Андреа Камиллери

Жаркий август

1

Спал он без задних ног, из пушки не разбудишь. Точнее, из пушки-то не разбудишь, а вот телефонным звонком – запросто.

Тот, кому выпало в нынешнее время жить в цивилизованной стране вроде нашей (ха-ха), если и услышит сквозь сон пушечную канонаду, наверняка решит, что это гром, праздничный фейерверк в честь святого-покровителя или придурки соседи сверху двигают мебель, и будет преспокойно дрыхнуть дальше. Но телефонный звонок, пиликанье мобильного или когда трезвонят в дверь – тут уж нет, это могучий призыв, при звуках которого человеку цивилизованному (ха-ха) ничего не остается, как всплыть из глубин сна и отреагировать.

Так что Монтальбано встал с кровати, посмотрел на часы, глянул в окно, понял, что денек обещает быть жарким, и двинулся в столовую, где отчаянно надрывался телефон.

– Сальво, где ты был? Я полчаса уже названиваю!

– Извини, Ливия, душ принимал, не слышал.

Первое вранье за сегодняшний день.

И зачем он так сказал? Стыдно было признаться Ливии, что заспался, или не хотел, чтобы она огорчалась, что его разбудила? Бог его знает.

– Ты съездил уже, посмотрел домик?

– Ливия, ты чего! Еще только восемь!

– Ох, прости, мне так не терпится узнать, подходит он или нет…

Вся эта история закрутилась с полмесяца назад, когда ему пришлось сообщить Ливии, что в первой половине августа ему не светит отлучиться из Вигаты, как они планировали, потому что Мими Ауджелло пришлось сдвинуть отпуск из-за непредвиденных осложнений с тестем и тещей. Известие оказалось не таким сокрушительным, как он опасался. Ливия нежно любила как Бебу, жену Мими, так и самого Мими. Она посетовала, конечно, куда ж без этого, и Монтальбано уже понадеялся, что тем дело и кончится. Не тут-то было! Буквально на следующий вечер при созвоне Ливия выдала неожиданную идею:

– Срочно найди дом где-нибудь поблизости – две спальни и гостиная, прямо на море.

– Не понял. Зачем нам уезжать из Маринеллы?

– Каким ты умеешь быть дураком, Сальво, когда придуриваешься! Я говорила про дом для Лауры с мужем и ребенком.

Лаура была закадычной подругой Ливии, которой та поверяла как на духу все свои милые (и не слишком милые) секретики.

– Они приедут сюда?

– Да. А ты что, против?

– Вовсе нет, ты же знаешь, мне Лаура с мужем всегда нравились, но…

– Какое еще «но»?

Тьфу, пропасть!

– Я надеялся, что мы сможем наконец почаще уединяться…

– Ха-ха-ха!

Хохот ведьмы из «Белоснежки и семи гномов».

– Что ты смеешься?

– Потому что ты сам прекрасно знаешь, что уединяться буду я одна, тогда как ты будешь дневать и ночевать в управлении в обнимку с очередным трупом!

– Брось, Ливия, тут в августе такая жарища, что даже убийцы взяли перерыв до осени.

– Это шутка юмора? Мне начинать смеяться?

С этого разговора с помощью Катареллы – не сказать, чтобы бесценной, – и начались долгие поиски.

– Синьор комиссар, есть жилплощадь, прям в тютельку как вам потребная, в местечке Пеццодипане.

– Да ведь Пеццодипане в десяти километрах от моря!

– Так-то оно так, зато там заливной пруд!

Было и такое:

– Ливия, я тут нашел милейшую квартирку в одном жилом комплексе в районе…

– Квартирку?! Я же тебе ясно сказала: дом.

– А квартирка тебе чем не дом? Это что – палатка?

– Нет, квартирка – не дом. Это вы, сицилийцы, вечно валите все в кучу и называете квартиру домом, а когда я говорю «дом», я имею в виду дом. Как тебе сказать точнее? Отдельно стоящая вилла на одну семью.

В вигатских агентствах недвижимости его подняли на смех:

– Вы шестнадцатого июля хотите найти домик у моря к первому августа? Да все уже сдано!

Впрочем, комиссару велели оставить свой телефон: если вдруг в последнюю минуту кто-то откажется, ему перезвонят. И чудо свершилось – как раз тогда, когда он потерял уже всякую надежду.

– Алло, комиссар Монтальбано? Это из агентства «Аврора». Освободился домик – как раз такой, как вы искали. В Марина-ди-Монтереале, местечко Пиццо. Только приезжайте прямо сейчас, а то мы закрываемся.

Он оборвал допрос на полуслове и рванул в агентство. Судя по фотографиям, это было именно то, чего хотела Ливия. С владельцем агентства синьором Калларой они условились, что на следующее утро, часам к девяти, из агентства за ним заедут и отвезут его взглянуть на домик, который находился вблизи Монтереале, в каких-то десяти километрах от Маринеллы.

Монтальбано подумал, что десять километров до Монтереале в разгар летнего сезона могут означать как пять минут, так и два часа – в зависимости от пробок. Ничего не попишешь, на полном безрыбье Ливии с Лаурой надо радоваться и этому.

Едва комиссар сел в машину, как синьор Каллара открыл рот и больше уже не закрывал. Начал он с недавних событий, рассказав во всех подробностях, как некий Яколино, служащий из Кремоны, снял дом и внес полагающийся задаток. Но буквально накануне вечером этот Яколино позвонил в агентство и сказал, что мать его жены попала в аварию, в связи с чем они из Кремоны никуда не поедут. Потому-то из агентства и позвонили ему, Монтальбано.

Затем синьор Каллара переключился на дела давно минувшие, а именно: поведал, опять-таки во всех деталях, как и почему этот дом построили.

– Лет эдак шесть назад один клиент лет семидесяти, а звали его Анджело Спечале, урожденный монтереалец, проработавший всю жизнь в Германии, решил построить себе домик, чтобы поселиться там с женой-немкой, вернувшись на старости лет в родные края. Упомянутая жена-немка, а звали ее Гудрун, была вдовой с двадцатилетним сыном, которого звали Ральф. Пока все понятно? Хорошо. Приехав в Монтереале вдвоем с пасынком Ральфом, Анджело Спечале целый месяц искал подходящее место, наконец нашел, сторговал, заказал себе проект у застройщика Спиталери и год с лишним ждал, пока будут закончены работы. Ральф все это время был при нем.

Затем им пришла пора возвращаться в Германию, чтобы перевезти в Монтереале мебель и все такое. Однако вышла странная штука. Поскольку Анджело Спечале самолетам не доверял, поехали они поездом. Но, прибыв на вокзал города Кельна, синьор Спечале не обнаружил на верхней полке ехавшего с ним пасынка. Чемодан Ральфа остался в купе, а его самого и след простыл. По словам проводника из ночной смены, на другой станции он тоже не выходил. Короче говоря, Ральф пропал.

– Потом его нашли?

– Да куда там, дорогой комиссар! С тех пор про парнишку ни слуху ни духу.

– А синьор Спечале сюда перебрался?

– Вот тут-то и вся соль! По возвращении в Кельн месяца не прошло, как бедный синьор Спечале упал с лестницы, ударился головой и умер, сердешный.

– А что же синьора Гудрун, дважды вдова? Так сюда и не переехала?

– Да что ж ей тут делать, горемыке, без мужа и без сына? Три года назад она нам позвонила, велела сдавать дом. Вот мы три года его и сдаем, но только летом.

– А в остальное время – нет?

– Уж очень он на отшибе, комиссар. Да вы сами увидите.

Дом и впрямь стоял на отшибе. Вверх от шоссе шла проселочная дорога, вдоль которой стояло всего три строения: один домишко совсем простецкий, второй – чуть поприличнее и в самом конце – искомый домик. Вокруг ни деревца, ни кустика, земля выжжена солнцем. Но стоило добраться до последнего дома, стоявшего на вершине высокой дюны, как все разом менялось. Какая же красота! Внизу в обе стороны тянулся золотистый песчаный пляж с редкими вкраплениями зонтиков, а прямо перед тобой – распахнутое во всю ширь сияющее, манящее море. В одноэтажном домике было как раз две спальни: одна – большая супружеская, вторая – поменьше, с детской кроваткой; гостиная с прямоугольными окнами, вмещавшими в себя море и небо, нашелся там и телевизор. Просторная кухня с огромным холодильником. Целых два санузла. И бесценная деталь – терраса, где так приятно поужинать вечерком.

– Годится, – заявил комиссар. – Сколько просите?

– Смотрите сами, комиссар, мы вот так, на две недели, обычно не сдаем, но только ради вас… – И загнул совершенно безбожную сумму.

Монтальбано и глазом не моргнул: Лаура была женщиной состоятельной, ей вполне по карману поддержать материально бедный юг.

– Годится, – повторил он.

Видя такое дело, синьор Каллара, считавший себя ловкачом, решил поднять ставки:

– В эту цену, разумеется, не входят…

– В эту цену, разумеется, входит все, – отрезал Монтальбано, не желавший, чтобы его принимали за простака.

– Ну ладно, как скажете.

– А как спуститься на пляж?

– Смотрите: выходите с террасы через калитку, и через десять метров – туфовая лестница, по ней и спуститесь. Там пятьдесят ступенек.

– Не подождете меня полчасика?

Синьор Каллара посмотрел на него огорошенно:

– Ну разве что полчасика…

От души поплавать в манящем море Монтальбано не терпелось с той самой минуты, как он его увидел. Он искупался прямо в трусах.

На обратном пути, не успел он одолеть пятьдесят ступенек, как уже обсох на солнце.

В первый день августа с самого утра Монтальбано отправился в аэропорт Пунта-Раизи – встречать Ливию, Лауру и ее сына Бруно, мальчугана трех лет. Муж Лауры Гвидо должен был приехать поездом вместе с машиной и вещами. Бруно оказался шустрым мальцом, неспособным и двух минут усидеть спокойно. Лауру с Гвидо слегка тревожило, что Бруно до сих пор не говорит и общается только жестами. Каракулей он, в отличие от сверстников, тоже не рисовал, зато в искусстве довести до ручки все мироздание равных ему не было.

Поехали к комиссару в Маринеллу, где Аделина приготовила обед на всю честную компанию. Самой служанки уже не было, она ушла, и Монтальбано знал, что не увидит ее целых две недели, пока Ливия будет у него гостить. Аделина относилась к Ливии с глубочайшей неприязнью – впрочем, целиком и полностью взаимной.

Гвидо прибыл ближе к часу. Они поели, потом быстренько расселись по машинам, и Монтальбано с Ливией поехали впереди, показывая дорогу, а Гвидо с семейством – за ними. Увидев домик, Лаура пришла в такой восторг, что кинулась Монтальбано на шею и расцеловала его. Бруно тоже жестами показал, что хочет к комиссару на ручки. Едва оказавшись вровень с его лицом, он метко плюнул ему в глаз обсосанным леденцом.

Сошлись на том, что на следующее утро Ливия возьмет машину Сальво (все равно ему на работе полагается служебная), поедет к ним в гости и останется на весь день.

Вечером после работы Монтальбано распорядится отвезти его в Пиццо, чтобы вместе решить, куда пойти поесть.

Комиссара такой расклад более чем устроил: значит, в обед он вполне может навернуть чего-нибудь вкусненького в траттории у Энцо.

Первая напасть приключилась в домике на третий день утром. Приехав к подруге, Ливия обнаружила там полный кавардак: одежда вытащена на террасу и свалена кучей на стульях, под окнами спальни стоят прислоненные к стене матрасы, по площадке перед входом раскидана кухонная утварь. Голый Бруно бегал со шлангом в руках и щедро поливал одежду, матрасы и простыни. Едва увидев Ливию, он попытался полить и ее, но та уже хорошо его знала и успела увернуться. Лаура возлежала на шезлонге под стенкой террасы с мокрой тряпкой на лбу.

– Что случилось?

– Ты в дом заходила?

– Нет.

– Посмотри отсюда, только дверь не открывай.

Ливия подошла к застекленной двери террасы и заглянула в гостиную.

Первое, что она заметила, – что пол почему-то почернел.

Второе – что пол шевелится, точнее – ползет во все стороны.

Больше Ливия ничего заметить не успела, потому что до нее дошло. Она завопила как оглашенная и выскочила с террасы.

– Там тараканы! Видимо-невидимо!

– Сегодня утром, на рассвете, – пролепетала умирающим голосом Лаура, – я проснулась попить водички и увидела их, но тогда их было еще не так много… Я разбудила Гвидо, мы попытались вынести вещи, а потом просто сдались. Там, в гостиной, щель в полу, они из нее и лезут.

– А Гвидо сейчас где?

– Поехал в Монтереале. Он позвонил мэру, очень славный оказался человек. Скоро должен вернуться.

– Что ж он Сальво не позвонил?

– Сказал, что ему не с руки вызывать полицию по поводу нашествия тараканов.

Гвидо вернулся минут через пятнадцать в сопровождении муниципальной машины, где сидели четыре дезинсектора с баллонами и швабрами наперевес.

Ливия отвезла Лауру с Бруно к комиссару в Маринеллу, а Гвидо остался в Пиццо руководить дезинсекцией и уборкой дома. К четырем часам пополудни он тоже добрался до Маринеллы.

– Они лезли прямо из той щели в полу. Мы залили туда два полных баллончика, а потом ее заделали.

– А других щелей там не осталось? – спросила Лаура несколько скептически.

– Не переживай, мы тщательно все осмотрели, – заверил ее Гвидо. – Больше такого не повторится. Можно спокойно возвращаться.

– Мало ли почему они повылезали… – подала голос Ливия.

– Один из тех, кто приехал, объяснил, что прошлой ночью здание, видимо, слегка просело и образовалась эта трещина. Тараканы, которые были внизу, полезли наверх – то ли люди их привлекли, то ли запах еды, поди разбери.

На пятый день случилось второе нашествие. На сей раз не тараканов, а мышей. Лаура, встав, обнаружила в комнате штук пятнадцать мышек – малюсеньких, чем-то даже миленьких. Стоило ей пошевелиться, как они так и брызнули через дверь на террасу. Еще парочку она застала на кухне за подъеданием хлебных крошек. В отличие от большинства женщин, к мышам Лаура относилась совершенно спокойно. Гвидо опять позвонил мэру, съездил в Монтереале и привез оттуда пару мышеловок, сто граммов сыра качокавалло с перцем и рыжего кота – до того добродушного, что он и ухом не повел, когда Бруно с ходу попытался выколупать ему глаз.

– Как такое может быть? Сначала тараканы, потом мыши… – спросила Ливия у Монтальбано, когда вечером они уже лежали в постели.

Монтальбано с голой Ливией под боком был решительно не в настроении беседовать о мышах.

– Как ни крути, дом целый год пустовал, вот и получилось… – ответил он туманно.

– Значит, перед приездом Лауры надо было там как-то прибраться: потравить, подмести, шваброй туда-сюда…

– Мне это тоже не помешает, – перебил ее Монтальбано.

– Что именно? – озадачилась Ливия.

– Да вот это, «туда-сюда». – И обнял ее.

Третье нашествие случилось на восьмой день. Обнаружила это, как всегда, встававшая первой Лаура. Заметив одного из пришельцев краешком глаза, она взвилась в воздух и, сама не зная как, приземлилась прямиком на сервировочный столик, крепко зажмурившись. Там, почувствовав себя в относительной безопасности, она, дрожа и обливаясь по́том, медленно открыла глаза и посмотрела на пол.

По полу вальяжно прогуливалось штук тридцать пауков, являя собой неплохую иллюстрацию разнообразия видов: один мохнатый и приземистый; второй – наподобие сенокосца, шарик на тонюсеньких ножках; третий – рыжеватый, размером с краба; четвертый – ни дать ни взять зловещая черная вдова…

Лаура философски относилась к тараканам, не питала отвращения к мышам, но при виде паука совершенно теряла голову.

Она страдала тем, что принято называть мудреным словом «арахнофобия», то бишь, выражаясь проще, беспричинной и непреодолимой боязнью пауков.

Волосы у нее на голове зашевелились, она заорала дурным голосом и рухнула в обморок со столика прямо на пол.

Падая, она крепко приложилась головой, разбив ее до крови.

Разбуженный воплем, Гвидо вскочил с кровати и кинулся на помощь жене. Но не заметил Руджеро – так звали кота, – который как раз удирал из кухни, напуганный сперва криком Лауры, а потом грохотом ее упавшего тела.

Так что Гвидо внезапно обнаружил себя летящим параллельно полу, после чего голова его встретилась с холодильником.

Когда Ливия, как обычно, приехала искупаться с друзьями, перед ней предстал полевой госпиталь.

Лаура и Гвидо ходили с повязками на голове, а Бруно – с забинтованной левой ступней, потому что, слезая с кровати, он кокнул стоявший на тумбочке стакан с водой, а потом прошелся по осколкам. Ливия с изумлением отметила, что даже кот Руджеро прихрамывает – столкновение с Гвидо не прошло для него бесследно.

Наконец появилась традиционная бригада дезинсекторов, посланная мэром, который стал уже фактически другом семьи. Пока Гвидо руководил процессом, не отошедшая еще от потрясения Лаура тихо прошептала Ливии:

– Этот дом нас невзлюбил.

– Да брось! Дом – это дом, он не может ни любить, ни ненавидеть.

– Говорю тебе, этот дом нас выгоняет!

– Перестань!

– Этот дом проклят! – уперлась Лаура, глаза у нее лихорадочно блестели.

– Лаура, ради бога, ну что ты несешь! Я понимаю, у тебя нервы на взводе, но…

– Знаешь, мне лезут в голову всякие фильмы про проклятые дома, где поселились исчадия ада.

– Да это все выдумки!

– Вот увидишь, так все и окажется.

Утром девятого дня зарядил дождь. Ливия с Лаурой поехали в музей Монтелузы, Гвидо принял приглашение мэра посетить соляные копи и взял с собой Бруно. Ночью дождь припустил еще хлеще.

На утро десятого дня лило по-прежнему. Лаура позвонила Ливии, чтобы сообщить, что они с Гвидо везут мальчишку в больницу, так как один из порезов у него на ноге загноился. Ливия решила воспользоваться случаем и навести порядок в вещах Сальво. К ночи развиднелось, и все преисполнились уверенности, что следующий день выдастся погожим и жарким – в самый раз для купания.

2

С прогнозом они не ошиблись. Свинцовое море вернулось к своим привычным оттенкам, песок еще не просох и был пока буроватым, но за какие-то пару часов солнце вызолотит его заново. Пожалуй, вода была капельку холодновата, но в семь утра уже так жарило, что к полудню она станет теплой, как супчик. Именно такую температуру предпочитала Ливия, а Монтальбано терпеть не мог: прямо не море, а термальный источник, – после такого купания он чувствовал себя утомленным и размякшим.

Ливия приехала в Пиццо к половине десятого и узнала, что утро обошлось пока без происшествий – ни тараканов, ни мышей, ни пауков. Новые пришельцы вроде скорпионов или гадюк тоже не объявились. Лаура, Гвидо и Бруно собирались уже спускаться на пляж.

Они почти вышли с террасы через калитку, когда в доме зазвонил телефон. Гвидо, который работал инженером в компании, занимавшейся строительством мостов, и которому два дня уже названивали из Генуи в связи с одной проблемой – он пытался изложить ее Монтальбано, но тот так ничего и не понял, – сказал:

– Идите, я вас догоню. – И вернулся в дом ответить на звонок.

– Схожу-ка я в туалет, – сказала Лаура Ливии. И тоже пошла в дом.

Ливия – за ней. Дело это, как известно, заразное – стоит пойти одному, как за ним тут же тянутся остальные. Ливия заняла второй санузел.

Наконец, покончив с делами, все снова собрались на террасе. Гвидо запер стеклянную дверь, потом и калитку, подхватил пляжный зонт, поскольку нести его было мужской прерогативой, и все направились к туфовой лестнице, ведущей на пляж. Но тут Лаура огляделась по сторонам и спросила:

– А где Бруно?

– Наверное, пошел вниз без нас, – предположила Ливия.

– Господи, он же сам не спустится, мне его там за руку приходится держать! – воскликнула Лаура с ноткой беспокойства.

Они подошли поближе и заглянули вниз. Сверху видно было ступенек двадцать, дальше лестница поворачивала. Бруно в поле зрения не было.

– Ниже он никак не мог спуститься, – сказал Гвидо.

– Сбегай посмотри, ради бога! А вдруг он упал! – воскликнула Лаура, начиная волноваться.

Под взглядами Лауры и Ливии Гвидо сбежал по ступеням, исчез за поворотом и вновь из-за него показался минут через пять.

– Я дошел до самого низа. Его там нет. Пойдите посмотрите в доме, вдруг мы его там закрыли! – прокричал он, отдуваясь.

– Как мы посмотрим? Ключи у тебя! – крикнула Лаура.

Гвидо, надеявшийся было передохнуть, поднялся, чертыхаясь, и отпер калитку и стеклянную дверь.

Тут же раздался хор:

– Бруно, Бруно!

– С этого придурочного ребенка станется просидеть целый день под кроватью, просто назло, – заявил Гвидо, теряя терпение.

Обыскали весь дом: под кроватями, в шкафу, на шкафу, под шкафом, в кладовке со швабрами – без толку.

Через какое-то время Ливия заметила:

– И Руджеро что-то не видать.

И правда. Кот, который вечно вертелся под ногами (уж кому это знать, как не Гвидо), будто тоже испарился.

– Руджеро, если его зовешь, обычно или прибегает, или мяукает. Давайте позовем.

Мысль была здравая: раз уж мальчишка не откликался, единственным, кто мог хоть как-то отозваться, оставался кот.

– Руджеро! Руджеро!

Кота не видать и не слыхать.

– Значит, и Бруно в доме нет, – решила Лаура.

Все вышли и принялись искать вокруг дома, заглянули в обе припаркованные машины – никого.

– Бруно! Руджеро! Бруно! Руджеро!

– А может, он пошел по дороге к шоссе? – предположила Ливия.

Лаура тут же вскинулась:

– Не дай бог, он туда дойдет… Там такое движение!

Гвидо сел в машину и двинулся в сторону шоссе с пешей скоростью, вертя головой направо и налево. Доехал до шоссе, повернул назад и увидел, что у дверей того домишки, что поплоше, стоит крестьянин лет пятидесяти, затрапезно одетый, в замызганной кепке, и так пристально пялится в землю, будто считает там муравьев.

Гвидо затормозил, высунулся в окно:

– Эй, послушайте…

– А? – откликнулся тот, поднимая голову и моргая, будто его только что разбудили.

– Вы тут ребенка не видели?

– Чего?

– Мальчика трех лет.

– А что?

«Что за дебильный вопрос», – подумал Гвидо, чьи нервы уже были на взводе. Но ответил:

– Пропал, найти не можем.

– Ай-ай-ай, – сказал крестьянин, резко меняясь в лице и разворачиваясь к дому.

– Что значит «ай-ай-ай»? – удивился Гвидо.

– «Ай-ай-ай» значит «ай-ай-ай», и точка. Я пацаненка этого не видел, ничего про ваши дела не знаю и знать не хочу, – отрезал собеседник, зашел в дом и захлопнул дверь.

– Эй, вы куда?! – завопил взбешенный Гвидо. – Так с людьми не разговаривают! Что за хамство!

Ему хотелось поскандалить и хоть как-то отвести душу. Он вышел из машины, подошел к двери, поколотил в нее, попинал ногами – без толку, дверь так и не открылась. Запыхавшись, снова сел в машину, проехал мимо второго дома – того, что выглядел поприличнее, – но дом показался ему пустым, так что он поехал дальше и вернулся к своим.

– Не нашел?

– Не нашел.

Лаура обняла Ливию и разрыдалась.

– Видите? Я же говорила, что этот дом проклят!

– Лаура, уймись, ради бога! – взмолился муж.

Единственное, чего ему удалось добиться, – Лаура зарыдала еще громче.

– Что нам теперь делать? – спросила Ливия.

Гвидо недолго думал:

– Пойду позвоню Эмилио. Мэру.

– А зачем мэру?

– Пусть пришлет ту же команду. Или каких-нибудь патрульных. Чем больше народу будет его искать, тем лучше. Скажешь, нет?

– Постой. Может, лучше позвонишь Сальво?

– И то верно.

Монтальбано подъехал минут через двадцать на служебной машине. За рулем сидел Галло, летевший со скоростью, достойной гонок в Индианаполисе.

Вышедший из машины комиссар был усталым, бледным и недовольным – впрочем, так он выглядел всякий раз после поездки с Галло.

Ливия, Гвидо и Лаура затараторили наперебой, и лишь ценой недюжинных усилий Монтальбано удалось хоть что-то понять, прежде чем все смолкли, взирая на комиссара в ожидании утешительного ответа, как паломники, ждущие благодати от Мадонны Лурдской.

Вместо этого они услышали:

– Могу я попросить стакан воды?

То ли жара его так доконала, то ли подвиги Галло, но нужно было прийти в себя. Женщины разочарованно смотрели на него, пока Гвидо ходил за водой.

– Где он может быть, как ты думаешь? – спросила Ливия.

– Откуда ж я знаю, Ливия? Я не волшебник! Сейчас разберемся, только успокойтесь, вся эта суматоха мне только мешает.

Гвидо принес ему воды, и Монтальбано напился.

– Кто-нибудь мне объяснит, чего мы торчим тут на солнцепеке? – спросил он. – Ждем, пока удар хватит? Пойдемте в дом. Галло, и ты тоже.

Галло вышел из машины и вместе со всеми покорно двинулся за комиссаром.

Стоило им войти в гостиную, как нервы у Лауры сдали. Она издала пронзительный стон не хуже пожарной сирены, после чего отчаянно разрыдалась. В голову ей пришла ужасная мысль:

– Его похитили!

– Лаура, не говори ерунды, – осадил ее Гвидо.

– Кто, по-твоему, мог его похитить? – спросила Ливия.

– Да мало ли кто? Цыгане! Циркачи! Бедуины! Я сердцем чую – похитили бедную мою деточку!

Монтальбано поймал себя на нехорошей мысли: если кто-то и впрямь похитил такого паршивца, как маленький Бруно, то наверняка вернет его еще до темноты. Но промолчал и только спросил у Лауры:

– А Руджеро тогда зачем похитили?

Галло так и подскочил на стуле. Он знал от комиссара, что пропал один мальчишка, но по приезде остался сидеть в машине и не слышал того, что рассказали Монтальбано. А теперь получается, пропавших двое? Он вопросительно уставился на начальство.

– Не пугайся, Руджеро – это кот.

Аргумент с котом оказал чудодейственный эффект: Лаура чуть-чуть успокоилась. Монтальбано открыл было рот, чтобы изложить план действий, как вдруг Ливия застыла столбом, вытаращила глаза и слабым голосом произнесла:

– О боже! Боже мой!

Все посмотрели сперва на нее, потом проследили за ее взглядом.

На пороге гостиной сидел Руджеро и с полнейшей невозмутимостью облизывал усы.

Лаура опять взвыла сиреной и запричитала с новой силой:

– Теперь убедились? Кот здесь, а Бруно нет! Его похитили! Похитили! – И рухнула в обморок.

Гвидо и Монтальбано подхватили ее, отнесли в спальню и уложили на кровать. Ливия поспешно соорудила ей на голову ледяной компресс, сунула под нос бутылку с уксусом – все без толку, Лаура глаз не открыла.

Лицо у нее было серое, в холодном поту, щеки ввалились.

– Вези ее в Монтереале, к врачу, – сказал Монтальбано Гвидо. – Ливия, поезжай с ними.

Уложив Лауру на заднее сиденье, головой на коленях Ливии, Гвидо рванул с места с такой скоростью, что даже Галло проводил его восхищенным взглядом. Комиссар и Галло вернулись в гостиную.

– А теперь, пока никто не стоит над душой, – заявил Монтальбано, – попытаемся сделать что-нибудь разумное. И первая разумная вещь – это то, что мы наденем плавки. Иначе от этой жары у нас все мозги спекутся.

– У меня нет с собой плавок, комиссар.

– У меня тоже. Зато у Гвидо три или четыре пары.

Они нашли плавки, надели. Плавки, по счастью, оказались эластичными, иначе с комиссара они бы свалились, а Галло пришлось бы привлечь за оскорбление нравственности.

– Теперь сделаем так. Метрах в десяти за калиткой есть туфовая лестница, ведущая на пляж. Это единственное место, насколько я понял во всем этом гвалте, где они толком не искали. Прочеши ее до самого низа, ступеньку за ступенькой, – мальчишка мог упасть и куда-нибудь закатиться.

– А вы чем займетесь?

– Подружусь с котом.

Галло посмотрел на него растерянно, но промолчал и вышел.

– Руджеро! Руджеро! Ах ты, хороший котик!

Кот завалился на спину, задрав все четыре лапы. Монтальбано почесал ему брюшко.

– Мур-мур-мур, – одобрил Руджеро.

– А пойдем-ка мы посмотрим, что там в холодильнике, – предложил комиссар и двинулся на кухню.

Руджеро, похоже, был совсем не против – он побежал за ним следом и усиленно терся об ноги, пока Монтальбано открывал холодильник и доставал оттуда парочку анчоусов.

Комиссар положил рыбешек на бумажную тарелку, поставил ее на пол, подождал, пока кот доест, и вышел на террасу. Как и ожидалось, Руджеро последовал за ним. Но едва Монтальбано двинулся к лестнице, как оттуда вынырнула голова Галло.

– Пусто, комиссар. Клянусь чем хотите, пацаненок тут не спускался.

– А вариант, что он мог дойти до пляжа и его смыло в море, ты исключаешь?

– Комиссар, насколько я понял, пацаненку три года. Это нереально, даже если б он бегом бежал.

– Тогда придется хорошенько осмотреть окрестности. Других вариантов нет.

– Комиссар, может, я позвоню в контору и запрошу двух-трех человек в подкрепление?

Пот тек по Галло ручьями.

– Подождем еще немножко. А ты иди пока ополоснись. Там у входа есть шланг.

– Вам надо что-то на голову надеть. Погодите.

Он поднялся на террасу, где валялись брошенные пляжные вещи, и вернулся со шляпкой Ливии – розовой в цветочек.

– Вот, наденьте. Все равно вас тут никто не видит.

Проводив Галло взглядом, Монтальбано обратил внимание, что Руджеро снова нет. Он вернулся в дом, зашел на кухню, позвал. Кота не было.

Но если он не вылизывает тарелочку из-под анчоусов, то куда же он подевался?

Монтальбано знал по рассказам Лауры и Гвидо, что кот с мальчишкой сдружились не разлей вода. Вплоть до того, что Бруно ревел благим матом, пока ему не разрешили брать кота с собой в кровать.

Потому-то он и втерся в доверие к Руджеро – интуиция подсказывала, что кот наверняка знает, где мальчик.

Теперь на кухне ему вдруг пришло в голову, что кот снова исчез, потому что вернулся к Бруно, не хочет его бросать.

– Галло!

Тот немедленно явился, капая водой на пол.

– Слушаю, комиссар!

– Загляни в каждую комнату и проверь, нет ли там кота. Когда убедишься, что его в комнате нет, закроешь там дверь и окно. Мы должны точно знать, что кот не в доме и что ему неоткуда в дом пролезть.

Галло всерьез озадачился. Разве они не мальчишку приехали искать? Чего же комиссар так уперся в этого кота?

– Простите, комиссар, а на кой нам эта зверюга?

– Делай как я сказал. Оставишь открытой только входную дверь.

Галло приступил к поискам, а Монтальбано вышел из калитки, дошел до самого края высившегося над пляжем утеса и обернулся, чтобы окинуть взглядом весь дом.

Он долго его рассматривал, пока не убедился, что то, что он видит, ему не чудится. Дом практически незаметно, буквально на несколько миллиметров, кренился влево.

Это явно было следствием усадки недельной давности, давшей в полу трещину, из которой полезли тараканы, пауки и мыши.

Он вернулся на террасу, взял мячик Бруно, забытый на одном из шезлонгов, положил на пол. Очень медленно мяч покатился в сторону левой стенки.

Так он получил доказательство. И оно могло значить все и ничего.

Он опять вышел из калитки, отошел подальше и начал разглядывать теперь правую сторону дома. Все окна по этой стороне были закрыты, что означало, что Галло уже выполнил здесь свою работу. Ничего подозрительного Монтальбано не увидел.

Тогда он зашел с тыльной части – там, где главный вход и парковка. Дверь Галло оставил открытой, как и полагалось. Опять-таки ничего необычного.

Он продолжил обход, пока не оказался с другого бока – там, куда дом чуточку, едва заметно кренился. Одно из двух окон было уже закрыто, второе пока нет.

– Галло!

Галло высунулся.

– Ничего?

– Это гостевой санузел, я с ним закончил. Кота нет. Только гостиная осталась. Закрываю?

Пока Галло закрывал, Монтальбано вдруг заметил, что водосточный желоб прямо над окном прохудился и там образовалась трещина шириною пальца в три.

Похоже, это была старая трещина, которую никто не позаботился заделать.

Во время дождя вода, вместо того чтобы сливаться через водосточную трубу в ливневый колодец сбоку от террасы, хлестала прямо из дырки. Чтобы при этом не было лужи и стена не зацвела от сырости, кто-то подставил снизу здоровенное ведро наподобие тех, в которых продают битум.

Монтальбано заметил, однако, что ведро отставлено и стоит уже не прямо под трещиной, а приблизительно в метре от стены.

– Если вода не попала в ведро, – рассудил Монтальбано, – тут после всех этих дождей должно быть море разливанное. Ан нет, ничего подобного. И как же это объяснить?

По спине словно пробежал легкий электрический разряд. Так всегда бывало, когда он чувствовал, что напал на след.

Он наклонился над ведром. Вода там была, но куда меньше, чем можно было ожидать, – явно только то, что пролилось непосредственно с неба.

И тут он увидел, что водопад, хлеставший из трещины два дня и одну ночь, пробуравил под стеной настоящую яму.

Он не заметил ее сразу, потому что ее заслоняло ведро.

Промоина была около метра в окружности – видимо, рыхлый грунт, прикрывавший какую-то подземную полость, не выдержал такого напора воды.

Монтальбано снял шляпку Ливии, растянулся на земле и сунул голову в промоину. Потом чуть отполз и запустил туда руку, но дна так и не нащупал. Он обнаружил, что стенки промоины идут не вертикально, а почти горизонтально, под легким наклоном.

В этот миг он почему-то с железобетонной уверенностью понял, что мальчонка залез в эту яму и не смог выбраться.

Он вскочил, опрометью кинулся в дом, вбежал на кухню, открыл холодильник, достал тарелку с анчоусами, вернулся назад, встал на четвереньки и разложил рыбешек вокруг промоины.

Тут как раз появился Галло и увидел, как комиссар с перепачканными в земле грудью и руками, надев опять женскую шляпку, сидит на земле и пристально сверлит взглядом яму, по краям которой разложены анчоусы.

Галло онемел, все внутри у него опустилось, а в голове пронеслось, что начальник сошел с ума. Что же делать? Вообще-то опасным сумасшедшим советуют подыгрывать.

– Красивая вышла яма с анчоусами, – выдохнул он, глядя на нее с восхищенной улыбкой, будто на шедевр современного искусства.

Монтальбано властным жестом заставил его умолкнуть. Галло послушно замолчал, побоявшись, что комиссар впадет в буйство.

3

Прошло минут пять, оба сидели не шелохнувшись. Галло словно заразился от Монтальбано и затаив дыхание во все глаза смотрел на облагороженную анчоусами яму.

Такое ощущение, что все прочие чувства отключились, осталось одно только зрение. Они не слышали шепота моря, даже одуряющий аромат жасмина, растущего под террасой, тоже куда-то пропал.

Потом, когда прошла, казалось, вечность, из ямы вдруг высунулась голова Руджеро. Он глянул на Монтальбано, благодарно мурмявкнул и подхватил первую рыбешку.

– Твою мать! – воскликнул Галло, поняв наконец, в чем дело.

– Зуб даю, – сказал Монтальбано, вставая, – что мальчишка там, внизу.

– Давайте поищем лопату! – предложил Галло.

– Не говори ерунды, тут все вот-вот обвалится.

– Но что же делать?

– Оставайся здесь и следи за котом. А я пойду в машину, свяжусь с Фацио.

– Фацио?

– Слушаю, комиссар.

– Мы с Галло в местечке Пиццо, под Маринади-Монтереале.

– Да, знаю такое.

– Тут, похоже, мальчишка, сын друзей, свалился в глубокую яму и не может выбраться.

– Сейчас выезжаем.

– Не надо! Позвони начальнику пожарной части Монтелузы, это для них работа. Скажи ему, что грунт тут рыхлый, пусть захватят чем копать и крепить. И главное – поменьше шума, никаких сирен, чтобы журналисты не пронюхали. Не хватало мне тут сенсации, как в Вермичино.

– Мне тоже приехать?

– Не нужно.

Он вернулся в дом и со стоявшего в гостиной телефона позвонил Ливии на мобильный.

– Как там Лаура?

– Заснула, ей вкололи успокоительное. Сейчас садимся в машину. Что с Бруно?

– Похоже, я выяснил, куда он делся.

– О боже! Как это понимать?

– Очень просто: он провалился в яму, из которой не смог выбраться.

– Но он… жив?

– Не знаю, надеюсь, что да. Скоро приедут пожарные. Когда Лауру отпустят, отвези ее к нам в Маринеллу. Не стоит ей тут находиться. Гвидо, если хочет, пусть приезжает.

– Ради бога, держи меня в курсе.

Он вернулся к Галло, сидевшему все на том же месте.

– Что кот?

– Слопал все анчоусы и зашел в дом. Вы его не видели?

– Нет. Наверное, на кухню пошел, попить.

С некоторых пор Монтальбано стал замечать, что слышит чуть хуже прежнего.

Вроде бы ничего серьезного, но кристальная острота слуха, сродни кристальной остроте зрения, как бы слегка поблекла. А ведь раньше он слышал, как растет трава! Проклятый возраст!

– Как у тебя со слухом? – спросил он Галло.

– Отлично, комиссар.

– Послушай, может, что услышишь.

Галло растянулся на животе, засунул голову в яму.

Монтальбано затаил дыхание, чтобы не мешать. Вокруг царила мертвая тишина, недаром дом стоял в уединенном месте.

Наконец Галло высунул голову:

– Похоже, я что-то слышал.

Он прикрыл руками уши, глубоко вздохнул, отнял руки и снова сунул голову в яму. Всего через минуту высунул ее и с довольным видом повернулся к Монтальбано:

– Я слышал, как он плачет. Совершенно точно. Наверное, ушибся, когда падал. Где-то далеко-далеко. Какой глубины эта яма?

– Ушибся или нет, по крайней мере, теперь мы знаем, что он жив. Уже хорошо.

Тут опять появился Руджеро, сказал «муррмяу», преспокойно юркнул в яму и исчез.

– Пошел к нему, – предположил комиссар.

Галло было осклабился, но Монтальбано махнул рукой.

– Подожди немного. А потом послушай, плачет он еще или нет.

Галло так и сделал. Он долго вслушивался, потом сообщил:

– Ничего больше не слышу.

– Вот видишь? Руджеро пришел, и он успокоился.

– И что теперь?

– Теперь я пойду на кухню, выпью пива. Тебе принести?

– Нет, я лучше фанты попью. Там есть, я видел.

Оба чувствовали облегчение, хотя для того, чтобы вытащить мальчишку из ямы, предстояло еще хорошенько помучиться.

Монтальбано выцедил не спеша бутылочку пива, потом позвонил Ливии.

– Он жив. – И все ей рассказал.

Под конец Ливия спросила:

– Мне сказать Лауре?

– Смотри сама. Вытащить его, думаю, будет не так-то просто, да и пожарные еще не приехали. Лучше пока не говори. Гвидо все еще с вами?

– Нет, он отвез нас в Маринеллу, а сам поехал к вам.

Что начальник пожарного расчета, состоявшего из шести человек, свое дело знает, было видно сразу. Монтальбано объяснил ему, что, судя по всему, произошло; упомянул про усадку, которую дал дом несколькими днями ранее, и заметил, что, по его ощущениям, дом слегка накренился. Начальник расчета тут же вытащил уровень и отвес, проверил.

– Правда ваша. Крен есть. – И принялся за работу.

Прежде всего проверил почву вокруг дома какой-то палкой с металлическим наконечником, потом обследовал дом изнутри, задержался в гостиной, чтобы осмотреть трещину, через которую в дом проникли тараканы, наконец вышел. Запустил в промоину конец гибкой металлической рулетки, долго ее разматывал, потом смотал, засунул снова и опять смотал. Пытался определить примерную глубину ямы.

Быстро посчитав что-то на бумажке, начальник расчета подвел итог:

– Получается такая наклонная плоскость, которая начинается практически под окном гостевого санузла и заканчивается под окном спальни на глубине около трех метров.

– Выходит, яма идет вдоль всей этой стороны дома? – уточнил Гвидо.

– Именно так, – подтвердил начальник расчета. – И по очень странной траектории.

– Чем же она странная? – спросил Монтальбано.

– Если яму вымыла дождевая вода, получается, что внизу есть что-то, что не дало ей растечься во все стороны и частично впитаться в почву, утратив таким образом изначальный напор. Вода наткнулась на препятствие, на твердую преграду, которая заставила ее течь по наклонной.

– Справитесь? – спросил комиссар.

– Действовать придется с крайней осторожностью, – последовал ответ, – потому что грунт вокруг дома сильно отличается от остального. Того и гляди обвалится.

– Что значит «сильно отличается»? – удивился Монтальбано.

– Идите за мной, – предложил начальник расчета.

Он отошел на десяток шагов от дома, Монтальбано и Гвидо пошли за ним.

– Посмотрите, какого цвета почва здесь, и посмотрите, как ближе к дому, буквально через три метра, она меняется. Земля, на которой мы стоим, была тут изначально, а то, что светлее и желтее, – это песок, его сюда завезли.

– Интересно зачем?

– Бог его знает, – пожал плечами начальник расчета. – Может, для контраста, чтобы на его фоне дом эффектней смотрелся. Ага, вот наконец и экскаватор.

Прежде чем пустить его в ход, начальник расчета решил снять верхний слой песка над полостью промоины. Трое пожарных, вооружившись лопатами, принялись копать вдоль стены. Землю они сгружали в три тачки, которые их товарищи отвозили шагов на десять и там высыпали.

Когда они сняли сантиметров тридцать песка, их ждал сюрприз. Там, где по идее должен был показаться фундамент, начиналась вторая стена, идеально оштукатуренная. Чтобы штукатурка не пострадала от сырости, поверх нее в качестве защитного слоя были наклеены листы толстого полиэтилена.

Создавалось впечатление, что дом, тщательно упакованный, продолжается под землей.

– Ну-ка, копайте все вместе под окном санузла, – распорядился начальник расчета.

Мало-помалу показалась верхняя часть второго окна, расположенного точнехонько под первым. Рамы в нем не было, оконный проем был затянут двойными полиэтиленовыми листами.

– Да тут внизу еще одно жилье! – присвистнул Гвидо.

Тут-то Монтальбано все понял.

– Кончайте копать! – крикнул он.

Все остановились и уставились на него с немым вопросом.

– Есть у кого-нибудь фонарик? – спросил комиссар.

– Сейчас принесу! – откликнулся один из пожарных.

– Пробейте полиэтилен в оконном проеме, – продолжал Монтальбано.

Хватило двух ударов лопаты. Пожарный принес ему фонарик.

– Ждите меня здесь, – распорядился Монтальбано и полез в окно.

Поначалу фонарь ему даже не понадобился: проникавшего снаружи света было более чем достаточно.

Он стоял посреди небольшого санузла, в точности такого же, как этажом выше, – полностью отделанного, с плиткой на стенах и на полу, душем, умывальником, унитазом и биде.

Пока он стоял так, озираясь по сторонам и недоумевая, что бы все это значило, что-то потерлось о его ногу, так что он от неожиданности подскочил на месте.

– Муррмяу, – подал голос Руджеро.

– А вот и ты, – ответил комиссар.

Он включил фонарик и двинулся вслед за котом в соседнюю комнату.

Там под тяжестью воды и земли защитная пленка на окне прорвалась, и на полу образовалось болото.

Но Бруно был там. Стоял, забившись в угол, с закрытыми глазами и весь дрожал как в лихорадке. На лбу красовалась ссадина.

– Бруно, это я, Сальво, – тихонько позвал комиссар.

Мальчишка открыл глаза, узнал его и кинулся к нему на шею. Монтальбано обнял его, и Бруно разрыдался.

В этот самый миг в комнату вошел Гвидо, не вынесший томительного ожидания.

– Ливия? Бруно достали.

– Он цел?

– На лбу ссадина, но, думаю, ничего серьезного. Гвидо на всякий случай повез его в травмпункт в Монтереале. Скажи Лауре и, если она захочет, отвези ее туда. Я жду вас всех здесь.

Начальник пожарного расчета вылезал из окна, в которое до этого залез Монтальбано. Вид у него был озадаченный.

– Тут внизу точно такая же квартира, как наверху. Даже терраса есть, ее досками прикрыли! Осталось вставить наружные и внутренние рамы – они в гостиной штабелем сложены, – и все, можно жить! Представьте себе, даже вода уже подведена! И проводка сделана! Не представляю, с какой стати это все закопали!

Монтальбано уже пришел на этот счет к определенному выводу.

– Кажется, я понимаю. Наверняка изначально было получено разрешение на строительство одноэтажного домика без возможности последующей надстройки. А хозяин договорился с проектировщиком и прорабом построить дом в том самом виде, как он сейчас. Потом первый этаж засыпали песком. И на виду остался только верхний, который и стал первым.

– Да, но зачем он это сделал?

– Ждал строительной амнистии. Как только бы правительство ее утвердило, он бы за одну ночь откопал нижний этаж и побежал подавать запрос на узаконивание надстройки. Иначе он рисковал, хоть в наших краях это и маловероятно, что ее заставят снести.

Начальник расчета расхохотался:

– Какое там снести! У нас тут целые поселки самовольно построены!

– Да, но, насколько я знаю, хозяин дома долго жил в Германии. Видать, он малость подзабыл наши милые обычаи и вбил себе в голову, что здесь к законам относятся с тем же почтением, что и в Кельне.

Начальника расчета этот довод не вполне убедил.

– Допустим так, но наше правительство объявляет амнистии пачками. Чего ж он до сих пор…

– Насколько я знаю, он уже несколько лет как умер.

– Что будем делать? Вернем все как было?

– Нет, оставьте так. Это ведь ничем не чревато?

– В смысле для верхнего этажа? Нет, совершенно.

– Хочу показать эту красоту хозяину агентства, у которого мы сняли дом.

Оставшись один, он принял душ, обсох на солнышке, оделся. Достал еще бутылку пива. Аппетит между тем разыгрался нешуточный. Где это гуляет вся компания?

– Ливия? Вы еще в травмпункте?

– Нет, уже подъезжаем. Бруно в полном порядке.

Он положил трубку, потом набрал номер траттории Энцо:

– Это Монтальбано. Понимаю, уже поздно, вы закрываетесь. Но если мы подъедем вчетвером вместе с трехлетним пацаненком максимум через полчасика, может, вы нас покормите?

– Для вас мы завсегда открыты.

Как обычно бывает, когда опасность уже миновала, на всех вдруг напала такая смешливость и такой волчий аппетит, что Энцо, глядя, как они без конца хохочут и метут все так, будто неделю не ели, не выдержал и спросил, что они отмечают. Бруно разошелся, как пьяный: вскакивал и махал руками, уронил сперва вилку с ложкой, потом стакан, который, по счастью, не разбился, и под конец опрокинул Монтальбано на брюки бутылочку с маслом. Комиссар на долю секунды пожалел, что слишком быстро достал его из ямы. Но тут же устыдился этой мысли. После обеда Ливия с друзьями вернулись в Пиццо, Монтальбано же сбегал домой, переоделся и отправился на работу.

Вечером он спросил у Фацио, может ли кто-нибудь подбросить его на машине.

– Да, комиссар. Галло.

– А больше никого нет?

Ему совершенно не хотелось повторять утренние гонки в Индианаполисе.

– Не-а.

Едва сев в машину, он взмолился:

– Галло, сейчас спешки нет. Не гони.

– Так вы сами скажите, сколько мне держать.

– Тридцать, не больше.

– Тридцать?! Комиссар, я так и водить-то не умею. Еще, чего доброго, врежемся. Может, хотя бы пятьдесят – шестьдесят?

– Ну ладно.

Все шло нормально, пока они не свернули с шоссе на ведущую к домику грунтовку. Едва они поравнялись с тем из домов, что поплоше, как на дорогу выскочила собака. Галло рванул руль в сторону и только чудом не врезался во входную дверь. Правда, разбил стоявший рядом глиняный кувшин.

– Порча имущества, – заметил Монтальбано.

Пока они выходили из машины, дверь домишки открылась и появился крестьянин лет пятидесяти: бедно одетый, в замызганной кепке.

– Чего там? – спросил он, зажигая висевшую над дверью лампочку.

– Мы разбили ваш кувшин и хотели бы возместить ущерб, – отвечал Галло на самом что ни есть правильном итальянском.

Реакция была странная. Мужчина бросил взгляд на служебную машину, молча развернулся, выключил лампочку и скрылся за дверью. Галло остался стоять столбом.

– Просто он увидел, что мы на полицейской машине. Похоже, он нас недолюбливает, – сказал Монтальбано. – Попробуй постучать.

Галло постучал. Никто не открыл.

– Эй, там, в доме!

В ответ тишина.

– Поехали, – сказал комиссар.

Лаура с Ливией накрыли на террасе. Томный вечер навевал сладкую грусть, дневной зной как по волшебству сменился приятной прохладой, в небе плавала луна – до того яркая, что можно было ужинать и без света.

Женщины приготовили легкую закуску: у Энцо они ели поздно и к тому же натрескались до отвала.

За столом Гвидо рассказал о своей утренней встрече с крестьянином.

– Как только я ему сказал, что пропал ребенок, он сразу «ай-ай-ай», убежал в дом и заперся. Стучал-стучал – он не открывает.

«Выходит, не только полицию он не любит», – подумал комиссар. Но о том, что его встретили точно так же, промолчал.

После ужина Гвидо и Лаура предложили прогуляться вдоль моря при луне. Ливия отказалась, Монтальбано тоже. По счастью, Бруно отправился на прогулку с родителями.

Какое-то время они просто лежали в шезлонгах и наслаждались тишиной, нарушаемой лишь мурлыканьем Руджеро, развалившегося на животе у комиссара.

Потом Ливия сказала:

– Ты не сводишь меня туда, где нашел Бруно? А то с тех самых пор, как мы вернулись, Лаура мне даже не дала пойти посмотреть, куда он свалился.

– Хорошо. Только возьму в машине фонарик.

– У Гвидо тоже где-то был фонарик. Пойду поищу.

Они встретились у откопанного окна с включенными фонариками в руках. Монтальбано влез туда первым, убедился, что на полу нет крыс, и подал руку Ливии. Вслед за ними, разумеется, в окно проскользнул и Руджеро.

– Невероятно! – воскликнула Ливия, разглядывая ванную.

Было сыро и душно, проникавшего через единственное окошко свежего воздуха явно не хватало, чтобы проветрить помещение.

Они прошли в комнату, где комиссар нашел Бруно.

– Лучше тебе не заходить, Ливия. Тут целое болото.

– Представляю, как он перепугался, бедняжка! – посетовала Ливия, переходя в гостиную.

В лучах фонариков они увидели затянутые в пленку оконные рамы. А у одной из стен Монтальбано разглядел внушительный сундук. И чисто из любопытства – раз уж он не был заперт ни на замок, ни на задвижку – его приоткрыл.

В этот миг лицо у него стало точь-в-точь как у Кэри Гранта в фильме «Мышьяк и старые кружева». Комиссар резко захлопнул крышку и уселся сверху. Когда луч от фонарика Ливии скользнул по его лицу, он машинально улыбнулся.

– Что ты улыбаешься?

– Я?! Я не улыбаюсь.

– А зачем тогда сделал такую физиономию?

– Какую?

– Что там в сундуке? – спросила наконец Ливия.

– Ничего, пусто.

Разве мог он сказать, что увидел внутри труп?

4

С романтической прогулки по берегу моря при луне Лаура с Гвидо вернулись ближе к полуночи.

– Это было потрясающе! – воскликнула Лаура с жаром. – Именно то, что нужно после подобного дня!

Гвидо ее пыл разделял лишь отчасти, поскольку Бруно на полдороге сморил сон и ему пришлось нести сына на руках.

Вернувшись с Ливией из квартиры-призрака и усевшись обратно в шезлонг, Монтальбано терзался сомнениями почище Гамлета: сказать или не сказать?

Если он скажет про труп на нижнем этаже, как пить дать поднимется неописуемый тарарам и ночь будет испорчена. Он ничуть не сомневался, что Лаура ни на минуту не останется под одной крышей с незнакомым трупом и потребует ехать ночевать куда-нибудь еще.

А куда? В Маринелле комнаты для гостей нет. Придется потесниться. Каким же образом? Он представил себе, как Лаура, Ливия и Бруно устроятся на его двуспальной кровати, Гвидо – на диване, а сам он – в кресле, и содрогнулся.

Нет, так не пойдет, лучше в гостиницу. Но где они найдут в Вигате среди ночи открытую гостиницу? Скорей уж надо искать в Монтелузе. Что означает бесконечные созвоны, поездку в Монтелузу и назад в качестве дружеской поддержки и, наконец, последней каплей – неизбежные препирательства с Ливией до утра.

– Что, другого дома не было?

– Ливия, солнышко, откуда ж я знал, что там мертвец?

– Так ты не знал? Хорош полицейский, ничего не скажешь!

Нет, решил он, лучше пока никому ничего не говорить.

В конце концов, мертвец лежит там уже бог знает сколько времени, днем больше или днем меньше – для него особой разницы нет. И для следствия тоже.

Распрощавшись с друзьями, комиссар и Ливия отправились в Маринеллу.

Едва Ливия удалилась в душ, Монтальбано вышел на веранду и набрал с мобильного номер Фацио.

– Фацио? – сказал он вполголоса. – Это Монтальбано.

– Что случилось, комиссар?

– Некогда объяснять. Через десять минут позвони мне в Маринеллу и скажи, что меня срочно вызывают в отделение.

– Зачем? Что-то случилось?

– Не спрашивай, просто сделай, как я говорю.

– И что потом?

– Положишь трубку и будешь спать дальше.

Минут через пять Ливия освободила ванную, и туда пошел Монтальбано. Когда он чистил зубы, раздался телефонный звонок. Трубку сняла Ливия, как он и ожидал. Это должно придать его любительской постановке убедительности.

– Сальво, тебе Фацио звонит!

Он вышел в столовую прямо со щеткой, рот в зубной пасте, бормоча под нос специально для Ливии:

– Да что ж такое, даже среди ночи покоя нет.

Схватил трубку:

– В чем дело?

– Вы срочно нужны в отделении.

– А сами что, не справитесь? Нет? Ну ладно, я сейчас.

С грохотом бросил трубку, будто со злости:

– Они хоть когда-нибудь повзрослеют? Или без папочки как без рук? Извини, Ливия, придется…

– Я поняла, – процедила Ливия голосом, в котором хрустели полярные льдинки. – Пойду лягу.

– Дождешься меня?

– Нет.

Монтальбано оделся, вышел, сел в машину и отправился в Марина-ди-Монтереале.

Ехал он ни шатко ни валко, лишь бы протянуть время, чтобы Лаура с Гвидо наверняка легли спать.

В Пиццо, поравнявшись со средним из трех домов (нежилым, но приличным), комиссар остановился и вышел из машины, держа в руке фонарик. Остаток пути он проделал пешком из опасения, что шум мотора в ночной тишине разбудит друзей.

Света в окнах не было – знак того, что Лаура и Гвидо уже отлетели в страну Морфея.

Монтальбано тихонько прокрался все к тому же окну, служившему дверью, влез в него и, оказавшись внутри, включил фонарик и направился в гостиную.

Снова открыл сундук. Труп еле просматривался – его в несколько слоев завернули в один из тех больших листов полиэтилена, что были использованы для консервации нелегального жилища, а поверх многократно обмотали коричневым упаковочным скотчем. Получилось что-то среднее между мумией и готовой к отправке бандеролью.

Поднеся фонарик ближе, Монтальбано убедился, что тело – по крайней мере, насколько удавалось рассмотреть – неплохо сохранилось: очевидно, пленка дала эффект вакуумной упаковки. Отвратительное зловоние смерти снаружи совершенно не ощущалось.

Присмотревшись получше, комиссар разглядел на макушке и по бокам головы длинные светлые волосы, лица же видно не было – прямо по нему проходила пара оборотов скотча.

Но это однозначно была женщина.

Он сделал и увидел все, что смог. Закрыл сундук, выбрался из дома, сел в машину и вернулся в Маринеллу.

Ливия лежала в постели, но еще не спала. Читала.

– Милая, я освободился так быстро, как только смог. Пойду приму душ, а то я тогда не успел…

– Давай же скорее. Не разводи канитель.

Когда на следующее утро в девять Ливия вышла из ванной, то обнаружила Монтальбано сидящим на веранде.

– Ты что, еще не ушел? Ты же сказал, что пойдешь в отделение по тому вчерашнему делу!

– Я передумал. Возьму на полдня выходной, съезжу с тобой в Пиццо и проведу с вами утро.

– Ой, вот здорово!

Лаура, Гвидо и Бруно были уже готовы спускаться на пляж. Лаура собрала корзинки для пикника – решено было провести на свежем воздухе весь день.

«Когда и как порадовать их новостью?» – терзался раздумьями Монтальбано.

Помог ему, как ни странно, сам Гвидо.

– Ты позвонил в агентство, рассказал про самовольную постройку? – спросил он комиссара.

– Нет еще.

– Почему?

– А вдруг вам поднимут арендную плату, раз у вас там теперь дополнительная квартира? – попытался отшутиться комиссар, но тут встряла Ливия.

– Давай, чего ты ждешь? Посмотрела б я на лицо того, кто сдал тебе дом.

«Посмотрел бы я на твое через пару минут!» – подумал Монтальбано. И вместо этого сказал:

– Есть, правда, одна сложность.

– Какая?

– Можешь отослать куда-нибудь Бруно? – тихо спросил Монтальбано у Лауры.

Та посмотрела на него с удивлением, но послушалась.

– Бруно, помоги мамочке. Сходи на кухню и принеси из холодильника еще бутылку воды.

Просьба Монтальбано возбудила во всех любопытство.

– Ну что? – спросил Гвидо.

– Дело в том, что я обнаружил там труп. Женский.

– Где? – поинтересовался Гвидо.

– На нижнем этаже. В гостиной. В сундуке.

– Ты шутишь? – спросила Лаура.

– Нет, не шутит, – возразила Ливия. – Я его хорошо знаю. Ты обнаружил его вчера вечером, когда мы туда спустились?

Вернулся Бруно с бутылкой в руках.

– Ну-ка, принеси еще! – рявкнули все хором.

Бруно поставил бутылку на пол и ушел.

– И ты, – до Ливии начала доходить суть дела, – оставил моих друзей спать в одном доме с трупом?

– Да ладно тебе, Ливия, он же внизу! Он не заразный!

Лаура снова взвыла сиреной – этот звук ей удавался в совершенстве.

Руджеро, который мирно грелся на солнышке, растянувшись на каменной ограде, так и прыснул со всех ног. Бруно вернулся, поставил бутылку на пол и, не дожидаясь приказа, побежал за следующей.

– Подлец! – вскипел Гвидо. И пошел за женой, которая, рыдая, убежала в спальню.

– Я просто не хотел их тревожить! – воззвал Монтальбано к Ливии, пытаясь оправдаться.

Та смерила его презрительным взглядом.

– Вчера вечером, когда тебе позвонил Фацио, это вы с ним заранее договорились, чтобы у тебя был повод уйти, так?

– Да.

– И ты вернулся сюда, чтобы рассмотреть труп получше?

– Да.

– А потом занимался со мной любовью! Ах ты, скотина, бездушная тварь!

– Но я же принял душ, чтобы…

– Ты омерзителен!

Она решительно встала и ушла к друзьям, бросив его одного. Вернулась минут через пять – холодна как лед.

– Они собирают чемоданы.

– Уже уезжают? А как же билеты?

– Гвидо решил, что с него хватит. Поедут на машине. Отвези меня в Маринеллу. Я соберусь и тоже уеду. Поеду с ними.

– Ливия, рассуди здраво…

– Хватит, нам больше не о чем говорить!

Делать было нечего. За всю дорогу до Маринеллы Ливия не проронила ни слова, и Монтальбано не осмелился нарушить ее молчание. Приехав, Ливия наспех покидала вещи в чемодан и с мрачным видом уселась на веранде.

– Приготовить тебе чего-нибудь поесть?

– Ты только о двух вещах и думаешь.

О каких именно, она не сказала, но Монтальбано все равно понял.

Ближе к часу Гвидо с семейством заехал в Маринеллу за Ливией. Руджеро, с которым Бруно не пожелал расставаться, тоже сидел в машине. Гвидо вручил Монтальбано ключи от домика, но руки ему не подал. Лаура демонстративно отвернулась, Бруно издал неприличный звук, а Ливия не удостоила его даже взглядом.

Отверженный и всеми покинутый, Монтальбано безутешно смотрел им вслед. Но где-то в глубине его души таилась толика облегчения.

Первым делом он позвонил Аделине.

– Адели, Ливии пришлось вернуться в Геную. Можешь прийти завтра утром?

– А то как же. Да хоть через пару часиков могу подойти.

– Не нужно.

– Нет уж, я все равно приду. Представляю, какую там синьорина грязюку развела!

На кухне нашлось немножко черствого хлеба. Он съел его с ломтиком сыра тумаццу, завалявшимся в холодильнике. Потом улегся на кровать и задремал.

Когда он проснулся, было часа четыре. По доносившемуся из кухни звяканью посуды было ясно, что Аделина уже пришла.

– Адели, не сваришь мне кофе?

– Сию минуту, синьор комиссар.

Она принесла кофе, кипя от возмущения:

– Мать честная! Тарелки-то немытые, а в ванной я нашла грязные трусы!

Если и существует женщина, повернутая на чистоте, так это Ливия. Но Аделина упорно видела в ней неряху, чей предел мечтаний – свинарник.

– Я же тебе сказал – ей пришлось срочно уехать.

– Вы поцапались? Разругались?

– Нет, мы не расстались.

Аделина с разочарованным видом удалилась на кухню.

Монтальбано встал и пошел к телефону.

– Агентство «Аврора»? Это комиссар Монтальбано. Я хотел бы поговорить с синьором Калларой.

– Я вас немедленно соединю, – отозвался женский голос.

– Комиссар? Добрый день, слушаю вас.

– Вы сегодня вечером в конторе?

– Да, до самого закрытия. А что?

– Тогда я заеду через полчасика и завезу вам ключи от дома.

– Как так? Разве они не собирались остаться до…

– Моим друзьям нынче утром пришлось уехать раньше срока: скончался родственник.

– Послушайте, комиссар… Не знаю, читали ли вы контракт…

– Просмотрел. А что?

– Там четко написано, что в случае преждевременного отъезда средства клиенту не возвращаются.

– А кто у вас что-то просит, синьор Каллара?

– А, вот как. Ну тогда не беспокойтесь, я пришлю кого-нибудь в отделение за ключом, чтобы вам лишний раз не ездить.

– Мне надо с вами поговорить и кое-что вам показать.

– Заезжайте когда хотите.

– Катарелла? Это Монтальбано.

– Я вас узнал из-за голоса, который как есть ваш голос, синьор комиссар.

– Новости есть?

– Никак нет, синьор комиссар, ни единой. Окромя того, что Филиппо Рагузано, вам известный, который тот самый каковой, у какого обувной магазин возле церкви, стрелял в свояка своего собственного, Манцеллу Гаспарино.

– Убил?

– Никак нет, синьор комиссар, задел чуток.

– А зачем стрелял?

– Затем, что Манцелла Гаспарино ему, говорит, остопаскудел, и он оттого, что очень уж довольно жарко было и муха ему по физиономии все ползала и до крайности раздражала, в него пальнул.

– Фацио на месте?

– Никак нет, синьор комиссар. Он пошел в ту окрестность, где железный мост, а то там один тип дал жене по голове.

– Ну ладно. Я к тому, что…

– Случилася, правда, одна вещь.

– Вот как? А мне вроде показалось, что ничего не происходит. Так что стряслось?

– Стряслося то, что младший инспектор Вирдуццо Альберто, оказавшись в загрязненной грязью местности, на ней поскользнулся обеими своими двумя ногами, из которых одну сломал. А Галло с ним вместе повез его в больницу.

– Послушай, я просто хотел сказать, что приеду поздно.

– Дело ваше.

Синьор Каллара был занят с клиентом. Монтальбано вышел на улицу покурить. Жарило так, что асфальт того и гляди расплавится – по крайней мере, ботинки к нему слегка липли.

Едва Монтальбано докурил, как за ним вышел синьор Каллара собственной персоной.

– Пройдемте в мой кабинет, комиссар. У меня там кондиционер.

Вот уж чего Монтальбано терпеть не мог. Но ничего не попишешь.

– Прежде чем я отвезу вас взглянуть на одну вещь…

– А куда это вы хотите меня отвезти?

– В тот домик, что вы сдали моим друзьям.

– А что такое? Там что-то не так, что-то сломалось?

– Нет-нет, все в порядке. Но лучше вам съездить.

– Как скажете.

– Когда меня возили смотреть дом, вы рассказывали, если мне не изменяет память, что построил его некий Анджело Спечале, который эмигрировал в Германию и женился там на вдове-немке, чей сын Ральф, если правильно помню, приезжал сюда с отчимом, но загадочным образом исчез по пути обратно. Верно?

Каллара посмотрел на него с восхищением.

– Ну и память у вас! Все верно.

– У вас наверняка должны быть записаны полное имя, адрес и телефон синьоры Спечале.

– Разумеется. Подождите минутку, сейчас я найду контакты синьоры Гудрун.

Монтальбано записал их на бумажке, и Каллара не удержался от вопроса:

– А в связи с чем?..

– Скоро поймете. Насколько я помню, вы называли еще имя подрядчика, который спроектировал дом и занимался строительством.

– Да. Инженер Микеле Спиталери. Дать вам телефон?

– Давайте.

Его он тоже записал.

– Послушайте, комиссар, может, скажете все-таки…

– Расскажу по дороге. Вот ключ, возьмите с собой.

– Это надолго?

– Как получится.

Каллара взглянул на него вопросительно. Монтальбано сделал непроницаемое лицо.

– Тогда надо, наверное, предупредить секретаршу, – вздохнул синьор Каллара.

Поехали они на машине Монтальбано, который за время пути успел подробнейшим образом поведать синьору Калларе, как исчез сорванец Бруно, как его обыскались и как в итоге вытащили при помощи пожарных.

Во всей этой истории синьора Каллару озаботило лишь одно.

– Они что-нибудь повредили?

– Кто?

– Пожарные. Повредили что-нибудь в доме?

– Нет. Внутри – ничего.

– Слава богу. А то однажды в доме, который я сдавал, загорелась кухня, так от пожарных вышло убытков больше, чем от огня.

О самовольном строительстве ни слова.

– Вы намерены сообщить синьоре Гудрун?

– Да-да, конечно. Она-то наверняка ничего не знает – это, небось, Анджело Спечале задумал. Впрочем, я этим займусь.

– Обратитесь за разрешением?

– Ну даже не знаю…

– Смотрите, синьор Каллара, я, как должностное лицо, не могу просто закрыть на это глаза.

– А если я, просто к примеру, сообщу синьору Спиталери, и он вернет все как было?..

– Тогда я обвиню в незаконном строительстве вас, синьору Гудрун и подрядчика.

– Ну раз вы так ставите вопрос…

– Ну ты смотри! – вырвалось у синьора Каллары, когда он влез в окошко санузла и обнаружил его готовым к использованию.

Монтальбано включил фонарик и повел его дальше.

– Ну ты смотри!

Дошли до гостиной.

– Ну ты смотри!

– Взгляните, даже рамы уже лежат. Распаковать, и все.

– Ну ты смотри!

Как бы случайно комиссар скользнул лучом фонарика по сундуку.

– А там что? – заинтересовался синьор Каллара.

– Сундук, по-моему.

– А что внутри? Смотрели?

– Я? Нет. С какой стати?

– Можно мне фонарик?

– Пожалуйста.

Все шло как по накатанному.

Синьор Каллара приоткрыл крышку, посветил в сундук фонариком, но не сказал «Ну ты смотри!», а отскочил далеко назад.

– Ох, боже мой! Ох ты ж, господи!

Луч фонарика плясал в его руке.

– Что там?

– Там… там… там внутри… мертвец!

– Да что вы говорите!

5

Теперь, когда посмертное существование трупа было наконец официально установлено, уже и комиссар мог уделить ему внимание.

Но, по правде говоря, сначала ему пришлось уделить внимание синьору Калларе, который, опрометью выскочив из окна, пытался выблевать все съеденное за последнюю неделю.

Монтальбано отпер дверь жилого этажа, а синьора Каллару, у которого в глазах все плыло, уложил на диван в гостиной и принес ему воды.

– Можно я домой поеду?

– Вы шутите? Как я все брошу и вас повезу?

– Позвоню сыну, пускай за мной приедет.

– Даже не думайте! Вам надо дождаться прокурора! Это ж вы обнаружили труп или кто? Хотите еще воды?

– Нет, меня знобит.

Знобит в такую-то жарищу?

– Пойду принесу вам плед из машины.

Покончив с ролью доброго самаритянина, он позвонил в отделение.

– Катарелла? Фацио на месте?

– Почти что подъезжаючи, синьор комиссар.

– В смысле?

– Он только что звонил и сказал в точности так, что через пять минут приеду. То бишь он приедет. Я-то не приеду, я уже туточки.

– Слушай, здесь обнаружили труп. Скажи Фацио, чтобы срочно перезвонил мне по этому номеру. – И продиктовал ему местный номер телефона.

– Хи-хи, – откликнулся Катарелла.

– Ты плачешь или смеешься?

– Смеюся, синьор комиссар.

– С чего бы?

– А с того, что это я вам завсегда говорил, что мертвеца нашли, а тут наоборот, вы мне самолично про него говорите!

Через пять минут зазвонил телефон.

– Что случилось, комиссар? Вы нашли труп?

– Его нашел хозяин агентства, которое сдавало дом моим друзьям. К счастью, они уехали до того, как их порадовали такой находкой.

– Труп свежий?

– Не думаю. Даже скорее исключаю. Мне тут пришлось возиться с этим бедолагой Калларой, который его обнаружил, так что сам труп я видел мельком.

– Значит, это тот самый адрес, по которому я посылал пожарных?

– Он самый. Марина-ди-Монтереале, местечко Пиццо, последний дом по грунтовке. Возьми с собой кого-нибудь. И извести прокурора, криминалистов и доктора Паскуано, а то мне неохота.

– Сейчас буду, комиссар.

Приехав вместе с Галлуццо, Фацио натянул перчатки и спросил у Монтальбано:

– Я спущусь посмотреть?

Комиссар сидел на террасе в шезлонге и любовался закатом.

– Конечно. Смотри не наследи.

– А вы что, не пойдете?

– А что мне там делать?

Через полчаса начался традиционный кавардак.

Первыми прибыли криминалисты, но, поскольку в подземной гостиной было не видать даже пресловутого хрена, еще полчаса они убили на то, чтобы подвести туда свет.

Затем на машине скорой помощи подъехал доктор Паскуано со своими трупорезами. Мгновенно смекнув, что до него очередь дойдет не скоро, он подтащил шезлонг, улегся рядом с комиссаром и прикорнул.

Еще через часок, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, явился один из криминалистов и разбудил Паскуано вопросом:

– Доктор, поскольку тело упаковано, что будем делать?

– Распаковывать, – последовал лаконичный ответ.

– Да, но кто распакует – мы или вы?

– Уж лучше я, – вздохнул Паскуано, поднимаясь.

– Фацио! – позвал Монтальбано.

– Слушаю, комиссар.

– Томмазео приехал?

– Нет, комиссар, он звонил и сказал, что приедет через час, не раньше.

– Знаешь, что я тебе скажу?

– Не-а.

– Съезжу-ка я поем, а потом вернусь. Сдается мне, что это надолго.

Проходя через гостиную, он увидел Каллару, который так и лежал на диване. Ему стало жаль беднягу.

– Пойдемте, я подброшу вас до Вигаты. Я сам расскажу Томмазео, как было дело.

– Спасибо! Спасибо! – воскликнул Каллара, возвращая ему плед.

Он высадил синьора Каллару у дверей уже закрытого агентства.

– Только, ради бога, не говорите никому про этот труп.

– Дорогой комиссар, я весь горю, температура под сорок. Дышать и то тяжко, куда уж там говорить!

Поход к Энцо отнял бы слишком много времени, поэтому Монтальбано направился в Маринеллу.

В холодильнике отыскалось внушительных размеров блюдо с овощным рагу, знаменитой капонатой, и большой кусок рагузанского качокавалло. Про свежий хлеб Аделина тоже не забыла. Есть хотелось до рези в глазах.

Добрый час ушел на то, чтобы прикончить снедь, запив ее полбутылкой вина. Потом он умылся, сел в машину и отправился в Пиццо.

Не успел он подъехать, как навстречу выскочил прокурор Томмазео, вышедший прохладиться.

– Похоже на преступление на сексуальной почве!

Глаза так и горят, голос чуть ли не ликующий. Такой уж он, прокурор Томмазео: кого бы ни почикали от похоти или из ревности, любое преступление с альковной подоплекой ему как бальзам на душу. Монтальбано давно убедился, что это чистейшей воды маньяк, пусть даже до дела у него так и не дошло.

Перед любой допрашиваемой красоткой он истекал слюной, как улитка слизью, однако ни в связях, ни даже в дружбе с женщинами замечен не был.

– Доктор Паскуано еще там?

– Да.

На нижнем этаже было не продохнуть. Очень уж много народу ходило туда-сюда, очень уж сильно жарили два прожектора, повешенные тут криминалистами. И без того спертый воздух стал еще более спертым, только провонял вдобавок по́том, и теперь уже нос без труда улавливал трупный запах.

Что и неудивительно, поскольку труп извлекли из сундука и с горем пополам распаковали: кое-где на коже так и остались куски пленки, видимо, спаявшиеся с ней воедино. Голый, как есть, труп переложили на носилки, и доктор Паскуано, чертыхаясь, заканчивал осмотр. Монтальбано понял, что для вопросов момент неподходящий.

– Позовите мне прокурора! – скомандовал внезапно доктор.

Явился Томмазео.

– Послушайте, я не могу тут дальше продолжать – слишком жарко, он на глазах разлагается. Можем мы его увезти?

Томмазео посмотрел вопросительно на шефа криминалистов.

– Не возражаю, – сказал Аркуа.

Ванни Аркуа и Монтальбано друг друга категорически не переваривали. Они даже не здоровались, а разговаривали лишь в случае суровой необходимости.

– Тогда уносите труп и опечатайте окно, – распорядился Томмазео.

Паскуано взглянул на Монтальбано. Комиссар, не сказав ни слова, вернулся наверх, достал из холодильника еще бутылку пива из запасов Гвидо и расположился на террасе все в том же шезлонге. Слышно было, как отъезжали машины.

Через какое-то время появился доктор Паскуано и уселся на прежнее место.

– Раз уж вы тут так освоились, можно и мне пивка?

По дороге на кухню он наткнулся на Фацио и Галлуццо.

– Комиссар, мы уже можем ехать?

– Конечно. Вот, держи бумажку. Это номер телефона некоего подрядчика Микеле Спиталери. Позвони ему прямо сейчас, разыщи обязательно и скажи, что завтра утром, ровно в девять, я его жду в отделении. Спокойной ночи.

Он отнес Паскуано холодного пива и рассказал, как и откуда этот дом ему знаком. Потом добавил:

– Доктор, вечер уж слишком хорош, чтобы стоять у вас над душой. Скажите сами, ответите вы мне на несколько вопросов или нет.

– На четыре-пять, не больше.

– Вам удалось установить возраст?

– Да. Лет пятнадцать или шестнадцать. Это раз.

– Томмазео сказал, что убийство совершено на сексуальной почве.

– Томмазео – похотливый козел. Это два.

– Как два?! Это был не вопрос! Не передергивайте! Второго вопроса пока не было!

– Ну ладно.

– Второй вопрос: ее изнасиловали?

– Не могу пока сказать. Возможно, не скажу и после вскрытия. Но предполагаю, что да.

– Третий: как ее убили?

– Перерезали горло.

– Четвертый: насколько давно?

– Лет пять-шесть назад. Тело хорошо сохранилось, потому что его хорошо упаковали.

– Пятый: по вашему мнению, ее убили тут, внизу, или в другом месте?

– Это вопрос к криминалистам. Как бы там ни было, Аркуа нашел на полу обширные кровяные пятна.

– Шестой…

– Ну нет! Время вышло, и пиво кончилось! Спокойной ночи.

Он встал и вышел. Встал и Монтальбано, но вместо того, чтобы уйти, пошел на кухню и взял еще пива.

Не было никакой охоты покидать террасу в такую чудную ночь. Внезапно его пронзила тоска по Ливии. Еще вчера вечером они сидели на этом самом месте в любви и согласии… И ночь вдруг показалась ему холодной.

В восемь утра Фацио был уже в отделении, а через полчаса подъехал и Монтальбано.

– Комиссар, вы уж меня простите, но что-то мне не верится.

– Во что тебе не верится?

– В то, как обнаружили труп.

– А что тут такого, Фацио? Синьор Каллара случайно увидел сундук, открыл крышку и…

– Комиссар, по-моему, вы нарочно подстроили, чтобы Каллара его обнаружил.

– И зачем мне это делать?

– Потому что вы нашли этот труп накануне, когда вытаскивали мальца. Вы ж ищейка хоть куда! Чтобы вы да не открыли сундук?! Но только сразу ничего не сказали, чтобы не нервировать друзей перед отъездом.

Он все понял правильно. И хоть было не совсем так, в общем и целом Фацио угадал.

– Да думай что хочешь. Ты нашел Спиталери?

– Позвонил, жена дала мне номер мобильного, он поначалу не отвечал, мобильный был выключен, потом через час ответил. Ровно в девять придет.

– Ты справки навел?

– Разумеется, комиссар.

Он достал из кармана бумажку и зачитал вслух:

– Спиталери Микеле, сын Спиталери Бартоломео и Финоккьяро Марии, родился в Вигате шестого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года, проживает там же по адресу: улица Линкольн, сорок четыре, женат на…

– Хватит, – перебил Монтальбано. – Я сегодня добрый, так что дал тебе слегка потешить твою страсть к персональным данным, но теперь хорош.

– Спасибо за доброту, – пробурчал Фацио.

– Просто скажи, кто он, этот Спиталери.

– Ну, учитывая, что его сестра вышла замуж за Алессандро Паскуале, и учитывая, что Алессандро – это фамилия – уже восемь лет как мэр Вигаты, получается, что Спиталери – шурин мэра.

– Элементарно, Ватсон.

– И по этой причине, имея к тому же три строительных фирмы и будучи инженером-строителем, он выигрывает девяносто процентов муниципальных тендеров.

– И ему дают их выиграть?

– Ну да, потому что он платит откат и Куффаро, и Синагре – поровну. Ну и зятю, разумеется, отстегивает.

А поскольку Куффаро и Синагра были крупнейшими в этих местах конкурирующими мафиозными кланами, получалось, что у Спиталери крепкая крыша.

– И стало быть, конечная цена каждого тендера вырастает вдвое по сравнению с начальной.

– Но, комиссар, что этому бедняге Спиталери остается? Иначе он будет работать себе в убыток.

– Что еще?

– Да так, говорят, – сказал Фацио уклончиво.

– Что именно?

– Что он большой охотник до малолеток.

– Педофил?

– Уж не знаю, комиссар, как это назвать, но факт тот, что ему нравятся девчонки лет четырнадцати-пятнадцати.

– А шестнадцати уже нет?

– Нет, они для него перестарки.

– Небось часто ездит за границу в секс-туры.

– Это да, но и тут без проблем находит. Были бы деньги. В городе говорят, что как-то раз родители одной девчушки хотели на него заявить, но он от них откупился большими деньжищами. А в другой раз за лишение девственности отвалил целую квартиру.

– И что, находятся такие, кто согласен продать ему дочь?

– А разве у нас не свободный рынок, комиссар? И разве свободный рынок – это не признак демократии, свободы и прогресса?

Монтальбано нехорошо на него покосился.

– Что вы так смотрите?

– То, что ты сейчас сказал, должен был сказать я…

Зазвонил телефон.

– Синьор комиссар, тут синьор Спиталери говорит, что вы…

– Да, пусть проходит.

– Ты сообщил ему причину вызова?

– Вы что, смеетесь? Нет, конечно.

Спиталери, дочерна загорелый, с волосами до плеч и одетый с претензией: тонюсенький, как луковая шелуха, зеленый пиджачок, «Ролекс», желтые мокасины на босу ногу, золотой браслет; в густой поросли, торчащей из расстегнутой рубашки, поблескивал золотой крест, – явственно нервничал. Это было видно хотя бы по тому, как он присел на краешек стула.

Заговорил он первым.

– Я пришел, как вы сказали, но, честно говоря, совершенно не понимаю…

– Сейчас поймете.

И почему этот Спиталери с первого же взгляда вызывал такую мощную неприязнь?

Монтальбано решил традиционно потянуть время.

– Фацио, ты там закончил с Франческини?

Не было никакого Франческини, но Фацио не первый год играл в эти игры.

– Нет еще, комиссар.

– Знаешь, схожу-ка я с тобой, там дел-то на пять минут. – И, вставая, повернулся к Спиталери: – Потерпите немного, я сейчас вернусь.

– Послушайте, комиссар, у меня дела, так что я…

– Понимаю.

Зашли в кабинет Фацио.

– Попроси Катареллу, пусть сварит мне кофе в моей кофеварке. Ты будешь?

– Не-а, комиссар.

Он не спеша, в удовольствие, выпил кофе, потом выкурил на парковке сигарету. Спиталери приехал на черной «феррари», отчего неприязнь Монтальбано стала еще крепче. Ездить по маленькому городку на «феррари» – все равно что держать льва у себя в ванной.

Вернувшись вместе с Фацио в свой кабинет, он застал Спиталери с телефоном у уха.

– …Филиберто. Я тебе перезвоню, – оборвал он разговор, увидев входящих. И положил мобильный в карман.

– Смотрю, вы звонили прямо отсюда, – начал сурово Монтальбано, приступая к импровизации, достойной комедии дель арте.

– А что? Нельзя? – сразу вскинулся Спиталери.

– Надо было мне сказать.

Спиталери побагровел от злости.

– Я ничего вам не обязан говорить! Я, пока не доказано обратное, свободный гражданин! Если вы мне что-то…

– Успокойтесь, синьор Спиталери. Вы неправильно меня поняли.

– Все я правильно понял! Вы обращаетесь со мной как с задержанным!

– Да ничего подобного!

– Я требую адвоката!

– Синьор Спиталери, выслушайте меня внимательно, а потом решите сами, звать вам адвоката или нет.

– Слушаю.

– Вот и ладно. Если бы вы мне сообщили, что желаете позвонить, моим долгом было бы предупредить вас, что на территории всех отделений полиции Италии все входящие и исходящие звонки, включая мобильную связь, перехватываются и записываются.

– Что?!

– Ну да. Вот так. Последнее распоряжение из министерства. А то террористов развелось…

Спиталери стал изжелта-бледным, как мертвец:

– Я требую запись!

– Да вы все время чего-то требуете! То адвоката, то запись…

Фацио, подхватывая игру, покатился со смеху:

– Ха-ха-ха! Запись ему!

– Да. И не вижу тут ничего смешного!

– Сейчас объясню, – вмешался Монтальбано. – Здесь у нас никакой записи нет. Все перехваченные звонки идут через спутник прямо в Рим, в комитет по борьбе с мафией и терроризмом. И там уже записываются. Во избежание сокрытия информации, пропусков и опущений. Понимаете?

Спиталери обливался по́том, что твой фонтан.

– И что потом?

– Если, прослушивая запись, там услышат что-то не то, из Рима к нам поступит сигнал, и мы будем разбираться. Но вам-то, простите, что беспокоиться? Вы, как я понимаю, без судимостей, не террорист и не мафиозо…

– Да, конечно, но…

– Но?..

– Видите ли, двадцать дней назад на одной моей стройплощадке в Монтелузе произошел несчастный случай.

Монтальбано взглянул на Фацио, тот сделал знак, что ничего об этом не знает.

– Что за несчастный случай?

– Рабочий… араб…

– Нелегал?

– По-видимому, да… хотя меня уверяли, что…

– …что все в порядке.

– Да. Потому что нужные документы как раз…

– …оформлялись.

– Так, значит, вы все знаете!

– А как же, – сказал Монтальбано.

6

И, натянув хитренькую улыбочку, повторил:

– История-то известная.

– Еще бы не знать! – подхватил Фацио и опять зашелся нехорошим смехом.

Это был несусветный блеф. Оба впервые про это слышали.

– Он упал с лесов… – предположил на свой страх и риск комиссар.

– …четвертого этажа, синьор комиссар, – подтвердил Спиталери, весь уже мокрый, хоть выжимай. – Случилось это, как вы знаете, в субботу. В конце рабочего дня его никто не видел, так что решили, что он уже ушел. А заметили только в понедельник, когда стройка опять заработала.

– И это я тоже знаю, нам сообщил…

– …комиссар Лоцупоне из Монтелузы, который подошел к следствию со всей ответственностью, – закончил фразу Спиталери.

– Верно, Лоцупоне. Кстати, а как звали того араба, я что-то подзабыл.

– Да я и сам не помню.

«Надо бы, – подумал Монтальбано, – поставить большущий памятник вроде римского монумента Неизвестному солдату – всем безвестным гастарбайтерам, убившимся на работе за кусок хлеба».

– Но видите ли, вся эта история с защитным ограждением… – Еще одно рискованное предположение.

– Да было оно, комиссар, было! Клянусь чем хотите! Ваш коллега его своими глазами видел! Просто этот араб пьян был в зюзю – перелез через ограждение и свалился.

– Вы смотрели результаты вскрытия?

– Я? Нет.

– Следов алкоголя в крови не обнаружено. – Еще один блеф. Монтальбано стрелял наугад.

– Только на одежде, – добавил Фацио все с тем же смешком. Он тоже палил вслепую куда попало.

Спиталери промолчал, даже не притворился, что удивлен.

– Вы с кем сейчас говорили? – вернулся комиссар к прежней теме.

– С прорабом.

– И что ему сказали? Строго говоря, вы не обязаны мне отвечать. Но в ваших же интересах…

– Сперва я ему сказал, что наверняка вы меня вызвали по поводу того араба, а потом…

– Достаточно, синьор Спиталери, ни слова больше! – воскликнул с напускным великодушием комиссар. – Мой долг – уважать вашу частную жизнь. И не ради формального следования букве закона, а из глубокого врожденного чувства такта. Если из Рима меня о чем-нибудь известят, я еще раз вызову вас в участок для беседы.

Фацио за спиной у Спиталери беззвучно зааплодировал, восхищаясь актерским мастерством Монтальбано.

– Так, значит, я могу идти?

– Нет.

– Почему?

– Видите ли, я вызвал вас не в связи с гибелью вашего рабочего, а совсем по другому поводу. Не вы ли, случайно, проектировали и строили домик в местечке Пиццо в Марина-ди-Монтереале?

– Дом Анджело Спечале? Да, я.

– Я обязан сообщить вам о выявленном правонарушении. Мы обнаружили самовольно построенный этаж.

Спиталери, не удержавшись, испустил долгий вздох облегчения, а потом расхохотался. Возможно, он ждал обвинения пострашнее.

– Обнаружили? Вы б еще позже спохватились. Это, вы меня извините, чушь собачья! Дорогой мой комиссар, у нас самовольное строительство – чуть ли не долг перед обществом, а то люди пентюхом сочтут. Все так делают! Если теперь Спечале подаст документы на амнистию…

– Это не отменяет того факта, что вы как подрядчик не придерживались параметров, указанных в разрешении на строительство.

– Но, комиссар, еще раз повторяю, это такая ерунда!

– Это правонарушение.

– Правонарушение? Я бы сказал, ошибочка, не больше, – из тех, что в школе красной ручкой правят. Поверьте, не стоит вам предъявлять мне обвинение.

– Вы мне что, угрожаете?

– Я бы в жизни не стал угрожать при свидетелях. Просто, если вы заведете на меня дело, над вами весь город потешаться будет.

Воспрял духом, паскуда. Из-за телефонного звонка чуть не обделался, а тут его прямо смех разбирает.

Тогда Монтальбано решил зайти с козырей.

– Может быть, вы и правы, как ни прискорбно, вот только мне все равно придется заниматься этой самовольной постройкой.

– Это почему же?

– Потому что внутри мы обнаружили труп.

– Т-труп?! – подскочил Спиталери.

– Да. Несовершеннолетняя. Пятнадцати лет. Совсем девчонка фактически. Зверски зарезана.

Он нарочно сделал упор на юном возрасте жертвы.

Эффект был: Спиталери раскинул руки, будто неведомая сила толкнула его в грудь, попытался было встать, но ноги у него подкосились, дыхание перехватило, и он без сил упал на стул.

– Воды! – пролепетал он непослушными губами.

Ему налили воды, даже коньяку из бара поднесли.

– Вам лучше?

Спиталери, который, похоже, был еще не в силах говорить, сделал рукой неопределенный знак – дескать, не особо.

– Послушайте, синьор Спиталери, давайте сейчас я буду говорить, а вы только кивайте или качайте головой. Договорились?

Подрядчик опустил голову, что должно было значить «да».

– Девушку явно убили либо в тот самый день, когда нижний этаж окончательно засыпали песком, либо накануне. Если накануне, то убийца где-то спрятал тело и затащил внутрь только на следующий день, в последний момент, прежде чем туда перекроют доступ. Это ясно?

Кивок.

– Если же убийство произошло в последний день, то убийца оставил единственный проход, завел туда девочку и там, внутри, изнасиловал, зарезал и затолкал в сундук. Потом вышел наружу и завалил проход. Согласны?

Спиталери развел руками – мол, даже не знаю, что сказать.

– Вы были на стройке вплоть до последнего дня?

Подрядчик покачал головой.

– Как это?

Спиталери вытянул руки в стороны и монотонно загудел:

– У-у-у-у-у…

Это он самолет, что ли, изображает?

– Вы улетели?

Кивок.

– Сколько рабочих осталось закапывать нижний этаж?

Спиталери поднял два пальца.

Ну и как тут вести допрос? Прямо комедия какая-то получается.

– Синьор Спиталери, вы меня такими ответами уже заколебали. Вдобавок мне почему-то кажется, что вы держите нас за недоумков и водите нас за нос.

Он повернулся к Фацио.

– Тебе ведь тоже так показалось?

– Да. Мне тоже.

– Давай знаешь что сделаем? Ты оттащишь его в ванную, разденешь догола, сунешь под душ и будешь держать, пока не очухается.

– Я требую адвоката! – завопил Спиталери, чудесным образом обретя дар речи.

– Вам так хочется предать это дело гласности?

– В каком смысле?

– В том смысле, что, если вы позовете адвоката, я позову журналистов. Насколько я понимаю, грешки по части юных девиц за вами числятся… Если ваше белье примутся ворошить принародно, вам по-любому крышка. А согласитесь сотрудничать – пять минут, и вы свободны.

Бледный как покойник, подрядчик затрясся мелкой дрожью:

– Что еще вы хотите знать?

– Вы тут только что сказали, что не присутствовали при окончании работ, поскольку улетели. За сколько дней до конца?

– Я вылетел утром в последний день.

– А дату этого последнего дня помните?

– Двенадцатое октября.

Фацио и Монтальбано переглянулись.

– Значит, вы можете сказать, был ли в гостиной, помимо упакованных в пленку рам, еще и сундук.

– Был.

– Вы уверены?

– Более чем. И он был пустой. Это синьор Спечале велел снести его вниз. Он привез в нем из Германии всякие вещи, а поскольку сундук подраздолбался и пришел в негодность, он его, вместо того чтобы выкинуть, поставил в гостиной. Мало ли, сказал, вдруг пригодится.

– Назовите фамилии двух рабочих, которые остались работать последними.

– Не помню.

– Тогда вам лучше позвать адвоката, – сказал Монтальбано. – Я должен предъявить вам обвинение в соучастии…

– Но я правда не помню!

– Тем хуже для вас, но…

– Можно я позвоню Дипаскуале?

– Кто это?

– Прораб.

– Тот самый, кому вы звонили до этого?

– Да. И этот же Дипаскуале был прорабом, когда мы строили дом для Спечале.

– Хорошо, звоните, но смотрите не говорите ничего, что может вас скомпрометировать. Не забывайте про запись звонков.

Спиталери вытащил мобильный, набрал номер.

– Алло, Нджилино? Это я. Ты, часом, не помнишь, кто шесть лет назад работал на стройке коттеджа в Пиццо, в Марина-ди-Монтереале? Нет? А что мне теперь делать? Это комиссар Монтальбано спрашивает. Ах да, правда что. Извини.

– Кстати, пока не забыл: продиктуйте-ка мне сразу телефон Анджело Дипаскуале. Фацио, запиши.

Спиталери продиктовал.

– Ну что? – подстегнул его Монтальбано.

– Фамилий рабочих Дипаскуале тоже не помнит. Но в моем офисе должны быть записи. Могу я за ними съездить?

– Поезжайте.

Спиталери встал и кинулся к двери чуть ли не бегом.

– Постойте минутку. С вами поедет Фацио, передадите через него фамилии и адреса. А вы теперь должны быть всегда под рукой.

– Что это значит?

– Что вы должны неотлучно находиться в Вигате или окрестностях. Если понадобится куда-то уехать, вы меня предупредите. Кстати, не помните, куда вы летали в тот раз, двенадцатого октября?

– В… в Бангкок.

– Да вы, смотрю, охотник до свежатинки!

Едва за Фацио и Спиталери закрылась дверь, как Монтальбано позвонил прорабу. Надо было перехватить его до того, как тому позвонит Спиталери и даст указания, что отвечать.

– Дипаскуале? Это комиссар Монтальбано. Сколько вам нужно времени, чтобы доехать до полицейского участка в Вигате?

– Полчаса максимум. Но это бессмысленный вопрос, я сейчас никак не могу приехать, у меня работа.

– У меня тоже работа. И она состоит в том, чтобы вызвать вас сюда.

– Я еще раз повторяю, что не могу.

– Может, вы хотите, чтобы вас увезли с помпой, на машине с мигалкой, прямо на глазах у рабочих?

– Но что вам от меня нужно?

– Сейчас вы приедете и удовлетворите свое любопытство. Даю вам двадцать пять минут.

Он управился за неполных двадцать две. Для скорости даже переодеваться не стал, так и явился в заляпанной известкой робе. Дипаскуале оказался дядькой лет пятидесяти с совершенно седой головой, но черными усами. Низенький и коренастый, он упорно смотрел вниз, а не на собеседника, а когда поднимал глаза, они были мутные.

– Не пойму, сначала вы синьора Спиталери вызвали из-за того араба, теперь меня из-за этого дома в Пиццо.

– Я вас вызвал не из-за дома в Пиццо.

– Нет? А почему тогда?

– По поводу смерти того строителя, араба. Как его звали?

– Не помню. Но это ж несчастный случай! Он пьян был в стельку! Они ж с утра глаза заливают, а уж в субботу тем более! Комиссар Лоцупоне так и написал в заключении…

– Бог с ним, с заключением моего коллеги, расскажите мне в точности, как было дело.

– Но я уже и судье рассказывал, и комиссару…

– Бог троицу любит.

– Ну ладно. В ту субботу в полшестого мы закончили работать и разошлись. В понедельник утром…

– Вот тут остановимся. Вы не заметили, что араба нет?

– Нет. Что мне, перекличку устраивать?

– Кто запирает ворота на стройплощадке?

– Сторож. Филиберто. Филиберто Аттаназио.

Не это ли самое имя произнес Спиталери, когда они, войдя, застали его с телефоном? Филиберто?

– А зачем вам сторож? Вы разве не платите за «крышу»?

– Мало ли, забредет какой-нибудь отморозок обдолбанный…

– Понятно. Где я могу его найти?

– Филиберто? Он на той стройке, где мы сейчас работаем, тоже сторожем. Там и ночует.

– Прямо на улице?

– Да нет, у него там времянка из шифера.

– Объясните, где именно ваша стройка.

Дипаскуале объяснил.

– Продолжайте.

– Да я уже все рассказал! В понедельник утром нашли его мертвым. Упал с лесов, с четвертого этажа. Пьяный был, вот и полез за ограждение. Я же говорю, несчастный случай!

– Ладно, пока достаточно.

– Так я могу идти?

– Еще минутку. Вы присутствовали при окончании работ?

– Так мы в Монтелузе еще не закончили работать! – опешил Дипаскуале.

– Я говорю про дом в Пиццо.

– Но вы ж говорили, что вызвали меня из-за араба!

– А теперь передумал. Надеюсь, вы не против?

– Куда ж я денусь.

– Вы, разумеется, знаете, что в Пиццо самовольно построили целый лишний этаж?

Дипаскуале не был ни смущен, ни удивлен.

– Знаю, конечно. Я человек маленький – как сказали, так и сделал.

– А значение слова «соучастие» вы знаете?

– Знаю.

– И что скажете?

– Что соучастие тоже разное бывает. Если ты кому помог лишний этаж построить, то звать это соучастием – все равно что обозвать булавочный укол смертельной раной.

Да синьор прораб еще и философ!

– Вы оставались в Пиццо до самого конца?

– Нет. Дня за четыре до того синьор Спиталери перевел меня в Фелу, мы там новую стройку начинали. В Пиццо-то основная часть была сделана. Оставалось только законсервировать нижний этаж да песком засыпать. Работа несложная, присмотра особого не требует. Я помню, что отрядил двоих рабочих, но как их звали, уже забыл. Но, как я сказал синьору Спиталери, можно их фамилии глянуть в…

– Да, он как раз поехал посмотреть. А вы не знаете, синьор Спечале был на стройке до самого конца?

– При мне – да. И этот его чокнутый пасынок, немец, тоже.

– Почему вы зовете его чокнутым?

– Чокнутый и есть.

– И в чем же это проявлялось?

– Да он мог битый час стоять на голове вверх ногами. А то еще встанет на четвереньки и траву жует, как овца.

– И это все?

– А когда ему приспичит, снимает штаны и прямо при всех нужду справляет, никакого стыда.

– Ну, таких сейчас много развелось. Дескать, все, что естественно… То, что вы говорите, на сумасшествие никак не тянет.

– Это еще не все. Как-то раз спустился он на пляж, а было лето, народ там был, и тут ему что-то в башку стукнуло, он разделся догола, все хозяйство напоказ, и давай за одной девчонкой гоняться.

– И чем дело кончилось?

– Да ребята, что там были, его изловили и крепко по голове настучали.

Не исключено, что Ральф просто строил из себя Фавна из стихотворения Малларме. Однако то, что рассказывал прораб, было интересно.

– А другие подобные эпизоды вы знаете?

– Да. Мне говорили, что то же самое он учудил с другой девчонкой – прямо на дороге, что идет от шоссе в Пиццо.

– И что он сделал?

– Как увидел ее, разделся догола и погнался за ней.

– И как же девушка от него спаслась?

– А там как раз синьор Спиталери проезжал мимо на машине.

Воистину нужный человек в нужный момент! Монтальбано сразу вспомнилось множество подходящих поговорок: из огня да в полымя, между молотом и наковальней… Он тут же на себя разозлился за банальность своих выводов.

– Послушайте, а синьор Спечале знал про эти выходки пасынка?

– Ну а как же!

– И что он говорил?

– Ничего. Смеялся только. Говорил, что в Германии он точно так же дурил. Но что вообще он безобидный. И девчонок этих, как сказал синьор Спечале, он только поцеловать хотел. Но я вот что думаю: чего ж ты, касатик, догола-то раздеваешься, если только целоваться хочешь?

– Хорошо, можете пока идти. Если что, мы вас вызовем.

Дипаскуале, сам того не зная, преподнес ему голову Ральфа на блюдечке даже не с золотой каемочкой, а из чистого золота. Тем более что прораб пока слыхом не слыхивал об убитой девушке. Только и оставалось, что выбрать между двумя сексуальными маньяками: подрядчиком Спиталери и Ральфом. Мешали, правда, две неувязочки: то, что юный немчик пропал на обратном пути в Германию, а Спиталери в этот треклятый день двенадцатого октября был в отъезде.

7

Чтобы как-то убить время до возвращения Фацио, Монтальбано решил позвонить криминалистам.

– Мне надо поговорить с криминалистом Аркуа. Это комиссар Монтальбано.

– Оставайтесь на линии.

Ждал он достаточно, чтобы не торопясь повторить таблицу умножения на шесть, на семь, на восемь и на девять.

– Комиссар Монтальбано? К сожалению, синьор Аркуа сейчас очень загружен.

– А когда его разгрузят?

– Он просит вас перезвонить минут через десять.

Загружен? Грузчиков на него не хватает! Этот говнюк хочет, чтобы за ним побегали, цену себе набивает. А какая у дерьма цена? И может ли она вырасти?

Комиссар встал, вышел из кабинета, прошел мимо Катареллы.

– Схожу в порт, выпью кофе. Скоро вернусь.

Едва он вышел за дверь, как тут же понял, что идея дурная. Парковка дышала жаром, будто горящий камин. Монтальбано дотронулся до дверной ручки и обжегся. Чертыхаясь, пошел назад. Катарелла посмотрел на него обалдело, потом перевел взгляд на часы. Он явно никак не мог взять в толк, как комиссару удалось за такое короткое время сходить в порт, выпить кофе и вернуться.

– Катарелла, свари мне кофе.

– Еще кофе, синьор комиссар? Так вы ж только что выпили. Много кофе вредно.

– Твоя правда. Отбой.

– Мне, пожалуйста, криминалиста Аркуа, если его уже разгрузили. Это все тот же самый Монтальбано, что и раньше.

– Оставайтесь на линии.

На сей раз вместо таблицы умножения лишь безуспешные попытки напеть мотивчик: сперва что-то наподобие «Роллинг Стоунз», потом другой – вроде бы из «Битлз». Получилось приблизительно одно и то же, потому что музыкальным слухом Монтальбано похвастать не мог.

– Комиссар Монтальбано? Синьор Аркуа еще занят. Попробуйте перезвонить ему…

– …минут через десять, я понял.

Ну как можно гробить столько времени на какого-то дебила, который так и млеет оттого, что заставил тебя ждать? Монтальбано скатал два листочка бумаги, скомкал в шарик, засунул в рот. Потом надел на нос прищепку и еще раз набрал номер криминалистического отдела.

– Это полномочный министр и генеральный инспектор Джанфилиппо Марадона, – сказал он с легким тосканским акцентом. – Срочно соедините меня с синьором Аркуа.

– Сию минуту, ваше превосходительство.

Монтальбано выплюнул бумажный шарик, снял прищепку.

Секунд через тридцать раздался голос Аркуа:

– Добрый день, ваше превосходительство. Слушаю вас.

– Чего это ты зовешь меня превосходительством? Это я, Монтальбано.

– Но мне сказали…

– Впрочем, можешь продолжать в том же духе. Мне нравится.

Аркуа помолчал. Понятно было, что его так и подмывает бросить трубку. Потом собрался с духом.

– Чего тебе?

– У тебя есть для меня новости?

– Да.

– Валяй.

– А где «пожалуйста»?

– Пожалуйста.

– Спрашивай.

– Где ее убили?

– Там же, где нашли.

– А если точнее?

– В гостиной, рядом с проемом, где должно быть французское окно.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Почему?

– Там целая лужа крови натекла.

– А в других местах?

– Ничего.

– Одна только эта лужа?

– Кровавые полосы там, где тело тащили от лужи к сундуку.

– Орудие убийства нашли?

– Нет.

– Отпечатки пальцев?

– Миллиард.

– В том числе и на пленке, в которую завернули тело?

– Нет, там отпечатков нет.

– Еще что-нибудь нашли?

– Рулон упаковочной пленки. Точно такая же, как та, в которую завернуты рамы.

– Там тоже никаких отпечатков?

– Никаких.

– Это все?

– Все.

– Чтоб тебя!

– И тебе того же.

Вот и поговорили. Сжатость и лаконичность диалога, достойные трагедии Витторио Альфьери.

Удалось выяснить по крайней мере одно: убийство могло произойти только в последний день строительных работ.

В кабинете было невозможно находиться. Мозги превратились в какое-то повидло, через которое мысли пробирались с трудом и то и дело увязали.

Может ли комиссар сидеть у себя в кабинете голым по пояс? Или это запрещено уставом? Нет, если его не застукают в таком виде посторонние.

Он встал, опустил жалюзи на окне, из которого тянуло не свежим воздухом, а жаром, задернул шторы, включил свет, снял рубашку.

– Катарелла!

– Иду!

Увидев Монтальбано, Катарелла только и сказал:

– Везет же вам, что вы так можете!

– Послушай, большая просьба: не впускай никого без предупреждения. И еще: позвони в магазин, где продают вентиляторы, пусть пришлют какой побольше.

Поскольку Фацио все не появлялся, он набрал еще один номер:

– Доктор Паскуано? Это Монтальбано.

– Вы не поверите – как раз сижу и думаю: что-то мне давно никто мозги не компостировал.

– Вот видите, я как чувствовал, сразу позаботился.

– Какого хрена вам нужно?

Паскуано, как всегда, изысканно любезен.

– А вы не знаете?

– Этой девчушкой я займусь после обеда. Звоните завтра утром.

– А почему не вечером?

– Сегодня вечером я в клубе, у нас там серьезный покер намечается, еще не хватало, чтоб…

– Я понял. И вы даже краем глаза не взглянули на тело?

– Разве что самым краешком.

Судя по тону, которым доктор произнес эту фразу, какие-то результаты он получил. Тут, правда, нужен особый подход.

– Вы пойдете в клуб часам к девяти, верно?

– Да, а что?

– А то, что к десяти часам я заявлюсь в клуб с двумя сотрудниками и устрою такую бучу, что вся ваша игра накроется медным тазом.

Смешок.

– Ну, что скажете?

– Подтверждаю, что девушке было не больше шестнадцати.

– А еще?

– Убийца перерезал ей горло.

– Чем?

– Складным ножичком – бывают такие карманные, острые как бритва. Типа «Опинель».

– Вы можете сказать, был ли он левшой?

– Смогу, если загляну в хрустальный шар.

– Это так трудно установить?

– Довольно-таки. Не хочу ляпнуть чушь.

– Я этим постоянно занимаюсь. Уж порадуйте меня, ляпните и вы что-нибудь.

– Ну смотрите. Но учтите, это всего лишь гипотеза. По-моему, убийца не левша.

– Из чего вы сделали такой вывод?

– Есть у меня соображения насчет позиции.

– Какой позиции?

– Вам никогда не случалось листать «Камасутру»?

– А поконкретнее?

– Еще раз повторяю, что это всего лишь мое предположение. Мужчина уламывает девчушку пойти с ним на нижний этаж, который почти весь уже засыпан землей. И когда он ее туда завел, у него в голове только две мысли: во-первых, как он ей засадит, а во-вторых – когда ее лучше прикончить.

– То есть, по-вашему, убийство умышленное, а не в состоянии аффекта и тому подобное.

– Я просто излагаю вам свои соображения.

– Но зачем ее убивать?

– Возможно, между ними ранее была связь, и девушка запросила кругленькую сумму за молчание. Не забывайте, что речь идет о несовершеннолетней, и не исключено, что мужчина был женат. Вам не кажется, что это веский мотив?

– Воистину.

– Могу я продолжать?

– Конечно.

– Мужчина ее раздевает, сам тоже раздевается, потом ставит девчушку внаклонку, руки на стену, и трахает ее сзади. Потом в подходящий момент…

– Вскрытие сможет установить, имел ли место половой акт?

– Спустя шесть лет? Вы издеваетесь? О чем бишь я говорил… Итак, в подходящий момент…

– Это в какой?

– Пока малышка кончает и не может толком среагировать.

– Продолжайте.

– …достает нож.

– Стоп. Откуда он его достает, если он голый?

– Да чтоб я знал, откуда он его на хрен достает! Будете меня перебивать – сменю пластинку и расскажу вам сказку про Белоснежку и семь гномов.

– Прошу прощения. Продолжайте.

– Достает нож – сами потом разберетесь откуда, – перерезает ей горло, толкает ее вперед, а сам при этом отпрыгивает назад. Ждет, пока перестанет течь кровь, потом расстилает на полу лист полиэтилена, их там много…

– Стоп. Прежде чем взять полиэтилен, он надевает латексные перчатки.

– Почему?

– Потому что на полиэтилене нет отпечатков пальцев, так сказал Аркуа. И на скотче тоже.

– Вот видите, все спланировано заранее. Даже перчатки с собой прихватил! Продолжаю?

– Да.

– …заворачивает тело и заталкивает в сундук. Управившись с этим делом, одевается. Если повезло, на него ни капли крови не попало.

– А как же девушкины одежда, туфли, белье?

– Нынче девчонки легко одеваются. Он мог в одном обычном пакете все унести.

– Да, но зачем он унес их с собой, а не положил в сундук?

– Не знаю. Возможно, иррациональный поступок – не всегда ведь убийцы придерживаются логики, вы это лучше меня знаете. Устраивает вас такое объяснение?

– И да и нет.

– Или, может быть, он фетишист – достанет девочкины шмотки, поднесет к носу, вдохнет аромат и дрочит до посинения.

– А как вы вообще пришли к такому выводу?

– Насчет того, что дрочит?

Шутник, однако, этот доктор Паскуале.

– Я про реконструкцию момента убийства.

– Ах, про это? Рассмотрел хорошенько, куда и как вошло лезвие ножа, и поразмыслил над линией разреза. Кроме того, голова у девушки была опущена, подбородок прижат к груди, так что вполне можно представить себе, как оно было, тем более что убийца, вытягивая нож из горла, порезал ей еще и правую щеку.

– Особые приметы есть?

– Для установления личности? Шрам от аппендицита и еще редкая врожденная деформация правой стопы.

– А конкретнее?

– Варус большого пальца.

– А если простыми словами?

– Большой палец кривой. Смотрит внутрь.

Внезапно его осенило, что надо было сделать сразу и о чем он забыл. Не от старости забыл, уверил он самого себя, а из-за этой жары, от которой тупеешь, как от трех таблеток снотворного.

– Катарелла? Поди сюда.

Тот материализовался через четверть секунды.

– Слушаю, синьор комиссар.

– Задай поиск на компьютере.

– Туточки я.

– Проверь, подавалось ли заявление о пропаже шестнадцатилетней девушки. Если да, то оно должно быть за тринадцатое или четырнадцатое октября тысяча девятьсот девяносто девятого года.

– Исполню мигом.

– А как насчет вентилятора?

– Синьор комиссар, я четыре магазина обзвонил. Вентиляторы все вышли. В одном сказали, только подписные остались.

– Какие еще подписные?

– Которые на потолок вешают. Попробую еще в другие магазины позвонить.

Монтальбано подождал еще с полчаса, и поскольку Фацио так и не объявился, отправился обедать. Стоило сесть в машину и проехать совсем чуть-чуть, как в траттории он появился уже в насквозь пропотевшей рубашке.

– Комиссар, – сказал ему Энцо, – нынче слишком жарко, чтобы есть горячее.

– А что у тебя имеется?

– Могу принести большие тарелки с морским ассорти: креветки гигантские и помельче, осьминожки, анчоусы, сардины, мидии и морские черенки. Годится?

– Годится. А на второе?

– Барабульки с кисло-сладким лучком, в холодном виде чудо как хороши. И напоследок, чтобы рот освежить, жена приготовила лимонный шербет.

То ли из-за жары, то ли оттого, что после еды он здорово отяжелел, гулять по молу, как обычно, Монтальбано не стал, а отправился сразу домой, в Маринеллу.

Там он распахнул все окна и двери в тщетной надежде создать хотя бы подобие сквознячка, разделся догола и повалился на постель – вздремнуть часок. Проснувшись, надел плавки и пошел поплавать, рискуя получить несварение.

Когда, хорошенько охладившись, он зашел в дом, ему вдруг захотелось услышать голос Ливии.

Как быть? Он решил отложить гордость куда подальше и набрал ее номер.

– А, это ты, – ответила Ливия, не удивившись и не обрадовавшись. Да ладно, чего уж там: от ее голоса веяло вечными льдами.

– Как доехали?

– Ужасно. Жара была страшная, в машине кондиционер сломался. А когда мы после Гроссето остановились поесть в «Автогриле», Бруно пропал.

– У парня, смотрю, талант к этому делу.

– Ради бога, только не пытайся острить.

– Я просто констатирую факт. И куда же он подевался?

– Мы два часа убили, пока его нашли. Залез в кабину фуры и спрятался.

– А водитель?

– Ничего не заметил, спал. Ладно, мне пора.

– Куда?

– Меня кузен Массимильяно внизу ждет. Ты застал меня случайно, я просто заезжала за вещами.

– А где ты была?

– У Гвидо и Лауры на их вилле.

– А теперь уезжаешь?

– Да, с Массимильяно. Уходим в небольшой круиз на его яхте.

– Кто еще будет?

– Только я и он. Пока.

– Пока.

И где ж этот разлюбезный кузен Массимильяно добыл денег на круизную яхту, если учесть, что он не работает и целыми днями только и делает, что мух считает? Лучше было не звонить.

Монтальбано уже собирался выйти, как зазвонил телефон.

– Алло?

– И вообще, ты не держишь слово!

Это была Ливия, которую, судя по всему, так и распирало высказаться.

– Я?!

– Да, ты!

– Когда это, интересно, я его не сдержал?

– Ты мне клялся, что летом в Вигате убийств не бывает.

– Ну что ты такое говоришь? «Клялся»! Я всего лишь сказал, что летом, в жару, если кто и замышляет убийство, то предпочтет потерпеть до осени.

– Как же тогда вышло, что Гвидо и Лаура очутились в одной постели с жертвой преступления в самый разгар августа?

– Ливия, не передергивай! «В одной постели»!

– Ну практически.

– Послушай меня внимательно. Это убийство случилось в октябре шесть лет назад. В октябре, ты поняла? Что означает, кроме всего прочего, что моя теория не так уж и беспочвенна.

– Как бы там ни было, из-за тебя…

– Из-за меня?! Если бы этот проныра Бруно не пытался переплюнуть Гудини…

– Это еще кто?

– Знаменитый фокусник. Если бы Бруно не закопался под землю, никто бы и не заметил, что на нижнем этаже есть труп, и твои друзья могли бы и дальше спать сном младенца.

– Твой цинизм омерзителен. – И бросила трубку.

Когда Монтальбано вернулся в отделение, было уже почти шесть.

Он приехал бы и раньше, но стоило ему выйти за дверь, как на него обрушился такой лютый зной, что он тут же ретировался. Разделся, наполнил ванну холодной водой и полежал в ней часок.

– Синьор комиссар! Синьор комиссар! Нашел! Обстановил личность!

Катарелла весь напыжился, локти чуть оттопырены, пальцы веером – осталось хвост распустить, и выйдет павлин.

– Пойдем в кабинет.

Катарелла последовал за ним с листом бумаги в руке и таким торжествующим видом, что, казалось, он вышагивал под триумфальный марш из «Аиды».

8

Монтальбано взглянул на распечатанную Катареллой карточку.

МОРРЕАЛЕ Катерина, она же Рина,

дочь Морреале Джузеппе и Дибетты Франчески,

место и дата рождения: Вигата, 03.07.1983,

проживает по адресу: Вигата, виа Вома, 42,

пропала 12 октября 1999 года,

заявление подано отцом 13 октября 1999 года.

Рост: 1,75.

Волосы: светлые.

Глаза: голубые.

Телосложение: изящное.

Особые приметы: небольшой шрам от удаления аппендицита и варус большого пальца правой ноги.

ПРИМЕЧАНИЕ: сведения поступили из отделения полиции города Фьякки.

Монтальбано отложил карточку, обхватил голову руками.

Зарезана, как какая-то овца, как бессловесная скотина.

Теперь, когда он увидел ее фото, в нем вдруг невесть откуда поселилась твердая уверенность, что доктор Паскуано был одновременно прав и неправ.

Прав, когда рассказывал, как ее убили, но неправ относительно мотивов. Паскуано предполагал шантаж, но с Риной Морреале и ее ясным, безмятежным взглядом слово «шантаж» никак не вязалось.

И будь она даже согласна заняться любовью с тем, кто потом ее убил, разве могла она по доброй воле полезть за ним под землю, на нижний этаж, куда вел узкий и ненадежный лаз? К тому же там внутри была, небось, тьма-тьмущая. Или убийца прихватил с собой и фонарик?

Неужели не нашлось места получше? Не могли они, что ли, заняться этим в машине? Пиццо – место тихое, никто бы их не потревожил.

Нет, очевидно, что убийца силком затащил Рину Морреале в место, которое станет затем ее могилой.

Катарелла пристроился рядом и тоже рассматривал фотографию девушки. До этого он, наверное, толком на нее и не взглянул.

– Какая ж красотуля была! – прошептал он растроганно.

Фотография полностью отвечала данным и являла взгляду девушку неописуемой красоты, с шеей, достойной кисти Боттичелли.

Стало быть, можно дальше не искать – осталось только известить близких, чтобы кто-нибудь приехал в Монтелузу на опознание.

Сердце у Монтальбано сжалось.

– Какая красотуля была! – повторил еле слышно Катарелла.

Комиссар поднял глаза и увидел, как тот, отвернувшись, вытирает глаза рукавом пиджака.

Лучше поскорее сменить тему.

– Фацио вернулся?

– Это да.

– Не позовешь?

Вошел Фацио – тоже с бумажкой в руке.

– Катарелла сказал, что личность девушки установили. Можно взглянуть?

Монтальбано протянул ему листок, Фацио просмотрел его и вернул.

– Бедняжка.

– Когда мы его поймаем, а мы его поймаем непременно, я ему всю морду изукрашу, – пообещал ровным голосом комиссар.

Тут ему в голову пришла мысль:

– А как так вышло, что родители девушки заявили о пропаже в отделении Фьякки?

– Даже не знаю, комиссар. Правда, как раз в то время устроили эту бодягу насчет взаимодействия между разными полицейскими участками без четкого территориального разграничения. Помните, какой получился бардак?

– Еще бы. Заниматься приходилось всем сразу, и в итоге мы не занимались ничем. Все равно надо бы не забыть спросить у родителей.

– Кстати, а кто им сообщит? – поинтересовался Фацио.

– Ты. Но сначала извести Томмазео. Можешь прямо отсюда позвонить, чтоб уж сразу разделаться.

Фацио переговорил с прокурором, и тот попросил скинуть ему карточку по почте. Прежде чем сообщить близким, он хотел для пущей уверенности поговорить с доктором Паскуано.

– Катарелла!

– Тут я, синьор комиссар.

– Возьми карточку с данными девушки и перешли немедленно прокурору Томмазео.

Катарелла ушел пересылать, а Монтальбано принялся за Фацио.

– Как так вышло, что ты все утро проездил за этими фамилиями?

– Это ж не я их искал, а Спиталери.

– У них что, компьютера нет, архива, картотеки?

– Есть, но в офисе хранятся данные только за последние пять лет, а поскольку дом строили шесть лет назад…

– А остальные они где хранят?

– Дома у сестры Спиталери, но она как раз уехала в Монтелузу, так что пришлось ждать, пока она вернется.

– Не понимаю, зачем хранить документы дома у сестры.

– А я понимаю.

– Так объясни.

– Из-за налоговой, комиссар. Если вдруг нагрянут с проверкой, тогда у Спиталери будет время предупредить сестру. А та уже научена, какие документы нести в братов офис, а какие не нести. Теперь понятно?

– Яснее некуда.

– Итак, фамилии оставшихся рабочих… – начал Фацио.

– Постой. Мы еще не успели обсудить самого Спиталери.

– Что касается убийства девчушки…

– Нет. Поговорим для начала о Спиталери-застройщике. Не о Спиталери, которому нравятся малолетки, – его оставим на потом. Как он тебе показался?

– Комиссар, у него явно рыльце в пушку. Когда мы ему наплели, что, дескать, вскрытие не обнаружило в крови у араба алкоголя, только на одежде, он даже глазом не моргнул, в ответ ни гу-гу. А должен был либо удивиться, либо сказать, что быть такого не может.

– Стало быть, этого бедолагу араба накачали вином уже после смерти, чтобы за пьяного сошел.

– А на ваш взгляд, как было дело?

– Пока ты ездил со Спиталери, я вызвал сюда прораба Дипаскуале и допросил. По мне, так араб упал с лесов без ограждения, и никто из сотоварищей не заметил. Возможно, он работал в одиночку, в каком-нибудь укромном углу. Потом, когда все разошлись, тамошний сторож по имени Филиберто Аттаназио заметил труп и позвонил Дипаскуале, а тот, в свою очередь, известил Спиталери. Что с тобой? Ты меня слушаешь или нет?

Фацио застыл с рассеянным видом.

– Как, говорите, зовут сторожа?

– Филиберто Аттаназио.

– Не подождете минутку?

Он встал, вышел и минут через пять вернулся с карточкой в руке:

– Ага, не ошибся.

Он протянул карточку Монтальбано. За Филиберто Аттаназио числились неоднократные судимости за кражу, нанесение тяжких телесных, покушение на убийство и грабеж. На фото был изображен лысый как коленка тип лет пятидесяти со здоровенным шнобелем. На карточке стояла пометка: «рецидивист».

– Занятненько, – прокомментировал комиссар и продолжил: – После звонка от сторожа приезжают Спиталери и Дипаскуале, видят такое дело и решают прикрыть себе задницу, установив отсутствующее ограждение в воскресенье, с первыми лучами солнца. Поливают труп вином и расходятся спать. На следующее утро они при помощи сторожа быстренько приводят все в порядок.

– А комиссар Лоцупоне на это ведется.

– Думаешь? Ты знаком с Лоцупоне?

– Лично нет. Но вообще хорошо знаю.

– Я его давно знаю. Он не…

Раздался звонок.

– Синьор комиссар? На проводе прикурор Домазева, желает говорить с вами лично персонально.

– Соедини.

– Монтальбано? Томмазео.

– Томмазео? Монтальбано.

Прокурор несколько смешался:

– Что я хотел сказать… ах да… посмотрел я фото на карточке. Какая красотка!

– Вот именно.

– Изнасиловали и зарезали!

– Это вам доктор Паскуано сказал, что ее изнасиловали?

– Нет, сказал только, что зарезали. Но я прямо чувствую, что ее изнасиловали. Можно сказать, уверен.

Можно было не сомневаться, что мозг прокурора работает на всю катушку, воспроизводя сцену насилия в наимельчайших подробностях! И тут на Монтальбано снизошло озарение, как им с Фацио отвертеться от обязанности ехать к близким покойной с печальным известием.

– А знаете, синьор Томмазео, у этой девушки есть сестра-близняшка – по крайней мере, мне так сказали, – и даже гораздо красивее покойной.

– Как, еще красивее?

– Говорят, да.

– И значит, сейчас этой близняшке должно быть двадцать два.

– Выходит, так.

Фацио вытаращился на комиссара. Куда это его понесло?

В трубке повисло молчание. Не иначе как прокурор, вылупившись на фотографию, так и облизывался, предвкушая знакомство с сестрой-близняшкой.

Потом заговорил:

– Знаете что, Монтальбано? Лучше, пожалуй, мне самому известить ее близких… учитывая юный возраст жертвы… убита с особой жестокостью…

– Вы совершенно правы. Вы человек в высшей степени чуткий! Значит, вы сами известите ее семью?

– Да. Мне кажется, так будет лучше.

Они попрощались, Монтальбаноw положил трубку.

Фацио, который уже понял затею комиссара, покатился со смеху:

– Этому только скажи про женщину…

– Да бог с ним. Пусть себе мчится к Морреале, на встречу с несуществующей близняшкой. О чем я говорил?

– Вы говорили про комиссара Лоцупоне.

– Ах да. Это человек неглупый, опытный и умеющий вертеться.

– И что это значит?

– А значит, что, скорее всего, Лоцупоне подумал то же самое, что и мы, – что ограждение установили задним числом, но посмотрел на это сквозь пальцы.

– Почему?

– Возможно, ему посоветовали поверить Дипаскуале и Спиталери на слово. Но навряд ли мы узнаем, кто именно в квестуре или во дворце так называемого правосудия дал подобный совет.

– Ну, догадаться, по крайней мере, можно, – возразил Фацио.

– Каким же образом?

– Вот вы сказали, комиссар, что хорошо знаете Лоцупоне. А вы знали, что он женат?

– Нет.

– На дочери синьора Латтеса.

– А.

Ничего себе новость.

Синьор Латтес, заведующий канцелярией начальника управления, за свою слащавость прозванный Латте с Медом, – церковная крыса, которая словечка не ввернет, не смазав его прежде вазелином, и за все, к месту и не к месту, благодарит Мадонну!

– Знаешь, кто из политиков стоит за зятем Спиталери?

– За мэром-то? Мэр Алессандро входит в ту же партию, что и глава региона, и в ней же, кстати, состоит синьор Латтес, который на выборах всегда голосует за депутата Катапано, только и всего.

Джерардо Катапано был человеком, способным держать в узде как семью Куффаро, так и семью Синагра – два главных мафиозных клана Вигаты.

Монтальбано совсем было пал духом. Неужели ничто никогда не меняется? Куда ни кинь, всюду родня, с которой лучше не связываться; мафия стакнулась с политикой, предприниматели с мафией, политики с банками, банки с ростовщиками и отмывателями денег…

Что за непристойный канкан! Что за непролазная грязь из коррупции, мошенничества, уголовщины, подлости и афер!

Он представил себе такой диалог.

– Ты, главное, не лезь на рожон, потому что «икс», ставленник депутата «игрек» и при этом зять такого-то, который ходит под мафиозо «зет» и в отличных отношениях с депутатом H.

– А депутат H. разве не из оппозиции?

– Да, но это одно и то же.

Как там говорил старина Данте?

Италия – раба, приют скорбей,

Корабль без кормщика средь бури дикой,

Разврата дом, не матерь областей! [1]

Италия по-прежнему раба, которая служит как минимум двум господам: Америке и церкви, а штормит ее теперь каждый божий день – отчасти по вине кормщика, о котором слова доброго не скажешь. Конечно, число областей, коим Италия была матерью, перевалило уже за сотню, но зато разврат и бардак тоже разросся в геометрической прогрессии.

– Так вот, шестеро рабочих… – продолжал Фацио.

– Постой. Сегодня вечером ты занят?

– Да нет.

– Съездишь со мной в Монтелузу?

– Зачем?

– Побеседуем со сторожем, с Филиберто. Где у них стройка, я знаю: Дипаскуале объяснил.

– У меня такое впечатление, что вы этого Спиталери так или иначе хотите прищучить.

– Угадал.

– Конечно, съезжу!

– Ну так расскажешь ты про этих рабочих, наконец?

Фацио зыркнул на него обиженно.

– Комиссар, я уже час как пытаюсь.

Он развернул листок.

– Итак, список рабочих: Далли Кардилло Антонио, Змекка Эрмете, Бутера Иньяцио, Пассалаква Антонио, Фьорилло Стефано, Миччике Гаспаре. Далли Кардилло и Миччике – это те, что остались работать до последнего, закапывали нижний этаж.

– Если я тебя спрошу, ты мне ответишь честно?

– Попробую.

– Ты собрал полные анкетные данные на каждого из шестерых?

Фацио порозовел. «Страсть к персональным данным», как называл ее комиссар, была сильнее его.

– Это да, комиссар. Но не зачитал же.

– Не зачитал, потому что духу не хватило. Ты навел справки, работают ли они сейчас и где?

– Разумеется. Они сейчас работают на четырех стройках у Спиталери.

– Четырех?

– Да. И через пять дней еще пятая откроется. С такой-то протекцией, что от политиков, что от мафии, еще б ему без работы сидеть! К тому же Спиталери мне сказал, что предпочитает иметь дело с одними и теми же рабочими.

– Не считая всяких залетных арабов, которых можно благополучно выкинуть на помойку. Далли Кардилло и Миччике работают на стройплощадке в Монтелузе?

– Нет.

– Тем лучше. Вызови мне этих двоих на завтра на утро – одного на десять, другого на двенадцать, раз уж сегодня мы поздно закончим. И чтобы без отговорок. Если что – припугни.

– Сейчас же займусь.

– Хорошо. Я поеду домой. Встречаемся здесь в полночь и выезжаем в Монтелузу.

– Форму надевать?

– Боже упаси. Наоборот, если он примет нас за уголовников – тем лучше.

Вернувшись в Маринеллу и расположившись на веранде, комиссар ощутил некое подобие прохлады – очевидно, это было самовнушение, поскольку на море и в воздухе стоял мертвый штиль.

Аделина приготовила ему паппаноццу. Вареный лук с картофелем, размятые вилкой в пюре. Заправка: оливковое масло, капелька уксуса, соль и свежемолотый черный перец. Больше он ничего есть не стал, чтобы не ехать на полный желудок.

Потом часов до одиннадцати он читал отличный детектив двух шведских авторов, мужа и жены, где чуть ли не каждая страница пестрела яростными и обоснованными нападками на правительство и социал-демократию.

Монтальбано посвятил его мысленно всем тем, кто чурается детективов, считая их жвачкой для мозгов вроде кроссворда.

В одиннадцать он включил телевизор. На ловца и зверь бежит: в «Телевигате» депутат Джерардо Катапано торжественно открывал новый собачий приют в Монтелузе.

Монтальбано выключил телевизор, как следует ополоснулся и вышел.

В отделение он приехал без четверти полночь. Фацио его уже ждал. Оба были в легких ветровках поверх рубашек с коротким рукавом. Они улыбнулись такому совпадению мыслей. Человек в ветровке в такую жарищу поневоле внушает опасения, потому что девяносто девять процентов из ста, что под ветровкой у него револьвер – за поясом или в кармане. И действительно, оба были при оружии.

– На вашей поедем или на моей?

– Давай на твоей.

Меньше чем за полчаса они добрались до стройплощадки, находившейся прямо в черте Монтелузы, со стороны старого вокзала.

Припарковались и вышли. Стройка была обнесена двухметровым деревянным штакетником, большие ворота заперты.

– Помните, что тут раньше было? – спросил Фацио.

– Нет.

– Особняк Линаресов.

Монтальбано вспомнил. Жемчужина второй половины девятнадцатого века, проект которой Линаресы, богатые торговцы серой, заказали у знаменитого архитектора Базиле – того самого, что построил Театр Массимо в Палермо. Потом дела у них пришли в упадок и особняк тоже. Решено было не реставрировать его, а снести и построить на этом месте девятиэтажку. Ах, беспощадность чинуш из «Культурного наследия»!

Они подошли к деревянным воротам, заглянули в щель между досками, но света не увидели.

Фацио потряс тихонько створки.

– Закрыто изнутри на засов.

– Ты сможешь залезть туда и открыть?

– Это да. Только не отсюда, а то вдруг машина мимо проедет. Обойду сзади и перелезу через забор. Ждите меня здесь.

– Осторожно, вдруг там собаки.

– Вряд ли, они бы уже залаяли.

Монтальбано как раз докурил сигарету, когда ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы впустить его внутрь.

9

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Впрочем, справа смутно виднелась какая-то времянка.

– Схожу за фонариком, – шепнул Фацио.

Вернувшись, он снова опустил засов на воротах и включил фонарик. Тихонько подкравшись к двери времянки, они обнаружили ее приоткрытой. Очевидно, в закрытом помещении Филиберто в такую жару не спалось. Изнутри доносился раскатистый храп, больше похожий на рев.

– Главное – не дать ему опомниться, – прошептал Монтальбано на ухо Фацио. – Свет не зажигаем, работаем при фонарике. Надо перепугать его до полусмерти.

– Без проблем, – ответил Фацио.

Вошли тихо. Внутри времянка провоняла по́том, а вином несло так, что можно было окосеть уже от запаха. Филиберто, в одних трусах, спал, раскинувшись на раскладушке. То же лицо, что на фото в досье.

Фацио посветил вокруг фонариком. Одежда сторожа висела на гвозде. Еще были стол, два стула, эмалированный тазик на металлической треноге и канистра. Монтальбано поднял ее, понюхал: вода. Он бесшумно наполнил таз, поднял двумя руками, подошел к раскладушке и, не церемонясь, выплеснул воду на лицо Филиберто. Тот распахнул глаза, тут же зажмурился, ослепленный фонариком Фацио, и, прикрывшись ладонью, опять их открыл.

– Кто… Кто…

– Конь в пальто, – отрезал Монтальбано. – Не двигаться. – И выставил пистолет в луч фонарика.

Филиберто машинально поднял руки.

– Мобильный есть?

– Да.

– Где?

– В куртке.

Куртка висела на гвозде. Комиссар достал телефон, уронил на пол и раздавил каблуком.

– Вы кто? – спросил Филиберто, набравшись смелости.

– Друзья, Филибе. Встань.

Филиберто встал.

– Повернись.

Филиберто повернулся спиной, руки у него слегка дрожали.

– Что вам надо? Спиталери всегда откат платит!

– Молчать! – прикрикнул Монтальбано. – Перекрестись. – И взвел курок.

При звуке этого сухого металлического щелчка ноги у Филиберто подкосились, и он рухнул на колени.

– Ради бога! Я ничего не сделал! Зачем меня убивать? – прорыдал он.

Фацио пнул сторожа в спину, и тот повалился лицом вниз. Монтальбано приставил ему дуло к затылку.

– Послушай меня… – начал он. И тут же остановился. – То ли он помер, то ли отключился.

Наклонился, потрогал артерию на шее:

– Отключился. Усади его на стул.

Фацио передал комиссару фонарик, подхватил сторожа под мышки и усадил. Пришлось его придерживать, чтобы не съехал набок. Трусы у Филиберто были мокрые – обмочился с перепугу. Монтальбано подошел ближе и влепил сторожу звонкую затрещину, так что тот открыл глаза.

Он растерянно ими захлопал и тут же опять зарыдал:

– Не убивайте меня, ради бога!

– Ответишь на вопросы – останешься жить, – сказал Монтальбано, сунув ему в лицо пистолет.

– Отвечу, отвечу.

– Когда араб упал с лесов, ограждение стояло?

– Какой араб?

Монтальбано ткнул его дулом в лоб:

– Когда строитель-араб упал…

– А, да, нет, не было.

– Вы поставили его в воскресенье утром?

– Ага.

– Ты, Спиталери и Дипаскуале?

– Ага.

– Кому взбрело в голову облить мертвеца вином?

– Спиталери.

– А теперь подумай хорошенько, да смотри не ошибись. Материал для ограждения уже был на стройке?

Этот вопрос был для Монтальбано ключевым. От ответа, который даст Филиберто, зависело все остальное.

– Нет. Спиталери заказал материал, и в воскресенье в семь утра его привезли.

Это был лучший ответ, на какой комиссар мог рассчитывать.

– В какой фирме он покупал?

– В «Рибаудо».

– Накладную ты подписывал?

– Ага.

Монтальбано сам себя поздравил. Догадки подтвердились, вдобавок он узнал все, что хотел.

Теперь оставалось изобразить маленький театр в театре, специально для ушей синьора Спиталери.

– А почему вы не обратились в фирму «Миллузо»?

– А я почем знаю?

– Сколько раз мы Спиталери говорили: «Обращайся в фирму „Миллузо“! Обращайся в фирму „Миллузо“!» Нет, ни в какую. Ловчить с нами вздумал. По-хорошему не понимает. Ну вот сейчас мы тебя прикончим – так он сразу поймет.

В порыве отчаяния Филиберто вскочил. Но больше ничего сделать не успел. Стоявший сзади Фацио стукнул его ребром ладони по шее.

Сторож упал и больше уже не шевелился.

Они выбежали из времянки, открыли ворота, вскочили в машину. Под звук заводимого Фацио мотора Монтальбано бросил:

– Вот видишь, всего можно добиться, если по-хорошему. – И дальше уже не проронил ни слова.

– Прям как в американском кино! – прокомментировал Фацио, когда они ехали в Вигату. И поскольку комиссар по-прежнему молчал, спросил: – Считаете, под сколько статей подпадают наши действия?

– Об этом лучше даже не думать.

– Недовольны ответами Филиберто?

– Да нет, наоборот.

– А что тогда?

– Не нравится мне то, что я сделал.

– Да я уверен, что он нас не узнал.

– Фацио, я не сказал, что мы ошиблись. Я сказал, что мне это не понравилось.

– То, как мы обошлись с Филиберто?

– Да.

– Но, комиссар, это же преступник!

– А мы – нет.

– Он бы иначе ничего не сказал.

– Это еще не повод.

Фацио вспылил:

– Может, вернемся назад и попросим прощения?

Монтальбано не ответил.

Через какое-то время Фацио сказал:

– Извините.

– Да ладно!

– Думаете, Спиталери поверит, что мы от фирмы «Миллузо»?

– Через пару-тройку дней он разберется, что фирма «Миллузо» тут ни при чем. Но двух-трех дней форы мне хватит.

– Одно только мне кажется странным, – сказал Фацио.

– Что?

– Почему Спиталери обратился за материалом для ограждения в «Рибаудо», а просто-напросто не привез его с другой своей стройки?

– Пришлось бы привлекать к этому народ с других строек. Спиталери решил, что чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Отсюда следует, что фирме «Рибаудо» он доверяет.

Ночью совесть Монтальбано, вопреки его опасениям, предпочла отоспаться. Поэтому, проспав пять часов, он проснулся бодрым, будто бы дрых все десять. Ясный погожий денек привел его в отличное настроение. Правда, уже с раннего утра воздух был раскаленный.

Войдя в кабинет, он первым делом позвонил капралу налоговой полиции Альберто Лагана, уже не раз его выручавшему.

– Комиссар! Какой приятный сюрприз! Чем порадуете?

– Тема, увы, не слишком радостная.

– Все равно говорите.

– Вам знакома фирма «Рибаудо» из Вигаты? Поставка стройматериалов.

Лагана фыркнул:

– Еще бы не знакома! Поставка товара без фактуры, неуплата НДС, двойная бухгалтерия… Так что через несколько дней думаем возобновить знакомство.

Как все удачно обернулось.

– А когда именно?

– Через три дня.

– А завтра не получится?

– Завтра же выходной, Успение! А что вас интересует?

Монтальбано объяснил. И сообщил также, что ему надо.

– Постараюсь устроить все послезавтра, – подытожил Лагана.

– Синьор комиссар? Тут до вас один человек, Дали Кадило по имени, говорит, вы его призывали сегодня на десять.

– Данные по убитой девушке у тебя?

– Да.

– Принеси. Потом скажи Фацио, чтобы зашел, и потом уже можешь запускать этого синьора.

Разумеется, Катарелла сначала впустил Далли Кардилло, потом пошел за карточкой, которую Монтальбано положил на письменный стол фотографией вниз, и в последнюю очередь позвал Фацио.

Далли Кардилло оказался коренастым мужчиной лет пятидесяти: в коротких волосах ни единого седого волоска, лицо смуглое, усищи как у турка с картин позапрошлого века. Он нервничал, и это было заметно.

Да и как тут не нервничать, когда тебя ни с того ни с сего вызывают в отделение? Минутку. Ни с того ни с сего? Неужели Спиталери не дал ему инструкций, как себя вести?

– Синьор Далли Кардилло, синьор Спиталери сообщил вам, по какой причине мы вас вызвали?

– Нет.

Монтальбано показалось, что он не врет.

– Помните, шесть лет назад вы работали у Спиталери на строительстве загородного дома в местечке Пиццо в Марина-ди-Монтереале?

При этом вопросе у строителя сразу отлегло от сердца – настолько, что он позволил себе улыбочку.

– Обнаружили лишний этаж?

– Да.

– Я сделал, как мне подрядчик велел.

– Я вас ни в чем не обвиняю. Просто хочу кое-что выяснить.

– Раз так, спрашивайте.

– Вы вместе с вашим напарником Гаспаре Миччике засыпали нижний этаж песком?

– Ага.

– Вы весь день работали вместе?

– Нет. Я в тот день закончил в полпервого, а Миччике один остался.

– А почему вы закончили раньше?

– Так Спиталери велел.

– А разве Спиталери не уехал?

– Уехал, но еще за день до того распорядился.

– Расскажите, каким образом вы входили на нижний этаж и выходили.

– Мы сколотили из досок что-то типа трапа, такие крытые мостки под наклоном, как на корабле. Сверху они были уже наполовину засыпаны песком. А спускались в окно рядом с маленьким санузлом.

В то самое окно, куда свалился Бруно.

– Какой высоты были мостки?

– Невысокие. Сантиметров восемьдесят. Внаклонку приходилось идти.

– Просто любопытно: зачем они вообще понадобились?

– Синьор Спиталери распорядился. Он хотел, чтобы прораб следил, не проявятся ли под весом грунта внутри какие-нибудь дефекты: ну, там, влага просочится и все такое.

– Прорабом был Дипаскуале?

– Ага.

– И он приезжал, следил?

– Ага. В конце первого дня. Но сказал, что все в порядке, можно продолжать.

– В последний день он тоже приезжал? – Это вмешался Фацио.

– Утром, при мне, не заезжал. Может быть, заехал после обеда – это вы у Миччике спросите.

– Вы так и не объяснили, почему ушли раньше.

– Мало работы оставалось. Заделать окно досками и пленкой, разобрать мостки, разровнять грунт.

– Вы не обратили внимания, в гостиной был сундук?

– Ага. Это хозяин, не помню уже имени, велел его вниз снести, мы и снесли – я и еще один парень, Змекка.

– Сундук был пустой?

– Пустее некуда.

– Ладно, спасибо, можете идти.

Далли Кардилло с трудом поверил своему счастью.

– Всем до свидания! – И был таков.

– Знаешь, почему Спиталери его не предупредил и не подготовил? – спросил Монтальбано.

– Нет.

– Наш подрядчик не дурак. Он знает: Далли Кардилло не в курсе, что найдено тело. И поэтому решил, что лучше, если ему нечего будет скрывать.

Гаспаре Миччике оказался рыжим мужичком лет сорока и ростом метр с кепкой. Руки длиннющие, а ноги кривые, сущая обезьяна. Видел бы его Дарвин – обнял бы и расцеловал. По крытым мосткам Миччике, небось, ходил почти не пригибаясь. Он тоже слегка нервничал.

– Я из-за вас пол рабочего дня потеряю!

– Синьор Миччике, вы догадываетесь, почему мы вас вызвали?

– Не догадываюсь, а знаю: со мной только что Спиталери говорил. Из-за этой лабуды с самовольным строительством.

– А больше он ничего вам не сказал?

– А что, есть что-то еще?

– Послушайте, двенадцатого октября, в последний день, во сколько вы закончили?

– Это был не последний день, я еще на следующий день вернулся.

– Зачем?

– Доделать то, что накануне не доделал.

– А поточнее?

– Двенадцатого после обеда я только взялся за работу, и тут приходит Дипаскуале и говорит не разбирать мостки.

– Почему же?

– Сказал, лучше подождать еще денек и посмотреть, не будет ли протечек. И еще добавил, что после обеда хочет заехать хозяин и лично убедиться.

– А вы что?

– А что я? Уехал.

– Продолжайте.

– Вечером, где-то после девяти, позвонил Дипаскуале и сказал, что с утра можно все разбирать. Я поехал, заделал окно досками, затянул пленкой и разобрал мостки. Как только начал ровнять грунт, подъехали еще трое из бригады.

– Из какой бригады?

– Которая забор вокруг стройки убирает. Потом прошелся пару раз вокруг дома трамбовкой…

– Что за трамбовка? – спросил Фацио.

– Машина такая, с ней еще дороги строят.

– Каток?

– Типа того, только поменьше. Когда закончил, поехал домой.

– Вместе с катком?

– Нет, его ребята из бригады должны были на грузовике вывезти.

– Вы не помните, не случалось ли вам утром тринадцатого заходить на нижний этаж?

– Спиталери то же самое спросил. Нет, не заходил, нужды не было.

Если бы он вошел, то как минимум лужу крови в гостиной должен был бы заметить. Но, похоже, Миччике не врал.

– Вы видели там сундук?

– Да. Его туда велел поставить…

– Да-да, синьор Спечале. Вы его открывали?

– Сундук? Нет. Я и так знал, что он пустой. Чего его открывать?

Вместо ответа Монтальбано взял со стола листок, перевернул и протянул Миччике.

Тот взглянул на фотографию убитой девушки, прочел сообщение о пропаже и с явным недоумением вернул листок комиссару.

– А это тут при чем?

Ответил Фацио:

– Если бы вы открыли сундук утром тринадцатого, то увидели бы ее внутри. Зарезанную и упакованную.

Реакция Миччике была неожиданной. Он вскочил, весь побагровев: кулаки стиснуты, зубы оскалены – дикий зверь, да и только. Монтальбано даже испугался, что сейчас он вспрыгнет на стол.

– Вот гаденыш, сукин сын!

– Кто?

– Спиталери! Знал ведь и ничего мне не сказал! Уже по тону его мог бы догадаться, что он решил меня подставить!

– Сядьте и успокойтесь. Зачем, по-вашему, Спиталери вас подставлять?

– Чтобы вы решили, что это я девчонку убил! Когда я уехал, в Пиццо Дипаскуале остался! И про все эти дела я ни сном ни духом!

– Вы когда-нибудь видели эту девушку поблизости от стройки?

– Никогда!

– Когда двенадцатого после обеда вы закончили работать, не помните, что вы делали?

– Откуда я помню? Шесть лет прошло!

– Уж постарайтесь, синьор Миччике, – сказал Фацио. – Это в ваших же интересах.

Миччике снова рассвирепел. Прежде чем Фацио успел его остановить, он вскочил, разбежался и со всего маху грохнул головой в закрытую дверь кабинета.

Пока Фацио силком усаживал его на место, дверь распахнулась и на пороге возник слегка обалдевший Катарелла:

– Синьор комиссар, что ли, вы меня звали?

10

Чтобы утихомирить разбушевавшегося зверя, пришлось Фацио с Монтальбано наперебой заговаривать ему зубы, улещивать и щелкать наручниками.

Наконец Миччике, который уже минут пять сидел смирно, обхватив голову руками, в отчаянной попытке вспомнить, принялся бормотать:

– Погодите… погодите…

– Не иначе от удара в голове прояснилось, – прошептал комиссар.

– Погодите… кажись, в этот самый день… Да… Да…

Он опять вскочил, но Монтальбано с Фацио были уже наготове и быстренько его скрутили. Можно сказать, уже наловчились.

– Но я просто жене хотел позвонить!

– Ну тогда ладно… – разрешил комиссар.

Фацио протянул ему аппарат с выходом на городскую линию. Миччике набрал номер, но второпях ошибся и попал в колбасную лавку. Набрал снова и опять ошибся.

– Давайте я, – предложил Фацио.

Миччике, не выпуская из рук трубку, продиктовал ему номер.

– Кармелина? Это я. Помнишь, шесть лет назад наш сын Микилино ногу сломал? Неважно, зачем я спрашиваю, скажи просто «да» или «нет». Помнишь? А не помнишь, это шесть лет назад было? Подумай хорошенько. Шесть лет назад? Да? А случайно не двенадцатого октября? Да?

Положил трубку.

– Теперь припоминаю. Отстрелялся я в тот день рано, поэтому прилег и задремал. И будит меня Кармелина, вся в слезах. Микилино упал с велосипеда и сломал ногу. Я повез его в больницу в Монтелузу. Жена со мной поехала. И проторчали мы в этой больнице до вечера. Можете проверить.

– Обязательно, – сказал Фацио.

Они с Монтальбано переглянулись.

– Можете пока идти, – разрешил комиссар.

– Спасибо. Пойду набью морду Спиталери, пускай хоть увольняет! – И вышел из кабинета, скрежеща зубами.

– Как будто из зоопарка сбежал, – прокомментировал Фацио.

– Как ты думаешь, почему Спиталери не сказал ему ничего про убийство? – спросил комиссар.

– Потому что Спиталери, будучи в отъезде, никак не мог знать, что сын Миччике сломал ногу. Поэтому был убежден, что у него нет алиби.

– Так что Миччике верно заметил: Спиталери хотел его подставить. Вопрос в том, зачем.

– Может, он считает, что в этом деле замешан Дипаскуале? А для Спиталери куда ценнее Дипаскуале, который кучу всего про него знает, чем простой работяга вроде Миччике.

– Пожалуй.

– Ну что, вызываю опять Дипаскуале?

– Что за вопрос?

Так в игре появился новый игрок – прораб.

Отправившись, по обыкновению, пообедать у Энцо, комиссар задержался у будки Катареллы, который тут же вытянулся в струнку.

– Вольно. Что там в итоге с вентиляторами?

– Нету нигде, синьор комиссар. Даже в Монтелузе. Дня через три-четыре, говорят, подвезут.

– За это время мы уже до костей прожаримся.

Катарелла проводил его до дверей и остался стоять на пороге.

Стоило Монтальбано открыть дверцу машины, как оттуда дохнуло таким жаром, что он не нашел в себе мужества сесть за руль. Лучше, наверное, дойти до траттории пешком – всего-то минут пятнадцать – и держаться, разумеется, теневой стороны. Он сделал несколько шагов.

– Синьор комиссар! Вы что, пешком пойдете?

– Да.

– Погодите минутку.

Катарелла вернулся в здание и вышел, размахивая зеленой кепочкой с козырьком наподобие бейсболки. Протянул Монтальбано:

– Вот, наденьте, это вам голову прикрыть.

– Да перестань!

– Синьор комиссар, вас удар хватит!

– Уж лучше удар, чем выглядеть так, будто собрался в Понтиду на митинг ультраправых!

– Куда-куда собрались, синьор комиссар?

– Проехали.

Минут пять он брел, глядя под ноги, как вдруг услыхал:

– Купи-купи?

Монтальбано поднял глаза. Перед ним стоял араб с нехитрым товаром: солнечные очки, соломенные шляпки, купальники. Но возле лица он держал штуковину, которая сразу привлекла внимание комиссара. Что-то вроде карманного вентилятора, работавшего, судя по всему, от батарейки.

– Мне вот это, – ткнул пальцем Монтальбано.

– Это мой, для себя.

– А другого у тебя нет?

– Нету.

– Ладно, за сколько отдашь?

– Пятьдесят евро.

М-да, пятьдесят евро – это как-то слишком.

– Давай за тридцать.

– Сорок.

Монтальбано отсчитал сорок евро, цапнул вентилятор и пошагал дальше, держа его у лица. Невероятно, но освежал он на славу.

Правда, за столом комиссар предпочел не усердствовать: съел только второе. Зато благодаря вентилятору прогулялся-таки по молу и даже посидел немного на плоском камне.

У вентилятора был пружинный зажим, так что комиссар прицепил его на край стола. Грех жаловаться: минимальное движение воздуха в жарком кабинете он обеспечивал.

– Катарелла!

– Чего только люди не придумают! – восхищенно цокнул языком Катарелла, увидев устройство.

– Фацио здесь?

– Так точно.

– Пусть зайдет.

Фацио тоже оценил вентилятор.

– Сколько отдали?

– Десятку.

Язык не повернулся сказать про сорок евро.

– А где вы такой отхватили? Я себе тоже куплю.

– У араба на улице. Но у него последний оставался.

Зазвонил телефон.

Это был доктор Паскуано. Комиссар включил громкую связь, чтобы Фацио тоже слышал.

– Монтальбано, вы там не заболели?

– Нет, а что?

– Что-то вы мне с утра мозги не клевали, я аж забеспокоился.

– Вы провели вскрытие?

– А чего б я иначе звонил? Чтобы насладиться музыкой вашей речи?

Раз звонит, значит, наверняка обнаружил что-то важное.

– Слушаю.

– Итак, во-первых, девчушка полностью переварила все, что съела, но кишечник еще не опорожнила. Так что ее убили либо часов в шесть вечера, либо ближе к одиннадцати.

– Думаю, часов в шесть.

– Вам виднее.

– Еще что-нибудь?

То, что доктор собирался сказать, было ему явно не по вкусу.

– Я ошибся.

– Насчет чего?

– Девчушка была девственницей. Без малейшего сомнения.

Монтальбано и Фацио обалдело переглянулись.

– И как это понимать?

– Не в курсе, что такое девственница? Сейчас объясню: если женщина никогда не…

– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду, доктор.

Монтальбано было не до шуток. Паскуано не ответил.

– Если девушка умерла девственницей, получается, что мотив убийства другой.

– Да вы у нас прямо олимпийский чемпион.

– В каком смысле? – оторопел Монтальбано.

– Чемпион в беге на стометровку.

– Почему это?

– Забегаете вперед, дружище. Торо́питесь. Скоропалительные выводы – не ваш стиль. Что это на вас нашло?

«А то, что я старею, – подумал горько комиссар, – и хочу поскорее закрыть висящее на мне дело».

– Далее, – продолжал Паскуано. – Подтверждаю, что в момент убийства девушка стояла именно в той позе, как я сказал.

– Может, объясните, с какой стати убийца поставил ее раком, предварительно раздев, если не для того, чтобы трахнуть?

– Одежду мы не нашли, так что не можем сказать, раздел он ее до того или после. В любом случае вопрос с одеждой не суть важен, Монтальбано.

– Вы так считаете?

– Разумеется! Как не суть важно и то, что убийца запаковал тело и засунул в сундук!

– Разве не для того, чтобы спрятать?

– Знаете, Монтальбано, вы определенно не в форме.

– Видать, старею.

– Как вы себе это представляете?! Убийца старательно запрятал труп в сундук, а буквально в двух метрах оставил целое озеро кровищи!

– Зачем тогда, по-вашему, он сунул ее в сундук?

– Это вы меня спрашиваете? С вашим-то опытом? Чтобы спрятать труп от самого себя, милейший, а вовсе не от нас. Такое мгновенное устранение проблемы.

В словах Паскуано была логика.

Сколько раз он видел, как неискушенные убийцы прикрывают лицо жертвы, особенно если это женщина, тем, что под руку попадется: тряпкой, полотенцем, простыней…

– Вам надо отталкиваться от единственно доподлинно известного нам факта, – продолжал доктор, – а именно: позы девушки в тот момент, когда убийца ее зарезал. Если немного подумать, станет ясно…

– Я понял, к чему вы клоните.

– Если наконец-то поняли, скажите, что именно.

– Возможно, убийца в последний момент оказался неспособен осуществить насилие и в пылу бессильной ярости схватился за нож.

– Являющийся, как нас учат психоаналитики, замещением члена. Браво.

– Я сдал экзамен?

– Но не исключена и другая версия, – продолжал Паскуано.

– Какая же?

– Что убийца употребил ее в задний проход.

– О господи, – пробормотал Фацио.

– Это еще что за шутки! – возмутился комиссар. – Вы тут полчаса морочите мне голову и только под конец милостиво изволите сообщить то, с чего надо было начинать!

– Дело в том, что у меня нет стопроцентной уверенности. С точностью установить не могу. Слишком много времени прошло. Но, судя по неочевидным признакам, я предположил бы, что это так. Повторяю: предположил бы, в условном наклонении.

– Иными словами, вы не готовы перейти от условного наклонения к протокольному настоящему времени?

– Честно говоря, нет.

– Нету худшему предела, – хмуро заметил Фацио, когда комиссар положил трубку.

Монтальбано задумчиво молчал, и Фацио продолжил:

– Комиссар, помните, вы говорили, что, когда поймаем убийцу, вы ему морду изукрасите?

– Да. И не отказываюсь.

– А можно мне присоединиться?

– Да милости просим! Ты вызвал Дипаскуале?

– На шесть вечера, сразу после работы.

Фацио уже выходил из кабинета, когда телефон зазвонил снова.

– Синьор комиссар? Там до вас прикурор Домазева на проводе.

– Соедини.

– И ты тоже послушай, – сказал Монтальбано Фацио, включая громкую связь.

– Монтальбано?

– Прокурор?

– Хотел вас уведомить, что я побывал у Морреале и сообщил им страшное известие.

В голосе скорбь и потрясение.

– Вы поступили благородно.

– Это было ужасно, вы знаете.

– Представляю.

Но Томмазео жаждал поведать о перенесенных страданиях.

– Бедная мать, синьора Франческа, лишилась чувств. Об отце уж не говорю – он бродил по дому, бормотал что-то бессвязное, и ноги его тоже не держали.

Томмазео явно ждал реакции Монтальбано, и тот пошел ему навстречу:

– Эх, бедолаги!

– Все эти долгие годы они не переставали надеяться, что их дочь жива… Знаете, как говорится: надежда…

– …умирает последней, – подхватил Монтальбано, делая еще одну уступку и мысленно чертыхаясь по поводу произнесенной банальности.

– Именно так, дорогой Монтальбано.

– То есть они оказались не в состоянии произвести опознание.

– Нет-нет, напротив! Установлено, что покойная и впрямь Морреале Катерина!

Монтальбано и Фацио переглянулись в недоумении. С чего это Томмазео вдруг защебетал, словно весенняя пташка? Тема вроде бы не самая веселая!

– Я сам отвез Адриану на опознание на своей машине, – продолжал Томмазео.

– Простите, кто такая Адриана?

– Как это кто? Вы ж мне сами сказали, что у покойной есть сестра-близняшка.

Монтальбано с Фацио снова переглянулись, не веря своим ушам. Что он несет? Решил, что ли, поквитаться за шутку, которую сыграл с ним комиссар?

– Вы были правы! – продолжал Томмазео с таким восторгом, будто выиграл в лотерею. – Девушка просто потрясающая!

Вот с чего он защебетал!

– Учится в Палермо на медицинском, представляете? К тому же поразительная сила духа! Хотя после опознания у нее слегка сдали нервы, так что пришлось ее утешать.

Можно не сомневаться, что прокурор Томмазео готов был утешить бедняжку всеми возможными способами!

Они попрощались, и Монтальбано повесил трубку.

– Быть такого не может! – покачал головой Фацио. – Вы знали, что у нее есть сестра?!

– Да нет, честное слово. Но хорошо, что теперь мы это знаем. Возможно, покойная с ней откровенничала. Позвони, пожалуйста, Морреале и спроси, могу ли я заехать к ним завтра утром часов в десять.

– Так завтра же Успение.

– А куда они денутся? У них теперь траур.

Фацио вышел и через пять минут вернулся.

– Представляете, трубку взяла как раз Адриана. Она сказала, что лучше вам, наверное, не заезжать к ним домой, родители в ужасном состоянии. Даже говорить не могут. Поэтому она вызвалась сама приехать в отделение в то время, что вы назвали.

В ожидании Дипаскуале он позвонил в агентство «Аврора».

– Синьор Каллара? Это Монтальбано.

– Есть новости, комиссар?

– У меня нет. А у вас?

– У меня – да.

– Полагаю, вы известили синьору Гудрун Спечале, что обнаружен лишний этаж.

– Угадали! Я ей сразу позвонил, едва очухался немного от шока после того, как открыл этот сундук. Пропади оно пропадом, мое любопытство!

– Ну что поделать, синьор Каллара. Так уж получилось.

– И ведь всегда я таким любопытным был! Представляете, как-то раз, еще в молодости…

Только юношеских воспоминаний синьора Каллары сейчас не хватало.

– Вы говорили, что позвонили синьоре Гудрун…

– Ах да. Но про эту убитую бедняжку я ей ни слова не сказал.

– И правильно сделали. Что решила синьора?

– Поручила мне подготовить документы, чтоб подать на амнистию, и прислать ей на подпись.

– Самое здравое решение.

– Причем в том факсе, что она прислала, написано, что потом она мне вышлет доверенность на продажу. И знаете, что мне пришло в голову? Что, пожалуй, я сам этот домик прикуплю. Как вам идея?

– Вы у нас недвижимостью занимаетесь, вам и решать. Всего доброго.

– Постойте. Еще одну вещь хотел сказать. Я-то, по-честному, сперва ей отсоветовал дом продавать…

Конечно, по-честному: если синьора продаст дом – прощайте, комиссионные от сдачи в аренду.

– …и она отвечала, что слышать об этом не желает.

– А вы спросили почему?

– Ага. Она сказала, что все напишет. И как раз сегодня утром пришел факс с объяснением, почему она хочет непременно продать. Думаю, вам это будет интересно.

– Мне?

– Ага. Пишет, что ее сын Ральф погиб.

– Как?!

– Ну да, два месяца назад нашли останки.

– Останки? Выходит, дело давнее?

– Угу. Вроде как получается, что Ральф погиб, когда возвращался в Кельн с синьором Спечале. Там даже вырезка из немецкой газеты с переводом.

– Когда вы сможете ее передать?

– Нынче же вечером, как офис закрою. Заеду к вам и оставлю вашему парню на входе.

Как так вышло, что это тело или то, что от него осталось, нашли лишь через целых шесть лет?

11

Вошедший в кабинет комиссара Дипаскуале был мрачнее тучи.

– Присаживайтесь.

– Это надолго?

– Как получится. Синьор Дипаскуале, прежде чем мы перейдем к дому в Пиццо, я хотел бы, пока вы здесь, воспользоваться случаем и записать контакты сторожа со стройплощадки в Монтелузе.

– Опять эта долбаная история с арабом! Не надоело? Ведь комиссар Лоцупоне ясно…

Монтальбано сделал вид, что не расслышал имя коллеги.

– Подскажите, где я могу найти сторожа. И напомните, пожалуйста, имя и фамилию. А то вы в прошлый раз сказали, а я не записал и забыл. Фацио, будь добр, запиши.

– Пишу, комиссар.

Для импровизации неплохо вышло.

– Комиссар, я сам передам сторожу, что вы с ним хотите поговорить. Его зовут Филиберто Аттаназио.

– А как же вы с ним, простите, связываетесь, когда стройка закрыта?

– По мобильному.

– Ну так дайте номер!

– Да он сейчас без мобильного. Вчера ночью… вчера днем как раз уронил и разбил.

– Ну хорошо, тогда передайте ему сами.

– Передам. Но предупреждаю, что раньше чем через два-три дня он приехать не сможет.

– А что так?

– Малярия прихватила.

Похоже, сторож перепугался не на шутку.

– Давайте сделаем так. Скажете ему, чтобы позвонил нам, когда сможет. Вернемся к нашим баранам. Я вас вызвал, потому что сегодня утром, допрашивая двух строителей, работавших в Пиццо, Далли Кардилло и Миччике…

– Комиссар, можете не пересказывать, я полностью в курсе.

– Кто вам сказал?

– Спиталери. Миччике примчался к нему в офис, глаза бешеные, и как даст ему в нос – чуть не сломал. Решил с чего-то, что Спиталери хотел его подставить. Урод ненормальный, таких только в клетке держать! Может теперь идти побираться: строителем его навряд ли кто возьмет.

– Есть же стройки и помимо Спиталери, – заметил Фацио.

– Да, но мне или Спиталери достаточно слово сказать…

– …чтобы его никуда не взяли?

– Именно.

– Придется принять на заметку то, что вы сейчас сказали, и сделать соответствующие выводы, – сказал Монтальбано.

– Это как? – спросил Дипаскуале ошалело.

Его не так впечатлила угроза в голосе, сколько манера, в какой комиссар ее высказал.

– А вот так: вы в нашем присутствии заявили, что позаботитесь о том, чтобы Миччике остался без работы. Вы угрожали свидетелю.

– Свидетелю? Да говнюк он, а не свидетель!

– Следите за выражениями!

– И вообще, я ему угрожал не за то, что он тут наговорил, а за то, что Спиталери вмазал!

Хитрая лиса этот прораб.

– Не будем отклоняться в сторону. Спиталери нам заявил, что строительство в Пиццо было закончено двенадцатого октября. И вы это подтвердили. А от Миччике мы вдруг узнаем, что работы были завершены только на следующее утро.

– Да какая разница?!

– Это уж нам решать, есть разница или нет. Спиталери был в отъезде, поэтому о задержке знать не мог, но вы-то знали?

– Да.

– Более того, не ваше ли это было решение?

– Да.

– А почему вы нам не сказали?

– Из головы вылетело.

– Правда?

– С другой стороны, и вы ведь мне не сказали про убитую девчушку.

Решил пойти в контратаку, гаденыш.

– Дипаскуале, мы тут не в игры играем: «Ты скажи мне то, а я скажу тебе это». В любом случае вы, когда сюда пришли, разумеется, уже знали про убитую девушку, потому что вам сказал об этом Спиталери. Но вы виду не подали.

– А что я должен был сказать? Ничего.

– Ну нет! Кое-что вы сказали!

– Это что же?

– Вы решили создать себе алиби. И сказали нам, что за четыре дня до окончания работ Спиталери отослал вас в Фелу открывать там новую стройку. Как же тогда вышло, что одиннадцатого и двенадцатого октября во второй половине дня вы находились в Пиццо, а не в Феле?

Дипаскуале даже не стал искать отговорок.

– Комиссар, вы тоже меня поймите. Когда Спиталери сказал мне про труп, я здорово струхнул. И с ходу выдумал, будто меня послали в Фелу. Но я так и думал: рано или поздно вы узнаете, что это брехня.

– Тогда расскажите нам, как именно было дело.

– Смотрите, одиннадцатого я заходил на этот долбаный этаж. Хотел посмотреть, не появилось ли протечек или пятен от сырости. И в гостиную тоже зашел, но там все было нормально.

– А на следующий день, двенадцатого?

– Заезжал после обеда. Велел Миччике не разбирать мостки. Он поехал, а я торчал там еще полчаса, ждал синьора Спечале.

– Вы заходили внутрь, проверяли?

– Ага. Все в порядке было.

– И в гостиной?

– И в гостиной.

– А потом?

– Потом наконец приехал синьор Спечале.

– На чем?

– На машине. Он как здесь появился, сразу взял машину напрокат.

– И пасынок был с ним?

– Ага.

– В каком часу это было?

– Часа в четыре, наверное.

– Вниз спускались?

– Все втроем.

– А что вы там видели без света?

– У меня был с собой мощный фонарик. И у Спечале тоже. Синьор Спечале проверил каждую мелочь, он старикан въедливый и дотошный, потом я у него спросил, можно ли заделывать вход и ровнять грунт, и он сказал, что можно. Потом я в последний раз глянул, и мы с синьором Спечале вышли. Попрощались, да я и поехал.

– А Ральф?

– Этот взял у отчима фонарь и остался внизу.

– Зачем?

– Да кто ж его знает? Нравилось ему под землей. Смотрел на запакованные рамы да зубы скалил. Я ж говорил, у него не все дома.

– То есть вы уехали, а Спечале и Ральф остались в Пиццо?

– Да, я их там оставил. В конце концов, у синьора Спечале были ключи от верхнего, жилого этажа.

– Не помните, во сколько приблизительно вы уехали?

– Почти пять было.

– Почему ж вы известили Миччике, что можно разбирать мостки, только в девять вечера?

– Да я ему звонил раза три как минимум! Никто трубку не брал! Только вечером дозвонился!

Сходится. Всю вторую половину дня Миччике с женой просидели в больнице Монтелузы.

– А вы что делали после того, как уехали из Пиццо?

Дипаскуале гоготнул:

– Алиби ищете?

– Если есть алиби, тем лучше.

– Есть. Я поехал в офис Спиталери. Там мы с секретаршей должны были ждать его звонка, с шести до восьми.

– Но он же еще не долетел до Бангкока! – удивился Фацио.

– Конечно, не долетел. Но у него была пересадка – не помню, как это место называется. Спиталери этот маршрут хорошо знает. Он туда часто летает.

– И как, позвонил?

– Угу.

– Это был важный звонок?

– Довольно-таки. Нам как раз должны были выдать подряд. И если бы выдали, мне пришлось бы сразу кое-чем заняться.

«В частности, разнести причитающиеся конвертики семьям Синагра и Куффаро, мэру и всем, кому следует», – подумал комиссар, но промолчал.

– И как, выдали? – полюбопытствовал Фацио.

– Двенадцатого еще не приняли решение. Только четырнадцатого решили.

– В вашу пользу? – снова спросил Фацио.

– Да.

Кто бы сомневался.

– Вы сообщили Спиталери?

– Да, на следующий день. Позвонили ему в Бангкок, в гостиницу.

– Кто позвонил?

– Мы с секретаршей. В общем, если хотите знать, что там было в Пиццо после того, как я уехал, звоните в Германию синьору Спечале.

– Вы что, не знаете? Он умер.

– Кондрашка хватила?

– Нет, свалился с лестницы у себя дома.

– Ну, спросите тогда у Ральфа.

– Так Ральф тоже умер. Мне буквально полчаса назад сообщили.

Дипаскуале оторопел:

– Ка… как это?

– Сел в поезд вместе с отчимом, но до Кельна не доехал. Наверное, выпал по дороге.

– Какой-то проклятый этот дом в Пиццо! – воскликнул пораженный прораб.

«Это ты мне говоришь!» – подумал Монтальбано.

Взял со стола распечатку с фотографией девушки и протянул Дипаскуале. Тот взял, взглянул на фотографию и залился густой краской.

– Знаете ее?

– Да. Это одна из близняшек, которые жили в последнем доме, как едешь в Пиццо.

Так вот почему заявление об исчезновении было подано во Фьякке! В то время Монтереале относился к их участку.

– Это ее убили? – спросил Дипаскуале, не выпуская из рук листка.

– Да.

– Это совершенно точно…

– Да, слушаю.

– Помните, что я в прошлый раз рассказывал? Это та самая девчушка, за которой Ральф голышом гонялся и которую Спиталери спас.

И тут же Дипаскуале понял свою оплошность. Ляпнул, не подумав, поставил под удар Спиталери. И попытался отыграть назад:

– А может, и нет. И даже без «может». Я перепутал. Это ее сестра была, однозначно.

– Вы часто видели близняшек?

– Нет, не часто. Иногда. Когда едешь в Пиццо, другой дороги нет, кроме как мимо их дома.

– Что ж тогда Миччике говорит, что ни разу ее не видел?

– Комиссар, рабочие к семи утра на стройку съезжались. В такую рань девочки еще спали. А заканчивали работу в полшестого, когда они еще на пляже были. А я все время уезжал и приезжал.

– И Спиталери тоже?

– Он пореже.

– Спасибо, можете идти, – подвел черту Монтальбано.

– И как вам алиби Дипаскуале? – спросил Фацио, когда за прорабом закрылась дверь.

– Может быть, настоящее, а может – выдумка. Тут все держится на звонке Спиталери, но как знать, был ли этот звонок на самом деле.

– Можно у секретарши спросить.

– Смеешься? Секретарша скажет и сделает все, что велит Спиталери. Иначе ее мигом попрут с работы. А с работой нынче напряженка, так что рисковать она точно не будет.

– У меня такое ощущение, что мы топчемся на месте.

– И у меня тоже. Послушаем, что завтра нам скажет Адриана.

– А зачем вам понадобился Филиберто, я что-то не понял.

– Да низачем. Хотел просто посмотреть на реакцию Дипаскуале. Подозревает он, что это мы с тобой навестили их вчера ночью, или нет.

– По-моему, про нас они еще не подумали.

– Рано или поздно до них дойдет.

– И что они тогда сделают?

– Я думаю, напролом не полезут. Спиталери пойдет пожалуется своим дружкам-покровителям, а те уже что-нибудь предпримут.

– И что же именно?

– Фацио, давай сперва дождемся, пока нам дадут по башке, а потом уж станем хныкать.

– Ну ладно, – начал Фацио, – я пой…

Закончить он не успел – раздался грохот, будто рядом жахнули из пушки. Это впечаталась в стену распахнувшаяся дверь. Катарелла так и застыл на пороге с воздетым кулаком, в другой руке – конверт.

– Простите, синьор комиссар, за шум. Письмо принесли вот прямо сейчас.

– Дай сюда и исчезни, пока я тебя не пристрелил.

В большом конверте лежали две страницы факса, отправленного из Германии на номер агентства Каллары.

– Ты тоже послушай, Фацио. Тут говорится о смерти Ральфа. Мне уже Каллара сообщил.

Монтальбано принялся читать вслух.

Уважаемый синьор Каллара!

Три месяца назад я случайно прочла в газете, в разделе хроники, заметку, копию которой вместе с переводом вам высылаю.

Я сразу как почувствовала – наверное, материнское сердце подсказало, – что эти злополучные останки принадлежат моему бедному Ральфу, которого я неустанно ждала все эти долгие годы.

Я попросила, чтобы провели сравнительный анализ ДНК найденного тела и моей. Добиться этого было непросто, мне пришлось долго обивать пороги.

Наконец несколько дней назад пришел результат.

Все данные идеально совпали – останки, без тени сомнения, принадлежат моему бедному Ральфу.

Поскольку никаких следов одежды не найдено, полиция полагает, что Ральф ночью в поезде встал, чтобы выйти в туалет, но по ошибке открыл наружную дверь и выпал из вагона.

Этот дом на Сицилии принес нам одни несчастья, из-за него погибли мой сын Ральф и мой муж Анджело, который по возвращении с Сицилии переменился до неузнаваемости – так на него повлияло исчезновение Ральфа.

Вот почему я хочу, чтобы дом был продан.

В ближайшие дни я вышлю вам по факсу копии всех документов, касающихся строительства дома: проект, разрешение на строительство, сертификат земельного кадастра, все договоры с фирмой Спиталери. Они пригодятся вам как для оформления строительной амнистии, так и для дальнейшей продажи.

Гудрун Вальсер

Перевод газетной заметки выглядел так:

НАЙДЕНЫ НЕОПОЗНАННЫЕ ОСТАНКИ

Позавчера, в ходе ликвидации возгорания зарослей кустарника на откосе железнодорожных путей приблизительно в двадцати километрах от Кельна, прибывшие на борьбу с огнем пожарные обнаружили внутри полузаглубленного технического тоннеля человеческие останки. Идентифицировать их не удалось, поскольку рядом с телом не было найдено ни одежды, ни документов.

Проведенная аутопсия показала, что останки, несомненно, принадлежат молодому человеку, смерть которого наступила не менее пяти лет назад.

– Как-то не очень мне верится в падение с поезда, – заметил Фацио.

– Мне тоже. По мнению полиции, Ральф встал, чтобы выйти по нужде. Он что, голышом в туалет ходит? А если встретит кого-нибудь в коридоре?

– А вы что думаете?

– Ты знаешь, больно уж тут все зыбко, доказательств мы никогда не получим. Не исключено, что Ральф положил глаз на какую-нибудь молоденькую пассажирку и решил, по своему обыкновению, как рассказывал Дипаскуале, пойти с ней голышом пообниматься. И могло так случиться, что он наткнулся на мужа, жениха, папашу, который взял и выкинул его в окошко.

– Как-то это слегка за уши притянуто.

– Возможно и другое объяснение. Самоубийство.

– С какой стати?

– Построим гипотезу, исходя из того факта, что двенадцатого октября во второй половине дня, если верить Дипаскуале, Анджело Спечале вместе с пасынком остались в Пиццо одни. Предположим, Анджело сел на террасе любоваться закатом, а Ральф тем временем пошел прогуляться к дому Морреале. Вспомни, что рассказывал Дипаскуале: однажды Ральф уже пытался изловить Рину. И тут он случайно ее встречает и на сей раз уже не хочет упускать. Приставляет нож к горлу и тащит с собой на нижний этаж. Тут происходит трагедия. Ральф заворачивает девушку в пленку, прячет в сундук, собирает ее одежду, кидает где-нибудь в доме и идет на террасу сумерничать с Анджело. Но тот обнаруживает вещи девушки – возможно, в последний день. Не исключено, что в момент убийства на них попала кровь.

– А разве он ее не раздел?

– Этого мы не знаем. Может статься, он раздел ее только потом. Для того, что он задумал, раздевать ее догола было не обязательно.

– И что дальше?

– А дальше то, что по дороге в Кельн Анджело выбивает из Ральфа признание в убийстве. Во всем сознавшись, парень кончает с собой, прыгнув с поезда. Если хочешь, возможен вариант.

– Какой?

– Анджело сбрасывает его с поезда, решив покончить с чудовищем.

– Ну, это уж перебор!

– Как бы там ни было, не забывай: сама синьора Гудрун пишет, что муж по возвращении в Кельн переменился до неузнаваемости. Что-то с ним, видать, произошло.

– Что значит «что-то»? Произошло то, что просыпается бедолага с утра в спальном вагоне, а пасынок тю-тю.

– То есть в роли убийцы ты Спечале не видишь?

– Нет, совершенно.

– А вот в греческих трагедиях…

– Комиссар, у нас тут не Греция, а Вигата.

– А если честно, как тебе такой сюжет?

– Для телешоу годится.

12

День был долгий, а от августовского зноя будто бы стал еще дольше. Монтальбано несколько подустал. Зато аппетит разгулялся.

Открыв духовку и ничего там не обнаружив, он был разочарован, зато в холодильнике нашлось что-то вроде салата из кальмаров, сельдерея, помидоров и моркови, под заправку оливковым маслом с лимоном. Аделина приготовила холодное блюдо, что и логично.

По веранде кружил новорожденный ветерок, совсем еще слабенький. Сдвинуть плотную массу знойного воздуха, который с наступлением ночи все еще удерживал позиции, ему было не под силу, и все же это было лучше, чем ничего.

Комиссар разделся, натянул плавки, разбежался и бросился в море. Плыл долго, медленными длинными гребками. Потом вылез на берег, вернулся в дом, накрыл стол на веранде и принялся за еду. Не наевшись, соорудил еще тарелочку обычных и вяленых оливок и нарезал сыр качокавалло, к которому так и просилось, точнее, подразумевалось хорошее вино.

Тем временем ветерок на веранде достиг юношеского возраста и начинал ощущаться.

Монтальбано решил воспользоваться удобным случаем, пока мозги у него не клинило от жары, чтобы поразмыслить над делом, которое он вел. Убрал со стола тарелки, приборы и бокалы и положил перед собой несколько листков бумаги.

Поскольку делать заметки он не любил, решил, как уже не раз бывало, написать себе письмо.

Дорогой Монтальбано,

вынужден констатировать, что то ли из-за жары, то ли старческий маразм уже начинается, но мысли у тебя совершенно утратили четкость, стали не в меру мутными и еле ворочаются. Ты и сам это, наверное, заметил в ходе диалога с доктором Паскуано, который тот выиграл по очкам с разгромным счетом.

Паскуано выдвинул две гипотезы, объясняющие, почему убийца унес с собой одежду девушки: первая – это иррациональный поступок; вторая – убийца – фетишист. Оба варианта возможны.

Но есть еще и третий. Он пришел тебе в голову сегодня по ходу беседы с Фацио: может быть, убийца забрал одежду потому, что она была в крови. В крови, хлеставшей из горла девушки, когда он ее резал.

Хотя все могло быть и по-другому. Сделаем-ка шаг назад.

Ни когда ты обнаружил труп, ни когда его официально обнаружил Каллара, ты это огромное кровавое пятно рядом с французским окном не видел, и не видел по той простой причине, что невооруженным глазом его не видно. Криминалисты его заметили, потому что использовали люминол.

Если бы убийца оставил такую здоровенную лужу крови в том виде, как она натекла, какие-то следы засохшей крови даже спустя шесть лет были бы на плитке видны. А там ничего не было.

Что это значит?

Это значит, что мужчина, убив девушку, замотав ее в пленку и засунув в сундук, воспользовался ее одеждой, чтобы хоть как-то замыть кровяное пятно. Краны работали, так что он слегка смочил одежду водой. Потом вытер кровь и положил одежду в пластиковый пакет, найденный на месте либо принесенный с собой.

Теперь такой вопрос: почему он не избавился от одежды, бросив пакет поверх трупа?

Ответ: потому что тогда ему пришлось бы открыть сундук.

А этого он сделать не мог, ведь это значило бы взглянуть в лицо случившемуся, столкнуться с реальностью, которую он уже начал отрицать. Паскуано прав: он спрятал труп не от нас, а от себя самого.

Еще один важный вопрос. Он уже звучал, но не лишним будет повторить: так ли уж необходимо было убивать девушку? И почему?

Паскуано озвучил два варианта: возможность шантажа или состояние аффекта, взрыв ярости из-за внезапной импотенции.

Мой ответ: да, это было необходимо. Но по совершенно иной и единственной причине.

А именно: девушка хорошо знала нападавшего.

Убийца затащил девушку на нижний этаж, но как только она там оказалась, судьба ее была предрешена. Ведь, оставь он ее в живых, девушка наверняка заявила бы на него в полицию, обвинив в изнасиловании или в попытке изнасилования. Значит, когда убийца затащил ее под землю, он уже заранее знал, что не только изнасилует ее, но и убьет. Это уже совершенно точно, без вариантов. Умышленное убийство.

Теперь встает краеугольный вопрос: кто же убийца? Пойдем методом исключения.

Спиталери однозначно нет. Пускай он тебе противен, пускай ты хочешь прищучить его за другое дело, но факт есть факт: двенадцатого во второй половине дня он был не в Пиццо, а по дороге в Бангкок. Примем, кстати, в расчет, что на вкус Спиталери девчушка в возрасте Рины уже перестарок.

У Миччике есть алиби: вторую половину дня он провел в больнице в Монтелузе. Можешь проверить, если хочешь, но это лишняя трата времени.

Дипаскуале утверждает, что у него есть алиби. Он покинул Пиццо в районе пяти и поехал в офис Спиталери ждать звонка. В девять вечера говорил с Миччике. Однако что делал, когда вышел из офиса, он не сказал. Утверждает, что, согласно договоренности, Спиталери должен был позвонить между шестью и восемью. На этом можно построить гипотезу. Представь, что Спиталери отзвонился в полседьмого, Дипаскуале выходит из офиса и случайно встречает Рину. Он ее знает и предлагает подбросить до Пиццо. Девчушка соглашается, и… В девять вечера Дипаскуале уже спокойно может звонить Миччике.

Ральф. После отъезда Дипаскуале остался в Пиццо с отчимом. Знает Рину, пытался к ней приставать. А вдруг все было именно так, как ты рассказал Фацио? Остается загадка его гибели, которая, возможно, как-то связана с его причастностью. Но выдвинуть обвинение против Ральфа – это акт веры в чистом виде. Он мертв, его отчим мертв. Никто из них не расскажет, как все было на самом деле.

Заключение: получается, Дипаскуале – подозреваемый номер один. Но тебя это как-то не убеждает.

Обнимаю, всего хорошего.

Твой Сальво.

Он уже снимал плавки, чтобы отправиться спать, как вдруг его пронзило желание услышать голос Ливии. Он набрал номер ее мобильного. Долго слышались звонки, но никто не отвечал.

Как такое может быть? Что за гигантская яхта у Массимильяно, что Ливия не слышит звонка? Или она так занята, что ей ни до чего?

Разозлившись, он хотел уже бросить трубку, как вдруг послышался голос Ливии:

– Алло! Кто это?

Что значит «кто»? Она что, не может прочесть на дисплее, или как там эта штука называется, номер звонящего?

– Это Сальво.

– А, это ты!

Не разочарованно. Безразлично.

– Что ты там делала?

– Спала.

– Где?

– На палубе. Сама не заметила, как задремала. Такое вокруг спокойствие, такая красота…

– Где вы?

– Плывем на Сардинию.

– А Массимильяно где?

– Когда я задремала, он был рядом. А теперь, наверное…

Монтальбано бросил трубку и отключил телефон.

«Когда я задремала, он был рядом».

И что ж этот козлина Массимильяно там делал? Пел ей колыбельную?

Когда Монтальбано лег спать, волосы у него стояли дыбом. И сон к нему пришел только с Божьей помощью.

Напрасно, едва проснувшись, Монтальбано сходил окунуться, напрасно стоял под душем, который вместо холодного оказался горячим, потому что вода в баках на крыше накалилась так, что хоть макароны забрасывай, напрасно оделся как можно легче.

Едва он шагнул за порог, как пришлось признаться себе, что все было зря: огненный воздух буквально опалял.

Он вернулся в дом, положил в пакет из супермаркета рубашку, трусы и брюки не толще луковой шелухи и снова вышел.

Когда он добрался до отделения, рубашка была насквозь мокрая от пота, а трусы прикипели к заднице – не отодрать.

Катарелла попытался встать по стойке смирно, но не сумел и обессиленно рухнул обратно на стул.

– Ох, синьор комиссар! Смертонька моя пришла! Это ж дьяволическое пекло!

– Держись!

Монтальбано заперся в ванной. Разделся догола, ополоснулся, достал из пакета рубашку, трусы и брюки, надел, потную одежду оставил на вешалке в ванной, вышел в кабинет и включил свой крошечный вентилятор.

– Катарелла!

– Иду, синьор комиссар!

Монтальбано как раз закрывал жалюзи, когда Катарелла вошел.

– Слуш…

Он резко умолк, схватился левой рукой за стол, правую поднес ко лбу и закрыл глаза. Ни дать ни взять картинка из старинного учебника по актерской игре с подписью: смятение и потрясение.

– Ой, Матерь Божья, Матерь Божья… – затянул он.

– Катаре, тебе плохо?

– Ой, Матерь Божья, синьор комиссар, ну я перепугался! Видать, мне голову напекло!

– Да что с тобой?

– Ничего, синьор комиссар, как вы говорите, так я все слышу. Ухи-то в порядке у меня, это вот глаза как есть дурят! – Все это он произнес в той же позе: рука у лба, глаза закрыты.

– Послушай, я переоделся, там в ванной моя одежда висит…

– Вы переоделись?! – воскликнул Катарелла.

Ему явственно полегчало. Он открыл глаза, убрал руку со лба и уставился на Монтальбано так, будто впервые его видел.

– Так вы ж переоделись!

– Катаре, ну переоделся я, что тут такого удивительного?

– Точно, синьор комиссар, а я-то как обозначился! Я, значит, видел, как вы в одной одежде вошли, а потом смотрю – а вы уже в другой, так я и подумал, что мне по причине жары померещилося. Слава богу, что вы, значится, переоделись!

– Слушай, возьми ее и развесь во дворе, пусть просохнет.

– Исполню сию минуточку!

Уходя, он хотел было прикрыть дверь, но комиссар его остановил:

– Не закрывай, пусть хоть немного продувает.

Раздался звонок по внутренней линии. Это был Мими Ауджелло.

– Сальво, как ты там? Я звонил тебе домой, но ты трубку не берешь, я так и понял, что ты забил на Успение…

– Ты все правильно понял, Мими. Как там Беба? Мальчишка?

– Ох, Сальво, даже не спрашивай. Представляешь, с самого нашего приезда пацан без конца температурил. Мораль: ни единого дня отдыха у нас не было. Только вчера наконец отпустило. А завтра мне на работу выходить…

– Все понял, Мими. Если хочешь остаться еще на недельку, я не против.

– Правда?

– Правда. Привет Бебе и поцелуй за меня сына.

Еще через пять минут зазвонил другой телефон.

– Ох, синьор комиссар! Тут синьор начальник, который вас хочет со скорейшей срочностью…

– Скажи ему, что меня нет.

– А куда я скажу, что вы пошли?

– К зубному.

– У вас чего, зуб болит?

– Нет, Катаре, это ты ему так скажешь.

Да что ж этот «синьор начальник» даже в Успение никак не отвяжется!

Подписывая понемногу разные бумаги, с которыми, по словам Фацио, они затянули уже на несколько месяцев, он машинально поднял глаза. По коридору к его кабинету шел Катарелла. И какая-то странная у него была походка. Взглянув еще раз, он тут же понял, чем именно.

Катарелла пританцовывал. Именно что пританцовывал.

Вышагивал на носочках, разведя руки в стороны и то и дело норовил сделать пируэт. Что это с ним, впрямь голову напекло? Когда Катарелла вошел в кабинет, комиссар заметил, что и глаза у него закрыты. Мать честная, он что, лунатик?

– Катарелла!

Катарелла, который к тому времени уже поравнялся со столом, очумело открыл глаза. Взгляд его где-то витал.

– А? – произнес он.

– Ты чего?

– Ах, синьор комиссар! Там такая девушка, что, если не увидишь, не поверишь! Тютелька в тютельку, как та убитая бедняжка! Мать честная, какая ж красотуля! В жизни ничего подобного не видал!

Стало быть, это Красота с большой буквы сделала походку Катареллы танцующей, а взгляд – мечтательным.

– Запусти ее и позови Фацио.

Монтальбано смотрел, как она приближается из глубины коридора.

Перед ней, буквально согнувшись пополам, семенил Катарелла и как-то странно помахивал рукой, будто подметая пол там, где должна ступить ее нога. Или расстилал перед нею невидимый ковер?

По мере того как девушка подходила все ближе и мало-помалуй все явственнее обрисовывались черты лица, глаза, цвет волос, комиссар так же медленно привставал с места, блаженно чувствуя, что тонет в каком-то сладостном ничто.

Бледное золото прядей,

Синь небесная взгляда,

Кто дал тебе власть такую,

Что мне и себя не надо?

Это четверостишие Пессоа вдруг зазвучало в нем песней.

Усилием воли Монтальбано всплыл из небытия обратно в кабинет. Для этого пришлось нанести себе подлый, низкий удар – столь же болезненный, сколь и необходимый: «Она тебе в дочери годится».

– Я Адриана Морреале.

– Сальво Монтальбано.

– Простите за опоздание, я…

Она опоздала на полчаса.

Они пожали друг другу руки. Рука у комиссара была чуть влажновата от пота, у Адрианы – сухая. И вся она была такая свежая, благоухающая мылом, как будто только что вышла из-под душа, а не с улицы пришла.

– Присаживайтесь. Катарелла, ты сообщил Фацио?

– А?

– Ты сообщил Фацио?

– Исполню сию минуточку, синьор комиссар.

Он вышел, выворачивая голову и до последнего не сводя взгляда с девушки.

Монтальбано воспользовался случаем, чтобы рассмотреть ее получше, и она спокойно позволила себя рассматривать.

Очевидно, давно привыкла.

Узенькие джинсы на длиннющих ногах, голубая рубашка с расстегнутым воротом, босоножки. Пупок наружу не торчал, и это было очко в ее пользу. И было очевидно, что она без лифчика. Ни грамма косметики, никаких украшательств. Что еще она могла сделать?

Если присмотреться, кое-чем она от фотографии сестры все же отличалась. Это объяснялось, разумеется, тем, что Адриана на шесть лет старше, и годы эти дались ей, видимо, нелегко. Та же форма глаз, тот же цвет, но если взгляд Рины сиял детским простодушием, то во взгляде Адрианы его уже не было. А еще у сидевшей напротив девушки была крошечная, едва заметная складка у губ.

– Вы живете в Вигате, с родителями?

– Нет. Я быстро осознала, что мое присутствие им тяжело. Они смотрели на меня, а видели мою пропавшую сестру. Поэтому, когда поступила в университет на медицинский, я купила в Палермо квартиру. Но я часто приезжаю, чтобы не оставлять их надолго одних.

– На каком вы курсе?

– Перешла на третий.

Вошел Фацио и, хотя был предупрежден Катареллой, при виде девушки непроизвольно расширил глаза.

– Меня зовут Фацио.

– Адриана Морреале.

– Наверное, лучше закрыть дверь.

Иначе через пять минут, как только весть о красоте посетительницы разлетится по учреждению, в коридоре будет не протолкнуться, как на городском проспекте в час пик.

Фацио закрыл дверь и уселся на второй стул, стоявший перед письменным столом. Но получилось, что он сидел лицом к лицу с Адрианой. Тогда он отодвинулся назад, поравнявшись со столом, и в итоге оказался лишь немногим к ней ближе, чем Монтальбано.

– Извините, что не дала вам приехать ко мне домой, комиссар.

– Перестаньте! Я прекрасно все понимаю.

– Спасибо. Спрашивайте все, что сочтете нужным.

– Как сообщил нам прокурор Томмазео, именно на вашу долю выпала тяжкая обязанность опознания останков. Поверьте, мне глубоко прискорбно, но долг службы требует задать вам некоторые вопросы, за что я заранее приношу извинения…

И тут Адриана сделала то, чего ни Монтальбано, ни Фацио никак не ожидали. Она запрокинула голову и расхохоталась:

– Бог ты мой, вы даже говорите одинаково! Вы с Томмазео говорите одинаково! Практически слово в слово! Вас что, специально этому учат?

Монтальбано почувствовал обиду пополам с облегчением. Обиду, что его сравнивают с Томмазео, и облегчение оттого, что стало понятно – девушке формальности чужды, они ее смешат.

– Я же сказала, – продолжала Адриана, – спрашивайте все, что сочтете нужным. Не надо ходить вокруг меня на цыпочках. К тому же, мне кажется, это не в вашем стиле.

– Благодарю, – ответил Монтальбано.

На лице Фацио тоже читалось облегчение.

– Вы, в отличие от родителей, изначально предполагали, что ваша сестра погибла, верно?

Вот так, с места в карьер – как просила она сама и как было удобнее всем.

Адриана посмотрела на него с удивлением.

– Да, но я не предполагала. Я знала.

Монтальбано и Фацио одновременно слегка подскочили на стульях.

– Как знали? Кто вам сказал?

– Никто не говорил.

– Тогда откуда же?

– Мне подсказало мое тело. А я его приучила никогда мне не лгать.

13

Как это вообще понимать?

– Не могли бы вы объяснить, каким образом…

– Это не так-то просто. Дело, видимо, в том, что мы однояйцевые близнецы. Иногда с нами случалось нечто труднообъяснимое. Такая не очень внятная передача эмоций на расстоянии…

– А нельзя ли подробнее?

– Конечно, можно. Но сразу хочу сказать, что речь тут не о феномене вроде того, что если одна из нас обдерет коленку, то другая за много километров почувствует боль в той же коленке. Ничего подобного. Здесь скорее имело место отражение сильной эмоции. Однажды умерла бабушка. Рина при этом присутствовала, а я в то время была в Феле, играла с двоюродными братьями. Ну так вот, на меня внезапно навалилась такая тоска, что я разрыдалась безо всяких видимых причин. Это Рина поделилась со мной своим эмоциональным состоянием.

– Так случалось всегда?

– Не всегда.

– Где вы были в тот день, когда ваша сестра не вернулась домой?

– Как раз двенадцатого утром я поехала к дяде и тете в Монтелузу. Предполагалось, что я пробуду там два-три дня, но я вернулась в тот же день, поздно вечером, когда папа позвонил дяде с тетей и сказал, что Рина пропала.

– А не было ли… двенадцатого числа ближе к вечеру или вечером… между вами с сестрой… этой… передачи?.. – Монтальбано никак не удавалось толком сформулировать вопрос.

Адриана пришла ему на помощь.

– Да, была. В девятнадцать тридцать восемь. Я машинально посмотрела на часы.

Монтальбано и Фацио переглянулись.

– Что произошло?

– В доме у дяди с тетей у меня была своя комнатка – я стояла там одна и выбирала, что надеть, потому что в тот вечер мы были приглашены к друзьям на ужин… И вдруг ко мне пришло ощущение, как бывало и раньше, но на этот раз скорее телесное. Ее задушили, правда?

Она почти угадала.

– Не совсем. Что вам сказал синьор Томмазео?

– Синьор Томмазео сказал, что ее убили, но как именно – не уточнял. И еще рассказал, где ее нашли.

– Когда вы ходили в морг на опознание…

– Я попросила, чтобы мне показали только ступни. Этого вполне хватило. У нее на правой ноге большой палец…

– Я знаю. А потом вы не спросили у прокурора Томмазео, как она умерла?

– Поймите, комиссар, единственным моим желанием после опознания было как можно скорее отделаться от прокурора Томмазео. Он принялся меня утешать, похлопывая по спине, а потом его рука соскользнула как-то уж очень низко. Я вовсе не склонна строить из себя монашку, наоборот… Но этот человек надоел мне хуже горькой редьки. Что он должен был мне сказать?

– Что вашей сестре перерезали горло.

Адриана побледнела и дотронулась рукой до горла.

– Боже мой! – прошептала она.

– Вы можете описать, что вы почувствовали?

– Ужасную боль в горле. Где-то с минуту, которая мне показалась вечностью, я не могла дышать. Но поначалу мне и в голову не пришло, что это связано с чем-то, что происходит с моей сестрой.

– А с чем, вы подумали, это связано?

– Понимаете, комиссар, мы с Риной были абсолютно одинаковые. Но только внешне. И образ мыслей, и поведение у нас были совершенно несхожи. Рина, например, была просто неспособна даже на малейший проступок. Я – другое дело. Мне уже тогда нравилось выходить за рамки. Поэтому я тайком начала курить. И в тот раз я, открыв в своей комнате окно, выкурила три сигареты одну за другой. Просто так, из интереса. Поэтому я, естественно, подумала, что горло у меня разболелось от курения.

– А когда вы поняли, что дело в вашей сестре?

– Потом, почти сразу.

– Каким образом?

– Я связала это с другим событием, случившимся несколькими минутами ранее.

– Можете о нем рассказать?

– Я бы не хотела.

– Вы рассказывали потом родителям… об этом контакте с вашей сестрой?

– Нет. Я вообще впервые об этом говорю.

– А почему вы им не сказали?

– Это был наш с Риной секрет. Мы поклялись никому об этом не говорить.

– Вы с сестрой были близки?

– По-другому и быть не могло.

– Вы рассказывали друг другу всё?

– Всё.

Настала очередь самых трудных вопросов.

– Может, принести вам что-нибудь из бара?

– Нет, спасибо. Можем продолжать.

– Вам не пора еще домой? Родители, наверное, одни?

– Не беспокойтесь, спасибо. Я позвала свою подругу, она медсестра. Так что они под присмотром.

– Рина не рассказывала, не докучал ли ей кто-то из мужчин в последние дни?

Адриана снова расхохоталась, запрокинув голову.

– Комиссар, поверите ли? С тех пор как нам стукнуло тринадцать, не было ни единого мужчины, который бы нам не докучал, как вы выражаетесь. Меня это забавляло, а вот Рина или обижалась, или ужасно злилась.

– Нам рассказали об одном конкретном эпизоде, о котором хотелось бы узнать побольше.

– Я поняла. Вы говорите про Ральфа.

– Вы его знали?

– А как же! Пока его отчиму строили дом, он заявлялся к нам домой в Пиццо чуть ли не каждый день.

– И что делал?

– Приходил и прятался – ждал, пока родители пойдут в город или спустятся на пляж. Потом, когда мы просыпались, подглядывал в окно, как мы завтракаем. Мне было смешно, иногда я бросала ему кусочки хлеба, как собаке. Ему такая игра нравилась. Рина его терпеть не могла.

– Он был психически здоров?

– Вы шутите? Больной на всю голову. Однажды случилось и кое-что посерьезнее. Я была дома одна. Душ на втором этаже не работал. Тогда я пошла на первый. Когда я вышла из душа, Ральф поджидал меня совершенно голый.

– Как же он вошел?

– Через входную дверь. Я думала, там заперто, а дверь была просто прикрыта. Это в первый раз он зашел в дом. А на мне даже полотенца не было. Он посмотрел на меня собачьим взглядом и попросил его поцеловать.

– Что он сказал?

– «Поцелуешь меня? Пожалуйста».

– Вы не испугались?

– Нет. Меня пугают другие вещи.

– Чем дело кончилось?

– Я подумала, что лучше всего сделать, как он просит. Я поцеловала его. Легонько, но в губы. Он положил руку мне на грудь, погладил, потом опустил голову и плюхнулся на стул. Я поднялась на верхний этаж, оделась, а когда снова спустилась, его уже не было.

– Вы не думали, что он может вас изнасиловать?

– И в мыслях не было.

– Почему?

– Потому что я сразу заметила, что он полный импотент. Даже по тому, как он на меня смотрел. А окончательно убедилась после того, как поцеловала его и он меня погладил. Не последовало, так сказать, никакой видимой реакции.

Комиссару отчетливо послышался грохот: это разлетались на куски нагроможденные им предположения. Как Ральф затаскивает девушку на нижний этаж, как насилует ее, как убивает, а потом по собственной воле или под давлением кончает с собой…

Он обменялся с Фацио разочарованным взглядом. Тот тоже был несколько обескуражен.

Потом с восхищением посмотрел на Адриану: часто ли встречаются девушки, способные рассказывать о подобных вещах настолько откровенно?

– Вы рассказали эту историю Рине?

– Разумеется.

– Тогда почему она пустилась бежать, когда Ральф попытался ее поцеловать? Разве она не знала, что он безобиден?

– Комиссар, я уже говорила, что в этом плане мы были совершенно разные. Рина не испугалась, но оскорбилась до глубины души. И поэтому убежала.

– Мне сказали, что синьор Спиталери…

– …как раз проезжал мимо на машине. Увидел, как бежит Рина, а за ней гонится голый Ральф. Он остановился, вышел из машины и так врезал Ральфу, что тот упал. Потом наклонился над ним, вынул из кармана нож и сказал, что, если Ральф еще будет приставать к моей сестре, он его убьет.

– И что потом?

– Посадил Рину в машину и отвез домой.

– Уехал сразу или задержался?

– Рина сказала, что угостила его кофе.

– Вы не знаете, ваша сестра потом еще виделась со Спиталери?

– Да.

И тут зазвонил телефон.

– Ай, синьор комиссар! Синьор начальник своею персоною нуждается с вами поговорить безотложно и сиюминуточно.

– Что ж ты ему не сказал, что я еще у зубного?

– Да я ж подрывался сказать, что вас еще нет, а только синьор начальник велел не говорить ему, что вы еще у зубного, ну я тогда и сказал, что вы присутствуете в присутствии.

– Переведи звонок на кабинет Ауджелло.

Он встал.

– Прошу прощения, Адриана. Постараюсь освободиться поскорее. Фацио, пойдем.

В кабинете Мими, куда с утра светило солнце, было нечем дышать.

– Алло! Слушаю вас, синьор начальник управления.

– Монтальбано! Вы хоть отдаете себе отчет?!

– В чем?

– Как? Вы даже не отдаете себе отчета?

– В чем?

– Вы даже ответить не удосужились!

– На что?

– На опросный лист!

– Про что?

Выдавить из себя еще хоть несколько слогов было затруднительно.

– На опросный лист по личному составу, который я вам прислал еще две недели назад! Это было сверхсрочно!

– Заполнил и отослал.

– Мне?!

– Да.

– Когда?

– Шесть дней назад.

Чудовищная ложь.

– А копию вы сняли?

– Да.

– Если не найду ваших ответов, я с вами свяжусь, и вы мне сразу же вышлете копию.

– Да.

Он положил трубку, рубашка была уже хоть выжимай.

– Ты что-нибудь слышал про опросный лист по личному составу, который нам присылали из управления пару недель назад?

– Ага. Помню, я вам его давал.

– Куда ж он, зараза, подевался? Надо найти и заполнить, а то, чего доброго, и впрямь через полчаса перезвонит. Пошли искать.

– Но у вас там девушка сидит.

– Ну, значит, отправлю ее домой.

Девушка сидела в той же позе, в какой они ее оставили, – такое впечатление, что за это время она даже не шевельнулась.

– Послушайте, Адриана, к сожалению, возникли накладки. Можем мы продолжить после обеда?

– Мне к пяти вечера надо быть дома, медсестра уйдет.

– Может, завтра утром?

– Завтра похороны.

– Тогда даже не знаю…

– Предлагаю такой вариант: приглашаю вас обоих на обед. Там и поговорим. Если вы не против…

– Спасибо, но меня дома ждут – сегодня все-таки Успение, – сказал Фацио.

– А я с удовольствием с вами пообедаю, – произнес Монтальбано. – Куда пойдем?

– Куда хотите.

Монтальбано сам не верил такому везению. Договорились встретиться у Энцо в полвторого.

– У этой девчушки стальные яйца, – пробормотал Фацио, едва Адриана скрылась за дверью.

Оставшись в кабинете одни, Монтальбано с Фацио огляделись по сторонам и приуныли. Письменный стол был весь завален бумагами, груды бумаг высились на тумбочке вперемежку с бутылкой воды и стаканами, на стеллаже поверх папок и даже на диванчике и паре кресел для почетных гостей.

Добрых полчаса они искали опросный лист, пришлось попотеть как следует. И это были цветочки: еще семь потов с них сошло, пока они все заполнили.

Закончили во втором часу. Фацио попрощался и ушел.

– Катарелла!

– Тут я!

– Отксерь мне эти четыре страницы. Потом, если от начальника управления будет кто-нибудь звонить по поводу опросного листа, отправь им ксерокс. Смотри не перепутай: ксерокс!

– Будьте спокойны, синьор комиссар.

– Собери одежду, которую ты повесил сушиться, и принеси сюда. Потом поди открой у моей машины двери.

Монтальбано разделся в ванной и почувствовал, что от него разит по́том. А все из-за этого чертова опросного листа. Комиссар долго мылся, потом переоделся, потную одежду отдал Катарелле, чтобы тот развесил ее во дворе, и направился в кабинет Ауджелло. Насколько он помнил, в одном из ящиков у Мими валялся флакончик парфюма. Пошарил и нашел. Парфюм назывался Irresistible. Неотразимый, значит, ну-ну. Он отвинтил крышечку, ожидая, что под ней будет дозатор, но его там не оказалось, зато на рубашку и брюки выплеснулось сразу полфлакона. Ну и что теперь делать? Надевать снова потное? Ладно, авось на свежем воздухе парфюм повыветрится. Какое-то время он терзался вопросом, брать с собой вентилятор или нет. Решил, что не стоит. В глазах Адрианы он будет просто смешон, если появится с вентилятором у лица и надушенный, как шлюха.

Несмотря на загодя открытые дверцы, сесть в машину было все равно, что залезть в топку. Однако идти к Энцо пешком тоже не хотелось, кроме того, он уже здорово опаздывал.

Перед закрытой тратторией, прямо под палящим солнцем, возле припаркованного «пунто» стояла Адриана. Он совсем забыл, что на Успение Энцо свое заведение закрывает.

– Идите за мной, – бросил он девушке.

Рядом с баром Маринеллы была траттория, куда он ни разу не заходил. Но, проезжая мимо, обратил внимание, что столики на улице стоят под густо оплетенным лозой навесом и потому всегда в тени. Они дошли туда за десять минут. Несмотря на праздник, людей было немного, и можно было выбрать столик поукромнее.

– Вы ради меня переоделись и надушились? – коварно спросила Адриана.

– Нет, ради себя. А что касается парфюма, нечаянно опрокинул на себя почти целый флакон, – отвечал он сухо.

Наверное, было бы лучше, если бы от него разило по́том.

Они сидели молча, пока не появился официант и не затянул свою волынку:

– Есть спагетти с помидорами, спагетти с чернилами каракатицы, спагетти с морскими ежами, спагетти с морскими черенками, спагетти…

– Мне с морскими черенками, – перебил Монтальбано.

– А вам?

– С морскими ежами.

Официант разразился новой тирадой:

– А на второе есть барабульки печеные в соли, запеченная дорада, сибас с подливкой, палтус на гриле…

– Потом расскажете, – оборвал Монтальбано.

Официант, похоже, обиделся. Вскоре он вернулся, неся с собой приборы, бокалы, воду и вино. Белое, во льду.

– Будете?

– Да.

Монтальбано налил ей полбокала, потом столько же себе.

– Хорошее, – одобрила Адриана.

– Уже забыл, на чем бишь мы остановились?

– Вы спросили меня, виделись ли после этого Рина и Спиталери, и я сказала, что да.

– Точно. Что вам сказала сестра?

– Что Спиталери после того случая с Ральфом постоянно мозолил ей глаза.

– Это как?

– У Рины создалось впечатление, что Спиталери за ней шпионит. Слишком уж часто он ей попадался. Если, например, она ездила в город на автобусе, то к моменту, когда ей пора было возвращаться, откуда ни возьмись появлялся Спиталери и предлагал ее подвезти. Так было вплоть до последней недели.

– До последней перед чем?

– Перед двенадцатым октября.

– И Рина садилась к нему в машину?

– Иногда.

– Спиталери вел себя прилично?

– Да.

– А что случилось за неделю до того, как ваша сестра пропала?

– Очень неприятная история. Был вечер, уже стемнело, и Рина согласилась, чтобы Спиталери ее подвез. Но едва они свернули с шоссе на грунтовку до Пиццо, рядом с домом, где живет тот крестьянин, которого потом арестовали, Спиталери остановил машину и стал ее лапать. Вот так, ни с того ни с сего, как мне сказала Рина.

– А что ваша сестра?

– Завопила так, что крестьянин сразу выскочил на улицу. Рина воспользовалась случаем и убежала к нему, а Спиталери пришлось убираться восвояси.

– А как же Рина добралась до дома?

– Пешком. Крестьянин ее проводил.

– Вы сказали, его потом арестовали?

– Да. Бедолага. Когда начались поиски, полиция обыскала его дом. И, на его беду, под тумбочкой нашли сережку моей сестры. Рина думала, что она осталась в машине у Спиталери, а оказывается, она обронила ее там. Тогда я и решилась рассказать про этот случай со Спиталери. Только это не помогло – вы же знаете, какая у нас полиция.

– Да, знаю.

– Этого беднягу трясли много месяцев.

– А вы не в курсе, Спиталери тоже допрашивали?

– Конечно. Но он сразу объяснил, что утром двенадцатого улетел в Бангкок. Так что это не мог быть он.

Официант принес спагетти.

Адриана намотала немного на вилку, посмаковала:

– Вкусно. Хотите попробовать?

– Почему бы нет?

Монтальбано протянул вооруженную вилкой руку, подцепил спагетти. С теми, что у Энцо, не сравнить, но вполне съедобно.

– Попробуйте мои.

Адриана точно так же подцепила спагетти у Монтальбано.

Дальше они ели молча. Иногда переглядывались и улыбались. И странное дело, должно быть, из-за этого дружеского жеста, когда запускаешь вилку в тарелку соседа, между ними возникла какая-то доверительность, близость, которой не было раньше.

14

Закончив с едой, они долго молчали, прихлебывали послеобеденный лимончелло, и теперь уже Монтальбано чувствовал, что его рассматривают: роли поменялись.

Сидеть как ни в чем не бывало под взглядом этих откровенно на него уставившихся синих, как море, глаз было затруднительно, поэтому, чтобы сохранить лицо, он закурил.

– А мне дадите?

Он протянул ей пачку, она вытащила сигарету, сжала губами и, чуть привстав, подалась вперед, чтобы прикурить от комиссаровой зажигалки.

«Не забывай, что она тебе в дочери годится!» – одернул себя Монтальбано.

От вида, открывшегося ему благодаря позе Адрианы, у него в буквальном смысле слова закружилась голова. Кожа под усами сразу взмокла.

Ежу было понятно, что при таком наклоне он неизбежно упрется взглядом в декольте. Зачем она это сделала? Чтобы подразнить? Но непохоже, чтобы Адриана была из тех, кто играет в такие игры.

Или, может, она считает, что в его летах о женщинах уже особо не думают? Да, вероятнее всего, причина в этом.

Не успел он как следует захандрить, как Адриана, пару раз затянувшись, внезапно накрыла его руку своей.

Поскольку по Адриане никак нельзя было сказать, что ей жарко, – напротив, она была свежа, как пресловутая роза, – комиссар поразился, насколько обжигающим оказалось это прикосновение. Жар ли это двух тел, его и Адрианы, давал в сумме удвоенную температуру? А если нет, то что за кипяток течет в ее жилах?

– Ее изнасиловали, правда?

Этого вопроса Монтальбано со страхом ожидал все это время. Он даже подготовил хороший внятный ответ, который сейчас совершенно вылетел у него из головы.

– Нет.

Почему он так ответил? Чтобы не видеть, как гаснет перед ним сияние красоты?

– Вы говорите неправду.

– Поверьте, Адриана, вскрытие показало, что…

– …она была девственницей?

– Да.

– Тем хуже, – сказала она.

– Почему?

– Значит, то, что с ней сделали, было еще ужаснее.

Ее рука теперь пылала, нажим стал сильнее.

– Может, перейдем на «ты»? – спросила она.

– Если хотите… если хочешь…

– Хочу рассказать тебе одну вещь.

Она выпустила его руку, которой внезапно стало зябко, встала, взяла стул, поставила его рядом со стулом Монтальбано и снова села. Теперь она могла говорить шепотом, еле слышно.

– Что ее изнасиловали, это я знаю точно. Я не хотела говорить об этом в отделении, при том мужчине. Тебе – другое дело.

– Ты вскользь упомянула, что за несколько минут до той боли в горле ощутила кое-что еще.

– Да. Полнейшую, всепоглощающую панику. Какой-то прямо экзистенциальный ужас. Такое со мной было впервые.

– Расскажи подробнее.

– Внезапно, стоя перед шкафом, я увидела отражение моей сестры. Она была ошеломлена, напугана. И в следующий миг я почувствовала, как проваливаюсь в жуткую, кромешную тьму. Вокруг меня было что-то мрачное, склизкое, душное и зловещее. Такое место, или даже такой провал в пространстве, где возможны любая жуть, любая гнусность. Хотела закричать, но голос не слушался. Так бывает в кошмарах. Помню, что на несколько секунд я словно ослепла и на ощупь побрела в пустоту, выставив руки, ноги у меня подкосились, я оперлась руками о стену, чтобы не упасть. И тогда…

Она умолкла. Монтальбано не шевельнулся, не сказал ни слова. Только струйка пота стекала теперь по лбу.

– …тогда я почувствовала, что меня отняли.

– Как? – невольно спросил комиссар.

– Отняли у самой себя. Это трудно передать словами. Кто-то с яростью, с жестокостью глумился над отнятым у меня телом – чтобы унизить его, оскорбить, превратить в ничто, низвести до уровня вещи, предмета… – Голос ее дрогнул.

– Хватит, – сказал Монтальбано. И взял ее руку в свои.

– Это было так? – спросила она.

– Мы думаем, что да.

Почему она не плачет? Глаза у нее потемнели, складка у рта обозначилась четче, но слез не было.

Что же давало ей такую силу, такую внутреннюю твердость? Может быть, как раз то, что она узнала о смерти сестры в тот самый миг, когда та умирала, тогда как мать с отцом продолжали надеяться, что дочь жива. И за все эти годы плач, боль и слезы спрессовались в единый монолит, в твердую скальную породу, которой не смягчить простым проявлением жалости к Рине и к самой себе.

– Ты сказала, что увидела отражение своей сестры. Что это значит?

Она едва заметно улыбнулась.

– Это началось как игра, когда нам было пять лет. Мы стояли перед зеркалом и говорили друг с другом. Но не напрямую – каждая обращалась к отражению другой. Потом мы так играли, даже когда выросли. Когда нам надо было серьезно поговорить или поделиться секретом, мы становились к зеркалу.

На какой-то миг она опустила голову на плечо Монтальбано. И тот сразу понял, что она не ищет утешения – просто навалилась усталость оттого, что пришлось говорить с ним, чужаком, о таких глубоко личных, сокровенных вещах.

Потом Адриана решительно встала, посмотрела на часы.

– Уже полчетвертого. Идем?

– Как хочешь.

Она же вроде говорила, что свободна до пяти?

Монтальбано встал, несколько разочарованный, и официант тут же подсуетился со счетом.

– Плачу я, – заявила Адриана. И достала из кармана джинсов деньги.

Но когда они вернулись на парковку, она даже не подошла к своему «пунто». Монтальбано взглянул на нее удивленно.

– Поедем на твоей.

– Куда?

– Если ты меня понял, то понял и куда я собралась. Можно не говорить.

Еще бы он не понял. Как тут не понять! Просто искал отговорку, как солдат, которому неохота идти на войну.

– Думаешь, стоит?

Она не ответила, просто стояла и смотрела на него. И Монтальбано понял, что не сможет ей отказать. Солдат пойдет в бой, куда ж он денется. К тому же солнце как молотом лупило по голове, так что стоять и спорить на совершенно открытой площадке было решительно невозможно.

– Ладно. Садись.

Сесть в машину было все равно что разлечься на решетке над углями.

Монтальбано пожалел, что не взял вентилятор. Адриана открыла окна.

Всю дорогу она сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья.

Мозг комиссара буравила мысль, не совершает ли он сейчас страшнейшую глупость. Зачем он ее послушался? Лишь потому, что в такую жару не поспоришь? Но это лишь выдуманная на ходу отговорка. А правда в том, что ему очень хочется помочь этой девушке, которая…

«…в дочери тебе годится!» – оборвал его голос совести.

«А ты тут не встревай! – обозлился Монтальбано. – Я вообще-то думал совсем о другом. Что бедная девочка шесть лет таскает эту тяжеленную ношу, телесную память о том, что случилось с ее сестрой, и только сейчас наконец нашла в себе силы заговорить об этом, начала освобождаться от прошлого. Конечно, ей надо помочь».

«Да ты лицемер похлеще Томмазео», – заключил голос совести.

Едва они свернули на ведущую к Пиццо грунтовку, как Адриана открыла глаза.

– Останови, – сказала она, когда машина поравнялась с их домом. Но не вышла, просто сидела и смотрела в окно. – С тех пор мы сюда больше не возвращались. Я знаю, что папа время от времени присылает в коттедж уборщицу, чтобы следила за порядком, но мы ни разу не решились, как раньше, выехать сюда на все лето. Едем дальше.

Когда добрались до места, Адриана распахнула дверцу прежде, чем Монтальбано затормозил.

– Адриана, это обязательно?

– Да.

Машину он оставил открытой, ключ в замке зажигания. Все равно вокруг ни души.

Но едва они вышли, Адриана взяла его за руку, поднесла ее к губам, слегка коснулась ими тыльной стороны ладони и дальше так и не отпустила. Монтальбано повел ее к той стороне дома, откуда был проход на нижний этаж. Криминалисты положили там две доски, чтобы проще было спускаться. Окошко санузла было заклеено крест-накрест яркими бумажными полосками, как при строительных работах. С одной из полосок свисал листок бумаги с подписями и печатями: опечатано. Комиссар все это снял и вошел первым, велев девушке подождать. Включил прихваченный с собой фонарик и обошел все комнаты. Обход занял лишь несколько минут, но и этого хватило, чтобы он весь взмок. Липкая сырость внутри давала ощущение нечистоты, а от тяжелого, спертого воздуха щипало и в глазах, и в горле.

Потом он помог Адриане спуститься.

Едва оказавшись внутри, она тут же забрала у него фонарик и уверенным шагом двинулась в гостиную.

«Как будто не в первый раз», – подумал ошеломленно комиссар, едва за ней поспевая.

Она остановилась на пороге гостиной, луч фонарика скользил по стенам, упакованным рамам, сундуку. Казалось, она забыла о Монтальбано. Ни слова, только тяжелое дыхание…

– Адриана…

Та не услышала, продолжая спускаться в свой персональный ад.

Она снова двинулась вперед, но медленно, неуверенно. Шагнула было налево, к сундуку, потом повернула направо, сделала три шага и замерла.

При этом она развернулась так, что Монтальбано оказался почти точно напротив. Тут он и заметил, что глаза у нее закрыты. Она искала точное место, пользуясь не зрением, а неведомым чувством, никому, кроме нее, не доступным.

Оказавшись слева от французского окна, она оперлась о стену, широко расставив руки.

– Мать честная! – вырвалось у Монтальбано.

У него на глазах повторяется то, что произошло здесь когда-то? Адриана одержима духом Рины или что?

Внезапно фонарик упал на пол. К счастью, не погас.

Адриана стояла точнехонько там, где криминалисты обнаружили лужу крови, и ее била крупная дрожь.

«Быть такого не может!» – твердил себе Монтальбано.

Разум напрочь отказывался верить в то, что он сейчас видел.

А потом он услышал звук, от которого застыл как парализованный. Не плач, а стон. Стон смертельно раненого животного – тихий, протяжный, нескончаемый. И шел он от Адрианы.

Монтальбано очнулся, подобрал фонарик, ухватил девушку за талию и попытался сдвинуть с места. Не тут-то было – руки у нее точно приклеились к стене. Тогда комиссар поднырнул под одну из рук и направил фонарик ей в лицо, но глаза у Адрианы были закрыты.

Из приоткрытого, перекошенного рта с ниточкой слюны доносился все тот же стон. Потрясенный, комиссар влепил ей свободной рукой – ладонью и тыльной стороной – две крепкие пощечины.

Адриана открыла глаза, посмотрела на него, обняла что было сил и всем телом впечатала в стену, крепко, до боли, впившись в губы поцелуем. И пока Монтальбано, у которого земля ушла из-под ног, хватался за нее, чуть не падая, поцелуй все длился и длился.

Внезапно Адриана выпустила его, развернулась и бросилась назад, к окну. Вылезла наружу, Монтальбано – за ней, вернуть печати на место он уже не успевал.

Подбежав к машине комиссара, Адриана прыгнула на водительское сиденье, завела мотор и рванула с места – Монтальбано едва успел вскочить с другой стороны.

Перед своим домом она затормозила. Выскочила из машины, подбежала к двери, нашарила в кармане ключ, отперла и вошла в дом, оставив дверь открытой.

Когда Монтальбано тоже вошел вслед за ней, ее уже не было видно.

Что теперь делать? Слышно было, как Адриану где-то тошнит.

Тогда он вышел на улицу и медленно обошел вокруг дома. Стояла всепоглощающая тишина. Точнее, за вычетом хора мириады цикад, в остальном тишина была всепоглощающей. За домом когда-то, по-видимому, было пшеничное поле. Там еще стоял высокий и узкий стог соломы.

Под жухлым кустиком сорной травы трепыхался воробушек, за отсутствием воды купаясь в пыли.

Монтальбано захотелось сделать то же самое – счистить с себя всякую гнусь, приставшую к коже там, на нижнем этаже.

Тогда, особо не задумываясь, он сделал как в детстве: снял рубашку, штаны, трусы. И нагишом приник к соломенному стогу.

Потом раскинул руки пошире, обнял его, зарываясь головой как можно глубже. И стал ввинчиваться в стог, налегая всем телом и чуть покачиваясь то влево, то вправо. В конце концов он ощутил сухой и чистый запах выжженной солнцем соломы, вдохнул его полной грудью, потом еще глубже, пока наконец не уловил аромат, существовавший явно лишь в его воображении: свежесть морского бриза, чудом просочившегося в хитросплетение соломенных стеблей и там застрявшего. Морского бриза с горьковатым послевкусием, словно подпаленного августовским солнцем.

Внезапно половина стога обрушилась прямо на него, завалив его соломой.

Он так и замер на месте, наслаждаясь ощущением чистоты, исходящим от каждой скребущей по коже соломинки.

Как-то раз, ребенком, он сделал точно так же, тетя не могла его найти и принялась звать:

– Сальво! Сальво, ты где?

Но нет, это не тетин голос, это зовет Адриана, причем совсем рядом!

Сердце у него ушло в пятки. Нельзя, чтобы его увидели голым. Что это ему стукнуло в голову?

Откуда вообще эта шальная идея? Он что, рехнулся? Ему так голову напекло, что он стал дурить? И как теперь выпутаться из этого идиотского положения?

– Сальво? Ты где? Саль…

Очевидно, увидела на земле его одежду! Она была все ближе.

Его обнаружили. Мать честная, вот это попал! Он зажмурил глаза в надежде стать невидимкой. Слышно было, как Адриана заливисто хохочет – видимо, запрокинув свою прекрасную голову, как тогда в отделении. Эх, вот бы его прямо тут же, на месте разбил инфаркт! Это был бы идеальный выход. Потом до него донесся, духмянее, чем разогретая солнцем солома, духмянее морского бриза, пьянящий аромат ее чистой кожи. Адриана приняла душ. Она стояла, должно быть, всего в нескольких сантиметрах от него.

– Протяни руку, я подам твои вещи, – сказала Адриана.

Монтальбано покорно вытянул руку.

Тогда она добавила:

– А теперь я отвернусь, не переживай.

И пока Монтальбано непослушными руками натягивал на себя одежду, ее смех, к пущему его унижению, звенел не умолкая.

– Опаздываю, – сказала Адриана, когда они подошли к машине. – Пустишь меня за руль?

Она уже поняла, что гонщик из Монтальбано никакой.

И всю дорогу – весьма недолго, поскольку в мгновение ока они уже очутились на парковке перед тратторией, – ее правая рука лежала у него на колене, а вела она одной левой. То ли от такой манеры вождения, то ли все-таки от жары комиссар обливался по́том.

– Ты женат?

– Нет.

– А девушка есть?

– Да, но она живет не в Вигате.

Вот зачем он это ляпнул?

– Как ее зовут?

– Ливия.

– Где ты живешь?

– В Маринелле.

– Дай мне свой домашний телефон.

Монтальбано продиктовал номер, она повторила.

– Запомнила.

Приехали. Комиссар открыл дверь, Адриана тоже. Вышли из машины, она положила руки ему на талию, легонько коснулась губами губ, сказала:

– Спасибо. – И рванула с места под визг шин, а комиссар стоял и смотрел ей вслед.

В участок он решил не ехать, а отправился сразу в Маринеллу. Было почти шесть, когда, надев плавки, он открыл дверь на веранду. И обнаружил там уютно устроившуюся троицу лет двадцати: двух парнишек и девчонку, которые явно толклись там целый день – и поели, и попили, и одежду развесили. На пляже с полсотни отдыхающих пытались поймать последние лучи уходящего солнца.

Песок при этом был усеян бумажками, объедками, пустыми банками и бутылками – помойка, да и только. В помойку превратилась и веранда: по всему полу бычки сигарет и косяков, банки из-под пива и кока-колы.

– Перед уходом чтоб все подчистили, – бросил комиссар, спускаясь по ступенькам к морю.

– Подчисти себе зад, – сказал кто-то из парней ему в спину.

Другой парень и девушка засмеялись.

Он мог бы притвориться, что не слышит, но вместо этого развернулся и медленно двинулся назад.

– Кто это сказал?

– Я, – сказал тот из двоих, что покрепче, с наглой рожей.

– Иди сюда.

Тот оглянулся на товарищей.

– Сейчас угомоню дедулю и вернусь.

Взрыв хохота.

Парень встал перед ним, расставил ноги пошире, вытянул руку, толкнул.

– Шел бы ты купаться, дедуля.

Монтальбано замахнулся левой, тот уклонился, и тогда правый кулак, в точности как было задумано, влепился ему в физиономию, так что парень тяжело грохнулся наземь, почти в отключке. Прямо не кулак, а дубина. Смех тех двоих резко оборвался.

– Когда вернусь, чтобы все было убрано.

Чтобы добраться до мало-мальски чистой воды, пришлось заплыть подальше, потому что у берега качалась на волнах всякая гадость: от какашек до пластиковых стаканчиков.

Прежде чем плыть обратно, Монтальбано осмотрел берег, выискивая, где поменьше людей, а значит, и вода, возможно, чище. Правда, в результате пришлось полчаса брести до дома вдоль моря.

Ребята уже ушли. И на веранде было прибрано.

Под душем, который так и не стал ни капли прохладнее, комиссар подумал об ударе, которым вырубил парня. Неужели он все еще силен? Потом понял, что дело не только в силе – так, одним махом, вышло все напряжение, скопившееся за этот долгий праздничный день.

15

Поздним вечером семьи с хнычущими и орущими отпрысками, поддатые драчуны, парочки, прилипшие друг к другу так, что между ними и ножа не просунуть, мачо-одиночки с телефоном у уха, еще парочки с гремевшими на всю громкость радио, СD-плеерами и прочей звуковой аппаратурой наконец-то покинули пляж.

Они ушли, но весь мусор остался.

«Мусор, – подумал комиссар, – это теперь верный знак, что здесь ступала нога человека: говорят, и Эверест давно превратили в помойку, даже из космоса сделали свалку».

Через десять тысяч лет о том, что когда-то на Земле жили люди, можно будет догадаться лишь по гигантским кладбищам битых автомобилей – дошедшему из глубины веков памятнику нынешней цивилизации.

Посидев немного на веранде, Монтальбано почувствовал запашок: хотя скопившегося на пляже мусора в темноте было не видно, на жаре он ускоренно разлагался, и вонь явственно ощущалась.

На улице теперь не посидишь. Впрочем, в доме тоже: если задраить окна, чтобы не проникало зловоние, от накалившихся за день стен тоже будет не продохнуть.

Поэтому комиссар оделся, сел в машину и поехал в Пиццо. Доехав до последнего дома, остановился, вышел и зашагал к лестнице, что вела на пляж.

Сел на верхней ступеньке и закурил.

С местом он угадал – здесь было высоко, и запах гниющего мусора, которым наверняка был завален и этот пляж, сюда не долетал.

Помимо воли он думал об Адриане.

Просидев так пару часов, Монтальбано решил для себя, что чем меньше будет с этой девушкой видеться, тем лучше. Встал и поехал в Маринеллу.

– Что там вчера сказала синьорина Адриана? – спросил Фацио.

– Сказала одну вещь, которой я хоть и не знал, но о которой догадывался. Помнишь, Дипаскуале заявил, а Адриана потом подтвердила, что Ральф набросился на Рину, а Спиталери ее спас?

– Конечно, помню.

И комиссар рассказал ему все: как Спиталери с тех пор ходил за Риной по пятам, как накинулся на нее в машине, как ее спасло лишь появление крестьянина. Рассказал и как из бедняги вытянули все кишки из-за найденной у него дома сережки, хотя к преступлению он отношения не имел. Но ни слова о поездке с Адрианой в Пиццо и о том, что там случилось.

– В итоге, – резюмировал Фацио, – у нас вместо версий шиш с маслом. Убийца не Ральф, потому что он импотент, не Спиталери, потому что он был в отъезде, не Дипаскуале, потому что у него алиби…

– У Дипаскуале, по сравнению с прочими, положение довольно шаткое, – заметил комиссар. – Такое алиби несложно и подстроить.

– Это верно, но поди докажи.

– Синьор комиссар, там до вас прикурор Домазева.

– Соедини.

– Монтальбано? Я решился.

– Да, слушаю.

– Я ее сделаю!

И с этим он звонит ему?

– Кого?

– Пресс-конференцию.

– А какая в ней нужда?

– Есть нужда, Монтальбано, есть!

Единственная нужда состоит в том, что Томмазео хлебом не корми – дай посмотреть на себя по телевизору.

– Журналисты, – продолжал прокурор, – что-то пронюхали и начали задавать вопросы. Я не могу допустить, чтобы они представили общую картину в неверном свете.

Какую еще общую картину?

– Да, это серьезная опасность.

– Ведь правда же?

– Вы уже назначили время?

– Да, завтра в одиннадцать. Придете?

– Нет. А что вы им скажете?

– Поговорю о преступлении.

– Скажете, что ее изнасиловали?

– Ну так, намекну.

Ха! Журналистам и полнамека хватит, уж они на эту тему развернутся.

– А если они спросят, есть ли уже подозреваемые?

– Ну, тут надо будет отвечать дипломатично.

– Задача как раз для вас.

– Благодарю… Скажу, что мы отрабатываем две версии: во-первых, проверяем алиби строителей, а во-вторых, не исключено, что девушку затащил на нижний этаж некий заезжий маньяк. Поддерживаете?

– Целиком и полностью.

«Заезжий маньяк»! И откуда ж этот заезжий маньяк узнал про подземный этаж, если стройка была огорожена?

– На вторую половину дня, – продолжал Томмазео, – я вызвал Адриану Морреале. Хочу сломить ее сопротивление, проникнуть в сокровенные глубины, допрашивать долго, долго, обнажить ее тайны…

Голос у него дрогнул. Монтальбано испугался, что еще пара слов, и он примется постанывать, как в порнофильме.

Это уже вошло в привычку. Перед тем как идти в тратторию к Энцо, он переоделся, а потное отдал Катарелле. Потом, пообедав, а точнее, едва поклевав, поскольку аппетита не было совершенно, поехал в Маринеллу.

О чудо! Четверо муниципальных служащих заканчивали уборку пляжа! Монтальбано натянул плавки и бросился в море в поисках прохлады. После этого часик вздремнул.

В четыре он снова был в отделении. Делать ничего не хотелось.

– Катарелла!

– Слушаю, синьор комиссар.

– Без предупреждения никого ко мне в кабинет не впускай, понял?

– Так точно.

– Ах да, а из Монтелузы звонили по поводу опросного листа?

– Так точно, синьор комиссар, я его выслал.

Монтальбано запер дверь кабинета, разделся до трусов, сбросил с кресла на пол груду документов, придвинул его к вентилятору и уселся так, чтобы ему дуло на грудь, в тщетной надежде выжить.

Где-то через час зазвонил телефон.

– Синьор комиссар, тут до вас капрал, который сказавшись из налоговой, а звать его Лабуда.

– Соедини.

– Не могу я вас соединить, поскольку вышеупомянутый присутствует тут персонально самолично.

О господи, а он тут почти голый!

– Скажи ему, что я говорю по телефону, пусть зайдет минут через пять.

Он спешно оделся. Одежда еще дышала жаром, как будто ее только что погладили. Комиссар вышел навстречу Лагане. Впустил, усадил его и снова запер дверь. При виде Лаганы в безупречной форме, словно только что из прачечной, ему стало стыдно.

– Выпьете что-нибудь?

– Не надо. Что ни выпью – сразу потею.

– Не стоило так беспокоиться. Могли бы просто позвонить…

– Комиссар, в наше время некоторые вещи лучше телефону не доверять.

– Может, перейти тогда на записочки, как босс всех мафиози Провенцано?

– Тоже могут перехватить. Единственный выход – это разговор с глазу на глаз, и по возможности в надежном месте.

– Здесь вроде бы надежное.

– Будем надеяться.

Он запустил руку в карман, достал сложенный вчетверо листок и протянул Монтальбано.

– Вас это интересовало?

Комиссар развернул бумагу, взглянул.

Это была накладная за двадцать седьмое июля от фирмы «Рибаудо» на поставку металлических труб и сетчатых ограждений для стройки Спиталери в Монтелузе. В получении расписался сторож, Филиберто Аттаназио.

В нем взыграло ретивое.

– Спасибо, это как раз то, что я искал. Они как, заметили?

– Навряд ли. Сегодня утром мы конфисковали два ящика с документами. Как только я нашел накладную, сразу же велел отксерить и отнес вам.

– Не знаю, как вас благодарить.

Капрал Лагана поднялся. Монтальбано тоже.

– Я вас провожу.

Уже в дверях отделения, прощаясь с Монтальбано за руку, Лагана сказал с улыбкой:

– Вряд ли стоит напоминать, чтобы вы никому не говорили, откуда взяли документ.

– Капрал, вы меня обижаете.

Лагана на секунду замялся, потом посерьезнел и тихо добавил:

– Поосторожней со Спиталери.

– Федерико? Это Монтальбано.

Комиссар Лоцупоне, похоже, искренне обрадовался:

– Сальво! Здорово, что позвонил! Как ты?

– Нормально. А ты?

– Нормально. Ты что-то хотел?

– Поговорить.

– Ну так говори.

– Лично.

– Это срочно?

– Довольно срочно.

– Ну смотри, я точно буду в офисе до…

– Лучше не в офисе.

– Ага. Тогда можем встретиться в кафе «Марино»…

– И не в общественном месте.

– Ты меня пугаешь. Где тогда?

– Или у тебя дома, или у меня.

– У меня дома любопытная жена.

– Тогда приезжай ко мне в Маринеллу, ты знаешь куда. В десять вечера подойдет?

В восемь, когда комиссар уже собрался уходить, позвонил Томмазео. Голос у него был упавший.

– Хочу, чтобы вы мне подтвердили…

– Подтверждаю.

– Простите, Монтальбано, а что вы подтверждаете?

– Не знаю, что именно, но если вы просите подтверждения, то я готов пойти навстречу.

– Но ведь вы даже не знаете, что вам надо подтвердить!

– А, я понял, вы хотите не общее подтверждение, а конкретное.

– А вы как думали!

Иногда ему нравилось поизмываться над Томмазео.

– Тогда слушаю вас.

– Эта девушка, Адриана, – кстати, сегодня она была еще прекраснее, не знаю, как ей это удается, просто квинтэссенция женщины, и все, что бы она ни сделала, что бы ни сказала, завораживает, как… Ладно, бог с ним, о чем я говорил?

– Что все это завораживает.

– О господи, да нет же, это я так, к слову. Ах да. Адриана мне рассказала, что на ее сестру однажды напал – по счастью, безуспешно – один молодой немец, погибший впоследствии в Германии в железнодорожной катастрофе. Я скажу об этом на пресс-конференции.

В железнодорожной катастрофе? Что это нафантазировал себе Томмазео?

– Но сколько я на нее ни давил, больше она мне то ли не смогла ничего сказать, то ли не захотела. Твердила, что смысла нет допрашивать ее дальше, поскольку они с сестрой никогда не были особо близки, и более того, постоянно так жестоко ссорились, что родители всеми силами старались держать их друг от друга подальше. Не случайно в тот день, когда Рину убили, ее даже не было в Вигате. Вот я и спрашиваю, поскольку девушка мне сообщила, что вчера утром вы тоже ее допрашивали, сказала ли она и вам, что не ладила с сестрой.

– А как же! Как она заявила, у них по два-три раза за день доходило до драки.

– Значит, нет смысла вызывать ее повторно?

– Полагаю, что нет.

Видать, Томмазео достал Адриану до самых печенок, вот она и придумала отговорку в расчете, что Монтальбано ее прикроет.

Когда Адриана позвонила ему в Маринеллу, было без малого девять.

– Можно я заеду к тебе через часик?

– К сожалению, я буду занят.

А если бы не был занят, что бы он ответил?

– Ну ладно. Хотела воспользоваться тем, что из Милана приехали дядя с тетей – я тебе про них рассказывала, это те самые, что жили в Монтелузе.

– Да, помню.

– Приехали на похороны.

Совершенно вылетело из головы.

– А когда похороны?

– Завтра утром. И потом они сразу уезжают. Завтрашний вечер смотри не занимай – надеюсь, подруга-медсестра меня выручит.

– Адриана, у меня такая работа, что…

– Постарайся. Ах да, сегодня меня вызывал Томмазео. Пялился на мои сиськи и пускал слюни. Хотя я по такому случаю нарочно надела бронированный лифчик. Наврала ему с три короба, чтобы он раз и навсегда от меня отвязался.

– Про это я в курсе. Он мне звонил и спрашивал, правда ли вы с Риной терпеть друг друга не могли.

– А ты что?

– Подтвердил.

– Я и не сомневалась. Люблю тебя. До завтра.

Он бегом кинулся в душ, пока не пришел Лоцупоне. От этой пары слов, «люблю тебя», его мгновенно бросило в пот.

Лоцупоне был на пять лет моложе Монтальбано – кряжистый мужчина, взвешивавший каждое слово. Сплетен о нем не ходило, он был честен и всегда исполнял свой долг.

К нему с кондачка не подъедешь, надо выбрать верные слова. Монтальбано налил ему виски, усадил его на веранде. Наконец-то стал задувать ветерок.

– Сальво, не тяни. Что ты хотел сказать?

– Есть одно деликатное дело, и, прежде чем за него браться, я хочу с тобой поговорить.

– Слушаю.

– В последние дни я занимаюсь убийством девушки…

– Слышал.

– И мне пришлось, в частности, допросить одного застройщика, Спиталери. Ты его знаешь.

Лоцупоне решил перейти в оборону.

– Что значит знаю? Я всего-навсего вел следствие по поводу несчастного случая с одним рабочим у него на стройке в Монтелузе.

– Вот именно. Как раз об этом деле я и хотел расспросить. К каким выводам ты пришел?

– Я же тебе только что сказал: несчастный случай. Когда я приехал на стройку, там все было в порядке. Остановили работы на пять дней, потом я дал добро. К тому же прокурор Лаурентано меня поторапливал.

– Когда они тебя позвали?

– В понедельник утром, когда обнаружили тело. И еще раз тебе повторяю, все ограждения были на месте. Единственно возможное объяснение состоит в том, что араб, будучи крепко поддатым, перелез через перила и свалился. Да и вскрытие подтвердило, что у него в крови было больше вина, чем собственно крови.

Монтальбано удивился, но виду не подал.

Если все было именно так, как сказал сейчас Лоцупоне, а еще раньше – Спиталери, то почему рассказ Филиберто с этим никак не вязался? И как быть с накладной «Рибаудо»? Разве она не доказывает, что сторож говорил правду? Может, взять Лоцупоне за грудки и объяснить ему, как сам Монтальбано видит дело?

– Федери, тебе не приходило в голову, что, когда рабочий свалился, никакого ограждения там не было, а поставили его на скорую руку в воскресенье? Так, чтобы в понедельник с утра ты, приехав, убедился, что всё в порядке?

Лоцупоне налил себе еще виски.

– Разумеется, приходило.

– И что ты сделал?

– То же, что сделал бы и ты на моем месте.

– То есть?

– Я спросил у Спиталери, какая фирма поставляет ему материалы для лесов. Он ответил, что «Рибаудо». Так я и доложил Лаурентано. Хотел, чтобы он сам вызвал Рибаудо или поручил это мне. А он отказался наотрез, сказал, что дело будем закрывать.

– Я тут раздобыл улику, которую ты собирался искать у «Рибаудо». Спиталери заказал у них материалы в воскресенье с утра и сам поставил ограждения вместе с прорабом Дипаскуале и сторожем Аттаназио.

– И что ты с этой уликой думаешь делать?

– Отдам тебе или прокурору Лаурентано.

– Покажи-ка.

Монтальбано дал ему накладную.

Лоцупоне прочел и протянул листок обратно.

– Это ничего не доказывает.

– Ты дату видел? Двадцать седьмое июля – это же воскресенье!

– А знаешь, что тебе на это скажет Лаурентано? Во-первых: учитывая давние деловые отношения между Спиталери и Рибаудо, не раз случалось, что тот поставлял ему товар даже в нерабочие дни. Во-вторых: материал для ограждений ему понадобился потому, что в понедельник с утра планировалось начать возведение новых этажей здания. В-третьих: комиссар Монтальбано, будьте любезны, не объясните ли, каким образом к вам в руки попал этот документ? В результате Спиталери выйдет сухим из воды, зато ты и тот, кто дал тебе эту бумагу, огребете по полной.

– Лаурентано с ними в сговоре?

– Лаурентано?! Господь с тобой! Лаурентано просто хочет сделать карьеру. А первое правило карьериста – никогда не буди спящую собаку.

Монтальбано такое зло взяло, что поневоле вырвалось:

– А твой тесть что об этом думает?

– Латтес? Не зарывайся, Сальво. Не ссы против ветра. У моего тестя свои политические интересы, это верно, но насчет этой истории со Спиталери он ничего мне не говорил.

Невесть почему этот ответ Монтальбано обрадовал.

– И ты так и сдашься?

– А что мне, по-твоему, делать? Сражаться, как Дон Кихот с ветряными мельницами?

– Спиталери – не ветряная мельница.

– Монтальбано, давай начистоту. Знаешь, почему Лаурентано не желает копать дальше? Потому что на одной чаше его личных весов лежит Спиталери со всей его нехилой крышей, а на другой – труп безвестного арабского гастарбайтера. И что перевесит? Смерти араба уделили три строчки в одной-единственной газете. А что будет, как ты думаешь, если тронуть Спиталери? Сразу все закрутится: телевидение, радио, газеты, парламентские запросы, давление, возможно, шантаж… И вот такой тебе вопрос: если взять наших и судейских, у скольких из них в кабинете стоят такие же весы, как у Лаурентано?

16

Монтальбано был так зол, что после ухода Лоцупоне остался сидеть на террасе с твердым намерением допить бутылку виски и если не напиться, то хотя бы осоветь в достаточной степени, чтобы можно было пойти и лечь спать.

Если не рвать с места в галоп, а поразмыслить о деле здраво, без юношеского максимализма, то Лоцупоне прав: он не прищучит Спиталери этой уликой, сколь бы важной ни показалась она поначалу.

И даже если допустить, что у Лаурентано хватит духу возобновить следствие, даже если кто-то из коллег по простоте душевной передаст дело в суд, в суде любой адвокат за пару минут не оставит от этого доказательства камня на камне. Но почему Спиталери не посадят – потому ли, что бумага является недостаточно весомой уликой?

Или потому, что нынче в Италии закон чем дальше, тем больше играет на руку виновному, и чтобы посадить преступника, требуется главным образом железная воля?

Но отчего, спросил он себя, ему так приспичило и до сих пор позарез хочется как-то прижать застройщика?

Неужели за самовольное строительство? Чушь собачья, тогда придется точить зуб на половину сицилийцев: число самовольных построек на острове периодически превышает число законных.

Потому, что у него на стройке обнаружился мертвец?

Но сколько их было, этих так называемых несчастных случаев на производстве, виной которым вовсе не случай, а работодатель?

Нет, причина была в другом.

Волна ненависти поднялась в нем еще тогда, когда Фацио назвал Спиталери охотником до малолеток, а Монтальбано сразу же подумал про секс-туризм.

Он на дух не выносил этих субчиков, что снуют на самолете с континента на континент, самым неблагородным образом пользуясь чужой нищетой, материальной и душевной неустроенностью.

Такой тип, даже если у себя на родине он живет в роскошном дворце, ездит первым классом, ночует в десятизвездочных гостиницах, ходит по ресторанам, где за простую яичницу дерут сто тысяч евро, в душе своей навсегда останется убогим – хуже подонка, который ворует в церкви милостыню или отбирает завтрак у ребятишек не потому, что голоден, а лишь бы покуражиться.

Люди такого пошиба способны на любую гнусь, на любую низость.

Наконец через пару часов глаза у него начали слипаться. В бутылке оставалось виски еще на палец. Он глотнул, и глоток пошел не в то горло. Зайдясь кашлем, он вспомнил одну вещь, которую услышал от Лоцупоне. А именно – что вскрытие подтвердило: араб был пьян, оттого и свалился.

Но возможна и другая гипотеза. Араб, свалившись, умер не сразу. Он отходил, но был еще в состоянии глотать. Воспользовавшись этим, Спиталери, Дипаскуале и Филиберто силком накачали его вином до беспамятства. А потом бросили умирать.

На это они способны, и идею наверняка подал самый шустрый из всех – Спиталери. И если дело было именно так, как ему представилось, то попрано не только его самолюбие, а само правосудие, даже скорее сама идея правосудия.

Всю ночь Монтальбано не мог сомкнуть глаз. От кипевшей внутри ярости становилось лишь вдвое жарче. К четырем утра пришлось встать и поменять насквозь пропотевшие простыни. Напрасный труд: новые через полчаса стали такими же мокрыми. К восьми ему уже не лежалось. Он весь извелся от негодования, от нервной трясучки, от жары.

И тут ему подумалось, что Ливии там, на яхте, в открытом море, не в пример легче. Он позвонил ей на мобильный. Механический женский голос сообщил, что телефон вызываемого абонента выключен, и предложил перезвонить позднее.

Ну конечно, в такое время синьорина либо спит, либо изо всех сил помогает дорогому кузену Массимильяно управлять яхтой. Его вдруг одолел нестерпимый зуд, он расчесал себя до крови.

Чтобы как-то отвлечься, спустился с веранды на пляж. Песок уже раскалился и обжигал подошвы. Комиссар заплыл подальше, где вода была еще прохладной. Но помогло это ненадолго: не успел он дойти до дома, как уже обсох.

«А зачем вообще идти в контору?» – спросил он сам себя.

Особых дел там не предвиделось. Да и вообще никаких, если на то пошло. Томмазео занят пресс-конференцией, Адриана хоронит сестру, начальник управления, небось, в поте лица проверяет заполненные опросные листы, поступившие из разных участков. А лично ему хотелось одного – уйти куда глаза глядят, лишь бы подальше.

– Катарелла?

– Слушаю, синьор комиссар.

– Соедини-ка с Фацио.

– Сиюминуточно.

– Фацио? Я сегодня утром не приду.

– Вы заболели?

– Здоров как бык. Но у меня серьезные предчувствия, что, если выйду на работу, тут же заболею.

– И то правда, комиссар. Тут духотища такая – дышать нечем.

– Приеду вечером, часам к шести.

– Хорошо. Комиссар, а не одолжите свой вентилятор?

– Смотри только не сломай.

Где-то через полчаса он свернул на ведущую к Пиццо грунтовку и остановился у того самого дома, где жил крестьянин. Вышел из машины, подошел поближе. Дверь оказалась открыта.

– Эй, есть кто дома? – позвал Монтальбано.

Из окошка прямо над дверью выглянул мужчина, которому Галло кокнул машиной кувшин. По его виду комиссар догадался, что тот его не узнал.

– Что вам надо?

Если сказать, что он из полиции, хозяин его, чего доброго, в дом не пустит.

Выручило истеричное кудахтанье, доносившееся откуда-то из-за дома.

– Свежие яйца есть? – спросил он наугад.

– А сколько вам?

Вряд ли у него большой курятник.

– Полдюжины хватит.

– Заходите.

Монтальбано зашел.

Внутри была голая комната, служившая, похоже, всем сразу. Стол, два стула, комод. У стены газовая плитка с баллоном, рядом мраморная полка со стаканами, тарелками, вилками, сковородкой и кастрюлькой – бедная утварь, истершаяся за долгие годы службы. На другой стене висело охотничье ружье.

Крестьянин спускался по деревянной лестнице со второго этажа, где, вероятно, была спальня.

– Сейчас принесу.

Он вышел. Комиссар присел на стул.

Мужчина вернулся с яйцами, по три штуки в каждой руке. Шагнул вперед и вдруг замер и уставился на Монтальбано. Его перекошенное лицо стремительно бледнело.

– Что с вами? – спросил комиссар, привставая.

Крестьянин грозно взревел. И, размахнувшись, метнул в голову Монтальбано три яйца, зажатые в правой руке. Застигнутый врасплох, от двух яиц комиссар сумел увернуться, но третье угодило в левое плечо и разбилось, заливая рубашку.

– Ага, я тебя признал, гад легавый!

– Послушайте…

– Опять за старое? Опять?!

– Да я просто…

Следующие три яйца угодили точнее: два в грудь, одно в лоб.

Монтальбано ослеп. Он потянулся за платком протереть глаза, а когда наконец смог разлепить веки, то увидел, что крестьянин наставил на него ружье.

– Вон из моего дома, полицейская рожа!

Монтальбано сбежал.

Видать, бедняга и впрямь натерпелся от его коллег!

Пятна на рубашке широко расплылись, так что спереди она получилась одного цвета, а сзади – другого.

Пришлось ехать в Маринеллу переодеваться. Там он застал Аделину, которая мыла полы.

– Комиссар, это что же, вас яйцами закидали?

– Да так, бедолага один. Пойду переоденусь.

Он ополоснулся из шланга горячей водой, надел чистую рубашку.

– Пока, Адели.

– Синьор комиссар, предупредить хотела, что завтра прийти не смогу.

– Что так?

– Поеду навещу своего старшенького, он в Монтелузе сидит.

– А младшенький твой как?

– Тоже сидит, но только в Палермо.

У нее были два сына, оба уголовники, которые так и жили: то один сядет, то другой.

Монтальбано тоже случалось пару раз упечь их за решетку. Но они все равно души в нем не чаяли. Сына одного из них он даже крестил.

– Привет передавай.

– Не сомневайтеся. Хотела только сказать: раз уж я не приду, наготовлю тогда побольше.

– Только что-нибудь холодное, чтобы не испортилось. – И он снова отправился в Пиццо, прихватив на сей раз плавки.

Мимо дома крестьянина он промчался, поддав газу, – а то пальнет еще, чего доброго. Миновал и дом Адрианы с наглухо закупоренными дверями и окнами, остановился у последнего дома.

Ключ у комиссара был, так что он зашел, переоделся, по каменной лестнице спустился на пляж. Народу на пляже было уже мало, в основном иностранцы. Для сицилийцев летний сезон кончается с Успением, хоть бы потом и жарило пуще прежнего.

Еще тогда, когда он в самый первый раз приехал сюда с Калларой, здешнее море запомнилось ему своей умиротворенностью и чистотой. Он вошел в воду и поплыл.

Плавал, пока кожа на кончиках пальцев не сморщилась – верный знак, что пора возвращаться на берег.

Изначально комиссар думал принять холодный душ и отправиться в Маринеллу поесть вкуснятины, что наготовила Аделина. Но подъем по лестнице под стоявшим в зените солнцем совершенно разморил его и расслабил. Войдя в дом, он первым делом рухнул на двуспальную кровать.

Заснул он в половине третьего, а проснулся почти в пять. Его голое тело оставило на матрасе влажный отпечаток. Долго-долго стоял под душем, израсходовав всю воду в баке, но, как ни крути, дом был не его, к тому же нежилой, так что никаких угрызений совести Монтальбано не испытывал.

Пора было ехать в участок. Выйдя на улицу, он увидел, что перед домом стоит чужая машина, которую он вроде бы уже где-то встречал, но не помнил, где именно.

Никого рядом не было. Возможно, эти люди спустились на пляж.

Потом он заметил, что из розетки рядом с дверью торчит штепсель, а провод заворачивает за угол дома. Подсветка нижнего этажа, не иначе.

И кто бы это мог быть? Явно не криминалисты.

Комиссар предположил, что сюда тайком прокрался какой-то журналюга, охочий до снимков «сцены, где разыгралась кровавая драма», и тут же рассвирепел.

Да как он посмел, подлый шакал?!

Монтальбано сбегал к машине, достал из бардачка пистолет и сунул за ремень. За углом провод тянулся дальше, вдоль стены и, перевалив через доски, уходил в окно нижнего этажа, служившее входом.

Комиссар тихонько слез вниз, в санузел. Осторожно высунул голову и увидел в гостиной свет.

Этот паскуда фотограф наверняка щелкает сундук, где лежал труп, – еще бы, такая сенсация!

«Я тебе покажу сенсацию!» – решил комиссар. И сделал одновременно две вещи.

Во-первых, кинулся в гостиную с воплем «Руки вверх!». А во-вторых, выхватил револьвер и выстрелил в воздух. И то ли из-за гулкого эха в пустом помещении, то ли оттого, что полиэтилен, которым был обтянут нижний этаж, не давал звуку рассеяться, выстрел получился оглушительный – можно было подумать, что рванула мощная бомба.

Первым перепугался сам Монтальбано, которому показалось, что револьвер взорвался у него в руке. Совершенно оглохнув от грохота, он вломился в гостиную.

Устрашенный фотограф выронил фотоаппарат и, дрожа всем телом, опустился на колени, уткнувшись лбом в пол и подняв руки.

Прямо как араб на молитве.

– Вы арестованы! – крикнул ему комиссар. – Я – Монтальбано!

– За… за… – залепетал человек, едва приподняв голову.

– За что?! Хотите знать за что? За то, что вы проникли сюда, сорвав печати!

– Но… но… там не…

– Но там не было печатей! – подтвердил дрожащий голос, идущий непонятно откуда. Монтальбано огляделся по сторонам, но никого не увидел.

– Кто это сказал?

– Я.

И из-за стопки рам выглянула голова синьора Каллары.

– Комиссар, поверьте, не было там печатей! – повторил он.

Тут-то Монтальбано и вспомнил, что, погнавшись за Адрианой, не успел вернуть печати на место.

– Небось мальчишки сорвали, – сказал он.

Мощная лампа в гостиной еще сильнее грела и без того жаркий воздух. Даже говорить было трудно – в горле тут же начинало першить.

– Пойдемте-ка отсюда, – сказал комиссар.

Поднявшись на верхний этаж, все выпили по большому стакану воды и уселись в гостиной с распахнутой дверью на террасу.

– Меня чуть кондрашка с перепугу не хватил, – сказал человек, которого Монтальбано принял за фотографа.

– Да и меня тоже, – подхватил Каллара. – Каждый раз, как сюда приезжаю, мне аж дурно становится.

– Я инженер Паладино, – представился мужчина с фотоаппаратом.

– А что вы здесь делаете?

Слово взял синьор Каллара:

– Комиссар, поскольку сроки подачи документов на строительную амнистию скоро истекают, а мне как раз сегодня пришли по почте бумаги от синьоры Гудрун, я и попросил инженера Паладино начать подготовку всего, что нужно…

– …а в первую очередь, – перебил Паладино, – нужно произвести фотосъемку самовольной постройки. Сделать снимки, которые будут приложены к чертежам.

– Вы уже закончили?

– Еще в гостиной три-четыре кадра осталось.

– Пойдемте.

Монтальбано вышел вместе с ними, проводил их до окна, но внутрь не полез. Вместо этого принялся собирать ленты и бумажки с печатями, забившиеся под дощатые мостки, и складывать в сторону.

– Жду вас наверху!

Он присел на парапет террасы, куда некоторое время назад уже упала тень, выкурил две сигареты.

Затем появился Каллара.

– Закончили.

– А где Паладино?

– Понес аппаратуру в машину. Сейчас придет попрощаться.

– Если вам понадобится еще сюда приехать, предупредите заранее.

– Спасибо. Кстати, комиссар, хотел вас спросить.

– Спрашивайте.

– А когда эти печати снимут?

– Торопитесь?

– Ну вообще-то тороплюсь. Хочу сразу обговорить со Спиталери сроки земляных работ и расконсервации. А то если вовремя не подсуечусь, при его-то загруженности…

– Не сможет Спиталери – найдете другого.

Вернулся Паладино.

– Все, можно ехать.

– Не можем мы искать другого, – вздохнул Каллара.

– Как это не можете?

– Есть письменное соглашение, про которое я раньше не знал, а увидел его только сегодня утром, в документах, что пришли из Германии.

– Что-то я не понял.

– Это контрактное обязательство, – пояснил Паладино. – Каллара мне его показывал.

– И в чем оно состоит?

Теперь ответил Каллара:

– Там прописано, что синьор Анджело Спечале официально обязуется сразу же по утверждении запроса на строительную амнистию поручить работы по снятию грунта, а также расконсервации внешних и внутренних стен нижнего этажа фирме подрядчика Спиталери. А если Спиталери на тот момент окажется занят другими заказами, он обязуется не обращаться в другие фирмы, а ждать, пока тот освободится.

– Частное соглашение, – хмыкнул Монтальбано.

– Да, но составлено по всем правилам, за подписью обоих. Так что, если им пренебречь, да еще с таким человеком, как Спиталери, вы сами представляете, какой из этого выйдет геморрой, – сказал Паладино.

– Простите, инженер, а вы с таким раньше сталкивались?

– Вообще-то нет. Впервые вижу, чтобы договор заключали настолько заранее. Как-то даже в голове не укладывается. Вот хоть тресни, не понимаю – на кой человеку вроде Спиталери такая грошовая работенка?

– Наверняка это была инициатива Спечале, – предположил Каллара. – Он знал, что на Спиталери можно положиться. Спечале мог бы даже не приезжать к началу работ, а остаться дома.

– Дату не помните?

– Помню. Двадцать седьмое октября девяносто девятого. За день до того, как Анджело Спечале уехал обратно в Германию.

– Синьор Каллара, я постараюсь, чтобы печати сняли как можно скорее.

Пока же он вернул их на место. Потом сел в машину и поехал, но через несколько метров затормозил.

В доме Адрианы были открыты дверь и два окна. А вдруг она решила уединиться в старом доме, прийти в себя после гнетущей обстановки похорон?

Решительность в нем боролась с робостью. Зайти к ней или ехать дальше?

Наконец он увидел, как пожилая женщина, явно прислуга, закрыла одно за другим оба окна. Подождал еще немного. Женщина вышла из дома, заперла входную дверь на ключ.

Монтальбано включил зажигание и отправился в отделение, отчасти разочарованный, а отчасти довольный.

17

– Ходил сегодня утром на похороны, – сказал Фацио.

– Много было народу?

– Э-э, дорогой комиссар, прорва, и, как всегда, эмоции зашкаливают. Одни дамы рыдают, другие в обмороке, бывшие одноклассницы с белыми цветами, в общем, обычный балаган – вплоть до того, что, когда гроб вынесли из церкви, все захлопали в ладоши. Вы мне можете объяснить, зачем у нас хлопают мертвецам?

– Видимо, хвалят их за то, что умерли.

– Шутите, комиссар?

– Вовсе нет. Когда люди хлопают в ладоши? Когда им что-то нравится. Если так рассудить, то аплодисменты означают: как же я рад, что наконец ты от меня отвязался. Кто был из родни?

– Отец. Его под руки вели мужчина и женщина – судя по всему, родственники. Синьорины Адрианы не было: наверное, осталась дома с матерью.

– Сейчас я скажу одну вещь, которая тебе не понравится. – И рассказал про встречу с Лоцупоне.

Конец рассказа, похоже, ни капельки Фацио не удивил.

– Молчишь?

– А что тут скажешь, комиссар? Чего-то такого я и ждал. Не мытьем, так катаньем Спиталери будет успешно выкручиваться ныне и присно и во веки веков.

– Аминь. Кстати, о Спиталери: будь другом, позвони ему, а то никакого желания нет с ним разговаривать.

– Что у него спросить?

– В тот раз, когда он улетел в Бангкок двенадцатого октября, не помнит ли, в какой день он вернулся.

– Пойду позвоню.

Фацио вернулся минут через десять.

– Я звонил ему на мобильный, но он выключен. Позвонил в офис, но его там не было. Зато секретарша посмотрела в старом ежедневнике и сказала, что Спиталери совершенно точно вернулся двадцать шестого после обеда. Говорит, она этот день отлично запомнила.

– Сказала почему?

– Дорогой мой комиссар, эта балаболка как заведется, так и будет трещать весь день напролет, если ее не заткнуть. Сказала, что двадцать шестого у нее день рождения, и она думала, что Спиталери забыл, а он, наоборот, привез ей не только орхидею, которые «Тайские авиалинии» дарят всем пассажирам, но еще и коробку конфет. Вот и все. А почему вы спросили?

– Да вот съездил я нынче в Пиццо окунуться. И когда уже выходил из дома… – И рассказал ему все от начала до конца.

– Получается, – подвел он итог, – что буквально на следующий день – узнав, видимо, что Спечале возвращается в Германию, – он составил это частное соглашение.

– Не вижу тут ничего странного, – пожал плечами Фацио. – Совершенно очевидно, что инициатором соглашения выступил Спечале, как и сказал Каллара. Все-таки Спиталери внушал ему доверие.

Но Монтальбано этот довод не убедил.

– Все равно что-то здесь не сходится.

Зазвонил телефон. Это был перепуганный Катарелла:

– Матерь Божья, Матерь Божья!

– Что случилось, Катаре?

– Ох, Матерь Божья! Там синьор начальник на проводе!

– Ну и что?

– Он как есть рехнулся, синьор комиссар! Со всем уважением, как есть бешеная собака!

– Соедини и пойди хлебни коньячку, чтоб отпустило.

Включил громкую связь и махнул Фацио – пусть тоже послушает.

– Добрый день, синьор начальник управления!

– Ни хрена не добрый!

На памяти Монтальбано Бонетти-Альдериги еще ни разу не позволял себе выражаться. Видать, дело и впрямь серьезное.

– Синьор начальник, не понимаю, почему…

– Опросный лист!

У Монтальбано отлегло от сердца. И это все? Он слегка усмехнулся:

– Но, синьор начальник, вопрос с запрошенным вами опросным листом – уже не вопрос.

Как же здорово порой следовать урокам великого маэстро Катареллы!

– Что вы говорите?

– Я уже распорядился, чтобы вам его переслали.

– Конечно распорядились! Еще как распорядились!

Какого ж он тогда компостирует ему мозги? Чего кишки мотает? Вслух он сформулировал эти вопросы так:

– А в чем тогда проблема?

– Монтальбано, вы что, белены объелись? Вы мне нарочно на нервы действуете?

Вот это слово «объелись» комиссара внезапно рассердило, так что от поддакивания он перешел к контратаке:

– Да что вы несете? Не заговаривайтесь!

Недюжинным усилием начальник управления попытался взять себя в руки:

– Послушайте, Монтальбано. Я с вами по-хорошему, но если вы вздумали надо мной изгаляться, так учтите…

Еще и «по-хорошему»! Хочет, чтобы у Монтальбано глаза на лоб повылазили?

– Хватит грозиться, лучше скажите, что я такого сделал.

– Что сделали? Вы мне прислали опросный лист за прошлый год, вот что! Вы поняли? За прошлый год!

– Ну ты смотри, как время-то летит!

Начальник тем временем так разошелся, что даже его не услышал.

– Даю вам два часа, Монтальбано. Найдете новый опросный лист, ответите на все вопросы и вышлете его факсом не позднее чем через два часа. Два часа! Вы поняли? – И бросил трубку.

Монтальбано с безнадежностью оглядел море бумаг, которое опять предстояло ворошить.

– Фацио, будь другом.

– Слушаю, комиссар.

– Пристрели меня.

На все про все ушло три часа: два на то, чтобы найти опросный лист, и еще час на заполнение. В какой-то момент они обратили внимание, что документ в точности повторяет прошлогодний – те же вопросы в том же самом порядке, только дата на бланке другая. Оба промолчали: сил уже не было, чтобы высказать, что они думают о бюрократии.

– Катарелла!

– Тут я!

– Немедленно отправь этот факс и скажи «синьору начальнику», пускай засунет его сам знает куда.

Катарелла сбледнул с лица.

– Синьор комиссар, я не осмелюсь.

– Это приказ, Катаре!

– Ну хорошо, синьор комиссар, раз вы говорите, что это приказ…

Он безропотно развернулся и двинулся прочь. А ведь с него станется!

– Нет, просто отправь факс и ничего не говори!

Да сколько же тонн пыли в этих офисных бумажках! В Маринелле комиссар полчаса откисал под душем, провонявшая по́том одежда отправилась в стирку.

В одних трусах он направился к холодильнику, чтобы выяснить, что приготовила Аделина, и тут зазвонил телефон.

Это была Адриана. Ни «здрасте», ни «как дела» – сразу с места в карьер.

– Я не смогу к тебе сегодня приехать. У подруги-медсестры не получилось освободиться. Она только завтра утром приедет. Но ты ведь утром работаешь, так?

– Да.

– Хочу с тобой увидеться.

Молчать, Монтальбано, молчать. Прикуси язык, Сальво, чтобы не слетело с него так и вертящееся «я тоже». От этих слов, сказанных тихо, почти шепотом, его бросило в пот.

– Прямо очень хочу с тобой увидеться.

Пот начал испаряться с кожи, превращаясь в легчайшее марево, поскольку, несмотря на девять вечера, жара стояла такая, что недолго и удар получить.

– Знаешь что? – спросила Адриана, меняя тон.

– Что?

– Помнишь, сегодня после обеда дядя с тетей должны были уехать обратно в Милан?

– Да.

В чем, в чем, а в болтливости его не упрекнешь.

– Ну так вот, от нас они выехали. Но когда приехали в аэропорт, оказалось, что их рейс вместе с кучей других отменили из-за внезапной забастовки.

– И что ж они сделали?

– Поехали поездом, бедолаги. Представь, как они намаются в такую жару. Расскажи, что ты делал.

– Кто, я? – опешил Монтальбано. Резкая смена темы застала его врасплох.

– Не желает ли комиссар Монтальбано Сальво сообщить, чем он был занят в тот самый момент, когда ему позвонила студентка Морреале Адриана?

– Шел к холодильнику взять себе чего-нибудь поесть.

– А где ты ешь? На кухне, по-холостяцки?

– Нет, на кухне мне не нравится.

– А где нравится?

– На веранде.

– У тебя и веранда есть? Боже, какая прелесть! Сделай милость, накрой стол на двоих.

– Зачем?

– Хочу составить тебе компанию.

– Ты же сказала, что не можешь!

– Мысленно, дурачок. Хочу, чтобы ты взял кусок из моей тарелки, а я возьму из твоей.

У Монтальбано слегка закружилась голова.

– Хо… хорошо.

– Пока. Спокойной ночи. Завтра позвоню. Люблю тебя.

– Я т…

– Что ты сказал?

– Я т-тебя! Это я одной настырной мухе, так и норовит на нос сесть. Я т-тебя!

Еле отбился.

– Ах да, я тут что подумала. Может, вызовешь меня завтра утром в отделение и устроишь допрос с пристрастием наедине, как мечтал Томмазео? – И бросила трубку, хохоча.

Какой там холодильник! Какая еда! Первым делом надо разбежаться и прыгнуть в море и плавать долго-долго, пока не прояснится в голове, пока не остынет кровь, которая близка сейчас к точке кипения. В такое-то пекло Адриана решила поддать еще жару!

И как раз тогда, когда он плыл в ночной темноте, что-то начало грызть его изнутри. Хорошо знакомое ощущение. Он лег на спину, открыл глаза и смотрел на звезды. Чувство было такое, будто какой-то буравчик с огромным трудом вгрызается в мозг. С классическим подвизгиванием на каждом обороте: цвир… цвир… цвир…

Раздражает ужасно, но в целом ничего необычного, за долгие годы Монтальбано к нему даже привык – это означало всего-навсего, что сегодня он услышал что-то очень важное, что может стать ключом к разгадке, но сразу не обратил на это внимания.

Но когда он это услышал? И кто это сказал?

Цвир… цвир… цвир…

Эта неотвязная мысль начинала уже действовать на нервы.

Он поплыл к берегу медленными размашистыми гребками.

Вошел в дом и понял, что аппетит совершенно пропал. Тогда он достал непочатую бутылку виски, стакан и пачку сигарет и прямо как был, мокрый и в мокрых плавках, уселся на веранде. Ломал голову и так и эдак, но ничего в нее так и не пришло. Через час он сдался. Глухо. Раньше, подумал он, стоило хоть чуть-чуть сосредоточиться, как в памяти тут же всплывало то, что его зацепило. «Раньше – это когда?» – спросил он себя. «Когда ты был помоложе, Монтальбано», – пришел резонный ответ.

Он решил все-таки чего-нибудь поесть. Вспомнил, что Адриана просила поставить прибор и для нее. Хотел было так и сделать, но сразу передумал, слишком нелепо.

Накрыл на одного, пошел на кухню, продолжая думать об Адриане, положил руку на дверцу холодильника, и тут его тряхнуло.

Да что ж такое? Наверное, холодильник барахлит. Пользоваться таким опасно, придется покупать новый.

Но почему тогда его рука по-прежнему на ручке холодильника, а тока он больше не чувствует?

А может быть, это не электричество? Может, это сработало что-то внутри? Короткое замыкание в мозгах?

Тряхнуло его, когда он думал об Адриане! Значит, это она сказала что-то важное!

Комиссар снова вернулся на веранду. Аппетит как рукой сняло.

И тут вдруг слова Адрианы прозвучали в его голове. Он вскочил, схватил сигареты, спустился на пляж и принялся расхаживать вдоль моря.

Через три часа пачка закончилась, а ноги ныли от долгой ходьбы. Монтальбано вернулся в дом, взглянул на часы. Три утра. Он умылся, побрился, тщательно оделся, выпил убойную дозу кофе. Без пятнадцати четыре вышел из дома, сел в машину и уехал.

В этот час доберется еще по холодку. И привычным ходом, безо всяких гонок в стиле Галло.

Его вела надежда. Такая зыбкая, такая воздушная, что могла бы полностью испариться от одного-единственного «да» или «нет». Если точнее, его вела безумная фантазия.

Когда Монтальбано добрался до Пунта-Раизи, было почти восемь. Нормальный водитель за это время обернулся бы туда и назад.

Зато дорога была спокойная, жара не донимала, с другими автомобилистами толкаться не пришлось.

Припарковался, вышел. Дышалось тут лучше, чем в Вигате.

Первым делом он направился в бар: двойной ристретто, пожалуйста.

Потом заявился в отделение полиции аэропорта:

– Я – комиссар Монтальбано. Синьор Капуано на месте?

Капуано он неизменно навещал всякий раз, как приезжал сюда встречать или провожать Ливию.

– Только что вошел. Можете зайти к нему, если хотите.

Постучал, зашел.

– Монтальбано! Даму свою встречаешь?

– Нет, приехал попросить тебя кое с чем помочь.

– Чем смогу. Слушаю.

Монтальбано рассказал.

– Какое-то время на это уйдет. Но у меня есть нужный человек. – И крикнул: – Каммарота!

Вошел мужчина лет тридцати, смуглый, как инка, в глазах искрился ум.

– Будешь в распоряжении комиссара Монтальбано, это мой друг. Можете сесть прямо здесь, за мой компьютер, все равно я сейчас иду к начальству с докладом.

В кабинете Капуано они просидели до полудня, выцедив по два кофе и по два пива на брата. Каммарота оказался мужиком дошлым и компетентным, он звонил в министерства, аэропорты, авиакомпании. В конечном счете комиссар узнал все, что хотел.

Сев в машину, он расчихался – отложенный эффект пребывания под кондиционером.

На полпути домой попалась траттория, перед которой были припаркованы три фуры – верный знак того, что кормят тут неплохо. Сделав заказ, он пошел позвонить.

– Адриана? Это Монтальбано.

– Вот здорово! Решил допросить меня с пристрастием?

– Мне надо с тобой встретиться.

– Когда?

– Сегодня вечером, в Маринелле, часов в девять. Поужинаем у меня.

– Постараюсь все уладить и выбраться. Есть новости?

Как она догадалась?

– Похоже, что да.

– Люблю тебя.

– Никому не говори, что едешь ко мне.

– Без проблем!

Сразу после этого он позвонил на работу, велел соединить с Фацио.

– Комиссар, вы где? Я вас сегодня утром искал, а то…

– Потом расскажешь. Я сейчас еду из Палермо, есть срочный разговор. Встретимся в отделении в пять. Все остальные дела отложи, ради бога.

Огромные лопасти вентилятора на потолке в траттории вращались, создавая приятную прохладу, – можно было хотя бы сидеть спокойно, не беспокоясь, что трусы и рубашка прилипнут к коже. Кормили хорошо, как и ожидалось.

Садясь в машину, Монтальбано подумал, что если на момент отъезда из дома надежда была тоньше волоска, то теперь, по возвращении, она разбухла до размеров полноценной веревки.

Для виселицы.

Зверски фальшивя, он затянул «О, Лола» из «Сельской чести».

Добравшись до Маринеллы, комиссар принял душ, переоделся и помчался в отделение. Его трясло от нетерпения, лихорадило, любая помеха бесила.

– Ой, синьор комиссар! Тут звонил…

– Начхать мне, кто звонил. Фацио ко мне, срочно.

Включил вентилятор. Фацио примчался бегом – видать, извелся уже от любопытства.

– Заходи, закрой дверь и садись.

Фацио послушно присел на краешек стула, жадно уставившись на комиссара, будто охотничий пес.

– Знаешь, что вчера в Пунта-Раизи была забастовка, из-за которой наотменяли кучу рейсов?

– Нет, не знал.

– По местным новостям передавали.

Брехня, конечно, но ему не хотелось признаваться, что он узнал это от Адрианы.

– Ну ладно, комиссар, была забастовка. Кто в наше время не бастует? А нам-то что?

– То что надо.

– Понял, комиссар. Вы решили издалека зайти, потомить меня на медленном огне.

– А сам сколько раз так делал?

– Ладно, считайте, что отыгрались, только не молчите.

– Так вот, услышал я про забастовку, но поначалу не придал этому значения. А потом мало-помалу в голове стала складываться некая версия. Я хорошенько над ней поразмыслил, и внезапно все встало на свои места. Ясно как день. Так что с утра пораньше я выехал в Пунта-Раизи. Надо было проверить, подтвердится ли эта изначальная версия.

– И подтвердилась?

– Целиком и полностью.

– И что?

– Это значит, что теперь я знаю, кто убил Рину.

– Спиталери, – очень спокойно сказал Фацио.

18

– Э, нет! – вспылил Монтальбано. – Ты не можешь так взять и похерить мне весь эффект! Не пойдет! Это я должен был назвать имя! Никакого уважения к начальству!

– Молчу как рыба, – заверил его Фацио.

Монтальбано подуспокоился, но Фацио так и не понял, всерьез он рассердился или в шутку.

– Как ты догадался?

– Комиссар, вы ездили за подтверждением в Пунта-Раизи. До тех пор, пока не доказано обратное, Пунта-Раизи – это аэропорт. А кто из подозреваемых улетел на самолете? Спиталери. Потому что Анджело Спечале вместе с Ральфом укатили поездом. Верно?

– Верно. В общем, когда я услышал про забастовку, то подумал, что мы всегда принимали алиби Спиталери за чистую монету. К тому же я знал, что коллеги из Фьякки, которые занимались пропавшей девушкой, в свое время взялись за Спиталери и тот от них отбрыкался, как раз сославшись на полет в Бангкок. Я думал, они это проверили. Поэтому мы даже не пытались установить, действительно ли он улетел в Бангкок в тот самый день.

– Но, комиссар, косвенное подтверждение есть: в этот день он во время пересадки звонил Дипаскуале и секретарше. Я совершенно уверен, что этот звонок был.

– Но кто сказал, что он звонил с пересадки? Если ты наберешь меня через код с телефона-автомата или с мобильного, как я определю, где ты находишься? Ты можешь заявить, что звонишь с вершины Амба-Арадом или с Северного полярного круга, и мне придется поверить тебе на слово.

– Тоже верно.

– Поэтому я и поехал в отделение Пунта-Раизи. Люди там хорошие, вошли в положение: проковырялись мы часа четыре, но я все выяснил. Двенадцатое октября пришлось на среду. Рейс «Тайских авиалиний» вылетает из аэропорта Фьюмичино в Риме в четырнадцать пятнадцать. Спиталери едет в Пунта-Раизи, чтобы сесть на самолет Палермо – Фьюмичино и попасть в Рим аккурат к нужному рейсу. Вместо этого в Пунта-Раизи выясняется, что по техническим причинам вылет самолета до Рима задерживается на два часа. Поэтому на самолет до Бангкока он уже не успевает. Так Спиталери застревает в Пунта-Раизи. Ему удается поменять билет, перенеся вылет на следующий день. В целом ничего страшного: есть рейс «Тайских авиалиний» в четверг в четырнадцать сорок пять. До этих пор все железобетонно.

– В каком смысле?

– В том смысле, что все мной сказанное можно подтвердить документально. Теперь переходим к предположениям. Представим, что Спиталери в Палермо делать было нечего, и он решил вернуться в Вигату. Думаю, он поехал через Трапани, а значит, по дороге должен был проезжать мимо Монтереале. Ему приходит в голову заодно посмотреть, закончили ли в Пиццо работы. Учти, что решение насчет того, чтобы отложить засыпку нижнего этажа на день, принял Дипаскуале, поэтому Спиталери ничего об этом не знал. Приезжает и не видит там никого: ни рабочих, ни Спечале с Ральфом. При этом обнаруживает, что нижний этаж еще не засыпан, туда можно войти. Тут (и это самое смелое из моих предположений) он внезапно замечает поблизости Рину. И вероятно, Спиталери осенило, что сейчас его в этом месте официально не существует.

– Как не существует?

– Сам подумай. Спиталери в это время никак не мог быть в Пиццо. Для всех он улетел в Бангкок, а до Вигаты он еще не доехал. Так что никто не знает, что он задержался. Можно ли представить более удобный случай? И тогда Спиталери звонит с мобильного в офис. Подтверждая тем самым свое алиби. Вроде бы все улажено, но тут он здорово промахнулся.

– Это как?

– Ошибкой был сам звонок. Очевидно, Спиталери до этого как минимум три месяца не летал в Бангкок, потому что с июля «Тайские авиалинии» стали летать прямыми рейсами, без пересадки.

– И что, по-вашему, случилось потом?

– Не забывай, что все это только предположения. Чувствуя свою безнаказанность, он подкатывает к Рине, а когда видит, что девушка ни в какую, выхватывает нож, который у него всегда при себе (он и Ральфу им угрожал, по словам Адрианы), и заставляет ее спуститься с ним под землю. Остальное можешь себе представить.

– Нет, – мотнул головой Фацио. – Даже представлять не хочу.

– Вот и нашлось объяснение контракту.

– Со Спечале?

– Именно. Контракту со Спечале по поводу расконсервации дома после строительной амнистии. Одно из условий у меня никак в голове не укладывалось: почему Спечале запрещено было обращаться в другие фирмы? А разгадка проста: Спиталери хотел быть стопроцентно уверен, что именно он будет раскапывать нижний этаж, тогда при случае он сможет избавиться от сундука с трупом. Эта идея приходит ему в голову за границей, так что, едва вернувшись, он первым делом мчится к Спечале в надежде, что тот еще в Вигате. Логично?

– Логично.

– И что мне теперь делать, как ты думаешь?

– Как что? Завтра утром пойдете к прокурору Томмазео, все ему расскажете и…

– …и огребу по полной.

– Почему?

– Потому что, когда речь о человеке с такой крышей, как у Спиталери, Томмазео будет осторожничать и перестраховываться. Мало того: тут же набегут адвокаты, которые живьем его съедят. Тронуть Спиталери – значит дернуть за хвост кучу шишек: мафиози, депутатов, мэров. Там вокруг него столько народу прикормлено…

– Комиссар, Томмазео, может, и теряет разум при виде женщины, но что касается честности…

– Да об Томмазео там просто ноги вытрут! Если хочешь, могу предсказать линию защиты Спиталери: «Но утром двенадцатого числа мой клиент вылетел из Пунта-Раизи не тем самолетом, где обнаружилась неисправность, а предыдущим». – «Но в списках пассажиров предыдущего рейса Спиталери не значится!» – «Зато значится Росси!» – «А кто этот Росси?» – «Пассажир, который передумал лететь, благодаря чему Спиталери получил возможность вылететь заранее и успеть на рейс до Бангкока».

– Можно я сыграю Томмазео? – перебил Фацио.

– Конечно.

– А как вы объясните звонок с несуществующей пересадки? – спросил и торжествующе посмотрел на комиссара.

Тот рассмеялся:

– А знаешь, что тебе ответит адвокат? Вот что: «Да мой клиент звонил из Рима! В тот день рейс „Тайских авиалиний“ вылетел не в четырнадцать пятнадцать, а в восемнадцать тридцать!»

– Он правда вылетел в это время? – уточнил Фацио.

– Правда. Только Спиталери об этой задержке не знал. Он-то думал, что самолет уже на пути в Бангкок.

Фацио принял задумчивый вид.

– Ну коли дело так…

– Вот видишь! Здесь мы рискуем повторно наступить на те же грабли, что и с рабочим-арабом.

– И что ж нам тогда делать?

– Надо во что бы то ни стало выбить признание.

– Легко сказать!

– Мало того, даже при наличии признания не факт, что нам удастся посадить Спиталери. Скажет, что признание вынужденное, выбито силой, дано под пыткой. Признание – это необходимый минимум для передачи дела в суд.

– Да, но как его получить?

– Некоторые наметки у меня есть.

– Серьезно?!

– Да. Но не хочу говорить о них здесь. Можешь сегодня подъехать ко мне в Маринеллу к половине одиннадцатого?

В Маринеллу комиссар приехал в восемь. Первым делом вышел на веранду.

Ни ветерка, неподвижный воздух лежал на земле тяжелым одеялом. Раскалившийся за день песок только начал отдавать тепло, отчего стало ощутимо жарче и влажнее. Море как вымерло, белые барашки прибоя казались пеной у губ.

Взволнованный предстоящим приходом Адрианы и необходимостью задать ей ряд вопросов, Монтальбано обливался по́том, как в сауне.

Он разделся и в одних трусах пошел к холодильнику.

Открыл и остолбенел. Потом вспомнил, что не заглядывал внутрь с тех самых пор, как Аделина сказала, что приготовит еды на два дня.

Как будто кусок рынка Вуччирия перенесли в холодильник! Он тщательно обнюхал все тарелки – все было еще свежим.

Накрыл на веранде. Выставил оливки, обычные и вяленые, сельдерей, головку качокавалло и еще шесть блюд: одно с анчоусами, одно с мелкими кальмарчиками, одно с осьминожками, одно с каракатицами, одно с тунцом и одно с морскими улитками. Каждое шло со своей заправкой. И что-то еще осталось в холодильнике.

После чего принял душ, переоделся и решил позвонить Ливии: ему позарез было нужно услышать ее голос. Может, чтобы набраться мужества перед встречей с Адрианой? Ответил все тот же женский голос, сообщив, что вызываемый абонент недоступен.

Недоступен! Какого хрена это вообще значит?

Почему Ливия избегает его как раз тогда, когда больше всего ему нужна? Неужели до нее не дошли его молчаливые сигналы SOS? Возможно, синьорина очень уж увлеклась разными забавами, или, вернее сказать, утехами, на которые не поскупился кузен Массимильяно? И пока он чем дальше, тем больше вскипал от ярости, сам не зная, муки ревности тому причиной или уязвленная гордость, в дверь позвонили. Он не сдвинулся с места. Второй звонок, подольше.

Лишь тогда наконец Монтальбано, весь в поту, поплелся открывать, чувствуя себя чем-то средним между приговоренным к смерти, влекомым на электрический стул, и пятнадцатилетним подростком на первом в жизни свидании.

Адриана, в джинсах и блузке, легонько чмокнула его в губы с такой непринужденностью, будто они сто лет знакомы, и проскользнула мимо него в дом.

Как получается, что в такую жару эта девушка неизменно благоухает свежестью?

– Это было нелегко, но я все-таки пришла! Знаешь, я слегка взбудоражена. Показывай!

– Что?

– Свой дом.

Она тщательно обошла весь дом, комнату за комнатой, как будто собиралась его снять.

– С какой стороны ты спишь? – спросила она, когда они подошли к кровати.

– С той. А что?

– Ничего. Просто спросила. Как зовут твою девушку?

– Ливия.

– Откуда она?

– Из Генуи.

– Покажи фотографию.

– Чью?

– Твоей девушки, чью ж еще?

– У меня ее нет.

– Да покажи, я ее не съем.

– У меня ее правда нет.

– Как же так?

– Вот так.

– А где она сейчас?

– Недоступна, – вырвалось у него.

Адриана посмотрела на него озадаченно.

Пришлось объяснить:

– Она на яхте с друзьями.

И почему он не сказал ей правду?

– Я накрыл на веранде, пойдем, – сказал он, чтобы отвлечь ее от деликатной темы.

При виде накрытого стола Адриана опешила:

– Слушай, я, конечно, люблю поесть, но это уж слишком… Боже, как здесь красиво!

– Садись сперва ты.

Адриана уселась на скамейку, но не с краю, так что Монтальбано, чтобы сесть рядом, пришлось прижаться к ней чуть ли не вплотную.

– Мне так не нравится, – сказала Адриана.

– Что именно?

– Так сидеть.

– Верно, так слишком тесно. Если ты немного подвинешься…

– Ты не понял. Мне не нравится, что так я тебя не вижу.

Монтальбано сходил за стулом и поставил его напротив.

Сидеть на расстоянии от Адрианы ему было спокойнее.

Да что ж такое, уже почти ночь на дворе, а жарит по-прежнему.

– Налей мне вина.

Это было белое вино, крепкое и ледяное. Пилось оно просто восхитительно. В холодильнике стояло еще две бутылки.

– Прежде чем я начну, мне непременно надо выяснить одну вещь, – сказал Монтальбано.

– У меня нет парня. И в данный момент я ни с кем не встречаюсь.

Комиссар смутился:

– Я не к тому… я не имел в виду… Вы со Спиталери лично знакомы?

– С застройщиком? С тем, что спас Рину от Ральфа? Нет, не знакомы.

– А как так вышло? Вы же с сестрой жили буквально в нескольких метрах от его стройки.

– В общем-то, да. Но, понимаешь, я в то время больше жила с дядей и тетей в Монтелузе, чем с родителями в Пиццо. Поэтому мы так ни разу и не пересеклись.

– Уверена?

– Да.

– А потом? Когда искали Рину?

– Дядя с тетей почти сразу увезли меня назад в Монтелузу. Родители с головой ушли в поиски – не спали, не ели. Дядя с тетей решили выдернуть меня из этой гнетущей атмосферы.

– А в последнее время?

– Вряд ли. На похороны я не пошла, от интервью телевидению отказалась; только в одной газете написали, что у Рины была сестра, но без уточнения, что мы близнецы.

– Может, начнем есть?

– Конечно. А почему ты спросил про Спиталери?

– Потом скажу.

– Ты говорил, есть какие-то новости.

– Об этом тоже потом.

Ели они молча, то и дело переглядываясь, и вдруг Монтальбано почувствовал, как ему в колено ткнулась коленка Адрианы. Он чуть развел ноги, и ножка девушки тут же проскользнула между них. Второй ногой она захватила в плен его ногу, крепко стиснув.

Каким-то чудом комиссар не поперхнулся вином. Но почувствовал, что краснеет, и тут же сам на себя рассердился.

Потом Адриана указала на морских улиток:

– Как их едят?

– Подцепляют и вытаскивают двузубой вилочкой, я ее положил тебе с другими приборами.

Адриана попробовала, но у нее ничего не вышло.

– Давай лучше ты.

Она открыла рот, и Монтальбано положил туда извлеченную из раковины улитку.

– Вкусно. Еще.

Каждый раз, когда она приоткрывала ротик в ожидании улитки, Монтальбано был близок к инфаркту.

Бутылка вина опустела в мгновение ока.

– Пойду принесу вторую.

– Нет, – сказала Адриана, крепче стискивая плененную ногу. Но, видимо, заметила замешательство и смятение Монтальбано, потому что тут же его отпустила. – Ладно, иди.

Вернувшись с открытой бутылкой, комиссар сел не на стул, а на скамейку рядом с Адрианой.

Они закончили есть, и Монтальбано убрал со стола, оставив только бутылку и бокалы.

Когда он снова присел, Адриана обвила его руку своей и опустила голову ему на плечо.

– Почему ты все время убегаешь?

Пришло время для серьезного разговора? Может быть, так и лучше: поговорить наконец начистоту.

– Адриана, честное слово, мне совершенно не хочется никуда убегать. Редко бывает, чтобы кто-то мне нравился так сильно, как ты. Но ты понимаешь, что у нас тридцать три года разницы?

– Я же не замуж за тебя собираюсь.

– Согласен, но все равно. Я уже, считай, старая развалина, и, думаю, не годится… Тебе бы кого-нибудь более подходящего по возрасту…

– Более подходящий по возрасту – это какой? Двадцать пять лет? Тридцать? А ты их видел? Слышал их разговоры? Знаешь, как они себя ведут? Да они понятия не имеют, что такое женщина!

– Понимаешь, я для тебя – мимолетное увлечение, но ты для меня, боюсь, станешь чем-то намного бо́льшим. В моем возрасте…

– Хватит этих разговоров про возраст! И не думай, что мне просто захотелось тебя, как мороженое. Кстати, а есть у тебя?

– Мороженое? Есть.

Он вытащил брикет из морозилки, но оно было твердое – не разрезать. Принес на веранду.

– Сливочное с шоколадом. Будешь? – спросил Монтальбано, садясь на прежнее место. И она опять обвила его руку своей и положила голову на плечо.

За какие-то пять минут мороженое оттаяло до нужной кондиции. Адриана съела его молча, не меняя положения. И, убирая стоявшее перед ней пустое блюдечко, Монтальбано увидел, что она плачет. Сердце у него сжалось. Он попытался приподнять ее голову, заглянуть в лицо, но она уперлась.

– И еще одно тебе надо уяснить, Адриана. Что я уже много лет в отношениях с женщиной, которую люблю. И что я всегда, как мог, старался хранить верность Ливии, которая…

– …недоступна, – сказала Адриана, подняв голову и глядя ему прямо в глаза.

Должно быть, что-то подобное случалось в битвах стародавних времен с осаждаемыми замками. Они стойко держались, сносили голод и жажду, поливали кипящим маслом всех, кто лез на стены, и казались совершенно неприступными. А потом один-единственный меткий выстрел из катапульты – и всё: железные ворота вдруг рушатся, и осаждающие врываются внутрь, не встречая более сопротивления.

«Недоступна». Адриана подобрала верное слово. Что услышала она в его голосе, когда он это слово произнес? Гнев? Ревность? Слабость? Одиночество?

Монтальбано обнял ее и поцеловал. Ее губы пахли сливками и шоколадом.

Он будто тонул в этой августовской жаре.

Потом Адриана сказала:

– Пойдем в дом.

Они встали, не разжимая объятий, и тут кто-то позвонил в дверь.

– Кто это может быть? – спросила Адриана.

– Это… это Фацио. Совсем забыл. Я просил его прийти.

Не говоря ни слова, Адриана ушла и закрылась в ванной.

Едва выйдя на веранду и увидев два бокала и два блюдца из-под мороженого, Фацио тут же спросил:

– У тебя тут кто-то еще?

– Да, Адриана.

– А. Уже уходит?

– Нет.

– А.

– Вино будешь?

– Нет, спасибо.

– А мороженое?

– Нет, спасибо.

Присутствие девушки явно его раздражало.

19

Они сидели на веранде уже почти час.

Но сгустившаяся ночь не принесла с собой и намека на прохладу. Наоборот, было чувство, что жара лютует все сильнее, будто не долька луны висела в небе, а солнце в зените.

Монтальбано наконец умолк и взглянул на Фацио.

– Что скажешь?

– Вы хотите вызвать Спиталери в отделение, устроить ему допрос-марафон на сутки без перерыва и, когда он наконец дойдет до ручки, подсунуть ему внезапно синьорину Адриану, которую он раньше не видел. Все так?

– Более-менее.

– И вы считаете, что, увидев сестру-близняшку убитой им девушки, этот тип тут же расколется и во всем признается?

– По крайней мере, надеюсь.

Фацио скривился.

– Не одобряешь?

– Комиссар, это же преступник. У него шкура пуленепробиваемая. Как только вы его вызовете в участок, он тут же насторожится и будет начеку, потому что знает, что от вас можно ждать чего угодно. Возможно, при появлении синьорины его и впрямь кондрашка хватит, да только виду он, конечно, не подаст.

– То есть ты считаешь, что внезапная встреча не поможет?

– Да нет, может, и поможет, но только устроить ее надо не в отделении.

Молчавшая до сих пор Адриана его поддержала:

– Я согласна с Фацио. Место не годится.

– А какое, по-твоему, подойдет?

– Позавчера до меня вдруг дошло, что после строительной амнистии этот дом купят другие люди и будут там жить. И мне это показалось неправильным. Что в той гостиной, где зарезали Рину, кто-то еще будет петь, шутить…

Она тихо всхлипнула. Монтальбано машинально накрыл ее руку своей. Фацио это заметил, но не выказал ни малейшего удивления.

Адриана овладела собой.

– И я решила поговорить с папой.

– Что ты хочешь сделать?

– Хочу предложить ему продать наш дом в Пиццо и купить этот. Тогда на нижнем этаже никто не поселится, он будет вечно пустовать в память о моей сестре.

– К чему ты клонишь?

– Ты только что рассказывал про эксклюзивный контракт, по которому расконсервацией дома должен заниматься Спиталери. Замечательно! Тогда завтра утром я поеду в агентство и скажу этому синьору, как там его…

– Каллара.

– Скажу Калларе, что мы хотим выкупить дом, не дожидаясь результатов амнистии. Оформление документов на амнистию и все сопутствующие расходы мы берем на себя. Объясню ему наши мотивы, дам понять, что мы можем хорошо заплатить. В общем, уверена, я его уломаю. Попрошу дать мне ключи от жилой части и посоветовать кого-нибудь, кто приведет в порядок нижний этаж. Тут Калларе поневоле придется назвать имя Спиталери. Возьму его номер телефона и…

– Погоди. А если Каллара захочет съездить вместе с тобой?

– Не захочет, если я не скажу, когда именно туда поеду. Не может же он два дня находиться при мне неотлучно. К тому же мне на руку, пожалуй, играет тот факт, что наш дом стоит по соседству.

– И что потом?

– Потом я позвоню Спиталери и попрошу приехать в Пиццо. Если удастся устроить так, что мы встретимся внизу, в гостиной, где убили Рину, и именно там он увидит меня впервые…

– Но тебе нельзя оставаться там с ним одной!

– Я буду не одна, ты можешь спрятаться за теми рамами…

– Откуда она знает про рамы в гостиной? – тут же спросил Фацио, который, как хорошая ищейка, делал стойку даже на дружеской территории.

– Я рассказывал, – отрезал Монтальбано.

Повисло молчание.

– Если принять все меры предосторожности, – сказал через какое-то время комиссар, – пожалуй, это осуществимо…

– Комиссар, можно я скажу честно?

– Конечно.

– При всем уважении к синьорине, эта идея мне не нравится.

– Почему? – спросила Адриана.

– Это очень опасно, синьорина. Спиталери всегда носит при себе нож, и это человек, способный на все.

– Но если Сальво тоже там будет, мне кажется…

Фацио проглотил и этого «Сальво» не моргнув глазом.

– Все равно мне это не нравится. Нехорошо, если мы подвергнем вас опасности.

Еще полчаса они спорили. В конце концов последнее слово осталось за Монтальбано.

– Сделаем, как сказала Адриана. Для подстраховки поблизости будешь ты, Фацио, и еще кто-нибудь из наших.

– Как скажете, – вздохнул Фацио, сдаваясь.

Он встал, попрощался с Адрианой и направился к двери. Комиссар пошел его проводить.

В дверях Фацио посмотрел ему в глаза.

– Комиссар, прежде чем окончательно согласиться, подумайте хорошенько.

– Садись, – сказала Адриана, когда он вернулся.

– Что-то я устал, – произнес Монтальбано.

Ситуация изменилась, и девушка это поняла.

Монтальбано провел бессонную ночь в одинокой постели. Ворочаясь на мокрых от пота простынях, он ощущал себя то последней сволочью, то подвижником вроде святого Луиджи Гонзаго или святого Альфонсо де Лигуори – в общем, кого-то из этих.

Первый звонок от Адрианы раздался на следующий день в пять вечера и застал его в отделении.

– Каллара отдал мне ключи. Ему не терпится поскорее продать дом. Похоже, жадюга еще тот: когда услышал, что мы берем на себя расходы по амнистии, кланялся мне чуть не до земли.

– Он говорил тебе про Спиталери?

– Даже показал мне контракт, подписанный Спечале. И дал мне номер его мобильного.

– Ты ему звонила?

– Да. Поговорила с ним напрямую. Договорились встретиться на месте завтра в семь вечера. Как мы поступим?

– Встретимся там же часов в пять и не торопясь все организуем.

Второй звонок раздался в Маринелле в десять вечера.

– Сейчас приехала медсестра. Останется у нас на ночь. Можно я к тебе приеду?

И как это понимать? Адриана хочет провести ночь с ним в Маринелле?

Она что, смеется? Второй раз роль святого Антония, искушаемого демонами, он просто не потянет.

– Видишь ли, Адриана, я…

– Я вся на нервах, и мне нужно, чтобы кто-то был рядом.

– Я тебя прекрасно понимаю, я тоже нервничаю.

– Я только поплаваю в море при луне. Пожалуйста.

– Может, ляжешь лучше спать? Завтра будет тяжелый день.

Смешок на том конце провода.

– Не бойся, я привезу купальник.

– Ну ладно.

Что заставило его согласиться? Усталость? Жара, от которой сила воли вконец испарилась? Или просто-напросто ему тоже нестерпимо хотелось ее увидеть?

Девчушка плавала, как дельфин. Монтальбано испытывал неизведанное прежде удовольствие, с волнением ощущая, как движется рядом это юное тело, легко повторяя его движения, будто они сто лет уже плавают вместе.

Вдобавок она оказалась неутомима и, похоже, могла бы доплыть хоть до Мальты. В какой-то момент Монтальбано выдохся и лег на спину отдыхать. Она вернулась и покачивалась на волнах рядом с ним, близко-близко.

– Где ты так научилась плавать?

– В детстве я ходила на тренировки. Когда приезжаю сюда летом, целыми днями не вылезаю из моря. А в Палермо хожу в бассейн дважды в неделю.

– Много занимаешься спортом?

– Хожу на фитнес. И еще умею стрелять.

– Серьезно?

– Да, у меня был… ну, почти что жених, настоящий маньяк. Водил меня на стрельбы.

Едва ощутимый укол. Не ревности, а зависти к незнакомому парню, бывшему «почти что жениху», который без каких-либо проблем пользовал ее в нужном возрасте.

– Возвращаемся? – спросила Адриана.

Возвращались они неспешно. Оба тянули время, не желая прерывать эту волшебную близость тел, невидимых в темноте, но тем острее ощущавших присутствие друг друга по звуку дыхания или случайному прикосновению.

И вдруг в двух-трех метрах от берега, где вода была уже по пояс, Адриана, которая шла, держа Монтальбано за руку, споткнулась о железную канистру, брошенную в море каким-то сукиным сыном, и полетела вперед. Монтальбано инстинктивно крепче схватил ее за руку, но не удержал равновесия и тоже упал прямо на нее.

Они вынырнули, сплетясь телами, как борцы, и задыхаясь, будто пробыли под водой бог знает сколько. Адриана опять поскользнулась, и оба ушли под воду, не разжимая объятий. Снова встали, обнявшись еще крепче, и тут их окончательно унесло в иное, сладостное море.

Когда, очень нескоро, Адриана наконец ушла, для Монтальбано настала очередная поганая ночь – он ворочался и маялся, крутился и вертелся, метался в лихорадке. Жара была, что и говорить. Чувство вины, несомненно. Вместе с толикой стыда. Плюс малая доля отвращения к себе. И червячок угрызений совести.

Но главным образом – глубокая печаль, в которую поверг его подло закравшийся в душу вопрос: «А будь тебе не пятьдесят пять лет, сумел бы ты сказать нет?» Не Адриане, а самому себе. И ответ получался однозначный: «Да, сумел бы. В конце концов, такое уже бывало». – «Почему же сейчас ты пошел на поводу у той части себя, которую до сих пор умел держать в узде?» – «Потому что я уже не тот, что раньше. И сам это знаю». – «Так, значит, это предчувствие близящейся старости сделало тебя уязвимым перед молодостью, перед красотой Адрианы?» И снова горьким ответом было: «Да».

– Синьор комиссар, что стряслося?

– А что?

– На вас лица нет! Вы не заболели?

– Не спалось, Катаре. Позови-ка Фацио.

Фацио тоже не мог похвастать свежим видом.

– Комиссар, я сегодня всю ночь заснуть не мог. Вы уверены в том, что мы делаем?

– Ни в чем я не уверен. Но других вариантов нет.

Фацио развел руками.

– Поставь прямо сейчас кого-нибудь на пост у дома. Не хватало, чтобы на нижний этаж вдруг забрел какой-нибудь придурок и испортил нам всю игру. Отошлешь его в пять, потому что к этому времени мы уже приедем. Еще раздобудь удлинитель метров на двадцать с тремя розетками. Купи три лампы-переноски, как в автосервисе, – с проволочной сеткой поверх колбы, представляешь?

– Ага. А зачем нам все это?

– Подключим удлинитель к розетке у входа в дом и спустим на нижний этаж, как сделал Каллара, когда приходил с инженером. А в тройник воткнем три лампы-переноски, из которых две пойдут в гостиную. Хоть какой-то будет свет.

– А все эти навороты не вызовут у Спиталери подозрений?

– Если что, Адриана скажет, что ей так посоветовал Каллара. Ты куда сейчас?

– К Галлуццо.

Работать он был не в состоянии, на звонки не отвечал, не подписал ни единой бумаги. Просто сидел, чуть ли не воткнувшись лицом в вентилятор. В голове то и дело вспыхивали картины – он и Адриана прошлой ночью, – и комиссар усилием воли стирал их. Хотел сосредоточиться на том, чем может обернуться встреча со Спиталери, но тоже не получалось. Солнце, как назло, бушевало так, что и ящерица бы зажарилась. Как последние залпы фейерверка гремят мощнее и раскатистее прочих, застилают небо самыми многоцветными огнями, так и август под конец выдал самые жгучие, самые палящие деньки. Он не смог бы сказать, сколько прошло времени, когда наконец появился Фацио и сообщил, что все достал.

– Комиссар, на улице сдохнуть можно.

Они договорились, что встретятся на месте в пять.

Выходить из участка, чтобы поесть, совершенно не хотелось. Да и аппетита не было.

– Катарелла, ни с кем меня не соединяй и никого ко мне не впускай.

Как и в прошлый раз, он запер дверь, разделся, направил вентилятор на кресло, которое подтащил к столу. Уселся и довольно скоро задремал.

Проснулся он в четыре. Пошел в ванную, ополоснулся водой, по температуре напоминавшей мочу, снова оделся, вышел, сел в машину и поехал в Пиццо.

Перед домом уже стояли машины Адрианы и Фацио.

Прежде чем выйти из автомобиля, комиссар открыл бардачок, достал пистолет и сунул в задний карман брюк.

Он нашел всех в гостиной. Адриана улыбнулась и протянула ему руку, на сей раз совершенно ледяную. Приятное ощущение в такую жару.

Это перед Галлуццо она так соблюдает формальности?

– Фацио, ты все привез?

– Да, комиссар.

– Давайте подключайте свет.

Фацио и Галлуццо вышли.

Не успели они дойти до двери, как Адриана повисла у Монтальбано на шее.

– Я люблю тебя еще сильнее. – И прильнула к его губам.

Он сумел устоять и легонько ее отстранил.

– Адриана, постарайся меня понять, мне нужна ясная голова.

С разочарованным видом она вышла на террасу.

Комиссар же поспешил на кухню, где в холодильнике, к счастью, еще нашлась бутылка с холодной водой. Во избежание осложнений там он и остался.

Через какое-то время он услышал, что его зовет Галлуццо:

– Комиссар, не посмотрите?

Он вышел на террасу.

– Пойдем со мной, – сказал он Адриане.

Фацио расположил одну лампу сразу на выходе из санузла, а две другие – в гостиной. Света они давали ровно столько, чтобы не споткнуться, зато лица превращались в пугающие маски, глаза терялись, а рты приобретали вид черных провалов, по стенам плясали гигантские тени. Ни дать ни взять декорация для фильма ужасов. Внизу было душно и трудно дышать, будто на давно затонувшей подводной лодке.

– Годится, – сказал Монтальбано. – Выходим.

И едва они вышли, распорядился:

– Срочно убираем отсюда машины. Пусть останется только автомобиль синьорины. Адриана, дай ключи от твоего дома.

Взяв ключи, он передал их Фацио.

Потом достал ключи от своей машины и протянул Галлуццо:

– Отгонишь мою. Поставите их за домом синьорины так, чтобы не было видно с дороги. Потом зайдете в дом и встанете у двух разных окон так, чтобы видеть, когда подъедет Спиталери. Как только он появится, ты, Фацио, сразу звякнешь мне на мобильный, ясно? Когда Спиталери спустится, вы оба должны уже бегом прибежать сюда и встать так, чтобы ни при каких обстоятельствах он от вас не ушел. Ясно?

– Яснее некуда, – ответил Фацио.

Час они молча просидели на диване обнявшись. Не потому, что нечего было сказать, – просто чувствовали, что так будет лучше.

Потом комиссар взглянул на часы.

– Десять минут осталось. Наверное, пора спускаться.

Адриана взяла свою сумку-мешок, где лежали документы на дом, повесила через плечо.

Спустившись в гостиную, Монтальбано первым делом проверил, как он помещается за рамами. Оказалось, там тесновато: рамы стояли слишком близко к стене.

Чертыхаясь и обливаясь по́том, он наклонил их посильнее, расширив щель. Попробовал снова – уже лучше, можно беспрепятственно шевелиться.

– Меня видно? – спросил он у Адрианы.

В ответ тишина. Высунул голову и увидел, что девушка застыла посреди гостиной, раскачиваясь взад-вперед. Он тут же понял, что в последний момент нервы у нее сдали.

Монтальбано подбежал к ней, и она прильнула к нему, вся дрожа.

– Мне страшно, мне так страшно!

На ней лица не было. Монтальбано обругал себя кретином: он и не подумал, как скажется на Адриане пребывание в этом месте.

– Ладно, бросаем все, пойдем отсюда.

– Нет, – сказала она. – Погоди.

Видно было, что она изо всех сил пытается взять себя в руки.

Монтальбано сильно сомневался, что она справится.

– Адриана, учти, что…

И тут совсем близко послышался голос Спиталери:

– Синьорина Морреале, вы здесь?

Похоже, он наклонился в окно гостевого санузла. Почему же мобильный не прозвонил? Может, внизу нет приема?

Быстрым движением Адриана толкнула Монтальбано обратно за рамы.

– Я здесь, синьор Спиталери. – Голос ее прозвучал неожиданно спокойно и даже как будто весело.

Монтальбано едва успел спрятаться. Послышались шаги Спиталери, который уже входил в гостиную. И снова голос Адрианы, но резко изменившийся – серебристый голосок девочки-подростка:

– Иди сюда, Микеле.

Откуда она узнала имя Спиталери? Прочитала в документах, которые дал ей Каллара? И почему она с ним на «ты»?

А дальше тишина. Что происходит? Вдруг раздался смешок, но какой-то ломкий, будто посыпалось на пол дождем битое стекло. Это Адриана так засмеялась? А потом наконец-то голос Спиталери:

– Ты… ты же не…

– Хочешь попытаться еще раз? Попробуй, Микеле. Посмотри. Я тебе нравлюсь?

Послышался треск разрываемой ткани. Мать честная, что там творит Адриана? И тогда раздался рев Спиталери:

– Я тебя тоже убью! Шлюха! Ты потаскуха хуже, чем сестра!

Монтальбано выпрыгнул из-за рам. Адриана стояла, широко распахнув разорванную блузку, груди торчали наружу. Спиталери с ножом в руке шел прямо на нее. На негнущихся ногах, будто механическая кукла.

– Стоять! – заорал комиссар.

Но Спиталери его даже не слышал. Сделал еще шаг.

Все пошло как в замедленной съемке: Адриана запустила руку в сумку, выхватила длинное шило и замахнулась на Спиталери, Монтальбано бросился к ним, поднимая пистолет…

Спиталери оттолкнул Адриану… повернулся к нему, занес нож…

Монтальбано выстрелил.

Один только выстрел. Наповал. В сердце.

Пока Спиталери заваливался назад, падая на сундук, Монтальбано подбежал к Адриане, вынул из ее рук шило. Они посмотрели друг на друга в упор. И тогда будто земля ушла у комиссара из-под ног: он понял.

Вбежали Фацио и Галлуццо с пистолетами в руках и тут же замерли.

– Он и ее попытался… – сказал Монтальбано, пока Адриана пыталась стянуть на груди порванную блузку. – Пришлось в него выстрелить. Смотрите, у него в руке нож.

Он бросил пистолет на пол, вышел из гостиной и, едва выбравшись на улицу, помчался, будто за ним гнались. Прыгая через две ступеньки, скатился по лестнице на пляж. Быстро разделся догола, наплевав на вытаращенные глаза отдыхавшей парочки, и бросился в море.

Он плыл и плакал. От досады, от унижения, от стыда и разочарования, от уязвленной гордости. Оттого, что сразу не понял, что именно этого и добивалась Адриана – его руками расправиться с убийцей сестры.

Притворным «люблю тебя», притворной страстью, притворным испугом она шаг за шагом завела его прямиком куда хотела. Он был игрушкой в ее руках.

Все фиглярство, все понарошку. А он, ослепленный красотой, растерявшись перед льнущей к нему юностью, повелся, как щенок.

Он плыл и плакал.

1

Перевод Д. Мина.

Content

Андреа Камиллери
Жаркий август

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

1