неблизкий, Майк. На пустой желудок так далеко ехать не стоит. Шевелись – перекусим, как только спустимся к ручью.

С прошлой субботы столько всего произошло, что странно было обнаружить то место, где они обедали и где Альберт мыл бокалы, совершенно неизменным. По-прежнему черным кругом лежал пепел от их костра, ручей продолжал журчать, омывая гладкие камни. Лошадей привязали и накормили под теми же деревьями, все те же солнечные лучи освещали сквозь листву обед, разложенный на газете поверх травы: кусочки холодного мяса с хлебом, бутылка томатного соуса, чайник со сладким чаем без молока.

– Налетай, Майк, ты же говорил, что проголодался.

Голод отступил еще утром; как только в поле зрения попала Скала, Майкл ощутил внутри такую болезненную пустоту, какую не заполнишь холодной ягнятиной. Альберт расправился с плотным обедом и затоптал ботинком угли костра, после чего прилег на траве, попросив Майка засечь время по его часам и ткнуть друга в спину через десять минут. Не прошло и пары секунд, как юноша крепко уснул и захрапел. Майк встал и подошел туда, где субботним днем четыре девочки, каждая по-своему, преодолевали ручей. Вот здесь та, с темными локонами, стояла, глядя на воду, а затем прыгнула, смеясь и потряхивая кудряшками; другая, худенькая, пересекла поток без колебаний и даже не посмотрела назад; толстушка едва не поскользнулась на шатающемся камне. Миранда, высокая и светловолосая, порхнула над потоком белым лебедем. Три остальные девочки вместе болтали и смеялись, уходя в сторону Скалы, но не Миранда – она на мгновение задержалась на противоположном берегу, чтобы поправить упавший на щеку локон желтоватых прямых волос, и тогда Майкл впервые увидел ее прекрасное серьезное лицо. Куда они шли? Какими женскими секретами радостно делились в последний судьбоносный час?

За свою короткую жизнь Альберт спал в таких разнообразных местах, где Майк не сумел бы и глаз сомкнуть: под сомнительными мостами, в полых бревнах, пустых домах и даже в камере полицейского участка одного маленького городка в компании полчища насекомых. Он везде спал крепко и урывками, как собака, и вот теперь тоже встал отдохнувшим и взъерошил волосы.

– Что это ты там задумал? – поинтересовался молодой человек, доставая огрызок карандаша. – Если я набросаю план, ты разберешься? Откуда начнем?

Действительно, откуда? В детстве Майк любил играть с сестрами в прятки в небольшом окультуренном лесу, под навесом рододендронов или дуплистого дуба. Однажды он прождал так долго, что вдруг заволновался и сам побежал на поиски сестер, которые плакали и хныкали всю дорогу домой, так как испугались, что брат умер или заблудился. Почему-то все это сейчас ему вспомнилось. Возможно, именно так и закончится история с Висячей скалой. Хоть Майкл и не мог доказать это Альберту, нельзя было отрицать, что поиск с собаками, следопытами и полицейскими – лишь один способ, вероятно, даже неверный. Вдруг все завершится – если завершится вообще – внезапной находкой, которая никак не связана со всеми целенаправленными поисками?

Договорились, что каждый из юношей будет осматривать свою часть территории согласно схеме Альберта, обращая особое внимание на пещеры, нависающие камни, бревна и все то, что девочки могли использовать в качестве какого-то убежища.

Так как определенный просвет среди деревьев на юго-западной стороне Скалы был опознан несколькими свидетелями в качестве места, откуда днем четырнадцатого февраля прибежала плачущая и растрепанная Эдит, Альберт решил заняться этим участком и, насвистывая, начал тщательно исследовать нижние склоны, где, по слухам, некогда имелась лесная тропа, заросшая папоротником и ежевикой. Едва линялая голубая рубаха Альберта скрылась среди деревьев, Майкл остановился. Альберт как раз глянул назад и подумал, что бедняга Майк, пожалуй, чувствует себя неважно. Напрасно, черт возьми, они все это затеяли…

На самом деле его друг прислушивался к бормотанию леса, что накапливалось в нагретых зеленых глубинах. В полуденном спокойствии все живые существа, кроме человека, который давно утратил данное богом чувство равновесия между отдыхом и работой, замедлили свой привычный темп. Бархатистые завитые листья коричневого цвета трескались от прикосновения человеческой руки, ботинки растаптывали аккуратные жилища муравьев и пауков; проведя рукой по коре, Майк потревожил колонию гусениц в густых меховых одежках, попавших под лучи дневного света. Почуяв приближение чудища, спящая под камнем ящерица проснулась и поспешила в безопасное место. Уклон становился все круче, а растительность – гуще. Светлые волосы прилипли к вспотевшему лбу, однако юноша, тяжело дыша, упорно пробирался через вымахавший до пояса папоротник, неся с каждым шагом по пыльной зелени смерть и разрушение.

Позади него, примерно в пятидесяти ярдах ниже, осталась заводь, прямо напротив поросшего редким лесом склона. Где-то здесь, возможно, на этом самом месте, ступала Миранда, ведя группу девочек через заросли высокого папоротника-орляка к кустам кизила, среди которых сейчас оказался и сам Майк. Отвесная часть Скалы становилась все ближе, массивные плиты и парящие прямоугольные камни составляли разительный контраст с очаровательными нижними склонами, покрытыми папоротником. Доисторические камни и гигантские валуны высились среди гниющей растительности и остатков животных: костей, перьев, птичьего помета, сброшенной змеиной кожи; некоторые из них были зазубренными, с острыми выступами, неприличными выпуклостями и чешуйчатыми наростами, другие за миллионы лет сгладились и стали округлыми. Миранда могла положить свою уставшую голову на любой из этих внушающих ужас камней, используя его как подушку.

Майк все еще спотыкался, бесцельно взбираясь вверх, когда его остановил тихий, но отчетливый оклик сзади. Он потерял счет времени и, глянув через плечо, с удивлением заметил, что площадка для пикника уменьшилась до розовато-золотистого пятна меж деревьев. И снова его окликнули, громче и настойчивее. Впервые с того момента, как Майкл оставил Альберта в середине дня, он вспомнил, что обещал встретиться с ним у заводи не позже четырех. Была уже половина пятого. Майк вырвал несколько страниц из блокнота, покрытого свиной кожей, и аккуратно нацепил их на ветки кальмии, оставив покачиваться маленькими белыми флажками в спокойном вечернем воздухе, а затем вернулся к ручью. Альберт ждал его с кружкой чая, однако не мог поведать ничего интересного: он не нашел чего-либо необычного и спешил вернуться в Лейк-Вью, чтобы поужинать.

– Господи, я уж думал, ты потерялся. Чего ты там, черт возьми, делал так долго?

– Просто смотрел… Оставил несколько листков из блокнота на кусте, чтобы снова найти то место.

– Каков умник. Ну что, допивай чай и в дорогу. Я поклялся вернуть тебя домой к восьми.

Майк помедлил перед ответом.

– Сегодня я домой не пойду.

– Не пойдешь домой?

– Ты же расслышал с первого раза.

– Ну и ну! Совсем спятил?

– Можешь сказать им, что я остался на ночь в Вудэнде. Наплети им любой чертовщины, лишь бы никто не забеспокоился.

Альберт посмотрел на друга с уважением. Никогда он раньше не слышал, чтобы Майк «выражался».

– Скоро стемнеет. Подумай, что толку оставаться тут одному на всю ночь?

– Это мое личное дело.

– Ничего ты в темноте не найдешь.

Тут Майк стал «выражаться» по-настоящему, страстно. Выражался по поводу Альберта, полиции, прочих людишек, сующих повсюду свой проклятый нос и знающих все лишь потому, что они австралийцы…

– Твоя взяла, – сказал Альберт, направляясь к лошадям. – Отдам тебе остатки еды и чайник. В сумке есть еще немного сена для пони.

– Прости, что называл тебя плохими словами, – неловко извинился Майкл.

– Нет, ты все правильно сделал… раз ты так чувствовал… Ну, давай, я поехал. И не забудь завтра перед уходом потушить костер. Не хотелось бы провести выходные за тушением пожара у Висячей скалы.

Лансер спешил двинуться в путь, и Альберт пустился галопом к горе Маседон. Он отлично знал нужный поворот между двумя эвкалиптами и вскоре скрылся из виду.

Длинные тени выползали из леса, вытягиваясь по золотистой равнине, поверх тонких линий изгородей и заборов, по случайным овцам и по ветряной мельнице, чьи неподвижные серебристые крылья ловили последние лучи солнца. Темнота, хранившаяся весь день в зловонных впадинах и пещерах, просочилась в сумерки, и настала ночь. Конечно же, Альберт был прав. Майк прекрасно понимал, что ничего до рассвета сделать не сможет. Во сколько же встает солнце в этой непонятной стране? Юноша набрал коры, вновь разжег затухающий огонь и в его неровном свете неохотно съел немного мяса и хлеба. Позади Висячая скала невидимо давила на беззвездное небо. В нескольких ярдах от Майкла мелькнуло белое пятно – это пони шел к ручью попить. Из охапки папоротника-орляка получилась довольно удобная постель, хотя от ночного воздуха по телу побежала дрожь. Майк снял жакет и, накрывшись им, лег на спину, рассматривая небо. Только один раз в жизни он спал на природе – на Французской Ривьере с компанией друзей по Кембриджу, заблудившись где-то в холмах близ Канн. В ту ночь были звезды, виноградники и отдаленный свет, пледы для девушек, а еще фрукты и вино, оставшиеся после дневной экскурсии. Тогда это казалось невероятно увлекательным приключением.

Майк провалился в настороженный сон, в котором стучащие о камень подковы арабского пони напоминали ставни, что открывала горничная в его комнате в Хэддингем-Холле. Хорошо бы Энни не стала сдвигать шторы… Майк проснулся и открыл глаза. Вокруг была плотная завеса черной австралийской ночи. Все тело ныло. Он бросил сломанную ветку в костер и смотрел, как отражается в заводи корона из искр над сухими листьями.

Когда появились первые проблески света, он уже грел чайник. Проглотив жидкость с кусочком засохшего хлеба, который муравьи пытались унести в свои норки, Майк отдал пони остатки сена и был готов выдвигаться. Много дней спустя, отвечая на бесконечные вопросы констебля Бамфера, юноша понял, что не имел никакого конкретного плана действий, когда пересек ручей и пошел к Скале. Лишь ощущал необъяснимое желание вернуться к кустарнику с белыми флажками и продолжить поиски оттуда. Утро выдалось чудесное, теплое и безветренное. Он легко обнаружил низкорослый куст лавра по листкам бумаги, размякшим от росы. Среди деревьев, где утро радостной болтовней встречали сороки, промелькнул попугай. Прикрытые зеленым кружевом из папоротника и другой листвы, пугающие выступы Висячей скалы еще не были видны. В нескольких ярдах от того места, где Майк остановился, чтобы достать ногу из прямо-таки бездонной расщелины, зигзагом проскакал кенгуру валлаби – видимо, здесь пролегала естественная тропа. О некоторых вещах животные знали намного больше людей. Кокер-спаниель Майка, к примеру, мог учуять кошек или других врагов за полмили. Что же увидел валлаби, что ему было известно? Может, глядя на Майка с каменного уступа, он хотел что-то ему сообщить?

Залезть на уступ оказалось легко, но вот догнать животное не вышло, и оно скрылось среди кустарников. Выступ, на котором очутился Майк, примыкал к каменной платформе, окруженной валунами и зарослями тонкого папоротника и закрытой от солнца широко раскинувшимися эвкалиптами. Тут пришлось немного отдохнуть, ноги будто налились свинцом. Голова же, напротив, ощущалась воздушным шариком, привязанным к ноющим плечам. Натренированное тело, привыкшее к плотному британскому завтраку из яиц с беконом, кофе и каши, громко жаловалось, хотя его владелец не осознавал голода, а лишь жаждал ледяной воды. Майк положил на покатый камень голову и немедленно заснул прерывистым сном от усталости, проснулся же, внезапно почувствовав боль над глазом. Струйка крови стекала на подушку, твердую и заостренную, как камень под его пылающей головой. Остальное тело было невероятно холодным. Дрожа, юноша потянулся за одеялом.

Сначала Майк подумал, что это птицы поют на дубе за его окном. Он открыл глаза и увидел эвкалипты, чьи длинные остроконечные серебристые листья неподвижно висели в душном воздухе. Звук, казалось, наступал со всех сторон – низкое бессловесное бормотание, будто гул далеких голосов, в котором то и дело слышалось что-то вроде смеха. Но кто может смеяться тут, на дне моря? Майк пробирался через тягучую темно-зеленую воду в поисках музыкальной шкатулки, чей звенящий голосок звучал то позади, то прямо впереди. Если бы он только мог двигаться быстрее, волоча свои бесполезные ноги, то поймал бы его. Внезапно звук пропал. Вода стала гуще и темнее; изо рта поднялись пузыри, он начал задыхаться и подумал: «Так вот, каково это – утонуть», после чего проснулся, откашливая кровь, стекавшую по щеке с пореза на лбу.

Теперь уже бодрый, он неуверенно поднялся на ноги и услышал ее смех совсем близко.

– Миранда! Где ты?.. Миранда!

Никто не ответил. Он побежал, насколько это получалось, к изгороди кустарников. Колючий серо-зеленый кизил цеплял его нежную английскую кожу.

– Миранда!

Огромные камни и валуны загораживали дорогу, каждый представлял собой страшное препятствие – обойти, взобраться, проползти, в зависимости от размера и формы. Они становились все больше и причудливее.

– Дорогая моя, потерянная, где же ты? – крикнул Майк и, подняв глаза от ненадежной земли, увидел монолит, черный на фоне солнца. Несколько камешков гальки скатились в пропасть, когда он споткнулся о зазубренный выступ и упал. Боль пронзила лодыжку, но юноша снова встал и двинулся к следующему валуну. В голове крутилась только одна мысль: «Вперед». Предок Фитцхубертов, продиравшийся сквозь кровавые баррикады Азенкура, чувствовал себя точно так же и вписал это самое слово, только на латыни, в семейный герб. Вперед. Пять веков спустя Майк продолжал двигаться вперед.

Глава 8

Беспокоиться о чем-то кроме собственных дел было для Альберта внове, и ситуация ему не нравилась. Возвращаясь вечером пятницы домой через гору, он то и дело вспоминал о друге, который остался у ручья один на всю ночь. Бедняга ведь даже не знает, как правильно устроить себе постель из листьев папоротника – надо вырыть ямку под плечи. Или как разжечь огонь из небольшого количества коры, когда ночью станет холодно, а на маседонских равнинах такое бывало даже летом. Что-то явно беспокоило парня, но вот что именно, Альберт понять не мог. Наверное, все важные особы вроде английских родственников Майка немного чокнуты. Или же в этой чепухе с поиском пропавших девчонок и правда есть какой-то смысл? Альберт и сам был знаком с безрассудными желаниями: однажды он отправился на скачки в Балларат и поставил целых пять фунтов на неприметную лошадку, которая с легкостью обошла соперников и принесла выигрыш сорок к одному. Возможно, то же самое чувствовал и Майк, отправляясь на поиски девчушек. Что до Альберта, ему все это уже чертовски надоело… скорее всего, они давно мертвы. Он надеялся, что кухарка оставила ему чего-нибудь горяченького к чаю. Проклятье, что теперь сказать хозяину? С такими тревожными мыслями Альберт направлялся домой, отпустив поводья.

Темнота наполняла душу тоской и загадочностью весь путь до ворот Лейк-Вью. Расседлав Лансера и обмыв его струей воды на конном дворе, Альберт пошел на кухню, где его обрадовали щедрыми порциями подогретого мясного пудинга с почками и абрикосового пирога.

– Хозяин недоволен тем, что ты вернулся так поздно, – сообщила кухарка. – И куда вообще подевался юный Майкл?

– С ним все в порядке. Поговорю с хозяином, как только допью чай, – ответил извозчик, накладывая себе еще пирога.

Время перевалило за десять вечера, и полковник сидел один в своем кабинете, раскладывая пасьянс. Французские окна, выходящие на веранду, были открыты. Альберт громко кашлянул и постучал по свинцовой раме.

– Заходи, Кранделл. Ради всего святого, где Майкл?

– У меня от него послание, сэр. Я…

– Послание? Разве вы не вместе вернулись домой? Что, черт возьми, произошло?

– Ничего, сэр, – сказал извозчик, отчаянно пытаясь вспомнить подходящее объяснение, которое он придумал, пока ел абрикосовый пирог. Все вылетело из головы, как только он поймал обвиняющий взгляд голубых глаз старика.

– Как это ничего? Мой племянник не говорил, что намерен пропустить ужин. – Если в Лейк-Вью ты не являлся за стол без предупреждения, это считалось чуть ли не преступлением, требующим высшей меры наказания.

– Он не планировал так задерживаться, сэр. Дело в том, что мы отправились в обратный путь с небольшим опозданием, и мистер Майкл решил остановиться на ночь в «Маседон Армс», а домой вернуться уже завтра.

– В «Маседон Армс»? В убогом пабе близ станции Вудэнд? Что за вздор!

– Думаю, сэр, – продолжил Альберт, набираясь храбрости, как все хорошие лжецы, – он не хотел причинять вам лишних неудобств.

Полковник фыркнул.

– Только вот кухарка целых три часа то и дело подогревала ему ужин.

– Честно говоря, мистер Майкл слегка вымотался после долгой поездки на солнце.

– Куда вы ездили? – спросил полковник.

– Довольно далеко. Это я подкинул ему идею, что лучше отдохнуть и переночевать в Вудэнде.

– Так это была твоя гениальная идея? С мальчиком, полагаю, все хорошо?

– Он в полном порядке.

– Будем надеяться, что пони нормально устроят в стойле на ночь – если там вообще есть конюшня. Ладно, можешь идти. Доброй ночи.

– Доброй ночи, сэр. Вам завтра понадобится Лансер?

– Да. То есть нет. Вот черт. Не могу строить никаких планов на субботу, пока не увижусь с племянником. Нас пригласили в Губернаторский коттедж поиграть в теннис.

Хотя обычно Альберт проваливался в глубокий сон без сновидений, едва голова касалась подушки, в эту ночь его мучили тревожные сны, в которых голос Майкла звал его оттуда, куда Альберт никак не мог попасть. Звук то проникал через крошечное окно, доносясь со стороны озера, то порывисто налетал с главной дороги, то раздавался совсем рядом, прямо под ухом – «Альберт, где ты? Альберт?» – отчего конюх просыпался и вскакивал весь в поту. Впервые за все время он был рад восходу солнца, которое наполнило маленькую комнатку оранжевым светом, призывая встать, сполоснуть голову под шлангом и заняться лошадьми.

Не сказав никому ни слова, даже своей хорошей подруге кухарке, сразу после завтрака Альберт оседлал Лансера и направился через гору к площадке для пикника. «Скоро вернусь» – оставил он записку на двери конюшни, чтобы обманом выиграть время. Нечего зря тревожить народ, когда в этот момент Майк, вполне возможно, спокойно возвращается домой, и ему осталось всего несколько миль до поворота на Лейк-Вью. Здравый смысл подсказывал, что нет причин для беспокойства. Майк был опытным наездником, хорошо знавшим тропу, и все же, несмотря на все доводы рассудка, внутри поселился страх.

Альберт пустил Лансера легким галопом, и вскоре они очутились на мягком грунте среди высоких лесных деревьев, где наметанный глаз конюха заметил, что на влажной красной поверхности редко используемой тропы не было никаких следов, кроме тех, которые они оставили накануне. На каждом повороте молодой человек подавался вперед в седле, ожидая увидеть белоснежную гриву арабского пони, выходящего из-за папоротника. На самой верхней части дороги, где лес редел, Альберт остановил Лансера под тем же деревом, где вчера утром сидел с Майклом. По ту сторону равнины возвышалась Висячая скала, на поверхности которой резко играли контрастами полуденный свет и тень. Едва обращая внимание на уже привычный великолепный вид, он окинул взглядом безлюдную сияющую равнину в поисках движущегося белого пятна. Спуск по скользкой сухой траве и шатающимся камням давался медленно даже такому устойчивому животному, как Лансер. Наконец-то оказавшись на равнине и ощутив ровную почву под ногами, Альберт вновь понесся вперед, словно ветер. На краю площадки для пикника крупный конь остановился так внезапно, что наездник чуть не выскочил из стремян. Лансер при этом издал долгое ржание, которое эхом пронеслось по поляне, будто вой сирены. В ответ, только тише, заржала другая лошадь, и через пару секунд из кустов вышел белый пони. На нем не было седла, уздечка тащилась по земле. Альберт с радостью позволил двум коням самим идти обратно к ручью.

В тени черных деревьев у заводи было прохладно и приятно. На первый взгляд все оставалось таким же, как накануне перед прощанием юношей. Камешки окружали пепел от костра Майка, его шляпа с пером попугая висела на той же низкой ветке. Поблизости на гладком пеньке лежало английское седло для пони, объект всеобщего восхищения. («Хоть бы мешком его прикрыл, – подумал Альберт с профессиональной точки зрения, – а то сороки испачкают пометом. И почему этот дурачина не додумался надеть шляпу? Он же совсем не привык к февральскому солнцу в Австралии…») По некой необъяснимой причине сомнения и страхи Альберта, преследовавшие его последние несколько часов, уступили место раздражению и даже злости.

– Чертов идиот! Готов поспорить, что пошел куда-нибудь вверх по Скале и заблудился… Проклятье, не надо было вообще в это ввязываться…

Однако Альберт ввязался так сильно, что теперь усердно ползал среди кустов и папоротника в поисках свежих следов. Отпечатков было много, в том числе и самого Альберта, сохранившиеся со вчерашнего дня. Узкие следы сапог Майкла были легко различимы на рыхлой почве. Проблема в том, что они исчезали среди камней и булыжников на горе. Альберт прошел по следу приятеля всего ярдов пятьдесят, когда заметил другие отпечатки, тянувшиеся параллельно совсем близко, только в обратном направлении, от вершины к заводи.

– Странно, похоже, он поднялся и спустился одной и той же дорогой… Господи, это еще что такое?

Майк лежал на боку, повалившись на кочку, одна нога была согнута. Он был без сознания, жутко бледный, но дышал. Наверное, споткнулся и упал; возможно, сломал пару ребер или щиколотку. Откуда взялся порез на лбу и царапины на лице и руках – непонятно. Альберт повидал немало сломанных костей и знал, что в более удобное положение человека лучше не передвигать. И все же он подложил под голову Майка немного свежих листьев папоротника, сходил к ручью за водой и вытер засохшую кровь с бледного сероватого лица. Фляга с бренди по-прежнему находилась в кармане жакета – Альберт осторожно достал ее и влил пару капель в рот юноши. Когда жидкость потекла по подбородку, Майк застонал, не открывая глаза. Как давно он лежит здесь, осаждаемый муравьями и мухами? Кожа была липкой на ощупь, да и вообще бедняга выглядел так плохо, что Альберт решил больше не тратить времени зря и немедленно отправиться за помощью. Из двух коней арабский пони был бодрее. Послушного Лансера без проблем можно оставить на привязи в тени на несколько часов. Через несколько минут молодой человек оседлал пони и выехал на вудэндскую дорогу. Он проскакал всего пару сотен ярдов и вдруг заметил молодого пастуха с колли, гуляющего по огороженному пастбищному участку. Когда пастух подошел достаточно близко, чтобы услышать оклики Альберта, он крикнул в ответ, что только что распрощался с доктором Маккензи из Вудэнда, который принимал роды у его жены – на свет появился мальчик. Гордый отец, чьи большие оранжевые уши просвечивались на солнце, сложил красные лапищи у рта и проревел в поднимающееся облако пыли:

– Девять фунтов семь унций[13] на кухонных весах, а волосы – чернее черного!

Альберт уже подобрал поводья арабского пони.

– Где он сейчас?

– В колыбели, наверное, – ответил пастух, чей простой разум сосредоточился на крепыше-новорожденном.

– Да не младенец, болван, а доктор!

– Ах, доктор! – Пастух заулыбался и махнул куда-то в сторону поворота на пустой дороге. – Уехал на своей двуколке. На пони вы его легко нагоните.

В этот момент колли игриво куснул арабского пони за заднюю ногу, отчего тот метнулся вперед, подняв столб пыли. Альберт действительно вскоре перехватил экипаж доктора Маккензи и направил его за собой к площадке для пикника. Майкл лежал там, где его оставили. После быстрого профессионального осмотра старик достал из блестящей кожаной сумки черного цвета повязки и дезинфицирующее средство, чтобы заняться порезом на лбу. Ах, эти черные саквояжи, полные надежды на выздоровление – сколько долгих миль они проделали под сидениями двуколок и легких экипажей, трясясь по кочкам и ухабистым дорогам. Сколько часов терпеливая лошадка ждала под солнцем и луной, когда доктор выйдет из перекосившегося домика со своим маленьким черным саквояжем?

– Серьезных травм я не вижу, – подытожил доктор Маккензи, согнувшись над Майком. – Лодыжка сильно опухла. Видимо, упал где-то в верхней части Скалы. И немного перегрелся на солнце. Самое главное – поскорее отвезти его домой и уложить в постель. – С помощью импровизированных носилок из накидки, что лежала у доктора в повозке и служила самым разным целям (с одной стороны узор под леопарда, с другой – черная блестящая непромокаемая поверхность), и двух прямых веток Майка ловко положили на двуколку. – Предоставьте это дело мне, юноша, я уже тридцать лет укладываю пациентов так, чтобы не вывалились посреди дороги. – Маккензи действовал на удивление быстро и умело, а также был невероятно спокоен для человека, который полночи сражался с ребенком пастуха, никак не желавшим рождаться.

Альберт сел на пони и медленно поехал впереди повозки, ведя Лансера за недоуздок, к недовольству этого великолепного животного. Когда процессия свернула на подъездную дорожку к Лейк-Вью, время близилось к полуночи. Полковник, которому несколько часов назад из Вудэнда отправили сообщение, ходил у ворот туда-сюда с керосиновой лампой. Его супруга, узнав, что Майк в безопасности и направляется домой, позволила себе лечь спать. Доктор Маккензи, давний друг семьи, высунулся из экипажа.

– Беспокоиться не о чем, полковник. Растянута лодыжка, порез на лбу. Сильный шок.

В холле горничная носилась с ведрами горячей воды и свежим постельным бельем. Майкла уложили в кровать с грелками под пуховое одеяло, и, сделав глоток теплого молока, он на мгновение открыл полные тревоги глаза. «Мальчишка прошел через ад», – подумал доктор, а вслух сказал:

– Учтите, полковник, ему нужен полной покой – никаких посетителей, никаких вопросов. По крайней мере, пока он сам не заговорит.

– Меня волнует один вопрос, – злобно затараторил полковник, – какого черта Майка оставили на всю ночь у Висячей скалы? Черт побери, Кранделл! Что за ерунду ты вчера наговорил мне насчет того, что Майк остался в пабе в Вудэнде?

– Хватит вам, полковник, потерянного не воротишь, – вмешался доктор. – Главное, мальчик жив-здоров и лежит в своей постели. А что до Кранделла, благословите судьбу, что он не стал медлить и сразу позвал на помощь.

Альберт с каменным лицом стучал носком ботинка по ножке буфета.

– Вот как все было. В пятницу ваш племянник надумал отправиться на площадку для пикника, чтобы поискать тех девушек. Спросите, зачем ему это? Тут уж я знаю не больше вашего. Когда пришла пора возвращаться, он все еще шлялся по Скале и не хотел идти домой. Я уговаривал его, как мог. И если вы не поверите мне на слово, то ищете себе другого чертова конюха. – После паузы в несколько секунд, за которую Альберт в своих мыслях нежно попрощался с арабским пони, напоследок погладил Лансера и отправился на поиски новой работы объездчиком лошадей в неизвестные дали, полковник протянул ему руку. С ощущением, похожим на жалость, Альберт увидел дрожащую ладонь очень уставшего старого человека. – Так вы мне верите?

– Верю, Кранделл… хотя ты нас чертовски напугал. Пойди-ка поешь, там есть курица.

– Сначала займусь лошадьми, а потом перекушу на кухне перед сном.

– Может, виски?

– Я не буду. Мне пора. Доброй ночи, сэр. Доброй ночи, док.

– Доброй ночи, Кранделл, и спасибо за помощь.

– Вы правы насчет Кранделла, доктор. Пусть неотесанный, но парень хороший, не хотелось бы его потерять, – сказал полковник, наливая себе выпить. – Просто долгое ожидание вестей в течение дня истрепало мне нервы. Лучше уж быть на линии огня. А что вы скажете насчет виски?

– Спасибо, никакого алкоголя, пока не доберусь домой и не надену ночную сорочку. Жена всегда ждет меня с ужином. – Маккензи взял свой маленький черный саквояж и кожаные извозчичьи перчатки. – Тут неподалеку скоро освободится одна медсестра. Я пришлю ее утром – миссис Фитцхуберт не возражает? Отлично. Сам загляну через пару дней, а если понадоблюсь раньше – вызывайте.

Полковник Фитцхуберт постоял в холле, глядя вслед удаляющейся двуколке, и погасил свет, когда она скрылась в темноте. Через открытую дверь комнаты Майка виднелось мерцание ночника, в кресле, сняв обувь, дремала горничная. Полковник налил себе выпить и пошел в кабинет, чтобы, как обычно, перевернуть календарь на столе. Суббота, 21 февраля. Святые угодники! Наступало воскресенье, двадцать второе февраля. Ровно восемь дней с тех пор, как нечто зловещее приключилось на Висячей скале.

Позаботившись о лошадях, Альберт прямо в одежде рухнул на незастеленную выдвижную кровать и заснул. Казалось, голова едва коснулась подушки, как он проснулся и стал смотреть на маленький квадратик серого света, проникающего в комнату из окна. Вчерашние события, уже не затуманенные физической усталостью, теперь аккуратно складывались кусочками в целую мозаику. Не хватало только одного из главных элементов. Что же это и как оно вписывается в общую картину? Лучше начать с самого начала, когда в субботу утром Альберт нашел Майка, повалившегося на кочку. Много ли прошел юноша перед тем, как упасть и повредить лодыжку? Возвращался ли он к лавровому кустарнику, чтобы отправиться в путь заново? Эти дурацкие бумажные флажки!.. Спустя мгновение Альберт уже выскочил из кровати и натягивал сапоги.

Птицы на каштанах спали, когда он пересекал влажный от росы газон. Альберт тихонько проскользнул в темный дом с запертыми ставнями через боковую дверь. Горничная посапывала в кресле перед комнатой Майкла, а из спальни Фитцхубертов доносился ритмичный мужской и женский храп. Накачанный лекарствами, Майк лежал на спине и едва слышно постанывал. Бриджи для верховой езды, порванные и запачканные, висели на спинке стула у кровати. Альберт зажег спичку и осторожно проверил карманы. Слава богу, блокнот здесь!.. Он отошел с книжечкой к окну и в тусклом свете начал расшифровывать записи, страница за страницей. Видимо, Майк завел записную книжку в марте прошлого года – указал встречу в Кембридже и выписал из журнала для фермеров «Кантри лайф» средство от чумки. Напоминание – нужна теннисная ракетка. Наконец, после страницы с единственной записью – «Глистогонное средство» – Альберт нашел то, что искал. Каракули в виде кривоватых больших букв, записанные карандашом:

АЛЬБЕРТ НАД КУСТОМ МОИ ФЛАЖКИ

СКОРЕЕ КОЛЬЦО НАВЕРХУ ВЫСОКО

СКОРЕЕ Я НАШЕ

На этом записи заканчивались. Прочитав страницу несколько раз, Альберт вырвал ее и убрал книжечку обратно в карман бриджей. «НАД КУСТОМ. МОИ ФЛАЖКИ. СКОРЕЕ». Он чувствовал, что Майк будто заглядывает из-за плеча, пытаясь сообщить, что нашел какую-то важную зацепку высоко на Скале – такую важную, что он начал писать указания для Альберта, но потерял у ручья сознание. «МОИ ФЛАЖКИ». Воспоминание о флажках заставило юношу подойти к кровати и нежно погладить обмякшую руку с синими венами, покоящуюся на одеяле. Полковник часто называл своего извозчика «неотесанным», но в данный момент, когда он старался покинуть спальню Майка, не скрипя сапогами, в Кранделле не было ни капли грубости. Уверенный, что нельзя терять время, Альберт заставил вялую от сна горничную разбудить полковника; мальчишку из лавки Манассы тоже вытащили из постели и отправили на семейном велосипеде оповестить полицию Вудэнда. Сам Альберт тем временем на буланом кобе поехал встречать полицейских в указанном месте по дороге к Скале. Так как ни констебль Бамфер, ни доктор Маккензи, который обычно помогал следствию, не могли выйти в путь, прибыли доктор Кулинг из Нижнего Маседона и юный Джим (вооруженный блокнотом и строгими инструкциями от Бамфера подробно все записывать и держать рот на замке) на конной повозке с носилками и медикаментами.

Когда они достигли ворот, ведущих на площадку для пикника, солнце уже было высоко. Альберт рысью скакал впереди с ценной страничкой из блокнота в кармане рубахи. Вскоре обнаружили следы Майкла там, где утром в субботу тот отошел от ручья. На низкорослом кусте лавра безвольно висели маленькие белые бумажки. В сотый раз Альберт достал листок с каракулями из кармана. «НАД КУСТОМ МОИ…»

– Вот как… – выдохнул юный полицейский, впечатленный вопреки своему обычному презрению к действиями непрофессионалов. – Это он их сюда прицепил?

– Нет, черт возьми, сами выросли! Сам-то как думаешь?

Молча они потащились вверх по склону по поломанным и притоптанным папоротникам; доктор в тесных желто-коричневых ботинках немного отставал.

– Не пойму, как новичок вообще сумел сюда добраться, – сказал полицейский.

– Некоторые англичане начинают неплохо ориентироваться в бушленде, пробыв здесь какое-то время, – отозвался доктор.

– У парнишки и мозгов, и храбрости больше, чем у нас троих вместе взятых, – ответил Альберт.

– И все же, – добавил доктор, терявший самообладание по мере того, как опухали ноги, – боюсь, напрасно мы все это затеяли. Логично ведь, что если бы что-то важное лежало на Скале до вчерашнего дня, это уже давно бы заметили.

Альберт бросился защищать друга.

– Вы не знаете Майка, доктор. Он бы не оставил такую записку, если бы ничего не нашел.

Однако доктора его слова не впечатлили. Кулинг присел на гладкий валун, чтобы развязать ботинки.

– Просто свистни, если найдешь что-нибудь, Джим, и я поднимусь.

Альберт и Джим рыскали по кустам, точно пара терьеров.

– Видишь обломанную часть кустарника? Наверное, здесь Майк проходил через заросли в субботу утром.

Так оно и было. Молодые люди полезли дальше вверх по горной тропе, громко ругаясь, когда нога то ступала на незаметный камешек, то проваливалась в трещину.

– Что он там писал насчет кольца? Бриллианты или вроде того?

Альберт фыркнул.

– Скорее, кольцо из камней.

Джима, однако, больше привлекала мысль о драгоценностях.

– Не забывай, Альберт, одна из пропавших учениц была наследницей богатой семьи. Мы, полицейские, по опыту знаем, что подобные дела надо рассматривать со всех сторон.

– Лучше смотри себе под ноги, Джим, не то сорвешься вниз – впереди камень, который называют Монолитом.

– Я в курсе, – ответил, спотыкаясь, полицейский. – А вон те две огромные штуки, кстати, называют Балансирующими валунами. – Поравнявшись с монолитом, Майк, видимо, резко свернул налево. Высоко в чистом небе золотом переливались зубчатые гребни самых верхних пиков. – Красиво, правда? Такой бы вид да на открытку… Черт, что это там на земле?

Не успел доктор Кулинг задремать, как раздался пронзительный зов полицейского свистка. Врач натянул ботинки и пошел к источнику звука. Продвигался он мучительно медленно даже с помощью Альберта, который примчался вниз с побелевшим лицом и теперь тащил Кулинга через заросли кустов и жуткие камни, бормоча что-то несвязное про тело. Когда они добрались до Балансирующих валунов, Джим тщательно делал записи и измерения.

– Увы, доктор, по-моему, мы опоздали.

– Да заткнись ты, – проворчал Альберт. Его тошнило, и он бы отдал фунт за то, чтобы сейчас отойти в кусты. Стройная темноволосая девушка с кудряшками лежала лицом вниз на выступе покатой части горы прямо под нижним из валунов, прикрыв голову одной рукой – будто просто заснула посреди жаркого дня. Над лифом муслинового платья, запачканным кровью, роились крошечные мухи.

– Если она еще жива, это будет настоящим чудом, – сказал доктор, опускаясь рядом с телом на колени и профессиональным жестом щупая безвольное запястье. – Святые небеса, чувствую пульс… она жива! Сердцебиение слабое, но оно есть. – Кулинг неуклюже поднялся. – Кранделл, давай вниз за носилками, Джим пусть пока закончит свои записи, а я подготовлю пострадавшую к транспортировке… Ты точно ее не двигал, Джим?

– Нет, сэр. Мистер Бамфер строго запрещает прикасаться к трупу.

– Это вовсе не труп, молодой человек, – сурово поправил доктор Кулинг. – Это, слава господу, живая и дышащая девушка!

Следы схватки или какого-либо насилия отсутствовали. Ноги девушки, что странно, были босыми и совершенно чистыми – ни царапин, ни синяков, хотя позже установили, что последний раз Ирму видели на площадке для пикника в белых ажурных чулках и черных шевровых туфлях с ремешками. Эти вещи так и не нашлись.

Джима Гранта высадили у полицейского участка Вудэнда, чтобы он передал свой отчет Бамферу, как только тот вернется. Ближе к вечеру воскресенья Альберт и доктор Кулинг принесли девушку, все еще находившуюся без сознания, в домик садовника в Лейк-Вью и устроили в лучшей спальне, где за ней могла ухаживать миссис Катлер, жена садовника. Она переодела бедняжку в собственную ситцевую ночнушку, пахнущую лавандой и хозяйственным мылом, и теперь девочка лежала с закрытыми глазами на широкой двуспальной кровати под лоскутным одеялом и выглядела, как потом миссис Катлер сказала супругу, «прямо как маленькая куколка». Изящные батистовые панталоны и нижняя кофта – «отделанные настоящим кружевом!» – были так изорваны и запачканы, что добрая женщина лично взялась погладить их, и утром в понедельник вещи расплавились под утюгом. К большому удивлению миссис Катлер, бедную девочку привезли без корсета – именно в таком виде она и лежала там на скале. Будучи скромной, жена садовника никогда не произносила слово «корсет» в присутствии джентльмена и поэтому ничего не сказала об этом доктору, который предположил, что девочка вполне разумно отправилась на пикник без этого дурацкого предмета одежды, ответственного, по его мнению, за тысячи женских жалоб. В результате, полиция так и не узнала о важной зацепке в виде пропавшего корсета. Как и обитатели колледжа Эпплъярд, где в субботу четырнадцатого февраля несколько одноклассниц видели, что Ирма Леопольд, известная своей разборчивостью в нарядах, надевала длинный французский атласный корсет на легких косточках.

После тщательного осмотра доктор Кулинг сообщил, что девушка пострадала лишь от шока и перегрева. Все кости целы, на лице и руках лишь несколько мелких порезов и синяков. Ногти на руках были сломаны. Доктор также подозревал сотрясение мозга в связи с ушибами в определенных частях головы и хотел услышать еще одно профессиональное мнение.

– Что ж, слава богу! – воскликнул полковник Фитцхуберт, нервно ожидавший вердикта в крошечном коридоре. – Мисс Леопольд может оставаться здесь, пока не окрепнет для дальнейшего передвижения – мы с супругой не станем возражать. Миссис Катлер – прекрасная сиделка.

На закате по дороге домой доктор Маккензи зашел проведать Майкла и заодно посовещался с доктором Кулингом, который как раз собирался уходить.

– Я согласен с вами, Кулинг, – сказал старик. – Это просто чудо. По всем медицинским стандартам пациентка уже давно должна быть мертва.

– Головой бы пожертвовал, лишь бы узнать, что там стряслось. И где, черт возьми, две другие девочки? А их учительница? – недоумевал Кулинг.

Договорились, что медсестра, приставленная к Майклу Фитцхуберту, будет готова, если нужно, оказать все необходимые услуги.

– Только это вряд ли понадобится, – улыбнулся Маккензи. – Я знаю вашу миссис Катлер, полковник. Она подойдет к работе со всей ответственностью и даже с удовольствием. Отдых – вот самое главное. И когда девушка очнется – душевный покой.

В сумерках доктор Кулинг уехал, довольный исходом дела.

– Все хорошо, что хорошо кончается, доктор, и спасибо за помощь. Такой случай легко мог обернуться целой проблемой. Не сомневаюсь, скоро о нем напишут в газетах.

Доктор Маккензи, однако, не разделял его уверенности. Он пошел обратно в спальню и некоторое время стоял у кровати, задумчиво глядя на бледное лицо в форме сердечка. Никогда не угадаешь, как замысловатые механизмы мозга отреагируют на сильный эмоциональный шок, особенно когда речь идет о молодом и нежном создании. Интуиция подсказывала, что девушка очень сильно пострадала, если и не телом, так духом, независимо от того, что произошло или не произошло у Висячей скалы. Доктор начинал подозревать, что это далеко не заурядный случай. Он и не догадывался, насколько незаурядный.

Для Майка бесконечные дни незаметно перетекали в бесконечные ночи. Спишь ты или бодрствуешь – в мрачно-серых краях, где он все время искал нечто безымянное, это не имело значения. Как только Майк подбирался ближе, оно исчезало. Порой он просыпался и успевал коснуться его – и тут же понимал, что лишь хватается за одеяло на своей кровати. Обжигающая боль в ноге периодически возвращалась, постепенно утихая, а в голове тем временем наступала ясность. Иногда Майк ощущал то запах дезинфицирующего средства, то цветочный аромат из сада. Когда он открывал глаза, в комнате постоянно кто-то находился, чаще всего странная молодая женщина, одетая как будто в белую бумагу, которая шуршала при каждом движении. Наконец, на третий или четвертый день юноша провалился в глубокий сон без сновидений. Проснувшись, Майк увидел вокруг лишь темноту, не считая приглушенного белого света, источаемого белым лебедем, который сидел на медной перекладине в изножье кровати. Майкл и лебедь переглянулись без какого-либо удивления, после чего прекрасное создание медленно распахнуло крылья и вылетело через открытое окно. Юноша снова заснул и открыл глаза уже солнечному свету и запаху анютиных глазок. У кровати стоял пожилой мужчина с короткой бородой.

– Вы врач, – сказал Майк голосом, который впервые за все это время звучал, как его собственный. – Что со мной?

– Ты упал, повредил лодыжку, а перед этим еще и долго ходил по солнцу. Зато сегодня тебе явно лучше.

– И долго я тут лежу?

– Пять или шесть дней – с тех пор, как тебя принесли с Висячей скалы.

– С Висячей скалы? Что я там делал?

– Поговорим об этом позже, – ушел от ответа доктор Маккензи. – Беспокоиться не о чем, мой мальчик. От беспокойства больному только хуже. А теперь давай-ка осмотрим твою лодыжку.

Пока ему перевязывали ногу, Майк спросил, не упал ли он с пони, а затем снова уснул.

Когда на следующее утро медсестра принесла завтрак, юноша уже сидел в постели и громким голосом требовал позвать Альберта.

– Боже, как мы быстро поправляемся! Пейте чай, а то остынет.

– Я хочу поговорить с Альбертом Кранделлом.

– Вы имеете в виду извозчика? Он каждое утро заглядывает и спрашивает про вас. Вот это преданность!

– Во сколько он приходит?

– После завтрака. К вам пока еще нельзя пускать посетителей, мистер Фитцхуберт. Доктор Маккензи запретил.

– Плевать мне на его запреты! Я настаиваю на встрече с Альбертом, и если вы его не позовете, я вылезу из постели и сам отправлюсь в конюшню.

– Тише, хватит вам, – отозвалась медсестра с профессиональной улыбкой, подходящей для рекламы зубной пасты. – Если вы будете так переживать, мне достанется. – Она увидела в странно блестящих глазах невероятно красивого юноши нечто такое, что заставило ее добавить: – Доедайте завтрак, и я позову вашего дядю.

Полковник Фитцхуберт, вызванный к постели племянника, вошел в комнату на цыпочках с полным скорби лицом, но тут же обрадовался, увидев, что больной уже сидит, а его щеки приобрели румяный оттенок.

– Прекрасно! Уже почти похож на самого себя, правда, сестра? Итак, что это я слышал о твоем требовании посетителей?

– Мне нужен Альберт. Только Альберт. – Майк снова откинулся на подушки.

– Похоже, мы переутомились, – вставила медсестра. – Если пациент заговорит с этим извозчиком, у него наверняка поднимется температура, и доктор Маккензи устроит мне взбучку.

«Она не только дурна собой, но к тому же еще и глупая», – подумал полковник.

– Не волнуйся, Майк, я скажу Кранделлу, чтобы заглянул к тебе минут на десять. Если что, пусть доктор винит во всем меня, сестра.

Наконец-то рядом с Майком появился Альберт, пахнущий сигаретами «Капстан» и свежескошенным сеном. Он неуверенно устроился на стуле рядом с кроватью. Альберт никогда не выступал в роли официального посетителя каких-либо больных и растерялся, не зная, о чем заговорить с парнем, накрытым под самый подбородок плотной простыней.

– Твоя чертова сиделка пустилась наутек, как только я подошел. – Лучшей фразы для начала беседы и не придумаешь. Майк даже слегка улыбнулся. Между ними разливалось дружеское тепло.

– Рад за тебя.

– Можно я закурю?

– Давай. Все равно тебе не разрешат остаться тут надолго. – Воцарилось привычное для обоих молчание, создававшее ощущение уюта. – Слушай, мне столько всего надо выяснить, – продолжил Майк. – До прошлой ночи в голове была такая каша, что я не мог толком размышлять. Зашла тетя и начала обсуждать что-то с сиделкой – кажется, они думали, что я сплю. И все вдруг прояснилось. Видимо, я пошел к Висячей скале один, не сообщив об этом никому, кроме тебя. Так?

– Так. Ты искал этих девчонок… Спокойно, Майк, ты еще не совсем поправился.

– Я нашел одну из них. Верно?

– Да, – снова подтвердил Альберт, – нашел. И теперь она тут, в домике садовника, жива-здорова!

– Какая именно? – спросил Майкл едва слышно. Он не переставал думать о лице девушки, которое оставалось миловидным, даже когда ее несли на носилках.

– Ирма Леопольд. Темноволосая, кудрявая.

В комнате стало так тихо, что Альберт мог различить тяжелое дыхание Майка, лежавшего лицом к стене.

– В общем, тебе нечего переживать. Главное, поправляйся… Черт возьми! Потерял сознание! И где эта чертова медсестра…

Десять минут истекли, и сиделка появилась у кровати с бутылочкой и ложкой. Альберт выскользнул из комнаты через стеклянные двери и с тяжелым сердцем направился к конюшне.

Глава 9

«ПРОПАВШАЯ НАСЛЕДНИЦА ОБНАРУЖЕНА НА СКАЛЕ». Таинственная история об ученицах колледжа, приправленная дичайшими домыслами как публики в целом, так и отдельных личностей, снова попала на первые полосы. Спасенная девушка по-прежнему оставалась в Лейк-Вью и все еще была без сознания, а достопочтенный Майкл Фитцхуберт чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы ответить на вопросы полиции. Это лишь добавило жару в пламя ужасающих слухов. Для возобновления поисков в подходящих и неподходящих местах были вызваны дополнительные сотрудники из Мельбурна, собаки и следопыт, что подарило отдаленную надежду на разгадку тайны – что же случилось с остальными тремя пропавшими? Сточные и дренажные трубы, полые бревна, небольшие водоемы и даже заброшенный свинарник, где в прошлое воскресенье кто-то видел мерцающий свет, – осмотрели все. Перепуганный школьник клялся, что видел тело на дне старой шахты в Черном лесу; и действительно, там лежали разложившиеся останки коровы. Время шло, поиски продолжались. Констебль Бамфер, добросовестно корпевший над блокнотами, исписанными вопросами без ответов, порой даже думал: «Лучше бы уж случилось новое убийство».

В колледже Эпплъярд директриса сделала краткое официальное заявление о спасении Ирмы в понедельник утром, сразу после молитвы, за час до начала занятий, дабы оставалось время переварить услышанное. Новость встретили мгновением изумленной тишины, которая сменилась истерическими криками радости и слезами. Нежными объятиями одарили друг друга даже те, кто в обычной жизни до общения не снисходили. На лестнице, где строго-настрого запрещалось слоняться без дела, Мадемуазель увидела обнимающихся и плачущих Бланш и Розамунд. «Alors, mes enfants[14], не надо слез», – сказала она им и почувствовала, как на ее глаза тоже выступает давно скопившаяся влага. На кухне кухарка вместе с Минни отмечала радостное известие бокалом стаута, а по другую сторону двери, обитой сукном, Дора Ламли дергала свой дешевый кружевной воротник с такой силой, словно это ее саму спасли с Висячей скалы. Ликование Тома и мистера Уайтхэда, беседовавших в сарайчике, вскоре перешло на обсуждение убийств вообще и Джека Потрошителя в частности, после чего садовник мрачно заметил, что ему пора возвращаться к работе. К середине дня всеобщий восторг неизбежно распространился на все происходящее. Дневные занятия превратились в перешептывания и бормотания.

В учительской о спасении Ирмы почти не упоминали. Будто по всеобщему согласию, тонкая вуаль притворства, скрывающая страшную реальность, оставалась нетронутой, и только директриса позволила себе невозмутимо обдумать новый поворот событий, когда пошла в свой кабинет и закрыла двери. С обнаружением лишь одной из четырех пропавших ситуация для колледжа только ухудшилась.

Решительные люди, облеченные властью, обычно сталкиваются с проблемой фактов. Тем не менее, какими бы оскорбительными они ни были, против них можно использовать другие факты. Проблемы настроений и атмосферы, известные в прессе как «Ситуации», бесконечно страшнее. Атмосфера создается из ничего или буквально за одну ночь, и произойти такое может в любом месте, где человеческие существа собираются в неестественных условиях. В Версальском суде, в тюрьме Пентридж или в элитном колледже для юных леди, где тлетворное влияние тайных страхов усиливалось с каждым часом.

Проснувшись на следующее утро от тревожных снов, директриса почувствовала, как они давят на голову, и без того тяжелую от металлических бигуди. В долго тянувшиеся между полуночью и рассветом часы она решила, не без определенных опасений, сменить тактику: немного ослабить дисциплину и разнообразить обстановку. Для этих целей обои в гостиной воспитанниц были спешно переклеены (новые имели жуткий красно-розовый оттенок), а в вытянутой комнате-салоне поставили рояль. Преподобного Лоуренса из Вудэнда пригласили приехать как-нибудь вечером вместе с женой и показать слайды с изображениями Святой Земли – опять же в салоне, украшенном отборными гортензиями мистера Уайтхэда. Горничные в чепцах с длинными краями и оборчатых фартуках подавали кофе, сэндвичи и фруктовый салат. Все это создавало идеальную картину изысканной школы-интерната с прекрасными условиями для получения образования на пике материального благополучия. Однако миниатюрная миссис Лоуренс уехала из колледжа с мигренью, в необъяснимом расстройстве. Напрасно старших девочек отправили вместе с воспитательницей на поезде в Бендиго, чтобы посмотреть дневной показ оперы «Микадо». Вернулись они все равно в плохом настроении: когда девочки занимали места в первом ряду, остальные зрители пристально смотрели на них и перешептывались. Они ощутили себя частью представления – героинями «Тайны колледжа» – и были рады залезть в ожидающие экипажи и отправиться обратно.

Осознав тактическую ошибку, директриса пустила в ход другие, более суровые меры: ужесточила дисциплину для вечно болтающих сотрудников и ввела запрет на личное общение в группах без присмотра воспитательницы. В результате девочки в летних нарядах и уродливых соломенных шляпах ходили туда-сюда парами, со злостью соблюдая предписанное молчание.

Приближалась Пасха, а с ней и конец семестра. Летние цветы уже увядали, и как-то утром среди листьев ивняка, окаймлявшего ручей за домом, появились золотистые брызги. Осенний сад не радовал директрису, для которой аккуратные клумбы и газоны были лишь символом престижа. Самое главное – опрятность, наряду с бесконечными рядами бросающихся в глаза цветов, вызывающих восхищение прохожих. Листья, падающие с маленького деревца за окном ее кабинета, лишь зря напоминали о ходе времени. Прошел почти месяц после того пикника. Миссис Эпплъярд недавно ездила на пару дней в Мельбурн и провела большую часть времени в главном управлении полиции на Расселл-стрит. Здесь ее всегда внимательный взгляд зацепился за объявление: «Пропали, предположительно мертвы», а далее следовало детальное описание и три фотографии Миранды, Марион и Греты Макроу. Слово «мертвы» бесстыдно выделялось на листе бумаги. Да, вполне возможно, что девушек похитили, заманили, ограбили или еще хуже, если верить словам старшего детектива, с которым директриса провела наедине два часа в душной комнате.

– Что же, скажите на милость, – спросила у него миссис Эпплъярд, покрывшись липким потом от страха и невыносимой духоты, – может быть хуже?

Оказалось, их еще могут обнаружить в сиднейском борделе: такое происходило сплошь и рядом, в Сиднее девушки благородного происхождения просто исчезали без следа. В Мельбурне подобное случалось не так часто. Миссис Эпплъярд содрогнулась.

– Такие образованные и воспитанные девушки не допустили бы фамильярностей от незнакомцев!

– Знаете, большинство молодых девушек будут возражать против изнасилования пьяным моряком, если вы об этом, – безучастно откликнулся детектив.

– Я не об этом. Мои познания в этой сфере ограничены.

Детектив постукивал короткими пальцами в пятнах табака по столу. Безупречные леди вроде нее – сущий ад, не знаешь, как подойти. А на уме-то, он готов был поспорить, наверняка одни грязные штучки. Вслух же детектив спокойно сказал:

– Вот именно. Однако нам, полицейским, необходимо рассматривать все варианты, особенно когда работаешь над делом, в котором так и не появилось ни одной улики с того самого дня. С четырнадцатого февраля, если я правильно помню.

– Да, это был День святого Валентина.

На мгновение он задумался, не тронулась ли собеседница умом. Не хватало еще, чтобы она упала тут в обморок. Детектив встал и объявил, что беседа – увы, безрезультатная – окончена. Впрочем, для миссис Эпплъярд, которая шатающейся походкой вышла на жаркую улицу, кошмар продолжался, и справиться с ним не помогло ни снотворное, ни пара бокалов бренди в отеле.

В колледже тем временем происходили волнующие события. В отсутствие миссис Эпплъярд приехал один из отцов и под довольно разумным предлогом тотчас же увез дочь с собой. Без поддержки Греты Макроу, которая в трудной ситуации неожиданно показывала себя сообразительным и даже практичным человеком, Мадемуазель не справлялась, и в итоге мисс Ламли попросили собрать и отправить коробки с вещами Мюриель в Мельбурн. Что еще хуже, француженка и сама решила уволиться – подала прошение «в связи с моим скорым бракосочетанием с месье Луи Монпелье, которое состоится вскоре после Пасхи», едва миссис Эпплъярд ступила в холл и сняла шляпу. Директриса сразу увидела в женщине настоящую леди и понимала, что заменить мадемуазель де Пуатье, которая являлась важным социальным активом среди сотрудников, будет не просто. На место мисс Макроу уже взяли молодую веселую выпускницу с торчащими зубами по фамилии Бак – ученицам она сразу не понравилась. Грета Макроу хоть и лаяла на них, как собака, но никогда не «кусала» провинившихся.

К вечеру на столе миссис Эпплъярд скопилась целая стопка писем, которые нужно было просмотреть перед сном, несмотря на усталость. Слава небесам, ни одного послания со штемпелем Квинсленда! Первым она вскрыла конверт из Южной Австралии – мать одной из учениц требовала немедленно отправить девочку домой на «Аделаидском экспрессе», ссылаясь на «неотложные семейные дела». Ее родители были людьми зажиточными, уважаемыми. Какой легкомысленной болтовни они наслушались, сидя с надменным видом в своем загородном особняке? Семейные дела! Тьфу!.. Директриса достала из буфета бренди и вскрыла еще два письма перед тем, как заметить телеграмму от мистера Леопольда в самом низу стопки. Отправлена несколько дней назад из какого-то богом забытого места в Бенгалии. Властный тон не шел ни в какое сравнение с привычной изысканной манерой речи Леопольда. «НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПОЗВОЛЯЮ МОЕЙ ДОЧЕРИ ВОЗВРАЩАТЬСЯ В КОЛЛЕДЖ. СЛЕДОМ ВЫШЛЮ ПИСЬМО». Из-за потери самой богатой воспитанницы, к тому же вызывающей всеобщее восхищение, миссис Эпплъярд почувствовала едва ли не физическую слабость, даже тошноту. Последствия этой новой катастрофы были чрезвычайно опасны. Всего несколько недель назад директриса рассказывала супруге епископа: «Ирма Леопольд – очаровательная девочка. С наступлением двадцати одного года унаследует состояние в полмиллиона, как я понимаю… ее мать, знаете ли, была из Ротшильдов». Список напастей за день дополнили два гигантских счета от мясника и бакалейщика.

Хотя было поздно, миссис Эпплъярд пришлось достать учетную книгу. Взносы от нескольких воспитанниц оставались неуплаченными. Здравый смысл, конечно, подсказывал, что в сложившейся ситуации вряд ли стоит ожидать предоплаты за следующий семестр от родителей Миранды или опекуна Марион Куэйд, однако она рассчитывала на чек от Леопольда с оплатой за множество дополнительных занятий – танцы, рисование, ежемесячные спектакли в Мельбурне, которые приносили колледжу большой доход. На аккуратно разлинованной странице выделялось и другое имя: Сара Уэйборн. Неуловимый опекун Сары не появлялся в кабинете директрисы уже несколько месяцев, а платил он всегда наличными. На данный момент не были оплачены дополнительные занятия Сары за целый семестр. У мистера Косгроува, всегда богато одетого и пахнущего одеколоном и сафьяном, не имелось оправданий для задержки.

Теперь один вид Сары, склонившейся над книгой в саду, вызывал у директрисы раздражение. Маленькое заостренное лицо будто символизировало безымянную болезнь, от которой в разной степени страдали все обитатели колледжа. Будь это лицо вялым и круглым, оно могло бы вызвать жалость вместо возмущения – ну откуда в таком бледном щуплом тельце настоящий стержень, откуда в ней сила воли, сравнимая с самой директрисой? Бывало, миссис Эпплъярд смотрела на склоненную голову Сары в классе (она порой спускалась с Олимпа, чтобы дать урок по Священному Писанию) и даже запиналась от нахлынувших эмоций. И все же несчастное дитя оставалось послушным, вежливым и старательным; только тайная боль в нелепо больших глазах выдавала ее.

Далеко за полночь миссис Эпплъярд встала, убрала учетную книгу обратно в ящик и поднялась наверх.

На следующее утро Сару Уэйборн позвали в кабинет директрисы в тот момент, когда она готовила рисовальные принадлежности к уроку миссис Валанж.

– Я вызвала тебя, Сара, по серьезному делу, которое мне придется тебе объяснить. Стой ровно и слушай меня очень внимательно.

– Хорошо, миссис Эпплъярд.

– Не знаю, известно ли тебе, что твой опекун не платит за твою учебу здесь уже несколько месяцев? Я писала ему по обычному банковскому адресу, но все мои письма вернулись как невостребованные.

– Вот как. – Выражение лица девочки не изменилось.

– Когда ты в последний раз получала письмо от мистера Косгроува? Подумай хорошенько.

– На Рождество, я отлично помню. Он спрашивал, смогу ли я остаться в школе на каникулы.

– Верно. Это вызвало большие неудобства.

– Правда? Интересно, почему он так долго не писал? Мне нужны книги и восковые карандаши.

– Карандаши? Кстати говоря, раз ты ничем не смогла помочь мне в этом неприятном деле, я буду вынуждена попросить миссис Валанж прекратить ваши уроки рисования – начиная с сегодняшнего утра. Не забывай, что все рисовальные принадлежности в твоем шкафчике являются собственность колледжа и их необходимо вернуть мисс Ламли. Это что у тебя, дырка в чулке? Лучше бы научилась штопать, а то все возишься с книгами и цветными карандашами.

Едва Сара подошла к двери, как ее позвали снова.

– Забыла сообщить: если я не получу никаких известий от твоего опекуна до Пасхи, мне придется принять другие меры по поводу твоего образования.

Впервые за весь разговор в выражении больших глаз девочки что-то мелькнуло.

– Какие меры?

– Это будет решено позже. Есть соответствующие учреждения.

– О, нет. Опять? Нет, только не это.

– Надо смотреть в лицо фактам, Сара. В конце концов, тебе тринадцать лет. Все, можешь идти.

Пока в кабинете происходила вышеизложенная беседа, миссис Валанж, выездная учительница из Мельбурна, садилась в экипаж у станции Вудэнд с помощью проворного Тома, за которого миниатюрная леди, нагруженная, как обычно, альбомом для рисования, зонтиком и вздутым саквояжем, цеплялась, будто утопающая. Содержимое саквояжа не менялось: для старших учениц – гипсовый слепок головы Цицерона, обернутый во фланелевую ночную рубашку, чтобы его похожий на клюв нос не откололся из-за тряски на мельбурнском поезде; для младших – гипсовая стопа, а также рулон рифленой бумаги и для себя – пара легких тапочек с шерстяными помпонами и фляжка коньяка. (Пристрастие к этому французскому напитку было практически единственной темой, по которой мнения миссис Валанж и миссис Эпплъярд сошлись бы, если бы они вообще завели такой разговор.)

– Ну что, Том, – начала болтливая и всегда дружелюбная учительница рисования, когда экипаж свернул на большую дорогу в тень эвкалиптов. – Как там твоя возлюбленная?

– По правде говоря, мэм, мы с Минни собираемся проработать только до Пасхи. Это местечко нам больше не по душе, если вы понимаете, о чем я.

– Еще как понимаю, Том! Ты не представляешь, какие ужасные вещи говорят обо всем этом люди в городе, хоть я и повторяю, что о случившемся лучше забыть.

– Тут вы правы, мэм, – согласился Том. – И все равно мы с Минни будем помнить о мисс Миранде и остальных бедняжках до конца наших дней.

Когда экипаж подъехал к воротам колледжа, пассажирка заметила на лужайке перед домом свою любимую ученицу, Сару Уэйборн, и помахала ей зонтиком.

– Доброе утро, Сара! Спасибо, Том, я сама донесу саквояж… Иди сюда, дитя мое, я привезла тебе из Мельбурна новый набор пастельных мелков. Боюсь, они не из дешевых, но можно записать на твой счет… Отчего такой печальный вид?

Миссис Валанж восприняла прискорбные новости с присущим ей пылом.

– Прекратить уроки рисования? Вздор! Учитывая, что только у тебя одной здесь имеется хоть капля таланта, я ничуть не стану беспокоиться об оплате. Сейчас пойду прямиком к миссис Эпплъярд и так ей и скажу – до урока еще десять минут.

Беседу, проходившую за закрытыми дверями кабинета, необязательно пересказывать в подробностях. В первый и последний раз эти две леди оказались лицом к лицу и говорили без каких-либо церемоний. После формального обмена вежливостями разразилась ссора: участливая миссис Валанж бросалась грубыми обвинениями, опасно размахивая зонтом, в то время как миссис Эпплъярд, утратившая привычное спокойствие, принимала все более пугающие размеры и наливалась краской. В итоге дверью кабинета громко хлопнули, и учительница рисования, одержавшая моральную победу, но проигравшая в профессиональном плане, теперь стояла в прихожей, тяжело дыша. Вызвали Тома, который вновь помог миссис Валанж, прижимающей к себе зонтик и чемодан с Цицероном, все еще замотанным в ночную рубашку, устроиться в экипаже и в последний раз отвез ее на станцию.

Ехали в непривычной тишине, было слышно лишь, как пассажирка что-то быстро пишет цветным мелком на клочке бумаги. Затем она дала Тому полкроны и конверт, адресованный Саре Уэйборн, который девочка должна была получить как можно скорее – и чтобы миссис Эпплъярд об этом не узнала. Том был только рад помочь. Он испытывал симпатию к миниатюрной миссис Валанж, как и к Саре, и намеревался передать девочке письмо на следующее утро, когда воспитанницы на полчаса соберутся в саду после завтрака. Однако директриса неожиданно отправила Тома с поручением, и мысль о конверте вылетела у него из головы.

Недели спустя, когда Том наткнулся на скомканный листок в дальнем углу ящика, и Минни прочитала послание вслух у свечи, оба они долго не могли уснуть. Хотя, как разумно заметила Минни, чего теперь было волноваться? В данных обстоятельствах вряд ли можно было винить Тома за то, что письмо не дошло до адресата. «Милое дитя, – написала миссис Валанж, – миссис Э. все мне рассказала – что за нелепая суета из-за пустяков! Сообщаю тебе, что если к страстной пятнице твой опекун за тобой не приедет, ты можешь приехать и пожить у меня в Восточном Мельбурне (адрес прилагаю), сколько понадобится. Просто дай мне знать, и я встречу тебя с поезда. Не беспокойся об уроках рисования и практикуйся в любую свободную минуту, как Леонардо да Винчи. С любовью, твой друг Генриетта Валанж».

Драматичная сцена ухода миссис Валанж из колледжа накалила страсти последних дней. Несмотря на раздражающие правила о поддержании тишины и запрет на беседы по двое и трое в отсутствие воспитательницы, перед наступлением темноты с помощью записок и других способов передачи новостей все узнали, что в кабинете произошла сцена, и что виновата во всем почему-то Сара. Девочке, как обычно, сказать было нечего.

– Ползает тут, как устрица, – заметила Эдит, которая никогда не была сильна в естествознании.

– Если нам не найдут молодого и симпатичного учителя, – заявила Бланш, – я брошу рисование. Надоело выковыривать мелки из-под ногтей!

Вдруг появилась Дора Ламли.

– Девочки, разве вы не слышали звонок к переодеванию? Бегом наверх! Каждая получит по замечанию за разговоры в коридоре.

Продолжая обход, через несколько минут мисс Ламли увидела Сару Уэйборн, свернувшуюся за дверцей винтовой лестницы, что вела к башне. Когда они вышли на лестничную площадку, освещенную подвесной лампой, дитя показалось ей оголодавшим бездомным котенком.

– В чем дело, Сара? Ты плохо себя чувствуешь?

– Я в порядке. Прошу вас, оставьте меня.

– Люди сидят на холодном каменном полу в темноте перед чаепитием, только если у них не все в порядке с головой, – добавила мисс Ламли.

– Я не хочу чай. Вообще ничего не хочу.

Воспитательница фыркнула.

– Везет! Вот бы я могла сказать такое.

«Жалкий хныкающий ребенок, ужасный дом…» С такими мыслями Дора Ламли решила тем же вечером написать брату и попросить его присмотреть для нее новую работу. «Только не в школе-пансионате, Рег – я больше не выдержу…» Она вздрогнула и едва удержалась от крика, когда в пустых комнатах внизу зазвенел звонок к чаю. Мыши, снующие по темной гостиной, тоже его услышали и попрятались под диванами и стульями.

– Ты слышала звонок, Сара? Нельзя идти вниз в таком виде. Если не хочешь есть, тогда ложись спать.

Это была та комната, которую Сара раньше делила с Мирандой, – самая желанная во всем доме, с высокими окнами с видом на сад и шторами в цветочек. Со дня пикника здесь ничего не изменилось – таковы были указания миссис Эпплъярд. Прекрасные платья Миранды еще висели ровными рядами в шкафу из кедрового дерева, от которого Сара неизменно отводила взгляд. Теннисная ракетка по-прежнему стояла у стены, как и в тот летний вечер, когда ее хозяйка вбежала в комнату после партии с Марион. Драгоценная фотография Миранды в овальной серебряной рамке на каминной полке, ящик стола, забитый полученными ею валентинками, туалетный столик с хрустальной вазой, куда она всегда ставила цветок для Миранды… Часто Сара притворялась, что спит, а сама наблюдала за тем, как Миранда расчесывает свои блестящие волосы в свете свечи.

– Сара, чего не спишь, хитрый ты котенок? – спрашивала она, улыбаясь черному озеру зеркала. Иногда Миранда пела – особым приглушенным голосом, известным только Саре, – пела странные песенки о своей семье: о любимой лошади, о какаду ее брата. – Однажды, Сара, ты поедешь со мной до станции и сама увидишь мою милую чудаковатую семейку. Хочешь, котенок?

Ах, Миранда, Миранда… где же ты, дорогая Миранда?

Наконец на недремлющий молчаливый дом спустилась ночь. В южном крыле Том и Минни, заключив друг друга в объятия, бесконечно бормотали о любви. Миссис Эпплъярд накручивала волосы. Дора Ламли сосала мятные леденцы и возбужденно писала брату. Новозеландские сестры устроились в одной кровати и лежали в напряженном ожидании страшного землетрясения. Свет одинокой свечи горел в комнате Мадемуазель, но даже крепкая доза трагедий Жана Расина не оказала усыпляющего действия.

Сара тоже не спала, а лишь всматривалась в пугающую темноту.

Опоссумы выскочили на шиферную крышу, залитую тусклым лунным светом. Ворча и повизгивая, они неприлично носились вокруг широкого основания башни, темной на фоне меркнущего неба.

Глава 10

Читатель, смотрящий с высоты птичьего полета на события, произошедшие после пикника, заметит, что неким образом они затронули и второстепенных персонажей. Миссис Валанж, Рег Ламли, месье Луи Монпелье, Минни и Том – их образ жизни был нарушен, в некоторых случаях довольно резко. Повлияло случившееся и на бесчисленных существ поменьше – пауков, мышей, жуков, которые бросились бежать, копать норы и в ужасе покидать насиженные места, прямо как люди, только в более скромном масштабе. В колледже Эпплъярд эта сеть событий начала формироваться внезапно, с того момента, как первые лучи солнца тем утром зажгли георгины, а рано проснувшиеся обитатели школы принялись обмениваться валентинками и подарками. Настало уже тринадцатое марта, пятница, а сеть продолжала плестись, становясь все шире и прочнее. Дотянулась она и до нижних склонов горы Маседон, а оттуда до верхних, где жители Лейк-Вью, не подозревающие о том, какое место им предназначено в общей картине радости и печали, света и тени, как обычно занимались личными делами, неосознанно вплетая нити своей жизни в замысловатую ткань событий.

Оба пострадавших теперь быстро выздоравливали. Майк завтракал беконом с яйцами, а что касается Ирмы, доктор Маккензи счел ее состояние достаточно стабильным для краткого допроса констеблем Бамфером. Полицейского осведомили о том, что девочка ничего не помнит о случившемся на Скале – и вряд ли когда-либо вспомнит, по мнению самого Маккензи и еще двух выдающихся специалистов из Сиднея и Мельбурна. Часть чувствительного механизма мозга оказалась безвозвратно повреждена.

– Как часы, понимаете? – объяснял доктор. – Часы, которые остановились под влиянием необычных обстоятельств и дальше не идут. У меня такие раньше были. Доходили до трех часов дня – и все…

Бамфер, тем не менее, собирался навестить Ирму в доме садовника и попытать удачи.

Беседа началась в десять утра; чисто выбритый полицейский устроился с карандашом и блокнотом на стуле у кровати. К полудню он уже откинулся на спинку стула и пил чай, благодаря девушку за бесполезные два часа, которые ничего ему толком не дали. По крайней мере, ничего в рабочем плане, хотя получать то и дело грустную улыбку от такой юной и красивой особы было приятно.

– Ну, мисс Леопольд, я пойду, но если вы все же что-то вспомните, дайте мне знать, и я примчусь в два счета. – Бамфер поднялся, с неохотой скрепил резинкой блокнот с пустыми страницами, оседлал своего высокого серого коня и медленно направился на ожидавший его в час дня обед. Констебль пребывал в расстроенных чувствах, с которыми не помог справиться даже любимый сливовый пирог.

В следующую субботу сарафанное радио Маседона поведало о прибытии еще одного посетителя в дом садовника: это была прекрасная, точно с картинки, леди в сиреневых шелках, а привез ее в экипаже, запряженном парой лошадей, иностранный джентльмен с черными усами, который спросил дорогу к Лейк-Вью в лавке Манассы. Все на горе знали, что за героиней «таинственного исчезновения», спасенной с Висячей скалы племянником полковника Фитцхуберта, молодым симпатичным юношей из Англии, ухаживает миссис Катлер. Последний поворот событий в этом деле был настолько пикантен, что в деревне Верхний Маседон только и занимались тем, что сплетничали и строили догадки. Говорили, что племянник выбил себе передние зубы, забираясь на шестидесятифутовый обрыв. Что он безумно влюблен в эту девушку. Что прелестная юная наследница послала в Мельбурн за двумя десятками шифоновых ночных рубашек, и что она лежит в постели с тремя нитками жемчуга на шее.

Вообще-то громадный сафьяновый чемодан наследницы по-прежнему нераспакованным стоял в передней миссис Катлер. «И кто, кроме этой малышки, – с нежностью подумала Мадемуазель, – мог бы выглядеть так красиво, так элегантно в выцветшем японском кимоно?» Сквозь жалюзи в маленькую комнатушку с белеными стенами проникала рябь зеленоватого света из сада. Подсвечивал он и огромную двуспальную кровать с лоскутным одеялом, будто качавшуюся на волнах в прибойной пещере. После бурного приветствия дамы немного поплакали, сомкнув друг друга в объятиях, и отдались молчаливой роскоши объединяющего их горя. Так много хотелось сказать, так мало было сказано. Мрачная тень Висячей скалы давила на их сердца почти ощутимым весом. Мадемуазель первой вернулась к реальности безмятежного летнего дня, к мирному состоянию сада за окном и подняла жалюзи, которые издали обнадеживающий щелчок. Плакучий вяз шелестел от болтовни голубей.

– Дай посмотреть на тебя, chérie. – Изнуренное личико в окружении кудряшек, подвязанных ярко-красной лентой, было почти таким же белым, как ситцевые подушки миссис Катлер. – Чересчур бледная, но такая красивая! Помнишь, как я ругала тебя за натирание губ лепестками герани?.. Кстати, у меня чудесные новости! – Старинное французское кольцо на вытянутой руке Дианы замерцало миллионом радуг, и на щеке Ирмы от улыбки появилась ямочка.

– Дорогая Мадемуазель! Я так рада! Ваш Луи – замечательный мужчина!

– Tiens![15] Уже разгадала мой секрет?

– Нет, милая Диана, я просто знала. Миранда любила говорить, что я догадываюсь головой, а знаю сердцем.

– Ах, Миранда, – вздохнула учительница. – Такая мудрая в свои восемнадцать…

Они опять замолчали, мысленно представив Миранду с ее блестящими волосами, парящую над газоном. Пришла миссис Катлер, которой сразу понравилась изящная французская леди, и принесла клубнику со сливками.

– Дорогая миссис Катлер! Что бы я без нее делала! Фитцхуберты так добры ко мне!

– А симпатичный племянник? – поинтересовалась Мадемуазель. – Он тоже к тебе добр? Такой профиль на снимках в газетах!

Ирма ничего не могла сказать о племяннике, который, как говорили, был еще слишком слаб, чтобы покидать свою комнату.

– Вы забываете, Диана, что я видела Майкла Фитцхуберта лишь единожды и то вдалеке – в день пикника.

– Женщины умеют в мгновенье ока различить то, что им нужно, – заметила Мадемуазель. – Послушай, когда я впервые увидела затылок Луи, то сказала себе: «Диана, это определенно твой мужчина».

Именно в тот момент Майк отдыхал на лежаке на газоне, накрыв длинные ноги тетушкиным пледом. Озеро за покатой лужайкой, усеянное открытыми чашечками лилий, отражало дневной свет, будто натертая до блеска оловянная посуда. Оттуда доносились громкие крики Альберта и мистера Катлера, направлявших плоскодонку через кувшинки в поисках спутавшихся водных сорняков. В светлом голубом небе, которое у Майка всегда будет ассоциироваться с летом в Маседоне, плыли пушистые белые облака на фоне темных вершин соснового бора. Впервые с тех пор, как он слег в постель, Майк почувствовал, что окружающая обстановка ему приятна.

– Вот ты где, Майкл! Наконец-то вышел на свежий воздух! – На веранде появилась миссис Фитцхуберт с зонтиком, подушками и вышивкой наперевес. – Завтра для поднятия настроения к тебе прибудет гостья. Помнишь мисс Энжелу Спрэк из Губернаторского дома?

Племянника, однако, ничуть не заинтересовала личная встреча с этой Спрэк, чьи ноги-кегли и бело-розовое лицо напоминали ему жеманный портрет кисти Рейнольдса, что висел в столовой Хэддингем-Холла.

– Не понимаю, почему ты так придирчив к бедной Энжеле.

– Она здесь ни при чем, просто я нахожу ее… э-э, чересчур англичанкой.

– Что за чушь? – спросил полковник, вышедший из-за кустов со спаниелями. – Как, черт возьми, можно быть чересчур англичанином?

Майкл понял, что не в силах продолжать спор на таком высоком уровне, и морально подготовился к визиту семьи из Губернаторского дома на следующий день. Спрэк выглядела именно так, как он и ожидал – таких девушек неизменно подбирала ему мать для вальса на балах.

– Проклятье, Энжи, – жаловался майор по дороге в вице-королевском экипаже, – ну что ты за дурында! Разве не понимаешь, что этот молодой человек – один из лучших женихов во всей Англии? Прекрасный старинный род, титул… куча денег.

– Что я могу поделать, если ему даже разговаривать со мной не интересно? – шмыгала носом расстроенная девушка. – Сам видел, как все прошло. Я ничуть ему не нравлюсь.

– Что за упрямица! Совсем не соображаешь?.. Юная прелестница из дома садовника наверняка постарается очаровать достопочтенного Майкла, хотя и сама скоро будет богата.

Занятый планами сходить перед ужином к озеру, Майкл помог отвратительным ногам-кеглям забраться в экипаж. Семья Спрэк, как и все надоедливые гости, засиделась так долго, что небо уже затягивало закатными облаками, а спокойное озеро блестело в угасающих лучах. Едва молодой человек повернулся спиной к удаляющейся повозке и неуверенным еще шагом пошел через газон, как вдруг услышал плеск со стороны водоема – девушка в белом платье стояла под дубом у огромного ковша, в котором купались птицы. Он не видел ее лица, однако сразу узнал по наклону головы и побежал к ней в ужасе, что она исчезнет прежде, чем он доберется до нее, как постоянно случалось в его беспокойных снах. Майк уже почти коснулся муслиновых юбок, когда те превратились в подрагивающие крылья белого лебедя. Молодой человек опустился на траву неподалеку, а лебедь взмыл почти вертикально вверх над ковшом, разбрызгивая переливающиеся капли над ивами на другом берегу озера.

С каждым днем Майк все крепче стоял на ногах.

– Я считаю, – сказала его тетя, – что тебе надлежит нанести визит вежливости мисс Леопольд. В конце концов, Майкл, ты ведь спас ей жизнь. Это лишь вопрос хороших манер.

– Да и девчушка чертовски хороша! – поддержал полковник. – Я бы в твоем возрасте уже давно постучался бы в ее дверь с бутылкой шампанского и цветами, мой мальчик!

Майк понимал, что они правы. Вскоре Альберта отправили к гостье с запиской, в которой предлагалось назначить встречу на завтрашний день, на что мисс Леопольд ответила крупным размашистым почерком, что будет рада увидеть Майкла за чаепитием. Написала она это на лучшей почтовой бумаге розового цвета.

Принять взвешенное и разумное решение вечером – это одно, а вот исполнить его на следующий день – совсем другое. Майкл шел к дому садовника, волоча ноги. О чем он, черт возьми, будет говорить с незнакомкой?

Миссис Катлер с сияющей улыбкой встретила его на крыльце.

– Я отправила мисс Ирму в сад, чтобы бедняжка немного подышала свежим воздухом.

В небольшой решетчатой беседке, увитой зеленью, был накрыт чайный столик с вязаной скатертью. Посетителя ждал шезлонг с красной бархатной подушкой в форме сердца. «Бедняжка» сидела в пене из муслина, кружева и красных лент под сенью темно-красных вьющихся роз, что напомнило юноше о валентинках от его сестер.

Хотя Майк не раз слышал, что Ирму Леопольд называли «писаной красавицей», он оказался не готов к настоящей изысканности этого милого серьезного лица. Она выглядела моложе, чем он ожидал, почти ребенком, – пока не улыбнулась ему и не протянула с легким взрослым изяществом руку, украшенную восхитительным изумрудным браслетом.

– Как мило, что вы наконец-то навестили меня! Надеюсь, вы не против выпить чаю здесь, в саду? А вам нравятся глазированные каштаны, в смысле настоящие французские? Я вот их обожаю. Шезлонги обычно неустойчивы, но миссис Катлер уверяет, что с этим все в порядке. – Радуясь тому, что ему не приходится принимать активное участие в беседе (по его скромному опыту, писаные красавицы оказывались пугающе глупы), Майк опустился на продавленный лежак и честно ответил, что нет ничего лучше, чем выпить чаю в саду. Это напоминало ему о доме. Ирма снова улыбнулась, и на этот раз Майк заметил ямочку, о которой вскоре всем станет известно. – Папа у меня замечательный, но есть на свежем воздухе отказывается. Говорит, это варварство.

– Мой тоже. – Майкл улыбнулся в ответ, сел поудобнее и без спроса взял себе глазированный каштан. – Зато сестры любят пикники… О боже, как бестактно, что я за идиот… не собирался говорить ни о каких пикниках, будь они неладны.

– Прошу, не надо расстраиваться. Тот страшный день все равно не идет у меня из головы… что говори о нем, что молчи.

– И у меня, – тихо отозвался Майк, и между ними словно выросла Висячая скала во всей ее мрачной красе.

– Вообще-то, я даже рада, – наконец сказала Ирма, – что вы упомянули пикник. Теперь мне проще будет поблагодарить вас за то, что вы сделали на Скале…

– Пустяки, – пробормотал юноша, опустив взгляд на свои безупречные английские сапоги. – Благодарить надо моего друга Альберта.

– Майкл, доктор Маккензи не разрешает мне читать газеты, и я даже не знаю, кто такой этот Альберт.

Майкл пустился в рассказ о спасении Ирмы, в котором Альберт выступил героем и организатором всей затеи.

– Извозчик моего дяди. Отличный парень! – закончил он свое повествование.

– Когда я смогу с ним повидаться? Он, наверное, считает меня чудовищно неблагодарной.

Майкл рассмеялся.

– Только не Альберт. – Его друг был таким скромным, таким храбрым, таким умным… – Но вы все равно должны с ним познакомиться…

Ирма не отрывала взгляда от покрасневшего лица юноши, сидевшего напротив, который страстно расхваливал своего приятеля. Ей уже поднадоело слушать о неизвестном Альберт, и тут появилась миссис Катлер с чаем, и шоколадный торт стал новой темой беседы.

– Когда мне было шесть лет, – поведал Майкл, – я в один присест съел торт, который испекли на день рождения моей младшей сестры.

– Слышали, миссис Катлер? Отрежьте-ка мне скорее кусочек, пока мистер Майкл все не проглотил. – И наконец молодые люди хорошенько посмеялись.

Вырвавшись тем вечером из-за стола после ужина, Майкл взял керосиновый фонарь и две бутылки холодного пива и пошел в конюшню. Извозчик лежал в кровати нагишом, читая советы по ставкам на скачки в журнале «Хоклет». Подрагивающий свет свечи рябью падал на мощную грудь Альберта, покрытую жесткими черными волосами. Драконы и русалки извивались с каждым движением мускулистой руки, показавшей на сломанное кресло-качалку у крошечного окна.

– Здесь чертовски жарко даже после заката, но я уже привык. Снимай жакет. Вон там на полке пара кружек. – Кружки тут же были наполнены и превратились в бассейн для разнообразных насекомых, сбежавшихся на яркий свет. – Как хорошо, что ты снова на ногах, Майк. – Повисла старая добрая тишина, которую теперь нарушил Альберт: – Я сегодня видел тебя на лужайке с мисс этой, как ее там?

– Боже! Чуть не забыл! Она попросила завтра покатать ее на плоскодонке.

– Тогда я привяжу лодку перед сараем и оставлю жердь на столе. Будь осторожен с корнями лилий на мелкой стороне.

– Конечно, я же не хочу, чтобы бедняжка свалилась в грязь.

Альберт ухмыльнулся.

– А будь на ее месте мисс Бутылочные ноги, ей бы не помешало окунуться. Эти тихони, Майк, с ними хуже всего… – Он подмигнул и глотнул пива.

– Кстати, – смеясь, добавил Майк, – Ирма Леопольд очень хочет с тобой встретиться.

– Вот как? Черт, холодное пиво сейчас – самое то.

– Она понятия не имела, кто нашел ее на Скале, пока я не рассказал. Может, придешь к лодочному сараю завтра днем?

– Еще чего! – Сделав еще один глоток, Альберт стал насвистывать песню «Две маленькие девочки в синем».

Едва он остановился, чтобы перевести дыхание, как Майк вставил:

– Когда у тебя получится? – Альберт сменил тональность и начал свистеть мелодию с самого начала, добавляя собственные раздражающие выкрутасы. Устав, он замолчал, и тут Майк повторил вопрос: – Ну? В какой день?

– Ни в какой. Уж в этом можешь на меня положиться.

– И что я, черт побери, должен ей сказать?

– Дело твое. – Альберт опять засвистел, а Майк, рассердившись, оставил пиво недопитым и ушел.

На следующий день Ирма ждала Майка на скамейке в лодочном сарае, когда вдруг услышала скрип колес по гравию и, подняв голову, заметила широкоплечего парня в линялой голубой рубахе, что вез тачку по тропинке, окаймляющей озеро. Двигался он так быстро, что когда она встала и позвала его из сарая, молодой человек уже скрылся за кустарниками и, похоже, не слышал окликов. Ирма крикнула еще раз – достаточно громко, чтобы он замер, обернулся и пошел обратно. Наконец парень оказался прямо перед ней, и она могла рассмотреть его простое широкое лицо с красно-коричневой кожей под копной взъерошенных волос. Взгляд глубоко посаженных глаз казался сосредоточенным на каком-то невидимом предмете над ее головой.

– Вы звали меня, мисс?

– Я кричала тебе, Альберт! Ты ведь Альберт Кранделл?

– Да, это я, – ответил он, не глядя на Ирму.

– Тебе известно, кто я такая, верно?

– Да. Очень даже известно. Вам что-то нужно? – Обгоревшие на солнце руки держали тачку за рукоятки, синие русалки извивались, готовые сорваться с места.

– Просто хотела поблагодарить за спасение.

– А, это…

– Может, пожмем друг другу руки?

Странный парнишка отпрыгнул назад, будто необъезженный жеребенок, затем неохотно опустил поднятые к небу глаза.

– Честно говоря, я и думать забыл об этом, как только док и юный Джим положили вас на носилки. – Он скорее походил на человека, протянувшего ей потерянный зонтик или посылку, чем на спасителя.

– Ты бы слышал, что рассказывает о случившемся мистер Майкл!

На красно-коричневом лице появилось подобие улыбки.

– Вот он-то у нас отличный парень!

– Именно это он говорит о тебе, Альберт.

– Правда? Ни черта себе. Извините, мисс, вырвалось – нечасто приходится болтать с важными леди вроде вас. Ну, мне пора бы дальше работать. До свидания. – Резкое движение запястий привело русалок в действие. Извозчик ушел, а Ирма почувствовала себя совершенно отвергнутой.

Для миллионов людей некоторые из бесконечных мгновений на земле не поддаются стандартному измерению, они кажутся моментом вечности, никак не связанным с календарем или бьющими часами. В памяти Альберта Кранделла короткий разговор у озера будет растягиваться всю его довольно долгую жизнь и впоследствии заполнит целый летний день. Что Ирма сказала и как он ответил – это было не так уж важно. Более того, один только взгляд на ослепительное существо, в чьи блестящие черные глаза он так упорно отказывался смотреть, практически лишил Альберта дара речи. Теперь, десять минут спустя, в уединении среди сырости и кустарников молодой человек опустился на пустую тачку и вытер пот с рук и лица. У Альберта имелось достаточно времени, чтобы восстановить душевное и физическое равновесие, ведь он был совершенно уверен в том, что больше никогда не заговорит с Ирмой Леопольд.

Едва Альберт скрылся в прогале из лавровых кустов, как Майк, с точностью трех деревянных фигурок на швейцарских часах, вышел из дома, а Ирма (среди фигурок всегда есть девушка) появилась у входа в лодочный сарай.

– Наконец-то я познакомилась с твоим Альбертом.

Майк искренне просиял, как это всегда бывало при упоминании его друга.

– Ну? Разве я был не прав?

Милый Майкл!.. Удивляясь тому, что неуклюжий парень с красным лицом вызывает у него такое восхищение, Ирма ступила в ожидавшую лодку.

Погода по-прежнему стояла теплая и солнечная, ежедневно по безмятежному озеру совершались прогулки под звон горного ручейка. Фитцхуберты лежали на вытянутых плетеных креслах в окружении зеленых изгородей и наблюдали за исходом сезона. Этим летом воздух в Лейк-Вью был на удивление неподвижен. Слышалось жужжание пчел над клумбой желтофиолей под окном гостиной, то и дело с озера доносился тихий смех Ирмы. За дубами и каштанами по крутой дороге коричневого цвета скрипели экипажи Хасси, пугая голубей на газоне. Белый павлин спал, два спаниеля тоже дремали в тени.

Вместе Ирма и Майкл исследовали каждый уголок: розарий полковника, огород, осевшую площадку для крокета, извилистые аллеи, ведущие к восхитительным маленьким беседкам с чугунными садовыми креслами с орнаментами в виде папоротника, которые идеально подходили для детских настольных игр. Миссис Фитцхуберт, замечая их на мостике держащимися за руки, вздыхала:

– Как счастливы! Как молоды! – А потом спрашивала у мужа: – И о чем они только говорят целыми днями?

Иногда Ирма болтала лишь ради того, чтобы запустить слова в чистый воздух, как дети запускают воздушного змея. Майку не требовалось отвечать или даже слушать, лишь бы он был рядом, и локон густых волос падал на глаз, когда он наклонялся через поручень, чтобы кидать гальку в разинутую пасть каменной лягушки.

Ближе к вечеру накрытое косыми тенями озеро остыло, несколько листочков желтели среди тростника.

– Дорогой Майк, даже не хочется думать о том, что лето почти закончилось, и мы больше не поплаваем.

– Оно и к лучшему. – Ловко направляя плоскодонку через кувшинки, Майк ухмыльнулся. – Вообще-то, плавать на этой старинной лодке небезопасно.

– Ох!.. Тогда водным прогулкам точно конец!

– Что ж, было здорово.

– Миранда любила говорить, что все начинается и завершается в одном и том же месте, в одно и то же время…

Майк, наверное, слишком сильно навалился на жердь, и лодка неуклюже наклонилась вперед, под прогнившими досками забулькала вода.

– Извини, я тебя не забрызгал? Чертовы корни лилий…

Кувшинки закрылись и спрятались. Белый лебедь изящно выплыл из камыша. Молодые люди постояли немного, глядя, как он летит над водой и скрывается среди ивовых зарослей. Именно таким Ирма запомнит Майкла Фитцхуберта наиболее отчетливо. Внезапно он будет являться ей в Булонском лесу или под деревьями в Гайд-парке: локон светлых волос свешивается на один глаз, взгляд следит за полетом лебедя.

Той ночью горный туман спустился из соснового леса и не рассеивался до позднего утра. Озера не было видно из окна дома садовника, и мистер Катлер занялся теплицами, предсказывая ранний приход зимы. В лавке Манассы некоторые покупатели утренних газет еще спрашивали, не слышно ли чего новенького про таинственное исчезновение в колледже, но их интерес понемногу слабел. Ничего нового не было – по крайней мере, ничего того, что причислялось к новостям на веранде Манассы. Большинство местных признали, что история со Скалой окончена, и пора обо всем позабыть.

Последняя прогулка по озеру, последнее легкое прикосновение ладони… Невидимая, неощутимая сеть мрачных событий пикника продолжала шириться.

Глава 11

За завтраком миссис Фитцхуберт глянула на укрытый туманом сад и решила дать горничным указания о том, что пора снимать ситцевые шторы – скоро их ждут бархат и кружево в Тураке.

– Окорок явно переварен, – сказал полковник. – Черт, куда подевался Майк?

– Он попросил принести кофе в его комнату. Ты должен признать, что эти двое идеально подходят друг другу.

– Еще и неровно порезана на голени!.. Ты о ком?

– О Майкле и Ирме Леопольд, конечно же.

– И для чего они идеально подходят? Для дальнейшего размножения?

– Хватит пошлостей. Я видела их вчера у озера… У тебя что, совсем нет сердца?

– Да какое, черт возьми, отношение мое сердце имеет к переваренному окороку?

– Надоел со своим окороком! Я пытаюсь сказать, что наша маленькая наследница сегодня придет на обед, а ты все никак не поймешь.

Для Фитцхубертов своевременное появление вкусных блюд на громадных подносах в столовой было священным ритуалом, вносящим четкость и регулярность в их праздные и в остальном бесформенные дни. Одновременно с ударом индийского гонга, в который била горничная в прихожей, нечто вроде гастрономического хронометра в желудке Фитцхубертов тоже внутренне объявляло время.

– Я немного подремлю после обеда, дорогая… А чай выпьем на террасе в четверть пятого… Скажи Альберту, пусть подготовит экипаж к пяти.

Обед в Лейк-Вью начался ровно в час дня. Предупрежденная о том, что опоздание гостя считается смертным грехом, Ирма разгладила ярко-красный пояс, стоя на крыльце, и глянула на свои миниатюрные часики с бриллиантами. Туман наконец-то рассеялся до душного желтого света, в котором фасад виллы, увитый диким виноградом, казался удивительно нереальным. Майка не было видно, и девушка решила войти через боковую террасу. На звонок из темного коридора, облицованного плиткой, появилась горничная. Печальная голова лося на стене возвышалась над стопками шляп, шапочек, жакетов, теннисных ракеток, зонтов, защитных вуалей от мух, солнцезащитных тропических шлемов и тростей. В гостиной, выходящей окнами на озеро, сам воздух полнился ароматами роз сорта «ля франс», расставленных по серебряным вазам. Миссис Фитцхуберт встала с маленького розового диванчика, украшенного атласными подушками в тон, чтобы поприветствовать гостью.

– Мужчины сейчас придут. А вот и мой супруг, идет из сада прямо в грязных, заляпанных глиной сапогах.

Ирма, повидавшая закат на горе Маттерхорн и любовавшаяся лунным светом у Тадж-Махала, искренне воскликнула, что не видела сада милее, чем у полковника Фитцхуберта.

– Хороший ковер очень трудно очистить от глины, – продолжала миссис Фитцхуберт. – Попомнишь мои слова, дорогая, когда и у тебя будет такой.

Девушка определенно была красавицей и прекрасно выглядела в обманчивом простом на вид платье и соломенной шляпке с красными лентами, наверное, прямиком из Парижа.

– У моей мамы было двое, первый – француз.

– Обюссон?[16] – поинтересовалась миссис Фитцхуберт.

О боже! Скорей бы пришел Майк!

– Я имела в виду мужей, а не ковры…

Миссис Фитцхуберт даже не улыбнулась.

– В Индии полковник рассказывал мне, что качественный ковер – лучшее вложение денег после бриллиантов.

– Мама всегда говорит, что можно судить о вкусе мужчины по тому, как он выбирает украшения. Папа у меня отлично разбирается в изумрудах.

– Неужели?

Больше сказать было нечего, и обе выжидающе посмотрели на дверь. Вошел полковник в сопровождении двух стареньких распустивших слюни спаниелей.

– Сидеть! Сидеть! Нельзя лизать руки этой юной леди! Ха-ха! Любите собак, мисс Леопольд? Племянник говорит мне, что эти зверюги чересчур разжирели… Кстати, где же Майкл?

Миссис Фитцхуберт возвела глаза к потолку, словно ее племянник мог скрываться среди ламбрекенов или свисать головой вниз с люстры.

– Он прекрасно знает, что мы обедаем в час.

– Вчера вечером парень упоминал что-то насчет прогулки к Сосновому лесу, но этим не оправдать опоздание в первый же приход мисс Леопольд на обед. – Полковник перевел скучающий взгляд голубых глаз на гостью и сразу заметил изумруды на ее тонком запястье. – Придется вам пока посидеть с двумя старичками – боюсь, других гостей не предвидится. В индийском клубе «Калькутта» считалось, что идеальное количество человек для небольшого обеда – восемь.

– К счастью, мы обойдемся без мерзких индийских кур, – сказала его жена. – Вчера майор Спрэк любезно прислал нам горной форели из Губернаторского дома.

Полковник глянул на часы.

– Не станем ждать этого негодника, иначе рыба испортится. Вы любите форель на гриле, мисс Леопольд?

Ирма учтиво похвалила форель и даже знала, какие к ней идут соусы. Полковник подумал, что этому чертову идиоту Майку очень повезет, если он сумеет заполучить маленькую наследницу. Проклятье, и где его носит?

Совместного восхищения тонким вкусом форели вряд ли могло хватить для поддержания беседы во время неспешного обеда на троих. Приборы для Майкла убрали. Мусс из языка сопровождало неловкое молчание, несмотря на монологи хозяина о выращивании роз и вопиющем неуважении буров, голландских поселенцев в Южной Африке, к Ее Величеству королеве. Леди с крайним оживлением бросились обсуждать королевскую семью, консервирование фруктов (скучнейший из женских секретов для Ирмы) и, как последнюю надежду, музыку. Младшая сестра миссис Фитцхуберт играла на фортепиано, Ирма – на гитаре, «с цветными лентами и изумительными цыганскими песнями». Как только подали кофе, хозяин закурил сигару и оставил дам в безвыходном положении на розовом диванчике у резного индийского стола. За высокими окнами виднелось озеро, угрюмое под мрачным небом. В гостиной стало слишком душно, сморщенное лицо миссис Фитцхуберт то появлялось, то исчезало в розовом воздухе, прямо как голова Чеширского кота из «Алисы в Стране чудес». Почему, ну почему же Майк не пришел на обед? Теперь миссис Фитцхуберт спрашивала, хорошо ли готовит миссис Катлер.

– О, дорогая миссис Катлер готовит просто божественно! Я взяла у нее рецепт чудесного шоколадного торта.

– Помню, как меня в школе-интернате учили делать майонез – каплю за каплей деревянной ложкой…

Ирма вернулась мыслями из соснового леса, где Майк бестелесно бродил сквозь туман. Гостиная плыла перед глазами.

Часы на каминной полке наконец-то пробили подходящий час для прощания, и Ирма встала с дивана.

– Выглядите немного уставшей, – сказала тетушка Майка. – Вам нужно пить побольше молока. – Для своих семнадцати лет девушка держалась прекрасно и имела замечательные манеры. Майклу было ровно двадцать. Миссис Фитцхуберт проводила гостью до двери в холле, выражая тем самым свое одобрение, и по причинам слишком сложным, чтобы упоминать их здесь, надеялась, что Ирма навестит их в Тураке. – Не знаю, говорил ли наш племянник о том, что мы собираемся дать бал в его честь после Пасхи. Бедняга, он почти никого не знает среди своих ровесников в Австралии!

После удушающей гостиной влажный, полный сосновых ароматов воздух сада казался блаженно прохладным. От внезапного порыва ветра затрепетал дикий виноград, багровые листья полетели по гравию перед домом, наклонились головки чопорных роз на круглой клумбе. Над озером эхом пронесся отдаленный бой часов на конюшне. От туманной прозрачности утра не осталось и следа. Мутное небо заволокло темно-оранжевыми облаками; сосновый лес черной короной окружил горный хребет. По другую сторону леса, далеко внизу, лежали невидимые равнины, вечно залитые медовым светом, и среди них возвышалась мрачная сущность Висячей скалы. Доктор Маккензи был прав: «Не думай о ней, милое дитя. Скала – это кошмар, а кошмары должны оставаться в прошлом». Верно, старайся последовать совету старика и сосредоточиться на настоящем – здесь, в прекрасном Лейк-Вью, где белый павлин гордо демонстрирует свой хвост на газоне, и упитанные серые голуби ходят вразвалочку на розовых лапках, где снова бьют часы на конюшне, и пчелы летят обратно домой в тускнеющем свете. Первые капли дождя упали на соломенную шляпку. Из домика вышла миссис Катлер с зонтом.

– Мистер Майкл полагает, что надвигается гроза. Ноги у меня и правда жутко разболелись.

– Майкл? Вы его видели?

– Пару минут назад. Он оставил вам письмо, мисс. Какие прекрасные у него манеры… Ох, ваша чудесная шляпка! – Головной убор сбросили на блестящий линолеум.

– Не важно, я все равно ее больше не надену. Письмо, пожалуйста. – Дверь лучшей спальни закрылась, разочаровав миссис Катлер, весь день ждавшую возможности поболтать с гостьей. Шляпа же была подобрана, ленты аккуратно разглажены, и многие годы искренне верующая миссис Катлер появлялась в ней в церкви.

Жалюзи в комнате Ирмы были опущены, чтобы защитить от жары. Едва она открыла окно, собираясь прочитать письмо Майка, как небо прорезала молния. Ни один листок не шевельнулся на плакучем вязе, освещенном вспышкой голубоватого света. Вдруг из ниоткуда поднялся мощный ветер, удивительно теплый, и тогда вяз затрепетал, а шторы пошли волнами. Под барабанную дробь грома разразилась буря, сытые облака взорвались сильнейшим на памяти жителей Маседона дождем, который за считанные минуты смыл гравий с дорог для экипажей и переполнил горные ручьи. В Лейк-Вью грязная вода с головой накрыла каменную лягушку, сидящую в прудике. На озере плоскодонка сорвалась с привязи и гарцевала среди кувшинок. Едва не утопающие в ливне птицы падали с раскачивающихся деревьев на землю; мертвый голубь неподвижной игрушкой проплыл под окном. Наконец ветер и дождь утратили изначальную ярость, и вышло бледное солнце, осветив размокшие газоны и опустошенные клумбы, будто театральную сцену. Все закончилось. Ирма, замершая у окна, открыла плотный квадратный конверт.

По формальному обращению и строго бесстрастному тону письмо можно было принять за приглашение или счет, если бы не странновато-детский почерк с аккуратными петельками, как в прописях, и вкраплением резких вертикальных черточек, мучительно отработанных во время краткого знакомства с классикой в Кембридже. Несмотря на учебу в университете, одна мысль о том, чтобы взять ручку, вызывала у Майка головокружение, и он забывал, что вообще хочет сказать. Ирма же, обладавшая природной грамотностью и свободой в пунктуации от восклицательного знака до импульсивного тире, выражала себя даже в самых коротких записках. Послание начиналось с извинений за то, что Майк задержался с утра в лесу и посмотрел на часы лишь в тот момент, когда являться к обеду из рыбы уже было слишком поздно («зато тебе больше досталось»). С нарастающим раздражением девушка перевернула страницу.

Этим утром я получил письмо из дома с просьбой немедленно встретиться с нашим банкиром. Та еще скука, но что поделать. Я по горло занят сборами и буду вынужден уехать завтра с первым же поездом. Задолго до того, как ты проснешься! Так как Лейк-Вью через несколько дней закроется на зиму, я решил не возвращаться сюда, а значит, боюсь, не смогу увидеться с тобой и попрощаться. Ужасное невезение; впрочем, надеюсь, ты поймешь. В общем, если больше не свидимся в Австралии, хочу поблагодарить за то, что была так добра ко мне, дорогая Ирма. Последние несколько недель без тебя оказались бы невыносимы.

С любовью, Майк.

P. S. Забыл сказать, что намерен побольше разузнать об Австралии и начну с Северного Квинсленда. Тебе знаком этот регион?

Написанное человеком, с трудом излагавшим свои мысли на бумаге, письмо довольно хорошо передавало суть послания.

Хотя мы, следуя хронике событий, по необходимости рассматриваем действия, совершаемые при свете дня, опыт показывает, что человеческий дух забредает дальше всего в ночные часы между полуночью и рассветом. Эти темные плодотворные часы редко берут в расчет, однако именно они порождают мир и войны, любовь и ненависть, коронацию или свержение с престола. Например, что замышляет мартовской ночью тысяча девятисотого года пухленькая императрица Индии, лежа в постели во фланелевой ночной рубашке в замке Балморал[17], от чего ее упрямые губы расплываются в улыбке? Кто знает?

Так же в неподвижной тишине страдают и мечтают таинственные герои, упоминаемые на страницах нашей истории. В спальне миссис Эпплъярд окна занавешены плотными шторами; в кровати лежит женщина, чье серое лицо, похожее на маску, распухает и идет пятнами под действием злобных испарений, невидимых при свете дня. В другой комнате неподалеку сияет заостренное личико спящей Сары, которая видит сон о Миранде, сон, полный любви и радости. Чувства переполняли девочку весь следующий день, поэтому она получила бесчисленное множество замечаний за невнимательность в классе, а с подачи мисс Ламли еще и провела полчаса привязанной к спинодержателю в гимнастическом зале – как наказание за «сутулость» и «витание в облаках». В Лейк-Вью часы на конюшне бьют пять, и кухарка, зевая, просыпается, чтобы приготовить овсяную кашу для раннего завтрака мистера Майкла. Майк встает после беспокойной ночи; снились ему в основном банковские операции, чемоданы и поиск места в «Мельбурнском экспрессе». Видел молодой человек во сне и Ирму, которая спешила к нему по коридору в раскачивающемся поезде. «Смотри, Майк, вот место рядом со мной», – сказала девушка, но он оттолкнул ее зонтиком.

Ирма в доме садовника тоже слышала, как часы пробили пять, и окинула сонным взглядом сад, медленно приобретавший цвета и очертания вместе с наступающим днем. На Висячей скале первые сероватые лучи очертили плиты и вершины на восточном склоне – а может, это закат… Та самая суббота, пикник, четыре девочки подходят к заводи. Ирма снова видит ручей, видит повозку под черными деревьями и юношу со светлыми волосами, который сидит на траве и читает газету. Заметив его, она тут же отворачивается и больше не глядит на него.

– Почему? Почему?..

– Почему? – визжит павлин на лужайке.

Потому что уже тогда я знала… я всегда знала, что Майк – мой избранный.

Глава 12

В два часа дня в четверг, девятнадцатого марта, холодный и безмолвный колледж источал запахи жареной баранины и капусты. Обед только что закончился, горничные разошлись. До занятий второй половины дня еще оставалось некоторое время. Дора Ламли лежала на кровати, посасывая мятные леденцы, а Мадемуазель сидела у окна, выходившего на главную подъездную дорожку, и перечитывала письмо от Ирмы, полученное с утренней почтой.

Дом садовника, Лейк-Вью

Дражайшая Диана!

Пишу в спешке, едва нашла ручку – мы с миссис К. завалены упаковочной бумагой. Миссис К. говорит, как жаль, что рядом нет той милой французской леди, которая показала бы ей, как сворачивать платья. Хочу сообщить вам ПРЕКРАСНЫЕ новости: на этой неделе из Индии приезжают мои любимые родители. Я собираюсь в Мельбурн и буду ждать их в нашем номере в отеле «Мензис»! Такое чувство, что длинная история подошла к концу: вдруг понимаешь, что это ПОСЛЕДНЯЯ глава, и читать больше нечего. Поэтому, дражайшая Диана, я заеду в колледж по дороге на станцию, возможно, в четверг днем – чтобы попрощаться с вами и с милыми девочками – сердце болит при мысли о том, что они до сих пор в школе, – и, конечно, с Минни и Томом, а вот встречи с миссис Э. я надеюсь ИЗБЕЖАТЬ. Ох, нехорошо так говорить, но как представлю разговор с ней – одно МУЧЕНИЕ. Диана, у меня не было возможности купить вам подарок к свадьбе – в лавке Манассы одни только сапоги, котелки и варенья, так что прошу принять мой изумрудный браслет – подарок бабушки из Бразилии, помните, я рассказывала? У которой еще зеленый попугай. Она все равно уже умерла и не будет против. Миссис К. спрашивает про синий шифон, который вам понравился.

Мне пора.

С любовью, Ирма

P. S. Когда приеду, пойду прямиком в вашу спальню или в классную комнату, если вы будете на уроке, и мне все равно, что скажет миссис Э.

Мадемуазель первая среди смотревших в окна заметила подъезжающий экипаж Хасси. Из него вышла Ирма в ярко-красной накидке и шляпке с покачивающимися перьями в тон. Директриса, сидевшая на первом этаже за своим столом, тоже увидела девочку и, к изумлению Мадемуазель (подобное нарушение этикета считалось в колледже неслыханным), сама вышла к двери, когда воспитательница еще спускалась по лестнице, чтобы встретить гостью прохладным официальным приветствием и увести к себе в кабинет.

В особо темные дни одной из статуй на лестничной площадке второго этажа позволялось источать неяркий свет. Из тени возникла Дора Ламли.

– Мадемуазель! Вы готовы? А то опоздаем на урок гимнастики.

– Ненавистная гимнастика!.. Сейчас спущусь.

– Девочек теперь редко выпускают на свежий воздух – согласитесь, им нужны физические упражнения.

– Упражнения! Так вы называете эти нелепые муки с гантелями и гирями? В таком возрасте они должны бы гулять в легких платьицах с юношами, которые обнимают их за талию.

Изумленная до глубины души Дора Ламли не нашла, что ответить.

Худшего времени для визита, по мнению миссис Эпплъярд, Ирма и подобрать не могла. Утром директриса получила письмо от мистера Леопольда, отправленное сразу же по его прибытии в Сидней. В нем он требовал возобновить расследование событий пикника и провести его более тщательно. «Я говорю не только от лица моей чудом выжившей дочери, но и от лица несчастных родителей, которым до сих пор ничего не известно о судьбе их детей». В письме имелись упоминания о приезде первоклассного детектива из Скотланд-Ярда (за счет мистера Леопольда) и других неизбежных кошмарах.

К удивлению Ирмы, кабинет почему-то оказался совсем не таким, каким она его помнила, а намного меньше. В остальном ничего не изменилось. Пахло, как и прежде, пчелиным воском и свежими чернилами. Черные мраморные часы на каминной полке тикали привычно громко. Миссис Эпплъярд села за стол, гостья же по привычке сделала обязательный реверанс, и воцарилось бесконечное молчание. Брошь с камеей на затянутой шелком груди поднималась и опускалась в неумолимом ритме.

– Садись, Ирма. Я слышала, твое здоровье полностью восстановилось.

– Да, спасибо, миссис Эпплъярд. Я в полном порядке.

– И по-прежнему ничего не помнишь о том, что случилось на Висячей скале?

– Ничего. Только вчера доктор Маккензи снова повторил, что, вероятно, я так и не вспомню события после того момента, как мы пошли к верхним склонам.

– Досадно – для всех, кого это касается.

– Да, миссис Эпплъярд.

– Как я понимаю, ты вскоре уезжаешь в Европу?

– Надеюсь, что через несколько дней. Родители считают, что мне лучше некоторое время провести вдали от Австралии.

– Понятно. Откровенно говоря, Ирма, я огорчена тем, что они решили прервать твое обучение в колледже и выпустить тебя в море светской жизни за границей.

– Мне семнадцать, миссис Эпплъярд. Я достаточно взрослая, чтобы самостоятельно познавать мир.

– Теперь, когда ты уже не находишься на моем попечении, позволь заметить, что учителя постоянно жаловались на отсутствие у тебя прилежности. Девушка – даже с твоими видами на наследство – должна уметь правильно писать.

Едва эти слова сорвались с ее губ, директриса поняла, что совершила серьезную ошибку. Не стоило еще больше настраивать против себя богатую семью Леопольдов. Деньги – это власть. Деньги – это сила и надежность. Даже за молчание приходится платить.

Лицо Ирмы пугающе побледнело.

– Правильно писать? И как бы это спасло меня от случившегося на пикнике, что бы там ни случилось? – Аккуратная рука в перчатке твердо легла на стол. – Вот что я вам скажу, миссис Эпплъярд: если я и научилась в этом колледже хоть чему-то важному, то научилась этому от Миранды.

– Очень жаль, – отозвалась директриса, – что ты не переняла от Миранды ее достойную восхищения выдержку. – Усилием воли, от которого сжались все нервы и мышцы в теле, миссис Эпплъярд поднялась со стула и довольно любезно поинтересовалась, не захочет ли Ирма провести ночь в своей прежней комнате, прежде чем отправиться в Мельбурн.

– Спасибо, мистер Хасси ждет меня в экипаже. Однако я хотела бы повидаться с девочками и Мадемуазель.

– Конечно! Мадемуазель и мисс Ламли проводят занятие в гимнастическом зале. Думаю, ради такого случая можно и нарушить распорядок. Скажи Мадемуазель, что я разрешила тебе зайти и попрощаться.

После ледяного рукопожатия Ирма в последний раз вышла из кабинета, в котором часто стояла в ожидании указаний и выговоров от директрисы. Она больше не боялась женщину за закрытой дверью, чья рука, охваченная неконтролируемой дрожью, потянулась под стол к бутылке коньяка.

Минни, ожидавшая неподалеку в засаде, бросилась вперед с распростертыми руками.

– Мисс Ирма, дорогая! Том передал мне, что вы здесь. Дайте-ка на вас посмотреть… Божечки! Настоящая взрослая леди!

Ирма наклонилась и поцеловала теплую мягкую шею, от которой шел запах дешевых духов.

– Дорогая Минни, как же приятно тебя видеть.

– И мне вас тоже. Правду говорят, что вы не вернетесь к нам после Пасхи?

– Все так. Я заехала только попрощаться.

Горничная вздохнула.

– Не могу упрекнуть вас… Не представляете, что тут творится в последнее время.

– Охотно верю, – сказала Ирма, окидывая взглядом мрачный холл, которому не придавали яркости даже поздние темно-красные георгины мистера Уайтхэда в медных вазах.

Минни понизила голос до шепота.

– Тоже мне правила! Девочкам рта раскрыть не позволяют вне учебных часов! Слава богу, и мы с Томом уедем отсюда через несколько дней.

– О, Минни, я очень рада! Вы собираетесь пожениться?

– В понедельник после Пасхи, как и Мадемуазель. Я сказала ей, что святой Валентин, похоже, нам обеим помог в этом деле, а она с серьезным видом ответила: «Минни, возможно, ты права». Святой Валентин – покровитель всех влюбленных.

Гимнастический зал, известных среди учениц как «Комната ужасов», располагался в длинном узком помещении в западном крыле. Освещаемый через зарешеченные окна в потолке, он был создан первоначальным владельцем дома непонятно для каких целей: то ли для хранения лишних запасов, то ли для ненужной мебели. Теперь голые стены с побелкой были снабжены различными приспособлениями для поддержания женского здоровья и красоты, включая металлические кольца и параллельные брусья, а с потолка свисала веревочная лестница. В одном углу стоял обитый кожей стол с ремнями, на котором сегодня предстояло провести урок гимнастики Саре, вечно повинной в сутулости. Имелись также железные гири (поднять их мог разве что Том) и груда тяжелых атлетических булав – так наплевательски относилось руководство колледжа к фундаментальным законам природы.

В одном конце зала мисс Ламли и Мадемуазель уже исполняли свои служебные обязательства: первая с помоста высматривала тех, кто плохо себя вел, а вторая играла на пианино военный марш «Люди Харлека». Раз-два, раз-два, раз-два. Три ряда девочек в черных саржевых шароварах, черных хлопковых чулках и белых парусиновых туфлях на резиновой подошве вяло наклонялись и вновь поднимались в такт воинственной мелодии. Мадемуазель, которая относилась к урокам гимнастики как к наказанию, переполняла тихая радость: во время пятиминутного перерыва она с удовольствием объявит о том, что в колледж приехала Ирма Леопольд и вскоре зайдет к ним, чтобы попрощаться. Раз-два, раз-два, раз-два… Хотя возможно, думала Мадемуазель, стуча по клавишам, слухи уже дошли и до учениц. Раз-два, раз-два…

– Фэнни, – сказала она, на мгновение убрав руки с клавиш, – ты не попадаешь в такт. Внимательно слушай музыку!

– Тебе замечание, Фэнни, – пробормотала мисс Ламли, записывая что-то в своей тетрадочке.

В отличие от вялых, апатичных рук и ног, четырнадцать пар глаз живо двигались из стороны в сторону. Раз-два, раз-два… озорные и внимательные взгляды, как у нормандских зайцев в деревянных клетках. Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два… нечеловеческий, практически невыносимый ритмичный грохот.

Дверь гимнастического зала начала медленно открываться, как будто человек снаружи не решался войти. Звуки марша резко оборвались. Мадемуазель с улыбкой встала из-за пианино, а у порога замерла лучезарная Ирма Леопольд в ярко-красной накидке.

– Заходи, Ирма! Comme c’est une bonne surprise![18] Mes enfants[19], десять минут можно разговаривать, сколько хотите. Voilà[20], урок окончен!

Ирма, сделавшая несколько шагов к середине зала, неуверенно улыбнулась.

Никто не улыбался в ответ, не приветствовал ее радостным гулом. В тишине было слышно, как девочки шаркали резиновыми подошвами по покрытому опилками полу. Раздосадованная учительница поняла, что никто не смотрит на гостью в красной накидке. Четырнадцать пар глаз уставились на что-то позади нее, за белеными стенами. Взгляд стеклянный, как у тех, кто ходит во сне. О господи, что же такое видят эти несчастные дети, чего не вижу я?.. Общее видение охватывает их туго натянутой легкой вуалью, и Мадемуазель, не смея сорвать ее, молчит.

Они видят, как стены зала становятся прозрачными, и цветком раскрывается потолок, обнажая бездонное небо над Висячей скалой. Тень Скалы ниспадает на залитую светом равнину, и вот они уже на пикнике, сидят на теплой сухой траве под эвкалиптами. У ручья накрывают обед. Они видят корзинку с едой и еще одну Мадемуазель – радостную, в шляпе с большими полями, – которая подает Миранде нож для разрезания торта в форме сердца. Они видят Марион Куэйд с сэндвичем в одной руке и карандашом в другой, видят мисс Макроу в красновато-коричневой накидке, прильнувшую к дереву. Они слышат, как на фоне болтовни сорок и шума звенящей воды Миранда предлагает тост за здоровье святого Валентина. Другая Ирма в легком белом платье потряхивает кудряшками и смеется над Мирандой, споласкивающей чашки в ручье… Миранда без шляпки, ее светлые волосы сияют. На пикнике было бы скучно без Миранды… Миранда, всегда Миранда, то уходит, то появляется в лучах слепящего света. Как радуга… Ох, Миранда, Марион, куда вы подевались?.. Тень от Скалы вытянулась и помрачнела. Они сидят, будто прикованные к земле, не в силах пошевелиться. Черная уродливая тень – это ожившее чудовище, неумолимо приближающееся к ним с равнины, раскидывая по сторонам камни и валуны. Оно так близко, что видны пустоты и трещины в страшной пещере, где гниют пропавшие девочки. Одна из учениц помладше вспомнила строки Библии, где говорилось, что мертвые тела наполнены извивающимися червями, и ее вырвало прямо на пол. Кто-то роняет деревянный стул, Эдит кричит во все горло. Мадемуазель, узнавшая признаки истерии, подходит к краю помоста с бешено стучащим сердцем.

– Эдит! Немедленно прекрати крик! Бланш! Джулиана! Тише! Всем замолчать!

Слишком поздно: никто не слышит тихий голос воспитательницы, тлевшие под грузом суровой дисциплины страсти наконец разгорелись.

На крышке пианино стоял небольшой медный гонг, обычно использовавшийся для поддержания тишины и порядка. Мадемуазель ударила в него так сильно, как только могла ее изящная рука. Младшая воспитательница спряталась за стулом для пианино.

– Без толку, Мадемуазель. Они ничего не слышат. Ситуация вышла из-под контроля.

– Постарайся незаметно покинуть зал через боковую дверь и приведи директрису. Дело серьезное.

Младшая воспитательница усмехнулась.

– Вы боитесь, да?

– Да, мисс Ламли. Я очень боюсь.

Ирма стояла в окружении смеющихся и плачущих девочек, а над морем голов порхал пучок алых перьев, то взлетая, то падая, словно раненая птица. С нарастающим шумом все сильнее звучал голос зла. Годы спустя, когда мадам Монпелье рассказывала внукам, как однажды странная паника охватила школьный класс в Австралии – пятьдесят лет прошло, mes enfants, а мне до сих пор это снится, – сцена приобрела масштабы катастрофы. Grandmère[21] явно примешала в эту историю впечатления от жутких картинок о Великой Французской революции, которые пугали ее в детстве. Ради внуков она воскрешала в памяти черные шаровары, снаряды для истязаний в гимнастическом зале, бьющихся в истерике девочек с перекошенными лицами, растрепанными волосами и руками – когтистыми лапами.

– Каждую секунду я думала: сейчас они окончательно обезумеют и разорвут ее на части. Мести, они хотели жестокой бессмысленной мести… Хотели отомстить прекрасному юному существу, которое стало безвинной причиной стольких страданий…

Сейчас, прекрасным мартовским днем тысяча девятисотого года, это было пугающей реальностью, с которой Диане де Пуатье, учительнице французского, приходилось справляться в одиночку. Подобрав широкие шелковые юбки, она спрыгнула с помоста и поспешила к бушующей толпе, когда что-то вдруг подсказало ей идти спокойно с высоко поднятой головой.

Тем временем поникшая ошеломленная Ирма была близка к удушению. Брезгливую Ирму, порицавшую все женские запахи и уверявшую, что она может учуять пропахшую мятными леденцами мисс Ламли из соседнего класса, окружили злобные лица, такие огромные и гадкие в непосредственной близи от ее собственного. Вздернутый нос Фэнни расплывался перед глазами и фыркал, обнажая топорщившиеся волоски, как у терьера. Огромный раскрытый рот с золотым зубом – это, должно быть, Джулиана, – влажный кончик слюнявого языка… На чувствительную грудь давили разгоряченные тела, щеки обдавало теплым кисловатым дыханием. Она закричала от страха и попыталась оттолкнуть их.

Отдельное круглое лицо проявилось где-то вдалеке.

– Эдит, ты!

– Да, солнышко, я. – В роли зачинщицы Эдит самодовольно манила Ирму коротким толстым пальцем. – Ну же, расскажи нам. Мы ждали достаточно долго.

Толкание локтями, бессвязный ропот.

– Эдит права. Давай, Ирма… Рассказывай.

– Да что я вам могу сказать? Вы все здесь с ума посходили?

– Висячая скала, – ответила Эдит, пробиваясь вперед. – Мы хотим узнать, что случилось с Мирандой и Марион Куэйд.

Обычно молчаливые новозеландские сестры громко добавили:

– Здесь нам никто ничего не объясняет!

Вступили и другие голоса:

– Миранда! Марион Куэйд! Где они?

– Мне нечего вам сказать. Я не знаю.

Вдруг наполненная силой, которая протолкнула ее тонкое тело через сплоченные ряды, Мадемуазель оказалась рядом с Ирмой и взяла ее за руку.

– Идиотки! Неужели у вас нет мозгов? Нет сердца? Как la pauvre[22] Ирма может рассказать нам то, чего не знает?

– Все она знает, только говорить не хочет. – Кукольное личико Бланш, обрамленное взлохмаченными волосами, пылало от злости. – Ирма не любит делиться взрослыми секретами.

Крупная голова Эдит ходила вверх-вниз, будто китайский болванчик.

– Тогда я вам расскажу, если она не хочет. Слушайте все! Они мертвы… мертвы. Миранда, Марион, мисс Макроу. Мертвее некуда, лежат в страшной пещере на Висячей скале, где полно летучих мышей.

– Эдит Хортон, ты глупая врунья! – Мадемуазель вдруг влепила Эдит пощечину. – Матерь Божья. – Французская леди начала молиться вслух. Стоявшая в стороне Розамунд тоже молилась – святому Валентину. Других святых она не знала, вот и обратилась к нему. Миранда любила святого Валентина. Миранда верила, что сила любви способна все преодолеть.

– Святой Валентин, я не знаю, как правильно тебе молиться… дорогой Валентин, пусть они оставят Ирму в покое и возлюбят друг друга – ради Миранды…

Нечасто к доброму святому Валентину, по обыкновению занятому легкомысленными романтическими делами, обращаются с такой простодушной молитвой. Вполне справедливо приписать заслуги именно ему за быстрый и действенный отклик в виде улыбающегося посланника небес под личиной ирландца Тома, восхитительно крепкого и мужественного, застывшего с открытым ртом у двери в гимнастический зал. Чудесный беззубый Том, только что вернувшийся от дантиста в Вудэнде, радовался, несмотря на боль в челюсти, за бедных девчушек, которым в кои-то веки разрешили позабавиться. С уважением улыбаясь Мадемуазель, он ждал, когда наступит подходящий перерыв в развлечениях (чем бы они тут ни занимались), чтобы передать мисс Ирме послание от Бена Хасси.

Появление Тома отвлекло девочек; они повернули головы в его сторону, и Ирма сумела вырваться, Розамунд встала с колен, а Эдит прижала руку к пылающей щеке. Вестник передал поклон от мистера Хасси, который сказал, что если мисс Леопольд желает успеть на «Мельбурнский экспресс», то ей нужно поспешить; после чего Том добавил:

– Удачи вам, мисс, от меня и от всех остальных с кухни.

Вот так быстро и просто все закончилось, и девочки послушно расступились, чтобы пропустить Ирму. Мадемуазель легонько клюнула ее в щеку.

– Твой зонтик висит в холле, ma chérie. Что ж, au revoir[23], еще увидимся. (И все же никогда… больше никогда, моя голубка.)

Девочки ради приличия пробормотали слова прощания, глядя вслед Ирме, покидающей гимнастический зал прежней изящной походкой. Переполненная бесконечным состраданием к неразгаданным и вовек необъяснимым печалям, девушка обернулась в дверях, помахала рукой в перчатке и слабо улыбнулась. Так Ирма Леопольд ушла из колледжа Эпплъярд и из жизней других воспитанниц.

Мадемуазель посмотрела на свои часы.

– Опаздываем, девочки. – В плохо освещенном гимнастическом зале быстро становилось темно. – Бегом по комнатам! И смените унылые шаровары на что-нибудь симпатичное к ужину.

– Можно надеть розовое? – поинтересовалась Эдит Хортон.

Воспитательница подняла на нее взгляд.

– Можешь надеть что хочешь.

Медлила только Розамунд.

– Помочь вам прибраться, Мадемуазель?

– Спасибо, Розамунд, не надо. У меня разыгралась мигрень, и я хочу немного побыть одна. – Дверь в пустое помещение закрылась. Лишь сейчас Мадемуазель вспомнила, что Дора Ламли так и не привела директрису.

Нелегко появляться с достоинством из тесного чулана, где сидишь, скорчившись и припав одним глазом к замочной скважине. Дора Ламли, наконец, благоразумно решила, что пора выбираться из убежища.

– Так-так! Смотрите, маленькая храбрая жаба вылезла из своей норы!

Ниточка слюны смочила сухие губы Доры Ламли.

– Мадемуазель, какая грубость!

Диана, аккуратно собиравшая ноты, бросила презрительный взгляд на младшую воспитательницу.

– Как же я не догадалась! Вы и не думали передавать мою просьбу директрисе?

– Было слишком поздно! Кто-нибудь заметил бы меня… Я ничего не могла сделать.

– Тогда делайте сейчас и помогите мне привести в порядок этот жуткий зал. Не хочу, чтобы завтра утром здесь обнаружили что-нибудь странное.

– Самое главное, Мадемуазель – что же мы скажем миссис Эпплъярд?

– Ничего.

– Ничего?

– Вы меня слышали! Именно так – ничего.

– Поразительно! Я бы на вашем месте их выпорола.

– В французском языке есть слово, которое à merveille[24] описывает вас. Malheureusement[25], приличные люди его не используют.

Землистого цвета щеки покраснели.

– Как вы смеете! Я сама сообщу миссис Эпплъярд об этом постыдном поведении. Сегодня же вечером.

Диана де Пуатье подняла с пола атлетическую булаву.

– Видите это? У меня невероятно крепкие запястья, мисс Ламли. Если вы не пообещаете помалкивать о том, что случилось на занятии… я ударю вас изо всех сил. И никто не станет подозревать учительницу французского. Понимаете?

– Вам нельзя доверять маленьких невинных девочек.

– Согласна. Когда меня воспитывали, я думала, это будет намного веселее. Alors! C’est la vie[26]. Обещаете?

Дора Ламли, в отчаянии глянув на закрытую дверь, пришла к выводу, что со своим плоскостопием и учащенным дыханием убежать не успеет.

Француженка беззаботно крутила булаву в руках.

– Я говорю с полной серьезностью, мисс Ламли. Хотя объяснять свои действия не собираюсь.

– Обещаю, – выдохнула побледневшая Дора, и Мадемуазель спокойно опустила булаву. – Боже мой! Это что еще за странный звук?

Из дальнего угла зала, почти погрузившегося в темноту, донесся слабый хрипловатый крик. Под влиянием пренеприятнейших событий мисс Ламли забыла развязать кожаные ремни, которыми малышка Сара была привязана к столу.

Глава 13

Можно лишь догадываться о том, стало ли миссис Эпплъярд впоследствии известно о только что изложенных событиях. Вряд ли в сложившихся обстоятельствах Дора Ламли нарушила обещание, данное Мадемуазель. В тот вечер директриса вышла на ужин, и воспитанницы, не особо голодные, держались тихо и дисциплинированно. Они увлеклись легкой беседой, и, насколько могла судить Диана де Пуатье, все было в порядке, не считая отсутствия Сары Уэйборн из-за мигрени и Эдит Хортон, которая пожаловалась мисс Ламли на легкую невралгию в правой щеке. Девочка предположила, что ее продуло в гимнастическом зале.

– Там частенько бывают сквозняки, – вставила Мадемуазель со своего конца стола.

Сидевшая напротив директриса накинулась на каре ягненка с таким видом, будто искусно разделяла на части акулу-людоеда. Вообще-то, ее ждали дела с рыбами покрупнее, и каре стало лишь символом ее внутренней борьбы относительно двух писем, от мистера Леопольда и отца Миранды, до сих пор остававшихся без ответа. Однако миссис Эпплъярд чувствовала, что для поддержания морального духа необходимо и дальше поддерживать разговор, поэтому заставила себя поинтересоваться у Розамунд, сидевшей по правую руку от нее, на корабле какой транспортной компании Ирма Леопольд отправляется в Англию – «Ориент» или «Пи-энд-Оу».

– Не знаю, миссис Эпплъярд. Ирма уехала так быстро, что мы едва успели поболтать.

– Нам с сестрой показалось, что она выглядела довольно бледной и уставшей, – вдруг заговорила более красноречивая из новозеландской парочки.

– Неужели? Ирма заверила меня, что со здоровьем у нее все в порядке. – Золотой замочек на тяжелом браслете-цепочке звякнул о тарелку директрисы. Она дернулась и предположила, что учительница французского смотрит на нее как-то по-особенному; потом заметила изумруды, переливающиеся на запястье Мадемуазель – не слишком ли они большие, чтобы быть настоящими? Вид драгоценностей вновь навел миссис Эпплъярд на мысли о семье Леопольдов, которые, как считалось, владели алмазным рудником в Бразилии. Она со злостью вонзила вилку в мясо, твердо решив просидеть, если понадобится, всю ночь без сна, чтобы в пятницу Том с утренней почтой отправил ее письма.

В скором времени ужин завершился, Господа поблагодарили за рисовый пудинг и тушеные сливы, после чего директриса встала из-за стола, удалилась в свой кабинет, заперла дверь и, взяв ручку, принялась за ненавистное дело. Большинство женщин, столкнувшись с такой опасной и запутанной ситуацией, давно бы выбрали простейший выход. Можно было бы, к примеру, сослаться на срочные дела в Англии и навсегда закрыть колледж. Или продать его хоть за какую-нибудь сумму, пока он является действующим предприятием. Как это называют в бизнесе? «Деловая репутация». Миссис Эпплъярд заскрежетала зубами. От репутации почти ничего не осталось! Про колледж и так говорили, что в нем водятся призраки, и бог знает какую еще безобразную чушь. Пусть директриса проводит большую часть дня за закрытой дверью кабинета, у нее все же есть глаза и уши. Только вчера кухарка между делом упомянула в разговоре с Минни, что в деревне ходят слухи, будто на территории школы после заката мелькают странные огоньки.

В прошлом миссис Эпплъярд и Артуру случалось ходить по краю отвесной пропасти, но никогда прежде они не сталкивались с ситуацией, сулившей как личный, так и общественный крах подобных масштабов. Чтобы взять меч и поразить врага при свете дня, требуется храбрость, а вот для удушения невидимого противника во мраке пригодятся другие качества. Этим вечером все ее существо взывало к решительным действиям. Да, действовать надо, только как именно? Даже Артур не сумел бы разработать подходящий план, пока проклятая тайна происшествия у Висячей скалы оставалась неразгаданной.

Перед тем как взяться за написание писем, директриса во второй раз за день достала из нижнего ящика учетную книгу и внимательно ее изучила. По нынешним вычислениям можно было ожидать, что лишь девять из прежних двадцати учениц вернутся в школу с началом нового семестра после Пасхи. Миссис Эпплъярд снова пробежалась по именам в списке. Последней предстояло вычеркнуть «Хортон, Эдит», чья невыносимо глупая мать сегодня сообщила в письме, что имеет «другие планы» для своей единственной дочери. Несколько месяцев назад миссис Эпплъярд лишь обрадовалась бы такой новости и с легкостью нашла бы замену тупице Эдит. Теперь же в списке оставалось всего девять имен, включая Сару Уэйборн. Директриса достала из буфета бутылку коньяка и налила себе полбокала. Струйка огненной жидкости прояснила мысли. Она снова села за стол и написала несколько предложений бесстрастным каллиграфическим почерком, не выдававшим темперамента и железной воли женщины, которая держала ручку. Ближе к трем часам ночи письма наконец были проштампованы и скреплены печатью.

Следующий день прошел без инцидентов. Почтой прислали записку от констебля Бамфера, сообщавшего о том, что никаких продвижений по делу нет, однако на следующей неделе в любое удобное время миссис Эпплъярд хотели бы видеть на Расселл-стрит. Родители желали прояснить некоторые моменты, касающиеся школьной дисциплины накануне дня пикника… Погода стояла приятная, так что мистер Уайтхэд попросил давно откладываемый выходной и, сняв сапоги, проводил его за чтением «Вестника садовода». Том занимался выполнением служебных обязанностей (подвязав челюсть полоской от фланелевой нижней юбки Минни), а Сара Уэйборн по особому указанию Мадемуазель провела почти весь день в кровати. В остальном все шло как обычно.

Суббота чаще всего отводилась под мелкие домашние и хозяйственные дела. Воспитанницы чинили одежду, писали письма родным – их корреспонденция подвергалась суровой цензуре с помощью спиртовой лампы, – в хорошую погоду играли в крокет на теннисной площадке или бесцельно бродили по территории колледжа. Том поддерживал утомительную беседу с мисс Бак у клумбы с георгинами, когда его освободило появление у ворот экипажа Хасси. Снимать с повозки багаж, однако, не потребовалось: потасканного вида молодой человек, примерно одного возраста с Томом, взял свою потасканную сумку и попросил извозчика ждать дальнейших указаний там, где его не увидят из выходящих на улицу окон. Несмотря на невзрачный облик, Том сразу же узнал в нем надменного проныру-братца мисс Ламли. Рег Ламли не навещал сестру в колледже уже несколько месяцев. «С чего он вдруг решил приехать?» – подумала директриса, глядя, как молодой человек натягивает перчатки и расправляет поношенный плащ, прежде чем позвонить в дверь. Миссис Эпплъярд, тайно гордившаяся своей способностью избавляться от непрошенных гостей за три минуты (со всей любезностью, если потребуется), по первому рукопожатию опознала в Реге упертого прилипалу. В двух словах, он был глупцом и занудой, как и его сестра. И все же он явился – точнее, сначала передал не самую чистую визитку с рабочим адресом в городе Уоррагул.

– Можешь проводить мистера Ламли ко мне, Элис, но предупреди, что я очень занята.

Рег Ламли, напыщенный и недалекий, служил клерком в магазине в Гиппсленде и имел собственное мнение по каждому вопросу, начиная от образования для женщин и заканчивая неумелой работой местной пожарной части. «Какую же из этих тем он поднимет на этот раз? – размышляла директриса, нетерпеливо стуча пальцами по столу. – И что заставило его приехать из самого Уоррагула без предупреждения?

– Доброе утро, мистер Ламли. Жаль, вы не сообщили письмом о своем намерении нас посетить. Я сегодня ужасно занята, как и ваша сестра. Пожалуйста, положите шляпу вон на тот стул, если она вам мешает, и зонт тоже.

Рег, полночи представлявший себе, с каким властным достоинством он поставит ультиматум, неохотно присел на стул с зонтом между колен.

– Позвольте сказать, что я не намеревался сегодня вас посещать, мэм, пока вчера ближе к вечеру не получил от моей сестры Доры телеграмму, которая меня сильно огорчила.

– Вот как? Позвольте узнать почему?

– Потому что она подтвердила мое мнение о том, что колледж Эпплъярд более не является подходящим местом трудоустройства.

– Меня не волнуют вопросы личного мнения. Имеются ли у вас причины делать столь невиданное заявление?

– Имеются, и в немалом количестве. Более того… – Рег покопался в засаленных карманах. – Вот письмо, которое я взял на случай, если не застал бы вас. Прочитать его?

– Спасибо, не стоит. – Директриса глянула через плечо на часы. – Постарайтесь сообщить, что хотели, как можно короче.

– Что ж, во-первых, вся эта шумиха вокруг колледжа. По моему мнению, слишком уж широкую огласку получила школа после… э-э… после тех печальных событий у Висячей скалы.

Директриса откликнулась ледяным тоном:

– Не припомню, чтобы имя вашей сестры упоминали в прессе или…

– Ну, может, и не ее имя… но вы же знаете людские толки. Открой любую газету, и там будет что-нибудь о случившемся. На мой взгляд, приличная молодая женщина вроде Доры не должна никоим образом быть связана с преступлениями и тому подобным. (Будь сердце юного Ламли обнажено, как у поэта, на нем было бы высечено слово «ПОРЯДОЧНОСТЬ». В излишнем внимании общества Рег не видел ничего приличного, если только речь не шла о ком-то страшно важном вроде лорда Китченера.)

– Пожалуйста, аккуратнее в выражениях, мистер Ламли. Здесь не преступление, а таинственное происшествие. Это совсем другое дело.

– Хорошо, таинственное происшествие. Мне это все равно не по нраву, миссис Эпплъярд. Как и моей сестре.

– Мои солиситоры уверены, что скоро все разрешится, несмотря на ваше мнение и мнение ваших друзей в Уоррагуле. Что-нибудь еще?

– Дора сообщила мне, что желает сегодня же, в субботу двадцать первого марта, прервать свое трудоустройство. Нас ждет экипаж. Будьте так добры, передайте Доре, что приехал ее брат. Пусть она собирает все необходимое, а за тяжелым багажом мы пришлем позже.

В этот момент, как позже заметил Рег в разговоре с сестрой в поезде, он увидел, что шея под кружевным воротником миссис Эпплъярд пошла красными пятнами. Глаза, в которые он прежде никогда не заглядывал, округлились и едва не вылезли из орбит. И директриса сорвалась.

– Уф, Дора, слышала бы ты ее!.. К счастью, я полностью контролировал ситуацию и не пытался ей перечить.

Беспристрастный свидетель обратил бы внимание, что и у посетителя лицо превратилось в восковую маску зеленоватого оттенка.

– Ваша сестра – идиотка с вечно красными глазами! Я бы и сама уволила ее перед Пасхой, даже без вашего вмешательства. Хорошо, что вы избавили меня от затруднений. Вы, конечно же, понимаете, что вследствие подобного поведения она теряет зарплату за расторжение договора?

– Неужели? Ладно, с этим можно разобраться позже. И еще – как я понимаю, она хотела бы получить письменную рекомендацию.

– Кто бы сомневался! Однако, если я отражу в своих рекомендациях хоть долю правды, вряд ли кто-либо предложит ей место! – Рука миссис Эпплъярд ударила по блокноту с такой силой, что тот едва не упал со стола; мистер Ламли при этом тоже подпрыгнул. – Я женщина справедливая, мистер Ламли, и если вы еще не знали, разрешите сообщить, что ваша сестра – злобная невежественная дурочка, поэтому чем скорее она уберется отсюда, тем лучше. – Директриса дернула за веревку для звонка и поднялась. – Извольте подождать в холле. Одна из горничных приведет вашу сестру, и вы скажете ей, чтобы немедленно собирала вещи. Если она поторопится, вы успеете на «Мельбурнский экспресс».

– Миссис Эпплъярд, я настаиваю на том, чтобы вы меня выслушали! Есть немало людей, которые…

Внезапно Рег очутился в холле, забыв шляпу и дрожа от подавленной ярости. Здесь, мучаясь из-за сорванного ораторского выступления и уязвленного самолюбия, он был вынужден сидеть на высоком стуле из красного дерева и думать, каким же образом, желательно не унизившись, забрать из кабинета свою шляпу.

В течение часа Дора Ламли сумела уложить скудный запас одежды и несколько личных вещей – японский веер, книжку для записи дней рождения, материнское кольцо с гранатом – в плетеную корзину, несколько сумок и свертков. Теперь она сидела рядом с братом в экипаже Хасси. Не стоит добавлять, что за отъездом повозки внимательно наблюдало множество пар незаметных глаз. Любопытство выражается особыми способами: к сказанному слову прибавляют то поднятые брови, то кивок, то качают головой или пожимают плечами. Вечером в субботу двадцать первого числа любопытство в колледже Эпплъярд зашкаливало. Несмотря на строгие правила о поддержании тишины, чуткое ухо услышало бы непрекращающееся жужжание на лестницах и лестничных площадках, безмолвный гул неудовлетворенного женского любопытства. С момента отъезда мисс Ламли и ее брата странноватая подборка поспешно собранных вещей на сидении извозчика породила бурю домыслов. Уезжает ли младшая воспитательница навсегда? Если так, то почему в спешке? По общему мнению, мисс Ламли вряд ли упустила бы возможность устроить зрелищное прощание. Горничную умоляли сказать, что именно брат Доры заявил по приезду, и как долго он томился в холле. И что ответила мисс Ламли, когда Элис сообщила ей об ожидающем экипаже. Загадочные события послужили разрядкой для в остальном тусклого дня, ведь Дора Ламли и ее невероятный братец давно стали предметом насмешек.

Единственным обитателем колледжа, не проявившим интереса к отъезду мисс Ламли, была Сара Уэйборн – она провела день, бродя по территории школы с книгой. Пораженная тем, что девочка становится все бледнее, Мадемуазель попросила миссис Эпплъярд послать за доктором Маккензи. После случая в гимнастическом зале Диана обнаружила в себе необычайную новую силу: она больше не боялась личного гнева миссис Эпплъярд, потерявшего свою мощь под влиянием безликого гнева небес. До среды, когда учениц распускали на пасхальные каникулы, оставалось всего пять дней. После этого она будет лежать в объятиях Луи, и воспоминания о колледже Эпплъярд покажутся лишь дурным сном.

За ужином Розамунд уловила внезапную улыбку Мадемуазель над тарелкой с ирландским рагу и верно догадалась о ее мыслях. Без очаровательной французской учительницы жизнь в колледже станет невыносимой. Она подумала: «Зачем я здесь, среди этих глупых детей?» – и решила, что на Пасху попросит родителей забрать ее из школы навсегда.

Не только Сара Уэйборн, но и миссис Эпплъярд нуждалась в медицинской помощи. За последние недели директриса сильно потеряла в весе, и широкие шелковые юбки обвисли на ее массивных бедрах. Дряблые щеки то бледнели и впадали, то приобретали тускловато-красный оттенок и раздувались. «Будто оставленная на солнце рыба», – Бланш шепотом говорила Эдит. Девочки хихикали в тени Афродиты, глядя, как суровая дама медленно поднимается по лестнице из холла. На полпути к первой площадке миссис Эпплъярд заметила Минни с подносом и злобно спросила:

– У нас тут что, немощные?

Минни, в отличие от кухарки и Элис, никогда не боялась хозяйки.

– Ужин для мисс Сары, мэм. Мадемуазель попросила принести девочке чего-нибудь – малютка плохо себя чувствует.

Когда Минни подошла к двери в комнату Сары, ее окликнула миссис Эпплъярд, направлявшаяся в свою просторную спальню прямо над кабинетом, чтобы лечь спать пораньше.

– Скажи мисс Саре, пусть не гасит свет – я зайду поговорить с ней.

Сара сидела в кровати при тусклой газовой лампе, ее густые волосы были распущены и спускались по узким плечам. Выглядела она, как показалось Минни, почти симпатичной из-за лихорадочного румянца и блестящих темных глаз.

– Смотрите, мисс, вот вам отличное вареное яйцо по специальному указанию Мадемуазель. Желе и сливки я сама стащила для вас с обеденного подноса мадам.

Тоненькая ручка высунулась из-под одеяла.

– Уноси. Я к этому не притронусь.

– Ну же, мисс Сара, что за детские глупости! Вы большая девочка, сколько вам уже, тринадцать?

– Не знаю. Даже мой опекун не в курсе. Иногда мне словно век.

– Это чувство пройдет, когда вы уедете из школы и за вами начнут бегать мальчишки – вам, мисс, нужно немного веселья.

– Веселья! – повторила девочка. – Веселья!.. Иди сюда. Иди поближе к кровати, и я расскажу тебе то, о чем не знает никто в колледже, кроме Миранды, а она обещала ни за что не проболтаться. Минни! Я выросла в сиротском приюте. Веселья! Порой он мне до сих пор снится, особенно когда я долго не могу уснуть. Однажды я сказала, что было бы здорово работать наездницей в цирке и скакать в переливающемся платье на чудесном белом коне. Хозяйка приюта испугалась, что я хочу убежать, и побрила мне голову. Я укусила ее за руку.

– Тише, мисс. Не плачьте. – Добродушная Минни была жутко растеряна. – Послушайте, дорогая, я оставлю поднос на умывальном столике, вдруг вы передумаете. Господи, чуть не забыла! Мадам просила передать вам, что она зайдет, так что не гасите свет. Уверены, что не попробуете желе?

– Ни за что! Даже если бы умирала с голоду! – Девочка отвернулась к стене.

В купе второго класса мельбурнского поезда Рег и Дора Ламли болтали без остановки; сестра то и дело вытирала слезы злости, восклицая: «Чудовищно! Не может быть! Да что ты говоришь! Как она посмела!», пока за окном в сгущающихся сумерках мелькали полустанки. Брат уже помышлял о том, как добиться выплаты полной зарплаты за семестр.

– Кто знает, Дора, вдруг старушке в скором времени грозит банкротство.

Когда поезд подъехал к станции Спенсер-стрит, было решено, что Дора отправится с братом в Уоррагул и будет заниматься хозяйством в полуразвалившемся домике стареющей тетки.

– По-моему, не так уж плохо, Дора. В конце концов, тетя Лидия не будет жить вечно.

На этой вдохновляющей ноте они вышли из поезда и пересели на трамвай, который повез их к небольшому приличному отелю по приличной городской улице. Дору переполняло восхищение ее талантливым решительным братом, заранее заказавшим два дешевых однокомнатных номера во флигеле. Они как раз успели на поздний ужин, и, проглотив холодной баранины с крепким чаем, уставшие брат с сестрой пошли спать. Около трех часов ночи масляная лампа, оставленная гореть слишком близко от развевающейся занавески на деревянной лестнице, упала на пол. Языки пламени начали пожирать потертые обои и вздувшуюся краску. Никем не замеченные клубы дыма повалили на улицу из окна на лестничной площадке. Через несколько минут весь флигель был объят бушующим огнем.

Глава 14

Последний выход в свет Рега Ламли сопровождался таким жарким интересом со стороны общественности, что после смерти молодой человек превратился едва ли не в феникса, восставшего из горящего отеля. Магазин в Уоррагуле, где он пятнадцать непримечательных лет работал, спорил и разглагольствовал, закрыли на полдня в связи с похоронами брата и сестры Ламли – неизвестно, оценил бы такой жест покойный, который наконец лишился возможности высказывать свое мнение.

В предыдущей главе мы наблюдали, как пять недель спустя в городском отеле буквально сгорела дотла одна часть из сети событий, что начались у Висячей скалы. В выходные, когда случился пожар, еще один сегмент постепенно двигался к завершению среди горных туманов Лейк-Вью. Майк провел в городе почти неделю, а Фитцхуберты вернулись на зиму в Турак, но затерявшееся письмо от солиситора вынудило его провести пару дней у горы Маседон. Альберт встретил приятеля на станции Маседон вечером в субботу, двадцать первого числа; более того, поезд Майка прошел в нескольких дюймов от поезда Ламли, направлявшегося в Мельбурн. Когда повозка ехала по аллее из каштанов, уже оставшихся без листьев, начался едва заметный мокрый снег.

– Да, зима в этом году рано, – сказал Альберт, поднимая воротник. – Неудивительно, что богачи уезжают отсюда до следующего лета. – В доме светились всего несколько окон, хотя обычно его фасад был залит огнями. – Кухарка еще не уехала в отпуск, а Бидди направились в Турак вместе с семьей. Твоя прежняя комната готова, дрова в камине. – Он ухмыльнулся. – Ты же знаешь, как их разжечь? – В холле мерцала одна тусклая лампа, через открытую дверь гостиной виднелись укрытые диваны и стулья. – Не слишком радостная обстановка, да? Давай-ка ужинай и спускайся в конюшню, у меня там есть бутылка грога – полковник подарил в день отъезда.

Однако Майк чувствовал себя уставшим и подавленным и пообещал прийти только завтра.

Дом в Лейк-Вью, лишенный ежедневного присутствия хозяев, выглядел безжизненным. Он существовал только в качестве удобного места отдыха для тети и дяди и не имел собственной индивидуальности. Сидя с подносом у огня, Майк вяло жевал кусок мяса и предавался размышлениям о разнице между Лейк-Вью и Хэддингем-Холлом, чьи увитые плющом стены стояли и простоят сотни лет, господствуя над жизнью последующих поколений Фитцхубертов, которые сражались и погибали за свою норманнскую башню.

На следующее утро письмо солиситора оказалось там, где Майк и ожидал его найти – в дальнем углу ящичка стола в гостевой комнате. Было воскресенье, и, так как Альберта ждала загадочная встреча по поводу лошади на какой-то далекой ферме, Майк провел большую часть дня в бесцельном блуждании по участку вокруг дома. В полдень клубившийся туман поднялся, и стал виден сосновый лес на фоне светло-голубого неба. После обеда, когда судорожно пробились бледно-желтые лучи солнца, он пошел к дому садовника, где Катлеры встретили его объятиями и угостили горячими лепешками и чаем на уютной кухоньке.

– А как поживает мисс Ирма? Нам так ее не хватает!

Майк признался, что не видел ее в городе, но, судя по всему, во вторник она отплывает в Англию. При этих словах на лице миссис Катлер отразилось искреннее беспокойство. Едва гость ушел, мистер Катлер, восприимчивый, как и многие люди, живущие в близком контакте с природой, спокойно заметил:

– Я-то считал, что между ними что-то есть. Очень жаль!

Его жена вздохнула.

– Ушам своим не поверила, когда он заговорил таким равнодушным тоном о моей бедной девочке.

В сумерках Майк направился к озеру, где сухой перестук камышей и голые ивовые ветви, прикрывающие небольшую бухточку (летом служившую тенистой стоянкой для плоскодонки), наполнили его тревожной меланхолией. Лебеди исчезли, от водяных лилий остались только темно-зеленые листочки на мрачной поверхности. Дуб, под которым летним днем Майк видел пьющего воду лебедя, тянул голые ветки к небу. Вдалеке слышался шум ручейка, стекающего из леса под деревянным мостиком. Его звон лишь подчеркивал неподвижность и тишину бесконечного дня.

Закончив ужин, Майк взял керосиновую лампу, всегда висевшую в боковом проходе, и под мокрым снегом пошел в конюшню. В комнатке Альберта горел свет, в ожидании гостя ботинок держал маленькое окошко открытым. На столе стояла бутылка виски и два стакана.

– Извини, здесь негде разжечь огонь, но грог поможет согреться, а еще кухарка сварганила нам сэндвич. Угощайся.

Майк ощутил атмосферу гостеприимства и даже комфорта, неведомую в гостиной его тетушки.

– Будь ты женатым мужчиной, – сказал он, усаживаясь в сломанном кресле-качалке, – тебя бы называли радушным хозяином. Так пишут в женских журналах.

– Люблю удобно устроиться, когда есть возможность – если ты об этом.

– И не только… – Ему о многом хотелось поговорить, но Майк не знал, с чего начать. – Надеюсь, однажды у тебя будет собственный дом.

– О, вот как? Я быстро бы убежал, Майк, даже если бы хватило денег на то, чтобы остепениться и завести детишек. Как тебе городская жизнь среди важных шишек, нравится?

– Вовсе нет. У тетушки на уме лишь одно – устроить очередной отвратительный вечер в мою честь. Я еще не сказал им, что через неделю или две поеду на север, наверное, в Квинсленд.

– Вот там-то я толком и не бывал, если не считать порта в Брисбене и тюрьмы в Тувумбе… ну, туда я загремел всего на одну ночь.

Майк с нежностью посмотрел на красно-коричневое лицо друга в мерцании свечи, и оно было куда честнее, чем лица его кембриджских друзей, которые тратили кучу денег на портных и ни разу не проводили ночь за решеткой.

– Не хочешь взять отпуск и поехать на север со мной?

– Боже, ты серьезно?

– Конечно.

– Где ты собираешься остановиться?

– Почти на самой границе штата есть крупная скотоводческая станция, которую я хочу посмотреть. Называется «Гунауинги».

Альберт задумчиво ответил:

– Пожалуй, нетрудно найти работу на большой ферме. И все же, Майк, я не могу бросить твоего дядю, пока не подыщу себе замену в Лейк-Вью. Старик в общем-то неплохо со мной обращался.

– Понимаю, – сказал Майк. – Начинай искать подходящего парня, а я напишу тебе, как только точно определюсь с планами. – О деньгах, что примечательно, речь не шла. В такой момент предложение оплаты за поезд до Квинсленда противоречило бы духу идеального взаимопонимания. Благодаря виски и свету двух свечей в душной комнатке было почти уютно. Майк налил себе еще выпить и почувствовал, как по венам разливается приятное тепло. – В детстве я думал, что виски – это такое лекарство от зубной боли. Няня смачивала в нем кусок ваты. Недавно я обнаружил, что виски хорошо помогает и от бессонницы.

– Все думаешь об этой чертовой Скале?

– Ничего не могу поделать. Постоянно вижу ее во сне.

– Ох уж эти сны! – воскликнул Альберт. – Мне вот вчера приснилось вообще нечто невообразимое. Как наяву.

– И не говори. Я стал специалистом по кошмарам с тех пор, как приехал в Австралию.

– Это был не совсем кошмар… Черт! Не знаю, как объяснить.

– Давай, попробуй. Мои сны порой кажутся такими реальными, что я не до конца уверен, сны ли это.

– Я спал без задних ног после утомительной субботы. Лег, наверное, около полуночи. И вдруг чувствую себя совершенно бодрым, прямо как сейчас. В комнате сильно пахнет анютиными глазками – так сильно, что я открываю глаза, хочу понять, откуда идет запах. Понятия не имел, что у анютиных глазок такой аромат. Тонкий, но ни с чем не спутаешь… Чертовски глупо, да?

– Ничуть, – отозвался Майк, не отводя глаз от лица друга. – Продолжай.

– В общем, я открываю глаза, а в доме светло, будто днем, хотя за окном сплошная тьма. – Альберт замолчал и закурил сигарету «Капстан». – Так вот. Светло, словно горят все газовые лампы. И у края кровати – прямо там, где сейчас сидишь ты, – стоит она.

– Кто? Кто это был?!

– Господи, Майк! Нечего переживать из-за какого-то дурацкого сна… – Альберт толкнул бутылку в его сторону через стол. – Моя сестренка. Помнишь, я рассказывал, она с ума сходила по анютиным глазкам? Стоит вроде бы в ночной рубашке, почти такая же, как в последний раз, когда я ее видел… лет шесть или семь назад. Я уже забыл.

– Она что-то сказала?

– В основном смотрела на меня и улыбалась. Говорит: «Разве ты не узнаешь меня, Берти?», а я отвечаю: «Конечно, узнаю». «Ох, Берти! – продолжает она. – Я бы везде тебя узнала по твоим несчастным рукам с русалками и по сломанному зубу! Ты лежал с открытым ртом». Только я поднимаюсь, чтобы получше рассмотреть ее, и тут она становится… проклятье, как это сказать? Похожей на туман.

– Прозрачной, – подсказал Майк.

– Точно. Откуда ты знаешь? Я кричу: «Эй, сестренка! Не уходи!» А она почти исчезла, и я услышал только ее голос. Так же четко, как сейчас слышу тебя. Она говорит: «Прощай, Берти. Я приехала издалека, чтобы повидаться, а теперь мне пора». Я тоже выкрикнул: «Прощай!», но ее уже не было. Ушла прямо вон через ту стену… Думаешь, я спятил?

Спятил! Если в плане здравого смысла нельзя надеяться на круглую голову Альберта, крепко сидящую на широких плечах, то на кого тогда? Если Альберт спятил, то ни во что уже нет смысла верить. Нет смысла надеяться или молиться Богу, в которого Майка заставляли верить с тех пор, как няня потащила его в воскресную школу в деревенской церкви. В красно-синем витраже он увидел самого Господа – пугающего старика, похожего на его дедушку, графа Хэддингема. Старик сидел на облаке и вмешивался в жизнь тех, кто внизу: наказывал грешников, заботился о птенцах, выпавших из гнезда в парке, присматривал за членами королевской семьи в их многочисленных замках, защищал тех, кто «в опасности в море» – или, по собственной прихоти, позволял им погибнуть в кораблекрушении… Находил и спасал или же оставлял пропавшими девочек, что исчезли на Висячей скале. Все это лихорадочно промелькнуло в голове Майка кучей образов, которые невозможно осмыслить – и тем более пересказать, – пока он сидел и смотрел на своего друга. Альберт тем временем ухмылялся, повторяя:

– Спятил! Вот погоди, и тебе приснится что-нибудь такое.

Майк встал и зевенул.

– Спятил или нет, на сегодня хватит, Альберт. Еще немного выпью и спать. Спокойной ночи.

Хотя туман рассеялся и солнце уже вышло, когда Майк завтракал на следующее утро, свет еще не достиг садов на затененной стороне горы Маседон. Он в последний раз глянул из окна столовой на озерцо, укрытое густой тенью и смахивающее на серый холодный камень. Лишенная своей летней красоты, гора казалась такой же унылой, как сырые кембриджские поля. Подняв чемодан, Майк вздохнул, надел пальто и пошел к конюшне. Альберт собирался отвезти его на поезд до Мельбурна и поливал из шланга кирпичную дорожку; Тоби уже был запряжен в повозку.

Коб спешил двинуться в путь и тряс головой с короткой подстриженной гривой, звякая блестящими удилами.

Едва они выехали с аллеи на дорогу, как Альберт остановил резвого коня, увидев мальчишку на велосипеде с пачкой утренней почты в замерзшей руке.

– Вот капли от кашля для кухарки, мистер Кранделл, возьмете? Минутку, тут еще письмо для вас.

– Смеешься? Мне писем никто не присылает.

– Я умею читать. Вы мистер А. Кранделл, так ведь?

– Тогда давай сюда и не лезь не в свое дело. Черт, вот это да. От кого же оно?

Остаток пути до станции Маседон в повозке стояла тишина. До прибытия поезда оставалось целых десять минут, и начальник станции, состоявший в дружеских отношениях с Альбертом, пустил их погреться у камина в своем кабинете.

– Не собираешься открыть письмо? – спросил Майк.

– Честно сказать, я не очень хорошо разбираю буквы с завитушками. Другое дело – печатные. Может, прочитаешь мне вслух?

– Господи, а вдруг там что-нибудь личное?

Альберт улыбнулся.

– Разве что за мной гонится полиция… Давай, вперед.

Альберт, не стеснявшийся говорить о тюрьме в Тувумбе и позволявший читать его личную корреспонденцию, продолжал удивлять и все больше интересовать Майка. Дома к письмам, разложенным дворецким ровными рядами на столе Буля[27], относились практически со священным трепетом. С чувством, будто он собирается ограбить банк, Майкл взял письмо, вскрыл его и начал читать.

– Из отеля «Галлефейс»…

– Не слыхал, это где такой?

– Похоже, написали его там, а отправили позже из Фримантла.

– Ближе к делу – скажи, о чем пишут. Потом уже дома сам гляну.

Письмо было от отца Ирмы Леопольд. Тот благодарил мистера Альберта Кранделла за участие в поисках и спасение его дочери на Висячей скале. «Как я понимаю, вы юноша молодой и неженатый. Мы с супругой будем крайне рады, если вы примете вложенный чек в знак нашей бесконечной признательности. Мой солиситор сообщил, что сейчас вы работаете извозчиком. Ежели в будущем вы пожелаете сменить место трудоустройства, прошу сообщить мне на адрес банка, указанный ниже…»

– Во дела! – Дальнейший комментарий, если таковой последовал, был заглушен ревом экспресса, подъезжающего к станции.

Майк сунул письмо в замерзшую ладонь Альберта, взял чемодан и зашел в ближайшее купе, как только поезд тронулся с платформы. Пять минут спустя Альберт все еще стоял перед камином начальника станции, рассматривая чек на тысячу фунтов.

Отели пока не открылись, однако мистера Донована из «Железнодорожной гостиницы Донована» разбудил настойчивый стук в боковую дверь закрытого ставнями бара, куда он и вышел в одной пижаме.

– Какого… а, это ты, Альберт! Мы открываемся только через час.

– Мне плевать, открыто у тебя или нет. Двойной бренди и пошустрее.

Мистер Донован, добрая душа, привыкшая к требованиям клиентов, отчаянно нуждающихся в крепкой выпивке до завтрака, открыл бар и без лишних вопросов достал бутылку и стакан.

Альберт к этому времени находился в таком же душевном и физическом состоянии, как в тот запоминающийся день, когда он вылетел из седла Каслмейнского Чуда. Он направлялся домой и на полпути по Мейн-стрит заметил ирландца Тома из колледжа, который вел крытый экипаж по другой стороне дороги. Альберт не был настроен болтать с Томом или кем-либо еще, поэтому лишь приподнял хлыст в знак приветствия. Том, однако, притормозил у обочины, усиленно кивая и мимикой подзывая Альберта. Тот нехотя остановился. Том спрыгнул с экипажа, перебросил поводья через шею терпеливой бурой кобылы и перешел дорогу к повозке.

– Альберт Кранделл! Я не видел тебя с того воскресенья на Скале с сыщиками. Читал утреннюю газету?

– Еще нет. Я не особый любитель газет, читаю только ради скачек.

– Значит, ты не слышал новости?

– Черт возьми! Хочешь сказать, нашли еще двух пропавших девушек?

– Да нет, про них, бедняжек, ничего не слышно! Смотри, на первой полосе – «ПОЖАР В ГОРОДСКОМ ОТЕЛЕ, БРАТ С СЕСТРОЙ ПОГИБЛИ В ОГНЕ». Проклятье! Вот так смерть. Как я сказал Минни, у нас сейчас не одно, так другое.

Альберт быстро просмотрел статью, в которой рассказывалось, что в отеле в качестве прежнего адреса мисс Дора Ламли указала «Колледж “Эпплъярд”, Бендиго-роуд, Вудэнд». Альберт сочувствовал несчастным, сгоревшим заживо в постели, однако его мысли были заняты другими, более важными делами.

– Ну, я поеду. Тоби не любит долго стоять на месте.

– Отличный у тебя коб, Альберт.

– Живенький, – подтвердил тот. – Осторожно, не трогай хвост, пока он запряжен, – ему это не нравится.

– А кому понравится?.. Кстати, ты случаем не знаешь, вдруг в Маседоне нужна семейная пара? Мы с Минни женимся в понедельник после Пасхи, а затем будем искать работу.

Альберт спешил добраться до своего чердака, чтобы вновь прочитать письмо мистера Леопольда, и уже натягивал поводья, однако упоминание о работе навело его на мысль. Том продолжал болтать:

– Тетушка Минни хочет, чтобы мы помогли с ее пабом в Пойнт-Лонсдейл – я тебе говорил, что мы проведем там медовый месяц? Но я предпочел бы заниматься лошадьми, а Минни… ты не видел, как моя Минни порхает по дому! А как она чистит серебро!

– Я буду иметь тебя в виду, Том. Вполне вероятно, что появится местечко после Пасхи. Пока. – И Альберт поскакал к повороту на Верхний Маседон.

Так, перейдя дорогу до повозки, Том устроил будущее для себя и Минни – о такой счастливой семейной жизни они и мечтать не могли. Еще одна часть сети событий у Висячей скалы близилась к завершению, причем завершилась прекрасными, неожиданными радостями, среди которых был уютный домик, построенный за конюшней в Лейк-Вью и впоследствии заполненный детьми с веселыми глазами, как две капли воды похожими на ирландца Тома. Один из них в дальнейшем стал грумом в конюшне на ипподроме в Колфилде и добился вечной славы для себя и родителей, когда его лошадь пришла второй из двадцати семи на Кубке Колфилда. На этом нас перестают интересовать судьбы Тома и его Минни, являющихся лишь тонкими ниточками в сети событий, связанных с «Тайной колледжа», которые вскоре примут новый и неожиданный поворот.

Альберт распряг Тоби, опустился в кресло-качалку и достал конверт с письмом от мистера Леопольда, что вреза́лся в его правое бедро всю дорогу от станции. С трудом разобрав содержимое, молодой человек прочитал его несколько раз и уже выучил наизусть, включая указанный адрес – таким вот даром безопасного хранения любой важной информации может похвастаться нечитающая братия. Безграмотному фермеру, который сеет и жнет по сезону, нет нужды записывать даты в блокнот. Так и Альберту, всегда точно знавшему, когда последний раз стригли гриву Тоби, или когда в Вудэнде подковали кобылу, больше не требовался текст на бумаге. Он аккуратно положил чек от Леопольда в банку под кроватью, сжег письмо над огарком свечи и приготовился хорошенько все обдумать. Как он этим утром несколькими простыми словами определил судьбу Тома и Минни, так и отец Ирмы в порыве щедрости полностью изменил ход жизни Альберта. Пожалуй, и хорошо, что наши личные потрясения маскируются под повседневные события вроде выбора яиц на завтрак: всмятку или вкрутую. Устраиваясь в кресле-качалке тем вечером понедельника после чая, молодой извозчик не предполагал, что уже вышел в долгое и судьбоносное путешествие, из которого ему не суждено вернуться.

Он давно хотел посмотреть Квинсленд – когда, если не сейчас? Решение было принято с легкостью, а вот необходимость написать как минимум три послания той же ночью представляла трудности. Пришлось позаимствовать у кухарки писчей бумаги и три конверта, после где-то найти ручку, покрытую засохшими сиреневыми чернилами. Несмотря на все эти мелкие преграды, молодой человек точно знал, что́ хочет сообщить каждому из трех адресатов, а такое редко бывает даже с людьми, которые пишут намного грамотнее и разборчивее, чем Альберт Кранделл. В любом случае, кончик ручки был облизан дочиста, прежде чем он приступил к письму номер один, изысканно-вежливому: «Дорогой мистер Леопольд сэр, ваше письмо и преложенный чек, которые я палучил сегодня утром (23 марта) потресли меня до глубины души». Затем писавший вдруг осознал, что, не считая чаевых и соверена от полковника на Рождество, он до сегодняшнего чудесного дня никогда не получал подарков. Ну, однажды, еще в приюте, какая-то исполненная благих намерений старая дура подарила ему Библию… В общем, казалось, что надо сказать немного больше, чем просто «спасибо», за чек в тысячу фунтов (самый настоящий, спрятанный в банку), вот Альберт и поведал мистеру Леопольду о том, как обменял ту Библию на пять шиллингов в надежде когда-нибудь купить себе пони. «Да сэр я был всего лишь мальчишкой и, конешно, никаково пони так и не купил – пришлось с двенадцати лет самому зарабатывать на жизнь. Теперь-то я поищу хорошую, пародистую, чтоб в четырнадцать ладоней[28]. Отличную лошадь можно приобрести фунтов, скажем, за тридцать, которые у меня есть благодаря вашей сэр щедрасти. Остальные деньги пусть лежат в банке, пока не предумаю, как ими лучше распорядиться. Уже почти полночь, так что на этом все. До сих пор потресен вашим щедрым подарком мистер Леопольд сэр. Еще раз огромное спасибо, долгих лет и успехов вам и вашей семье. Искренне, Альберт Кранделл».

Хотелось добавить кое-что еще в постскриптуме, и на это ушло не меньше времени, чем на составление и написание всего письма. «Что касается спасения вашей дочери на Скале, я ничего таково особенного не сделал. Любой тут вам скажет то же самое. Это все мой друг, достопочт. Фитцхуберт. Он спас ее, а не я».

Второе письмо – полковнику Фитцхуберту – далось намного проще. Альберт сообщил, что желает покинуть службу в условленную обеими сторонами дату, и порекомендовал на свое место Тома из колледжа, отличного специалиста по лошадям. В конце он приписал: «Вы всегда были мне харошим начальником. Я это очень ценю и если вам до весны понадобица седло Лансера, оно висит на гвозде в моей комнате, а то отсыреет по такой влажной погоде. Искренне, Альберт Кранделл».

Последнее письмо, адресованное Майку, Альберт настрочил с бешеной скоростью, даже не задумываясь об орфографии. Старина Майк знал, что Альберт не особо дружит с чертовой ручкой. «Дорогой Майк. Этот чек меня просто ошеломил». Послание не содержало ничего примечательного, кроме, пожалуй, последней части: «В общем Майк я готов встретиться в городе в любой день. Ты знаешь Почтовый отель на Берк-стрит? Можем выпить там пива и обговарить дату отъезда в К-ленд. Я написал твоему дяде, что больше не буду работать в Лейк-В. так что все в порядке просто назови день. Альберт».

Глава 15

Утром в воскресенье, двадцать второго марта, в колледже Эпплъярд царила суета, обычно сопутствовавшая приготовлениям к поездке в церковь Вудэнда. Намеренно лишенные ненужных контактов с внешним миром, все долгое скучное воскресенье обитатели школы оставались в неведении относительно шокирующих новостей, которые заставили бы болтать каждый язык независимо от строгих правил. Однако воскресных газет никто не видел, и пока обгоревшие обломки гостиницы, где остановились Ламли, дымились в тусклом свете осеннего солнца, в колледже спокойно ужинали. Констебль Бамфер специально взял выходной, чтобы отправиться на рыбалку, и вернулся в полночь, радостный, с одной черной гиреллой, которую хотел пожарить на завтрак в понедельник, но его трапезу жестоко прервало появление юного Джима с запросом информации от мельбурнских газет. Журналисты моментально связали драматичную смерть малоизвестной воспитательницы с почти уже забывшейся «Тайной колледжа».

Работников в то воскресенье не хватало, поэтому вызвали Мадемуазель и мисс Бак. Хотя у Минни был выходной, после вчерашнего отъезда мисс Ламли в школе царил беспорядок, и добродушная горничная осталась на службе. Натирая столовое серебро в буфетной, она увидела сквозь узкое окошко, как две воспитательницы ведут одетых в шляпы и перчатки девочек к ожидающим экипажам. В маленькой повозке сидели Том с Элис и кухаркой. Не успела Минни выйти из-за обитой сукном двери, как увидела, к своему удивлению, директрису, бегущую вниз по лестнице с чем-то вроде небольшой корзинки в руках. Увидев горничную, она замерла и схватилась за перила, будто почувствовав головокружение.

– Минни, – позвала миссис Эпплъярд, – разве у тебя сегодня не выходной?

– Ничего страшного, мэм, – ответила Минни. – После вчерашнего мы все решили помочь.

– Зайди на минутку в мой кабинет. Элис на месте?

– Нет, мэм, Том повез ее с кухаркой в церковь. Вам что-то нужно?

– Ты выглядишь уставшей, Минни. Почему бы тебе не прилечь? (А бедный Том с четверга ходит без зубов – и ни словечка сочувствия.)

– Сначала накрою столы. Да и вдруг кто придет?

– Вот именно. Я как раз собиралась сказать, что жду мистера Косгроува, опекуна мисс Сары. Я увижу его из окна и сама открою дверь.

– Ну, мэм, это как-то неправильно… – нерешительно возразила Минни, ощутив приятный приступ боли в животе.

– Минни, ты девушка хорошая, надежная. К свадьбе получишь от меня пять фунтов. А теперь ступай, делай, как велено. Перед приездом мистера Косгроува мне нужно написать несколько деловых писем.

– Боже мой, Том, как же плохо выглядела наша старушка в тот момент, – рассказывала вечером Минни. – Белая как мел, тяжело дышала… Пять фунтов, подумать только!

– Черт возьми, чудеса не прекращаются! – Том обнял невесту за талию и крепко поцеловал. Он был прав. Чудеса не прекращались.

Вернувшись около часа дня из церкви и сняв шляпку с вуалью, Мадемуазель нанесла на лицо немного бесцветной пудры, смазала губы бальзамом и пошла в кабинет директрисы.

– Можно с вами переговорить, мадам, пока не подали обед? Насчет Сары Уэйборн.

Учительница французского знала, что Сара – далеко не любимица директрисы, и все же была поражена злобным выражением ее лица.

– И что вы хотели сказать? – Круглые глаза смотрели внимательно, почти настороженно, решила впоследствии Диана, словно миссис Эпплъярд боялась услышать ее ответ. – Не стану томить, Мадемуазель, вы зря тратите мое и свое время. Этим утром Сару Уэйборн забрал опекун.

– О, нет! – вырвалось у Дианы. – Я видела ее вчера, и бедняжка явно была не в состоянии перенести дальнюю дорогу. Именно о здоровье Сары, мадам, я и собиралась поговорить.

– Сегодня она выглядела вполне нормально.

– Ах, pauvre enfant…[29]

Директриса бросила на Мадемуазель решительный взгляд.

– От нее были одни проблемы. С самого первого дня.

– Она сирота, – смело выступила Мадемуазель. – Стоит сжалиться над брошенными детьми.

– Вообще-то, я сомневаюсь, что приму ее в колледж на еще один семестр. Однако с этим разберемся позже. Мистер Косгроув настаивал на том, чтобы немедленно увезти девочку, причем, довольно резко.

– Вы меня удивляете, – сказала француженка. – Мистер Косгроув – очаровательный мужчина с идеальными манерами.

– Мужчины, Мадемуазель, в таких делах зачастую поступают необдуманно. Вскоре вы и сами в этом убедитесь.

– А как же вещи Сары? – спросила Диана, вставая. – Жаль, меня не было, я помогла бы ей собраться.

– Я сама помогла Саре сложить в специальную крытую корзинку то, что ей было особенно нужно. Мистер Косгроув нетерпеливо ждал внизу – у него был заказан экипаж или коляска.

– Наверное, мы с ними разминулись по дороге из церкви. Если бы я увидела их, то помахала бы на прощание.

– Вы очень сентиментальны, Мадемуазель, в отличие от большинства ваших соотечественников. Тем не менее, уже ничего не поделаешь – девочка уехала.

Учительница подошла к двери. Она больше не боялась женщины, чья хрустящая воскресная тафта скрывала стареющее тело, срочно нуждающееся в отдыхе, грелках и маленьких женских радостях.

– Хотите что-то сказать, Мадемуазель?

Вспомнив свою изящную бабулю, которая каждый день по два часа расслаблялась, лежа на шезлонге, Диана посмела предложить мадам обратиться к доброму доктору Маккензи – усталость, начало осени и все такое.

– Спасибо… не стоит. У меня всегда проблемы со сном. Сколько времени? Я вчера забыла завести часы.

– Без десяти час, мадам.

– Я на обед не пойду. Передайте, на меня пусть не накрывают.

– И на Сару тоже, – почему-то добавила Мадемуазель.

– И на Сару тоже. Это что, румяна у вас на щеках?

– Пудра. Думаю, она мне к лицу.

Как только дерзкая девица вышла из кабинета, директриса встала и нагнулась к ящичку за столом. Рука так сильно тряслась, что миссис Эпплъярд никак не могла открыть маленькую дверцу. В итоге она с силой стукнула по ней круглым носком черной лайковой туфли – дверца распахнулась, и на пол выпала небольшая крытая корзинка.

Директриса оставалась в своих личных покоях до вечера и рано легла спать. На следующее утро, к печальной радости ирландца Тома (есть такие участливые люди, которые находят некоторое утешение в том, чтобы первыми сообщить плохую новость), именно он лично принес миссис Эпплъярд газеты, пестрящие жуткими рассказами о трагедии брата и сестры Ламли. К некому разочарованию Тома, в кабинете новости были встречены гнетущим молчанием, не считая сказанной властным тоном фразы: «Дай сюда!» На кухне же драматично швыряли фартуки – совсем недавно мисс Ламли и ее брат находились в этом самом доме, и их гибель в пожаре наводила ужас.

Вторник прошел без происшествий. Розамунд организовала отправку совместной телеграммы со словами прощания Ирме – днем Леопольды отплывали в Лондон в сопровождении личной служанки, секретаря, конюха и шести пони. В отсутствие Доры Ламли с ее мелкими наказаниями все почувствовали свободу, призрачная фигурка в коричневой сарже забылась; воспитанницы с радостью были заняты подготовкой к всеобщему отъезду на пасхальные каникулы. Давненько в колледже Эпплъярд не слышалось столько перешептываний и хихиканья, давненько так активно не обменивались записками. Вдобавок наступило бабье лето, и мистеру Уайтхэду пришлось включить разбрызгиватели в саду, где под окнами западного крыла до сих пор цвели голубые и сиреневые гортензии. В газетах писали, что на Пасху будет тепло и ясно, однако в понедельник погода изменится.

Две невесты сравнили приданое, и несдержанная от радости Диана призналась изумленной горничной, откуда у нее изумрудный браслет.

– Моя единственная ценная вещь, – сказала учительница. – Свадьба будет простая. Денег у нас мало, все родственники во Франции.

Минни хихикнула.

– А нам свадьбу устраивает моя тетушка, и я боюсь, она понаприглашала столько родни с обеих сторон, что для жениха и невесты в церкви места уже не останется.

Мисс Бак за недолгий срок службы показала себя пригодной лишь для передачи элементарных знаний по геометрии и арифметике, так что большую часть дня всякого рода хозяйственными делами была занята Мадемуазель. Все, даже кухарка и мистер Уайтхэд, обращались к ней за указаниями.

Утром девушка побежала наверх за булавками, когда на лестничной площадке появилась младшая горничная Элис с ведром и метлами.

– Минни попросила прибраться в большой комнате на двоих, но там раскидано столько вещей, что я не знаю, с чего начать.

– Я тебе помогу, – сказала Мадемуазель. – Боюсь, австралийские школьницы очень неаккуратные – мне в последние дни пришлось сложить и упаковать немало платьев.

– И мисс Ирма была из таких! – с восхищением вспомнила Элис. – Золотистые расчески валялись среди обуви, броши – в нижних юбках. Позволь себе такое мисс Сара, мадам устроила бы ей взбучку! Вот каково быть богатой наследницей. – Комната Миранды, прежде наполняемая светом и воздухом из сада через два высоких окна, теперь предстала во мраке; все жалюзи были опущены, не считая узенького окна над кроватью Сары, по-прежнему смятой и незаправленной. – Жутковато здесь, да? – добавила крупная девушка с красным лицом, бросила метлы на пол и принялась за работу. Жалюзи с грохотом поднялись вверх, обнажая мрачный беспорядок. Ночная рубашка Сары висела на спинке стула, домашние тапочки стояли на умывальнике. – Вот те на! Похоже, оставила тут все вещи… – Элис потянула на себя постельное белье.

– Здесь чехол из-под ночной рубашки и футляр для туалетных принадлежностей, – покачала головой Мадемуазель, – причем с губкой для мытья. Мадам сказала, что сложила в небольшую корзинку лишь самые необходимые вещи. Давай уберем все в шкаф до возращения мисс Сары после каникул.

– Говорят, у ее опекуна куча денег, – нагловато заметила Элис. – Купит девчушке новую рубашку, не обедняет. Постелить чистые простыни на эту кровать? Здесь ведь спала мисс Миранда, верно? Какая была милая девочка! Настоящая богачка, но ничуть не высокомерная – любила посмеяться со мной и Минни.

Неумеха Элис была невыносима.

– Нет. Сними белье и аккуратно накрой покрывалами. Comme ça[30]. Миранда больше никогда не переночует в этом доме…

– И почему Сара не надела это миленькое синее пальто с меховым воротником в воскресное утро? Тринадцатилетние девочки, скажу я вам, не очень-то смыслят в одежде.

– Мисс Сара уехала в спешке, и ее выбор одежды в дорогу не должен тебя волновать, Элис. Пожалуйста, вытри пыль, а то скоро уже обед. – Диана глянула на остановившиеся часы на мраморной каминной полке, рядом с которыми стояла фотография улыбающейся Миранды в серебряной рамке. В отличие от большинства снимков, этот казался поразительно живым и реальным. Элис обиженно молчала, протирая пыль, а Мадемуазель задумчиво смотрела на портрет Миранды. – Элис, – вдруг обратилась она к горничной, – ты приносила мисс Саре завтрак в воскресенье утром?

– Да, мисс. По просьбе Минни.

– Надеюсь, она съела яйцо и немного фруктов? Накануне бедняжка мучилась из-за мигрени и отказывалась от пищи.

Элис, совершенно позабывшая об указаниях Минни по поводу завтрака для болеющей девочки, и вовсе ничего ей не принесла, однако кивнула в ответ, почему-то считая, что это менее серьезный грех, чем ложь озвученная. Вообще ей уже надоели капризные воспитанницы колледжа. Заканчивая вытирать пыль за двумя кроватями, Элис решила, что после Пасхи найдет себе работу официанткой.

Во вторник Диане де Пуатье совсем не спалось. Луна, большая и сверкающая, проникла серебристым лучом между слегка раздвинутых занавесок в окно, выходящее на часть западного крыла. Тусклый свет горел в комнате Минни, остальное же здание, насколько она видела, было погружено во тьму. Перегнувшись через подоконник, Диана разглядела крутую шиферную крышу, мерцающую под луной, и за ней низенькую башню, чернеющую на фоне неба. Неужели луна, находящаяся в миллионах миль от Земли, и правда влияет на мысли и даже действия людей?.. Диана снова легла в кровать, но тишину прорезал писк комара, летающего над подушкой. Заснуть никак не удавалось. Едва закрыв глаза, девушка начала думать о маленькой Саре. Может, и она сейчас не спит из-за яркого света луны? Каким был ее опекун, скрывающийся за маской очаровательного джентльмена с хорошими манерами? Куда он увез ее на каникулы? Какое будущее ждет одинокого нелюбимого ребенка? Лишь Миранду любила Сара, лишь Миранда хоть изредка могла заставить Сару улыбнуться, а сейчас и самой Миранды уже нет… Миранда… Овальная рамка с ее фотографией, стоявшая на каминной полке, представляла для Сары наибольшую ценность среди всех ее вещей.

– Представляете, Мадемуазель! Это подарок Миранды мне на день рождения!

– Не хочешь раскрасить фотографию, Сара? Ты хорошо управляешься с кисточкой, – предложила Мадемуазель. – Волосы у Миранды такого замечательного цвета – как спелая желтая кукуруза.

– Не думаю, что Миранде это понравится, Мадемуазель. Ирма Леопольд хотела сделать ей кудряшки для снимка, но Миранда сказала: «Только прямые, как дома. Малыш Джонни не узнает свою сестру с кудрявыми волосами».

А в тот раз в Ботаническом саду Балларата… Память услужливо подсказывала яркие моменты.

– Сара, у тебя карман раздулся, будто там жаба!

– Нет, Мадемуазель, как можно?!

– Тогда что там?

– Фото Миранды, Мадемуазель. Только не смейтесь, пожалуйста! Если Бланш с Эдит узнают, они будут дразниться. Просто я повсюду беру ее с собой, даже в церковь, – маленькая овальная рамка умещается в карман. Пообещайте, что не скажете Миранде. – Маленькое заостренное личико покраснело и приняло серьезное выражение.

– Почему нет? – засмеялась Диана. – Это amusante, ça[31] – меня вот никто никогда не брал с собой в церковь в кармане.

– Потому что Миранда огорчится, – искренне ответила девочка. – Она говорит, что пробудет здесь недолго, и я должна научиться любить других людей, а не только ее.

Что же такого могло произойти в воскресенье утром, чтобы Сара забыла взять фотографию с каминной полки?.. Все из-за спешки, Элис, я тебе только что сказала. Мисс Сара спешила и поэтому забыла ночную рубашку. Ночную рубашку, футляр с туалетными принадлежностями. Их легко могли забыть возбужденный ребенок и совершенно недомовитый взрослый, помогавший складывать вещи в небольшую корзинку. Только не рамку с портретом. Никогда и ни за что Сара ее не оставила бы. Возможно, бедняжка серьезно заболела? Так серьезно, что мадам об этом умолчала? А опекун, поклявшийся держать все в тайне, увез девочку в больницу?

От дуновения ночного воздуха заколыхались кружевные занавески. Диане было холодно, ужасно холодно. И страшно. Набросив на плечи халат, она зажгла свечу и села за туалетный столик, чтобы написать письмо констеблю Бамферу.

В среду днем, двадцать пятого числа, последние экипажи Хасси увозили последних воспитанниц колледжа. Молчаливые комнаты полнились кипами бумаги, разбросанными заколками, обрывками лент и тесемок. Камин в столовой остыл, гвоздики в высоких вазах держались на последнем издыхании. Старинные напольные часы на лестничной площадке издавали такой громкий звук, что миссис Эпплъярд казалось, будто она слышит их бесконечное тиканье через стену кабинета. Минута за минутой, час за часом, словно сердце бьется в уже мертвом теле.

В сумерках Минни принесла почту.

– Сегодня с опозданием, мэм. Том говорит, из-за пасхального расписания поездов. Задернуть вам шторы?

– Как хочешь.

– Тут есть письмо для мисс Ламли, заберете его?

Директриса протянула руку.

– Придется разузнать адрес ее брата в Уоррагуле.

Кто, кроме семейки Ламли, способен умереть, не оставив адреса? У Доры Ламли вечно была неразбериха с письмами. Миссис Эпплъярд смотрела на плотные шторы, закрывавшие вид на сумеречный сад, и думала о том, как мало на самом деле вещей в жизни остаются в изначально запланированном для них порядке. Можно организовать и расписать заранее каждый час, и все равно верх возьмет путаница. Нет в существовании никакой определенности, ничего тайного, ничего надежного. Взять хотя бы людей вроде Доры Ламли или маленькой Сары. Такие слабовольные… держишь их под строгим контролем, а стоит отвернуться, и они от тебя ускользают… Директриса машинально взяла стопку писем и начала их сортировать. Пара-тройка посланий были для работников: одно для Мадемуазель, написанное тонкими сиреневыми чернилами Луи Монпелье, цветная открытка для Минни из Квинсклиффа, баснословный счет от пекаря в грязном конверте. Никаких чеков. Сразу после Пасхи придется поехать в Мельбурн и продать несколько акций, а заодно посетить и Расселл-стрит. Самое время для конструктивных действий.

Как бы ей сегодня ни хотелось поесть в одиночестве, миссис Эпплъярд потянулась к звонку у камина.

– Элис, я буду ужинать внизу вместе с Мадемуазель и мисс Бак. Сообщи об этом кухарке и попроси ее затем подать на подносе десерт – черный кофе, сахар и сливки на три персоны.

Каждая деталь в сложившейся ситуации играла значение, поэтому директриса тщательно подобрала к наряду бархатный бант и дополнительную брошь. Мадемуазель не обойдет вниманием такие мелочи и сочтет их обнадеживающими. Мисс Бак с ее невыразительным оскалом и толстыми очками может оказаться подозрительной. Бывают дурочки и тупицы, видящие слишком много, а бывают те, кто ничего вокруг себя не замечает. Вот бы услышать совет Артура! Или даже бесстрастную оценку Греты Макроу. Впервые за многие недели директриса подумала об учительнице математики и стукнула кулаком по туалетному столику с такой силой, что гребни, расчески и бигуди подскочили на полированной поверхности. Невообразимо, чтобы женщина, обладательница мужского ума, на которую миссис Эпплъярд за несколько лет привыкла рассчитывать, позволила себе потеряться, исчезнуть, подвергнуться изнасилованию или хладнокровному убийству, словно наивная школьница! Миссис Эпплъярд никогда не видела Висячую скалу, но в последнее время часто ощущала ее темное давление.

Две молодые дамы никогда не видели директрису такой вежливой, как за ужином в тот вечер. Просто сама говорливость. После суматошного дня учительницы уже подавляли зевки, когда пришла пора звать Минни.

– Полагаю, в буфетной осталось немного бренди в графине? Помнишь, Минни, ты подавала его, когда заезжал епископ из Бендиго?

На столе появился графин. Дамы неторопливо потягивали напиток и даже выпили за здоровье и благополучие Мадемуазель и месье Монпелье. Устало поднимаясь наверх со свечой, Диана подумала, что это был самый долгий ужин в ее жизни.

Часы на лестничной площадке пробили половину первого ночи, когда дверь комнаты миссис Эпплъярд бесшумно отворилась, и пожилая женщина с ночной лампой вышла к пролету. Пожилая женщина со склоненной под тяжестью бигуди головой, с обвисшей грудью и рыхлым животом под фланелевым халатом. Никто, даже Артур, прежде не видел ее без боевой формы – корсета из стали и китового уса, в котором миссис Эпплъярд привыкла проводить по восемнадцать часов в день.

Через окно на лестнице лунный свет падал на ряд закрытых кедровых дверей. Мадемуазель спала в конце коридора, мисс Бак – в маленькой спальне в дальней части башни. Женщина с лампой прислушивалась к тиканью, раздающемуся во мраке внизу. По крыше вдруг пробежал опоссум, и она резко вздрогнула, едва не выронив лампу. В ее тусклом свете большая комната казалась идеально убранной: чисто, кровати застелены, едва уловимо пахнет лавандой. Жалюзи опущены на одном уровне, открывая одинаковые прямоугольники залитого лунным мерцанием неба и темных верхушек деревьев. Две кровати с аккуратно сложенными шелковыми покрывалами розового цвета выглядели безупречно. На туалетном столике между двумя высокими вазами, розово-золотыми, лежала подушечка для иголок в форме сердца, где она ранее обнаружила и немедленно уничтожила записку. Снова миссис Эпплъярд увидела, как наклоняется над девочкой, что лежала в кровати поменьше, вспомнила даже не лицо, а глаза, огромные черные глаза, обжигающие ее взглядом. Снова услышала, как та вопит: «Нет, нет! Только не это! Только не приют!» Директриса вздрогнула – жаль, что не надела теплое белье под ночную рубашку. Она поставила лампу на прикроватный столик, открыла шкаф, в котором слева до сих пор висели платья Миранды, и начала методично осматривать полки. Вот справа синее пальто Сары с меховым воротником, маленькая бобровая шапка. Туфли. Теннисные ракетки. Теперь комод: чулки, платки, глупые открыточки… валентинки. Сразу после праздников она уберет вещи Миранды. Так, туалетный столик. Умывальник. Маленький рабочий стол из орехового дерева, в котором Миранда хранила цветную пряжу. Наконец каминная полка. Здесь ничего важного – лишь фотография Миранды в серебряной рамке. Когда миссис Эпплъярд закрыла дверь, погасила лампу и рухнула на огромную кровать с пологом на четырех столбиках, из-под жалюзи пробивался первый утренний свет. Директриса ничего не обнаружила, ничего не выяснила, ничего не решила. Впереди ждал еще один ужасный день вынужденного бездействия. Часы пробили пять. О сне можно было и не думать.

Четверг выдался необычайно теплым, и мистер Уайтхэд, взявший выходной на Страстную пятницу, решил поработать в саду. Хотя вершину горы Маседон, как обычно, укутывал пушистый белый туман, дождей больше не предвиделось. Следует полить гортензии за домом. Без юных леди в колледже было непривычно тихо, едва доносилось мирное кудахтанье домашних птиц и отдаленное хрюканье свиней на фоне грохота колес от повозок, изредка проезжавших мимо по большой дороге. Том уехал в Вудэнд за почтой. Кухарка, которой теперь приходилось кормить лишь несколько взрослых вместо обычного комплекта голодных школьниц, устроила на кухне генеральную уборку. Элис намывала заднюю лестницу – в последний, как она надеялась, раз. Мисс Бак уехала в экипаже на утренний поезд. Минни, улучив десять минут, жадно поедала связку спелых бананов, к которым в последний месяц у нее появилась особая страсть, и радостно ослабляла пояс ситцевого платья, ставшего чересчур тугим.

Диана де Пуатье складывала свой скромный, но элегантный гардероб. От одного вида простого свадебного платья из атласа у девушки часто забилось сердце. Через несколько часов Луи отвезет ее в Бендиго; там в скромном доме гостиничного типа он снял для невесты меблированную комнату до второго дня Пасхи. Она чувствовала себя птицей, готовой отправиться в свободный полет после долгих лет томления в мрачной комнатке – где она частенько плакала, пока не проваливалась в сон. Диана начала тихонько петь Au clair de la lune, mon ami Pierrot[32], и сквозь открытое окно вызывающая и грусть, и радость мелодия донеслась до лужайки, где миссис Эпплъярд обсуждала с мистером Уайтхэдом посадку нового бордюра для дорожки.

– Надо будет приступить после Пасхи, мэм, если хотите красивые цветы к весне.

Мадам предложила сальвию, довольно полезный цветок. Садовник нерешительно согласился.

– У большинства юных леди есть любимые цветы. Что интересно, увижу Рождественскую лилию и сразу вспоминаю про мисс Миранду. «Мистер Уайтхэд, – говорила она, – лилии так похожи на ангелов». Теперь-то она, бедняжка, и сама, верно, среди ангелов. – Он вздохнул. – Как насчет анютиных глазок?

Директриса заставила себя думать об анютиных глазках и ответила, что они хорошо смотрятся со стороны главных ворот.

– Маленькая мисс Сара, вот она как раз любит эти цветы, часто выпрашивает у меня, чтобы поставить в своей комнате… Вам холодно, мэм? Принести шаль?

– В марте всегда прохладно, Уайтхэд, ничего удивительного. Хотите еще что-нибудь обсудить, пока я не вернулась в дом?

– Только флаг, мэм.

– Боже правый, какой еще флаг? – Она нетерпеливо стучала ногой по гравию. – У меня сегодня много дел.

– Ну, дело вот в чем. В «Маседон Стэндард» просят всех, у кого есть флаг, вывесить его в понедельник после Пасхи, – объяснил садовник, заядлый читатель местных газет. – Похоже, из Мельбурна на обед в Шайр-Холл приезжает лорд-мэр.

Благодаря двойному бренди после завтрака миссис Эпплъярд мыслила ясно. Она тут же представила, как «Юнион Джек» развевается над башней, показывая надоедливым сплетникам, что в колледже все идет хорошо.

– Конечно, вешайте флаг, – любезно согласилась она. – Мы убрали флаг в кладовую под лестницей в прошлом году после дня рождения королевы.

– Помню. Я сам его складывал.

Появился Том с почтовой сумкой.

– Вам всего одно письмо, мэм. Отдать сейчас или отнести в дом?

– Давай. – Директриса повернулась и молча ушла.

– Странная она. Без меня не отличит анютины глазки от хризантем, – заметил садовник и решил, что посадит вдоль дорожки бегонии.

Письмо было написано безукоризненным почерком, четким, но незнакомым. Отправлено из дорогого отеля в Мельбурне два дня назад.

Дорогая миссис Эпплъярд!

Сожалею, что до сегодняшнего дня не мог отправить чек на оплату очередного семестра Сары Уэйборн, так как по делам горной промышленности ездил на северо-запад Австралии, где отсутствовали какие-либо средства связи. Этим письмом сообщаю, что намереваюсь заехать в колледж за Сарой утром в субботу перед Пасхой (28 числа). Надеюсь, это будет удобно – в пятницу я буду занят весь день и не хочу, чтобы девочка сидела одна в отеле, каким бы прекрасным он ни был. Если Саре нужна новая одежда, книги, материалы для рисования и т. д., прошу, составьте список, чтобы мы с ней могли все купить в Сиднее, куда я отвезу свою подопечную на несколько дней. Верится с трудом, но Саре теперь должно быть около четырнадцати, и, полагаю, ей понадобится нечто вроде изысканного вечернего платья, верно? В любом случае, сможете поделиться своим мнением по этому поводу при встрече.

С наилучшими пожеланиями и надеждой, что присмотр за Сарой до субботы (естественно, за мой счет) не принесет вам особых неудобств.

Остаюсь искренне вашим,

Джаспер Б. Косгроув

Глава 16

Констебль Бамфер привык к разным неожиданностям, и все же письмо с пометкой «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО», полученное им только что, оставило, если выразиться его собственными словами, «неприятное послевкусие».

Колледж Эпплъярд,

Вторник, 24 марта.

Дорогой месье Бамфер!

Извините, если обращаюсь к вам неправильно, ведь я никогда раньше не писала джентльмену из австралийской полиции. Мне трудно объяснить на английском, почему я пишу вам именно сейчас, в полночь, – причина лишь в том, что я женщина. Мужчина, вероятно, дождался бы более определенных доказательств. Однако я сердцем чувствую, что должна действовать безотлагательно, хотя вы можете подумать, что на то нет оснований.

В прошлое воскресенье (22 марта), когда я около полудня вернулась в колледж после службы, мадам Эпплъярд сообщила мне, что Сару Уэйборн, девочку примерно тринадцати лет, нашу самую младшую ученицу, забрал ее опекун вскоре после отъезда большинства работников в церковь. Меня очень удивило то, что месье Косгроув (опекун девочки), человек с прекрасными манерами, не предупредил мадам о своем визите. Насколько мне известно, раньше он никогда не поступал так невежливо. Я уверена, что вы поймете причины моего беспокойства. Боюсь, месье, что этот несчастный ребенок таинственным образом исчез. Я осторожно расспросила единственных двух человек, которые помимо самой мадам находились в школе во время визита месье Косгроува. Обе они женщины хорошие, честные. Ни Минни, femme de chambre[33], ни кухарка не видели, как месье Косгроув приезжал или уезжал из колледжа, с Сарой либо без нее. Конечно, я понимаю, что тому может быть разумное объяснение. Другие основания для моих опасений намного важнее, и о них мне еще более сложно писать на английском. Сейчас поздно, дом погрузился в темноту. Утром я провела час в комнате, где обычно спала Сара, а прежде еще и Миранда. Помогая служанке прибраться в спальне, я заметила определенные вещи, о которых скажу чуть позже. Времени и моего знания языка без словаря не хватит, чтобы описать здесь ужасающие мысли, которые после ухода из той комнаты постепенно заняли мою голову с пугающей четкостью. Так как послезавтра (во вторник) я уезжаю из колледжа, а на второй день Пасхи выхожу замуж, прикладываю мою новую фамилию и адрес, если вы пожелаете написать мне касательно этого дела. А пока, месье Бамфер, я серьезно обеспокоена и буду невероятно благодарна вам, ежели вы посетите колледж в ближайшее время и все разузнаете. Только не сообщайте мадам или кому-либо еще, что я написала это письмо. Надеюсь, вы получите его утром в четверг. К сожалению, отправить раньше не смогу, потому что мадам сама проверяет все, что кладут в почтовую сумку, – мне придется передать письмо через человека, которому я доверяю. Я вымотана, надо хоть немного поспать до рассвета. Извините за беспокойство.

Доброй ночи, месье.

Диана де Пуатье.

Сегодня femme de chambre, Минни сообщила, что в воскресенье мадам Э. настаивала на том, чтобы самой открыть дверь посетителю. Из-за моих страшных подозрений я нахожу сей факт волнующим.

Д. де П.

У Бамфера сложилось замечательное впечатление об учительнице французского еще с того дня, как они ездили на площадку для пикника вместе с Эдит Хортон. Она не из тех молодых женщин, что беспричинно теряют спокойствие. Он перечитал письмо с растущей тревогой. Аккуратный дом Бамферов находился неподалеку от полицейского участка, и сегодня констебль удивил супругу, появившись на террасе с просьбой налить ему чай.

– Давай прямо сейчас – у меня всего парочка свободных минут.

Пока кипятился чайник, Бамфер между делом спросил:

– Идешь сегодня на свое чаепитие?

Миссис Бамфер фыркнула.

– С каких это пор я хожу по чаепитиям? Если хочешь знать, я собираюсь устроить уборку к Пасхе.

– Просто спрашиваю, – спокойно ответил ее муж. – Потому что когда ты прошлый раз ходила на вечер, то принесла мои любимые пирожные с кремом, а еще кучу сплетен.

– Тебе прекрасно известно, что я не любительница сплетен. Так что ты хотел узнать?

Он ухмыльнулся.

– Какая ты сообразительная. Меня интересует, что говорят твои подруги о миссис Эпплъярд из колледжа. – Бамфера давно удивляло, как обычная домохозяйка может интуитивно понять то, до чего полицейский будет докапываться неделями.

– Дай-ка подумать… Ну, я слышала, что в приступе гнева старушка превращается в настоящую фурию.

– Приступы гнева, значит?

– Я лишь пересказываю тебе, что слышала. Со мной-то она сама вежливость, когда мы встречаемся в деревне.

– А знаешь кого-нибудь, кто был свидетелем ее приступов гнева?

– Допивай чай, а я пока поразмыслю… Помнишь Комптонов из домика с айвовым садом? Колледж покупает у них джем. В общем, жена сказала, что ужасно боялась ошибиться в расчетах, потому что однажды, когда муженек был в отъезде, сама отнесла счет. Там оказалось на фунт больше, и миссис Эпплъярд закатила скандал. Миссис Комптон думала, у старушки случится припадок.

– Что-нибудь еще?

– В колледже работает девушка по имени Элис, и она шепнула женщине из фруктовой лавки, что директриса немного выпивает. Эта Элис никогда не видела ее пьяной, ничего такого, но ты же в курсе, как тут распространяются слухи! Особенно после исчезновения девочек.

– Еще бы не в курсе!

За второй чашкой чая Бамфер попробовал выпытать хоть какие-то сведения об учительнице французского, сообщив, что на следующей неделе она выходит замуж.

– Вот как! Сам знаешь, я не в восторге от лягушатников (помнишь того парня с флейтой?), но должна сказать, я поняла, что эта девушка – настоящая красавица, как только рассмотрела ее получше.

– Где это было?

– В банке. Мадемуазель обналичивала чек, а Тед, кассир с рыжими волосами, дал ей слишком много мелочи. Она прошла пол-улицы, прежде чем заметила ошибку, и вернулась. Я запомнила этот случай, потому что Тед сказал: «Есть еще честные люди, миссис Бамфер! Не отдай она деньги, мне пришлось бы вкладывать их из собственного кармана».

– Что ж, спасибо за чай, мне пора. – Бамфер отодвинул стул. – Рано не жди. Возможно, сегодня я сильно задержусь. – На ужин миссис Бамфер собиралась приготовить отличный ромштекс, но после пятнадцати лет брака знала, что лишних вопросов лучше не задавать.

Хорошая погода, обещанная на Пасху, сохранялась весь четверг. К двенадцати стало почти жарко, и Бамфер, делавший записи в душном кабинете, снял пиджак. Мистер же Уайтхэд снял пальто, чтобы выкопать георгины. Закончив ранний обед, садовник пошел в сарай и вытащил шланг, уже свернутый на зиму, чтобы полить гортензии, пока клумба не пересохла. Том хотел погулять с Минни, но перед этим предложил помочь. Мистер Уайтхэд отказался – сад в чудесном состоянии, не страшно оставить его завтра на денек, пусть только Том немного сбрызнет гортензии в пятницу, если солнце опять будет палить, как сегодня. Том пообещал, что так и сделает, и, взяв Минни за руку, освободил себя от участия в событиях следующих часов.

Мистер Уайтхэд души не чаял в клумбе с гортензиями шириной в восемь футов, тянувшейся вдоль задней части дома. Этим летом некоторые цветы вымахали аж до шести футов[34]. Прикрепив шланг к ближайшему крану, садовник почувствовал отвратительный запах, доносившийся, похоже, как раз со стороны гортензий. Прежде чем включать воду, он решил проверить, в чем дело, иначе кухарка поднимет шум из-за вони рядом с кухонной дверью. Последние несколько дней мистер Уайтхэд был слишком занят осенней обрезкой деревьев, чтобы полюбоваться плотно растущими кустами гортензии с темными блестящими листьями, увенчанными синими цветками. Сейчас он с досадой заметил, что одни из самых высоких и красивых растений в дальнем ряду, у стены под башней, сломаны – сбитые головки безвольно висели на стеблях. Чертовы опоссумы! Вечно они шляются по крышам. В прошлом году Том даже обнаружил в башне их гнездо. Садовник снял жилет, достал из кармана брюк садовые ножницы – надо обрезать сломанные стебли – и осторожно, на четвереньках, протиснулся между растениями, стараясь не повредить молодую поросль у корней. Он почти добрался до поврежденного куста, когда увидел рядом с ним на земле что-то белое. Это белое раньше было девочкой в ночной рубашке, покрытой запекшейся кровью. Одна нога согнулась под искривленным телом, другая застряла среди веток гортензии. Хотя голова девочки была разбита так, что лица не узнать, даже если бы мистер Уайтхэд заставил себя присмотреться внимательнее, все равно он понял, что это Сара Уэйборн. Ни у кого другого в колледже не было таких тоненьких рук и ног.

Садовник сумел выползти на тропинку за клумбой, где его стошнило. Густая листва надежно скрывала тело. И Том, и горничные, и он сам проходили мимо него десятки раз за последние пару дней. В комнате у мистера Уайтхэда была бутылка виски. Он присел на край кровати, налил себе немного выпить, чтобы желудок успокоился, а затем, обойдя дом, направился через боковую дверь и холл прямиком в кабинет миссис Эпплъярд.

Отрывок из показаний Эдварда Уайтхэда, садовника в колледже, записанные констеблем Бамфером утром в Страстную пятницу, двадцать седьмого апреля.

Все это стало для меня страшным потрясением, и рассказывать о случившемся мадам после того, через что она прошла, было ужасно. Думаю, когда я постучал, она расхаживала взад-вперед по комнате. Увидев меня, чуть не подпрыгнула от удивления. Выглядела плохо, даже хуже обычного. В смысле, мы на кухне обсуждали, что вид у нее какой-то болезненный. Мадам не предложила мне сесть, но ноги у меня так тряслись, что я сам придвинул стул. Не помню, что именно я рассказал ей о найденном теле. Сначала она просто стояла и смотрела на меня, будто ничего не понимала. Потом попросила медленно пересказать все заново, что я и сделал. Когда я закончил, она поинтересовалась: «Кто это был?» «Сара Уэйборн», – ответил я. Она спросила, уверен ли я, что девочка мертва. «Конечно, уверен», – сказал я, не объясняя почему. У нее вырвалось что-то вроде сдавленного крика, не человеческого, а будто дикого животного. Никогда не забуду этот звук, даже если доживу до ста лет[35].

Мадам достала бутылку и налила крепкого бренди – себе и мне; я отказался. Я спросил, привести ли кухарку – на тот момент она была единственной, кто находился в доме помимо нас. «Ни в коем случае, болван. Умеешь управлять лошадью?» Я ответил, что не особо силен в этом, но могу запрячь пони. «Значит, отвезешь меня в полицейский участок. Поспеши, ради всего святого, и если увидишь кого, держи язык за зубами». Минут через десять она ждала повозку у главного входа. На ней было длинное темно-синее пальто и коричневая шляпка с торчащим пером, которую мадам надевает, когда ездит в Мельбурн. Помню, она взяла черную кожаную сумочку и черные перчатки, потому что я еще подумал – надо же в такой ситуации не забыть о перчатках. Мы поехали в Вудэнд, насколько быстро позволял пони, и всю дорогу молчали. Примерно в сотне ярдов от полицейского участка, напротив конюшен Хасси, миссис Эпплъярд попросила меня остановиться. Вышла, направилась к лавке, где пассажиры Хасси ждут экипажей. Я думал, она споткнется. Поинтересовался, что мне делать – отвести ее в участок или подождать снаружи? Она сказала, что посидит пару минут и пойдет сама. Ко мне, говорит, позже будет много вопросов, так что я должен ехать обратно. Я не хотел оставлять ее на улице в таком плохом состоянии, однако она явно знала, чего хочет, – как и всегда – и я решил подчиниться приказу. Тем более после увиденного желудок у меня совсем расстроился. Напоследок мадам сказала, что после встречи с полицейским наймет экипаж у Хасси, чтобы добраться до колледжа. Когда я разворачивал пони, она все еще сидела на лавке с вытянутой в струнку спиной. Больше я ее не видел.

Подписано… Эдвард Уайтхэд,

Вудэнд, пятница, 27 марта 1900 г.

* * *

Показания Бена Хасси из «Конюшен Хасси», записанные констеблем Бамфером в тот же день.

Из-за пасхальных каникул в четверг перед Страстной пятницей у нас было очень много работы. Я сидел в кабинете и проверял заказы на экипажи, когда зашла миссис Эпплъярд и попросила немедленно выделить ей повозку. Со дня пикника у Висячей скалы я практически не видел директрису колледжа и был ошеломлен переменой в ее внешности. Я спросил, далеко ли она поедет, – она сказала, примерно миль десять. Мол, получила плохие известия от друзей, живущих близ дороги к Висячей скале, и узнает дом, когда его увидит. Все мои извозчики были заняты, встречали пассажиров с поезда, так что я сказал, что отвезу ее сам, если она подождет, пока я запрягу симпатичную кобылку, которую я только что объездил, – никого, кроме меня, животина не слушается. Миссис Эпплъярд была явно расстроена, что удивительно для человека, который обычно не показывает своих чувств. Я предложил ей посидеть в моем кабинете и выпить чаю, однако она пошла со мной и стояла рядом все время, пока я запрягал кобылу в легкий экипаж. Выехали без десяти три – я помню время, потому что оставлял записку своим извозчикам. После пары миль в тишине я произнес: «Какой чудесный солнечный день». Миссис Эпплъярд ответила, что не обратила внимания. Дальше молчание длилось до тех пор, пока мы не подъехали к повороту, где за деревьями вдалеке виднеется Висячая скала. Я указал на нее и добавил, что со дня пикника от этой скалы одни неприятности. Моя пассажирка наклонилась вправо через меня и помахала кулаком с таким выражением лица, какого я надеюсь никогда в жизни больше не увидеть. Я испугался и, скажу честно, был рад, когда впереди показалась небольшая ферма, к воротам которой не было подъездной дороги. По просьбе миссис Эпплъярд я остановился. «Вы уверены, что это то самое место?» «Да, – ответила она, – это здесь, ждать не нужно. Друзья отвезут меня обратно». У обветшалого домика за участком земли стояли мужчина и женщина с ребенком на руках. «Хорошо, – сказал я. – Кобыла еще не привыкла долго стоять, поэтому раз вы уверены, что справитесь сами, я поехал. Надеюсь, все будет не так плохо, как вы думаете». И поспешил оттуда убраться, не оглядываясь.

Подписано: Бен Хасси,

«Конюшня Хасси», Вудэнд, 27 марта 1900 г.

Пастух с женой позднее дали показания в суде, сообщив, что видели, как женщина в длинном пальто слезла с запряженной лошадкой повозки у их ворот и направилась к площадке для пикника. Мало кто преодолевает этот путь пешком. Женщина шла быстро и вскоре скрылась из виду.

Когда Бен Хасси показал на Висячую скалу из повозки, миссис Эпплъярд увидела ее впервые, однако ей было хорошо известно, как выглядит Скала и как устроена площадка для пикника – в мельбурнской прессе печатали схемы, рисунки и фотографии. Более-менее ровная дорога привела к провисшим деревянным воротам, через которые Бен Хасси в тот день заехал на экипаже, запряженном пятью лошадьми. Вот ручей, в чьих безмятежных водах отражаются последние лучи дневного солнца. Слева, немного впереди, популярное для снимков место, где устраивала пикник компания из Лейк-Вью, справа уже накрытые тенью отвесные склоны. Кустарники у основания Скалы источали сырое лесное дыхание с запахом разложения. Руки в перчатках повозились с засовом ворот. Артур говаривал: «Дорогая, ты отлично соображаешь, но руками работаешь плохо». Миссис Эпплъярд оставила ворота открытыми и пошла по тропе к ручью.

Наконец-то, привыкнув ходить по линолеуму, асфальту и дорогим коврами, женщина тяжело ступала по упругой земле. Рожденная пятьдесят семь лет назад в тусклом пригороде, она знала о природе не более, чем чучело, торчащее на палке над полем покачивающейся кукурузы. Она жила совсем рядом с небольшим лесочком на Бендиго-роуд и никогда не ощущала короткую жесткую траву под ногами. Никогда не проходила меж прямых эвкалиптов с волокнистой корой. Никогда не наслаждалась торжествующими порывами весеннего ветра, не принюхивалась с беспокойством к северным шквалам, которые летом полнились частичками пепла от горных пожаров. Когда тропа начала подниматься к Скале, она поняла, что надо повернуть направо к высоким зарослям папоротника и карабкаться. Почва под большими ногами в лайковых сапогах с пуговицами была неровной. Она присела на пару минут на бревно и сняла перчатки. По шее под тесным кружевным воротником стекал пот. Она снова встала и посмотрела на небо с розовыми прожилками позади зазубренных вершин. Впервые она осознала, каково это было – взбираться на Скалу жарким днем, как давным-давно взбирались пропавшие девочки, одетые в летние платья и тонкие туфельки. Спотыкаясь, она пробиралась вперед сквозь папоротник и кизил и думала о своих бывших ученицах без сожаления. Мертвы. Обе мертвы. А Сара лежит под башней. Когда Монолит предстал перед ней, она сразу узнала его по фотографиям. Сердце так бешено стучало под тяжелым пальто, что она с трудом продолжила подниматься; с каждым шагом камешки выскальзывали из-под ног. Справа – узкий выступ над обрывом, куда она не смела смотреть. Слева, на возвышенности, – горка камней… на одном из них распластался огромный черный паук, дремавший на солнце. Она всегда боялась пауков и начала искать, чем бы его ударить, как вдруг увидела Сару Уэйборн в ночной рубашке. Один глаз из маски гниющей плоти неподвижно смотрел на нее.

Орел, парящий высоко над золотистыми вершинами, услышал ее крик – она бросилась к обрыву и спрыгнула. Паук удрал в безопасное место, а неуклюжее тело перекатывалось с камня на камень, пока голову в коричневой шляпке не пронзил заостренный выступ.

Глава 17

Отрывок из статьи в мельбурнской газете от 14 февраля 1913 года.

Хотя День святого Валентина обычно ассоциируется с подарками и романтикой, сегодня еще и годовщина трагичного события – ровно тринадцать лет назад в роковую субботу компания из двадцати школьниц и двух воспитательниц отправилась из колледжа Эпплъярд по Бендиго-роуд на пикник у Висячей скалы. Одна учительница и три девочки в тот день пропали. Лишь одна из них вернулась живой. Висячая скала, живописная возвышенность вулканического происхождения среди равнин у горы Маседон, представляет особый интерес для геологов благодаря своим уникальными образованиям, среди которых монолиты и, как считается, бездонные впадины и пещеры, неизведанные до недавнего времени (1912 г.). На тот момент считалось, что пропавшие пытались забраться на опасные уступы рядом с вершиной, где, предположительно, и встретили свою смерть, но до сих пор не известно, было ли это несчастным случаем, суицидом или даже убийством, так как тела не обнаружили.

Усердно прочесывая относительно небольшой участок, ни полицейские, ни местные жители не приблизились к разгадке тайны, пока утром двадцать первого февраля достопочт. Майкл Фитцхуберт, молодой англичанин, отдыхавший у горы Маседон (теперь проживающий на скотоводческой станции в северном Квинсленде), не обнаружил одну из трех пропавших девушек по имени Ирма Леопольд. Она лежала без сознания у подножия двух гигантских валунов. Бедняжка впоследствии оправилась, однако из-за травмы головы не могла ничего вспомнить о том, что случилось после того, как она с другими школьницами начала подниматься на верхние склоны. Поиски продолжались несколько лет в сложных условиях, ведь всего через несколько месяцев после трагедии директриса колледжа Эпплъярд погибла при загадочных обстоятельствах. Сам колледж сгорел следующим летом во время лесного пожара. В 1903 году два охотника на кроликов, устроивших привал у Висячей скалы, обнаружили клочок резного ситца – как считает полиция, от нижней юбки учительницы, пропавшей в день пикника.

Есть в этой необыкновенной истории и несколько смутная фигура: девочка по имени Эдит Хортон, четырнадцатилетняя воспитанница колледжа Эпплъярд, сопровождавшая до определенного момента остальных трех девочек в их восхождении на Скалу. В сумерках бьющаяся в истерике Эдит прибежала обратно к ручью, только вот ни тогда, ни сейчас не может ничего вспомнить о том, что произошло в этот краткий промежуток времени. На протяжении многих лет к мисс Хортон обращались за информацией, но она недавно умерла в Мельбурне, так ничего и не рассказав.

Графиня де Латт-Маргери (прежде известная под именем Ирмы Леопольд) в настоящий момент живет в Европе. Время от времени графиня дает интервью заинтересованным организациям, в том числе и «Обществу психических исследований», хотя по-прежнему не вспомнила ничего нового кроме того, что уже рассказала сразу, как пришла в себя. В результате «Тайна колледжа», как и знаменитый случай с кораблем «Мария-Селеста», похоже, так и останется неразгаданной.

Примечания

1

Поспешите, дети, поспешите. Помолчи, Ирма (фр.).

2

Мисс Макроу идет (фр.).

3

Имеется в виду стихотворение Генри Лонгфелло. (Здесь и далее примечания переводчика.)

4

Дальбергии – разновидность древесных лиан.

5

Боже мой! (фр.)

6

Миранда вспоминает картину Уильяма Форда «Пикник у Висячей скалы», написанную в 1875 году. Сейчас картина находится в Национальной галерее австралийского штата Виктория. (Примеч. авт.).

7

Из стихотворения Ф. Д. Хеманс «Касабьянка»

8

На самом деле автором баллады «Крушение “Гесперуса”» является американский поэт Генри Лонгфелло; директриса неверно приписывает ее авторство английской поэтессе Фелиции Хеманс.

9

Бушленд – в Австралии: равнинная местность, поросшая кустарником.

10

В Австралии – туземцы, помогавшие полиции искать преступников, скрывавшихся в бушленде.

11

Коб – порода коренастых верховых лошадей.

12

Дорогая (фр.).

13

Примерно 4 килограмма 200 граммов.

14

Ну же, дети мои (фр.).

15

Надо же! (фр.)

16

Обюссон – вид ковров из одноименного города во Франции.

17

Шотландский замок, летняя резиденция королевы Виктории в Шотландии.

18

Какой приятный сюрприз! (фр.)

19

Дети мои (фр.).

20

Ну вот (фр.).

21

Бабушка (фр.).

22

Бедняжка (фр.).

23

До свидания (фр.).

24

Прекрасно (фр.).

25

К сожалению (фр.).

26

Что ж! Такова жизнь (фр.).

27

Стиль мебели, в котором дерево сочетается с латунью, серебром, бронзой и другими материалами, названный по имени мастера-краснодеревщика Андре Буля.

28

Ладонь – мера длины для измерения роста лошадей, равная 4 дюймам (около 10 см).

29

Бедное дитя… (фр.)

30

Вот так (фр.).

31

Забавно (фр.).

32

«При лунном свете, мой друг Пьеро» – французская народная песня 18 века.

33

Горничная (фр.).

34

Около 180 сантимеров.

35

Эдвард Уайтхэд в действительности прожил девяносто пять лет. (Примеч. авт.).

Content

Джоан Линдси
Пикник у Висячей скалы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания