Стивен Эриксон

Дань псам. Том 1

Steven Erikson

Toll the hounds

Copyright © Steven Erikson, 2008

© А. Андреев, М. Молчанов, П. Кодряной, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Этот роман я посвящаю памяти своего отца

Р. С. Лундина (1931–2007).

Ты навсегда в моем сердце.

От автора

Как всегда, говорю спасибо своим бета-ридерам: Боуэну, Рику, Марку и Крису. Отдельная благодарность Биллу и Хэйзел за добрые слова и поддержку в этот ставший непростым год. Также благодарю персонал кафе «Блэк Стилт» и «Пасифик Юнион» за щедро предоставленное рабочее пространство.

Дорогие Клэр и Боуэн, спасибо за все.

Действующие лица

Резчик, убийца

Скиллара, его спутница

Искарал Прыщ, Верховный жрец Тени, маг, бог бхок'аралов

Сестра Злоба, одиночница

Могора, супруга Искарала Прыща

Баратол Мехар, приезжий

Чаур, добрый малый

Маппо Коротышка, трелль

Хватка, отставной «мостожог» и совладелица «К'руловой корчмы»

Дымка, отставной «мостожог» и совладелица «К'руловой корчмы»

Мураш, отставной «мостожог» и совладелец «К'руловой корчмы»

Молоток, отставной «мостожог» и целитель

Перл, отставной «мостожог»

Рыбак, бард, завсегдатай «К'руловой корчмы»

Дукер, в прошлом – императорский историк

Беллам Ном, юноша

Раллик Ном, очнувшийся убийца

Торвальд Ном, двоюродный брат Раллика

Тисерра, жена Торвальда

Колл, член Правящего совета Даруджистана

Эстрайсиан Д'Арле, член Правящего совета Даруджистана

Ханут Орр, член Правящего совета Даруджистана, племянник убитого Тюрбана Орра

Шардан Лим, член Правящего совета Даруджистана

Мурильо, любовник

Крупп, пузатый коротышка

Миза, владелица таверны «Феникс»

Ирильта, постоянная посетительница таверны «Феникс»

Нахал, бармен в таверне «Феникс»

Салти, официантка в таверне «Феникс»

Ваза, жена Видикаса, дочь Эстрайсиана Д'Арле

Горлас Видикас, самый молодой член Правящего совета Даруджистана, в прошлом – герой Празднества

Круйт Тальентский, агент Гильдии убийц

Гэз, душегуб

Торди, его жена

Мастер Квелл, навигатор Тригалльской торговой гильдии и волшебник

Фейнт, пайщик

Рекканто Илк, пайщик

Сладкая Маета, пайщик

Гланно Тарп, пайщик

Амба Валун, бывший Моттский ополченец и новоиспеченный пайщик

Юла Валун, бывший Моттский ополченец и новоиспеченный пайщик

Наперсточек, бывший Моттский ополченец и новоиспеченный пайщик

Остряк, охранник каравана, удалившийся от дел

Скалла Менакис, хозяйка дуэльной школы

Драсти, ребенок

Бедек, его «дядя»

Мирла, его «тетя»

Снелл, ребенок

Бэйниск, рабочий в рудниках

Веназ, рабочий в рудниках

Ожог, недавно нанятый телохранитель

Лефф, недавно нанятый телохранитель

Мадрун, недавно нанятый охранник усадьбы

Лазан Двер, недавно нанятый охранник усадьбы

Назамок (он же Наученный Замок), управляющий усадьбой

Скромный Вклад, таинственная личность в преступном мире Даруджистана

Чиллбайс, демон

Барук, член ложи Т'орруд

Воркан, магистр Гильдии убийц

Сэба Крафар, магистр Гильдии убийц

Апсал'ара, одна из скованных внутри Драгнипура

Кадаспала, один из скованных внутри Драгнипура

Дэрудан, теннесская ведьма

К'рул, Старший бог

Драконус, один из скованных внутри Драгнипура

Корлат, одиночница тисте анди

Орфантал, одиночник тисте анди, ее брат

Каллор, претендент

Госпожа Зависть, сторонний наблюдатель

Аномандр Рейк, Сын Тьмы, Рыцарь Тьмы, правитель Черного Коралла

Спиннок Дюрав, тисте анди

Коннест Силанн, тисте анди

Каладан Бруд, воевода

Худ, бог Смерти

Овраг, один из скованных внутри Драгнипура

Самар Дэв, ведьма

Карса Орлонг, воин теблор тоблакай

Путник, неизвестный

Престол Тени, бог Тени

Котильон (Узел), бог – покровитель убийц

Пророк Сих, Верховный жрец Павшего, в прошлом известный как Мунуг, посредственный художник

Силана, элейнт

Карга, великая ворониха

Рейст, яггутский Тиран (поверженный)

Чик, Смертный меч Тьмы

Нимандр Голит, тисте анди

Клещик, тисте анди

Ненанда, тисте анди

Араната, тисте анди

Кэдевисс, тисте анди

Десра, тисте анди

Сордико Куолм, Верховная жрица

Салинд, Верховная жрица

Провидомин, житель Черного Коралла

Градитхан, головорез

Крысмонах, маг

Бэран, Гончий пес Тени

Зубец, Гончий пес Тени

Бельмо, Гончая Тени

Крест, Гончий пес Тени

Шан, Гончая Тени

Блед, новый Гончий пес Тени

Локк, новый Гончий пес Тени

Идущий по Граням, странник

Выгульщики собак, двое свидетелей

Пролог

Говори правду и стой неподвижно, покуда вода между нами не прояснится.

Мантра тисте анди

– Не могу придумать, как назвать этот город, – произнес неопрятного вида мужчина, теребя пальцами обтрепанную оторочку некогда роскошного плаща. За плетеный пояс у него был заткнут рассыхающийся кожаный поводок.

– Ему нужно какое-то название, – продолжал мужчина, перекрикивая сцепившихся насмерть собак, – но в голову ничего не приходит, да и никому, похоже, неинтересно.

Своими соображениями он делился с женщиной, стоявшей подле него. Она появилась здесь совсем недавно и свое прошлое помнила лишь урывками. Собаки у нее раньше не было, однако, бредя по главной улице этого непонятного, разваливающегося города, она вела на поводке агрессивного зверя, который кидался на всех подряд. Он тянул, тянул, и наконец хлипкий ремень лопнул, а зверь набросился на своего сородича, принадлежавшего мужчине.

Псы стремились загрызть друг друга прямо посреди дороги, на глазах лишь у предполагаемых хозяев. Вместо облаков пыли в воздух взметывались брызги крови и клочья шерсти.

– Здесь когда-то стоял гарнизон: трое солдат, незнакомых друг с другом, – сказал мужчина. – Они ушли, сначала один, потом второй, потом третий.

– У меня никогда не было собаки, – отозвалась женщина и с удивлением осознала, что это первые слова, произнесенные ею, с тех пор как… с тех пор как она говорила в последний раз.

– И у меня, – признался мужчина. – Мой пес был тут единственным. До этой минуты. Должен сказать, за все время я ничуть к нему не привязался.

– А сколько же вы… ну, пробыли здесь?

– Понятия не имею, но похоже, что вечность.

Женщина огляделась и кивнула.

– Я тоже.

– Увы, кажется, ваш сдох.

– Да? И правда… – Она, нахмурившись, посмотрела на обрывок поводка. – Что ж, думаю, нового заводить не буду.

– На вашем месте я бы не был столь уверен. Здесь все как будто повторяется. День за днем. Вот, возьмите мой; я им не пользуюсь.

– Благодарю.

Женщина приняла из его рук свернутый поводок и пошла к своему дохлому псу, изуродованному до неузнаваемости. Победитель тем временем ковылял к хозяину, оставляя за собой кровавый след.

Все вокруг было каким-то не таким, в том числе и ее собственное поведение. Женщина присела, аккуратно приподняла разодранную собачью голову, всю в бурой пене, и накинула на шею петлю, после чего поднялась, взяла растрескавшийся поводок в правую руку и размотала его.

Мужчина подошел к ней.

– Да уж, все довольно запутанно.

– Не то слово.

– А ведь казалось, что жизнь – запутанная.

Женщина резко обернулась.

– Выходит, мы все-таки мертвы?

– Думаю, что так.

– Ничего не понимаю. Меня должны были положить в склеп, добротный и роскошный. Сама видела: богато убран, защищен от воров, а внутри – вино, мясо в приправах и фрукты для путешествия в загробный мир. На мне должен был быть мой лучший наряд и все драгоценности, а не это… – Она махнула рукой, указывая на свое тряпье.

Мужчина внимательно смотрел на женщину.

– Богачка, выходит?

– Да.

Она снова опустила взгляд на мертвого пса.

– Больше нет.

В ее глазах вспыхнул гнев, хотя злиться в общем-то было бессмысленно.

– Никогда прежде не видела этот город. Он словно рассыпается.

– Вот именно, рассыпается. Верно подмечено.

– Я не знаю, где живу… Да уж, глупо прозвучало. – Женщина вновь огляделась. – Здесь кругом пыль и тлен… и это еще что? Гроза?

Она указала на горизонт, где над лысыми холмами клубились тяжелые тучи, от которых исходило странное свечение.

А еще из них сыпались капли, похожие на нефрит.

– Я раньше был жрецом, – сказал мужчина. Пес, тяжело дыша, улегся у его ног; из пасти стекала кровь. – Во время грозы мы закрывали глаза и громко пели, чтобы заглушить ее.

– Жрецом? – переспросила женщина с некоторым удивлением. – Тогда почему вы… не со своим богом?

Мужчина пожал плечами.

– Если бы я знал, то поистине достиг бы просветления, которым, как мне казалось, когда-то обладал. – Он вдруг приосанился. – Смотрите, у нас гость.

Дерганой походкой к ним приближался некто высокий, мертвенно-бледный и такой тощий, что руки и ноги его напоминали корни дерева, а лицо – кусок рассохшейся кожи, натянутый на череп. С головы в беспорядке ниспадали длинные седые волосы.

– Я так понимаю, это обычное зрелище? – прошептала женщина.

Спутник ничего не ответил. Нескладное тощее существо проковыляло мимо – навстречу другому незнакомцу, такому же высокому, но закутанному в истрепанную темно-серую хламиду с капюшоном.

На невольных слушателей ни первый, ни второй внимания не обращали.

– Идущий по Граням, – произнес тот, что в капюшоне.

– Ты позвал меня сюда… на переговоры.

– Да, позвал.

– Долго же пришлось ждать.

– Могу тебя понять, Идущий.

– Почему именно теперь? – спросил седовласый и по всем признакам давно мертвый великан, наклонив голову.

Некто в капюшоне немного повернулся. Женщине показалось, что он смотрит на ее растерзанного пса.

– Отвращение, – был его ответ.

Идущий по Граням тихо и сипло рассмеялся.

– Что это за убогое место? – послышался еще один голос, и из переулка выплыла некая фигура неясных очертаний. Она была не плотнее тени, но создавалось впечатление, будто она идет, опираясь на трость. Рядом из ниоткуда возникли два – нет, четыре, нет, пять! – огромных чудищ.

Жрец издал сдавленный возглас.

– Гончие Тени! Если бы мой бог видел это!

– Возможно, он сейчас смотрит вашими глазами.

– Нет, едва ли.

Тень приблизилась к Идущему по Граням и его закутанному в хламиду товарищу. С каждым шагом она становилась все плотнее; черная трость ударяла по земле, взметывая облачка пыли. Гончие разошлись в стороны, что-то вынюхивая. Ни к погибшему псу, ни к зверю, лежащему у ног жреца, они не проявляли никакого интереса.

– Убогое? – отозвался тот, что в капюшоне. – Пожалуй, соглашусь, Престол Тени. Своего рода некрополь – поселение для тех, кто больше не нужен. Оно не знает времени и не несет пользы. Таких мест много, и они повсюду.

– Говори за себя, – огрызнулся Престол Тени. – Только посмотрите на нас: собрались и ждем. Ждем. О, будь я из тех, кто соблюдает приличия!.. – Внезапный смешок. – Будь среди нас хоть кто-то приличный!

Гончие разом повернулись и, вздыбив шерсть, уставились вдаль. По главной улице что-то двигалось им навстречу.

– Еще один, – прошептал жрец. – Да, еще один – и последний.

– И это тоже повторится? – спросила женщина.

Ее вдруг охватил страх. Кто-то идет. О боги, кто-то идет!

– Завтра будет так же? Скажите!

– Скорее всего, нет, – помедлив, ответил жрец и перевел взгляд на лежащую в пыли собачью тушу. – Нет. Думаю, что нет.

Со стороны холмов доносились громовые раскаты, из туч сыпались мириады нефритовых стрел. Со стороны улицы послышался грохот массивных колес.

Женщина повернулась на звук.

– Наконец-то, – сказала она с облегчением. – Это за мной.

Когда-то он был чародеем из Крепи, но отчаяние толкнуло его на измену. Аномандру Рейку, впрочем, не было дела ни до отчаяния, ни до других оправданий, которыми сыпали Овраг и ему подобные. Те, кто предал Сына Тьмы, удостоились поцелуя Драгнипура, и где-то в этом вечном мраке посреди сонмища пленников мелькают знакомые лица и глаза, в которые можно заглянуть. Только что в них увидишь?

Ничего, кроме отраженного там собственного отчаяния.

Эти и другие редкие мысли сами по себе не были ни плохими, ни хорошими, однако то, как вольно они приходят и уходят, казалось издевательством. Невесомые, как смех, они в любое мгновение могли упорхнуть под чужие небеса и там резвиться на теплых ветерках. Оврагу и тем, кто его окружает, такое было не под силу. Им оставалась только вязкая слякоть да острые черные камни, врезающиеся в подошвы истоптанных сапог, а еще сырой и душный воздух, грязной пленкой оседающий на коже, как будто весь мир вокруг истекает лихорадочным по́том. В ушах стояли тихие стоны, словно бы доносящиеся издалека, и заглушающий их скрип и скрежет огромного фургона из дерева и бронзы да глухой лязг цепей.

Вперед, только вперед – а буря все ближе, тучи клубятся, отсвечивают серебром и сверкают изломанными железными стрелами. Оттуда – теперь уже беспрестанно – сыплются хлопья пепла, холодные, как снег, только не тают, а взбиваются с грязью в одно труднопроходимое месиво.

От большинства чародеев Оврага отличало крепкое и могучее телосложение. При жизни окружающие мнили его головорезом или разбойником с большой дороги. Лицо у него и вправду массивное, угловатое и довольно жестокое. Он был силачом, но здесь, в темных недрах Драгнипура, когда ты прикован к фургону, это едва ли можно счесть благом.

Тяжесть невыносимая, и все же он ее несет. Путь впереди бесконечен, и одного этого достаточно, чтобы сойти с ума, но он цепляется за остатки рассудка, как тонущий – за потрепанный канат, и продолжает идти, шаг за шагом, вперед и вперед. От железных оков кровоточат руки и ноги, и не могут зажить. Слева и справа плетутся такие же несчастные, все в комьях засохшей грязи, а за ними, едва различимые в сумраке, еще и еще – и несть им числа.

Может ли общее бремя служить утешением? После такого вопроса остается только судорожно рассмеяться и погрузиться в сладкую пучину безумия. Нет никакого утешения – лишь признаваемые всеми глупость, невезение и тупая упертость. На этом товарищества не построишь. Кроме того, компаньоны имели свойство очень быстро меняться; не успеваешь присмотреться к одному неудачнику, как на его месте тут же возникает другой.

Когда твое основное занятие – налегать на цепь, чтобы фургон катился и кошмарное бегство продолжалось, на беседы не остается ни времени, ни сил. Поэтому на хлопок по плечу Овраг не стал обращать внимание, на второй тоже. Третий, однако, чуть было не сбил его на землю. Он резко обернулся, готовый осыпать бранью того, кто оказался рядом.

Когда-то, давным-давно, он отпрянул бы, увидев перед собой подобное создание, а сердце его ушло бы в пятки.

Демон был огромный и широкоплечий. Он, по всей видимости, происходил из королевского рода, но внутри Драгнипура это ничего не значило. На себе демон тащил десяток-другой тел упавших или сдавшихся, вместе с их цепями. Мускулы бугрились от натуги, но он упорно продолжал идти вперед, держа безжизненные, тощие тела под мышками, словно охапки хвороста. Еще кто-то ехал у демона на спине, как детеныш обезьяны. У него хватало сил вертеть головой, но взгляд остекленелых глаз, скользнувший по лицу чародея, был совершенно бессмысленным.

– Эй, кретин! – рявкнул Овраг. – Кинь их на крышу!

– Нет места, – пропищал демон высоким детским голоском.

Чародей давно утратил способность к жалости. Демону следовало бросить всех, кто сдался, а не тащить их, но тогда остальные тут же ощутили бы на себе дополнительную тяжесть. А что будет, если упадет сам демон? Если нечеловеческие сила и воля изменят ему?

– Проклятый кретин! – прорычал Овраг. – Что мешает ему убить еще парочку драконов?

– Мы сдаем, – произнес демон.

Овраг почувствовал, что сейчас взвоет. Неужели кто-то еще сомневается? Но безнадежность и потерянность, звучавшие в писклявом голосе, проняли его до глубины души.

– Я знаю, приятель. Уже скоро.

– И что потом?

Овраг со вздохом опустил голову.

– Не знаю.

– А кто знает?

И на этот вопрос чародей ответить не мог.

– Нам нужно найти того, кто знает, – не унимался демон. – Я ухожу. Но я вернусь. Не жалей меня.

Перед глазами пробежала серо-черная рябь, и вот на месте демона возник огромный зверь, похожий на медведя, но тот был слишком измотан и безучастен ко всему, чтобы броситься на жертву, – такое еще порой случалось.

– Ты чересчур долго пробыл здесь, приятель, – сказал ему Овраг.

А кто знает?

Интересный вопрос. Действительно, ведомо ли кому-нибудь внутри Драгнипура, что́ произойдет, когда хаос их настигнет?

Поначалу, сразу после того как его поцеловали мечом, в перерывах между отчаянными попытками вырваться и воплями бессилия, Овраг всем задавал вопросы – даже пристал к Гончей, но та, исходя пеной, билась на своей цепи и чуть его не затоптала. Больше он ее не видел.

И кто-то ведь заговорил с ним, начал отвечать… Увы, слов он не помнил, только имя. Всего лишь имя.

Драконус.

За свою нескончаемую каторгу она повидала много всего, но побег двух Гончих псов Тени стал последней каплей. Госпоже воров Апсал'аре не пристало вечность волочить на цепи фургон и вообще марать себя всяким неподобающим трудом. Оковы нужны для того, чтобы из них высвобождаться, бремя – чтобы его избегать.

С той самой минуты как ее принесло сюда, Апсал'ара дала себе слово разорвать цепи, которыми прикована к этой жуткой реальности. Увы, обреченным вечно тащить проклятый фургон такое было не под силу. Кроме того, ей не хотелось видеть то месиво, что, взрывая грязь, волочится следом: измочаленные куски мяса, еще живые, бессмысленно болтающие то ли руками, то ли ногами. И посреди кровавого месива – глаза, ужасные глаза тех, кто не выдержал груза и сдался.

Поэтому Апсал'ара целенаправленно протискивалась ближе к фургону, пока не оказалась подле гигантского деревянного колеса. Там она сбавила шаг и, встав ровно за ним, пролезла в зазор между осью и скрипучим днищем, откуда без конца хлестал бурый поток, в котором смешались дождь, кровь и экскременты из разлагающихся, но все еще живых тел. Затащив за собой цепь, она устроилась на балке прямо за передней осью, подобрав ноги и упираясь спиной в склизкое дерево.

Огонь был даром – ею украденным, – но в этой насквозь сырой преисподней не высечешь ни искорки. Значит, оставалось… трение. И Апсал'ара принялась перетирать звенья друг об друга.

Сколько лет уже прошло? Неизвестно. Пленники Драгнипура не чувствуют ни голода, ни жажды. Звенья скрежетали, ладони ощущали исходящее от них тепло. Начал ли металл поддаваться? Достаточно ли глубокие на нем бороздки? Апсал'ара давно перестала проверять. Она была занята делом, и этого вполне хватало.

А потом объявились псы и все испортили.

Кроме того, нельзя было не заметить, что ход фургона замедлился; количество тел на нем не уступало количеству тех, кто еще продолжал из последних сил тянуть лямку. Сквозь днище до Апсал'ары доносились жалобные стоны несчастных, придавленных другими несчастными.

Едва попав внутрь Драгнипура, псы вре́зались в стенки фургона, и темная пасть в его центре поглотила их.

А еще был кто-то – без цепей. Он задирал Гончих – самих Гончих! Апсал'ара запомнила его лицо, о да, запомнила. Незнакомец исчез, но она не забыла…

Она даже попыталась последовать за тварями, но от портала исходил такой невообразимый холод, что испепелял плоть. Морозы Омтоз Феллака не шли с ним ни в какое сравнение, ибо то был холод отрицания, несовместимый с бытием.

Самое невыносимое – это надежда. Более слабое создание, пережив подобное, расплакалось бы и сдалось, кинулось бы под колеса фургона да так бы и волочилось за ним искореженной грудой мяса и костей, вихляясь по камням и хлюпая по грязи. Апсал'ара же вернулась к себе в гнездо и продолжила ломать цепь.

В прошлом ей удалось похитить луну.

Она украла огонь.

Она скрывалась в тихих сводчатых переходах Лунного Семени.

Она была Госпожой воров.

А потом меч отнял у нее жизнь.

Так не пойдет. Совсем не пойдет.

Пес лежал на своем привычном месте – на гладком камне возле ручья. Вдруг он дернул шелудивой головой, взметывая облачко жужжащих насекомых, а через мгновение поднялся. Спину его покрывали шрамы, некоторые настолько глубокие, что обнажали плохо сросшиеся мышцы. Пес жил в деревне, но никому не принадлежал. Для местной своры он тоже был чужаком. Он не спал ни у чьего порога и никого к себе не подпускал. Даже лошади боялись оказываться рядом.

Глаза его, по общему убеждению, смотрели с какой-то глубокой горечью и даже грустью. Богом меченый, говорили уридские старейшины, а значит, пса нельзя ни прогонять, ни морить голодом. Это касалось всех вещей, которые отметили боги: их присутствие можно было только сносить.

Истерзанное бедро не мешало псу на удивление быстро семенить по деревне, прямо по главной улице. Дойдя до южной окраины, он не остановился и продолжил путь вниз по склону, виляя между замшелыми валунами и грудами костей, венчающих мусорные кучи.

Его уход привлек внимание двух девочек. Обеим до ночи посвящения во взрослую жизнь оставался примерно год. На вид они были похожи, как сестры, да и родились с разницей всего в несколько дней. Разговорчивостью ни одна из них не отличалась. Со стороны казалось, будто они прекрасно понимают друг друга без слов, подобно близнецам, хоть они и не близнецы. Вот и завидев уходящего из деревни пса, девочки обменялись безмолвными взглядами, собрали припасы и оружие, оказавшиеся под рукой, и отправились следом.

Их уход заметили, но делать ничего не стали.

Пес уводил девочек на юг – вниз по склонам родных гор, где кружили кондоры и завывали волки, предвещая зимнюю стужу.

На юг – в земли потомков ненавистных натийев, разносчиков войны и опустошения, истребителей и поработителей теблоров. Натийев, которые плодятся как лемминги, видимо, стремясь заполонить весь мир, чтобы в нем не осталось места более никому и ничему, кроме них.

Бесстрашием и целеустремленностью девочки не уступали псу. Им, конечно, было невдомек, что эти качества они унаследовали от отца, которого ни разу не видели.

Пес шел не оглядываясь и сохранял невозмутимость, даже когда девочки поравнялись с ним. Правду говорили старейшины: богом меченый.

Позже матери и дочери сообщили, что их дети сбежали. Дочь плакала, мать нет. Внизу живота у нее разливалась теплота, вызывая наплыв воспоминаний…

– О дряхлый город, привечающий путников…

Пустынная равнина под пустым ночным небом. Одинокий костер, такой слабый, что почти не виден среди закопченных, растрескавшихся камней, окружающих его. Невысокий толстяк с редкими сальными волосами, сидящий возле огня. На нем линялый красный жилет поверх льняной рубашки с запачканными манжетами, пышно рассыпающимися вокруг пухлых запястий. Круглое лицо кажется алым в трепещущих отблесках пламени. С небольшого бугристого подбородка свисают длинные черные волоски – увы, слишком жидкие, чтобы заплетать. С недавних пор толстяк завел привычку в минуты раздумий, даже самых поверхностных, крутить и поглаживать их. Впрочем, он прибегал к этому жесту и просто так, желая произвести на случайного наблюдателя впечатление, будто погружен в глубокие думы.

Вот и сейчас он поглаживал и крутил бороденку, хмуро глядя в огонь.

Как там пел тот седоволосый бард? Нынче вечером, на крохотной сцене «К'руловой корчмы», когда он сидел в зале, довольный своим положением в славном городе, который столько раз спасал?…

– О дряхлый город, привечающий путников…

– Мне нужно кое-что сказать тебе, Крупп.

Толстяк поднял глаза. Напротив него на втором камне сидел кто-то в накидке с капюшоном, протягивая тонкие бледные руки к огню. Крупп кашлянул и сказал:

– Давненько Круппу не приходилось быть таким внимательным и настороженным. С другой стороны, он давно заключил, что ты желаешь поведать ему нечто значительное, что никто, кроме Круппа, не достоин услышать.

В тени капюшона мелькнула тусклая искорка.

– Я не участвую в этой войне.

Крупп поглаживал хлипкую бороденку и упивался молчанием.

– Ты удивлен? – спросил Старший бог.

– Мой старый друг, Крупп всегда ожидает неожиданного – в конце концов, чего еще можно ожидать? Крупп поражен, однако сквозь его пальцы по славной бороде в голову пронеслась мысль. К'рул утверждает, что не участвует в войне. Да, не участвует, но тем не менее является в ней наградой.

– Только ты понимаешь это, мой друг, – молвил Старший бог со вздохом, затем наклонил голову. – Ты выглядишь печальным. Прежде я такого не замечал.

– У печали множество вкусов, и, похоже, Крупп перепробовал их все.

– Желаешь об этом поговорить? Я полагаю себя хорошим слушателем.

– Наверное, сейчас не лучшее время. Крупп видит, что его друга снедают иные заботы.

– Это не важно.

– Для Круппа – важно.

К'рул обернулся. К костру подошел некто долговязый и седоволосый.

– О дряхлый город, привечающий путников… – напел Крупп. – Как там дальше?

– …которые селятся в его переулках, – отозвался гость гулким басом.

И Старший бог вздохнул.

– Иди к огню, друг, усаживайся, – пригласил Крупп. – Ночь, костер и рассказы. Это ли не слепок истории нашего рода, так хорошо тебе известной? Мой дорогой К'рул, дражайший из друзей Круппа, доводилось ли тебе когда-либо видеть, как Крупп танцует?

Гость сел. На его изможденном лице отпечатались боль и печаль.

– Нет, не доводилось, – ответил К'рул. – Ни видеть, ни слышать.

Крупп грустно улыбнулся, глаза его влажно блеснули.

– Что ж, друзья, тогда устраивайтесь поудобнее. Будете свидетелями.

Книга первая

Клятва солнцу

Зверь из словес ранит глубо́ко,

Мертва его хватка,

Он проливает кровавые брызги

Под чистым небом.

Острые когти легко проникают

В любые доспехи -

Что проку от них?

Бог обещаний сидит и смеется,

Видя, как неудачно

Сбываются планы и рушатся жертвы

В умысле злобном.

Солдаты отходят, нарушая приказы

Идти в наступленье

На гору из трупов.

Ты знал, что это случится

В конечном итоге,

Так что без удивленья смотришь на чашу,

Налитую болью

Кого-то чужого, и это не важно:

Так сладко вкушать

Страданья глупцов.

Так прочь унеси всю эту злобу

Ты, драчливая шавка,

Завладевшая дерзко духом моим.

Клыки обнажи,

Кружись, отбивайся от стаи голодных

Уличных псов,

Меня отпусти.

«Хищные слова» Братос из Черного Коралла

Глава первая

О дряхлый город,

Привечающий путников,

Которые селятся

В его переулках!

О город огней,

Песни старых товарищей,

Что дух переводят

После отлива!

Город некоронованный,

Где чирикают птицы

В сетях паутины

На высоких карнизах!

Град обреченный,

Где пробуждается прошлое,

Чтобы вновь поселиться

В его переулках!

«Дряхлый век» Рыбак кель Тат

Она стояла на балконе, а вокруг расстилался город в голубых огнях. Даже ночное небо казалось светлым; темнота – непрошеный гость в День Празднества Геддероны. Улицы Даруджистана были запружены народом, отмечающим начало нового года и конец прошлого разудалым, добродушным буйством. Влажный воздух пронизывали бесчисленные ароматы.

В городе устраивали пиры, представления женихов и смотры невест. Столы ломились от изысканных яств, женщины щеголяли шелками, мужчины – помпезными, богато расшитыми мундирами. Действующей армии в Даруджистане не было, зато развелось множество частных дружин, и чуть ли не каждый дворянин носил какое-нибудь вычурное звание, а то и несколько.

Под руку с мужем она посетила не один прием, но нигде не встретила офицера городской стражи или хотя бы простого солдата в запыленном плаще, начищенных растрескавшихся сапогах, с мечом, чья рукоять обмотана лоскутами кожи, а навершие погнуто и стерто от использования. Вместо этого она наблюдала изнеженные, откормленные руки, опоясанные торквесами на манер отличившихся воинов малазанской армии – тех самых, которыми не так давно матери пугали своих непослушных чад. «Будешь плохо себя вести, тебя заберут малазанцы! Подкрадутся ночью, хвать – и станешь рабом их жуткой императрицы! Да, они здесь, прямо в городе!»

Однако торквесы эти были не из бронзы или серебра с гравировкой, какие у малазанцев используются в качестве наград и знаков отличия – их можно встретить в продаже у лоточников, словно реликвии какого-нибудь давно вымершего культа. Нет, даруджистанская знать носила золото, инкрустированное драгоценными камнями, в основном сапфирами, или цветным стеклом голубых оттенков. Этот цвет символизировал газовое пламя – достояние Даруджистана – и означал, что владелец совершил некий значительный и доблестный поступок во благо города.

Такой торквес был и на мужниной руке, но под ним ощущались мускулы – твердые, под стать презрительному взгляду, которым он окидывал группки дворян в шумном зале, и повелительной манере, которую он приобрел, став членом Правящего совета. Впрочем, презрения ему было не занимать и раньше, а с последней, самой грандиозной победы оно только выросло.

Пока они чинно шли сквозь пирующих, со всех сторон сыпались даруджистанские поздравления и приветствия. С каждым уважительным поклоном лицо мужа становилось все жестче, мускулы на руке все напряженнее, а костяшки все белее. Большие пальцы он заткнул в вышитые петли над перевязью с мечом, как повелось с недавних пор у дуэлянтов. О да, он наслаждался тем, что был среди этих людей, более того, возвышался над ними. Симпатии ни к кому из них Горлас Видикас, естественно, не испытывал. Чем раболепнее они себя вели, тем презрительнее он смотрел, но, если бы кто-нибудь забыл о лести, тому бы не поздоровилось. Она знала об этом противоречии, однако понимала, что связываться себе дороже.

Богачи ели, пили, стояли, бродили, фланировали, шествовали и танцевали, пока не выбились из сил, и теперь в опустевших пиршественных залах и роскошных покоях лишь лениво возились слуги. Простой же люд за высокими стенами поместий продолжал кутеж на улице. Все полуголые и в масках, они кружились прямо на мостовых, отплясывая «свежевание Фандереи», как будто рассвет никогда не наступит, как будто сама луна застынет в немом ошеломлении, наблюдая из своей бездны за гуляками. Городские стражники стояли поодаль и смотрели, кутаясь в пыльные плащи и держа руки в скрипящих наручах на мечах и дубинках.

Прямо под балконом, на котором она стояла, в темноте сада тихо журчал фонтан, сокрытый от шумной гулянки снаружи высокими, надежными стенами. Она видела, что творится на улицах, пока карета с трудом прокладывала себе путь сквозь скопище народа, увозя их с мужем домой. Легкая рябь на воде едва-едва золотилась лунным светом.

Голубые огни горели так ярко, что затмевали собой горестную луну. Даруджистан сапфиром сверкал в торквесе мира.

Однако госпоже Видикас не было дела ни до красоты, ни до горделивых восторгов, ни до многоголосой толпы.

Ибо этой ночью она узрела свое будущее – от первого и до последнего года, под руку с мужем. Луна же казалась приветом из прошлого, подернутого дымкой времени. И будила воспоминания.

Когда-то, давным-давно, госпожа Видикас стояла на похожем балконе в похожую ночь. Но звали ее тогда Вазой Д'Арле.

Итак, этой ночью, у этой балюстрады госпожа Видикас узрела свое будущее. И осознала, что в прошлом было куда лучше.

Нет, в другую ночь лепешки рхиви закончиться не могли! Тихо ругаясь, Хватка пробиралась сквозь толпу на Озерном рынке. Озверело голодные, пьяные гуляки наседали со всех сторон, отчего приходилось пихаться локтями да грозно зыркать на тех, кто позволял себе скабрезную ухмылку в ее адрес. Наконец она вышла на грязный переулок, засыпанный мусором по щиколотку, – где-то к югу от Бортенова парка. Не самый удачный маршрут до корчмы, но ничего не поделаешь: празднество в разгаре.

Покрепче зажав сверток с лепешками под мышкой, свободной рукой Хватка завозилась с плащом. Ну вот, еще и какой-то дурак-прохожий испачкал – по всей видимости, чем-то вроде гадробийского кекса. Она попыталась оттереть пятно, однако стало только хуже. Настроение испортилось окончательно, и Хватка угрюмо побрела по свалке.

С Опонновой милостью Перл и Мураш, без сомнения, сумели разыскать сольтанское вино и небось уже вернулись в корчму. А ей еще переть и переть: двенадцать кварталов, две стены, а на пути не меньше пары десятков тысяч безумцев. Может, товарищи подождут? Ага, как же. А все треклятая Дымка со своей тягой к лепешкам рхиви! Еще и ногу подвернула – вот и пришлось Хватке тащиться на рынок в самое празднество. И это, кстати, если она и правда подвернула ногу: Молоток-то, вон, ничего не сказал, посмотрел только да пожал плечами.

Впрочем, иного поведения от Молотка никто и не ожидал. Отставка здорово его подкосила, и веры в то, что в жизни целителя взойдет солнце, было ровно столько же, сколько и в то, что Худ не досчитается жертв. С другой стороны, а другим разве легче?

И вообще, какой прок угнетать себя подобными невеселыми размышлениями?

Да просто это бодрит, вот и все.

Дестер Трин, закутанный в черный плащ с капюшоном, следил за толстозадой бабой, которая пробиралась по замусоренному переулку. Он преследовал ее с самого черного хода «К'руловой корчмы», за которым наблюдал целых четыре ночи подряд из надежного, темного укрытия.

Глава клана предупреждал, что жертвы – бывшие военные, однако Дестер Трин не заметил, чтобы они поддерживали себя в форме. Все старые, обрюзгшие, не просыхающие от пьянства, а эта баба небось настолько раздалась, что от стыда вынуждена носить эту необъятную шерстяную накидку.

Высмотреть ее в толпе было нетрудно: она на голову выше типичного гадробийца. А еще по дороге к базару рхиви в Озерном квартале и обратно она отчего-то избегала широких улиц и скоплений горожан. Что ж, это ее вскоре и погубит.

Дестер, будучи чистокровным даруджистанцем, ясно видел свою мишень и безошибочно следовал за ней сквозь толпу гуляк.

Быстрой походкой охотника он пересек переулок сразу за жертвой, высунулся из-за угла. Баба как раз миновала стену второго яруса и вошла в туннель, ведущий на третий ярус.

Борьба за власть в Гильдии, вызванная исчезновением Воркан, наконец завершилась, причем на удивление малой кровью. Новый магистр в общем и целом Дестера устраивал – хотя бы тем, что сочетал подлость с хитростью, тогда как прочие претенденты были только подлыми. В кои-то веки убийца мог верить в светлое будущее и не выглядеть при этом записным дураком.

Первый же контракт оказался весьма ответственным. Прямолинейным, да, но если его выполнить в полной мере, то клану Дестера суждено было серьезно подняться в гильдейской иерархии.

Убийца погладил рукоятки кинжалов, которые носил на наплечных перевязях. Парные клинки даруджистанской стали придавали уверенности. Желоба лезвий были густо смазаны ядом морантского тральба.

Ядами для подстраховки пользовались все: от уличных головорезов до тех, кто ходил Дорогой воров – по крышам. Многие помнили приближенного Воркан, который в ночь, когда его предал глава клана, показал, насколько смертоносным может быть убийца без магии, но с обыкновенным ядом. О той кровавой ночи уже слагали легенды.

Дестер слышал, что в разных кланах есть люди, поклоняющиеся Раллику Ному, – своего рода культ, члены которого узнают друг друга по тайным жестам. Сэба Крафар, новый магистр Гильдии, естественно, первым делом объявил культ вне закона, даже устроил чистку: пятеро предполагаемых зачинщиков встретили рассвет с распоротым горлом.

Впрочем, до Дестера по-прежнему доходили слухи о том, что культ никуда не делся. Просто ушел глубже на дно.

На самом деле никто не знал, каким ядом пользовался Раллик Ном, но Дестер был уверен, что это морантский тральб. Даже капли, попавшей в кровь, хватало, чтобы вырубить противника и погрузить его в беспамятство, откуда обычно не выкарабкиваются. Бо́льшая доза лишь ускоряла процесс, направляя жертву прямиком к Худовым Вратам.

Толстозадая баба тем временем шла дальше.

За четыре квартала до «К'руловой корчмы» – если малазанка пойдет так, как рассчитывает Дестер, – тянется длинный узкий проулок; слева – глухая стена оружейной третьего яруса, справа – здание терм, мощное и основательное. Окон мало, да и те на верхних этажах, а значит, будет темно, хоть глаз коли.

Там-то он ее и прикончит.

Восседая верхом на шпиле в углу высокой стены, Чиллбайс каменными глазами обозревал неприглядного вида двор: заросший сад, мелкий прудик – его недавно восстановили, но почти сразу же запустили, – да поваленные колонны, покрытые седым мхом. Деревья причудливо переплетались ветвями, с которых свисали иссохшие черные листья, похожие на коконы насекомых; землю устилал влажный травяной покров; среди растительности вилась мощеная дорожка, ведущая к угрюмому приземистому строению, чей архитектурный облик не имел аналогов во всем Даруджистане.

За узловатыми ставнями было темно; лишь изредка сквозь них пробивался свет, да и то слабый, едва различимый. Дверь не открывалась никогда.

По сравнению с демоническими сородичами Чиллбайс казался великаном: массивный, как барсук, с рельефной мускулатурой и колючей шерстью. Небольшие кожистые крылья едва поднимали его тушу в воздух, и каждый взмах отзывался тихим стоном.

Но то обычно – а когда просидел без движения несколько месяцев, укрытый от посторонних глаз кроной ясеня, нависающей над стеной… Именно в эту минуту, увидев промелькнувшую во дворе усадьбы тень, услышав шорох шагов – кто-то бежал прочь из темного дома, не обращая внимания, что за спиной одна за другой разверзаются ямы и шевелятся корни, ловя беглеца, – Чиллбайс понял: дозору конец.

Тень прижалась к забору, окружающему дом Азата, долгое время смотрела на ползущие к ней корни, потом встала и, плавно преодолев барьер, скрылась во тьме.

Чиллбайс с хрипом распростер затекшие крылья, расправил скорчившиеся перепонки между длинными изогнутыми пальцами, затем повалился вперед, проскользнул под веткой, поймал восходящий поток воздуха, после чего изо всех сил затрепыхался, надсадно дыша, – и с размаху врезался в кучу перегноя.

Отплевываясь от веток и листьев, демон вскарабкался на стену усадьбы. Он слышал, как за спиной корни отрываются от земли, готовые схватить его. Цепляясь когтями за каменную кладку, демон вернулся на свой прежний насест. Бояться нечего: корни не могут уйти за пределы забора. Он даже оглянулся напоследок, и…

Взвизгнув, Чиллбайс снова отправился в полет, на этот раз через сад.

Ох, никто не любит демонов!

От заросшего фонтана веяло прохладой. Тяжело хлопая крыльями, Чиллбайс поднимался все выше и выше в ночное небо.

К хозяину, да, к хозяину. Нужно передать ему весть. Внезапную, срочную, чрезвычайно неприятную!

Демон отчаянно махал крыльями, и его жирная туша медленно плыла в темноте над ослепительно синим городом.

Зехан Швырь и Гиддин Скорый выбрали идеальное место для засады: узкая улочка, два утопленных дверных проема друг напротив друга. Четверо пьяных прошли мимо и даже не заметили неподвижные силуэты, укутанные непроницаемой тьмой. Обзора ничто не загораживало… сделай шаг – и прольется кровь.

Жертвы приближались. Оба несли глиняные кувшины и слегка пошатывались. Кажется, о чем-то спорили, но Зехан не понимал, на каком наречии. На малазанском, наверное. Быстрый взгляд влево. Пьяницы вышли на проспект и влились в разношерстную толпу гуляк.

Зехан с Гиддином следовали за парочкой от «К'руловой корчмы» до виноторговки, затем смотрели, как те пытаются сбить цену, договариваются и, взяв по кувшину, отправляются в обратный путь.

Где-то по дороге они, видимо, решили немного пригубить, поскольку спор был громким, а тот, что повыше, синекожий и косолапый, – со своей позиции Зехан хорошо его видел – опирался на стену и выглядел так, будто вот-вот расстанется с ужином.

Ничего, однако, не случилось. Он выпрямился и нагнал товарища. Спор вдруг утих, только шуршали в мусоре сапоги.

Просто замечательно.

Все будет гладко, без шума и пыли. Зехан обожал такие ночи.

Бесшумно ступая мокасинами по брусчатке, Дестер настигал ни о чем не подозревающую жертву. Двенадцать шагов. Восемь. Четыре…

Баба резко развернулась, распахивая плащ.

Блеснуло серебро – воздух разрезала вороненая сталь. Дестер затормозил, пытаясь увернуться от клинка – длинный меч, Беру помилуй! – но что-то полоснуло его по горлу. Убийца ушел влево, пригнулся, выставил перед собой кинжалы, на случай если баба приблизится.

Длинный меч!

Тепло растекалось вниз по шее на грудь, под рубашку из оленьей шкуры. Перед глазами плыло, тьма сгущалась. Дестер Трин, шатаясь, размахивал кинжалами. Затем в висок ударили кольчужной перчаткой или сапогом. Руки перестали слушаться, и оружие глухо звякнуло о брусчатку.

Ослепший и оглушенный, убийца упал следом. Камень был жесткий, холодный.

В голове разливалась волна усталости, набирая мощь и унося его куда-то в неведомые дали.

Хватка склонилась над трупом. Кончик меча влажно блестел красным, и ей отчего-то вспомнились маки после дождя. Она выругалась. Шустрый ублюдок, почти ушел от удара. Пришлось бы тогда повозиться. Впрочем, если кидать ножички не обучен, долго бы он не продержался.

В толпе гадробийцев опасаться стоит разве что карманников. Сам по себе народ этот исключительно хрупкий, а потому заметить, когда тебя преследуют, труда не составляет – если только, конечно, тебя преследует не гадробиец.

Остывающий труп у ее ног принадлежал даруджистанцу. Капюшон, надо полагать, для скрытности, но, когда твоя голова маячит выше остальных, можно хоть с фонарем идти.

И все же… Хватка нахмурилась. Да ты не простой головорез. Простые с такими кинжалами не ходят.

Песий дух.

Хватка убрала клинок в ножны и поплотнее запахнула плащ – так, чтобы оружия видно не было. Если стража заметит – отправят в тюрьму да еще дикий штраф заставят платить. Поудобнее перехватив сверток с лепешками, Хватка пошла дальше.

Ох Дымке не поздоровится…

Зехан с Гиддином одновременно выхватили кинжалы и выскочили из своих ниш.

Гиддин вогнал клинки в спину высокому по самую рукоять. Ноги у малазанца подкосились, и он упал, забрызгивая все перед собой блевотой. Кувшин разбился, вино растеклось по улице.

Кинжалы Зехана пробили кожаный доспех второго, скользнули под ребра и пронзили оба легких. Убийца вынул оружие, и рыжеволосый малазанец повалился наземь.

Справа в шею Зехану вошло короткое лезвие. На булыжники он рухнул уже бездыханным.

Гиддин, склонившийся над малазанцем, поднял голову.

Сзади его схватили две могучие руки, одна зажала рот, вторая – ноздри. Внезапно легкие убийцы заполнились водой, он начал захлебываться. Руки сжались крепче. В глазах у Гиддина потемнело, и жизнь медленно покинула его.

Мураш, крякнув, выдернул меч, затем сапогом припечатал удивленное выражение на лице несостоявшегося убийцы.

– Видал, как я прыснул блевотой? – спросил Перл, скалясь. – Разве не гениально?…

– Пасть закрой! – рявкнул Мураш. – Если не заметил, эти двое не грабители, которым не хватает на выпивку.

Перл, сощурившись, посмотрел на труп перед собой. Изо рта и носа у него текла вода. Напанец почесал бритую башку.

– Ну да. Впрочем, все равно салаги. Мы заметили их дыхание с того конца улицы, Худ их побери. Когда те пьянчуги прошли, они замерли: стало быть, поджидали кого-то другого…

– Верно, нас. Я к тому и клоню.

– Может, поспешим? – отчего-то тревожным голосом предложил Перл.

Мураш подергал ус и кивнул.

– Сотвори еще разок ту иллюзию. Шагов на десять впереди.

– Полегче, сержант…

– Какой я тебе сержант? Все уже.

– Да? Тогда какого Худа раскомандовался?

Хватка была вне себя от злости, когда вышла к корчме. Остановившись, она огляделась. Кто-то стоял на обочине через дорогу от двери, прячась в тенях. Капюшон надвинут, руки под плащом.

Хватка двинулась в сторону незнакомца.

Он заметил малазанку, когда между ними осталось десять шагов. Под плащом что-то зашевелилось – ясно, напрягся. Из-за угла вывалилась компания гуляк, и, пока они прошли, Хватка сумела преодолеть оставшееся расстояние.

Неизвестно, чего ждал незнакомец – может, ругани или расспросов, – но к мощному пинку промеж ног явно был не готов. Пока он медленно оседал на землю, Хватка подошла вплотную и приложила его кулаком по затылку, ускоряя падение. Мужчина с противным хрустом ткнулся лбом в брусчатку. Тело начали бить судороги.

Рядом остановился прохожий, вгляделся в того, кто корчится на земле.

– А тебе чего надо? – рявкнула Хватка.

Прохожий удивленно вскинул голову, пожал плечами.

– Ничего, красавица. Правильно ты его, нашел где отираться. Будешь моей женой?

– Пшел прочь.

Тот двинулся дальше, распинаясь о безответной любви. Хватка оглянулась, не выскочит ли кто-то еще из темноты. Никого не было – наверное, проглядела. Или, что вероятнее, за происходящим следили с крыши, вне досягаемости.

Мужчина наконец перестал дергаться.

Хватка направилась ко входу в корчму.

Едва она сделала шаг, как ее окликнули. Обернувшись, Хватка увидела спешащих к ней Мураша с Перлом, у каждого в руках по кувшину сольтанского. Мураш выглядел напряженным. Перл отстал на полшага – его внимание привлекло бездыханное тело на обочине. Какой-то беспризорник-гадробиец уже обшаривал карманы покойника в поисках ценностей.

– Сюда, оба! – рявкнула Хватка. – И держите ухо востро!

– Сходили, понимаешь, за покупками, – проворчал Мураш. – Как почуяли засаду, почти всю обратную дорогу шли под иллюзией…

Бросив еще один взгляд на улицу, Хватка бесцеремонно подтолкнула обоих к двери.

– Не здесь, кретины!

До чего паршивая ночка, с ума сойти! Так вышла из себя, что отшила единственного приличного жениха за двадцать лет.

Дымка заняла позицию прямо возле двери, за столиком – как обычно делала, когда чуяла неприятности. Подобно дыму, она растворилась в тени, только выставила вперед ногу, чтобы неосторожно вошедшие спотыкались об нее.

Шагнув внутрь, Хватка хорошенько пнула по вытянутой ноге.

– Ай! Лодыжка же!

Хватка уронила сверток с лепешками на колени Дымке. Та охнула.

Мимо протиснулись Мураш с Перлом.

– Тоже мне охранничек, – фыркнул бывший сержант. – Только и может, что «ай» да «ох».

Дымке уже было не до него – она разворачивала лепешки.

– А ты слыхала, – крикнула Хватка, устраиваясь за барной стойкой, – ведьмы-рхиви плюют на сковороду, прежде чем кинуть на нее тесто? Какой-то древний ритуал обращения к духам…

– Да нет же, – перебила Дымка, заворачивая упаковку обратно. – Это для проверки. Если зашипит, значит, сковорода достаточно нагрелась.

– Ну да, ну да, – пробормотал Перл.

Хватка скривилась, затем кивнула.

– Ладно, собираемся в кабинете – все. Дымка, разыщи Молотка.

– Не вовремя, – откликнулась та.

– Почему?

– Штырь отправился в паломничество.

– Значит, повезло.

Дымка осторожно поднялась и спросила, жуя лепешку:

– Дукера звать?

– Попробуй, – сказала Хватка, подумав. – Если он захочет.

Дымка покосилась на нее.

– Ты что, кого-то сегодня убила?

Ответом было красноречивое молчание. Хватка с подозрением оглядела горстку посетителей: они уже не держались на ногах от выпитого, поэтому не смогли покинуть корчму с двенадцатым колоколом, как полагалось. Ни одного постороннего, только завсегдатаи. Сойдет. Махнув рукой остальным, Хватка направилась к лестнице.

В дальнем конце зала прокля́тый бард заунывно тянул какой-то малопонятный пассаж из «Аномандариса», но его никто не слушал.

Их триумвират считал себя новым поколением Правящего совета Даруджистана. Шардан Лим – самый стройный и высокий из троицы. У него обветренное лицо, выцветшие голубые глаза, крючковатый нос и безгубый рот, вечно опущенный, словно в нем заключено непреодолимое презрение ко всему миру. Левое запястье чуть ли не вдвое мощнее правого и иссечено шрамами, гордо выставленными напоказ. Он смотрел на Вазу так, будто ему не терпелось спросить у мужа, когда же наконец придет его очередь ей пользоваться. Этот взгляд лежал на горле ледяной хозяйской хваткой. Мгновение – и он с тенью усмешки отводит глаза, тянется за кубком, оставленным на каминной полке.

Напротив Шардана Лима, по другую сторону потухающего камина, поглаживая длинными пальцами кладку из древних каменных орудий, стоял Ханут Орр. Он ублажал половину благородных дам Даруджистана, при условии что они замужем или по крайней мере лишены девственности. В нем действительно было это возбуждающее сочетание опасного шарма и владетельного высокомерия, перед которым не могли устоять даже иные благоразумные женщины, хотя прекрасно знали, с каким наслаждением он наблюдает, когда любовницы валяются у него в ногах, моля уделить им хотя бы толику внимания.

По левую руку от Ханута Орра, развалившись в любимом кресле и вытянув ноги, сидел муж Вазы. Покачивая кубок, он задумчиво разглядывал, как гуляет по стенкам вино цвета голубой крови.

– Дорогая супруга, – лениво протянул Горлас, – выход на балкон освежил вас?

– Желаете вина? – спросил Шардан Лим, вскинув брови, словно угодить Вазе было для него превыше всего.

Супругу следовало бы оскорбиться на такое неприкрытое проявление похоти по отношению к жене, но Горласу, по всей видимости, было наплевать.

– Нет, благодарю вас, советник Лим. Я просто спустилась пожелать вам спокойной ночи. Горлас, ты еще долго?

Он даже не оторвал глаз от кубка, лишь причмокнул губами, смакуя глоток, и поморщился, найдя послевкусие несколько кислым.

– Нет нужды дожидаться меня.

Ваза невольно бросила взгляд на Шардана. На его лице была веселая ухмылка, мол, уж он-то так просто ее не отпустил бы.

Поддавшись внезапному болезненному порыву, она встретилась с ним глазами и улыбнулась в ответ.

Горлас Видикас, вне всякого сомнения, ничего не заметил, а вот Ханут Орр – напротив, хотя его ухмылка была скорее грубо-презрительной.

Чувствуя себя замаранной, Ваза вскинула голову и удалилась.

В сопровождении служанки она поднялась по широкой лестнице и направилась к себе в спальню.

Когда дверь за ее спиной закрылась, она сбросила накидку и приказала:

– Принеси мои украшения.

– Простите? – переспросила старушка.

Ваза резко развернулась.

– Принеси мои украшения!

Женщина сжалась и спешно пошла выполнять поручение.

– Те, которые старые! – крикнула ей вслед Ваза.

Напоминание о прошлых временах, когда она была еще девочкой и восхищалась дарами, что преподносили в липких от пота ладонях женихи в надежде завоевать ее расположение. Какое тогда перед ней открывалось будущее!

Ваза, сощурившись, посмотрела на свое отражение в зеркале.

Может, еще не все потеряно… И? Что это меняет?

Ее муж добился всего, чего хотел. Они с друзьями – трое дуэлистов, трое суровых мужчин с правом голоса в Совете. Быть одним из трех – только это ему и нужно.

Хорошо, а что тогда нужно ей?

Я тоже этого хочу?… Или нет?

На этот вопрос она ответить не могла.

– Госпожа…

Ваза обернулась.

На потертом туалетном столике были разложены ее девические сокровища. Выглядели они… дешево. Безвкусно. От одного вида этих побрякушек сердце у нее упало.

– Собери их в шкатулку, – сказала Ваза служанке. – Завтра продадим.

Не следовало ему задерживаться в саду. Хозяйка, любвеобильная вдова Сефарла, от перепитого заснула прямо на мраморной скамье, в одной руке сжимая кубок, и, запрокинув голову, оглашала душную ночь громким храпом. Неудавшееся свидание позабавило Мурильо. Он решил задержаться ненадолго, допить вино и подышать дивным ароматом цветов. За спиной зашуршали чьи-то осторожные шаги.

Обернувшись, он увидел перед собой дочь вдовы.

Смотреть на нее тоже не следовало.

Девушка была вдвое младше Мурильо, но эта разница уже утратила свой порочный смысл. С обряда взросления прошло года три-четыре, приближался тот возраст, когда отличить двадцатилетнюю от тридцатилетней мужчина больше не в состоянии – а значит, пропадал смысл и в предрассудках.

Наверное, Мурильо выпил лишнего, а потому несколько утратил твердость духа. Прожитые годы, свидетельством которых было все уменьшающееся количество вожделеющих взоров в его сторону, уже не казались таким уж непреодолимым препятствием. Конечно, с возрастом приходит опыт – иными словами, умение выбирать женщин, которые ценят зрелых мужчин. Беда лишь, что очень легко подменить действительное желаемым или, того хуже, – застрять в прошлом. Верно гласит поговорка: всякий мужчина – дуэлист, и даже десяток тысяч ран его ничему не учат.

Однако, встретившись взглядом с Делишей, незамужней дочерью Сефарлы, Мурильо ни о чем этом не думал. Все-таки вино, заключил он позднее. Вино и шум Празднества, сладкий аромат цветов и душный воздух. А еще то, что на девушке не было ничего, кроме тонкой шелковой сорочки. Каштановые волосы подстрижены очень коротко, по последней девичьей моде. Лицо молочно-белое, губы полные, носик с едва заметной горбинкой. Влажные карие глаза раскрыты широко, как у попрошайки, только милостыня ей нужна иного рода.

Вдова по-прежнему храпела, и Мурильо, запоздало ужаснувшись своему спокойствию, исполнил низкий поклон.

– Милая моя, вы очень вовремя. Я, знаете ли, подумывал сопроводить вашу матушку в постель. Как бы это лучше сделать?

Делиша качнула прелестной головкой.

– Не надо ее трогать. Она так спит здесь почти каждую ночь.

Голос у нее был еще молодой, но не тонкий или гнусавый, как у прочих девиц, а потому еще сильнее скрадывал зияющую пропасть в возрасте.

Да, что ни мгновение, то повод для раскаяния!

– Она даже не надеялась, что вы примете ее приглашение, – продолжала Делиша, скинув сандалию и отталкивая ее в сторону изящным пальчиком. – Вы же столь желанны… в смысле, пользуетесь спросом. Особенно в такую ночь.

А девушка умна не по годам, знает, как польстить мужскому самолюбию, уже порядком одряхлевшему и поизносившемуся.

– Но, милая, зачем вы пришли ко мне? Вас наверняка осаждает легион ухажеров…

– И среди них ни одного достойного называться мужчиной.

Мурильо мог поклясться, что услышал, как разбиваются сотни пылких юношеских сердец, как стонут кровати и слетают в сторону пропотевшие одеяла. И все из-за одной презрительно брошенной фразы.

– В том числе и Прелик.

– Кто-кто, простите?

– Та пьяная бестолочь, которая валяется в фойе. За вечер несколько раз чуть на собственный меч не напоролся. Отвратительное зрелище.

Отвратительное, значит? Что ж, ясно.

– Юношам свойственно чрезмерно увлекаться, – заметил Мурильо. – Не сомневаюсь, несчастный Прелик ждал этой ночи много недель, если не месяцев. И вот вы рядом, во всей красе. Естественно, он поддался волнению и решил унять его вином. Таких молодых людей следует пожалеть, Делиша, они правда стараются.

– Я не хочу их жалеть, Мурильо.

Не следовало ей произносить его имя таким тоном. А ему вообще не следовало слушать ни одного ее слова.

– Делиша, позволите мне, с высоты моих прожитых лет, дать вам совет?

С трудом удерживая на лице терпеливое выражение, она кивнула.

– Ищите тихих. Не тех, кто распускает перья или кичится не к месту, нет, а незаметных. Они склонны к осторожности.

– Среди моих знакомых таких нет.

– Поверьте мне, Делиша, есть. Они просто не бросаются в глаза на первый взгляд.

В сторону отлетела вторая сандалия, и взмахом белой руки девушка прервала его излияния и внезапно оказалась к нему почти вплотную. Она вскинула головку, как бы испуганно, однако в ее долгом взгляде не было и намека на отчаяние и безрассудство.

– Не нужны мне ни тихие, ни жалкие, ни… другие дети! Сегодня – нет, Мурильо. Не под этой луной.

Ее руки сплелись вокруг него, мягкое, разгоряченное тело, прикрытое тончайшим шелком, прижалось к нему.

«Под этой луной?» – подумал Мурильо.

Увы, на этом поэзия закончилась. Делиша стремительно расстегивала пуговицы на камзоле, впилась в Мурильо влажным приоткрытым ртом, умело работая языком и покусывая его за губы. Он положил ей одну руку на грудь, второй подхватил под бедра, и девица, подскочив, обвила его ногами за талию. Следом о мощеную дорожку звякнула пряжка ремня.

Она была не крупной, совсем не тяжелой, но удивительно подвижной и так отчаянно скакала на Мурильо, что с каждым толчком он ощущал хруст в пояснице. Включив привычную отрешенность, которая обеспечивала ему хваленую выносливость, он на всякий случай прислушался, не проснулась ли вдова. Нет, она по-прежнему раскатисто храпела, и этот звук как бы предрекал: годы борьбы выматывают всех – и всем суждено закончить свой жизненный путь. Мысль была мимолетной; если бы он позволил ей задержаться, то немедленно потерял бы запал. Делиша тем временем почти достигла пика: ее вздохи стали чаще, по телу пробегали судороги. Мурильо подгадал момент и тоже поддался возбуждению, чтобы в унисон с девушкой издать последний истомленный стон.

Делиша обмякла; Мурильо чувствовал, как колотится ее сердце. Он медленно опустил девушку на ноги и отстранился.

Хуже мгновения, чтобы увидеть перед глазами росчерк клинка, придумать трудно. Грудь обожгло болью, и острие скользнуло вглубь. Пьяный кретин от неожиданности сам полетел вперед, почти в объятия к Мурильо.

Тот, наоборот, стал заваливаться назад. Меч с отвратительным всхлипом покинул рану.

Делиша завизжала.

– А-ха! Сдохни, насильник! – победоносно воскликнул Прелик.

Со стороны дома послышался топот, крики. Как во сне, Мурильо поднялся, натянул штаны и, придерживая ремень рукой, заковылял к воротам. По ярко-зеленой рубахе растекались лиловые пятна, на подбородке с каждым хриплым вздохом скапливалась кровавая пена. Его хватали, хотели удержать, но он всех отталкивал.

А дальше – раскаяние. Попытки протиснуться сквозь толпу. Минута прозрения – и снова провал. Перед глазами – красный туман, под рукой – шершавый камень, под ногами – лужа крови. Не ночь, а сплошное разочарование.

По счастью, скоро все закончится.

В чем же причина этого вечно ошеломленного выражения лица у Ожога? Привычка или некая фамильная черта? Сказать невозможно, потому что любую фразу он произносит с нотками удивления, как будто не вполне доверяет своему восприятию действительности, а еще меньше – мыслям, которые роятся в голове. Сейчас он глядел на Леффа широко распахнутыми глазами и приоткрыв рот; Лефф же смотрел на Ожога подозрительно сощурившись, как бы гадая, не идиот ли приятель.

– Не станут же они ждать вечно, Лефф! Зря мы на это подписались. Предлагаю убраться с ближайшим караваном. В Дхавран, а то и вообще на побережье! У тебя, кажется, в Менгале брательник живет?

Лефф медленно закатил глаза.

– Живет, ага. Из камеры не вылезает. Ему даже разрешают носить туда мебель и занавески. Хочешь, чтобы мы и его проблемы разгребали? Вот тогда-то мы точно попадем в список.

К изумлению, на лице Ожога примешался ужас.

– Нам крышка, и все из-за этого списка… – прошептал он в сторону.

– Да, непростое дело, но мы знали, на что идем, – попытался смягчить ситуацию Лефф.

– Но так ничего и не добились!

– Всего неделя прошла, Ожог.

Настал момент деликатно кашлянуть, промокну́ть шелковым платком блестящий лоб, задумчиво подергать бородку.

– Господа! – А, вот теперь они смотрят. – Узрите застрельщиков на поле и вот эту монету для наемников, сверкающую, как… как и всякая золотая приманка. Но сейчас – в особенности. Тем не менее костяшки по-прежнему в потной ладони удивленного Ожога, а он все никак их не бросит. Игра тянется вот уже вечность, однако Крупп терпелив и покорно ждет своего триумфального выигрыша!

Лефф скривился.

– Какой тебе выигрыш, Крупп? Ты проигрываешь, причем сильно, так что никакая монета тебя не спасет. Да и зачем она тебе, если на поле ни одного наемника? Кому ты собираешься платить?

Крупп с улыбкой откинулся на спинку стула.

Этой ночью в таверне «Феникс» собралась очень шумная публика, которую все пополняли пьяные гуляки, вдоволь навеселившиеся на пыльных улицах. Крупп, естественно, великодушно привечал их, как свойственно его великодушно приветливой натуре.

Ожог кинул костяшки, затем всмотрелся в резьбу, как будто они предрекали ему скорую погибель.

В каком-то смысле, так и было. Крупп тоже склонился над столом.

– Чу! Да это «прямая дорога», и по ней на поле маршируют наемники! Рубят налево и направо! Всего один бросок костяшек, и мир перевернулся! Усвойте этот суровый урок, дорогие партнеры: когда появляется монета, к ней тут же тянется рука.

Практически никакой ответный бросок не смог бы спасти двух незадачливых игроков, Ожога с Леффом, и их беззащитных королей. Лефф взревел и рукой смахнул фигуры с поля. Походя он подхватил монету и хотел было переправить ее за пояс, но Крупп укоризненно покачал головой и вытянул вперед мясистую ладонь.

Тихо выругавшись, Лефф уронил монету в нее.

– Добытчику и победа достается, – улыбнулся Крупп. – К несчастью для Ожога с Леффом, данная одинокая монета – лишь малая толика тех богатств, что принадлежат теперь торжествующему Круппу. По два совета с каждого, так ведь?

– Это недельный заработок, а неделя еще даже не началась, – сказал Лефф. – Увы, приятель, мы останемся тебе должны.

– Неслыханный прецедент! Впрочем, Круппу понятно, сколь неожиданными могут быть такие повороты судьбы; в конце концов, на то они и повороты. Соответственно, поскольку вам столь необходим благородный труд, Крупп с радостью отсрочит уплату долга ровно на неделю с сегодняшнего дня.

Ожог со стоном откинулся на спинку стула.

– Список, Лефф. Опять все сводится к этому треклятому списку.

– Многие бегут своих долгов, – произнес Крупп со вздохом. – А рвение взыскующих столь велико, что они составили позорный список и за каждое вычеркнутое оттуда имя щедро вознаграждают тех, кто берется за добычу средств. Верно?

Две пары глаз удивленно воззрились на толстяка. Ожога будто ударили по голове чем-то тяжелым, и он никак не мог прийти в себя. Лефф же просто скривился.

– Верно, Крупп. Тот самый список. Пришлось взяться за это дело, потому что ничего другого не было с тех пор, как Бок внезапно… скончался. А теперь, похоже, мы сами угодили в должники!

– Ничего подобного! Точнее, – поправляется Крупп, – такое может произойти, случись вам когда-нибудь вновь задолжать и не расплатиться. Тем не менее природа подобных списков видится Круппу поистине пагубной и вредной, а следовательно, само их существование достойно порицания. Толковым советом в такой ситуации будет немного успокоиться. Если только, разумеется, впереди не маячит срок расплаты, а в кармане дыра. Еще один совет: разобраться со списком, получить причитающееся, немедленно расплатиться с Круппом и снять с себя тем самым этот скромный долг. В противном случае можно прибегнуть к иному решению.

Лефф облизнул пересохшие губы.

– Что же это за решение?

– Ну разумеется, кое-какая помощь со стороны Круппа в отношении вашего списка. За мизерную долю, конечно же.

– То есть мы тебе платим, а ты помогаешь выискивать тех, кто в списке?

– Такой вариант в лучших интересах Круппа, учитывая долговые обязательства между ним и вами двумя.

– А какая будет доля?

– Ну разумеется треть.

– И это называется «скромная»?

– Поправочка: я сказал «мизерная». Итак, дражайшие партнеры, удалось ли вам найти хоть кого-нибудь из данного списка?

Ответом ему было пристыженное молчание. На лице Ожога вдобавок застыло крайнее недоумение.

– Нет в Даруджистане такого человека, – толстяк надул грудь, и две героические пуговицы на его жилете приготовились вот-вот отскочить, – которого Крупп не сумел бы отыскать.

Он снова откинулся на спинку стула; стойкие пуговицы победоносно блеснули.

В дверях зашумели, запричитали. Миза позвала Круппа по имени.

Крупп вскочил, но вид ему загородили другие посетители – причем все, как назло, высокорослые. Пришлось обходить стол и с пыхтением проталкиваться к бару. Ирильта тем временем доволокла туда окровавленного Мурильо и, скинув на пол кубки и кружки, взвалила его на стойку.

Кошмар. Крупп нашел глазами хозяйку, увидел на ее лице страх и тревогу.

– Миза, немедленно беги за Коллом.

Та, побледнев, кивнула.

Толпа перед ней расступилась. Как говорят гадробийцы, даже пьяный распознает дурака, и вставать на пути у этой женщины дураков среди пьяниц не нашлось.

Хватка бросила меч на стол; на острие запеклась кровь. Мураш приложил свой гладий, куда более запачканный. Оба клинка недвусмысленно намекали на причину внеочередного собрания.

Перл сидел во главе стола и лечил головную боль элем. Дымка, скрестив руки, привалилась к дверному косяку. Молоток устроился на стуле слева от Перла, бесстрастно глядя куда-то в пол, но подергивание ногой выдавало его внутреннее напряжение. Рядом с поеденным мышами гобеленом, оставшимся еще с тех времен, когда в здании располагался храм, стоял Дукер – в прошлом имперский историк, а теперь лишь потрепанный жизнью старик.

По правде говоря, Хватка даже удивилась, что он к ним присоединился. Видимо, глубоко в истлевшем сердце еще теплилась искорка любопытства, хотя его внимание больше привлекало выцветшее полотнище, на котором стая драконов слеталась к зданию, весьма похожему на то, где «мостожоги» устроили корчму.

Первым открывать рот никто не желал. Как обычно. Этот жребий неизменно падал на нее, будто подстреленный голубь.

– Гильдия убийц взяла контракт, – сказала Хватка нарочито грубо. – Мишень? Как минимум я, Мураш и Перл, а скорее – мы все. – Она помолчала, давая другим возможность возразить. Возражений не было. – Мураш, не помнишь, может, кто-то хотел выкупить у нас корчму, а мы отказали?

– Хватка, – отозвался фаларец ей в тон, – никто даже близко с таким предложением не совался.

– Хорошо. Может, до кого-то доходили слухи, что возродился старый культ К'рула и что Верховный жрец требует вернуть храм?

Перл хмыкнул.

– И что? Будь добр, поясни, – потребовала Хватка, буравя напанца взглядом.

– И все, – проворчал маг. – Ничего такого не слышно. Наверняка скажет только Ганос Паран – и то если вернется когда-нибудь, куда он там ушел. В общем, я думаю, никакого культа нет.

– Почем ты знаешь? – спросил Мураш. – Чуешь их, что ли?

– Ну чего вы ко мне пристали? – застонал Перл. – Хватит на сегодня вопросов. От этой Моккры у меня в голове каша. Ненавижу Моккру…

– Все из-за призраков, – сказал Молоток своим странным тихим голосом и покосился на Перла. – Верно? Однако они нашептывают ровно то же, что и когда мы сюда въехали. Воют и просят крови, как обычно. – Он перевел взгляд на окровавленные клинки. – Только она должна быть пролита здесь. Принесенная извне не считается. К счастью.

– Слышал, Мураш? – подала голос Дымка. – Будь осторожнее, когда бреешься.

– Внизу время от времени случаются драки. – Хватка хмуро поглядела на Молотка. – По-твоему, это подпитывает призраков?

Целитель пожал плечами.

– Даже если так, то незначительно.

– Нам нужен некромант, – заявил Перл.

– Ладно, народ, мы ушли от темы, – перебила его Хватка. – Наша главная забота сейчас – Худов контракт. Нужно узнать, кто нас заказал. Узнаем – найдем, где он живет, кинем в спальню «ругань» и дело с концом. Итак, – она оглядела товарищей, – давайте составим план. Перво-наперво необходимо собрать сведения. У кого какие соображения на этот счет?

Снова тишина.

– Кто-то идет, – сказала Дымка и отошла от двери.

Теперь все услышали топот сапог по лестнице и чьи-то приглушенные голоса.

Мураш взял свой меч, Перл поднялся с места, Хватка почувствовала, как в помещении накапливается колдовство. Она вскинула руку.

– Да погодите вы, Худ вас бери!

Дверь кабинета распахнулась.

Тяжело дыша, вошел крупный, хорошо одетый мужчина. Он быстро окинул взглядом собравшихся и задержался на Молотке.

– Советник Колл, – произнес тот, поднимаясь. – Что-то случилось?

– Мне нужна ваша помощь, – ответил даруджистанец, в его голосе слышалась тревога. – Высший Денул. Дело срочное.

Хватка встала между советником и магом.

– Советник Колл, вы пришли один?

Даруджистанец нахмурился и неопределенно махнул рукой за спину.

– Скромный эскорт, всего два стражника. – Только теперь он заметил окровавленный клинок на столе. – Что у вас здесь происходит?

– Хватка, – вмешался Молоток, – я возьму Перла.

– Мне не нравится…

Целитель не дал ей договорить.

– Нам ведь нужны сведения? Колл может помочь. Едва ли на нас натравили больше одного клана. Вы поставили их на место. Теперь Гильдии надо заново оценить ситуацию, поменять тактику. Как минимум сутки у нас есть.

Хватка посмотрела на советника. Тот если еще и не до конца понял, что происходит, то наверняка догадывался.

– Мы полагаем, кто-то решил от нас избавиться, – сказала Хватка со вздохом. – Пожалуй, сейчас не лучшее время иметь с нами дело…

Колл мотнул головой и снова посмотрел на мага.

– Целитель, скорее.

Молоток переглянулся с Перлом, тот состроил страдальческую гримасу.

– Мы идем, советник. Ведите.

«…встал над Оссериком, соратником верным, разбитым и с лицом окровавленным, лежащим бесчувственно. И пал Аномандр на колени и взмолился Тысяче Богов, и опустили те взор свой на Оссерика, и узрели кровь на лице его. Преисполнившись жалости, пробудили они Оссерика, и поднялся он.

Так стал он перед Аномандром, и стояли они лицом к лицу, Свет супротив Тьмы, Тьма супротив Света.

И разгневался тогда Аномандр. „Где Драконус?“ – воззвал он к верному соратнику. Ибо прежде Аномандр собственною рукою поразил злого тирана, Погибель элейнтов, в кровь разбил лицо ему, а после ушел, велев Оссерику сторожем стоять над поверженным. Пал тогда соратник на колени и взмолился Тысяче Богов, дабы укрыли они его от ярости Аномандровой. „Поражен я был! – воскликнул Оссерик. – Перехитрила меня Сестра Злоба! Отвернулась от меня Тысяча Богов, и лишил меня чувств удар. Гляди, в крови лицо мое!“

И почернел тогда Аномандр грозовой тучей, и померк Оссерик аки солнце в бурю. „Однажды, – молвил Аномандр, – союз наш прекратится и вновь станем мы врагами, о Сын Света, Дитя Света. Будем мы бороться за каждую пядь земли, за каждую сторону неба, за каждый родник живительной влаги. Тысячу раз схлестнемся мы в поединке и не будем ведать друг к другу жалости. Я нашлю беды на весь твой род и дочерей твоих. Затмит разум им Тьма Неведения, и рассеяны они будут по неведомым краям, и поселится в сердцах их злоба, ибо навеки между ними и Тысячей Богов встанет темная туча“.

Такова была клятва, данная в гневе Аномандром, и, хоть стоял он один, длань его помнила сладостное и обманчивое прикосновение Госпожи Зависти. Свет супротив Тьмы, Тьма супротив Света – двое мужей, коих оружьем своим избрали сестры, дочери Драконусовы. Так стояли они незримые и довольные тем, что видели и что слышали.

Порешили тогда, что Аномандр снова пустится в путь, дабы настигнуть злого тирана, а затем и уничтожить его да про́клятый меч его – мерзость пред ликом Тысячи Богов, – а заодно и тех, кто склонился перед ними. И решено было, что Оссерик разыщет Сестру Злобу и свершит над ней справедливую расправу.

А что до клятвы Аномандровой, то ведал Оссерик гнев, ее породивший. Так он молча поклялся держать ответ, когда настанет час. Он будет драться, воевать, бороться за каждую пядь земли, за каждую сторону неба, за каждый родник живительной влаги. Но таким делам нужна спокойная почва, дабы взросли они подобно семени.

А до тех пор им следовало разрешить судьбу Драконуса – а теперь еще и Злобы. Разве не нуждались Тиамовы дети в наказании? В крови были бессчетные лица элейнтов, так начали Аномандр да с ним Оссерик свою роковую охоту.

Кабы ведали элейнты, что последует из всего этого, отняли бы они грозовой дух свой у Аномандра с Оссериком. Участь эта, увы, была в ту пору неизвестна, и потому рыдала Тысяча Богов…»

Высший алхимик Барук потер глаза и откинулся на спинку кресла. Реальная история едва ли напоминала пафосные бредни, которые он только что прочел. Такой вычурный, напыщенный язык относился к переходному периоду, когда историки пытались воспроизвести стиль устного повествования. Это якобы должно было придать их рассказам достоверности – на деле же вызывало лишь головную боль.

Барук никогда не слышал про Тысячу Богов – такой пантеон встречается только здесь, в труде под названием «Тьма и Свет». Диллат, скорее всего, взяла их из головы, следовательно, напрашивается вопрос: а что еще она придумала?

Алхимик снова склонился над пергаментом, поправил фитиль в светильнике и стал перебирать хрупкие листы, пока не наткнулся на интересный пассаж.

«В дни те была война меж драконами. Все Первородные, кроме одного, склонили шеи свои перед К'руловым предложением. Дети их, лишенные таковым образом положенного им наследства, взмыли к небесам из башен своих и устроили переполох великий, но не было среди них единения опричь ненависти к Первородным. Разбились они на союзы, и пролился над всеми Владениями кровавый дождь. Зубы смыкались на шеях. Когти вспарывали животы. Дыхание Хаоса срывало плоть с костей.

Аномандр, Оссерик и иные уже вкусили Тиамовой крови, а вослед за ними пришли многие, мучимые неутолимой жаждой, – немало тогда породил багровый нектар сей мерзости демонической. И покуда Врата Старвальда Демелейна открыты, никем не захвачены и не охраняемы, не будет конца войне. Так пролился над всеми Владениями кровавый дождь.

Первым среди Владений, что запечатал проход в Старвальд Демелейн, стал Куральд Лиосан, и далее поведано будет, какое побоище учинил Оссерик, дабы очистить мир свой от всех изменников и соперников, сиречь одиночников да чистокровок одичалых, ажно и выслать прочь первых д'иверсов.

Повесть сия берет начало, когда Оссерик в шестнадцатый раз схлестнулся с Аномандром и оба в кровь разбили лица друг другу, пока не явилась Кильмандарос – та, у которой кулаки вместо слов, – и не взялась разнять их…»

Барук оторвался от чтения и, обернувшись, посмотрел на гостью. Та сидела на письменном столе и чистила перья.

– Карга, в этом тексте столько неувязок, что в глазах рябит.

Великая ворониха наклонила голову, издала хриплый смеющийся звук.

– Неужели? – сказала она. – Возьми любую летопись – наткнешься на вымысел. Если тебе нужны подлинные сведения, ищи в другом месте! Мой господин решил, что бредни Диллат станут прекрасным дополнением к твоей коллекции. Впрочем, если тебе они не по нраву, в его библиотеке хранится еще немало подобной ахинеи – той, что он не поленился забрать из Лунного Семени. Там, знаешь ли, остались целые залы, забитые всяким барахлом.

– Нет, я этого не знал, – произнес Барук, стараясь скрыть дрожь в голосе, и сглотнул.

Карга захихикала.

– Больше всего моего господина позабавило место, где он пал на колени и взмолился Сотне Богов…

– Тысяче Богов. Их была тысяча.

– Не важно. – Ворониха наклонила голову и повела крыльями. – Или взять клятву воевать с Оссериком. Их союз распадался из-за растущей взаимной неприязни, а инцидент с Драконусом стал всего лишь последней каплей. Надо же было попасть в силки к женщине, к тому же Драконусовой дочери! Неужели Оссерик верил в чистоту ее помыслов? Ха! Мужские особи всех видов такие… предсказуемые!

Барук усмехнулся.

– Насколько мне помнится из «Аномандариса», Госпожа Зависть сделала почти то же самое с твоим хозяином.

– О чем он прекрасно догадывался, – заметила Великая ворониха, издав странный клекот. – Мой господин знает, что иногда уместно идти на жертвы. – Она взъерошила иссиня-черные перья. – Нельзя забывать, к чему все это привело!

Барук поморщился.

– Я голодна! – заявила Карга.

– Я не закончил ужин. Вот тарелка, на ней…

– Да вижу, вижу! Почему, как думаешь, мне захотелось есть? Восхищайся моим долготерпением, Высший алхимик! Я уж думала, ты никогда не оторвешься от чтения!

– Давай ешь быстрее, подруга, – отозвался Барук. – Не хватало еще, чтобы ты умерла с голоду.

– Раньше ты был не в пример гостеприимнее, – заметила Великая ворониха и, подскочив к тарелке, подцепила клювом ломоть мяса. – Ты чем-то встревожен, Высший алхимик.

– Много чем, да. Рхиви утверждают, что Белолицые баргасты исчезли. Все до единого.

– Это правда, – кивнула Карга. – Ушли почти сразу же после падения Коралла и воцарения там тисте анди.

– Карга, ты Великая ворониха. Твои дети летают в поднебесье и все видят.

– Допустим.

– Так почему ты не сообщишь мне, куда они подевались?

– «Серые мечи», как тебе известно, ушли на юг, к Элингарту, – рассказывала Карга, прыгая вокруг тарелки. – Там они купили корабли. – Она помолчала, наклонив голову и разглядывая еду. – Возможно, они увидели паруса на горизонте и решили последовать? А может, в океане разверзлась пропасть, которая засасывает все суда?

– Белолицые отправились в море? Неслыханно. И «Серые мечи» – следом?

– Все это к делу не относится, Высший алхимик.

– К какому делу?

– К тому, которое тебя тревожит, разумеется. Ты засыпаешь свою усталую гостью вопросами, лишь бы самому отвлечься.

Карга не навещала Барука вот уже много месяцев, и он не без сожаления думал, что дружеские отношения с Сыном Тьмы закончились. Дело тут не в ссоре, а лишь в неизбывной хандре, которой подвержены все тисте анди. Поговаривали, что вечный мрак, нависший над Черным Кораллом, пришелся по нраву жителям города – как анди, так и людям.

– Карга, передай, пожалуйста, своему господину нижайший поклон за этот щедрый и неожиданный дар. И пусть он не сочтет дерзостью мой вопрос касательно установления дипломатических отношений между нашими городами. Совет направил ему соответствующую ноту, и делегаты ждут приглашения. Уже выбрано подходящее место для посольства – кстати, недалеко отсюда.

– Поместье, которое подмял под себя рухнувший на него демон-одиночник? – Карга хрипло захихикала, потом поддела очередной кусок. – Фу, дрянь! Овощ!

– Все верно, Карга, то самое поместье. Как я и сказал, недалеко отсюда.

– Господин принял это предложение во внимание и, полагаю, еще рассматривает его.

– Когда он намерен дать ответ?

– Не имею понятия.

– Его что-то не устраивает?

Великая ворониха, наклонив голову, долго смотрела на алхимика.

Барука слегка замутило, и он отвернулся.

– Выходит, у меня есть повод… для тревоги.

– Господин хочет знать: когда все начнется?

Высший алхимик поглядел на прошитую стопку пергамента, которую Рейк преподнес ему в дар, и кивнул, но отвечать не стал.

– Господин хочет знать: нужна ли тебе его помощь?

Барук скривился.

– Господин хочет знать, – не унималась Карга, – уместнее будет оказать помощь официально или же скрытно?

Нижние боги.

– Господин хочет знать: следует ли уважаемой Карге провести ночь у тебя в гостях, покуда ты готовишься ответить на заданные вопросы?

В окно застучали. Алхимик спешно поднялся и подошел к нему.

– Демон! – завопила Карга, расправляя свои огромные крылья.

– Это мой, – сказал Барук, отмыкая металлическую щеколду. Он сделал шаг назад, и в оконный проем неуклюже, пыхтя и сопя, протиснулся Чиллбайс.

– Мастер Барук! – завопил он. – Беглец! Беглец! Беглец!

Мгновение назад алхимику было просто не по себе; теперь его пробрала дрожь – до самых костей. Он медленно закрыл окно и повернулся к Великой воронихе.

– Карга, началось.

– Отвратительное чудовище! – прошипел демон, скаля острые зубы.

– Жирная жаба! – огрызнулась ворониха, тыкая клювом в его сторону.

– Умолкните оба! – гаркнул Барук. – Карга, тебе и вправду придется провести ночь у меня в гостях. Чиллбайс, устройся где-нибудь. Когда понадобишься, я тебя найду – есть еще работа.

Толстый демон показал Карге раздвоенный язык и потопал к камину. Забравшись на тлеющие угли, он сиганул вверх по трубе. Оттуда черными облаками посыпалась сажа.

Карга закашлялась.

– Ну и невоспитанные у тебя слуги, Высший алхимик.

Однако Барук ее уже не слушал. Беглец.

Беглец!

Одно-единственное слово гремело у него в голове, будто храмовый колокол, заглушая прочие звуки, хотя кое-что он все же уловил…

«…союзником верным, разбитым и с лицом окровавленным…»

Глава вторая

Аномандр не терпит лжи,

ни на деле, ни на словах,

и отрешенье такое могло бы

спасти его в веренице дней,

что вне Коралла незримо проходят.

Увы, это не так.

…

И мы закрываем уши, чтобы не слышать,

Как грохочут по камню большие колеса,

Как страшно гремят звенья цепей,

Словно бы тьма в невидимой кузне

Кует кандалы. Там нету солнца

И пуст горизонт, подернутый ложью -

То мир иной, не наш он совсем.

Сие богохульство – наше спасенье,

О Аномандр, успокаивай нас:

Мы не рабы, и груз – это морок,

Оковы спадут, стоит лишь пожелать,

А стоны и вопли – все это лишь ропот

Застывшего сердца, история, выдумка.

Чему поклоняться, не сказке ж, друзья?

И меч ничего в себе не хранит,

Нет никакого приюта пропащим

Душам, что тянут с корнем вырванный храм.

Это все наше воображенье,

И в нем места нет здравому смыслу.

Пускай этот мир проклят, забыт -

Нам до него дела нет, мы покорны,

Слепы и глухи, и все сладко спим

В спокойствии вымысла, в драгоценном порядке…

Монолог из «Аномандариса», книга четвертая Рыбак кель Тат

Драконья башня факелом возвышалась над Черным Кораллом. Шпиль в юго-восточном углу Нового андийского дворца был сделан из цельного куска базальта и украшен обсидиановой крошкой, которая сверкала даже в нескончаемом сумраке, укрывавшем город. На плоской крыше у основания шпиля свернулся клубком дракон с алой чешуей. Крылья сложены, клиновидная голова свисает вниз – чудище будто бы взирает сверху на безумную мешанину зданий, улиц и переулков.

Среди жителей Черного Коралла – людей, конечно же – до сих пор находились те, кто считал жуткого стража каменным изваянием, созданным руками умельца из числа господ тисте анди. Коннеста Силанна подобное заблуждение горько забавляло. Впрочем, он прекрасно понимал, насколько это вынужденная мера. Ведь одна мысль о том, что за городом и множеством его жителей наблюдает настоящий живой дракон, вызывала подлинный ужас, а доведись людям увидеть голодный блеск в фасеточных глазах Силанны, они тут же с воплями и без оглядки убежали бы из Коралла.

Элейнты умели застывать почти неподвижно и проводить так дни и ночи, даже недели и месяцы, а то и целый год. Коннест Силанн знал об этом, как никто другой.

Когда-то он был могущественным, пусть и старым, чародеем в Семени Луны, теперь же едва справлялся с обязанностями кастеляна в Новом андийском дворце. Он медленно плелся по улице Мечей, огибавшей безлесный парк, который называли Серым холмом. За спиной лежал утопающий в огнях Рыбный квартал, целиком занятый Морским рынком. Народу было столько, что тачки для покупок приходилось оставлять на специальной площадке к северу от Серого холма. Неразберихи добавляли наемные носильщики, которые с самого рассвета сновали между рынком и тачечной стоянкой, нагруженные тюками, и, оставив их, угрями просачивались обратно в толчею. Рынок назывался Морским, потому что преимущественно на нем продавали рыбу, выловленную в водах за пределами Покрова – вечной ночи, нависшей над городом и окрестностями примерно на треть лиги, – хотя на прилавках попадались и бледные гады со светящимися глазами, выловленные в Черноводье.

Коннест Силанн заключил новый договор на доставку трупных угрей на следующей неделе. Судно предыдущего поставщика вместе со всей командой утянуло в пучину нечто слишком крупное для его сетей. Черноводье, увы, не просто погруженный во тьму залив – это подлинный кусок Куральд Галейна, причем наверняка бездонный, и порой поистине жуткие твари выплывали из него в Коралловую бухту, отчего рыбаки были вынуждены перейти с сетей на лески и крючки. К счастью, угри кишели у самой поверхности, куда их загонял страх. К сожалению, вместо угрей очень часто на борт вытягивали коряги.

К югу от Лысого холма, где начинался андийский район, уличных фонарей стало меньше. На улицах, как и всегда, почти никого не было. Никто не сидел на ступеньках перед домом, не стоял за прилавком, зазывая покупателей, не разглядывал прохожих с балкона. Редкие встречные все как один куда-то спешили: шли в гости к приятелю или родне, дабы соблюсти немногочисленные сохранившиеся общественные ритуалы, либо, исполнив долг, возвращались восвояси. Контакты между тисте анди были эфемерны, подобно дыму умирающего костра.

Никто из прохожих не встречался взглядом с Коннестом Силанном, стараясь незаметно проскользнуть мимо. Дело, конечно, не в обыкновенном безразличии, которое уже давно стало привычным, но старику положено быть толстокожим, а есть ли среди тисте анди кто-то старше Силанна? Пожалуй, нет, если не считать Аномандра Драгнипурейка.

Коннест, впрочем, помнил себя юным, пускай и смутно: вот он, молодой, ступает в этот мир, а по бурному ночному небу гуляет гроза. Да, гроза, буря и ледяные брызги на лице… Помню все, как сейчас.

Они смотрели на новый мир. Гнев владыки понемногу сходил на нет, стекал, подобно каплям по лицу. Из рассеченного левого плеча у Драгнипурейка сочилась кровь. И взгляд его был…

Дорога пошла в горку, и Коннест вздохнул – сипло, коротко. По левую руку громоздились развалины старого дворца. Тут и там вздымались остатки стен. Рабочие, которые разбирали завалы, проделали себе несколько тропинок, чтобы выносить уцелевшие камни и куски дерева. Грохот, с каким рушилась эта крепость, до сих пор дрожью отдавался в костях. Он замедлил шаг и оперся рукой о стену. Напор внутри черепа нарастал, от боли Коннест стиснул зубы, аж челюсть хрустнула.

Проклятье, опять…

Нет, так не пойдет. Те времена прошли, остались позади. Он выжил. Он исполнил все, что велел ему владыка. Нет, так совсем не пойдет.

Коннест Силанн зажмурился, на лбу у него выступил пот.

Вот почему никто не встречается с ним взглядом. Все из-за этой… слабости.

Аномандр Драгнипурейк вывел горстку выживших последователей на берег нового мира. Сквозь полыхавший у него в глазах гнев просвечивало торжество.

Коннест Силанн неустанно напоминал себе, что этот образ забывать нельзя.

Мы принимаем положенное бремя. И справляемся с ним. А жизнь продолжается.

Затем на него навалилось более свежее воспоминание: невыносимая тяжесть, глубина и напор воды со всех сторон.

– Коннест Силанн, ты мой последний Высший маг. Можешь выполнить мою просьбу?

– В море, владыка? Под воду?

– Справишься, друг?

– Я попытаюсь, владыка.

Однако море не желало отпускать Лунное Семя; о с каким неутолимым голодом оно хотело поглотить летающую крепость! Вода сдавила камень в разрушительных объятьях, и не было силы, чтобы противопоставить могучему натиску черных легионов.

И все же Коннест продержался – столько, сколько нужно. Владыка сумел призвать последние энергетические резервы Лунного Семени, и крепость взмыла из глубин – да, из глубин обратно на небо, хотя ее стены уже рушились.

Тяжесть, невыносимая и сокрушительная…

Этих ран Лунное Семя, равно как и волшебные силы Коннеста, не пережили. Мы оба утонули в тот день. Оба погибли.

Со стен с грохотом лились черные водопады, увлекая за собой каменные обломки. Лунное Семя рыдало. Трещины росли, прекрасные здания рушились изнутри…

Мне следовало уйти вместе с Семенем, когда владыка его сбросил – да, следовало. Надо было укрыться среди трупов. Владыка чтит мою жертву, но его слова благодарности для меня как пригоршня пепла в лицо. Бездна внизу, я чувствовал, как рушится каждая комната! Каждая трещина все равно что рана от клинка у меня на сердце. Мы истекали кровью, стонали от боли, умирали от смертельных ран!

Напор не ослабел, он поселился внутри. Море искало возмездия, теперь оно могло мучить Силанна где угодно. Высокомерие обернулось проклятием, выжженным клеймом на сердце. Клеймо загноилось, но сил бороться с разложением уже не было.

Я и Лунное Семя теперь одно. Разрушенные, на глубине, без надежды выбраться на поверхность. Нас тянет глубже на дно, и напор растет. Как он растет!

Нет, так не пойдет. Сипло дыша, Коннест оттолкнулся от стены и поплелся дальше. Он больше не Высший маг, он – никто. Простой кастелян, чья забота лишь в том, чтобы на кухне хватало еды и припасов, дозоры сменялись по графику, а в каминах горел огонь. Чтобы свечникам вовремя поставляли воск, а писарям – чернила из каракатиц…

Беседы с владыкой – все, что ему осталось в наследство от прошлого, – теперь касались лишь пустяков.

Но кто, как не я, стоял с ним на том берегу? С кем еще ему вспоминать те дни? Никого больше не осталось.

Напор постепенно отступил. Объятий смерти снова удалось избежать. А в следующий раз? Неизвестно, но боль в груди и шум в голове говорили, что едва ли Коннест протянет долго.

Нашелся новый поставщик трупных угрей. Вот о чем я сообщу владыке. Он улыбнется, кивнет и, может, положит мне руку на плечо. Мягко и осторожно, чтобы ничего не сломать ненароком. А потом поблагодарит меня.

За угрей.

Храбрости и выдержке этого человека можно было только позавидовать. Он никогда не отрицал, что служил провидомином в войске безумного Паннионского Провидца, охранял ту самую крепость, которая лежала теперь в руинах буквально за углом от «Скребка». Более того, он оставил себе это звание, и вовсе не из слепой и фанатичной преданности: человек с выразительными глазами прекрасно понимал иронию. Ну а если кому-то не нравилось, что собеседник представляется провидомином, он вполне мог за себя постоять – и вот тут стыдиться ему точно было нечего.

Сверх того Спиннок Дюрав знал о своем партнере немного, кроме разве что поразительного таланта в игре под названием «Кеф Танар». Ее придумали тисте анди еще в древности, а теперь она набрала популярность среди жителей Черного Коралла и даже – доходили слухи – в других городах, аж в самом Даруджистане.

Перед началом партии игрок выбирает себе короля или королеву. Поле выкладывается каждый раз заново и ход за ходом расширяется. Среди фигур – солдаты, наемники, маги, убийцы, разведчики… Спиннок Дюрав знал, что исторически «Кеф Танар» восходит к междоусобным войнам среди Первых детей Матери Тьмы. У одного из королей волосы выкрашены серебрянкой, другой сделан из отбеленного костяного дерева, еще есть королева цвета бледного пламени с опаловым венцом. Спиннок в принципе мог назвать всех их поименно, если бы это было хоть кому-то интересно, в чем он сильно сомневался.

Многие считали, что серебристые волосы – добавление недавнее, как бы насмешливый поклон в адрес правителя-затворника Черного Коралла. Плитки, из которых строится поле, выполнены в аспектах Тьмы, Света и Тени. Великий Град и Оплот связывали с Черным Кораллом, хотя на самом деле прототипом постоянно растущего города (пятьдесят плиток в обычном наборе, и игроки при желании могли сделать еще) был Харканас, Первый город Тьмы.

Но это все мелочи, не имеющие отношения к самой игре.

Единственный тисте анди среди публики «Скребка», Спиннок Дюрав сидел за столом с четырьмя соперниками, а вокруг собралась толпа зрителей, вот уже целых пять колоколов наблюдавших за грандиозной партией. Клубы дыма, сквозь которые еле пробивались огни факелов и свечей, скрывали из виду потолок таверны. Потолочные балки опирались на грубые колонны, кое-как сбитые из обломков старого дворца и Лунного Семени. Часть опасно покосилась и покрылась трещинами. Неровный пол был выложен плитами и брусчаткой, где скапливались лужицы эля, по которым ползали укрытые панцирем саламандры. Опьянев, они настойчиво пытались совокупиться с чьим-нибудь сапогом, так что приходилось их раз за разом отпихивать.

Провидомин сидел напротив Спиннока. Двое других игроков уже присягнули на верность королеве в опаловом венце, за которую играл Провидомин, и выступали в качестве вассалов. Войско третьего загнали в угол поля, и он теперь решал, к чьему лагерю примкнуть.

Встань и он на сторону королевы, Спинноку пришлось бы несладко, но не более того. В конце концов, он играет в эту игру уже без малого двадцать тысяч лет и знает, как выходить из подобных ситуаций.

Спиннок был крупнее многих тисте анди, по-медвежьи широкоплечий и грузный. Длинные непослушные волосы слегка отливают рыжиной. Лицо плоское, выступающие скулы, глаза расставлены в стороны. Тонкий рот искривлен в неизменной усмешке.

– Провидомин, ты прирожденный мастер «Кеф Танара», – сказал Спиннок, пока третий игрок тянул с решением, а народ из толпы засыпа́л его советами.

Соперник молча улыбнулся в ответ.

Удачный бросок костяшек на прошлом ходу принес в королевскую сокровищницу Провидомина наемничью монету. В игру еще не вступили четыре фигуры. Спиннок предполагал, что Провидомин зайдет в тыл к тисте анди или же устроит вылазку с фланга, чтобы прижать третьего короля, если тот примкнет к сопернику или сохранит независимость. С другой стороны, плиток осталось мало, Врата не выложены, так что лучше не торопиться.

Третий игрок сунул руку в мешочек и вытащил плитку, зажав ее в кулаке. Зрители затаили дыхание, игрок встретился взглядом со Спинноком. В его глазах читались тревога и жадность.

– Три монеты, тисте, и я служу тебе.

Спиннок сжал губы и покачал головой.

– Я, Гарстен, вассалов не покупаю.

– Тогда ты проиграешь.

– Провидомин, думаю, тоже не станет покупать твою преданность.

– Иди ко мне, – сказал Провидомин, – только как подобает, на четвереньках.

Гарстен забегал глазами, прикидывая, укус которой из гадюк будет менее болезненным. Тихо выругавшись, он раскрыл ладонь.

– Врата!

– Какое счастье, что ты сидишь справа от меня, – сказал Спиннок.

– Ухожу в них!

Трусливый ход, но ожидаемый. Только так Гарстен мог сберечь накопленные монеты. Другие игроки наблюдали, как он выводит свои фигуры с поля.

Ход перешел к Спинноку. Врата дали ему наконец возможность призвать пятерых драконов, собранных во время партии. Чудища легко пронеслись над изощренными укреплениями Провидомина, превращая их в руины; только одно пало под отчаянным колдовским градом двух Высших магов, засевших на башнях Оплота.

Удар выкосил две трети Внутреннего круга соперника и практически отсек королеву от подмоги.

Оставив противника без укреплений и командиров, Спиннок собрал наемников в кулак, усилил их элитным полком конницы и рассек неприятельские войска надвое. Вассалы тут же вышли из повиновения и тоже начали отступать через Врата, напоследок терзая потрепанные силы Провидомина. Когда очередь наконец дошла до него, все было кончено, и Провидомин повалил королеву набок в знак поражения.

Зрители загомонили, расплачиваясь друг с другом по ставкам.

Спиннок Дюрав сгреб выигрыш.

– Ресто! Кувшин эля!

– Да уж, щедро ты соришь моими деньгами, – съязвил Провидомин, усмехаясь.

– В этом и есть смысл щедрости, дружище.

– Спасибо, утешил.

– Не за что.

По неписаному правилу игроки, сбежавшие с поля, не имели права участвовать в праздновании, которое устраивает победитель, так что Спиннок с Провидомином могли распить кувшин на двоих – чем не удачное завершение мастерски разыгранной кампании? Зрители рассосались, разбрелись по соседним столикам, и по залу вновь засновали разносчики.

– Главная беда у нас, полуночников… – молвил Провидомин, склонился над чаркой и замолк. Потом вдруг продолжил: – Сколько ни гляди в заляпанное окно, макового всполоха рассвета не увидишь.

– Рассвета, говоришь? А, который ознаменовал бы конец ночи. – Спиннок покивал. – Мы – тисте анди – не устаем поражаться, что столько людей решили не покидать город. Если не ошибаюсь, беспросветная тьма действует на вас страшно угнетающе.

– Если путей к бегству нет, то да, недолго и свихнуться. Но достаточно выехать за северные ворота, на Курган, и там уже ярко светит солнце. Рыбаки тоже могут покинуть залив. Будь все иначе, Спиннок, в Черном Коралле остались бы одни анди. Тень Лунного Семени висит над нами и после его гибели – так вроде поют поэты. Хотя вот что я тебе скажу. – Провидомин снова наполнил свою чарку. – Я рад вечной темноте.

Спиннок понимал человека, сидевшего напротив, ведь печаль у него на душе тяжелее и гораздо мрачнее любой тени. В этом Провидомин был куда ближе к тисте анди, чем к человеку, однако обладал еще одним качеством, благодаря которому Спиннок Дюрав и считал его другом. Несмотря на бремя скорби, Провидомин не поддавался отчаянию и сдерживал натиск, столь давно смявший тисте анди. То было человеческое качество и даже больше – непоколебимая добродетель, которую Спиннок не мог отыскать в себе (да и, по правде говоря, ни в одном из тисте анди), но от которой он тем не менее мог подпитываться. Порой он ощущал себя паразитом, живущим за счет другого, и боялся, что без этого источника сил тут же погибнет.

У Провидомина хватало забот, и Спиннок делал все возможное, чтобы товарищ не узнал, сколь незаменимым стал в его жизни, вместе с играми, ночами под беспросветным Покровом, грязной таверной и дешевым перебродившим элем.

– Напряженная вышла партия. – Провидомин опустил пустую чарку на стол. – Думал, сделал тебя. Да, Врата еще не вышли на поле, но всего два хода, и я бы выиграл.

Что тут скажешь? Оба понимали: исход партии предрешило везение. Желание объясниться, впрочем, было для Провидомина нехарактерным.

– Тебе надо выспаться, – произнес Спиннок.

Провидомин криво усмехнулся. Он помолчал, видимо, не зная, сказать что-нибудь в ответ либо просто последовать совету партнера и отправиться домой.

Только не говори мне о слабости. Прошу.

– Я в последнее время повадился взбираться на развалины. – Провидомин покосился в сторону бара, где шла небольшая перепалка. – Смотрю оттуда на Черноводье. Вспоминаю людей-кошек, их семьи… Да, похоже, они вновь стали плодиться, но как раньше, уже никогда не будет. Никогда.

Он помолчал немного, затем осторожно поднял глаза на Спиннока.

– Еще я вижу твоего владыку.

Тисте анди вскинул брови.

– Аномандра Рейка?

Провидомин кивнул.

– Первый раз я его заметил пару недель назад, а теперь… вижу каждый день, когда отзвонит полуночный колокол. Выходит на стену новой крепости и смотрит на море. Туда же, куда и я.

– Он предпочитает… одиночество.

– Такие слова у меня всегда вызывают сомнения.

Да, понимаю, о чем ты.

– Это бремя любого правителя. Из прежнего окружения у владыки почти никого не осталось. Корлат, Орфантал, Соррит, Пра'иран… Мертвы либо пропали. Дополнительный груз. Впрочем, кое-кто еще с ним. Коннест Силанн, к примеру.

– И все же, когда я вижу его одинокую фигуру… – Провидомин отвел взгляд. – Становится не по себе.

– Сдается мне, вам – людям – не по себе при виде любого из нас, – заметил Спиннок. – Мы кажемся призраками, заполонившими город.

– Скорее стражами, которым нечего охранять.

Спиннок взвесил эти слова.

– И Сын Тьмы – тоже? Вы стонете под его безразличным гнетом?

Провидомин скривился.

– Если бы все правители были столь безразличны. Нет, слово «безразличие» тут неуместно. Он всегда там, где больше всего нужен. Занимается управлением и надзором, этого у него никто не оспаривает – да и незачем. Я бы сказал, что Сын Тьмы… благодетелен.

Дюрав припомнил меч, который владыка носит на спине. Ирония собеседника обрела горький привкус. А потом он задумался о мертвых городах на севере. Маурик, Сетта, Лест…

– Кто из соседей мог бы позариться на Черный Коралл? Одни уничтожены, другие, как на юге, полностью разгромлены. Угрозы войны нет. Что остается правителю? Управление и надзор, как ты и сказал.

– Весьма сомнительно, дружище. – Провидомин сощурился. – Сын Тьмы – разве это звание для простого управляющего? Рыцарь Тьмы, очищающий улицы от преступников? Едва ли.

– Таково проклятье долгой жизни: бесконечная череда взлетов и падений. Перед этим была изматывающая война с Паннионским Домином, принесшая много потерь. Еще раньше – куда более смертоносная и затяжная вражда с Малазанской империей. А до этого – Якуруку. Аномандр Рейк, дружище, заслуживает отдыха. И покоя.

– Что ж, тогда, видимо, стонет он. Всматривается в жестокие воды Разреза, пока двенадцать колоколов оглашают ночь поминальным звоном.

– Красиво сказано.

Спиннок улыбнулся, но сердцем ощутил холодный укол: уж слишком точный образ придумал Провидомин. Даже хмель сошел.

– Если он и стонет, то мне это неведомо. Я – фигура мелкая, обычный воин, каких тысячи. Не знаю, сколько веков мы уже не общались.

– Чушь! Не верю! – воскликнул Провидомин.

– Почему же? Я чересчур непостоянен – в этом мое вечное проклятье. Из меня никудышный командир, даже для взвода. Как-то я заблудился в Моттском лесу и пять дней блуждал там, продираясь сквозь колючие заросли. – Спиннок смеясь отмахнулся. – Меня давным-давно списали со счетов.

– Всякий знает, дружище: все ныне живущие тисте анди – то есть прошедшие через те войны, – уже по определению элита, самые непобедимые.

– Ты воевал и прекрасно знаешь, что это не так. Конечно, среди нас немало героев, но еще больше тех, кому просто повезло уцелеть. Так всегда было и будет. Много наших величайших воителей полегло в сражениях с малазанцами.

– Вот ты называешь себя безнадежным, – проворчал Провидомин, – а в «Кеф Танаре», например, тебе нет равных.

– Так одно дело мастерски управляться с деревянным войском и совсем другое – с живым.

Провидомин хмыкнул, но продолжать допрос не стал.

Они немного посидели в дружеском молчании. Ресто принес новый кувшин с элем, они разлили, выпили; к облегчению Спиннока, больше разговоров о прошлых подвигах и сражениях не было, и нужда юлить, а порой и откровенно лгать отпала.

Наконец на далеком восточном горизонте маковым цветком распустился рассвет нового дня. Никто в Черном Коралле этого не видел, но Спиннок почувствовал и молча кивнул. Даже в кромешной темноте, тисте анди всегда знали, когда восходит солнце. Парадоксально, но из всех, кто живет под Покровом, только люди не имеют понятия о начале нового дня, о том, что, невзирая на сумрак, солнце продолжает свой бесконечный путь по небу.

Пока еще не совсем пьяные, партнеры договорились, когда сыграют следующую партию. Наконец Провидомин поднялся и, махнув рукой, нетвердой походкой покинул таверну. Спиннок невольно пожелал ему добраться до дома целым и невредимым.

Щедрое прощальное напутствие, пускай и безмолвное.

Аномандр Рейк уже, должно быть, перебрался в тронный зал, готовя себя к очередному дню, полному хлопот: распределить выплаты, удовлетворить жалобы торговцев, разрешить тяжбы, выслушать доклады о поставках, принять одного-двух посланников из далеких свободных городов, желающих договориться о товарообмене и взаимной защите (да, были и такие, причем немало).

Воистину Рыцарь Тьмы сражается со всеми возможными чудищами и демонами.

Тьма отступила – как, впрочем, и всегда. Неизвестно, сколько заняло путешествие через Куральд Галейн и какие невероятные расстояния они там прошагали. Все были в раздрае, никакого облегчения и успокоения дорога не принесла. Нимандр Голит снова и снова приходил в себя, с содроганием понимая, что движется в окружении спутников, как сомнамбула, товарищи светятся и будто бы плывут в бескрайней пустоте, а впереди с недостижимой для остальных целеустремленностью шагает Чик. И Нимандру в который раз казалось, что он потерял себя.

Осознание, где он находится, удовлетворения не приносило. Осознание, кто он такой, угнетало еще больше. Юноша по имени Нимандр Голит – это не более чем нарост воспоминаний, затвердевший от наплыва ощущений. Прекрасная женщина погибла у него на руках. Еще одна погибла от его рук; лицо потемнело, словно грозовая туча, которая не в силах пролиться, глаза выпучены. Брыкающееся тело, летящее из окна, вниз, под струями ливня.

Цепочка может вращаться вечно, а кольца будут сверкать, точно живые. Стоптанные сапоги будут двигаться вперед, то сходясь, то расходясь, как лезвия садовых ножниц. Будут даваться клятвы и уверения, через силу, словно втискиваешь распухшую руку в перчатку. Все будут стоять с уверенными лицами либо пойдут, подталкиваемые ветром, которому ведомо, куда надо идти. И все будут желать хоть капли тепла в его ледяных объятиях.

Но это пустышки, болтающиеся перед глазами, как марионетки на спутанных нитках. Стоит потянуться рукой, чтобы распутать их, разобраться во всем, как они снова улетают куда-то прочь, и их не достать.

Клещик, который, несмотря ни на что, сохранял способность улыбаться, шел рядом, но чуть позади. Из-за этого Нимандр не видел, с каким лицом тот встретил тьму, накрывшую путников. Однако непроницаемая ночь отступила, вокруг проглянули стволы хвойных деревьев, и на лице Клещика появилась саркастическая усмешка.

– Да уж, весьма неплохо, – пробормотал он, четко давая понять, что каждое слово – ложь, но при этом явно упиваясь своей издевкой.

Вокруг клубился влажный туман, холодом оседая на коже. Чик замедлил шаг и обернулся. Тогда-то все увидели, насколько он тоже вымотан. Кольца на цепочке прекратили крутиться.

– Устроим привал, – сипло проговорил Чик.

Доспехи и одежда Чика были изодраны в клочья – видимо, в пылу какой-то прошлой схватки – на них темнели застарелые пятна крови. Столько ран, что, если получить их все разом, можно погибнуть. Кажется, в ту ночь, когда они впервые встретились на улице Второго Девичьего форта, ничего такого не было.

Нимандр с Клещиком смотрели, как их братья и сестры устраиваются прямо на мягком перегное там же, где и стояли, все поголовно потерянные и безучастные. Точно, «объяснения сами по себе пусты. Они – щит и меч для атаки, за которыми скрывается стремление. Объяснения нужны, чтобы выявить слабость, и умелое использование этих слабостей ведет к полной и безоговорочной победе». Так давным-давно писал Андарист в своем трактате под названием «Сражения и переговоры».

Клещик, чье насмешливое лицо было слегка затуманено усталостью, одернул Нимандра за рукав и кивнул головой в сторону, а затем скрылся между деревьями. Немного помедлив, Нимандр пошел следом.

Отдалившись от лагеря шагов на тридцать, брат остановился и присел на корточки.

Нимандр устроился напротив.

Лучи восходящего солнца рассеивали лесной мрак. Ветер принес легкий солоноватый запах моря.

– Герольд Матери Тьмы, – тихо произнес Клещик, как бы взвешивая каждое слово. – Смертный меч. Громкие титулы, Нимандр. Я и для нас парочку придумал, пока шли, – все равно больше заняться нечем. Клещик, Слепой паяц Дома Тьмы. Как тебе?

– Ты не слепой.

– Думаешь?

– О чем ты хотел поговорить? – спросил Нимандр. – Уж наверняка не о глупых титулах.

– Как поглядеть. Чик ведь не устает с гордостью напоминать, кто он такой.

– Ты ему не веришь?

Клещик усмехнулся.

– Я, брат, почти никому – и ничему – не верю, кроме того, что умникам свойственно наслаждаться своей глупостью, как бы противоречиво это ни звучало. Всему виной бурная мешанина чувств, которые растворяют разум, как вода снег.

– «Чувства рождаются из истинных стремлений, равно как осознанных, так и нет», – произнес Нимандр.

– Запоминать прочитанное бывает полезно. Становишься не только опасным, но и порой занудным.

– Что ты хотел со мной обсудить? – с раздражением спросил Нимандр. – Он может называть себя как ему заблагорассудится – мы тут при чем?

– Нам решать, принимать это или нет.

– Боюсь, поздно. Мы уже приняли и последовали за ним. Сначала в Куральд Галейн, теперь сюда. И будем следовать дальше, до самого конца.

– Пока не встретимся с Аномандром Рейком, конечно. Или, – Клещик обвел рукой чащу вокруг, – мы можем просто уйти. Пусть Чик сам решает вопросы с Сыном Тьмы.

– И куда мы пойдем, Клещик? Мы ведь даже не знаем, где мы. В каком мире? Что лежит за этим лесом? Нигде нет нам пути, брат.

– Нигде. И везде. Бывают случаи, Нимандр, когда одно ведет к другому. Скажем, ты подходишь к двери, которую все считали запертой, и – оп! – она распахивается от легкого толчка. Нигде и везде – это состояние души. Видишь лес вокруг? Что это – преграда или десятки тысяч троп, ведущих к потаенным чудесам? И заметь, как бы ты ни решил, лес не изменится, не станет подстраиваться под тебя.

– А в чем шутка, брат?

– Смех и слезы – простые состояния души.

– И что?

Клещик повернул голову и посмотрел в сторону лагеря.

– Я нахожу Чика… забавным.

– Почему меня это не удивляет?

– Он вообразил себе значительное мгновение, когда наконец окажется лицом к лицу с Сыном Тьмы. Судьбоносная встреча непременно произойдет в высокой качающейся башне. Снаружи будет играть боевая музыка, грянут барабаны, завопят трубы. При виде его ярости в глазах у Аномандра Рейка поселится страх.

– Вот ведь дурак.

– Молодежи вроде нас это свойственно. Надо бы сообщить ему.

– Что он дурак? Так и сказать?

Клещик усмехнулся, затем снова посмотрел в глаза Нимандру.

– Думаю, нужен более тонкий намек.

– Например?

– Лес не изменится.

Теперь Нимандр отвел глаза и, сощурившись, вгляделся в серую муть рассвета и дымку, опоясывающую подножия деревьев. Она погибла в моих объятиях. Затем Андарист истек кровью на камнях. И Фейд вырвали у меня из рук, выбросили в окно, насмерть. Я встретился глазами с убийцей и увидел в них, что он это сделал… ради меня.

Лес не изменится.

– Есть повод для раздумий, – тихо произнес Клещик. – Нас шестеро тисте анди, и еще Чик. Итого семь. Где бы мы сейчас ни были, это не наш мир. Однако я уверен: это тот самый мир, в котором мы освоились и который даже привыкли считать своим. Мир Плавучего Авали, нашей первой тюрьмы. Мир Малазанской империи, адъюнкта Тавор и острова, ставшего нам второй тюрьмой. Тот самый мир. Возможно, именно в этих землях Аномандр Рейк и ожидает нас – в конце концов, зачем Чику вести нас через Куральд Галейн прочь от Сына Тьмы? Он вполне может быть где-то рядом, за этими деревьями.

– Почему бы тогда не выйти к самому порогу?

Лицо Клещика расплылось в довольной ухмылке.

– И правда, почему нет? Как бы то ни было, Аномандр Рейк там не один, с ним еще много тисте анди. Целая община. Что скажешь, Нимандр, заслужили мы такой подарок?

Нимандру захотелось расплакаться. Ничего я не заслужил, кроме упреков, обвинений, презрения со стороны всех и каждого. Со стороны того же Рейка. Община осудит меня за неудачи, и поделом. Самобичевание не отпускало, но он все-таки вырвался. Клещик, Десра, Ненанда, Кэдевисс и Араната – те, кто пошел за ним, – ни в чем не виноваты, они достойны этого последнего дара.

Вот только преподнесет его не он, а Чик. Мой узурпатор.

– Выходит, мы вернулись к тому, с чего начали, – сказал Нимандр наконец. – Идем за Чиком, пока он не выведет нас к сородичам.

– Похоже, ты прав, – удовлетворенно кивнул Клещик, как будто замкнувшийся круг разговора его полностью устраивал и даже к чему-то привел, хотя Нимандр и не представлял к чему.

Проснулись и запели птицы, от земли потянуло теплотой и запахом прелой листвы. Воздух был на удивление свеж. Нимандр потер глаза, потом заметил, что Клещик смотрит куда-то ему за плечо. Он обернулся, и в это же мгновение под чьей-то ногой хрустнула ветка.

– Сестра, иди к нам, – громко позвал Клещик.

Араната двигалась неуверенно, робко, как потерявшийся ребенок. Распахнув глаза, словно только-только очнулась ото сна, она осторожно шла вперед.

– Спать невозможно, – сказала она. – Ненанда все расспрашивал Чика о том да о сем, пока Десра не прогнала его прочь.

– Десра? – Клещик удивленно вскинул брови. – Теперь волочится за Чиком, значит? Что ж, мне неясно только, почему она так долго тянула, хоть в Куральд Галейне и не до этого было.

– Ненанда смог узнать у Чика, где мы находимся? И сколько нам еще идти? – спросил Нимандр.

Араната, крадучись, двигалась дальше. В приглушенном утреннем свете она казалась высеченной из обсидиана и серебра; длинные черные волосы поблескивали, темная кожа будто покрылась патиной, серебристые глаза отливали железом, неясно где скрытым. Точно Богиня Надежды, чья сила лишь в непробиваемом оптимизме. Ей нет дела до поражений. Да и до всего, что вокруг.

– Мы вышли немного южнее, чем планировалось. На пути возникли «труднопроходимые барьеры». – Араната пожала плечами. – Не знаю, что это значит, но Чик сказал именно так.

Переглянувшись с Клещиком, Нимандр улыбнулся Аранате.

– Чик не говорил, сколько еще идти?

– Дальше, чем он рассчитывал. Скажите, кто-нибудь из вас чует море?

– Я чую, – ответил Нимандр. – Кажется, на востоке. Недалеко отсюда.

– Нужно идти туда. Возможно, там будут деревни.

– Твоя выносливость, Араната, поистине впечатляет, – сказал Клещик.

– Лишь бы дойти…

С невеселой усмешкой Клещик поднялся. Нимандр тоже.

Путь на восход был нетрудным, разве что кое-где приходилось перелезать через поваленные деревья да обходить ямы. Дорог нет, только звериные тропы – ветви висят низко, значит, местная живность не крупнее оленя, – и ни одна не ведет к морю. Становилось все теплее, затем вдруг похолодало, и к завываниям ветра высоко в кронах присоединился грохот прибоя. Земля стала каменистой, резко забирая вверх. Пришлось карабкаться.

Наконец троица забралась на вершину утеса. Кругом – обтесанные ветром камни да скрюченные деревья; впереди – пылающее на солнце море. Огромные волны разбивались о кривые, негостеприимные скалы. На севере и на юге, сколько хватало глаз, побережье выглядело так же. Пенные буруны вдали от берега говорили о скрытых под водой рифах и мелях.

– Нет тут никаких деревень, – сказал Клещик. – Тут, похоже, вообще ничего нет, а идти вдоль берега практически невозможно. Если только, – добавил он с усмешкой, – наш славный предводитель не умеет превращать скалы в песчаный пляж. Или призывать летающих демонов, которые перенесут нас через воду… В общем, предлагаю вернуться в лагерь, зарыться в хвою и вздремнуть.

Никто не спорил, и все трое пошли назад.

Чику всегда доставляло наслаждение наблюдать за гневом, бурлившим и кипевшим внутри юного воина по имени Ненанда. С ним можно работать, придать ему нужную форму. А вот веры в Нимандра у Чика почти не было. Обстоятельства вынудили того принять на себя роль лидера, которая ему явно не подходила. Слишком сентиментален; таких мир со всей его жестокостью крошит, как орехи, и чудо, что Нимандр до сих пор держится. Чик немало встречал жалких созданий, подобных ему, – похоже, эта черта свойственна большинству тисте анди. Длинная, многовековая жизнь стала для них обузой, горой на плечах. Такие быстро ломаются.

Нет, Нимандр – это пустая трата времени. Да и его ближайший товарищ, Клещик, не лучше. Чик признавал, есть в них нечто похожее: язвительный и колкий язык, ну и еще кое-какие качества, распространенные среди тисте анди. Увы, Клещику не доставало внутренней твердости и жестокости, которых у Чика было вдоволь.

Необходимость существует. Признавая ее существование, необходимо признать и то, что ради нее нужно сделать все необходимое. Единственный достойный выбор – трудный выбор. Чик прекрасно знал, что это такое, и с готовностью принимал на себя груз добродетели. Более того, он был готов нести этот груз всю оставшуюся жизнь, а она виделась ему очень и очень долгой.

Ненанда, пожалуй, был достоин того, чтобы рука об руку пройти с ним через все трудности.

Из женщин в их отряде полезной была, видимо, только Десра. Решительная и безжалостная, она могла стать кинжалом в потайных ножнах. Кроме того, внимание красавицы тоже своего рода приз, не правда ли? Кэдевисс слишком хрупка – надтреснута внутри, прямо как Нимандр; в ее тени уже сквозит смерть. Араната еще дитя; взгляд у нее по-детски напуганный и наверняка таким останется. Да уж, из всей шайки, которую он вытащил с острова, ценность представляют только Ненанда с Десрой.

Чик рассчитывал на большее. В конце концов, его спутники спаслись с Плавучего Авали. Бок о бок с самим Андаристом они сражались против воинов тисте эдур, против демонов. Они вкусили немало крови, побед и горестей. Из такого горнила выходят закаленными ветеранами.

Ну ничего, бывало и хуже.

Чик в кои-то веки остался один. Араната куда-то запропала, наверное, заблудилась; Ненанда, Десра и Кэдевисс, наконец, уснули; Нимандр с Клещиком ушли в лес – без сомнения, обсуждают эпохальные решения и вопросы, касающиеся только их. Чик позволил себе размотать цепочку, обернутую вокруг руки. С тихими щелчками сверкающие кольца встали на место и медленно начали раскручиваться – в разные стороны и сами по себе, что говорило о заключенной в них силе. Внутри холодного металла то возникали, то пропадали крошечные порталы.

Изготовление подобных вещей высосало почти все силы у анди, обитающих в подземной крепости Андаре, если она еще осталась. Увы, это сделало сородичей Чика смертельно уязвимыми перед охотниками-летери. Бесконечные вопли душ, запертых в кольцах и звеньях, – вот и все, что осталось от его народа, жалкой семейки неудачников. Которые подчинялись теперь только ему.

Порой казалось, что Чик умеет извлечь выгоду даже тогда, когда все идет не по плану.

Еще одно подтверждение моей избранности.

Он раскрутил цепочку, звенья слились в одну сплошную полоску. Тоненький визг напоминал вопли тысячи плененных душ. Чик улыбнулся.

Путь от «Скребка» до Нового дворца пролегал мимо развалин огромной крепости, чье падение положило конец Паннионскому Домину. От груды черных камней под сенью вечного мрака все еще тянуло пламенем и смертью. Улица, по которой шел Спиннок Дюрав, теперь называлась Шатающимся по Краю. Иссеченные обломки были по левую руку. Впереди и чуть справа высилась Драконья башня, откуда на Спиннока взирала багровыми очами Силана. Чувствовать на себе взгляд элейнта всегда неприятно, пускай тисте анди Рейка и свыклись с ее присутствием.

Спиннок отчетливо помнил те несколько раз, когда видел дракона в деле. Волна пламени испепелила Моттский лес, захлестнула все вокруг, и неимоверный грохот заглушил крики и стоны несчетного числа умирающих. Среди них, незримых, оказалась горстка бойцов Багровой Гвардии да с десяток Моттских ополченцев. Все равно что топором по муравьям.

И вдруг прямо из центра пылающего вихря ударило могущественное волшебство, накрыло Силану сверкающим потоком. По небу прокатился гром – это дракон взревел от боли. Гигантский зверь забился в конвульсиях и, роняя на землю струи крови, полетел назад к Лунному Семени.

Он вспомнил, в каком гневе был Аномандр Рейк, но как умело при этом сдерживал эмоции, подчинял их себе, словно демона. Как неподвижно держался, каким спокойным, почти сонным голосом произнес то имя.

Колпак.

И каким пламенем тогда вспыхнули его драконьи глаза!

Так началась охота, на которую отважился бы только глупец. Рейк задался целью выловить самого смертоносного чародея в Багровой Гвардии. Спиннок будто снова стоял на высоком балконе Лунного Семени, наблюдая, как половину ночного неба озаряют всполохи магической бури. Вспышка света – а за ней кавалерийский громовой раскат и клубы дыма. Тогда казалось, что мир вот-вот разлетится на куски, а из глубин сознания явилась извращенная злобная мысль. Еще раз…

Когда на поле боя сходятся две могущественные силы, контролировать их невозможно.

Кто же моргнул первым? Колпак? Склонился, отступил, побежал?

Или же Сын Тьмы?

Узнать это Спинноку, скорее всего, было не суждено. Задавать подобные вопросы Аномандру Рейку он не рисковал. Некоторое время спустя тисте анди снова встретились с Колпаком – на сей раз в Даруджистане. Чародей продолжал строить козни, но, к счастью, с ним скоро покончили.

А вот Силана готовит засаду в Гадробийских холмах для яггутского Тирана. Снова раны, снова безудержное колдовство. Полет над выжженной равниной. Пятеро одиночников из числа тисте анди будто стервятники, сопровождающие орла.

Спиннок подозревал, что союз с элейнтом устраивает всех, кроме него. Были же времена, когда Аномандр Рейк вел войну с чистокровными драконами. Те разорвали узы служения К'рулу и попытались забрать всю власть себе. Причина, по которой Рейк решил выступить против элейнтов, как водится, оставалась загадкой. Появление Силаны много позже лишь прибавило тайн.

Так что нет, Спинноку Дюраву совсем не нравился хладнокровный взгляд дракона.

Он добрался до въездной арки Нового дворца, к ней вел мощенный плитами подъем. Стражников у входа не было. В них вообще не было нужды. Навалившись на двустворчатую дверь, Спиннок вошел внутрь, в сводчатый коридор – слишком узкий, по мнению людей. Он заканчивался еще одной аркой, за которой находилась просторная зала под куполом. Лакированный пол из черного дерева выложен двадцатью восемью серебряными спиралями-терондаями, посвященными Матери Тьме. Внутренняя поверхность купола выполнена в виде зеркального отражения. На взгляд Спиннока, такая дань уважения богине, отвернувшейся от собственных детей, была вопиюще неуместной.

О да, мудрецы могут сколько угодно спорить о том, кто все-таки виноват, но отрицать чудовищную глубину раскола никто не станет. Что это – запоздалая попытка залечить древнюю рану? Подобное виделось Спинноку немыслимым. С другой стороны, выложить терондаи – Незримое Солнце в вихре ониксовых языков пламени – приказал лично Аномандр Рейк.

Если у проявления Куральд Галейна в этом мире и было средоточие, то именно здесь. Спиннок, однако, не чувствовал присутствия Пути, не ощущал даже призрачного дуновения силы. Он пересек залу и вышел к витой костяного цвета лестнице. Над ней качался круг света от фонаря.

Двое слуг из расы людей намывали алебастровые ступени. Завидев приближающегося тисте анди, они отпрянули в сторону.

– Осторожно: мокро, – пробормотал один.

– Зачем вы здесь вообще моете? – заметил Спиннок, проходя мимо. – Во дворце от силы обитает пятнадцать душ.

– Это точно, господин, – кивнул слуга.

Тисте анди остановился и оглянулся.

– Тогда зачем? Только не говорите, будто вам кастелян приказал. Не поверю.

– Нет, господин, никто нам не приказывал. Мы, того, просто заскучали.

Усмехнувшись, Спиннок продолжил свой путь наверх. Эти короткоживущие создания не переставали его удивлять.

Дорога к покоям Сына Тьмы пролегала через длинные коридоры, гулкие и пустые, с распахнутыми неохраняемыми дверями. Скромный штат писарей и прочих бумагомарак, подчиненных кастеляну, трудился на главном этаже. Повара, кухарки, прачки, блюстители очагов и зажигатели свечей обитали и работали на нижних этажах. Здесь же, наверху, царили темнота и одиночество.

Своего владыку Спиннок Дюрав нашел в вытянутой зале, обращенной в сторону Черноводья.

Тот стоял лицом к хрустальному окну, занимающему всю стену и выходящему на залив. Длинные белые волосы поблескивали серебром в приглушенном свете, отраженном от множества граней. Драгнипура, однако, при хозяине не было.

Сделав три шага, Спиннок остановился.

– Как игра? – спросил Аномандр Рейк, не оборачиваясь.

– Вы снова выиграли, владыка, хотя пришлось попотеть.

– Врата?

Спиннок невесело усмехнулся.

– Когда ничего больше не остается…

Аномандр Рейк кивнул – или просто опустил голову, потому что его внимание привлекло что-то у берега: рыбацкая лодка или гребень какой-нибудь грандиозной твари, обитающей в бездонной пучине Черноводья. Впрочем, последовавший за этим вздох сомнений не оставлял.

– Спиннок, мой старый друг, отрадно видеть твое возвращение.

– Благодарю, владыка. Мне тоже было приятно окончить скитания.

– Скитания? Что ж, полагаю, такая точка зрения вполне возможна.

– Вы отправили меня на некий материк, владыка. Чтобы разобраться в мириадах тайн, окутывающих его, потребовалось… изрядно поскитаться.

– Я долго размышлял над подробностями твоего рассказа, Спиннок Дюрав. – Рейк продолжал говорить не оборачиваясь. – Вопрос, по существу, один. Надо ли мне отправиться туда?

Спиннок нахмурился.

– На Ассейл? Владыка, обстановка в тех местах…

– Хорошо, я понял.

Сын Тьмы наконец соизволил неспешно повернуться. Глаза его, казалось, сохранили отблеск хрустального окна, но затем померкли, как старое воспоминание.

– Значит, скоро.

– Владыка, в последний день, за лигу от моря…

– Что?

– Я потерял счет, скольких мне пришлось убить, чтобы добраться до того пустынного берега. Когда я зашел на глубину и приготовился скрыться под волнами, весь залив был багровым от крови. То, что я вообще пережил эти злоключения…

– Неудивительно. Говорю тебе как владыка, – перебил его Аномандр Рейк с легкой усмешкой, которая тут же пропала. – Похоже, я жестоко злоупотребил твоими талантами, друг.

Спиннок не удержался, вскинул голову.

– И потому, значит, меня отправляют на покой повелевать деревянными и каменными армиями на залитым элем столе? День за днем, заплывая жиром и теряя амбиции?

– Разве не это называют заслуженным отдыхом?

– Порой ночи бывают невыносимы, владыка.

– Твои слова об амбициях заставляют меня перенестись в далекое-далекое прошлое, где мы с тобой…

– Где я наконец узнал свою судьбу, – произнес Спиннок без единой нотки горечи в голосе.

– Подвиги без свидетелей. Героические свершения, наградой за которые была только благодарность.

– Оружие следует обнажать, владыка, иначе оно ржавеет.

– Если его обнажать слишком часто, оружие тупится и покрывается зазубринами.

Услышав эти слова, плечистый тисте анди склонил голову.

– В таком случае, владыка, оружие убирают и ищут новое.

– Время тому еще не настало, Спиннок Дюрав.

Спиннок снова поклонился.

– Мое мнение, владыка, таково, что в обозримом будущем нужды отправляться на Ассейл у вас нет. Безумие, царящее там… не покинет его пределы.

Аномандр Рейк вгляделся в лицо Спиннока и кивнул.

– Продолжай играть, мой друг. Пусть король побеждает. Пока… – И, не договорив, он снова обратился к хрустальному окну.

Спиннок прекрасно знал, какие слова остались невысказанными. Поклонившись в третий раз, он вышел из залы и закрыл за собой дверь.

По коридору медленно плелся Коннест Силанн.

– А, – произнес он, завидев Спиннока. – Наш владыка у себя?

– Да.

Ответная улыбка на лице старого кастеляна не обрадовала Дюрава. Уж слишком она была натянутой и вызывала скорее сочувствие и стыд. И если первое Коннест вполне заслужил, будучи великим магом, который пожертвовал своей силой ради остальных, то второе – нет. Но что такого мог сказать Спиннок, дабы облегчить горестную долю соплеменника? Ничего, одни банальности. А если попробовать что-нибудь… резкое, вызвать не самоуничижение, а отпор?…

– Мне нужно с ним поговорить, – произнес Коннест, подходя к двери.

– Он будет очень рад, – выдавил из себя Спиннок.

Кастелян снова улыбнулся.

– Не сомневаюсь. – Он молча посмотрел в глаза Дюраву. – У меня для него отличные вести.

– Правда?

Коннест Силанн поднял засов.

– Правда. Я нашел, кто будет нам поставлять трупных угрей.

– Владыка того, Сын сего – какая разница?

Мужчина закончил чистить плод ножом-напальчником и скинул кожуру на мостовую.

– Главное, что он не человек, так ведь? – продолжил он, обращаясь к собеседникам. – Просто очередной темнокожий урод с мертвым взглядом, как у остальных.

– Любишь расставлять все по местам, погляжу? – сказал второй и подмигнул третьему, который до сих пор не проронил ни слова.

– Я много чего люблю, уж поверь, – проворчал первый, отрезая от плода по кусочку и отправляя себе в рот.

Подошла разносчица, поправила фитиль в лампе и снова утонула в сумраке.

Троица заседала в одном из новеньких уличных ресторанов, хотя называть этим словом кучку столов с неодинаковыми стульями чересчур благородно. Кухней вообще служила старая повозка под полотняным навесом, а лошадиное корыто было переделано под жаровню, вокруг которой крутилась семья из нескольких человек – одновременно владельцы и обслуга.

Из четырех столов три были заняты. Посетители сплошь люди; тисте анди не имели привычки трапезничать на публике и уж тем более вести пустопорожнюю болтовню за горячим бастионским келиком – зловонным пойлом, которое в последнее время стало популярным в Черном Коралле.

– Ты все языком треплешь, – подначивал второй, попивая из кружки. – Словами яму не вырыть.

– Не я один так думаю, совсем не один, – огрызнулся первый. – Дураку ясно, если этого Сына-Владыку прикончить, то прокля́тая темнота уйдет и здесь снова будет ночь и день, как у всех.

– А вот и необязательно, – полусонным голосом проговорил третий.

– Дураку ясно. Я сказал. А если ты не видишь, то это твоя проблема, не наша.

– Наша?

– Да, именно так.

– Значит, собираешься пырнуть этого страхолюда в сердце?

Второй фыркнул от смеха.

– Живут они долго, – угрожающе произнес первый, – но кровью истекают, как все.

– Букх, только не говори, что весь этот замысел – твоих рук дело, – произнес третий, подавляя зевок.

– Замысел не мой, – признался Букх. – Зато я среди первых поклялся довести дело до конца.

– А чей же тогда?

– Не скажу. Не знаю. Там все хитро организовано.

Второй потер щетинистый подбородок.

– Ну а что, не миллион же их, так ведь? И вообще, половина наших воевала за Домин, а то и раньше. И никто, между прочим, не отнимал у нас оружия и доспехов.

– Большие дураки, ага, – закивал Букх. – За такое высокомерие нужно платить, это точно.

– Когда следующая встреча? – спросил второй.

Третий принял более удобное положение на стуле.

– Мы как раз туда и направлялись, Хаярак. Хочешь с нами?

Троица встала и вышла. Провидомин допил келик, выждал несколько ударов сердца, затем поднялся, запахнул плащ и проверил, как ходит меч в ножнах.

Замерев на мгновение, он обратился на север, закрыл глаза и тихо помолился.

После этого он беспечной походкой направился туда же, куда и троица.

Красный дракон, свившийся на вершине башни, наблюдал за происходящим внизу. В каждой фасетке отражались улицы и переулки, толкотня на базаре, резвящиеся дети, женщины, развешивающие белье на крышах, прохожие между зданиями. В городе кипела жизнь.

Где-то за пределами Покрова занималась заря, начиналось жаркое и душное утро. В лучах солнца виднелся дым от костров во временных лагерях, разбитых вдоль проторенных троп, тянущихся с севера. Затем на тропах показалась непрерывная цепь паломников, блеснула золотом пыльная змейка, которую ветер нес к самому Большому кургану.

Нищие несли сверкающие ракушки, подобранные на берегу, полированные водой камни или куски медной руды. Те, кто побогаче, несли драгоценности, инкрустированные ножны, отрезы редких шелков, делантского хлопка, серебряные и золотые даруджистанские советы, предметы с трупов павших воинов, локоны почитаемых родственников или героев и прочие ценности. До кургана оставался один дневной переход. Разбойников и воров можно было не опасаться, и паломники пели.

Они шли на юг, к огромной туче сгустившейся тьмы, где под горой сокровищ покоились мощи Искупителя.

Их надежно хранил Покров и мрачные, безмолвные сторожа.

Пыльная змейка неслась к месту спасения. Среди племен рхиви из северной части Генабакиса бытовала поговорка: «Бесстрашен тот, кто будит змею, ибо он забыл законы жизни».

Паломничьи песнопения доносились и до Силаны.

Она наблюдала.

Да, порой смертные забывают. Порой смертным… приходится напоминать.

Глава третья

Ведал он, что ему предстоит

Деяние неблагодарное,

Но жертвы уже принесены,

Даны кровавые клятвы.

Он знал, что пред пылающим ликом

Ярости нужно ему стоять одному.

Песнопения ме́сти там,

Где сойдутся мечи,

А где смертные жили когда-то,

Остаются мысли о доме,

Если бы лишь отворить

Ту золоченую дверь.

Стал ли он молить о пощаде,

Сдался ли, опустив руки?

Смеялся ли он радостным смехом

В предвкушении кары?

(Взгляните еще раз: вот он стоит,

Слушая ваш осуждающий ропот.

Пиит вас проклинает,

Взывает к совести вашей,

В плаче отводит глаза,

Не в силах больше смотреть.

Вас же ничто не проймет,

Помыслы ваши ничтожны,

Мелочны ваши стремленья,

И нет никому дела

До бренных ваших забот.

Он примет все на себя,

Всякую вашу провинность…

Желаете вы того

Или же нет…

Жертвы и клятвы -

Пустые слова.

Средь вас нет никого,

Кто мог бы с ним рядом встать.)

Обращение Рыбака к слушателям во время исполнения «Гривы Хаоса»

Этим ясным утром, когда с озера дул свежий и теплый бриз, в город стали прибывать путники. Можно ли считать город живым существом? Есть ли у него глаза? Могут ли шаги пробудить его? Встретил ли Даруджистан этим утром взглядом тех, кто смотрел на него? Путники разные – скромные и важные, ступающие неслышно и так, что, кажется, трясутся кости самой Спящей богини. Или то бьется сердце города?

Увы, увы, у городов нет глаз, как и прочих органов чувств. Камень и гипс, балки, стропила и карнизы, заборы, сады и тихо журчащие фонтаны – все безразлично к утомительным перемещениям жителей. Город не знает голода, не может пробудиться или даже перевернуться в своей могиле.

А значит, дело за пузатым коротышкой, что сидел за столиком в углу таверны «Феникс», вкушая обильный завтрак, – и вдруг замер с набитым ртом, подавившись выпечкой и яблоком в специях. Глаза его выпучились, лицо стало пунцовым, и в следующий миг ошметки еды полетели на стол и прямо на Мизу, мучившуюся похмельем и, к несчастью, оказавшуюся напротив. Вся в пироге, который приготовила накануне, она молча подняла опухшие глаза и устремила испепеляющий взгляд на человечка.

Будь слова необходимы, она бы точно их нашла.

Человечек продолжал задыхаться и кашлять, да так, что потекли слезы.

Подбежала Салти и стала тряпкой аккуратно вытирать Мизу, неподвижно застывшую в почти монументальной позе.

Яростный порыв ветра пронесся вниз по склону вдоль узкой улочки, что шла мимо Умниковой корчмы, взметнул вверх мусор от вчерашних гуляний. В следующее мгновение на безлюдной мостовой с диким ржанием и грохоча копытами, как молот по наковальне, возникли лошади, все в пене. Две, четыре, шесть, а за ними юзом катился огромный фургон. Заднюю часть занесло, и та чиркнула по стене, выламывая штукатурку, навес и окно под ним. С бортов фургона летели люди; он чуть не завалился совсем, но вдруг со страшным грохотом выровнялся. Упавшие из последних сил откатывались в разные стороны, лишь бы не угодить под могучие колеса в человеческий рост.

Лошади неслись дальше, волоча неуклюжую махину под горку, разбрасывая обломки, куски штукатурки и прочие неприглядные вещи. Наконец, упряжка сумела замедлиться и встать – не в последнюю очередь благодаря тому, что на всех шести колесах сработали деревянные тормоза.

Возницу, сидевшего на ко́злах, швырнуло вперед – он пролетел над лошадьми и угодил прямо в тележку с отходами Празднества. Возможно, именно благодаря такой подушке он не сломал себе шею, но сознание все равно потерял. Ноги, торчавшие из кучи мусора, не шевелились.

Помимо обыкновенных обломков, путь фургона был усеян человеческими останками разной степени разложения: влажные, гниющие куски мяса вперемешку с костями, обтянутыми иссушенной кожей. Некоторые ошметки еще шевелились, бились в конвульсиях, будто оторванные лапки насекомых. Из пролома в стене, оставленного задним правым углом фургона, торчала мертвая голова; виднелся только глаз, щека и часть подбородка. Глаз задумчиво закатился, рот дернулся, словно хотел что-то сказать, затем скривился в странной ухмылке.

Тела, что поцелее, потихоньку приходили в себя – только два совсем не двигались; по вывернутым конечностям и шеям было ясно: этим несчастным больше не суждено не то что подняться, но даже вздохнуть.

Из окна второго этажа высунулась пожилая женщина, глянула на разгром внизу и поспешила захлопнуть ставни.

В порушенной лавке что-то загрохотало, потом раздался приглушенный вопль. Люди его не слышали, но на соседней улице завыла собака.

Дверь фургона со скрипом распахнулась. Петли не выдержали, и она загремела о камни.

Чуть поодаль пайщик по имени Фейнт поднялась на четвереньки, осторожно повернула ушибленную голову в сторону фургона. Мимо нее, будто тряпичная кукла рхиви, прокатился мастер Квелл. За ним тянулись клубы дыма.

В поле зрения, пошатываясь, возник Рекканто Илк. Он тупо водил взглядом по сторонам, пока не заприметил покореженную вывеску Умниковой корчмы. Глаза у него загорелись, и он устремился туда.

Фейнт выпрямилась, отряхнула пыль с забрызганной ошметками плоти одежды; на брусчатку с металлическим звоном посыпались чешуйки. Она мрачно оглядела прорехи в своем хауберке, извлекла из одной когтистый палец, повертела в руке и выбросила, а затем направилась вслед за Рекканто.

У са́мого входа в корчму ее нагнала коренастая женщина – Сладкая Маета. Ее шатало, но она тем не менее уверенно схватилась пальчиками за дверную ручку.

Гланно Тарп пытался выкарабкаться из повозки с мусором.

Мастер Квелл огляделся и сказал:

– Не та улица.

Пригнувшись, Фейнт вошла в Умникову корчму, замерла на пороге. В дальнем углу зала послышался шум: Рекканто рухнул на стул, смахивая со стола недоеденную кем-то еду. Сладкая Маета пододвинула еще один стул и плюхнулась рядом.

Из прочих посетителей в корчме были только трое выпивох. Они проводили Фейнт взглядом, она в ответ лишь недовольно закатила глаза

Умник Младший, чей отец открыл корчму в порыве тщеславного оптимизма, которого хватило не больше, чем на неделю, выполз из-за барной стойки, точь-в-точь как папаша, и встретил Фейнт у стола.

Оба промолчали.

Владелец нахмурился и пошел обратно к стойке.

В корчму вошли мастер Квелл с Гланно Тарпом, от которого ощутимо несло мусором.

Четверо пайщиков во главе с Высшим магом и навигатором Тригалльской торговой гильдии собрались за столом. Друг на друга не смотрели. Молчали.

Умник Младший, когда-то влюбленный в Фейнт – еще задолго до появления этих сумасшедших тригалльцев и до того, как девушка с ними связалась, – поставил на стол первый кувшин и пять кружек.

В них тут же вцепились пять трясущихся рук.

Умник молча посмотрел на гостей, вздохнул и стал разливать кислое пойло.

Крупп набрал в рот густо-малинового вина (совет за бутылку, не меньше), покатал, вымывая из бесчисленных расщелин между зубами застрявшие в них куски пирога, и сплюнул на пол.

– Ах… – Он улыбнулся Мизе. – Так гораздо лучше.

– Немедленно расплатись за бутылку, – сказала она. – У меня хотя бы будет повод уйти и не видеть, как ты обращаешься с благородным напитком.

– А что же с Крупповым кредитом? Неужели столь неприятное нарушение поста этим утром обнулило его?

– Нет, жирный свинтус, оскорбления и издевательства копились, пока мне не почудилось, будто я плаваю среди отбросов. – Миза оскалилась. – Отбросов в красном жилете.

– Ай-яй-яй, какой подлый удар! Крупп поражен в самое сердце… – Он снова схватился за пыльную бутылку. – Увы, чтобы ослабить хватку, сжавшую его, он вынужден совершить очередной сладкий глоток.

Миза наклонилась к нему.

– Выплюнешь – сверну шею.

Крупп спешно проглотил вино и снова закашлялся.

– Что за утро! Крупп опять чуть не задохнулся! Пироги предзнаменования и вино возмездия!

На втором этаже, а затем на лестнице послышались тяжелые шаги.

– Вот и наш малазанский спаситель! Молоток, драгоценный друг Круппа, сумеет ли Мурильо, сладкоокий Принц Разочарования, в полной мере восстановить силы? Иди же сюда, присядь и раздели со мной глоточек браги. Миза, красавица, не добудешь ли кубок для Молотка?

Глаза хозяйки сузились до щелок.

– Может, и для тебя тоже?

– Прелестное предложение!

Крупп обтер горлышко бутылки своим запачканным рукавом и широко улыбнулся Мизе.

Та поднялась и молча ушла.

Целитель со вздохом опустился на стул и, закрыв глаза, стал растирать себе лицо, круглое и бледное. Закончив, оглядел пустой зал.

– А где все?

– Твоего давешнего спутника Крупп отослал восвояси с уверением, что ты здесь будешь в полной безопасности. Уже рассвет, друг мой, а точнее, утро бодрым шагом наступает ему на позолоченные пятки. Корабли пристают к причалам, с грохотом ложатся трапы, создавая мосты между этим и тем миром. На дорогах возникают непредсказуемые повороты, откуда выезжают замысловатые устройства, разбрасывая во все стороны куски плоти, подобно черным семенам разрушения! Укрытые капюшонами глаза изучают приезжих, над озерной гладью кричат птицы, собаки отчаянно чешут себя за ухом… А вот и Миза со своими лучшими кубками! Мгновение, пока Крупп вытряхнет из них паутину, панцири насекомых и прочие свидетельства великой ценности этих сосудов. Вот, а теперь расслабимся и понаблюдаем, как Миза до краев наполнит наши чаши. Итак…

– Худ тебя побери, – оборвал его Молоток. – Крупп, еще слишком рано, чтобы выносить твое общество. Умоляю, дай мне глотнуть вина и удалиться, пока рассудок мой цел.

– Конечно, дружище Молоток, но прежде поведай нам, в каком состоянии пребывает Мурильо.

– Жить будет, только с танцами придется повременить. – Он заглянул в кубок и нахмурился, словно удивившись, почему тот вдруг опустел. – Но сперва ему нужно побороть уныние. Отягощенный заботами разум замедляет восстановление тела. Или вовсе его отменяет.

– Друг мой, за простой, но точный разум Мурильо не переживай, – сказал Крупп. – Своим мудрым вмешательством Крупп легко устранит все невзгоды. Колл остался у постели больного?

Молоток кивнул, поставил кубок на стол и встал. Смерил Круппа суровым взглядом.

– Все, я ухожу. С Опонновой милостью, даже сумею добраться до дома.

– Дорогой целитель, коварные козни лучше всего произрастают в ночной темени. Крупп с полной уверенностью гарантирует, что ты вернешься в свое необычное обиталище без приключений.

Молоток хмыкнул.

– Каким же образом?

– Конечно же, предоставив тебе достойное сопровождение! – Крупп плеснул себе остатки вина и улыбнулся малазанцу. – Обрати внимание на безграничную Ирильту вон там у двери. Неслыханная наглость – давать контракт и требовать гибели несчастных. Крупп с радостью прибегнет к своим обширным связям, дабы защитить ваши жизни!

Целитель пристально глядел на толстяка.

– Так ты знаешь, кто заказал нас?

– Громкие откровения грядут, мой драгоценный друг! Слово Круппа.

Молоток снова вздохнул и направился к двери, где его с улыбкой, сложив мускулистые руки на груди, поджидала телохранительница.

Крупп проводил их взглядом. Ну чем не славная парочка!

Миза плавно опустилась на стул, где до этого сидел Молоток.

– Гильдейский контракт, ага, – проворчала она. – А как насчет имперской зачистки? Посольство-то все-таки появилось. Вдруг кто-то прослышал, что бывшие малазанские вояки открыли харчевню? Дезертиров, если не ошибаюсь, казнят?

– Слишком велик риск, прелестная Миза, – возразил Крупп, достал шелковый платочек и стал утирать лоб. – Кроме того, у Малазанской империи свои убийцы есть – двое из них как раз обретаются в посольстве. Словом, все указывает на то, что за вчерашними покушениями стоят люди из Гильдии Крафара. – Коротышка воздел пухлый палец. – Загадочная личность – тот, кто желает смерти безобидным малазанским дезертирам, но недолго ему оставаться загадкой! Крупп раскроет все тайны, которые необходимо раскрыть!

– Ладно, – сказала Миза. – Но для начала отыщи-ка хотя бы один совет, чтобы расплатиться за бутылку.

Крупп со вздохом полез в поясной кошель, порылся в нем, затем скорбно вскинул брови.

– Дражайшая Миза, я только что совершил ужасное открытие…

Ожог потер глаза и окинул взглядом шумную пристань.

– Это все рыбаки с утренним уловом. Зачем мы торчим тут, Лефф?

– Беглецы начнут собираться спозаранку, – пояснил тот, ковыряя ножом только что купленную речную улитку. Наконец он извлек кусочек белого склизкого мяса. – Будут ждать первых судов из Алчбы. В середине утра, как по часам, – предсказуемо. Все из-за новых дхавранских шлюзов. Дневной переход, ночевка в Алчбе, и с рассветом – сюда. Отчаянные, Ожог, занимают очередь первыми – на то они и отчаянные.

– Терпеть не могу, когда не чувствую опоры под ногами, – пожаловался Ожог, сидевший на груде ящиков.

– Зато обзор хороший, – сказал Лефф. – Погоди, сейчас я к тебе заберусь.

– И как ты вообще это ешь? В мясе кровь должна быть. Мясо без крови не мясо.

– Ну так улитка же.

– Ага, и у нее глаза на щупальцах – смотри, водит ими, провожает каждый кусочек, каждый укус. Следит, как ты разделываешь ее и ешь!

– И что?

Стаи чаек с криками кружили над молами, куда рыбаки выгружали корзины с болтанчиками. Тут же суетились дети в надежде, что им поручат насаживать извивающихся рыбешек на леску, чтобы потом отнести на рынок. Серошерстные гадробийские коты, одичавшие за тысячу поколений, устраивали засады на чаек. Прыжок – а затем визг, шипение, перья во все стороны и клочья шерсти летят, как пух чертополоха.

Под дощатыми мостками, в тени между опорами, бродили старухи, длинными острогами подцепляя болтанчиков, выпадавших на ходу из корзин и дождем сыпавшихся сквозь щели. Остроги также помогали отбиваться от соперниц, если вдруг улов был неудачным.

Сидя на ящиках, Ожог наблюдал за мутными силуэтами, которые сновали туда-сюда и тыкали острогами.

– Клянусь, никогда больше не буду есть, что выловили из этого озера, – хрипло пробормотал он. – Бабуля наверху, я помню все колотые отметины у тебя на руках. Помню, так что клянусь.

– Чего-чего? – спросил снизу Лефф.

– Да ничего. Время, говорю, зря тратим…

– Терпение, Ожог. У нас есть список. С ним надо разобраться. Разве не мы с тобой слышали, что Брокул попытается сбежать?

– Да поди разгляди кого-нибудь в этой толпе!

– Достаточно просто высматривать очереди.

– Да нет тут никаких очередей!

Лефф перекинул ракушку через парапет, и она со стуком присоединилась к десятку тысяч прочих.

– Еще рано. Подождем.

С развилки на Урс в сторону Напастина городка свернул потрепанный обоз. Пастухи и каменоломщики, направлявшиеся к Врановым холмам, прижались к обочине, провожая удивленными взглядами четыре обгорелые торговые повозки, каждую из которых тянула одинокая лошадь, запряженная в самодельное ярмо.

Охранник был только один – гораздо меньше, чем можно ожидать, даже для такого маленького каравана. Полностью укутанный в пыльный плащ с капюшоном, он ехал верхом, ссутулившись и держа руки на высокой луке гадробийского седла. В районе лопаток в плаще сделаны прорези, из которых торчат потертые рукояти парных сабель. Кожаные наручи запачканы кровью и изрезаны в лоскуты, руки под ними, если присмотреться, густо покрыты татуировками.

Из-под низко надвинутого капюшона на дорогу зорко взирали глаза с вертикальными, почти кошачьими зрачками. Сквозь утреннюю дымку проступили первые убогие лачуги южного Напастина городка, напоминающие разоренные гнезда крупных птиц. Они тянулись по обеим сторонам вдоль тракта, и из каждой щели выглядывали опухшие, влажные глаза, провожая скрипящие повозки.

Вскоре обоз угодил в настоящий лабиринт. Повсюду, словно призраки, вырастали отбросы общества, слабыми голосами выклянчивая денег или пропитания. Редкий караван с юга пользовался этой дорогой, чтобы попасть в Даруджистан – уж очень узкими и извилистыми были улочки местных трущоб. А если поскупиться на охрану, то груз мог легко стать добычей армии нищих, напирающих со всех сторон. Казалось, что именно такая судьба уготована этому скромному обозу с одиноким охранником. До тракта, носившего название Джатемова Напасть, оставалось еще не менее ста шагов.

Грязные руки хватались за колеса, вставляли в них клинья, пока другие ловили лошадей за упряжь. Охранник, завидев такую смелость, натянул поводья и будто бы вырос в седле.

Все уставились на него – кто с опаской, кто с вызовом. Один оборванец запрыгнул на ко́злы первой повозки, рядом с возницей, тоже закутанным в кожаную накидку, как и охранник. Напастинец дернул его за плечо, развернул, и капюшон упал.

Под ним оказалось ссохшееся лицо мертвеца, без волос и с пустыми глазницами.

Напастинец завопил и, соскочив с повозки, попятился прочь. Охранник обнажил сабли, раскрашенные в черно-оранжевую полоску. Широкое лицо, показавшееся из-под капюшона, было покрыто похожей татуировкой, в ухмылке – совсем не веселой, а жестокой, обещающей скорую расправу, – сверкнули длинные клыки.

Толпе этого хватило. Напастинцы с воплями рассеялись и побежали.

А обоз – четыре повозки и одинокий охранник – продолжил путь.

На Джатемовой Напасти караван вклинился в поток, движущийся по направлению к городским воротам, и покрытый татуировками охранник наконец спрятал клинки.

Мертвому вознице, который правил первой повозкой, видимо, было недосуг накинуть капюшон, поэтому вскоре над ним начал виться конвой из трех ворон. Когда обоз подъехал к воротам, они наконец устроились – одна прямо на сером, иссушенном темечке, две на плечах – и увлеченно отрывали с костей мясо.

Навстречу вышел привратник, вглядываясь сквозь солнце в звероподобного охранника.

– Остряк, ты, что ли? Знатно тебя потрепали. Это ведь Сириков караван?… – Тут стражник заметил возницу. – Нижние боги!

– Просто пропусти, – вполголоса прохрипел Остряк. – У меня хватит терпения только на один разговор – с Сириком. Он уже переехал в свой новый дом, да?

Стражник, весь бледный и с выпученными глазами, кивнул. Затем отошел, пропуская обоз.

Путь к Сириковой усадьбе был, по счастью, коротким. За Деспотовым барбаканом налево, мимо холма Высокой Виселицы – и вот ты уже у широких ворот, которые ведут к свежепобеленному купеческому дому.

Слухи, похоже, предвосхитили прибытие обоза, потому что навстречу Остряку вышел сам хозяин. Рядом стоял слуга с зонтиком, защищавшим от солнца, а чуть поодаль толклись с полдюжины закованных в броню воинов – личная охрана. При виде всего четырех повозок, выкатившихся на двор, Сирик прямо на глазах помрачнел. Телохранители, разглядев сквозь пыль, первого возничего, загомонили. Труп остановил лошадь, и ворона у него на голове расправила крылья, потеряв равновесие.

Остряк натянул поводья и медленно спешился.

Сирик беспомощно всплеснул руками.

– Но… но…

Остряк скинул плащ, обнажая кольчужный хауберк, весь исполосованный, погнутые кольца покрыты запекшейся кровью.

– Разбойники-засельцы, – пророкотал он, скалясь.

– Но…

– С работой мы, в общем, справились, – продолжал Остряк, косясь на Сириковых телохранителей. – А отправь ты с нами еще нескольких своих молодцов, то справились бы лучше. Разбойников было много, целая сотня, но это лишь орда орущих дикарей. Одни лезут грабить повозку, другие тут же ее поджигают.

Глава личной охраны Сирика со шрамом во все лицо подошел к обозу.

– Сотня, говоришь? – недоверчиво спросил он. – И против них ты с восемью охранниками? За кретинов нас принимаешь, Остряк? Да вас бы всех там и порешили.

– Да уж, Кест, ты не кретин, – проговорил Остряк. – Тугодум и подонок, но не кретин. Соображаешь.

Телохранители во главе с капитаном недобро ощерились.

– Остряк… – Купец поднял дрожащий палец. – А Гисп, который на ко́злах, он что – мертвый?

– Да. Остальные трое – тоже.

– А к-к… как же они?…

Остряк мрачно повел широкими плечами.

– Без понятия. Приказы выполняли – и хватит с них. Да, я был в отчаянии и, пожалуй, немного погорячился с бранью, но тогда я один стоял на ногах, а повозок уцелело всего четыре и столько же лошадей… – Он снова пожал плечами. – Сирик, я требую расчет. Да, я доставил лишь половину груза, но это лучше, чем ничего.

– А что я буду делать с четырьмя неупокоенными возницами?! – возопил Сирик.

Остряк повернулся к Гиспу и рявкнул:

– Вы четверо, отправляйтесь к Худу. Живо!

Возничие послушно обмякли и свалились с ко́зел на землю. Троица ворон, клевавших лицо Гиспа, с негодующим карканьем взвилась в воздух, потом опустилась и продолжила трапезу.

Сирик наконец смог найти в себе силы возмутиться.

– А что до оплаты…

– Полностью, как в договоре, – отрезал Остряк. – Я предупреждал, что охранников недостаточно. Ты, Сирик, кретин, в отличие от Кеста. Из-за твоей глупости погибли шестнадцать человек плюс сотня засельцев. Я обязан отчитаться перед Караван-сараем. Заплатишь целиком, я оставлю свои мысли при себе. Заупрямишься – и ни один охранник не пойдет к тебе на службу. – Он свел брови. – Никогда.

Купец покрылся испариной, но все же смог изобразить невозмутимое смирение.

– Капитан Кест, расплатитесь с ним.

Чуть позже Остряк вышел на улицу. Остановился, посмотрел на утреннее небо, затем направился домой. Невзирая на жару, капюшон он не снимал. Прокля́тые отметины на коже после стычек начинали алеть, а потом неделями не тускнели. Приходилось всеми силами избегать чужих глаз. Увы, лачугу, в которой он теперь проживал, небось уже осадила стая послушников, жаждавших его возвращения. Женщина тигрового окраса, провозгласившая себя Верховной жрицей местного храма, наверняка услышала боевой клич Смертного меча Трейка, хоть он и раздался посреди Заселенной равнины, в тридцати с лишним лигах от города. Стало быть, ей тоже захочется… чтобы Остряк уделил ей внимание.

Впрочем, какое ему дело до нее или до жалкого отребья, крутящегося при храме? Остряк совсем не хотел убивать тех разбойников. Удовольствия от кровопролития он не испытывал, звериная ярость восторгом не пьянила. А еще он потерял друзей – в том числе последних двух, что следовали за ним с са́мого Капастана. Эти раны были куда глубже и заживали куда труднее.

Несмотря на туго набитый кошель, настроение было поганое, и проталкиваться через запруженные народом улицы не хотелось. Лишний толчок или неосторожное ругательство в его сторону – и Остряк схватится за клинки, оставляя вокруг себя кровавое месиво, а после такого – либо бежать из Даруджистана, либо болтаться на холме Высокой Виселицы. Поэтому, выйдя через Усадебные ворота к югу от Бортенова парка, а затем спустившись к Озерному кварталу, Остряк пошел кружным путем, по узким извилистым переулкам и заваленным мусором подворотням.

Редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, тут же отскакивали в сторону, ведомые инстинктом самосохранения.

Решив свернуть в более широкий проулок, Остряк уперся в высокий фургон, по которому будто прошлась бесчинствующая толпа. Ах да, Празднество – почти забыл про него. Тут он, впрочем, заметил, что идет по ошметкам тел и лужицам запекшейся крови, на месте двери фургона зияет дыра, откуда валит густой дым, бока лошадей покрыты по́том и пеной, а поблизости ни хозяев, ни грабителей, – и понял: перед ним самый что ни на есть фургон Тригалльской торговой гильдии, будь она неладна. Их появление всегда отличалось внезапностью и непредсказуемым масштабом ущерба.

А что еще более неприятно – тригалльцы составляли серьезную конкуренцию даруджистанскому Караван-сараю. Взять хоть их паевую систему – местным давно стоило до этого додуматься. С другой стороны, если в слухах, окружающих Тригалльскую гильдию, есть хоть доля правды, текучка там будь здоров – не каждому здравомыслящему охраннику такое понравится.

Ну ладно, а сейчас разве лучше? Кроме Остряка, из сопровождения Сирикова каравана не выжил никто, да и сумма в кошеле – ничто по сравнению с тем барышом, который торгаш выручит за келик (возничим ведь платить уже не надо). Да, конечно, придется потратиться на ремонт и покупку новых повозок, но часть этих расходов покроет страховка.

Обходя фургон, Остряк не без зависти заметил, что сработана громадина на совесть: из любой передряги выйдет. Вся в подпалинах, рытвинах, как от медвежьих когтей, вмятинах и зазубринах; краска отслаивается, будто ее спрыснули кислотой – но ведь не развалилась же! Натуральная осадная башня.

Пройдя мимо лошадей, Остряк удивленно замер и оглянулся. Они должны были с ума сойти от страха, но нет, стоят смирно! Даже те животные, что попривыкли к запаху Смертного меча, все равно дрожали под седлом, пока не выбивались из сил, но эти… Нахмурившись, он посмотрел в глаза кореннику, тот глядел в ответ спокойно и без интереса.

Остряк тряхнул головой и пошел дальше.

Вот ведь загадка. С другой стороны, такая лошадь ему не помешала бы.

А еще лучше – дохлая. Прямо как Гисп.

Снова некстати всплыли неприятные воспоминания сегодняшнего дня. Например, моя способность командовать мертвецами.

Нет уж, подумал он, стар я стал открывать в себе новые таланты.

Коракл, обшитый моржовой шкурой, опасно покачивался между двумя торговыми баржами – вот-вот раздавят, – но одинокий гребец вовремя оттолкнулся и выскочил из зазора, а затем пристал к грязному берегу, возле которого покачивались садки для раков. Мужчина, по пояс промокший, выбрался из своего суденышка, закинул на плечо хлюпающий и подтекающий мешок, а затем стал взбираться по истертым каменным ступеням на набережную.

Выглядел он неухоженно, два-три дня не брился, а в одежде причудливым образом смешались элементы кожаных доспехов и штормового облачения натийских рыбаков. На голове – бесформенная тюленья шляпа, просоленная и выгоревшая на солнце. Помимо мешка на спине болталась необычного вида сабля в растрескавшихся ножнах, стянутых обтрепанными кожаными полосками. В навершии в форме змеиной головы недоставало камней на месте глаз и зубов. Мужчина был высокий и жилистый, а передвигался украдкой. Стоило ему выбраться на набережную, он тут же стал протискиваться сквозь толпу к переулкам.

С пристани, у самой воды кто-то громко возмущался, откуда рядом с его садками взялся притопленный коракл.

Оказавшись в тени двух высоких складов, мужчина снял шляпу и вытер грязный лоб. Впереди его черные волосы поредели, но сзади были собраны в хвост, который, высвободившись из-под головного убора, ниспадал до самой поясницы. Лицо вкривь и вкось исполосовано шрамами, от левого уха почти ничего не осталось, хотя видно, что рана старая. Мужчина почесал бороду, снова нахлобучил шляпу и направился дальше.

Не успел он пройти и десяти шагов, как его прихватили. Двое вышли из закутков, встали по бокам. Тот, что слева, приставил ему нож к ребрам, а другой вытащил гладий и указал острием на грязную стену.

Мужчина молча повиновался. В полумраке он разглядел лицо того, что с мечом, и вздохнул.

– Лефф…

– Ну здравствуй, подельничек, – ответил Лефф с притворной улыбкой. – Не ожидал тебя здесь встретить.

Тот, что с ножом, фыркнул.

– Напялил дурацкую шляпу, думал, мы тебя не заметим?

– Ожог, и ты тут! Нижние боги, я думал, вас давно порешили. Вы даже не представляете, как я рад вас видеть! Будь у меня в карманах хоть что-то, я бы угостил вас бокальчиком…

– Довольно, – процедил Лефф, не убирая клинка. – Торвальд Ном, ты в нашем списке. Да, где-то ближе к концу, так как многие считают, что ты давно сбежал и скорее всего подох. Но долг никуда не делся, да еще и вырос с тех пор. Ну и кидать нас с Ожогом…

– Кидать? Если не ошибаюсь, мы разошлись вполне официально – после той ночи…

– Заткнись, чтоб тебя! – прошипел Ожог. – Никому об этом знать необязательно.

– Я к тому, – поспешно поправился Торвальд, – что даже не думал вас кидать.

– Ладно, проехали, – сказал Лефф. – Ты ведь не поэтому в списке должников.

– Вы, видать, совсем на мели, раз взялись за…

– Может, да, а может, и нет, – перебил его Ожог. – Вот ты говоришь, что в карманах ни гроша – это плохо, Торвальд. В твоем случае – особенно, потому что нам поручено тебя доставить. Ростовщик Гареб будет ой как рад, уж поверь мне.

– Погодите! Я достану деньги, погашу долг. Но мне нужно время…

– Увы, время вышло. – Лефф покачал головой. – Прости, приятель.

– Всего одну ночь. Прошу.

– Ага, и за эту ночь ты постараешься смыться как можно дальше.

– Нет, клянусь. Боги, я же только вернулся! И готов расплатиться со всеми долгами!

– Да неужели? И как же, если не секрет?

– Пожалуй не стану вдаваться в подробности. Не хочу тебя с Леффом впутывать. В общем, я ведь где-то в конце списка – все-таки несколько лет прошло. Стало быть, откуда кому знать, что вы меня поймаете? Дайте мне всего одну ночь, не больше. Встретимся завтра, здесь же, в это же время. Я вас не кину, обещаю.

– За кретинов нас держишь? – спросил Лефф.

– Слушайте, когда я расплачусь с Гаребом, то смогу помочь вам. Со списком. Кто, как не я, знает толк в подобных делах?

Лицо Ожога, и без того вечно удивленное, вытянулось еще сильнее – казалось, глаза вот-вот выпадут из глазниц. Он облизнул губы и оглянулся на Леффа.

Торвальд Ном приметил это и кивнул сам себе.

– Все ясно, вы двое тоже здорово влипли. Эти списки никого не щадят. Признаться, я поражен, а еще более – разочарован, что вы двое так низко пали после моего отъезда. Боги, кабы знать, я, может, и остался бы…

Лефф хмыкнул.

– Врешь.

– Хорошо-хорошо, слегка преувеличил. Сколько там, Гареб говорит, я ему должен?

– Тысячу серебряных советов.

Торвальд Ном сглотнул, кровь отхлынула от его лица.

– Худов дух, он всего лишь угостил меня ужином да парой кувшинов эля! Я вообще подумал, что это просто от щедрот. Вроде задатка за кое-какую работу. А когда он мне прислал счет, я прямо обиделся…

– Проценты, Торвальд, – сказал Лефф. – Таков порядок.

– Да и вообще, ты просто взял и смылся, – добавил Ожог. – Где ты пропадал все это время?

– Рассказал бы, да не поверите.

– Что это у тебя на запястьях? Следы от наручников?

– Ага, жуткая история. Невольничьи клети у натиев. Малазанские работорговцы аж до самых Семи Городов. Беру помилуй, друзья, никому такого не пожелаешь. А уж как я возвращался – поверьте, будь я бардом, то на рассказах обогатился бы!

Клинок, направленный ему в лицо, заколебался и затем опустился. Острие ножа, давившее на ребра, убралось. Торвальд бегло оглядел парочку и сказал:

– Друзья, всего одна ночь, и я решу свои проблемы. А потом даже могу помочь вам разобраться с этим списком.

– У нас уже есть помощник, – произнес Лефф, но по его лицу было видно, что он не очень-то рад.

– Правда? И кто же?

– Крупп. Помнишь такого?

– Тот жирный обрюзгший перекупщик, который зависает в «Фениксе»? Вы двое что, спятили?

– И мы теперь там обитаем, Торвальд. Бормен вышвырнул нас после того, как…

– Ожог, язык прикуси!

– Одна ночь. Договорились? – спросил Торвальд, кивая. – Вот и славно, вы не пожалеете.

Лефф отступил на шаг и убрал гладий в ножны.

– Уже жалею. Ладно, Торвальд, слушай. Попробуешь сбежать – найдем где угодно. Хоть прыгнешь обратно в клеть к натиям, мы будем там. Усек?

Торвальд угрюмо посмотрел на Леффа, затем кивнул.

– Усек. Не бойтесь, я вернулся и никуда больше не собираюсь.

– Одна ночь.

– Хорошо. Давайте, возвращайтесь на пристань – вдруг кто-нибудь захочет ускользнуть на следующем судне, а вы упустите.

Старые подельники встрепенулись. Лефф оттолкнул Торвальда и протиснулся к выходу из переулка, Ожог – следом. Торвальд проводил их взглядом.

– Вот как так? – спросил он шепотом, ни к кому не обращаясь, когда парочка растворилась в толпе. – Полнейшие кретины живут себе и живут. Живут и живут…

Он поправил морантскую накидку, попутно проверяя, не растряслись ли – или, упаси боги, разбились – склянки, скрытые под подкладкой. Нет, вроде ничего не течет, не жжется, не… ползет. Ух, пронесло. Торвальд посильнее натянул шляпу и пошел дальше.

Вот ведь свалился этот Гареб на его голову. Что ж, ничего не поделаешь, надо выкручиваться… Одна ночь. Ладно. Пусть будет так. Остальное подождет.

Надеюсь.

Скромный Вклад родился в Одноглазом Коте двадцать семь лет тому. Полукровка, он был сыном женщины-рхиви: ее продали местному торговцу за десяток слитков закаленного железа, а через год она принесла ребенка. В восемь лет мальчика приняли в отцовскую семью, где он ходил в подмастерьях, овладевая ремеслом скобянщика, и должен был унаследовать дело, если бы одной ужасной ночью его тихий, уютный мирок не рухнул.

Пришла иноземная армия и взяла город в осаду. Несколько дней и ночей напролет Скромный Вклад ждал, что же будет дальше. Потом по улицам пошли слухи, какие блага сулит Одноглазому Коту попадание в лоно щедрой и могущественной Малазанской империи. Дело за малым: заставить недалеких тупиц, засевших во дворце, сдаться. Возмечтав о процветании, отец вступил в сговор с имперскими шпионами и согласился ночью открыть малазанцам ворота. Ничего хорошего это ему не принесло: предательство раскрыли, торговца арестовали и затем казнили, а в усадьбу с мечами наголо ворвались солдаты городского гарнизона.

Жуткие воспоминания о том налете не покидали Скромного Вклада. Он видел, как нападавшие изнасиловали и убили его мать, затем сводных сестер. Всюду крики, дым, кровь, реки крови, словно подношение некоему жестокому богу – да, такое не забудешь! Самого́ парня избили, заковали в цепи, выволокли на улицу – и казнили бы вместе с остальными, не спаси их тогда квартировавший в городе отряд наемников во главе с высоким суровым воином по имени Джоррик Острый Дротик. Всех выживших пленников он принял к себе на службу.

Чуть позднее недоверчивые правители Одноглазого Кота выдворили наемников, и те отплыли по озеру Старого Короля. Вскоре город снова предали, на этот раз более успешно. Теперь кровавую расправу вершили убийцы-Когти. Одноглазый Кот пал перед Малазанской империей.

Ополченцев Джоррик вывез с собой и отпустил в степях на южном берегу озера, у са́мого подножия Одноглазой гряды, оставив достаточно припасов, чтобы люди смогли пройти через перевалы на плато Старого Короля. Оттуда Скромный Вклад повел своих домашних – рабов и свободных горожан – по торговому тракту в Медведь, затем – на юг, в Клок и дальше по Тропе рхиви.

Стоянка в Крепи была недолгой. Город снова окружили малазанцы, и вместе с толпой беженцев пришлось отступать в Даруджистан.

Там Скромный Вклад занял последнюю уцелевшую контору отцовского предприятия и начал медленно, методично его восстанавливать, попутно закаляя волю и оттачивая организаторские способности.

После долгого, полного тягот путешествия верность людей новому хозяину была безоговорочной. Скромный Вклад освободил всех рабов, однако ни один не покинул его и продолжил трудиться. Дела пошли в гору. На какое-то время показалось, что проклятие в лице Малазанской империи вновь настигло его, но благодаря дани – кровавой, как он теперь понял, – Даруджистан удалось отстоять.

Надолго ли? Скромный Вклад прекрасно знал, как империя добивается своего: внедряет своих шпионов, устраняет важных людей, сеет панику, подрывает стабильность и порядок. Недавно открывшееся посольство не более чем прикрытие для убийц. Однако на этот раз Скромный Вклад бежать не собирался.

Отцовский род торговал железом вот уже двенадцать поколений. Глубоко в подземельях Гадробийского квартала, где располагалось предприятие, обнаружились записи почти за шестьсот лет. Среди самых древних пергаментов Скромный Вклад наткнулся на нечто очень ценное.

Теперь он знал, как защитить Даруджистан от Малазанской империи, да и от любого захватчика, который покусится на его новую родину и его близких.

План был сложен и требовал от Скромного Вклада массы ума и изворотливости. Требовал значительных расходов – впрочем, средств у него хватало. И, увы, требовал быть безжалостным.

Неприятно, но без этого никак.

«Эльдринские скобяные изделия» занимали большой участок у Двуволовых ворот, весь застроенный цехами, складами и хозяйственными зданиями. Все подворье было обнесено стеной – практически город в городе. Длинное одноэтажное здание литейного цеха вытянулось вдоль западной стены, к нему примыкали три кузнечные мастерские. Под ними шел подземный канал, выходивший в реку Майтен, которая выносила отходы и нечистоты дальше, в озеро Азур, образовывая так называемую Бурую бухту. Грязное пятно частенько разрасталось, чем вызывало бурю негодования со стороны рыбаков-гадробийцев. «Таковы неизбежные последствия работы с металлом», – приходилось тогда объяснять представителям городских властей. Обещания возместить убытки обычно хватало, чтобы успокоить всех, но, раскошеливаясь, Скромный Вклад не мог не ощущать горькой иронии: железо-то нужно всем и всегда, из него делают и крючки, и багры, и доспехи с мечами. Впрочем, эти мысли он благоразумно держал при себе.

Главное здание, служившее одновременно жильем и конторой, возвышалось у южной стены подворья. В крыле, которое тянулось к литейному цеху, проживали рабочие. В центральной части хранились записи и работали счетоводы. Второе крыло было древнее прочих построек: его заложили еще в эпоху бронзы, когда только-только возникли первые оседлые поселения. В полу подвала были прорублены древние ступени, уводившие глубоко в недра, через несколько слоев известняка. Там, внизу, шел коридор с грубо обтесанными пещерами-камерами. Вот уже много поколений там располагались склады, но Скромный Вклад подозревал, что изначальное их предназначение было куда более зловещим.

Одну такую пещеру он переделал в потайной кабинет, где мог работать вдали от чужих глаз, укрытый слоями давно почивших стражей. Он просиживал там чуть ли не всю ночь, не чувствуя усталости, словно поставленная цель самим своим благородством давала ему нечеловеческую выносливость – еще одно доказательство того, что упорство начало приносить плоды и что силы, о существовании которых многие уже давно позабыли, обратили на него внимание.

Он не переставал думать о своих трудах и днем – особенно сегодня, когда его самый преданный слуга, единственный, кто знает о потайных катакомбах и о замысле Скромного Вклада, принес небольшую книгу, сделанную из воска, положил на стол и молча удалился.

Сердце забилось в предвкушении – и тут же упало, стоило ему открыть книгу и прочесть сообщение на воске.

Полный провал. Четверо убийц – и без толку. Гильдия, однако, заверяла, что такого более не повторится.

Значит, жертвы и правда опасны, это Скромный Вклад оценил верно. Слабое утешение, увы. Он положил книгу и, взяв нагретый валик, аккуратно растопил сообщение.

Убийцам стоит постараться. Иначе он разочаруется и станет искать… другие пути.

С улицы доносился звон железных слитков, которые переваливали с паллет на роликовые конвейеры, уходящие внутрь склада, – будто две армии сошлись на поле брани. От резкого звука Скромный Вклад поморщился.

Любой ценой. Любой ценой.

Чужеземное судно, приближающееся к Нижнекаменному пирсу, в мгновение ока приковало к себе всеобщее внимание. Стих привычный гомон толпы, в которой смешались торгаши, носильщики, предсказательницы, проститутки, возчики и рыбаки. Распахнув глаза в потрясении и затаив дыхание, они смотрели на невиданное зрелище. Вдруг кто-то издал смешок, и остальные подхватили.

На носу, изящно опершись холеной ладонью о фигуру лошадиной головы, стояла женщина. Не будь она просто нечеловечески прекрасной, ее преувеличенно царственная осанка и надменность сошли бы за плохую карикатуру. Полупрозрачная блуза с изумрудным отливом ниспадает с ее плеч, как замерзший водопад. На широком черном ремне висят три кинжала без ножен, на ногах обтягивающие кюлоты из дубленой кожи, под ними – сыромятные лосины. За спиной женщины, на палубе и снастях кишели бхок'аралы; трое зверьков возились с кормовым веслом.

В каждой гавани мира есть истории о прибытии чего-то невероятно странного, но подобного до сих пор не видал никто – так, по крайней мере, еще долгие годы рассказывали очевидцы домочадцам и собутыльникам. Судно тем временем приближалось к пирсу, столкновение казалось неминуемым. Бхок'аралы, в конце концов, всего лишь обезьяны, не умнее обыкновенной собаки. Какие из них матросы? Смех один. Встать на якорь, не разбившись о причал? Невозможно. Однако в самое последнее мгновение троица, боровшаяся с кормовым веслом, чудесным образом развернула судно, и оно мягко ткнулось в пирс, почти не примяв соломенные корзины, привязанные к камням для смягчения удара. Вразнобой полетели лини. Только часть из них попала к швартовщикам, но этого хватило, чтобы причалить. Марсель на главной мачте заколыхался, затем рей опал, и парус сложился. Нерасторопный бхок'арал застрял внутри и теперь с недовольным ворчанием пытался выпутаться.

На палубе между тем началась новая возня: бхок'аралы боролись с трапом. Вся пристань наблюдала, как обезьяны тянут, тащат и толкают серую суковатую доску на каменный пирс. В конце концов у них получилось, только три или четыре крылатых создания с жалобными визгами все-таки упали в воду.

В дюжине шагов стоял писарь из службы начальника порта и все никак не мог решиться потребовать плату за стоянку. Мокрые бхок'аралы выбирались из воды обратно на палубу, один держал в пасти крупную рыбину, остальные кинулись на него, стремясь отобрать добычу.

Женщина сошла с носовой площадки, однако направилась не к трапу, а в сторону каюты, после чего скрылась за дверью.

Писарь шагнул было к судну, но тут же отступил, увидев на леере группку скалящихся бхок'аралов.

Как водится у всякой толпы зевак, интерес к новинке быстро угас, и поскольку больше ничего примечательного не происходило, только писарь пытался стребовать оплату, а безмозглые крылатые обезьяны в ответ строили рожицы и шипели – одна даже огрела служащего порта рыбьей мордой, – все понемногу вернулись к прежним делам и заботам. Слух о величественной женщине с безумным экипажем тем временем стайкой испуганных синиц разлетелся по городу.

Пассажиры собрались в капитанской каюте вокруг стола с картами. Сестра Злоба с легкой ухмылкой на полных губах разливала вино по кубкам и раздавала собравшимся. Резчик все ерзал у себя в кресле и принимать вино отказался, отчего лицо Злобы приобрело скорбный – лишь слегка наигранный – вид.

– Нет, ну правда, – сказала она. – Разве нельзя хоть ненадолго перестать корчить из себя ребенка? Да, путь наш был долог, но повторяю еще раз: разумнее всего будет сойти на берег как стемнеет.

– У меня нет здесь врагов, только друзья, – проворчал Резчик с вызовом.

– Может, и так, – кивнула Злоба, – но уверяю тебя, юный убийца, Даруджистан уже не тот, каким ты его оставил много лет назад. Тревожный, на грани великой катастрофы…

– Да знаю я! Я почуял это еще до того, как ступил на борт твоего прокля́того корыта! Ты разве не догадываешься, почему мне претит мысль сидеть здесь сложа руки и терять время? Я должен увидеть своих, должен предупредить…

– Милый мой, ты правда считаешь, что, кроме тебя, ну никто не знает об опасности? Что к твоим пальцам привязаны нити судьбы? Ах это юношеское самомнение!

Скиллара набила трубку ржавым листом и раскурила. Атмосфера в каюте была мрачной, напряженной. Впрочем, ничего нового. Все плавание, с того самого момента, когда ее с Резчиком, Баратолом и Чауром выловили из моря посреди огненного дождя, проходило как-то бестолково. Фанатичные бхок'аралы, несчастный мул, старая карга, которая превращалась в кучу пауков, стоило кому-то косо поглядеть в ее сторону. А с ними – тощий, совершенно выживший из ума Верховный жрец Тени и несчастный трелль. А Злоба, строившая из себя избалованную принцессу, на самом деле была волшебницей-одиночницей невероятной силы, а коварством не уступала какой-нибудь Старшей богине. Нет, более разношерстную компанию пассажиров представить невозможно.

И вот мы здесь. Бедный Даруджистан!

– Еще немного, – сказала она, обращаясь к Резчику. – И правда, лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

Искарал Прыщ забрался в кресло вместе с ногами, устроив свою жабью физиономию между коленок. От этих слов он буквально стал задыхаться: весь побагровел, выпучил глаза и закашлялся.

– У нас дикие обезьяны вместо матросов! – Наклонив голову, он пристально вгляделся в Скиллару. – Да ею можно коптить сушеную рыбу: завернул в волосы и готово! Есть, конечно, потом не станешь, отравишься – судя по всему, так она и задумала! Держите еду и питье от нее подальше! Вот я ее и раскусил – нет, Верховного жреца Тени так просто не проведешь! Нет-нет-нет. Хм, на чем я?… – Он задумчиво наморщил лоб, потом вдруг гневно вскинул брови. – Не привлекать внимания! Конечно, накури нам туман, и мы в нем укроемся!

Скиллара выдохнула в жреца клуб дыма.

Злоба опустила кубок.

– Полагаю, нам стоит обговорить наши предстоящие перемещения. Все согласны?

Ответом были только пустые взгляды. Злоба вздохнула.

– Маппо Коротышка, тот, кого ты ищешь, не на этом материке. Тем не менее советую пройти часть его – скажем, до равнины Ламатат, а оттуда тебе, наверное, удастся отыскать проход в павшую Летерийскую империю.

Трелль исподлобья посмотрел на нее.

– Что ж, тогда приступлю к сборам.

– О да, ему пора приступать, – прошептал Искарал Прыщ. – Пора-пора. Слишком много гнева, слишком много горя. Главное, чтобы этот здоровый олух ненароком чего-нибудь не переступил. Например, закон… Хм, а может, сдать его властям? Пусть бросят его в вонючее подземелье да позабудут там. Да-да, план хорош, и его необходимо обдумать. А пока прикроюсь-ка я добродушной улыбкой.

И он широко улыбнулся.

Могора фыркнула и сказала слащавым голосом:

– Мой дорогой супруг, я узрела твою судьбу. В Даруджистане ты найдешь своего кровного врага, и будет у вас жестокая схватка. Разруха, опустошение, чудовищные проклятия и грозные силы. Такой хаос, что каждую ночь я хочу забыться и увидеть мироздание в равновесии покоя.

– Мне едва ли верится, что Тень способна установить равновесие, – сказала Злоба. – Твой муж служит страшному, омерзительному божеству. А что до прорицаний, то такими способностями, насколько мне известно, ты, Могора, не обладаешь.

– Уже и помечтать нельзя?

– Дорогуша, в этом мире нет места мечтам.

– Никакая я тебе не «дорогуша»! Нет никого страшнее красивых ведьм. Так и знала, что все твое очарование не более чем колдовство…

– Дорогая супруга, – проворковал Искарал Прыщ, – тебе бы тоже овладеть этим колдовством. Меня хотя бы перестало тошнить…

Могора в ответ зашипела и рассыпалась полчищем пауков, которые попадали с кресла на пол и разбежались в разные стороны.

Искарал ехидно захихикал.

– Поняли, недоумки, почему я так сижу? Глядите, она всех вас покусает!.. Кроме тебя, конечно. – Он ткнул узловатым пальцем в Скиллару. – Тебя она не переваривает!

– Вот и славно, – ответила та и посмотрела на Баратола.

Темнокожий богатырь наблюдал за разговором с усмешкой. Стоявший за ним Чаур с неизменной глупой улыбкой топтал пауков.

– А ты что скажешь, кузнец? Готов поближе узнать этот город голубых огней?

Баратол пожал плечами.

– Думаю, да, хотя, признаться, я уже отвык от толп народа. Даже хорошо, что меня здесь никто не знает.

Он вдруг посмотрел на свои ладони, будто что-то почудилось ему в переплетении шрамов. Нахмурившись, он медленно убрал руки со стола и почти застенчиво отвел глаза от Скиллары.

Она прекрасно знала, что кузнец не силен в откровенности. Всего один повод для сожаления способен затмить тысячу добрых поступков, а у Баратола Мехара поводов столько, что не всякий смертный выдержит. И он уже не так юн, чтобы отмахнуться от всех печалей и продолжать жить дальше – если, конечно, юность и впрямь то время, когда ты безрассудно смел и не задумываешься о будущем, а просто делаешь то, что тебе захочется.

– Признаюсь, – сказала Злоба, – я порой испытываю грусть, когда посещаю такие шумные места, как Даруджистан. Увы, долгая жизнь не дает забыть, сколь преходящим бывает подобный расцвет. Мне не раз случалось возвращаться в города, которые я застала когда-то на пике величия, и видеть вместо этого лишь пыль и руины.

– Даруджистан простоял две тысячи лет и еще столько же простоит – и даже дольше, – сказал Резчик, скалясь.

Злоба кивнула.

– Именно.

– Видишь ли, Злоба, нам едва ли дано испытать удовольствие тысячелетней жизни…

– А слушать, значит, мы не умеем, – перебила она его. – Удовольствием здесь не пахнет. Представь себе усталость, которая овладевает твоими соплеменниками на старости лет, и помножь ее на бесконечность. Тогда ты поймешь, что такое бремя долгой жизни.

– Погоди, пожалуйста, сейчас расплачусь, – проговорил Резчик.

– Какая неблагодарность! Что ж, юноша, милости прошу отсюда, и если это последняя наша встреча, то я воистину познаю удовольствие!

Резчик схватился за голову, чуть волосы не стал выдирать, но вовремя взял себя в руки. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

– Я потерплю, – пробормотал он.

– Правда? – Злоба вскинула тонкие, идеально выщипанные брови. – Тогда, может, еще и извинишься?

– Прошу прощения, – пробубнил Резчик и тряхнул плечами. – Просто это мой город и грозящие ему беды пугают меня, а значит, любое промедление смерти подобно.

– Какое извинение без оговорок? – усмехнулась Злоба, вставая. – Еще не стемнело? Тогда будьте добры, разойдитесь по койкам или прогуляйтесь по трюму. Пока наш невоспитанный Резчик переживает из-за вещей, находящихся вне его власти, я ощущаю присутствие… кое-каких личностей здесь, в Даруджистане, чья природа меня саму тревожит. Словом, мне нужно подумать… и желательно в одиночестве.

Скиллара поднялась и взяла Резчика за руку.

– Пойдем отсюда.

Баратол с Чауром спустились в трюм вслед за трелльским воином. На борту не было койки, в которую поместился бы Маппо, поэтому он соорудил себе жилище среди тюков с припасами.

Трелль сидел на ящике; свои пожитки, как выяснилось, он уже собрал: гамак, доспехи, оружие – все набито в один мешок, перехваченный кожаным шнуром.

– Баратол, ты хотел о чем-то поговорить? – спросил Маппо, поднимая взгляд на кузнеца.

– Злоба сказала, что треллей давным-давно выгнали с этого материка.

Маппо повел широкими плечами.

– Мой народ подвергается гонениям уже тысячи лет. Видать, мы настолько уродливы, что все нас на дух не переносят.

– Тебя ожидает долгий путь. Я тут подумал…

Маппо жестом прервал его.

– Нет, друг мой. Я должен отправиться в одиночку.

– Пересечь весь материк, где каждый тебя ненавидит? Маппо, кто-то должен прикрывать тебе спину.

Темные, глубоко посаженные глаза некоторое время смотрели не мигая.

– Баратол Мехар, мы хорошо узнали друг друга за этот поход. Нет никого, кому бы я еще доверил защищать мой тыл. – Трелль опустил голову. – Я не собираюсь идти через весь материк. Есть… иные тропы. Они, возможно, еще опаснее, но, уверяю тебя, меня не так-то просто убить. Я потерпел неудачу, а значит, только мне под силу все исправить. Я не могу – и не стану! – подвергать опасности других. Ни тебя, мой друг, ни блаженного Чаура. Прошу, дай мне уйти.

– Тогда ты ставишь меня перед более ужасным выбором. – Баратол вздохнул и кисло усмехнулся. – Заставляешь решать, что дальше делать со своей жизнью.

Маппо гоготнул.

– Ну, я бы его ужасным не назвал.

– Я знаю, что значит иметь цель. Пожалуй, это все, что я знаю наверняка. Там, в Семи Городах, я почти убедил себя, что нашел свое место, но то был обман. Мне кажется, есть люди, для которых уйти на покой… сродни позору.

– Ты ведь был кузнецом…

– От безысходности. Так я солдат, Маппо. Из Красных Клинков.

– И все равно, ковать железо – занятие благородное. Пускай ты привык быть солдатом, но сложить оружие и найти себе другое дело не позор. Однако если тебя это беспокоит, думаю, здесь полно богачей, которые с радостью наймут столь опытного телохранителя. А еще купеческие караваны и городской гарнизон – воины нужны всем и везде, без работы они не останутся.

– Печальная истина, Маппо.

Трелль снова пожал плечами.

– Знаешь, Баратол, если кто-то и нуждается в защите, так это Резчик.

Кузнец шумно выдохнул.

– Он никого не посвящает в свои планы. Кроме того, это ведь его город. Здесь наверняка найдутся те, кому под силу защитить парня. И знаешь, я видел, как он упражняется со своими ножами – думаю, это Даруджистану стоит опасаться его возвращения.

– Он слишком не сдержан.

– Надеюсь, Скиллара сможет его обуздать.

– Что ж, Баратол, пора нам расстаться. Скоро я покину вас.

– Хочешь сказать, я за этим сюда спускался?

– Я не умею прощаться.

Маппо отвел глаза.

– Что ж, тогда я передам остальным. Резчик… расстроится. Он знал тебя дольше всех из нас.

– Знаю. Мне жаль. Увы, я очень часто веду себя как трус.

Но Баратол все понял. Нет, это не трусость, а своего рода стыд, настолько глубокий, что лишен всякого смысла и оправдания. Рана от утраты Икария по-прежнему свежа и неизлечима, боль от нее сметает все на своем пути. Друзей, привязанности, жизни и истории. Маппо не в силах бороться с течением, которое несет его к предрешенному исходу. И в осознании этого Баратолу открылось неизмеримой глубины горе.

Гнев Похитителя Жизни может выплеснуться в любую минуту, и Маппо не сумеет этому помешать. Увы, как ни тяжело было попрощаться с треллем и бросить его на произвол судьбы, Баратол не мог пойти наперекор желаниям друга.

– Что ж, Маппо… твои тропы ждут тебя. Желаю всего наилучшего: спокойной дороги и удачного завершения.

– Благодарю, друг. Надеюсь, Даруджистан будет тебе достойным домом.

Он поднялся, пожал руку кузнецу, шагнул навстречу Чауру, чтобы обнять. Тот радостно засмеялся и хотел было пуститься в пляс, но Маппо с грустным лицом остановил его.

– Прощай, Чаур. Береги Баратола.

Когда Чаур осознал, что больше не увидит Маппо, у него на глаза навернулись слезы. Было в его простом, по-детски наивном поведении нечто прекрасное. На всем свете не сыскать человека более искреннего, чем Чаур.

Баратол приобнял товарища за мускулистое плечо и улыбнулся Маппо.

– Он – это дар, которого я не достоин.

– Никто не достоин, – вздохнул трелль. – Что ж, а теперь мне хотелось бы побыть одному.

Баратол поклонился, затем повел Чаура назад к лестнице, приставленной к люку.

Искарал Прыщ забрался к себе на койку – среднюю из трех, прислоненных к борту, – почесал макушку о нижнюю часть верхнего яруса и вполголоса выругался. Затем выругался снова, ибо под подушкой его ждали отвратительные подношения бхок'аралов: тухлые рыбьи головы, чешуйчатые комки экскрементов, побрякушки из коллекции Злобы и треснувшая глиняная трубка, тиснутая у Скиллары. Искарал отшвырнул дары прочь, и они упали на доски прямо у копыт мула, который взял в привычку в самые неожиданные моменты появляться у койки, причем каждый раз исключительно не вовремя, как и подобает безмозглому, но искренне преданному животному.

Сверху донеслось фырканье.

– Люк маловат, знаешь ли. Это слишком явно, супруг.

– Так, может, «явно» – мое второе имя. Об этом ты не подумала?… Нет, конечно же. Она вообще не думает. У нее десять тысяч глаз, но все завешаны волосами из носа… Слушай внимательно, женщина. Всяк знает, что мул во всех отношениях лучше лошади. В том числе и в проходе через люки. Кроме того, мой благословенный слуга предпочитает пользоваться нужниками, нежели гадить у дороги. В нем есть достоинство и приличие, чего о тебе точно не скажешь.

– А ты разве не должен ковырять в носу? Твоя паства молится в ожидании знака вообще-то.

– У меня хотя бы есть паства. А ты их отпугиваешь. Ты всех отпугиваешь.

– Даже тебя?

– Нет, конечно же… Нижние боги, она приводит меня в ужас! Но лучше ей этого не знать. Надо бы что-то предпринять, да побыстрее. Может, открутить ей ноги? Да, хорошая мысль. Пусть лежит на спине, колотит воздух, издавая жалкие мяукающие звуки. Ах, прекрасная все-таки штука воображение!

– Ага, особенно когда больше ничего нет.

– Что значит больше ничего нет? Чушь какую-то мелешь!.. Поразительно. Она будто читает мои мысли. Нет-нет, уж на это она никак не способна.

– Погоди-ка… – прошипела Могора. – Мул был самцом! Самцом!

– Присматривала его для себя, а?

– Еще один подобный намек, супруг, и я прикончу тебя своими руками.

– Хи-хи-хи! Какой все-таки у тебя отвратительно-изощренный ум, супруга.

– Нет, на этот раз тебе меня с толку не сбить. Твой мул только что сменил пол, и зная тебя, я бы задумалась о сопернице, но знаешь что? Уходи к ней, пусть забирает. Да-да, я ее благословляю!

– Быть востребованным – это проклятие. – Искарал вытянулся на постели, заложив руки под голову и глядя на висящий сверху матрас. – Впрочем, ей-то откуда знать? Надо бы посетить местный храм, установить тираническую власть над послушниками, жрецами-фокусниками и жрицами. Да, жрицами! Может, среди них найдутся одна-две привлекательные. Как Верховный жрец я имею право выбора. Приносить жертвы Тени в тени между ее ног, о да…

– Ох я узна́ю, Прыщ! – рявкнула Могора и завозилась у себя на койке. – Ох узна́ю да как схвачу ножичек, и – чик-чик! – будешь ты у меня петь фальцетом и ходить по-маленькому под себя. Да никакая женщина или мул на тебя больше не посмотрит!

– Женщина, прочь из моей головы!

– Видишь ли, узнать, о чем ты думаешь, довольно просто.

– Это тебе так кажется!.. Она становится все опаснее, мне нужен развод. Не потому ли распадается большинство пар – из-за опасных женщин? Вероятно. Я уверен. Что ж, тогда я ведь буду свободен? Свободен!

Мул заржал.

Могора от смеха аж обмочилась – если судить по зловонным каплям, падавшим сверху.

Скиллара с Резчиком занимали койки у самой кормы, чтобы хоть как-то уединиться, – даже натянули поперек прохода кусок запасного паруса. И все равно сумасшедший хохот Могоры долетал до них. Резчик покачал головой.

– Когда уже те двое поймут, что они – идеальная пара, и мы наконец вздохнем спокойно?

– Да все они понимают, – сказала Скиллара с улыбкой. – Просто редкий брак обходится без того, чтобы супруги не желали поубивать друг друга время от времени.

Резчик посмотрел на нее.

– Твои, Скиллара, взгляды на вещи не перестают меня поражать.

– Я хотела спросить: ты хочешь, чтобы я составила тебе компанию на берегу? Или пойдешь один?

Не выдержав ее взгляда, он сделал вид, будто потягивается, и снова растянулся на койке.

– Нет, конечно. Тебе понравится в «Фениксе»: Миза, Ирильта, Мурильо, Колл, Крупп… Хотя насчет него не уверен. Он, бывает, раздражает, но при этом безобиден… Наверное.

Он порылся у себя в кошеле, вынул оттуда монету – серебряный скипетр синих морантов – и стал ловко перебирать ее пальцами.

– То-то они удивятся, когда меня увидят.

Скиллара выдавила из себя улыбку.

– Возвращение блудного Резчика.

– Нет, про Резчика они ничего не знают. Тогда меня звали Крокус Новичок.

– И где же он теперь, этот Крокус Новичок?

Он помолчал, разглядывая монету.

– Умер. Давно умер.

– И как отнесутся к этому твои друзья?

Он резко поднялся, упорно пряча глаза.

– Не знаю. Думаю, не обрадуются.

– Слушай, я, пожалуй, отпущу тебя одного. Схожу с Баратолом и Чауром на ночной базар, погуляю – у вас же сейчас праздник, так? Звучит заманчиво. А знакомство с друзьями можно отложить на пару дней.

Он наконец взглянул на Скиллару.

– Уверена? Тебе не сто́ит…

– Уверена, – отрезала она. – Лучше, если этим вечером ты придешь один. На твою долю хватит расспросов, а я только буду все усложнять.

– Ну ладно. – Как Резчик ни старался, скрыть облегчение он не мог. – Но завтра обязательно приходи. В этом городе каждый знает, где «Феникс» – тебе достаточно только спросить.

– Конечно, приду, – ответила Скиллара, поднимаясь с койки. – Пойду разыщу Баратола, пока он не ушел без меня.

– Наверное, уже темнеет.

– Да, Резчик. Да пребудет с тобой милость Госпожи.

– Спасибо…

Но мыслями он уже был где-то в другом месте.

Дорогу некстати перегородил прокля́тый мул, и Скиллара грубо его отпихнула. Нет, зря она обижается. С чего бы? Он утешался в ее объятиях только потому, что никого другого рядом не было. Между ними разве чувство? Ни слова о любви, ни сонного разгоряченного шепотка после жаркой ночи. Просто удовлетворение, удобство и утешение – ничего более. А теперь… Что ж, всему приходит конец. Резчика манила встреча со старыми друзьями – с миром, в котором он знал свое место. Ему и так придется непросто, не хватало еще объяснять, где он подобрал толстую бывшую шлюху, не расстающуюся с трубкой.

У самого люка Скиллара замешкалась. Все-таки Резчик изменил ее. Как будто часть его неуверенности в себе передалась и ей. Куда-то делись ее обычные дерзость и бесшабашность? Где тот бойкий язык, защищавший от издевательств прокля́того мира? Здесь, на пороге величайшего города, который Скиллара когда-либо видела, подобная слабость была совершенно неуместна.

Что ж, пускай Баратол послужит ей опорой. Хотя бы на время.

На верхней палубе разгоралась буря. По лееру со стороны правого борта скакали туда-сюда бхок'аралы, а у трапа стоял представитель начальника порта в окружении городской стражи с дубинками наголо. Вот-вот должен был начаться абордаж.

Баратол с Чауром выбрались из трюма, и кузнец стал проталкиваться через заслон вопящих, плюющихся обезьянок.

Желание погасить конфликт в зародыше было понятным. Скиллара вовсе не находила Сестру Злобу уравновешенной. Одно лишнее слово – и пристань да полгорода в придачу обратятся в дымящиеся руины. И все из-за разногласий по оплате стоянки.

Вот тебе и «прибыли незаметно»…

Скиллара поспешила вперед, распихивая бхок'аралов и развязывая кошель.

От удара по голове он очнулся и отскочил в сторону. Мгновенно выхватил ножи; лезвия заскрежетали о пыльные плиты каменного пола. Плечом он ударился о стену и заморгал, привыкая к полумраку.

Сверху нависал кто-то высокий, в черной одежде лоскутами и железе. Зеленую кожу местами прорывают сломанные ребра, лицо скрыто тенью, глазницы пустые, рот широкий, в нем угадываются растущие вверх клыки.

Раллик Ном вгляделся в демона, и ножи сразу показались бесполезными. В голове все еще звенело. Взгляд убийцы упал на засохшие носки полуистлевших кожаных мокасин.

– Ты пнул меня.

– Да, – ответил хриплый голос.

– Зачем?

Демон помолчал.

– Подумал, что так надо.

Они находились в узком коридоре. Слева – массивная дверь черного дерева с бронзовыми накладками. Справа, за спиной у демона, коридор раздваивался, каждый проход преграждали двойные двери. От лампы, которую чудовище держало в длинной и тощей руке, исходило слабое, холодное свечение, отбрасывающее нечеткие тени на каменные стены. Потолок был сводчатый, выложенный плитами поменьше без раствора. Воздух пах пылью и разложением.

– Я… я ничего не помню, – сказал Раллик.

– Потерпи.

Все мышцы затекли, даже попытка сесть, опираясь спиной на стену, отозвалась судорогами. Голова гудела – и не только от пинка.

– Во рту пересохло. Если не собираешься заколотить меня до смерти, демон, то найди мне что-нибудь попить.

– Я не демон.

– Извини, спросонья не разберешь, – проворчал Раллик.

– Я – Рейст, яггут. В прошлом тиран, ныне узник. «Тот, кто возвысится – падет. Тот, кто падет, будет забыт». Так говорил Готос, хотя, увы, чтобы его имя забыли, придется ждать по меньшей мере вечность.

Силы постепенно возвращались к Раллику.

– Кажется, что-то вспоминаю… ночь, кровь, Празднество Геддероны. Малазанцы в городе…

– Значимые события, но не играющие роли – ни теперь, ни тогда. Многое изменилось, пока ты спал, убийца. Даже яд на клинках полностью выветрился. Впрочем, отатарал, текущий в твоих жилах, времени неподвластен. Мало кто повторил бы твой поступок… и к счастью, я полагаю.

Раллик спрятал ножи и медленно поднялся. Перед глазами все завертелось, и он зажмурился, пока головокружение не прошло.

– Я редко хожу по дому, – продолжал Рейст. – Так что, возможно, ее исчезновение заметил не сразу.

Раллик с подозрением посмотрел на высокого сутулого яггута.

– «Ее»? Чье?

– Кажется, ныне она зовет себя Воркан. Вот уж кто в самом деле демон. Вы лежали рядом, не ощущая течения времени. Она пробудилась и сбежала. Это можно было бы счесть… тревожным. Но мне все равно.

Воркан, магистр Гильдии убийц – да, теперь он вспомнил. Раллик еле дотащил ее сюда, смертельно раненную, сам не понимая зачем. Не было другого убежища, кроме этого дома, выросшего из земли. Малазанцы называли его «азатом». И родился он из тиранова Финнэста. Раллик покосился на яггута.

– Стало быть, этот дом – твоя тюрьма.

Плечи гиганта поднялись и опустились с сухим хрустом.

– Есть такой недостаток, не отрицаю.

– Значит, с тех самых пор ты здесь. Один, взаперти и даже не покидаешь своих покоев. А в прихожей у тебя два полутрупа. Как долго, Рейст?

– Не меня надо спрашивать. Зачем солнце поднимается на небосклон, а затем снова скрывается за горизонтом? Зачем колокола создают иллюзию контроля над тем, что нельзя подчинить? Почему глупые смертные отмеряют отрезки до своей гибели, тратят жизнь на простые развлечения, продолжая упорно верить, что деяния имеют значение, что мироздание и боги в нем сидят и оценивают каждое решение, принятое или не принятое? Почему…

– Довольно, – оборвал его Раллик. Теперь он мог стоять ровно, опираясь только одной рукой о стену. – Я не спрашивал тебя почему или зачем, я спросил: как долго. Не можешь ответить, так и скажи.

– Не могу ответить. Однако должен опровергнуть одно предположение. Я был здесь не один, хотя сейчас так и есть – твое общество не в счет, ведь ты вскоре меня покинешь. Тот легион бесшабашных тупиц, которых ты называешь сородичами, без сомнения, обрадуется твоему возвращению. Твои кинжалы жаждут крови, а кошель – платы за отнятые жизни. И так будет снова и снова.

– Рейст, ты сказал, что был тут не один…

– Да-да, я опять отвлекся на рассуждения о человеческой бестолковости. Какое-то время здесь, говоря простым языком, ошивался Господин Колоды.

– А потом?

– Потом он ушел.

– Стало быть, Господин этот не узник.

– Нет. Как и тебе, ему совершенно плевать на мое жалкое существование. Итак, убийца, воспользуешься ли ты теперь своим правом?

– Каким еще правом?

– Уйти, чтобы больше не возвращаться. Оставить меня наедине с вечностью, в которой нет ничего, кроме паутины над кроватью, пустых шкафов, насмешливых завываний сквозняка и веток, изредка постукивающих в ставни. И еще вскриков, когда кого-то или что-то утягивают под землю корни во дворе. Итак, убийца, решай: готов ли ты бросить меня?

Раллик Ном удивленно посмотрел на яггута.

– Я и не подозревал, что мое бессознательное тело скрашивало твое одиночество.

– Подобная бесчувственность меня уже давно не удивляет.

– Но своим правом я воспользуюсь: уйду и оставлю тебя наедине с твоим миром.

– Неблагодарный.

Раллик накинул плащ и проверил снаряжение. На клинках запеклась кровь, но давно засохла и теперь осыпа́лась, как черный снег.

– Прости, Рейст. Спасибо, что пнул меня по голове.

– Не за что. А теперь поди прочь, ты меня утомил.

Дверь отворилась с громким стоном. Снаружи была ночь, но темноту успешно разгоняли – вверх, к небу – непокорные голубые огни Даруджистана. Где-то за стеной на улицах гремело пьяное веселье. Очередное празднество, очередное бессмысленное гуляние в знак победы над смертью.

Эта мысль всколыхнула душу Раллика Нома, прогнав остатки его долгого сна. Оглянувшись, он разглядел в дверном проеме вытянутый силуэт Рейста.

– И все же зачем ты меня разбудил?

Вместо ответа яггут сделал шаг вперед и грохнул дверью с такой силой, что птицы испуганной стаей взмыли в ночное небо.

Раллик повернулся. По бокам от дорожки в листве змеями извивались корни.

Еще раз проверив кинжалы, он поплотнее запахнул плащ и отправился заново открывать для себя родной город.

Итак, Даруджистан живет шумом и гомоном своих жителей. В угаре веселья несутся они вперед, не заботясь, что станет с ними в следующий миг или в следующем году. Газ вспыхивает голубым пламенем, акробаты и мимы крутятся в толпе, сотни тысяч музыкальных инструментов бьются насмерть на полях песенных сражений, а поскольку звук, если верить ученым, вечен и движется бесконечными волнами, которые не разбиваются ни о какой берег, ни во времени, ни в пространстве, то его течением можно измерять саму жизнь. А значит, и во времена прозрачной, голубой чистоты, и во времена, когда сгущаются тучи, слышен хор, что поет о… гостях и мирах, бессмертных, словно сон.

На вершине одной из башен бастиона стоит женщина во всем черном. Холодным, как у ящера, взглядом она смотрит на простирающиеся внизу крыши, искрящиеся и дымящиеся трубы Гадробийского квартала. Мысли ее, впрочем, далеко – далеко в будущем.

На улице рядом от поместья Колла замер мужчина в плаще, врос в землю, будто камень, а вокруг шумит празднество. Да, видимо, идея открытого возвращения не столь мудра, как казалось на первый взгляд. Так же думал и другой мужчина – помоложе, но с похожей твердостью в глазах, – направляясь к таверне «Феникс».

Далеко от него, в портовом районе, кузнец, его недалекий слуга и женщина, чьи роскошные формы приковывают множество взглядов, идут по гадробийскому ночному базару, и лица их выражают радость и удивление, доступные только приезжим, которые впервые попали в один из величайших городов мира.

Вместе с ними судно покинул и Верховный жрец Тени – вот он ныряет в ближайший темный переулок, за ним движется почти невидимая стая пауков, а следом еще пара десятков бхок'аралов, уже отягощенных новыми подношениями и честно отобранными безделушками – этакий когтистый вихрь, проносящийся сквозь толпу, сопровождаемый вскриками удивления, ужаса и негодования (особенно когда коллекция даров пополнялась кошельками, украшениями и прочим добром, до которого только могли дотянуться цепкие лапы).

Капитан судна сходить на берег не стала. Она переоблачилась в свободное шелковое платье, черное с багровым, что оттеняет ее бледное, как лунный свет, лицо, и хмуро взирает на раскинувшийся перед ней город. В воздухе витает ароматный шлейф, который будит воспоминания… Почему здесь? Неужели совпадение? Но Злоба не верила в совпадения.

Поэтому она и не спешит ступать на каменистый берег – она знает, что ей откроется. Наверное, все-таки стоит повременить.

Чуть-чуть.

Недолго.

В другом районе Даруджистана скобянщик отправил очередное послание магистру Гильдии убийц, после чего уединился в своей потайной библиотеке, чтобы еще покопаться в древних рассыпающихся записях. Где-то неподалеку сидит наемный охранник, весь в потускневших иззубренных татуировках, хмуро глядя на чашу горячего вина со специями в своих могучих, исполосованных шрамами руках. А в соседней комнате, заставляя охранника морщиться, звучит детский смех.

Среди новеньких усадеб, которые отстроили себе бывшие преступные ростовщики, а ныне уважаемые горожане, нищий по имени Торвальд Ном крадучись подбирается к дому, окруженному высокой стеной с шипами наверху. Долг, значит? Ну, это мы легко уладим. Ведь не утратил же он своих навыков! Более того, отточил их во время полного лишений путешествия через полмира. Триумфальное возвращение в Даруджистан еще не состоялось, но утром, утром…

А в комнатке на втором этаже таверны «Феникс» на постели лежит мужчина. Он еще слаб от потери крови, поэтому ходит только в мыслях – по кладбищу прошлого, касаясь пальцами рассыпающихся надгробий и кенотафов, рассматривая пыльные урны, увитые спутанной травой, а сзади тянется тень юности – длинная, бледная, тающая по краям. Свое лицо он потрогать так и не решается, боясь ощутить морщинистые письмена, в которых читаются старость, усталость и увядающая жизнь.

Да, раны плоти залечить еще можно, но вот…

А внизу, в шумной толпе, среди пьяных выкриков и развратных визгов, как мужских, так и женских, пузатый коротышка, сидящий за своим привычным столиком в углу и набивающий рот медовым хлебом, вдруг замирает и прислушивается. Когда над городом отзвонил десятый колокол, он переводит блестящие глазки на вход в таверну «Феникс».

Гости.

Слава и рок, сладостное воссоединение и гнетущая неизбежность, на крыльях того и на крыльях сего, спасение, бегство, грядущие битвы и наглые требования о возмещении – и всего-то за один сплюнутый глоток вина… Какая ночь!

Какая ночь!

Глава четвертая

Мы утопали среди трав и цветов

На равнине Сетангарской.

Такая краса, что невозможно воспеть.

И забываешь, что каждая пядь

Здесь пропитана кровью

На равнине Сетангарской.

Мы искали спасенья от разнотравья,

От дыхания жизни, разносимого ветром

Жаркого, будто ярая проповедь

На равнине Сетангарской.

Голос благоразумья всегда заглушает

Смехом своим цветочный ковер,

А приторный запах пьянит, усыпляет

На равнине Сетангарской.

Умрем ли среди роскоши и богатств,

Попадем ли в сырую земную темницу,

Снова ли возродимся невинно

На равнине Сетангарской?

Кто этот бог с косою в руках

Лезвием острым вершит правосудье,

Охапками из душ вынимая всю волю

На равнине Сетангарской?

И что нам, пастись подобно скоту?

Цветы молят деревья им даровать проблеск солнца,

Леса тянутся к небу недосягаемой выси,

Все реки паломниками следуют к морю,

Дождь единения ищет с кровью и плотью,

А холмы возвышаются над каждой равниной

Даже над Сетангарской.

Увы, вне нашей власти

Одолеть несправедливость.

Слишком легко красота

Затмевает нам взор…

Отрывок из «Декламации» Кэневисс Брот (?) Первое столетие Сна Огни

Словно бьющийся в агонии зверь, корабль, стеная, попытался вскарабкаться на черные скалы, но не выдержал и раскололся на части. С палубы покатились разрубленные, обескровленные тела, скрываясь в бушующей пене. На мгновение бледные конечности показывались над водой, а потом волны утаскивали их в глубину, на дно. Единственный выживший, который привязал себя к румпелю, теперь барахтался на корме среди рваных канатов, пытаясь достать нож, пока очередной вал не захлестнул разбитое судно. Просоленной, в кровавых ссадинах рукой он все-таки вытащил оружие и стал кромсать широким лезвием канаты. Задранный почти вертикально остов содрогался под ударами волн, осыпа́вших все вокруг белыми брызгами.

Перерезав последнюю веревку, человек упал набок и скатился к разломанному борту. От удара вышибло дух, и он, потеряв сознание, мешком выпал в бушующее море, словно труп.

Очередная волна могучим кулаком обрушилась на корабль, бездумно круша все на своем пути, затем утащила его целиком на дно, оставляя след из досок, канатов и обрывков парусов.

Воды, пенясь, в очередной раз сомкнулись вокруг черного утеса там, куда упал выживший, и все сгинуло окончательно.

В небе сходились в бою тяжелые грозовые тучи, захватывали друг друга, как борцы. На истерзанном побережье, куда ни взгляни, не было ни деревца, лишь островки травы возникали среди камней, ракушек и песка. Тем не менее с неба, подобно дождю, сыпались сухие пожелтевшие листья.

В заводи ближе к берегу тоже было волнение, но не такое сильное, как за рифами. Воду здесь мутило от поднятого со дна кораллового песка.

Именно оттуда и восстал выживший. Он повел плечами, сплюнул комок ила вперемешку с кровью и вышел из воды на берег. Ножа у него не было, но в левой руке он держал ножны с мечом – два куска бледной древесины, скрепленные полосками черного железа. Дерево растрескалось, и из щелей обильно выливалась вода.

Под падающими с неба листьями человек вышел за полосу прибоя и пристроился на кучке разбитых раковин, упершись руками в колени и свесив голову. Загадочный ливень усилился, к листьям добавилась липкая, гниющая трава.

Зверь, напавший сбоку, должен был быть в три раза крупнее жертвы, однако сильно исхудал от голода. А еще его порода обычно сторонится людей и предпочитает не нападать, но страшная пыльная буря выгнала медведя с цветущих лугов на пустынный, безжизненный пляж. Вынеси волны на берег хоть один труп, он бы поживился падалью, но, увы, черная полоса не думала заканчиваться.

Мощные челюсти сомкнулись у человека на затылке, клыки пронзили кожу и впились в череп. И все же тот вывернулся: мокрые от воды, а теперь еще и от крови, волосы оказались достаточно скользкими.

В двух шагах лежали потрескавшиеся ножны с мечом. Человек бросился к ним, но медведь всем весом навалился сверху, раздирая когтями кольчужный хауберк, только кольца летят. Изогнувшись, человек двинул правым локтем зверю в голову, не давая ему вцепиться зубами – на этот раз в шею. Из разбитой губы, заливая челюсть, потекла кровь.

Человек снова ударил локтем и угодил медведю в глаз. С жалобным воем зверь отшатнулся влево. Выворачиваясь дальше, человек подтянул ноги к груди и со всей силы засадил зверю пятками в ребра. Хрустнули кости.

Еще один вопль боли. На медвежьей пасти выступила кровавая пена.

Отпихнув наконец зверя, человек дотянулся до меча. Одним движением вынул его из ножен, поднялся, замахнулся и опустил оружие на шею медведя. Древний клейменый клинок рассек мышцы, раздробил кость и вышел с другой стороны. Отрубленная голова грохнулась на песок, из раны хлынули кровь и желчь. Зверь, корчась в судорогах, осел на задние лапы, затем медленно завалился набок.

Выживший с трудом поднялся на ноги. Затылок у него пылал, в ушах шумело, а с темных косичек стекали густые кровавые капли.

Попадая на клинок, кровь закипала, чернела и хлопьями отваливалась от него.

С неба по-прежнему сыпалась сухая листва.

Человек, шатаясь, добрел до мелководья, упал на колени и подставил голову под едва теплые волны.

По затылку разливалась прохлада, он начал неметь. Мужчина вынырнул из воды и увидел на поверхности причудливой формы кровавое пятно. Большое – даже чересчур. И кровь продолжала течь; он чувствовал, как она струится по спине.

Мужчина спешно стянул кольчугу, затем грязную, просоленную рубаху. Оторвав от нее рукав, он туго обмотал им голову на манер косынки так, чтобы по возможности закрыть рану.

Шум в ушах поутих. Мышцы в шее и плечах наполнила жуткая боль, в голове словно бил барабан, от гулких ударов вибрировал весь череп. Мужчина попытался сплюнуть, но в горле совсем пересохло – уже почти три дня прошло с тех пор, как он в последний раз пил. Перед глазами все тряслось и двоилось, будто он попал в самый центр землетрясения. Мужчина подобрал меч и, спотыкаясь, вернулся на берег.

Там он снова упал на колени – на этот раз перед обезглавленным трупом. Мечом мужчина вскрыл медведю грудную клетку и вырвал оттуда еще теплое сердце. Сжав его одной рукой, поднес ко рту и стал выдавливать, как губку.

Мужчина пил крупными глотками, затем присосался к главной артерии и высосал остатки крови, после чего впился зубами в мясо.

Мало-помалу в глазах перестало двоиться, и он вдруг понял, что с неба сыплется сухая листва, правда уже меньше: грозные тучи постепенно отходили в море.

Покончив с трапезой, мужчина облизал пальцы, наскоро освежевал медведя, затем поднял ножны и убрал меч. Барабанная дробь в висках унялась, но шею, плечи и спину ломило от боли – это мышцы и сухожилия жаловались на бесцеремонное обращение. Мужчина прополоскал в воде рубаху и аккуратно отжал: малейшее усилие, и она рассыпалась бы в труху. Одевшись, он промыл кольчугу, свернул ее и закинул на плечо, после чего отправился прочь от берега.

Он поднялся на прибрежный гребень и обозрел раскинувшуюся впереди пустошь. Камни, мелкий кустарник, пыль и пепел, а вдалеке – расселины да изломанные скалы, хаотические складки ландшафта, восходящие к голым заостренным холмам. На севере – по левую руку – тоже холмы, небо над которыми затянуто зернистым маревом.

Прищурившись, он тридцать ударов сердца вглядывался в марево.

Пыльно-синие ошметки уже проплывали над головой: буря уходила на запад, в море. Листья разрезали воздух подобно когтям и опускались на пенные волны. Ветер утих и больше не пронизывал холодом, сквозь тучи пробивалось солнце, начиная припекать смертную плоть.

Мужчина был темнокож, поскольку родился в саванне, а сложен, как воин: поджарый и с ярко выраженной мускулатурой. Роста он был среднего, но благодаря особенной осанке казался выше. От недоедания его ровное лицо осунулось, однако сытное медвежье сердце понемногу возвращало недюжинные силы.

Раны всё еще пылали, и он понимал, что скоро подступит лихорадка. Увы, поблизости не было ни единого укрытия, чтобы спрятаться от солнца. Может, где-то удастся отыскать овраг или, если повезет, пещеру?… Но для этого надо пройти с полторы тысячи шагов, не меньше.

Сможет ли он? Придется.

Умирать было немыслимо, и это не преувеличение. Отринувшему Худа не пройти через его врата, и какая участь ожидает в таком случае – забвение или вечные скитания – неясно.

Узнавать ответ Путник, однако, не стремился. Нет, пускай уж Худ испытает на себе свою же дилемму.

Он с радостью это устроит.

Закинув плетеный ремень с ножнами на левое плечо и проверив, что меч под названием «Отмщение», сидит в них как влитой и легко достается, Путник отправился пересекать пустынную равнину.

За его спиной из тяжелых туч сыпались голые ветви, словно оторванные от самой луны, и падали в бурное море.

Поляна по пояс заросла осокой, цеплявшейся за ноги и за обувь, но под травой отчетливо ощущались борозды от плуга. В отдалении из кустарника выглядывали останки амбара: крыша развалилась, а в полу с гордостью победителя росло деревце. Больше, однако, от здешних поселенцев не осталось ничего. Нимандр знал, что каких-нибудь сто лет, и последние следы воли, желавшей подчинить себе природу, но не сумевшей, сотрутся окончательно. Хрупкость цивилизации – повод для страхов или для облегчения? С точки зрения природы, все победы и поражения преходящи – и в этом есть нечто обнадеживающее. Нет таких ран, которые никогда не заживут. Нет таких злодеяний, которые никогда не забудутся.

Нимандру показалось, что он раскрыл-таки лицо единственного истинного бога: кто это, как не само время – вечно изменяющийся и вместе с тем неизменный тиран, которому никто и ничто не в силах противостоять. Даже камни, деревья и воздух в конечном счете склонятся перед ним. Последний рассвет, последний закат – и всё. Да, время поистине подобно богу: так же играет с букашками, будь то горы или заносчивые глупцы, строящие там замки. Оно одинаково безразлично и к быстрому трепыханию крысиного сердца, и к медленным вздохам волн, подтачивающих камни; к нарождающемуся свету звезды и к испаряющейся дождевой капле в пустыне.

– Чему улыбаешься, брат?

Нимандр посмотрел на Клещика.

– На меня, кажется, снизошло откровение.

– Чудо, значит. Полагаю, я тоже обращусь в новую веру.

– Я бы на твоем месте подумал. Сомневаюсь, что этот бог нуждается в поклонении. На мои молитвы, не важно насколько отчаянные, он не отвечает.

– И что в этом необычного?

Нимандр хмыкнул.

– Возможно, я это заслужил.

– Ты слишком легко ступаешь на путь самобичевания. Так что я, пожалуй, еще подумаю, посвящать ли себя твоему новообретенному богу.

– Не тому поклоняетесь, вы двое, – хмыкнула Десра, шедшая позади. – Нужно поклоняться власти. Настоящая власть дает тебе свободу поступать как захочется.

– Увы, сестра, эта свобода – иллюзия, как и любая другая, – возразил Клещик.

– Кретин, это единственная свобода, которая не иллюзорна!

Нимандр скривился.

– Что-то не припомню, чтобы Андарист чувствовал себя свободным.

– Все потому, что у его брата было больше власти. Аномандр вполне свободно покинул нас, разве нет? Так что подумай еще, на кого бы ты хотел походить.

– Может, ни на кого? – спросил Клещик.

Хотя сестра шла сзади, Нимандр отчетливо представлял себе, с каким презрением она глядит на Клещика.

Чик шагал где-то впереди, лишь изредка мелькая между деревьями. Выйдя на прогалину, они увидели, что тот ждет их на противоположном краю, нетерпеливо глядя на них, словно на уставших, заблудившихся детей.

Колонну замыкал Ненанда, решивший прикрывать тыл, как будто отряд совершает вылазку на вражескую территорию. Воин постоянно держал руку на мече и злобно оглядывался на каждую тень, подозрительную птицу, грозное насекомое, зловещего зверька. Нимандр знал, что он будет вести себя так весь день, накапливая отвращение и злость, пока не наступит ночь и они не сядут у костра. Ненанда считал, что разводить огонь небезопасно и неосторожно, но сдерживался, поскольку Чик ничего не говорил. Чик, со своей вечной полуулыбкой и крутящейся цепочкой, пленил Ненанду редкими словами одобрения, и теперь тот делал все, лишь бы заполучить очередную дозу.

Без этого одобрения он сдуется, лопнет, как мыльный пузырь. Или набросится на первого, кто окажется рядом. На Десру, в которую когда-то был влюблен. На Кэдевисс или Аранату – бесполезных, на его взгляд. На Клещика, который скрывает трусость под насмешкой. На Нимандра, который во всем виноват – но, наверное, не стоит об этом…

«Не тревожься, любимый. Я жду тебя и буду ждать вечно. Знай: ты сильнее, чем ты думаешь. Знай…»

И тут вмешался другой голос – жесткий, источающий яд:

«Ложь. Ничего она не знает».

«Фейд».

«Нет, братец, ты от меня не отделаешься. Руки твои до сих пор горят от прикосновения к моей шее. А мои выпученные глаза вцепились в тебя, будто когти. Так ведь? Холодные железные наконечники проникают внутрь, причиняют боль, от которой никуда не деться».

«Я что, не хочу принимать вину? Скрываюсь от правды?»

«Это не смелость, братец. Это отчаяние. Жалкое отступление. Помнишь Вифала? Помнишь, как он взял себя в руки и сделал то, что нужно было сделать? Подхватил меня, словно куклу… Удивительная сила – как вспомню, так в жар бросает! Не вкусишь моих соков, Нимандр? – Она засмеялась. – О да, Вифал знал, что делать – ты не оставил ему выбора. Ты слабак. Тебе не хватило духа убить собственную сестру. В последний миг я прочла это у тебя в глазах!»

Похоже, он издал какой-то звук, потому что Клещик удивленно обернулся.

– Что с тобой?

Нимандр мотнул головой.

Они шли мимо бледных деревьев, перешагивали через корни, торчащие из мягкой глины. Свет пробивался сквозь листву, а на тоненьких ветках пугливо верещали летучие белки. Шорох, шелест – вот и все звуки, а остальное уже дорисовало воображение…

«Порой злой поступок приносит покой, – фыркнула Фейд. – Порой зависть вспыхивает, как огонь. Порой, мой любимый, просыпается страсть, когда даешь другому упасть…» Помнишь, кто написал эти стихи? Та женщина из Харнакаса. Андарист не желал говорить о ней, но я нашла все ее сочинения в Старых свитках. «И на кончиках пальцев ты чувствуешь власть». Да, она знала, о чем пишет! Ее боялись, потому и замалчивали ее имя, запретили его произносить. Но я знаю, я скажу тебе…

«Нет!»

Нимандр сжал кулаки, как будто снова пытался задушить Фейд. Он явственно видел ее глаза – большие и вспученные, вот-вот лопнут. Он представлял, как выдавливает из нее жизнь.

А листья шелестели с мрачным удовлетворением.

И вдруг в ушах зазвучал смех Фейд. Нимандр обомлел от ужаса.

– Ты какой-то бледный, – заметил Клещик. – Может, устроим привал?

Нимандр мотнул головой.

– Нет, Клещик, пусть Чик тащит нас вперед. Чем скорее покончим с этим… – Но завершить мысль он не смог.

– Вот, глядите, – сказала Десра. – Чик уже на опушке, а мы плетемся.

Причин для нетерпения у нее не было; просто Десра неубедительно строила из себя Чика. Такой способ соблазнения: показать мужчине, каков он со стороны, тем самым одновременно польстить ему и удовлетворить жажду себялюбия. Казалось, перед Десрой не устоять никому, однако Нимандр подозревал, что самолюбованию Чика никакой натиск не страшен – настолько оно велико. Нет, уязвимым местом он ни за что не подставится. Он просто попользуется Десрой и бросит, как уже не раз проделывал с мужчинами, и из этой обиды родится смертельный яд.

Нимандр не собирался предупреждать Чика об угрозе. Это их игры, их раны.

«Да, брат, пусть сами разбираются. Нам своих проблем хватает».

«Фейд, мне тебя еще раз придушить, чтобы ты замолчала?»

«Если тебе так хочется».

За опушкой расстилался луг, спускаясь к далекой реке или ручью. Поле на противоположном берегу было засажено какими-то странными растениями с широкими лилово-синими листьями. Тут и там на крестах висели пугала – так много, что напоминали солдатский строй. Ровные колонны неподвижных фигур, замотанных в тряпье, производили жуткое впечатление.

Чик, сощурившись, разглядывал далекое поле и часовых в лохмотьях. Звякнула цепочка, светящимися расплывчатыми кругами завращались кольца.

– Кажется, там, с дальней стороны, есть тропа, – сказал Клещик.

– Что это за растения? – спросила Араната.

Никто не знал.

– Зачем там столько пу́гал?

И снова никаких мыслей.

Чик продолжил путь, остальные за ним.

Вода в ручье была темно-зеленая, почти черная, весьма неприятная на вид. Зачерпывать и пить ее никто не отважился, да и переходить решили не вброд, а по камушкам, даром что мелко. Поднявшись по склону к полю, путники увидели, что над каждым растением, облепляя светло-зеленые цветы, роятся тучи насекомых.

Подойдя ближе, тисте анди замедлили шаг. Даже Чик остановился и замер.

Пугала были сделаны из живых людей. Тела – руки, ноги, головы – туго закутаны в грубое тряпье, из-под него сочится нечто черное и стекает на землю. У некоторых пугал лица опущены вниз, и с бинтов в области носа свисают густые капли.

– Ими подкармливают растения… – еле слышно проговорил Клещик.

– Это кровь? – спросил Нимандр.

– Не похоже, хотя и кровь там тоже может быть.

– Тогда они еще живы.

Но уверенности не было. Ни одно из пугал не пошевелилось, не повернуло головы на их голоса. В воздухе пахло смертью и разложением.

– Нет, они не живы, – сказал Чик, останавливая цепочку.

– Тогда что течет из них?

Чик шагнул на узкую дорожку, пересекающую поле. Нимандр нехотя двинулся за ним, остальные – следом. Когда они оказались среди трупов и высоких растений, воздух вдруг наполнился крошечными сморщенными насекомыми, которые бились о лица, оставляя холодные и влажные следы.

Кашляя и зажимая рты, путники поспешили убраться оттуда.

Ноги утопали в вязкой черной грязи, комьями облеплявшей мокасины. Спотыкаясь и скользя, тисте анди все-таки забрались вверх по склону, перемахнули через холм, спустились в канаву и вышли на дорогу. По обе стороны от нее простирались поля, на каждом по войску мертвецов. Тысячи опущенных голов и бесконечный поток черных слез.

– Матерь помилуй, – прошептала Кэдевисс. – Кто мог сотворить такое?

Нимандру снова вспомнилась цитата из Андариста.

– «Любая жестокость неизбежна. Всякое мыслимое преступление рано или поздно будет совершено».

– Сам думать для разнообразия не пробовал? – проворчала Десра.

– Он ясно видел…

– Андарист променял свою душу на мудрость – так ему казалось, – вмешался Чик, щелкнув цепочкой. – Возможно, он был недалек от истины. Но даже в этом поступке чувствуется… необходимость.

Клещик хмыкнул.

– Вот, наконец, и появилось слово, по смыслу противоположное благоразумию. Необходимость.

За жутким воинством и мертвенно-синюшными растениями примостился городок. На фоне покрытых лесом холмов он выглядел тихим, почти идиллическим. Над соломенными крышами вился дымок, по главной улице ходили люди.

– Думаю, нам не стоит ни с кем разговаривать, – сказал Нимандр. – Мне не хотелось бы очутиться на шесте над каким-нибудь растением.

– Этого не случится, – сказал Чик. – Нам нужны припасы, и у нас есть чем заплатить. Кроме того, нас все равно уже увидели. Пойдемте. Если повезет, здесь найдется что-то вроде постоялого двора.

С боковой улицы им навстречу шел пожилой мужчина в обтрепанной бордовой рясе. Из-под полы выглядывали голые бледные ноги, но ступни были измазаны черным, как и до смешного крупные ладони. Длинные седые волосы, грязные и нечесаные, торчали в разные стороны.

При виде тисте анди его бледно-голубые глаза расширились, и старик, размахивая руками, что-то закричал на незнакомом Нимандру языке. Произнеся несколько фраз, он отчетливо выругался и перешел на ломаный андийский.

– Торговцы из Черного Коралла всегда рады! Город Морско счастлив видеть гостей и родичей Сына Тьмы! Идите сюда!

Чик жестом приказал всем следовать за ним.

Старик развернулся и с безумной улыбкой поспешил в сторону городка.

На главной улице собирался народ. Люди молча глядели на пришельцев, затем расступились, пропуская их. В лицах жителей Нимандр увидел такую безучастную тоску, а в глазах – такое опустошение и неприкаянность, что вынужден был отвернуться.

Руки и ступни людей были испачканы, у многих вокруг губ что-то чернело, как будто вместо рта зияла разверстая пасть – или бездна.

– Новая эра, торговцы! – вещал старик в рясе. – Богатство! Бастион. Вереск. Обзор тоже восстает из пепла и костей. Сейманкелик, дар Умирающего бога. Многие жертвы. Все добровольные – о да, добровольные. Такая жажда!

Они вышли на широкую площадь. Посреди нее на пьедестале из известняковых плит возвышался кирпичный колодец. Со всех сторон его окружали решетки, на которых сушились срезанные растения – их клубни напоминали сморщенные детские головы, высушенные на солнце. Старухи зачерпывали воду из колодца и по цепочке, вьющейся между ко́зел, передавали ведра в приземистый храм. Пустые ведра возвращались назад.

– Раньше посвященный Паннионцу, – пояснил старик в рясе, указывая на храм – пожалуй, единственное каменное строение в городке. – Больше нет! Теперь Умирающий бог лежит в Бастионе. Я смотрел на него. На его глаза. Хотите слезы Умирающего бога, друзья мои? Такой спрос!

– Что за кошмарный ужас здесь творится? – прошептал Клещик.

Нимандр пожал плечами.

– Скажи, мы похожи на торговцев?

– Откуда мне знать?

– Он думает, что мы из Черного Коралла, Нимандр. Сын Тьмы… Наши родичи стали торговцами!

– Возможно. Но чем они торгуют?

Старик – судя по всему, жрец – провел их мимо храма к полуразваленному постоялому двору.

– Мало торговцев здесь, на восток, да. Но крыша хорошая. Я позову служанок, повара. Есть таверна. Открывается полночью.

Вся мебель в постоялом дворе была укрыта толстым слоем пыли, половицы, усыпанные мышиным пометом, скрипели. Жрец задержался на входе и, сложив огромные руки на животе, покачивал головой. Улыбка с его лица так и не сходила.

– Подойдет, – сказал Чик, обращаясь к нему. – Служанок не нужно, а вот повара приведите.

– Да, повар. Идите полночью в таверну!

– Хорошо.

Жрец удалился.

Ненанда заметался по комнате, распихивая ногами мусор.

– Герольд, мне это не нравится. В городе просто нет столько народа – ты ведь сам видел.

– Достаточно, чтобы сеять и собирать урожай, – пробормотал Клещик и поставил мешок на пыльный стол.

– Сейманкелик, – проговорил Нимандр. – Так они зовут умирающего бога?

– Я бы хотел взглянуть на него, – сказал Чик, раскручивая цепочку и глядя в мутное хрустальное окно.

– А Бастион по пути в Черный Коралл?

Чик с плохо скрываемым презрением посмотрел на Нимандра.

– Я сказал, что хочу взглянуть на умирающего бога. Чего непонятного?

– Я думал… – открыл рот Ненанда, и Чик тут же накинулся на него:

– А ты не думай, воин. Не твое это занятие. Время у нас есть. Время есть всегда.

Нимандр переглянулся с Клещиком. Брат пожал плечами, потом вдруг, сощурившись, улыбнулся.

– Твой бог, Нимандр?

– Да.

– Значит, навряд ли в скором времени умрет.

– Вообще никогда.

– О чем это вы двое? – спросил Чик и, не дожидаясь ответа, снова отвернулся к окну. – Умирающий бог должен когда-нибудь умереть.

– Жалость тебе неведома, о Великий? – поинтересовался Клещик.

– В твоем отношении – нет.

– Ну и славно. Я бы ее, пожалуй, не вынес.

Десра пристроилась возле Чика, смотрела вместе с ним из окна. Вдвоем они напоминали супружескую пару, союзников в борьбе с миром. Левым локтем она почти касалась Чика, но прижиматься к нему не решалась. Вращающаяся цепочка служила своего рода металлическим забором.

– Сегодня никому не пить, – четко приказал Чик.

Нимандр вспомнил измазанные черным рты, выколотые глаза и поежился.

Из рощи к северу от Великого кургана наползал туман, сливаясь с дымом от костров. Стоянка паломников вокруг огромного холма напоминала вставшее лагерем войско. Ночное небо постепенно бледнело, свет восходящего солнца разгонял тьму, но черная завеса на юге была явно ему не по зубам.

Дорога, ведущая от городских ворот, петляла между курганами поменьше, где покоились сотни погибших во время битвы за Коралл: малазанцы, «серые мечи», рхиви, тисте анди, к'чейн че'малли. Дальше на запад тянулись вытянутые могильники – последнее пристанище жителей и солдат, защищавших город.

Провидомин шел в полумраке. Его окружали призраки – столько, что и не сосчитать, – и отовсюду будто бы доносились предсмертные стоны, вопли, отчаянные мольбы матерей и возлюбленных. Когда он уйдет дальше, кто станет их слушать? Никто – и от осознания этого на душе становилось невыносимо тяжко. Не слышимые никем, призрачные крики будут оглашать пустоту, переплетаясь в воздухе и опадая на мокрую от росы траву.

Затем Провидомин словно шагнул сквозь портьеру и оказался на солнце; утренние лучи согревали ему лицо. Он стал подниматься на холм, где раскинулся лагерь. На такие выходы Провидомин специально надевал старое обмундирование – знак покаяния, знак самоистязания. Воин чувствовал, что должен выставить свою вину напоказ – пускай нападают, защищаться он не станет. Так он совершал каждодневное паломничество к Великому кургану, хоть и понимал: не все грехи можно смыть, а искупление есть самое глубокое из заблуждений.

Множество взглядов провожали Провидомина, пока он шел к горе сокровищ – столь большой, что принадлежать она могла только мертвецу. Тот не станет алчным взором созерцать накопленное, не будет денно и нощно ощущать на плечах его груз или мучиться ужасным проклятьем. В глазах, следивших за Провидомином, без сомнения, читались ненависть и презрение, а то и желание убить. Что ж, пускай. По крайней мере, эти помыслы чисты.

Скрипя доспехами и позвякивая кольчугой, Провидомин приближался к кургану.

Огромные богатства теперь были погребены под разного рода безделушками, хотя в глазах Провидомина именно такие скромные подношения дороже всего. Ценность жертвы измеряется относительно той боли, с какой она принесена, – только так можно отличить подлинную добродетель.

Солнце играло на капельках росы, устилавших медные монеты, гладких морских камушках разных цветов и оттенков, глиняных черепках – наследии золотого века некоей ушедшей цивилизации, обтрепанных перьях, кожаных косичках с амулетами, тыквенных погремушках из колыбелек новорожденных или больных детей. Среди этого многообразия то тут, то там попадались свежеобглоданные черепа – часть верующих так поминала т'лан имассов, которые склонились перед Искупителем и стали его бессмертными прислужниками. Провидомин знал, что на самом деле все куда сложнее и возвышеннее: т'лан имассы не могли поступить в услужение ни к кому, кроме заклинательницы по имени Серебряная Лиса, так что двигало ими не смирение, но благодарность.

При одной мысли по коже бежали мурашки, и дыхание перехватывало от восхищения. А ощерившиеся черепа казались чуть ли не оскорблением.

Провидомин ступил на изрезанную канавками тропу, которая вела к самому кургану. Впереди выстроилась очередь из паломников; они оставляли дары, а затем возвращались. Провидомина обходили стороной, украдкой поглядывая на него. Из-за спины доносился шорох молитв и тихие песнопения, мягко подталкивавшие воина вперед.

Дойдя до изломанной гряды даров, обрамляющей курган, Провидомин сошел с тропы, опустился на колени у алтаря, склонил голову и закрыл глаза.

Кто-то подошел, но ничего не сказал. Только замер, тихо дыша.

Провидомин молился молча. И каждый день молитва у него была одна и та же:

Искупитель. Мне не нужно твоего прощения. Я недостоин искупления, но я его и не ищу – ни в твоих объятиях, ни в чужих. Я не принес тебе даров, а лишь пришел сам. Верующие и паломники не признают твоего одиночества. Они отвергают в тебе все человеческое, ибо только так они могут сделать тебя богом. Но ты когда-то был смертным, поэтому я и предлагаю тебе свое общество. Скромный дар, я знаю, но больше мне предложить нечего.

Искупитель, благослови этих паломников.

Благослови их спокойствием, ибо они в нем нуждаются.

Он открыл глаза и медленно поднялся с колен.

– Осененный Ночью, – произнес женский голос.

Провидомин дернулся, но оборачиваться не стал.

– Меня зовут не так.

– Что ж, ладно, Провидомин, – сказала женщина с легкой усмешкой. – Мы часто говорим о тебе у костра по ночам.

– Изливайте свой яд, я его не боюсь. Даже если мне суждено от него погибнуть, быть посему.

Женщина ахнула, вся веселость из ее голоса улетучилась.

– Искупитель помилуй, в наших речах нет никакого яда.

Провидомин с интересом обернулся и, к своему удивлению, увидел молодое, не обезображенное морщинами лицо (хотя голос – глубокий, слегка дребезжащий – предполагал иное). Блестящие черные волосы коротко подстрижены и рядами ниспадают на плечи. Глаза большие и темно-карие, складки в уголках указывают на усталость, а не на возраст. Девушка была одета в шерстяную мантию простого покроя с цветочным орнаментом. Мантия не подпоясана, и из-под нее выглядывает бледно-зеленая льняная туника, облегающая округлый живот. Судя по неналитым грудям, Провидомин заключил, что она не беременна, а просто еще не до конца сформировалась как женщина.

Девушка подняла застенчивый взгляд, снова заставив его содрогнуться.

– Мы зовем тебя Осененный Ночью в знак уважения. Всем вновь прибывшим мы рассказываем о тебе, и этого хватает, чтобы предотвратить воровство, насилие и прочие преступления. Искупитель избрал тебя охранять его детей.

– Неправда.

– Возможно.

– Я слышал, у Великого кургана паломникам ничто не угрожает.

– Теперь ты знаешь почему.

Провидомин ошарашенно молчал. Ответить ему было нечего. То, что говорит девушка, – безумие. К тому же еще и несправедливое.

– Не Искупитель ли показал нам, что у каждого есть бремя? – продолжила она. – И наш долг – принять это бремя на свою душу, встретить его без страха и с распростертыми объятиями?

Ответ вышел грубее, чем Провидомин рассчитывал.

– Не знаю, что вам там показал Искупитель. Еще одного бремени моя душа не выдержит. Оставьте меня. Я не собираюсь охранять вас и ваших паломников. Я не… я здесь…

«Я здесь не за тем!» – хотел прокричать он, но вместо этого молча зашагал в сторону тракта.

Паломники расступались перед ним, только усугубляя злость.

Так он и пронесся через лагерь, не сводя глаз с темноты на горизонте. О, как он хотел снова вернуться в прохладный сумрак города. Серые стены, мощеные улицы, промозглая таверна, бледные и усталые лица – вот его мир. В этом мире никто ничего не требует и не навязывает; от него ждут только, что он сядет за стол и разыграет очередную партию, очередное бессмысленное завоевание.

Прочь, прочь отсюда – к заблудшим голосам скучных призраков. Сапоги со звоном выбивают пыль из камней.

Прокля́тые идиоты!

Мост, пересекающий ров вокруг Цитадели, был весь устлан трупами, и кровь потоками стекала по бокам. В небе на севере творилось нечто невообразимое. Всполохи обезумевшей радуги разрывали и пожирали тьму. Что это – боль, скрутившая даже воздух? Или же некая новая жизнь, чье появление рушит само мироздание?

Коннест Силанн, простой послушник в Храме Матери Тьмы, шатаясь, шел к Внешним воротам. Он спотыкался о тела и поскальзывался в лужах крови и внутренностей. За островерхой аркой расстилался город, крыши домов напоминали шестерни какого-то сложного механизма. Они будто могли смыкаться с небом, с самим творением. То был Харнакас – Перворожденный среди городов. Но небо изменилось. Идеальный механизм мироздания сломан… Взгляните на небо!

Город содрогался, линия крыш покрылась изломами. Завывал ветер, многоцветная буря сопровождалась громовыми раскатами и вспышками ослепительного пламени.

Мы брошены! Оставлены!

Коннест дошел до ворот и, привалившись к стене, стал утирать слезы. Верховная жрица, жестокий поэт, с истошными воплями, как будто ее насилуют, извивалась в нефе храма. Рядом с ней, на мраморном полу, содрогались в некоем извращенном чувственном танце остальные женщины. Жрецы и мужчины-послушники пытались утихомирить их, унять хриплые вопли, вырывающиеся из глоток, но слова были тщетны. А потом, один за другим, они отпрянули: по мраморным плитам под женщинами разливался так называемый нектар экстаза – и отделаться от этого наваждения было нельзя.

Тогда они бежали, охваченные ужасом – и чем-то иным. Не завистью ли?

Кровавая распря разбушевалась подобно грозе. Брат восстал против брата, дети против отцов – и так в каждой семье, от Цитадели до хижин простолюдинов. Харнакас окрасился андийской кровью, и некуда было бежать от нее.

Коннест Силанн шагнул за ворота. Отчаяние душило, но вдруг показался он. Он поднимался из города. Его руки были покрыты черной блестящей чешуей, на обнаженной груди сверкала естественная броня. Тиамова кровь бушевала в его жилах, вызванная к жизни сопряжением хаотического колдовства. Глаза пылали звериной жестокостью.

Коннест упал на колени перед Аномандром.

– Владыка, мир рушится!

– Встань, жрец, – ответил тот. – Мир не рушится, он меняется. Идем, ты мне нужен.

И пошел дальше. Коннест встал и последовал за воителем – так крепко, будто железной рукавицей, сдавила его сердце воля владыки Аномандра.

Силанн утер глаза.

– Владыка, куда мы?

– В храм.

– Туда нельзя! Женщины… они… сошли с ума!..

– Я знаю, жрец, что их мучит.

– Верховная жрица…

– Мне нет до нее дела. – Аномандр замер и обернулся. – Как тебя зовут?

– Коннест Силанн, послушник третьей ступени. Владыка, прошу…

Но воитель прервал его взмахом чешуйчатой, когтистой руки и пошел дальше.

– Во всех бедах этого дня, Коннест Силанн, виновна Мать Тьма.

Именно тут юный послушник понял замысел Владыки. Действительно, Аномандру нужна его помощь – его душа, Матерь помилуй, – чтобы открыть проход на Незримую дорогу.

И там Сын встанет перед Матерью. Высокий, несгибаемый, бесстрашный. Он не убоится ни ее, ни собственного гнева. Да, буря только начинается…

Коннест Силанн сидел у себя в комнате – холодном каменном мешке, похожем на склеп. Перед ним стол, на столе – небольшая масляная лампа, свидетельство слабеющего зрения и пятна Света на душе, настолько застарелого и сросшегося со шрамами, что не отличается от кожи.

Одна из радостей старика – возможность переживать воспоминания о прошлом, воскрешать в плоти и костях мгновения юности, когда в суставах еще не поселилась боль, когда хрупкие истины еще не ослабили скелет и не согнули его.

– Держи проход открытым, Коннест Силанн. Она обрушит на тебя всю свою злость, попытается выдворить меня, закрыться. Но ты не уступай, держись.

– Но, владыка, я поклялся ей жизнью.

– И в чем смысл этой клятвы, если Мать нельзя призвать к ответу за ее деяния?

– Но она сотворила нас, владыка!

– Да, именно за это ей и придется ответить.

Юность – пора горячих суждений. С возрастом пламень угасает. Уверенность слабеет. Мечты об искуплении вянут, так и не созрев. Кто в состоянии оспорить эту больную истину? Они прошагали через цитадель, полную трупов, вскрытых и выпотрошенных. Вражда, соперничество и взаимные обиды неудержимо рвались на свободу, как внутренности. Рождение хаоса было болезненным и кровавым, и теперь младенец с горящим взглядом сидел среди истерзанных игрушек.

Дурак всегда оказывается ведомым. Всегда. Он пойдет за первым, кто позовет. Он с трусливым облегчением уступит другому право думать за него, решать, выбирать путь. Так и Коннест Силанн шел по окровавленным, пахнущим смертью коридорам, в двух шагах позади Аномандра.

– Коннест Силанн, ты выполнишь мою просьбу?

– Да, владыка.

– Выдержишь?

– Выдержу.

– Когда придет день, ты дождешься меня?

– Какой день, владыка?

– День, когда всему настанет конец, Коннест. Ты дождешься меня?

– Я пообещал выдержать – значит, выдержу.

– Что ж, друг, тогда держись. И жди. Когда настанет тот день, ты предашь меня. Нет, нет, никаких возражений. Ты поймешь, когда наступит нужный момент. Ты узнаешь его.

Видимо, это странное ожидание и поддерживало в нем жизнь до сих пор. Прошло уже столько веков, что все зачерствело, засохло и утратило всякую форму.

– Скажи мне, Коннест, что творится в Большом кургане?

– Прошу прощения, владыка?

– Это Итковиан? Мы воистину наблюдаем рождение нового бога?

– Не знаю, владыка. Я таких вещей не чувствую.

Да, с того самого дня в храме.

– Точно, я забыл. Прости меня, друг. Отправлю тогда Спиннока, пусть осторожно разузнает, что к чему.

– Он выполнит любой ваш приказ, владыка.

– Да, и это тоже мое бремя.

– Вы прекрасно с ним справляетесь.

– Коннест, ты не умеешь врать.

– Это так, владыка.

– Значит, пусть будет Спиннок. Вернешься к себе – пошли за ним. И передай, пусть не торопится, спешки нет.

– Он примчится мгновенно, владыка.

Аномандр в ответ молча вздохнул – а что, собственно, тут скажешь? Я ведь тоже ваше бремя, владыка. Вот только говорить об этом не стоит.

Но знайте, владыка: я все еще жду.

Из-за полуоткрытых дверей храма волнами выкатывался ослепительный свет, затопляя внутренний двор и даже расталкивая в стороны тела, белыми неподвижными глазами уставившиеся в небо. Свет плескался у щиколоток, на удивление холодный. Коннест Силанн узнал ближайшего покойника: жрец – из тех, кто слишком замешкался и попал под вспышку. Коннест чувствовал ее, но не видел; он в это время бежал по коридорам Цитадели. На поле боя, в которое превратились священные камни, вперемешку лежали анди из разных группировок. Сторонники Силкаса Руина, Андариста, самого Аномандра. А еще Дретденана, Хиш Туллы, Ванут Дегаллы… Многие схлестнулись на этом дворе.

И в рождении будет кровь. И в смерти будет свет. Воистину то был день для рождения и для смерти, для крови и для света.

Они подошли к дверям храма, замедлили шаг и смотрели на свет, волнами стекающий по широким ступеням. Их цвет стал глубже, насыщеннее, как бы с примесью застарелой крови, но сила сходила на нет. И все-таки Коннест Силанн чувствовал, что внутри кто-то есть и этот кто-то ждет.

Нас.

Может, это Высшая жрица? Нет. Ее присутствия послушник вообще не ощущал.

Аномандр поднялся на первую ступеньку.

И застыл, потому что все вокруг заполнил ее голос.

Нет. Знай, мой дорогой Сын, от андийской крови родился новый мир. Пойми меня. Ты и твои сородичи больше не одиноки; вам пора прекратить ваши жестокие игры. Теперь есть… другие.

– Мать, – заговорил Аномандр, – ты думала, это меня удивит? Или напугает? Быть просто матерью недостаточно, мало создать и отпустить. Ты так много отдала – и что получила взамен? Нас, убийц и предателей.

В тебе течет новая кровь.

– Да.

Сын мой, что ты наделал?

– Как и ты, Мать, я решил принять перемены. Да, теперь есть другие. Я чувствую их. Грядут войны, поэтому я хочу объединить тисте анди. Противостояние близится к концу. Андарист, Дретденан, Ванут Дегалла сдались. Силкас сбежал, а с ним также Хиш Тулла и Маналле. С внутренними распрями покончено.

Ты убил Тиам. Сын мой, ты осознаешь, что́ теперь будет? Да, Силкас сбежал, но куда он отправился? А те другие, новорожденные – какой запах будет влечь их? За какой хаотической силой они потянутся? Аномандр, ты ищешь мира в убийстве, но пока льется кровь, мира тебе не видать. Никогда.

Я отрекаюсь от тебя, Аномандр Тиамова Кровь и от всех своих первых детей. Отныне ваш удел – бесцельно блуждать по мирам. Ваши деяния не принесут плодов. Ваша жизнь станет источником нескончаемых смертей. И Тьма – мое сердце – навеки закрыта для вас.

Аномандр так и стоял неподвижно, а Коннест Силанн закричал и больно упал на колени. Незримая рука пролезла к нему в душу и что-то оттуда вырвала. Наступит день, и он поймет, что именно: надежду.

Он смотрел на трепещущий огонек фитиля и размышлял, почему верность так легко заменяет собой отчаяние – перекладывая отчаяние на плечи лидера, ты словно освобождаешься от всего, что может причинить боль. Воистину верность – это обмен, от которого обе стороны проигрывают. Одна теряет всякую волю, другая – всякую свободу.

Одна сторона теряет волю.

Другая…

Этот медного оттенка клинок, длиной в руку, выкованный в самой Тьме еще в Харканасе, передавался по наследству в Доме Дюравов. После того как меч вышел из Густовой кузницы, его держали в руках только три предка Спиннока, не оставив на оружии ни единого следа: ни вмятин на роговой рукояти, ни стесанной резьбы на яблоке, которое подгонялось под баланс; ни зазубрин на лезвии после заточки. Такое впечатление, будто мастер-оружейник выковал клинок специально для Спиннока, под его привычки, предпочтения и стиль ведения боя.

В своих предках он видел и свою судьбу. Как и меч, он был лишь одним из многих, неизменным, но знал, что ему суждено стать последним. И однажды, возможно, в скором будущем, кто-то вынет меч из его омертвевших пальцев, поднесет к свету, чтобы рассмотреть. Клинок выточен водой, лезвие почти багровое, с одной стороны более острое, с другой – более плоское. Приглядевшись, этот кто-то увидит непонятные знаки в ложбине вдоль всего клинка и задастся вопросом, что они означают. Хотя, может, и нет.

Потом оружие повесят на стену как трофей, либо продадут на черном рынке как добычу, либо снова сунут в ножны на поясе или за спиной, чтобы оно и дальше выполняло свое предназначение: разрывало плоть, проливало кровь и отнимало жизнь у смертных. И все, к кому попадет этот меч, будут проклинать неудобную роговую рукоять, странные зазубрины и когда-то превосходную заточку, которую ни один рядовой кузнец не в состоянии повторить.

Чего Спиннок представить не мог, так это того, что меч окажется брошен где-нибудь в траве, пока клинок не покроется пылью, пока масло не высохнет и ржа не разъест металл, подобно язве, пока оружие вместе с костями последнего владельца не превратится в черную бесформенную массу и не смешается с землей.

Положив меч на голые колени, Спиннок Дюрав втирал остатки масла в клинок. Вырезанные по железу символы переливались, будто живые, и древние чары очнулись, чтобы защитить металл от ржавчины. Они слабели: возраст не шел на пользу никому, даже магии. Даже мне. Печально усмехнувшись, Спиннок убрал меч в ножны и, подойдя к двери, повесил оружие на крюк.

– Одежда тебя не красит, Спин.

Он обернулся и окинул взглядом стройную женщину, которая лежала поверх одеяла, раскинув руки в стороны и раздвинув ноги.

– Ну как, очнулась?

– Не льсти себе, – проворчала она. – Ты и сам прекрасно понимаешь, что мое временное… отсутствие никак с тобой не связано.

– Никак?

– Ну, лишь отчасти. Я ведь странствую по Тьме, и порой меня заносит довольно далеко.

Несколько ударов сердца Спиннок смотрел на женщину.

– В последнее время все чаще.

– Да.

Верховная жрица поднялась и, поморщившись от боли, потерла поясницу.

– А помнишь, как легко было раньше, Спин? Наши юные тела были словно созданы для этого, желание рука об руку с красотой. Мы гарцевали, готовые наброситься друг на друга, будто хищные цветы. И нам казалось, что важнее нас в мире никого нет. Мы первые соблазнились желанием, а потом соблазнили остальных, многих и многих…

– Говори за себя, – сказал Спиннок и засмеялся, хотя в глубине души эти слова его тронули, разбередили старую, уже ничего не значащую рану.

Так он, по крайней мере, убеждал себя, когда, беспечно улыбаясь, подошел к кровати.

– Ты столь давно не выбиралась в Куральд Галейн, что ритуалы открытия врат утратили всякий смысл. Остались только плотские утехи.

Она посмотрела на него из-под полуприкрытых век.

– Да.

– Значит, она нас простила?

Жрица горько рассмеялась.

– Ты спрашиваешь так просто, словно речь об обиженном родственнике! Как ты можешь, Спин? Подобные вопросы следует задавать ближе к утру.

– Видимо, с возрастом я стал нетерпелив.

– И это после мучений, которым ты меня подверг? У тебя выдержки, как у лишайника.

– Смею надеяться, что я хотя бы привлекательнее, чем лишайник.

Она села на край кровати, опустила голые ступни на каменный пол и зашипела от холода.

– Где моя одежда?

– Сгорела дотла в огне твоего желания.

– Она вон там… Принеси, будь добр.

– И кто из нас еще нетерпелив? – проворчал Спиннок, но одежду принес.

– Видения становятся все… расплывчатее.

Он кивнул, протягивая жрице ее облачение.

Она поднялась, повернулась, продела руки в рукава и прижалась спиной к Дюраву.

– Благодарю, что снизошел до моих… потребностей.

– Ритуал есть ритуал, – ответил Спиннок, поглаживая женщину по коротко остриженным волосам чернее ночи. – Да и стал бы я отказывать тебе в такой просьбе?

– Жрецы меня утомили. Они столь меланхоличны, что вынуждены приводить себя в чувство разными отвратительными травами. В последнее время нам приходится все чаще брать дело в свои руки, а они просто лежат – вялые, словно гнилые бананы.

Спиннок, рассмеявшись, пошел за своей одеждой.

– Да, бананы – самый удивительный плод, что нам довелось вкусить в этом новом мире. Бананы и келик. Однако картина, которую ты описываешь, отбивает всякий аппетит.

– Полностью согласна, Спиннок Дюрав, и потому еще раз благодарю тебя.

– Довольно благодарностей, умоляю. Иначе мне придется ответить, и ты потонешь в глубине моего несчастья.

Жрица улыбнулась.

– Не одевайся, Спин, пока я не уйду.

– Это тоже часть ритуала?

– Будь так, стала бы я просить?

Жрица ушла, и Спиннок стал одеваться, вспоминая с какой нежностью чистил свой клинок – как бы показывая оружию, что женщина, с которой он занимался любовью, есть лишь мимолетное увлечение, но сердце его, как и полагается воину, навсегда отдано мечу.

Воистину дурацкий ритуал, жалкая попытка придать смысл своим действиям. Увы, только за такие простые и бесполезные по сути своей привычки и могли держаться ныне тисте анди.

Снова одевшись, Спиннок вышел.

Его ждала игра. Задумчивый взгляд Провидомина, сидящего напротив; искусно вырезанные, но в общем-то бесполезные фигурки из дерева, рогов и кости на столе; безликие, ненужные игроки-партнеры.

Когда игра закончится и будут объявлены победители и проигравшие, Спиннок с Провидомином разделят кувшин, и Провидомин, может, снова разговорится о том, что его беспокоит – двусмысленностями и полунамеками конечно же, не напрямую. До сих пор Спиннок смог понять лишь, что речь идет о Великом кургане к северу от Черного Коралла. Провидомин в последнее время перестал совершать туда паломничество. Видно, в его вере произошел какой-то разлад, и Спиннока это ужасно пугало: если друг предастся отчаянию, то тисте анди утратит последнюю опору.

И где тогда искать надежду?

Спиннок шел по сумрачным улицам в сторону таверны, размышляя, какую услугу оказать Провидомину. Неожиданная идея заставила его замедлить шаг и свернуть в переулок. Вскоре он вынырнул на другой улице, которая вела вверх на холм. По бокам ступенями спускались дома. Когда-то их двери были выкрашены в яркие цвета, но кому под покровом вечной ночи теперь есть до этого дело?

Наконец слева показалась нужная дверь. Поверх отслаивающейся краски был выведен силуэт Великого кургана, а под ним – грубый отпечаток открытой ладони.

Где появлялись верующие, там же, неотвратимо, как плесень, возникали и жрецы.

Спиннок громко постучался.

Через мгновение дверь приоткрылась, в щели мелькнул чей-то глаз.

– Я желаю поговорить с ней, – сказал Спиннок.

Дверь со скрипом отворилась. В узком проходе стояла девочка в потертой тунике.

– Приветствую, в-владыка, – затараторила она, то и дело приседая в реверансах. – Жрица на втором этаже… уже поздно…

– Я не владыка. Правда поздно? Она еще не спит?

Девочка неуверенно закивала.

– Я не отниму много времени. Передай ей, что ее хочет видеть тисте анди, которого она встретила в руинах, когда собирала дрова. Я тогда… ничего не делал. Иди, я подожду тут.

Девочка взбежала вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки, сверкая грязными пятками.

Открылась дверь, хлопнула, открылась еще раз. На лестнице снова возникла девочка.

– Поднимайтесь! – позвала она шепотом.

Спиннок пошел наверх. Ступени под ним застонали.

Жрица – древняя заплывшая жиром старуха – расположилась в покрытом облезлой обивкой кресле. Перед ней стоял алтарь из наваленных в кучу безделушек, оранжевым огнем горели по бокам светильники. Под потолком клубился густой зловонный чад. Бельма в глазах старухи тускло блестели.

Пропустив Спиннока внутрь, девочка выскользнула из комнаты и закрыла дверь.

– Ты пришел сюда не для того, чтобы обратиться в новую веру, Спиннок Дюрав, – произнесла жрица.

– Я разве называл вам свое имя?

– Все знают, что лишь один из высокопоставленных тисте анди снисходит до общения с людьми. Есть еще Коннест Силанн, который торгуется с продавцами на рынке, но ты не он. Тот старик с трудом поднялся бы по лестнице, под твоим же весом она едва не развалилась.

– Такая слава пугает.

– Не сомневаюсь. Так что же тебе надо, воин?

– У меня к вам вопрос. Нет ли смятения среди ваших верующих?

– Понятно. Ты говоришь о Провидомине, который отказал нам в помощи.

– Отказал? Почему? Что за помощь?

– Это не твоя забота. Она не касается ни тисте анди, ни Сына Тьмы.

– Аномандр Рейк – правитель Черного Коралла, жрица, и тисте анди служат ему.

– Великий курган лежит за пределами Покрова. Искупитель не подчиняется Сыну Тьмы.

– Я лишь волнуюсь за своего друга, жрица, вот и всё.

– Ты не можешь ему помочь. А он – нам, как выяснилось.

– Так в какой помощи вы нуждаетесь?

– Мы ожидаем прихода Искупителя. Только ему под силу исцелить своих последователей.

– Но для этого ему нужны избранные смертные, разве не так?

Она испуганно дернула головой, но тут же улыбнулась.

– Спроси у своего друга, Спиннок Дюрав. В конце партии, после того как твой владыка снова одержит верх, ты закажешь выпивку, и вы заведете приятную беседу. У вас обоих гораздо больше общего, чем ты думаешь.

– Твоя осведомленность настораживает.

– Искупитель не боится Тьмы.

Спиннок, расширив глаза, сглотнул.

– Вобрать в себя боль т'лан имассов – это одно, а вот боль тисте анди… Пускай в душе Искупителя нет страха, но должен же быть здравый смысл. Передай ему это в своих молитвах, жрица. Тисте анди Искупителю не по зубам. Ни один бог не выдержит такого. Он погибнет.

И, клянусь дыханием Матери, заберет с собой всех нас.

– Провидомин ожидает тебя, – сказала она. – И беспокоится: ведь ты обычно пунктуален.

Помедлив, Спиннок кивнул. Хоть бы Искупитель был благоразумнее своей жрицы, хоть бы молитвы не склонили бога к безумному желанию схватить больше, чем надо, которое уничтожит его, – и все лишь из-за лихорадочного приступа благородства и щедрости, столь свойственного новообращенным верующим.

– Жрица, вот вы утверждаете, что мой владыка не несет ответственности за ваш курган, но это не так. Если паломники в чем-то нуждаются, то Сын Тьмы готов…

– Готов покуситься на то, что ему не принадлежит?

– Вы не знаете, каков Аномандр Рейк.

– Нам ничего не нужно от твоего владыки.

– Тогда, может, я смогу помочь?

– Нет. Всё, тисте анди, тебе пора.

Ладно, он хотя бы попытался. Не то чтобы он рассчитывал сблизиться с Провидомином. Требовался более решительный подход. Провидомин держится закрыто – и пусть. Я просто буду приглядывать за ним, как и положено другу. Буду ждать.

За плечами одинокого путника, что шагал по лугам в северной части равнины Ламатат, если он и правда шел от ближайшего побережья, были сотни лиг. Сотни лиг по безлюдной прерии, где из еды только редкая дичь, как назло пугливая и шустрая. Путник был тощ – впрочем, он всегда был тощ. Сухие седые волосы спутаны и плащом развеваются на ветру. Борода всклокочена и вся в комьях грязи. Взгляд одичалый, как у равнинных зверей.

Длинная – до щиколоток – кольчуга тихо позвякивала при каждом шаге, а тень, которую отбрасывал путник, была узкая, словно меч.

В безоблачном небе точками кружили то ли вороны, то ли стервятники – с земли не разглядеть. Они явно преследовали одинокого путника – или же просто парили в синеве, высматривая кого-нибудь слабого или умирающего.

Но путник ни слабым, ни умирающим не был. Он шагал вперед – уверенно и непоколебимо, как сумасшедший. Однако, заметил бы он, сумасшествие не касалось его души, связанной с миром, с каждым холмиком и травинкой, с полосой песка, с булыжниками, проглядывающими сквозь тонкий слой мха и лишайника. Не касалось его насмешливой тени, которая медленно следовала за солнцем, ползущим по небу. Не касалось его дыхания, доказывающего, что он еще жив и миру еще надо постараться, чтобы свалить его и превратить древнее тело в хладный труп. Сумасшествие проистекало из душевных терзаний, а с этим у Верховного короля Каллора, когда-то властвовавшего над дюжиной страшных империй, все было в порядке. Он пребывал в полной гармонии с собой.

В данное мгновение. Есть ли смысл загадывать дальше? Мгновения перетекают одно в другое с неумолимой четкостью его собственных шагов, под тяжестью которых сотрясается земля. Каждый удар – подтверждение реальности происходящего, а более ничто в мире значения не имеет.

Человек в гармонии с собой – да, этого не отнять. Было время, Каллор правил сотнями тысяч душ, влачащих жалкое и бессмысленное существование. Было время, он мановением руки обрек побежденное пятнадцатитысячное войско на смерть. Было время, он сиживал на троне из золота, серебра и оникса, жадно накапливая богатства, пока они не потеряли всякую ценность… Все, что осталось с тех пор, так это сам Каллор, его меч, его доспехи да горсть древних монет в кошеле. Бесчисленные предательства, череда лиц, подернутых дымкой столетий, завистливый блеск их глаз, дым, пламя и вопли, падение империй одна за другой, ночные схватки, беспорядочное бегство из объятых огнем дворцов, толпы мстительных ублюдков, которых даже Каллор не мог одолеть (хотя, видят боги, старался) – ничто из этого не пробуждало в его душе гнева. Здесь, в безлюдной пустоши, он пребывал в полной гармонии с собой.

Истина эта была неоспорима. Восстань сейчас кто-нибудь прямо из-под земли и попытайся прекословить ей, Каллор разрубил бы его на части – с улыбкой, доказывающей, насколько он спокоен и умиротворен.

На его взгляд, истории уделяют слишком много внимания, причем не важно, истории одного человека, целого народа, цивилизации или местности. В чем смысл взвешивать и оценивать ошибки прошлого, просчеты и неудачи, когда это не принесет ничего, кроме раскаяния? Раскаяние, фи! Прибежище глупцов, а Каллор не глупец. Он довел каждое свое стремление до конца, выжал из них всё до капли, оставив только безрадостную суть, а именно: ни одно достижение в жизни не стоит потраченных усилий. Любая победа – пшик, бесполезный хлам.

Всякий повелитель во все времена, рано или поздно понимает, что громкий титул и сопутствующая ему власть подразумевают существование, лишенное веселья. Извращения и пороки в конечном итоге также теряют свою привлекательность. Да и лица умирающих, мучеников, по сути, всегда одинаковы, и ни в одном из них нет даже намека на откровение, которое снисходит в последний момент и в котором есть ответ на главные вопросы бытия. Нет, эти лица корчатся в муках, и что бы ни вставало перед выпученными от боли глазами, было до невообразимости… скучно.

Вот он, его истинный враг – скука. Прибежище дураков, крепость недоумков. Чтобы увидеть это, не надо даже быть императором: достаточно посмотреть на лица тех, кто обступает перевернувшуюся телегу и с блеском в глазах пытается разглядеть из-за спин и плеч лужи крови, переломанные кости, упиваясь глупой трагедией – единственным пятном разнообразия в их унылой жизни. Посмотрите, как они злорадствуют чужой беде. И кто-то еще станет утверждать, что человечество по сути своей благородно и добродетельно?

Невидимый для воронья и стервятников, Каллор оскалился в вымученной улыбке, как бы подражая тому неудачнику, попавшему под колесо, и как бы глядя в лица зевак – последнее, что умирающий увидит в этом мире. «Эх, вы только посмотрите на себя, – подумал Каллор. – Такая скука. Скука…»

Из зарослей в паре десятков шагов выскочил испуганный заяц. Каллор молниеносно выбросил вперед правую руку – мелькнул нож и подбил зверька прямо в полете. От удара он перекувыркнулся и упал на землю.

Слегка пошатываясь, Каллор приблизился к бездыханному тельцу в крохотной лужице крови. Нож вошел в зайца по самую рукоять, насквозь прошив ему живот. Эх, внутренности повредил… Неудачный бросок.

Присев, Каллор вынул нож, вспорол зайцу брюшко и вытащил еще теплые кишки. Распутав и рассмотрев их, он прошептал: «Скука».

Заяц слепо уставился перед собой; все, что скрывалось у него за глазами, испарилось, ушло.

Как и всегда, впрочем. Каллор столько раз это видел, что и не перечесть. Зайцы, люди – никакой разницы. Когда наступает конец, смотреть не на что. Так зачем останавливаться?

Выкинув кишки, Каллор поднял тушку за задние лапы и продолжил путь. Теперь заяц сопровождал его – какой у него был выбор? Зато вечером они вместе поужинают.

Черные точки высоко в небе увеличились, стали снижаться. Пустыми глазами они завидели в траве кишки – серые на желтом. Однако пустота в глазах падальщиков была несколько иного толка, нежели у одинокого путника. Не смерть навевала на них скуку, а жизнь.

В остальном их взгляд был такой же, как у Каллора.

На самом деле скорая смерть – это благо. В отличие от сотен тысяч людей, заяц не успел увидеть эти пустые и безжизненные глаза, неизменно вселявшие ужас в жертв.

Что посеешь, то и пожнешь – пожнешь сторицей. Так ему сказали когда-то. Каллор даже послушал. Потом ему надоело, и он велел казнить умника.

Глава пятая

Молю, не рассказывай мне о погоде,

О солнце, о тучах, о дальних краях,

Где рождаются грозы.

Знать не хочу, что творится в природе,

Как оставляют следы на камнях

Злые морозы.

Молю, ни слова о слабости и болезнях

У жены, у детей или старой родни,

Чьи дни сочтены.

Я не вылечу их ни монетой, ни песней

И не помогу, как ни взгляни,

Дожить до весны.

Молю, расскажи о покоренных вершинах,

О тех, кто не сдался и не свернул

И друга не предал.

Услышать хочу о славных победах,

Чтоб я успокоился и крепко уснул

И горя не ведал.

Молю, спой о любовных волненьях,

Что путают мысли, смех дарят и слезы,

Лишают нас сна.

Они для меня дороже каменьев,

И даже капризные божьи угрозы

Для меня не цена.

Спой мне об этом, и я духом воспряну,

И, окрыленный, смело пойду

Навстречу грозе.

Пусть молнии бьют, я из праха восстану,

Праведной истины свет обрету

На этой стезе.

«Молю, да приидет конец всему несущественному» Бейдиск из Натилога

О Даруджистан, несметна слава твоя! Кто скажет, что одно деяние не вершит судьбы многих? Вот бежит малец с полной охапкой овощей, со стороны ограбленного лотка ему вдогонку несутся крики, стражник, стоящий в тридцати шагах, оценивает, насколько малы его шансы догнать беспризорника. Скажете, незначительно? Чепуха! Голодные рты будут накормлены, глаза добытчика будут светиться от гордости. Торговка выручит чуть меньше монет, ну и ничего страшного. И так почти все доходы уходили на то, чтобы в бокале у мужа не переводилась выпивка – пусть помучается жаждой, ему полезно! От рождения слабый сердцем стражник переживет погоню по людному рынку, поэтому протянет еще несколько недель, а там подойдет к концу двадцатилетняя служба, и жена с детьми получат солидную пенсию. Конечно же, его ждет последний поцелуй, обещающий море преданности и прочего.

Женщина-гончар отдыхает в домике за своей мастерской. Ее руки запачканы глиной, а она думает о годах, за которые жизнь совершила крутой поворот. Каждый нажим пальцем оставляет борозду на гладкой поверхности, меняя одновременно прошлое и будущее. Случайность это или так задумано? Намерение помогает проложить маршрут, десятки лет опыта позволяют предугадать, как разойдутся вверх и вниз волны от него, но можно ли действительно предугадать исход?

Нет, конечно же, ни о чем подобном она не думала. Судорога в левом запястье убила всякие мысли, кроме мыслей о том, отчего вдруг свело мышцы, какие травы заварить, чтобы унять боль… И разве можно назвать эти заботы незначительными?

А вот еще девочка, что глядит в печальные глаза волу, стоящему в упряжке у «Женских прелестей тетушки Корб», куда уже с колокол назад ушла ее мама. Конечно же, мама проводит там время с дядей Дорутом («только никому не говори!»), и с ним явно веселее, чем с волом, который умеет лишь реветь. Животное в ответ глядело влажными и претемными глазищами, и если проникнуть в мысли обоих, станет ясно, что вол думает только о том, как тяжела упряжка, а телега еще тяжелее, и как было бы приятно лечь и отдохнуть. Девочка же думает только о говяжьем рагу – словом, перед нами не малолетний философ. Впрочем, пройдут годы, и у нее самой будет свой «дядя», о котором нельзя никому говорить, и всё те же плоды брака с надоедливыми косточками, что и у матушки.

Ах да, а солнце-то уже высоко и заливает радостным светом достославный город, словно благословляя все значительные дела. Как же вдруг захотелось, аж руки чешутся, стащить пылающий шар с неба и запихнуть его прочь – прочь! – во тьму с ее всепоглощающей чернотой, где происходят вещи столь значительные, что от них прокатывается дрожь от небес до самых – ну или почти до самых – корней земли.

Так поди же прочь, требует пузатый коротышка, ибо это его рассказ, и он хочет, чтобы ему были свидетели. Приближается ночь прибытий, а с нею и деяния прибывших! Да не будет забыто ничто значительное, да не будет незначительное мниться таковым, а если кто вдруг так подумает, то пускай вспомнит про мелкого воришку, торговку и стражника, про женщину-гончара, девочку с волом и про дядю Дорута, уткнувшегося лицом между ног чужой жены. Пускай задумается о том, как они все кончат (простите!) грядущий день.

Да, и не забудьте про рассказчика и его мудрые подмигивания. Узел истории затягивается!

В ночи, среди теней быстрый промельк не заметил никто, кроме надоедливой кошки на пороге усадьбы. Янтарными глазами она следила за смазанным силуэтом, перебегавшим от укрытия к укрытию. Вот он пересек двор и растворился в темноте под стеной.

Торвальд Ном чувствовал, что прокля́тое животное видит его. Через мгновение, однако, глаза пропали. Торвальд крадучись обошел стену кругом, прислушался. О чем-то переругивались двое стражников, подозрительный тон сменился на обвинительный, а в ответ звучали возражения и оправдания.

«Проклятье, Дорут, я просто тебе не доверяю». – «Это еще почему, Майлок? Я разве давал повод усомниться в себе? Нет». – «Худа с два. Моя первая жена…» – «Она сама ко мне приставала, клянусь! Преследовала меня, как кошка крысу». – «Как крысу! Вот уж что правда, то правда». – «Майлок, клянусь, она чуть не изнасиловала меня». – «В первый раз, да. Знаю, она мне все рассказала. Глаза так и горели!» – «Слыхал, от этого у тебя сделался, как черная Худова булава». – «Не твое собачье дело, Дорут…»

Что-то мягкое погладило Торвальда Нома по ноге – кошка. Она утробно мурлыкала, изгибая спину и помахивая хвостом. Торвальд поднял ногу, чтобы отпихнуть ее, но потом передумал. Апсаларов поцелуй, кошачьи зрение и слух могут очень пригодиться, если, конечно, животное рискнет последовать за грабителем.

Торвальд изучил стену, карнизы, метопы, отделанные под пергамент, витые фальшивые колонны. Утерев ладони от пота и посыпав их каменной крошкой, он ухватился за ближайший уступ и начал карабкаться.

Добравшись до окна верхнего этажа, он взобрался на подоконник и опустился на колени. Да, не самый удачный выбор, но падение он переживет – даже ногу не подвернет. Просунув лезвие кинжала между ставнями, он начал аккуратно искать защелку.

Кошка запрыгнула рядом, чуть было не столкнув Торвальда с подоконника, но он удержался и, тихо выругавшись, продолжил ковырять ставни.

«Она по-прежнему тебя любит». – «Что?…» – «Да-да. Ей нравится разнообразие. Говорю тебе, Майлок, твоя последняя – та еще штучка». – «Ты поклялся!..» – «Ты мой лучший и самый старинный друг, так что никаких секретов! И когда я клянусь, как сейчас, я говорю серьезно. У нее неутолимый аппетит, поэтому уместно ублажать ее по очереди. Я ничем не лучше тебя, просто другой. Другой…» – «Сколько раз в неделю, Дорут? Только не ври!» – «Ну, где-то через день…» – «Так и я через день!» – «Ну да, выходит, по четным и нечетным. Как я и говорил, аппетит неутолимый». – «Ну я тебе скажу…» – «Давай после смены сходим напьемся». – «Ага, а потом обсудим и сравним». – «Отличная мысль! Так и сделаем!.. Майлок, слушай…» – «Чего?» – «А дочке твоей сколько?»

Защелка отошла в сторону, и ставни распахнулись. У ворот тем временем лязгнул вынимаемый из ножен меч, раздался яростный крик и завязалась потасовка.

«Да я же пошутил, клянусь! Майлок, я пошутил!»

Шум переместился к передней части дома, и Торвальд кинжалом поддел щеколду с внутренней стороны окна. Судя по топоту и крикам, охрана собиралась у въездных ворот, поэтому никто не слышал, как Торвальд проник внутрь дома. Зазвенел разбитый светильник, чей-то меч звякнул о булыжники.

Торвальд быстро захлопнул ставни и закрыл окно.

Рядом снова раздалось прокля́тое мурчание, мохнатая щека терлась об колено. Торвальд захотел схватить кошку за шкирку, но опять передумал. Лучше приглядывать за ней, и если она услышит то, что не слышит он, или увидит…

Торвальд Ном внимательным взглядом окинул комнату. Задумывалась она, похоже, как библиотека, хотя почти все стеллажи пустовали. Хозяином явно двигал внезапный порыв показаться культурным и образованным, но план был изначально обречен на провал. Деньгами тут не обойтись – нужен ум. А еще вкус, любознательность, интерес к чему-то, не связанному напрямую с сиюминутной материальной выгодой. Нельзя просто отправить слугу к торговцу свитками, чтобы скупить полку-другую. Это будет говорить не о широте господского кругозора, а о том, что хозяин не умеет читать.

Торвальд подкрался к стеллажу, забитому свитками, среди которых затесалась одна книга в кожаном переплете. Свитки были туго скатаны, на каждом, как ожидалось, ярлык продавца.

«Трактат о сточных канавах в каменной канализации Гадробийского квартала. Девятнадцатый отчет за год Строптивицы, Невероятные темы, Гильдия карьерной инженерии. Автор: участник № 322»

«Байки о Храбром Памбре и мире внутри ствола (с иллюстрациями какого-то умершего художника)»

«Утраченные вирши из „Аномандариса“, с примечаниями»

Брови у Торвальда поползли наверх: а ведь эта вещь и правда может чего-то стоить. Он быстро развязал тесемку и развернул свиток. Он был совершенно чист, если не считать коротенькой подписи внизу: «Научных свидетельств на данный момент не имеется». Под ней – издательская метка, гласившая, что этот свиток входит в серию «Утраченных трудов», распространяемых Гильдией изготовителей пергамента из Крепи.

Он скрутил бесполезный свиток обратно и взял наугад следующий.

«Иллюстрированный справочник головных уборов сапожников-генабарийцев в четвертом веке Сна Огни, составленный Огрызком Тырским, самопровозглашенным серийным коллекционером и бичом сапожников, во время пожизненного заключения. Издание Библиотеки тюремных ям Натилога»

Никакого сомнения, иллюстрации там богатые и донельзя дотошные, однако желания изучить манускрипт все равно не возникало.

Возня у ворот тем временем утихла. Охранники, переругиваясь, вновь разбрелись по своим постам. Стоило им войти в особняк, все сразу замолкли – еще одно доказательство, что хозяин дома и спит. Неприятно, учитывая его подозрительный нрав: деньги и драгоценности, скорее всего, спрятаны в хозяйской спальне. С другой стороны, в жизни ничего не достается просто так, а без испытаний жизнь бессмысленна и, что еще хуже, совершенно скучна.

Торвальд замотал лицо тряпкой так, что видны остались только глаза, и подошел к двери, ведущей в коридор. Кошка внимательно следила за его телодвижениями. Торвальд отомкнул щеколду и, приоткрыв дверь, выглянул наружу. Налево, не доходя и трех шагов – стена, направо – коридор, тянущийся через весь дом. Площадка центральной лестницы и массивные двери, а перед ними – охранник. Черные волосы, красный нос картошкой, выпяченный подбородок, а сам громадный и мускулистый, размером с двух-трех Торвальдов Номов. При этом амбал сидит в кресле с вязанием и, наморщив лоб и шевеля губами, считает петли.

А треклятая кошка идет прямо к нему!..

Торвальд тихонько прикрыл дверь.

Надо было придушить зверюгу.

Вдруг в коридоре кто-то тихо выругался, послышался топот.

Торвальд снова выглянул из-за двери. Охранник исчез, вязанье валялось на полу, а пряжа тянулась вниз по лестнице.

Ай да кошка, ай да умница! При встрече надо будет ее расцеловать – главное, не там, где она себя вылизывает. Всему, в конце концов, есть предел, и целовать кошку там, куда она может дотянуться языком, Торвальд не собирался.

Быстро прикрыв за собой дверь, Торвальд на цыпочках пересек коридор. Бросил осторожный взгляд на широкую главную лестницу. Кошку, укатившую клубок пряжи, а равно и охранника было не видно. Торвальд подошел к изящным резным дверям за опустевшим креслом.

Подергал – заперто.

Он достал кинжал и просунул лезвие между дверями.

Как правило, чем вычурнее украшения, тем безалабернее относятся к запорным механизмам – и этот раз исключением не стал. Засов легко отомкнулся. Снизу послышался топот. Торвальд потянул дверь на себя и быстро скользнул внутрь, присел. Он оказался в своего рода кабинете. Одинокая лампа с почти догоревшим фитилем тускло освещала разбросанные по столу листы папируса. За столом стояло высокое обитое бархатом кресло, позади которого располагалась еще одна дверь поменьше и поуже.

Торвальд Ном на цыпочках подошел к столу, затушил лампу и подождал немного, привыкая к темноте. Потом пригнулся посильнее и вгляделся в щель под дверью спальни. К счастью, там тоже было темно. Во мраке тускло поблескивала золотая инкрустация. Торвальд осмотрел дверь. Замка на ней не оказалось, петли хорошо смазаны. Он тихонько приоткрыл дверь, вошел внутрь и аккуратно закрыл ее за собой.

Кто-то тихо посапывал на кровати с балдахином. Вдруг раздался зевок.

– Болтанчик, дорогой, это ты?

В кровати завозились.

– Сегодня ты ночной грабитель? – хриплым спросонья голосом прошептала женщина. – О, это интересно… Я зажмурюсь, буду плакать и молить о пощаде, а ты угрозами заставишь меня молчать. Давай, быстрее, я вся в оцепенении. Ах, кто-то пробрался ко мне в спальню!

Торвальд Ном замешкался, разрываясь между насущной необходимостью… и другой насущной необходимостью.

Он развязал кушак и грозно прошептал:

– Сначала сокровище. Где оно, женщина? Говори!

– Ах, какой необычный у тебя голос!.. А сокровище ты сам знаешь где, злодей! У меня между ног!

Торвальд вздохнул.

– Не это сокровище, а настоящее.

– А если я не скажу?

– Тогда мне придется тебя изнасиловать.

– Ах, пожалуйста! Раз так, то я буду молчать!

Вот проклятье! Она вмиг догадается, что Торвальд не тот, за кого себя выдает, хоть и тот, за кого он себя выдает, сейчас далеко. Что же делать?

– Ложись на живот. Теперь встань на четвереньки. Вот так, да.

– Ах ты грязное животное! Даже хуже!

Торвальд помедлил. Хуже, чем грязное животное? Что это значит? Тряхнув головой, он забрался на кровать и пристроился сзади. Эх, была не была!

– Болтанчик!.. – простонала женщина некоторое время спустя. – Это все новый эликсир, да? Боги, какое блаженство! Больше я не буду звать тебя болтанчиком, нет, теперь ты… лосось, рвущийся на нерестилище! Да!

– Говори, где сокровище, или я помогу себе ножом!

Он прижал ледяное лезвие к ее обнаженному бедру.

– Ах!.. Под кроватью! Только не режь!.. Сильнее, сильнее! Давай! На этот раз у нас точно будет ребенок, я знаю! Точно будет!..

Что ж, он свое дело сделал – щедро отсыпал монет в храмовую чашу, так сказать. И пусть молитвы приведут ее к блаженному раю материнства. Женщина, тяжело дыша, распласталась на кровати, а Торвальд, отстранившись, присел на холодный деревянный пол и стал шарить под ложем. Пальцы ударились о продолговатый футляр. Нащупав ручку, он пододвинул футляр к себе.

Женщина застонала.

– Дорогой, прошу, только не начинай снова пересчитывать. Ты все настроение убиваешь.

– Я не пересчитываю, женщина, а краду. Закрой глаза и не двигайся.

– Ладно, теперь это уже не смешно.

– Заткнись, или я еще раз тебя оприходую!

– Ах! Чудо, а не эликсир!

Кончиком кинжала Торвальд поддел замок. Внутри были аккуратно разложены холщовые мешочки с камнями, драгоценностями и высокими советами – все подписанные и с ярлычками. Торвальд быстро переложил добычу в сумку.

– Ты все-таки пересчитываешь!

– Ну все, я предупреждал.

Он снова забрался на кровать, но, опустив глаза, понял, что пока не готов исполнить угрозу. Нижние боги, где вас носит, когда вы так нужны?

– Погоди, я в кабинет за новой порцией эликсира. Не двигайся!

– Не буду, обещаю.

Он спешно покинул спальню, крадучись подошел к двери в коридор, прижался к ней ухом.

Снаружи тихо постукивали бамбуковые спицы.

Торвальд убрал кинжал в ножны, перехватил за лезвие, открыл дверь и с размаху ударил охранника прямо по волосатому темечку. Яблоко на рукояти хрустнуло, мужчина обмяк и бесформенной грудой сполз со стула.

Кошка сидела у двери в библиотеку.

Дядя-раз, Дядя-два, Папы нет. Тетя-раз, Тетя-два, Мамы нет.

Как всегда, на посту Дядя-раз, Тетя-раз, а также Сводный-раз, Сводный-два и Сводный-три. Вот Сводный-раз подбирается ближе, чтобы взять еще одну луковицу со стола и исподтишка больно ударить локтем. Но мальчик за год набил достаточно синяков и шишек, так что выучил все эти хитрости, а потому вовремя как бы случайно сделал шаг в сторону, не переставая улыбаться Тете-раз, которая радостно восторгалась едой. Дядя-раз сидел напротив, готовый подмигнуть, когда мальчик встретится с ним взглядом, – но еще не время, ведь время решает все, как любит повторять Дядя-два. Кроме того, неудача могла подтолкнуть Сводного-раз сделать еще какую-нибудь пакость.

Сводный-раз, которого звали Снелл, теперь будет выдумывать очередной коварный план. И откуда только бралась столь хищная изобретательность в его пустой голове? Может, и правда там жили демоны и нашептывали сводному жестокие мысли. Снелл не успокоится, пока не добьется своего. Он запомнит эту неудачу и придумает что-то новое. Придумает, как бы сделать «брату» побольнее.

Но сейчас мальчику было наплевать и на Сводного-раз, и на то, что могло случиться сегодня или завтра. Он принес домой целую охапку еды, и за эту добычу его встретили радостными возгласами.

А значит, человек, в честь которого его назвали, – давно погибший и вовсе не Папа-раз, а Дядя-три, – будет гордиться своим тезкой, ведь тот честно выполняет свой долг и поддерживает семью на плаву.

Взяв полагающуюся ему луковицу, ребенок по имени Драсти забрался в безопасный угол и, перед тем как откусить, встретился взглядом с Дядей-раз. Тот подмигнул, Драсти кивнул в ответ.

Правильно Дядя-два говорит: время решает все, время определяет место человека в мире. Оно не знает «если» и «может быть», только «да» или «нет». Только здесь и сейчас. Временем правят хищники, охотящиеся на других животных: например, тигры, неотступно следящие за добычей. Но время может принадлежать и жертве, когда они с охотником меняются местами. Так и со Сводным-раз каждое мгновение было состязанием, битвой, дуэлью. Однако Драсти учился быть тигром, чтобы целиком походить на Дядю-два, чья кожа в моменты гнева, холодного и смертоносного, приобретает тигровый окрас. Глаза у него тоже тигриные, да и вообще он самый храбрый и мудрый человек во всем Даруджистане.

А еще он единственный, кроме Драсти, знал правду о Тете-два, которая и не тетя вовсе, а всамделишная Мама-раз. Сама она никогда в этом не признавалась и старалась не общаться со своим единственным ребенком, рожденным от Насильника. Поначалу Драсти думал, что Насильником звали его отца, но потом понял, что это такой плохой человек, который делает гадости другим – вроде как ткнуть локтем под ребра, только похуже. Именно поэтому Мама-раз была всего лишь Тетей-два, именно поэтому в свои редкие заходы избегала смотреть Драсти в глаза, как бы он ни старался привлечь ее внимание, а если и разговаривала, то голос ее был пропитан злостью.

«Тетя Скалла не любит слова, Драсти, – объяснял ему Остряк, – особенно когда слова слишком близко подбираются к ее укрытию. Понимаешь?»

Да, он понимал. Он вообще многое понимал.

Снелл тем временем состроил злобную рожу и губами шептал всякие угрозы. За ним, уцепившись за край стола, наблюдала Сводный-два, она же Мяу, но, конечно же, ничего не понимала, ведь ей всего три года. Сводный-три – тоже девочка по имени Кроха, совсем младенец – лежала укутанная в колыбельке, надежно защищенная от внешнего мира, как и положено малютке.

Драсти было пять, даже почти шесть, но он уже вымахал. «Вытянулся, – посмеивался Остряк. – Все мальчишки, когда растут, сначала тощие и вытянутые».

Тетя Мирла сгребла оставшиеся овощи в кипящий котел и бросила многозначительный взгляд на мужа. Дядя-раз кивнул, не переставая при этом массировать культи, которыми заканчивались его ноги ниже колена. У обычных людей там были щиколотки и ступни, но дядя Бедек потерял их: как с Насильником, только случайно. Поэтому он не мог ходить, отчего всем приходилось трудно, и Драсти был вынужден добывать пропитание для семьи, ведь Снелл ничем не хотел заниматься. Кроме как тиранить брата, конечно же.

Воздух в тесной комнатушке стал сладковато-землистым – это Мирла подбросила в очаг под котелком еще навоза. Драсти знал, что завтра ему придется отправляться за новым, то есть прочь из города, вдоль западного берега озера. Настоящее приключение.

Снелл разделался со своей луковицей и, сжимая кулаки, подползал к Драсти.

Но с улицы уже послышался стук знакомых сапог, под которыми похрустывали остатки обвалившейся крыши дома напротив, и вот, отодвинув занавеску, в комнате показался Дядя-два. Полосы у него на лице были яркие, будто свеженарисованные, а глаза горели, как свечки. Он улыбнулся, обнажая длинные клыки.

– Остряк! – Бедек приветственно замахал рукой. – Входи, входи, старый друг! Мирла сейчас приготовит нам пир!

– Значит, я вовремя, – откликнулся высокий, широкоплечий мужчина, входя в комнату. – Я как раз принес копченой конины. Эй, – он жестом подозвал Драсти, – мне нужны сильные руки.

– Ох, вот на что непоседа, – сказала Мирла. – Ни мгновения усидеть на месте не может, сладу с ним нет.

Снелл, насупившись, убрался в свой угол и оттуда смотрел на Остряка со страхом и ненавистью.

Остряк подхватил Драсти и зажал его, вырывающегося, под мышкой, а другой рукой передал Мирле холщовый сверток.

– Рад видеть тебя живым, – тихо произнес Бедек. – Слышал, что произошло в Напастином городке и как ты доехал до ворот. Проклятье, если бы я не был таким… бесполезным.

Остряк опустил Драсти на пол и вздохнул.

– Может, ты уже давно и не охранник каравана, но ты не бесполезен. У тебя прекрасная семья, и ты воспитываешь отличных детей.

– Никого я не воспитываю, – проворчал Бедек.

Драсти хорошо знал, что означает этот тон: Дядя-раз снова провалился в черную яму и выберется оттуда только через несколько дней, а то и через неделю. Беда лишь в том, что ему в этой яме нравилось – нравилось, как Мирла возится с ним, щебечет вокруг него, обнимает и осыпает ласками. Ночью со стороны из супружеского ложа будут доноситься скрип и вздохи, а наутро дядя Бедек будет счастливо улыбаться.

В такие дни Мирла целиком посвящала себя мужу, забывая про все вокруг, и поэтому Драсти приходилось следить за хозяйством и присматривать за девочками. Хуже всего, впрочем, было то, что никто не мог приструнить Снелла, и побои тогда становились особенно жестокими.

Мирла не работала: у нее в животе что-то порвалось, когда родился последний ребенок. Теперь она быстро уставала, и даже приготовление ужина, особенно такого обильного, заставит ее слечь с головной болью. Иногда, если позволяли силы, она брала на дом шитье и штопку, но в последнее время заказов поубавилось, и поэтому вылазки Драсти на близлежащие рынки стали жизненно необходимыми.

Мальчик держался поближе к Остряку. Тот достал кувшин с вином и сел напротив дяди Бедека. Снелл не мог ничего сделать – значит, потом отыграется. Ну и ладно. Родных, в конце концов, не выбирают; сводных тоже. Они просто есть.

Кроме того, завтра утром Драсти мог встать спозаранку, пока Снелл еще спит, и пойти прочь из города, вдоль озера, за которым открывался большой-большой мир: лачуги, а за ними холмы, где живут только пастухи и козы, а дальше – пустоши. Драсти чувствовал в этом некое предвестье, правда, не сумел бы выразить его словами, хотя знал, что оно говорит о будущем, туманном и призрачном, но не менее притягательном. Предвестье это сияло подобно глазам Остряка, и именно оно помогало мальчику пережить тумаки, которые ему отвешивал Снелл.

Бедек с Остряком вспоминали прошлые деньки, когда они вместе охраняли караваны, и прошлое казалось Драсти другим миром – неведомым, потому что он существовал до того, как мама встретила Насильника, и в котором свершались великие подвиги, жизнь кипела, солнце светило ярче, закаты были красочнее, в ночном небе сияли звезды, а луну не скрывала дымка. Люди в том мире были выше и благороднее, и им не было нужды вспоминать прошлое, ведь они как раз жили в нем.

Может, таким станет и будущее – время, в которое вытягивается Драсти.

Снелл скрючился в своем темном углу; его глаза и злобная ухмылка предвещали нечто нехорошее.

Мирла принесла мальчикам полные тарелки еды.

Обрывки папируса занялись быстро и черными хлопьями устремились вверх по каминной трубе. Глядя на них, Дукер представлял стаю ворон, что уносят с собой воспоминания и мысли, которые можно было бы оживить, дабы нынешняя жизнь не казалась такой бесполезной. Сколько историк ни старался, он так и не смог вспомнить лиц или написать хронику ужасных событий, свидетелем которых стал. Рассказ выходил пустым и безжизненным, словно рассказывал мертвец.

Кем были товарищи, шедшие с ним бок о бок? Кем были те виканцы и малазанцы, те чародеи и воины, те солдаты и жертвы, ныне оставленные вдоль дороги безмолвными памятниками тщетности своих усилий и вынужденные наблюдать, как по земле ползет их тень?

Бальт. Сон. Сормо И'нат.

Колтейн.

Имена он помнил, но не лица. Неразбериха и ужас сражений, приступы усталости, кровоточащие раны, пыль, вонь экскрементов… Нет, писать об этом нельзя. Никому не надо знать правду.

Память подводит. Мы обречены вечно искать подходящие слова, чтобы передать события, описать поступки – осмысленные и обоснованные, нелогичные и безумные, – но для всего этого нужны мотивация, значимость. Без них… к чему старания?

С каждой попыткой он снова и снова упирался в эту мысль. Перед ним вставали неприглядные истины, принять которые не мог ни один здравомыслящий человек. Эти истины утверждали, что ничего достойного в простом выживании нет – не говоря уже о бесконечной череде неудач и несчетных смертях.

Даже здесь, в тихом и мирном городе, наблюдая за повседневной людской пляской, Дукер только усугублял свое презрение. Ему не нравились такие недобродетельные мысли, но он не мог ничего с собой поделать. Перед его глазами одна за другой разворачивались сцены бессмысленного, бесцельного существования, наполненного тихой, а подчас и громкой враждой между женами и мужьями, детьми и родителями, между прохожими на запруженных улицах, – и при этом каждый жил, замкнувшись сам на себя, не обращая никакого внимания на других. Почему же он не мог радоваться, как они? Наслаждаться свободой и роскошью осознания того, что жизнь в его руках?

В каких руках, о чем вы? Свободой люди распоряжаются только затем, чтобы возвести свои собственные преграды и заковать себя в кандалы. Так и гремят они цепями чувств, страхов и переживаний, нужды и злости, внутренне восставая против безвестности – неотъемлемой части существования каждого человека. Вот, пожалуй, самая неприглядная истина.

Не она ли стоит за стремлением к власти? Желанием сорвать с себя маску безвестности, воздеть геройство и злодейство, словно сверкающий меч и пылающий щит? Желанием издать вопль, который будет слышен и после того, как жизнь прервется?

Дукер наслушался таких воплей. Он помнил, как стоял в окружении криков мести и триумфа, окрашенных отчаянием и бессмысленной злобой. Все вопли о власти, пожалуй, объединяло одно: глубинная пустота. Всякий историк, который для своей должности годится, понимает это.

Нет, писать смысла не было. Так малютка бессильно трясет кулачками, когда никто не откликается на его плач. История ничего не значит, потому что глупость человеческая бесконечна. Да, бывали и мгновения величия, славные дела, но надолго ли хватает их света? Малейшее дуновение, малейший вздох – и он гаснет. А остальное – это путь по костям и мусору до тех пор, пока все не истлеет.

– Ты сегодня какой-то задумчивый, – заметил Молоток и, крякнув, подлил эля в кружку Дукеру. – Впрочем, едва ли удивительно, когда ты только что предал огню труд, на который потратил почти год, не говоря уже о папирусе не меньше, чем на высокий совет.

– Я расплачу́сь, – сказал Дукер.

– Не дури. – Целитель откинулся на спинку стула. – Я лишь заметил, что ты выглядишь задумчиво.

– Внешность бывает обманчива, Молоток. Думы меня больше не увлекают. Никакие и ни о чем.

– Прекрасно. Значит, мы родственные души.

Дукер продолжал смотреть на огонь и черных ворон, взмывающих вверх по трубе.

– С твоей стороны опрометчиво ни о чем не думать. Все-таки на вас охотятся убийцы.

– Убийцы, и что? – Молоток хмыкнул. – Мураш уже поговаривает о том, чтобы откопать десяток «руганей». Дымка вынюхивает, где у Гильдии база, а Хватка и Перл с советником Коллом пытаются разузнать, кто нас заказал. Еще неделя, и проблема перестанет быть таковой. Навсегда.

Дукер блекло усмехнулся.

– Не связывайтесь с малазанскими морпехами, даже с теми, что в отставке.

– Вот именно. Всем уже пора бы усвоить этот урок.

– Люди, Молоток, довольно тупы.

Целитель поморщился.

– Ну, не все.

– Согласен. Только перед Худом все равны: и тупые, и умные, и хитрецы, и простаки. Он всех встретит понимающей улыбкой.

– Да уж, неудивительно, что ты сжег свою книгу.

– Ага.

– Раз ты больше не пишешь исторических очерков, то чем займешься?

– Ничем.

– О, в этом я профессионал. И даже не спорь. Да, я иногда лечу кого-нибудь, но я не лекарь, а солдат. Точнее, был когда-то, а теперь сижу, заплываю жиром, который вдобавок отравлен желчью цинизма. Я потерял всех друзей, Дукер, прямо как ты. А ради чего? Кабы я знал. Будь я трижды проклят, но не знаю, ради чего и зачем это все.

– И правда, родственные души, – сказал Дукер. – С другой стороны, Молоток, похоже, ты снова на войне. А противник, как водится, жесток и неумолим.

– Ты про Гильдию? Что ж, может, и так. Только это ненадолго. Отставка меня угнетает. Как будто ты перестал приносить пользу, какой бы они ни была, и чем дальше, тем больше понимаешь, что пользы ты, собственно, никогда и не приносил, и от этого кажешься себе еще более бесполезным.

Дукер отставил кружку в сторону и поднялся.

– Высший алхимик пригласил меня завтра отобедать, так что пойду высплюсь. Будь осторожен, целитель. Иногда господин тащит, а госпожи рядом нет.

Молоток молча кивнул и сменил Дукера в деле наблюдения за огнем.

Историк покинул теплый зал и пошел к себе в комнату, через сквозняки и пронизывающий холод. С каждым шагом он зяб все сильнее.

Вокруг трубы на крыше оскверненного храма плясали искры и вороны, почти невидимые в ночи. Каждая ворона несла в себе слово, но искры были глухи и слишком поглощены своим ослепительно ярким горением. По крайней мере, пока не гасли насовсем.

Гэз сбежал рано, как только понял, что дневной выручки на добротную ночную пьянку ему не хватит. Торди молча смотрела вслед мужу. Походка у него была дерганая, а туловище наклонилось вперед – всегдашний признак ярости. Довольно жалкое зрелище. Торди понятия не имела, куда Гэз направился, но, по правде сказать, ее это совершенно не заботило.

Уже дважды за прошедшую неделю какой-то тощий уличный мальчишка обчищал ее прилавок. Боги, куда только родители смотрят? Крысенышу всего лет пять, не больше, а он уже скользкий как угорь… Почему его не держат на привязи? В таком возрасте на него многие позарятся: похитят, попользуются или продадут по-быстрому – глазом не успеешь моргнуть. А как попользуются, то тут же свернут шею. Эти жестокие мысли, однако, не пугали Торди, хотя больше подходили мужу, чем ей. Впрочем, его скорее заботило бы, каким образом избавиться от воришки, чтоб тот впредь не причинял жене убытков.

Торди содрогнулась от этой мысли, но затем ее внезапным лаем отвлекла Ноу, собака, которая сторожит соседний огород. Впрочем, Торди тут же вспомнила, что Ноу на дух не переносит Гэза, особенно если он в гневе. Когда же он возвращается домой в стельку пьяный, псина не издает ни звука, словно совершенно его не замечает.

Собаки чуют злые намерения. Другие животные тоже, но собаки в особенности.

Жену Гэз и пальцем не трогал – ни толчка, ни пощечины, – потому что без нее и без ее огорода он бы долго не протянул. Да, конечно, руки у него чесались, и часто, но каждый раз в глазах вспыхивал огонек удивления. Тогда он с улыбкой отворачивался, сохраняя свои изуродованные кулаки и злость для кого-то еще. Подраться Гэз любил. Особое удовольствие ему доставляло размозжить кому-нибудь голову в переулке за таверной. Главное, чтобы жертва была не крупнее его и более пьяной. И желательно без друзей, которые могли бы заступиться или окружить Гэза. Это помогало ему мириться со своим жалким существованием – так он, по крайней мере, говорил.

Торди не знала, откуда у мужа взялось это чувство, хотя и догадывалась. Во-первых, из-за нее: из-за жалкого огородика, который их кормил, из-за бесплодия, из-за того, как возраст и хлопоты отнимают ее былую красоту… Поводов хоть отбавляй. Впрочем, ей, можно сказать, повезло, что Гэз до сих пор ее не бросил – особенно после того случая, когда ему оторвало все пальцы. Той ночью они с товарищами вытягивали сети с уловом, а на дне дремало нечто большое. Потревоженное, оно со всей своей яростной мощью рвануло к реке, и пальцы Гэза, запутанные в леске, отскочили, будто вареные морковки. Теперь его руки заканчивались костяшками и напоминали вечно сжатые кулаки.

«Годятся только для драки, – говорил он, непроизвольно скалясь. – Больше ни для чего».

Поспорить с этим трудно, и в принципе Торди понимала, почему муж старается напиваться при каждом удобном случае.

В последнее время, однако, сострадания – да и прочих чувств – у нее поубавилось. Даже жалость усохла и рассыпалась, будто осенний лист. Сперва Торди казалось, что это Гэз так неуловимо изменился прямо у нее на глазах, но теперь стало ясно: изменилась она сама. Не тот, на кого смотрят, а тот, кто смотрит. Она больше не пряталась от его ярости, не отворачивалась, глядя на его походку и бесполезный гнев, – она изучала их и видела, какая тщета и какая внутренняя боль скрываются в истерзанных глубинах.

И Торди перестала что-либо чувствовать. Поначалу ей думалось, что так и останется на всю жизнь, но затем пустота стала заполняться. В первые разы новые ощущения ее пугали, казались постыдными, но это прошло. Теперь, когда ей в голову приходили мысли об убийстве, она ощущала себя будто в горячей ванне с ароматическими солями.

Гэз был несчастен. Он сам говорил, что лучше бы сдох.

По правде сказать, Торди думала точно так же.

Увы, кроме любви и преданности он не мог ей дать ничего. Она давно бы вышвырнула его на улицу, и он это знал, отчего в последнее время их совместная жизнь была для него пыткой. Он говорил ей, что дерется только со слабаками и кретинами. Убеждал, что так тренирует руки, укрепляет мослы и видит в этом (ха, отлично придумал!) смысл своей жизни. Мужчине нужно занятие – не важно какое, хорошее или плохое. Однако на самом деле Гэз выбирал в противники наиболее крупных и опасных ублюдков. Доказывал себе, что может их одолеть, что его культи годятся для убийства.

Для убийства, да. Четверых он точно забил до смерти.

Гэз понимал, что рано или поздно монета упадет другой стороной и уже его хладный труп найдут в какой-нибудь грязной подворотне. И поделом. Когда раз за разом тратиться больше, чем можешь себе позволить, кто-нибудь обязательно придет взыскать долг.

Торди плакать по нему не станет. Влюбленный всегда видит, когда объект обожания не отвечает на его чувства. Гэз не винил жену и продолжал любить ее по-прежнему… просто стал чаще вымещать злость на других.

Таверна «Синий шар» располагалась на углу огромной полуразвалившейся жилой застройки, где постоянно пахло гнилью и мочой. По ночам тут и так творился беспредел, а в разгар праздника он достиг небывалых высот, и Гэз не единственный искал неприятностей в темных переулках.

Возможно, он не столь уникален, как ему когда-то казалось. В Даруджистане проживают тысячи подобных никчемных головорезов, презирающих себя и нарывающихся на драки, словно бродячие псы. Знавшие Гэза предпочли уступать ему дорогу, видя, что тот идет на свои бойцовые угодья за «Синим шаром». Он, впрочем, если и обратил внимание на их укрытые тенью лица, то тут же забыл, почуяв запах крови, разливающийся в знойном и душном воздухе.

Кто-то успел первым и, наверное, уже ушел с другой стороны. Ничего, может, еще сделает круг, вернется – и тогда Гэз даст ему вкусить его же снадобья. Вот оно, тело, валяется недвижной кучей. Гэз подошел и ткнул ее ногой. Раздался булькающий хрип. Тогда Гэз с силой опустил каблук на грудную клетку, отчего смачно хрустнули кости. Из горла несчастного вырвался кровавый кашель, стон, и с последним свистом жизнь улетучилась.

Вот и всё. Проще простого.

– Ты доволен, Гэз? – послышался тихий, утробный голос.

Гэз развернулся и поднял руки для защиты, хотя знал – не поможет. Однако удара не последовало. Выругавшись, Гэз попятился, пока не уперся в стену, и с нарастающим страхом уставился на высокую фигуру, закутанную в лохмотья.

– Я тебя не боюсь, – воинственно процедил он.

– Раскрой свою душу, Гэз. – От незнакомца исходили волны удовольствия. – Поприветствуй своего бога.

Гэз почувствовал на зубах дуновение ветерка; губы его сами собой расползлись, из трещин засочилась кровь. Сердце отчаянно забилось о ребра.

– У меня нет бога. У меня нет молитв, одни проклятия. И тебя я не знаю.

– Конечно же, ты меня знаешь, Гэз. Ты уже шесть раз принес мне жертву, и это не конец.

Лица под капюшоном было не видно, но воздух в переулке вдруг наполнился густой, липкой вонью, как от вязких кровяных потоков, вытекающих из бойни. Гэзу послышалось, будто жужжат мухи, но звук исходил из его собственной головы.

– Я убиваю не ради тебя, – дрогнувшим голосом проговорил он.

– А я этого и не требую. Нет… нужды. Вы, смертные, способны любую землю обратить в мой алтарь – даже этот переулок. Достаточно прервать на ней чью-то жизнь – и всё. Никаких молитв и заклинаний. Я и без того являюсь на зов.

– Чего тебе от меня надо?

– Всего лишь чтобы ты продолжал пожинать души. Когда потребуется нечто большее, ты узришь свое предназначение.

– А если я не хочу…

– Твои желания, гадробиец Гэз, роли не играют.

Кошмарное жужжание не прекращалось. Гэз зажмурился и потряс головой. Когда он открыл глаза, бога уже не было.

Это мухи. Мухи у меня в голове. Боги, оставьте меня в покое!

В переулок зашел какой-то пьянчуга. Он шатался, что-то невнятно бормотал и держал руку перед собой, нащупывая препятствия.

Да, я знаю, как заставить их замолчать! Он вдруг понял, что проклятое жужжание сразу стихнет, когда он кого-нибудь убьет. Развернувшись, он воздел руки и быстрым шагом направился к пьяному неудачнику.

Последнее, что тот увидел, были ужасные кулаки-обрубки.

Подойдя к дому, в котором квартирует, Круйт Тальентский замедлил шаг. В тени дверного проема кто-то стоял.

– Мастерская работа, – сказал Круйт, останавливаясь. – Почти всю дорогу держался за спиной, на виду, усыпил бдительность. И вот ты уже здесь.

– Здравствуй, Круйт.

Вздрогнув, Круйт сделал шаг вперед, вглядываясь в темноту. Он мог разобрать только силуэт, но силуэт был положительно знакомым.

– Нижние боги, я и не думал, что ты вернешься. Ты хоть знаешь, сколько всего случилось со времени твоего исчезновения?

– Нет. Может, расскажешь?

Круйт осклабился.

– Расскажу, только не здесь.

– Раньше ты жил в более приличном районе.

Раллик Ном вышел из тени, и Круйт улыбнулся шире.

– А ты совсем не изменился. Да, я знавал и лучшие времена… Как ни жаль, Раллик, но это все из-за тебя.

Долговязый худощавый убийца оглядел доходный дом.

– Я виноват в том, что ты здесь живешь?

– Давай зайдем внутрь, а? Верхний этаж, разумеется, в углу. Окна в проулок, легкий доступ на крышу, темно, как у Худа под мышкой. Ты оценишь.

Вскоре они сидели за щербатым столом в той комнате, что побольше. На столе стоял огарок свечи с чадящим фитилем, глиняный кувшин с прокисшим элем и две треснутые оловянные кружки.

Все это время Круйт молчал, однако, разлив эль, весело присвистнул.

– Я тут подумал: ты, живой и здоровый, сумел заткнуть за пояс Крафара. Знаешь, Раллик, в память о тебе возник целый культ. Крафар запретил его, а затем начал зачищать тех гильдейцев, кто тебе поклонялся. Нам пришлось спрятаться глубже. Ну, всем, кроме меня. Я под подозрением и буквально изолирован, поэтому все равно что мертвец. Старые знакомые… будто смотрят сквозь меня. Тяжко приходится, Раллик.

– Что за Крафар?

– Сэба, Талово отродье. Когда пошла заварушка по поводу того, кто займет место Воркан, уцелел только он – точнее, только он выжил. Гильдия обезглавлена, Раллик. Все перессорились, лучшие убийцы развернулись и ушли. Большинство отправились в Элингарт, кое-кто – в Черный Коралл, как ни странно. Ходят слухи, что некоторые подались в Крепь к малазанцам, вступили в ряды Когтей.

Раллик поднял красную руку.

– Погоди, не части. Какой кретин выдумал этот культ?

Круйт пожал плечами.

– Да он как-то сам собой возник. Вообще «культ» не очень подходящее слово. Это скорее… философия убийства. Во-первых, никакой магии. Во-вторых, яды, много и разные. В-третьих, если получится, то раздобыть отатараловой пыли. Но Сэба Крафар хочет – причем после того, как ты однозначно показал, что твой способ лучше и вернее, – чтобы все вернулись к магии. Уперся как баран. Это, похоже, у них в крови. – Круйт хлопнул ладонью по столу. От удара свеча опрокинулась, но он быстро ее поднял, чтобы не потухла. – Жду не дождусь увидеть лицо Крафара, когда ты…

– Придется еще подождать, – вставил Раллик. – Пока никому ни слова, понял?

Круйт многозначительно кивнул.

– Ты планируешь подстеречь его, да? А потом перешагнешь через его труп и возглавишь Гильдию? Тебе пригодится советник. Я сгожусь, я знаю, кто на твоей стороне, кто тебя поддержит…

– Помолчи. Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что?

– Помнишь ночь моего исчезновения?

– Конечно.

– Тогда пропал не только я.

Круйт удивленно наклонил голову.

– Да, не только…

– Но теперь я вернулся.

– Вернулся.

Раллик отпил из кружки. И еще раз.

Круйт непонимающе смотрел на него, потом выругался.

– Она тоже?

– Да.

Круйт залпом осушил кружку, наполнил снова и откинулся на спинку стула.

– Нижние боги… Бедняга Крафар. И что, Раллик, вы теперь с ней заодно?

– Нет.

– Ясно. Не то чтобы она нуждалась в помощи…

– Я не знаю, где она, Круйт. Не знаю, что она задумала – и задумала ли. Не знаю и даже не догадываюсь. А ты тем более.

– Что же нам делать?

– Тебе – ничего, продолжай жить, как жил.

Круйт хмыкнул.

– Вот так? Медленно подыхая с голоду?

– У меня есть деньги, нам обоим хватит. Разбросаны по разным тайникам. – Раллик поднялся. – Нынче, полагаю, на крышах тихо?

– Только воров развелось, как мышей. Сов на них нет. Гильдия все никак не оправится.

– Хорошо. Я вернусь перед рассветом. Пока ничего не предпринимай.

– Меня устраивает.

Поморщившись, Раллик молча повернулся к окну и раскрыл ставни.

Круйт свои указания получил. В безделье он знал толк. А вот Раллик Ном был не таков. Он совсем не мог сидеть без дела. Да уж, дальше определенно будет весело…

Он шел по переулку, преследуемый утробным ворчанием стаи клыкастых, языкастых и крылатых созданий. Их маленькие глаза сверкали в полумраке. Оглядываясь через плечо на своих последователей, Искарал Прыщ, маг и Верховный жрец Тени, бог бхок'аралов, строил им рожи. Щебетал проклятия. Показывал язык. Скалил зубы и пучил глаза.

Испугались ли обезьянки? Нет, конечно! Даже наоборот, если такое безумие вообще можно представить. Они подбирались всё ближе, прижимая к груди то, что наворовали у непутевых жертв на рынках. Лица у них были напряжены, как от запора или чего-то не менее отвратительного. Фу, мерзость!

– Всё, забыть, забыть, забыть о них. Меня ждут дела, деяния и поручения великой важности. Работы много.

И он прибавил шагу, распихивая ногами мусор, а бхок'аралы за спиной шумно пинали тот же самый мусор. Останавливаясь у каждого перекрестка, Искарал Прыщ бегло оглядывался по сторонам и быстро прошмыгивал в следующий переулок. Бхок'аралы набивались грудой на выходе из переулка, смотрели сначала налево, потом направо, затем срывались с места вслед за своим богом.

Какое-то время спустя он резко остановился; сзади послышался скрежет бессчетных коготков по брусчатке. Схватившись за волосы, Искарал Прыщ развернулся. Обезьянки прижали крохотные кулачки к макушке.

– Отстаньте от меня! – прошипел жрец.

Обезьянки зашипели в ответ.

Искарал сплюнул – и тут же был забрызган вонючей слюной.

Он ударил себя по голове – бхок'аралы стали колотить по голове себя фруктами и ворованными драгоценностями.

Искарал Прыщ сощурился (свита тоже) и медленно поднял ногу. Бхок'аралы хором стали балансировать на одной лапе.

– Нижние боги, они все спятили, – пробормотал жрец.

Развернувшись снова, он уставился на приземистый восьмиугольный храм в пятидесяти шагах вниз по улице. Стены представляли собой безумную мешанину углов и впадин – настоящее царство теней.

– Мое новое жилище. – Искарал Прыщ вздохнул. – Скромная обитель, но моим нуждам отвечает… Конечно, я приведу ее в порядок, когда будет время. О, вам нравятся золотые подставки и шелковые салфетки? Просто первое, что пришло в голову, но звучит, по-моему, неплохо… Пауки? Нет-нет-нет, никаких пауков. Даже на порог не пускать. Мерзкие, отвратительные твари. Никогда не моются, вы что, не знали? Мерзость.

Бхок'аралы бессловесно поддакивали ему за спиной.

– Впрочем, пусть их. Все-таки родня, по линии бывшей женушки. Ох, знать бы, нипочем бы не сунул голову в эту петлю, если вы понимаете, о чем я. Но такова жизнь: берешь себе жену, а вместе с ней тебе на шею садится весь ее семейный зверинец. И хотя ее уже нет со мной – остался лишь высохший панцирь лапками вверх, – за бестолковую родню я все же в ответе… Нет-нет, она совсем на них не походила. На самом деле она была даже хуже. Сознаюсь, временно помутился рассудком. Проклятие молодости, ничего не поделаешь… Когда же мы поженились? Да уж лет пять, пожалуй, будет. А кажется, целая вечность прошла. Ох, как я рад, как я рад, что с этим покончено… Еще вина, сладенькая?

Искарал Прыщ улыбнулся и направился к храму.

Полускрытые в тени ступеньки вели на затененную площадку под каменным навесом. Да, добротно сделано. Двойные двери храма были огромные, точно ворота; их покрывал бронзовый барельеф, изображающий несущихся Гончих в полный рост. Какое мастерство! Шерсть дыбом, жуткие пасти – все выделано с большой любовью.

– Да, двери – это я придумал, и сам же их и выполнил. У меня есть кой-какой талант. Ваяние, вышивание, рисование, кование – в смысле, ковка. Я просто использовал профессиональный жаргон… Вот, видите эту изящную погребальную урну? Она там. Да, моя ушедшая возлюбленная, возлюбленно ушедшая, к счастью, хи-хи-хи, ушедшая… Ох, скажу я вам, как непросто было втиснуть все ее лапы в такую тесную посудину. Понимаю, трудно поверить, что она поместилась в урну размером с кувшин вина. Но у меня много талантов, как и подобает самому достославному из смертных слуг Высокого дома Тени… Ох, и упиралась она, пока я ее запихивал!

Искарал Прыщ присел перед бронзовыми дверями, щерясь в ответ на оскаленные пасти Гончих. Узловатым пальцем постучал по носу Бэрану.

Послышалось гулкое эхо.

– Так и знал, – кивнул жрец.

Бхок'аралы возились на ступеньках, били друг друга по носу, а затем с серьезным видом кивали.

Дверь слева приоткрылась, и оттуда на уровне груди высунулась голова в капюшоне. Лица было толком не разглядеть.

– Уходите, нам такие не нужны, – прошептал женский голос.

– Какие – такие?

– Они запачкают мебель.

Искарал закатил глаза.

– Еще одна сумасшедшая. Почему мне попадаются одни сумасшедшие?… Эй ты, жалкая послушница, впусти меня. Бейся головой о каменный пол и целуй мои драгоценные ноги, ибо я есть не кто иной, как Искарал Прыщ!

– Кто-кто?

– Искарал Прыщ! Верховный жрец Тени, маг ее Высокого дома, самый доверенный, ценный и любимый слуга нашего бога! Прочь с дороги и пропусти меня! По праву старшинства, по праву положения и природного превосходства я объявляю этот храм своим! Я желаю немедленно видеть Верховную жрицу! Разбудите ее, вымойте, приоденьте – все, что нужно, чтобы она была готова к встрече со мной.

Дверь со скрипом отворилась, и послушница вдруг поднялась во весь свой недюжинный рост. Откинула капюшон, явив Искаралу изысканно вычерченное лицо, обрамленное длинными и прямыми волосами цвета ржавчины.

– Я – Сордико Куолм, Верховная жрица Даруджистанского Храма Тени, – произнесла она низким напевным голосом.

– А, мастер маскировки. Прямо как я.

– Да уж, вижу.

– Правда?

– Да.

– Ну не забавно ли? – Искарал наклонил голову. – Нет, совсем не забавно. – И победоносно улыбнулся. – А за кого ты меня приняла, милочка?

– За обгорелую жабу, видимо.

– В точности как я и планировал. А теперь пригласи меня войти, а то я с продроги.

– Может, с дороги?

– Нет, с продроги. Тут становится зябко.

Жрица взглянула янтарными глазами на лестницу.

– А что делать с твоим выводком?

– Ха-ха, никакой это не выводок. Не обращай внимания. Они могут ныть, хныкать, стенать…

– Ну, прямо сейчас они машут руками, в точности повторяя твои жесты, Искарал Прыщ. Почему это?

– Забудь, говорю.

Сордико Куолм, пожав плечами, пропустила Прыща в храм, а затем заперла за ним дверь.

– Итак, Верховная жрица, говоришь? Откуда же?

– Из тайного монастыря в Семи Городах.

– Что за монастырь?

– Тайный, конечно же. Тебе про него знать необязательно. Проводи меня в мои покои, я устал. И голоден. Требую ужин из семи блюд, обилие дорогого и приятного на вкус вина, а также половозрелых послушниц, охочих до удовлетворения моих капризов.

– Увы, не могу представить себе ни одну послушницу, которая согласилась бы дотронуться до твоего, скажем так, каприза. А что до остальных просьб, то я не дам повода ставить себе в упрек, будто бы я не обслужу коллегу-сенешаля со всем почтением, подобающим гостю моего храма.

– Твоего храма, говоришь? – Искарал Прыщ хихикнул. – Это ненадолго, но пока что лучше молчать. Пусть продолжает жить в своих жалких иллюзиях. Улыбайся, кивай… Треклятая Бездна, а эти как сюда попали?

Бхок'аралы скакали вокруг Верховной жрицы, тряся головой.

Она огляделась по сторонам.

– Понятия не имею. Не могли же они пройти через защитные заклятия… Очень странные дела.

– Ну и пусть их, – сказал Искарал Прыщ. – Веди меня, низшее создание.

Жрица изогнула изящную бровь.

– Ты величаешь себя магом Высокого дома Тени. Громкий титул. А чем докажешь?

– Чем докажу? Тем, что я – тот, кто я есть. Даст бог, даст бог. То есть молись, и, может, наш бог даст тебе откровение, которое наполнит тебя смирением и раболепным восхищением… Да-да, надо лишь дождаться! – добавил он. – О, тогда она по-другому запоет! И не нужны мне будут всякие послушницы – эта грандиозная женщина станет исполнять мои прихоти!

Жрица молча посмотрела на Прыща, затем величаво развернулась, взметывая одеяние, и жестом приказала следовать за ней. Величавость, впрочем, длилась недолго, потому что жрице пришлось распихивать бхок'аралов. Обезьянки заступали ей путь и, скаля зубы, беззвучно хихикали. Сордико Куолм оглянулась через плечо, но Искарал вовремя прекратил смеяться – во всяком случае, он был в этом уверен.

Они направились во внутреннее святилище.

– Скоро, – прошептал Искарал Прыщ. – А вот двери нужно покрасить, да. Теперь совсем скоро…

Стражник ахнул.

– Нижние боги, да ты покрупнее баргаста будешь!

Маппо Коротышка вжал голову в плечи, ему было стыдно, что он так напугал проходящего мимо стражника. Тот отшатнулся и схватился за сердце – оказалось, от удивления, хотя стражник был уже немолод. Маппо сначала перепугался: только встретил кого-то и сразу же отправил его к Худовым вратам, – но постепенно страх уступил место стыду.

– Прошу прощения, сударь, – сказал трелль. – Я всего лишь хотел задать вам вопрос.

Стражник поднял свой фонарь повыше.

– Ты демон, что ли?

– А вы во время обхода часто их встречаете? Воистину удивительный город.

– Нет, конечно. В смысле, нечасто.

– Ясно. Я – трелль, с равнин и холмов к востоку от нэмильцев, что в Семи Городах к западу от Ягг-одана.

– И о чем же ты хотел спросить?

– Мне нужно попасть в Храм Огни, сударь.

– Пожалуй, мне стоит тебя проводить, трелль. Надеюсь, ты до сих пор скрывался по переулкам?

– Мне показалось, так будет правильнее.

– Это точно. Значит, пойдем так же. Путь, правда, неблизкий. Мы сейчас в Гадробийском квартале, а храм находится в Даруджистанском.

– Очень благородно с вашей стороны, сударь, но не хотелось бы отнимать у вас время.

Стражник улыбнулся.

– Трелль, если ты случайно попадешь на людную улицу, толпа с ума сойдет. Мой долг – не допустить беспорядков, поэтому я и согласился тебя отвести. Так что никакого благородства.

Маппо снова поклонился.

– И все равно благодарю.

– Погоди, я погашу фонарь, и пойдем. Не отставай ни на шаг.

Гуляки в основном собирались на главных улицах, залитых голубоватым светом газовых рожков. Стражник уверенно обходил эти места, лавируя по узким, извилистым и переплетающимся улочкам и проулкам. Если кто-то и попадался им с Маппо навстречу, то мгновенно ретировался, едва завидев одеяние стражника (и массивный силуэт трелля в придачу).

И вот, проходя за полуразвалившейся таверной или корчмой, они наткнулись на два трупа. Стражник вполголоса выругался и, присев рядом с первым телом, заново разжег фонарь.

– Вот только этого не хватало, – пробормотал он, поправляя фитиль.

Золотое свечение заполнило задний двор: заляпанную нечистотами брусчатку и лужицы спекшейся крови. Стражник перевернул труп.

– Этого просто забили до смерти кулаками и ногами. Я знал бедолагу. Вечно воевал с пьянством… и оно в итоге одержало верх. Благослови Беру его душу. – Он перешел к следующему телу. – А что у нас здесь?… Худ побери того, кто это сделал. Нам попадались еще четверо таких же, и это наверняка не все. Никак не разберемся, чем он их убивает… Может, черенком от лопаты? Боги, какая жестокость.

– Сударь, я вижу, у вас есть дела поважнее, – подал голос Маппо. – Просто подскажите мне…

– Нет, трелль, я обещал тебя отвести и отведу. Они все равно уже пару колоколов как мертвы, хуже им не станет. – Он поднялся и добавил: – Пожалуй, пора обратиться за помощью к магу или жрецу.

– Что ж, надеюсь, все разрешится.

– Никак в толк не возьму, – говорил стражник, продолжая путь. – Вот что им спокойно не живется? Обязательно кто-то выползет из своей ямы руки кровью замарать. Сеять раздор и страдания. – Он покачал головой. – Уж я бы показал этим уродам, что к чему. Нам здесь такого не нужно. А что нужно? Эх, кабы знать. То есть им-то что нужно? Господства? Сладкого вкуса власти? Трепета, который дает право решать, кому жить, а кому умереть? Боги, как бы хотелось узнать, что творится у них в мозгах.

– Не думаю, сударь, – возразил Маппо. – Благо, что вы этого не знаете. На подобную жестокость способны только лютые звери. Такие встречаются среди ваших и среди моих, у кого звериная злоба сочетается с умом – или тем, что его заменяет. Они, сударь, живут в мрачном мире, среди страха и смятения, злобы и зависти. Как и всех, их в конце ждет смерть – тот же испуг и одиночество, а все мгновения власти рассыпаются прахом, рассеиваются дымом.

Слушая трелля, стражник остановился и обернулся. За выходом из переулка начиналась стена, а слева пещерной пастью чернел туннель или ворота. Стражник вздохнул и повел Маппо туда, в дурно пахнущий проход. Треллю снова пришлось пригнуться.

– Если твои сородичи такие же крупные и широкоплечие, как ты, – заметил стражник, – ваше племя, должно быть, держит соседей в страхе.

– Увы, сударь, мой народ не воинственный, иначе бы мы жили не в пример лучше. Славные времена треллей давно прошли.

Маппо остановился и посмотрел через плечо на проход. Оказалось, что стены как таковой нет – только кусок ее с полсотни шагов в длину. Там, где раньше продолжались оборонительные сооружения, втиснулись два неказистых здания.

Стражник засмеялся.

– Ага, вот и все, что осталось от Гадробийской стены. Одни ворота, да и то ими пользуются только воры и иже с ними. Почти пришли.

Храм Огни видывал и лучшие времена. Гладкие известняковые стены были расписаны либо молитвами, либо местной символикой. Среди рисунков затесались и похабные надписи – если судить по тому, как усердно их пытались затереть. Сточная канава, окружающая здание, была забита мусором, в котором возились толстые крысы.

Стражник провел трелля вдоль стены, затем направо. Они вышли на широкую подъездную улицу. Главный вход в храм представлял собой уходящую в землю лестницу, подножие которой было по щиколотку залито дождевой водой.

Стражник, видимо, заметил разочарование на лице Маппо.

– Да, культ пришел в упадок. Богиня, похоже, слишком долго спит. Не мое дело, понимаю, но зачем тебе туда?

– Пока сам не знаю. – Маппо вздохнул.

– Ну что ж, раз так, то да пребудет с тобой Огнь.

– Благодарю, сударь.

Стражник тем же путем отправился назад – туда, где лежат два трупа, вне всякого сомнения. Эта находка по-прежнему вызывала у Маппо смутную тревогу. Было что-то странное в ранах на втором теле. Какая-то нечеловеческая жестокость. Вот бы положить конец подобным зверствам – тогда бы поистине воцарился мир.

Маппо спустился по лестнице, захлюпал по воде к двери.

Она распахнулась ему навстречу. В проеме стоял худощавый мужчина с грустным лицом.

– Ты должен был знать, Маппо Коротышка, что это все не вечно. И вот ты стоишь передо мной, будто отрубленная рука, из которой хлещет кровь, заливая собой эфир, и конца этому нет.

– Конец настанет, – отозвался Маппо. – Мне нужно лишь снова отыскать его.

– Его здесь нет.

– Я знаю.

– Ты намерен пройти по жилам земли, Маппо Коротышка? Ты ведь за этим явился в наш храм?

– Да.

– Ты избрал крайне опасный маршрут. Этот путь отравлен, покрыт льдом с примесью чужеродной крови. Там пылает огонь, ослепляющий всех, кто им пользуется. В завываниях ветра слышен вопль смерти. Там царят тьма и теснота. Его печалей не вынести даже тебе. Есть то, что поддастся, и то, что не поддастся совсем. Под таким давлением не выстоять никому. Итак, Маппо Коротышка, ты по-прежнему намерен пройти Путем Огни?

– У меня нет выбора.

Лицо человека стало еще печальнее.

– Я так и думал. Перечень предостережений вообще-то можно продолжать. Его вполне хватит до рассвета; я буду пугать тебя жуткими подробностями, а ты будешь слушать, стоя в воде. В конце ты, однако, все равно скажешь, что выбора нет, а значит, время потрачено зря. Я охрип, ты еле держишься на ногах – кому это надо?

– Ты как будто расстроен, жрец.

– Не без этого. Перечень вышел весьма поэтичным.

– Значит, тебе стоит непременно его записать, когда станешь сочинять летопись об этой мрачной ночи.

– Ценное предложение, благодарю. Что ж, проходи, вытирай ноги. И поспеши: мы готовили ритуал с того самого момента, как твое судно пришвартовалось в гавани.

– Широта твоих познаний впечатляет, – сказал Маппо и, нагнувшись, шагнул внутрь.

– Согласен. А теперь следуй за мной.

По короткому коридору, где с потолка капала вода, они вышли в более просторный трансепт с грязным, выложенным мозаикой полом, затем свернули в другой коридор, по стенам которого тянулись ниши со святынями: бесформенные куски руды, кристаллы белого, розового и лилового кварца, аметисты, звездные камни, янтарь, медь, кремень, окаменелое дерево и кости. Коридор вел в главный зал с колоннами; там, выстроившись в две шеренги, ждали послушники в коричневых одеяниях и с зажженными факелами в руках.

Маппо следовал за Верховным жрецом между послушниками, которые читали нараспев какой-то псалом на давно забытом языке.

Пол в дальнем конце зала пересекала расселина, как будто сама земля разверзлась и поглотила алтарь вместе с постаментом. Из дыры валил раскаленный пар и веяло жаром.

Печальный Верховный жрец подошел к краю расселины и повернулся к Маппо.

– Врата Огни ждут тебя, трелль.

Маппо взглянул вниз.

В расселине тек бурлящий поток расплавленных камней.

– Перед тобой видение из иного мира, – пояснил жрец. – Иначе бы Даруджистан уже превратился в пылающий шар огня, яркий, словно новорожденное солнце. Здешние пещеры наполнены газом.

– Если я туда спрыгну, то тут же зажарюсь.

– Именно так. Я догадываюсь, о чем ты подумал.

– О чем же?

– Ну и врата.

– Да, что-то в этом роде.

– Тебе следует оградиться от этих сил, пройдя упомянутый мной ритуал. Маппо Коротышка, ты готов?

– В чем суть ритуала? Наложите на меня какое-нибудь защитное заклятие?

– Нет, – ответил жрец чуть не плача. – Мы омоем тебя кровью.

Баратол Мехар видел боль в глазах Скиллары, когда та ненадолго погружалась в себя. Даже Чаур инстинктивно держался рядом с ней, словно пес, который оберегает раненого хозяина. Почувствовав на себе взгляд Баратола, Скиллара тут же расплывалась в широкой улыбке, и сердце отзывалось ноющей болью, словно кулак после удара о запертую дверь. Кузнец был уверен, что перед ним самая прекрасная женщина на свете, хоть красота ее заметна лишь со второго, а то и с третьего взгляда, как цветок в тенистых джунглях. И боль в ее глазах еще больше усугубляла его страдания.

Все-таки Резчик – непроходимый тупица. Да, здесь не обошлось без другой женщины – первая любовь, скорее всего, – но ее ведь уже нет. Пора оборвать этот якорь, нельзя же вечно тонуть. Всему виной молодость, конечно, и ловкое обращение с ножами едва ли заменит умение справляться с испытаниями, которые уготовил тебе мир. А уж тоска по тому, что уже не вернешь, – это бессмысленная трата времени.

Свою тоску Баратол давно оставил позади – где-то в пустынях Семи Городов. Разбросанные трупы, насмешливый хохот, маскирующийся под завывания ветра, неподвижная ящерица, будто подарок в протянутой обугленной руке. Мгновения безумия, в которые Баратол роптал на безжалостность времени, – причем задолго до того безумия, что захлестнуло Арен, когда появились т'лан имассы. «Слишком поздно», – говорило время, и ничем этого не исправить: ни кровью, пролитой в честь бога, ни готовностью вырезать себе сердце. «Слишком поздно». Эти слова звучали насмешкой, издевательством, которое рассудок не в состоянии стерпеть.

Эти два слова повторялись речитативом и, нарастая, превращались в злорадное эхо, перекрывавшее шум схватки, вопли разбойников и звон железа. Баратол никуда не мог деться от речитатива, он будто оглох. Слишком поздно – никуда ты не денешься. Каждый не вовремя поставленный блок, каждый пропущенный удар отзывался этими словами. Они вспыхивали перед глазами, взметывались вместе с фонтанами крови и желчи, приближая смерть. Они вырывались из-под падающих тел. Они рисовали письмена (одни и те же, без конца) на песке, куда отползали умирать раненые.

Речитатив так бы никогда не закончился, не убей Баратол всех до единого. Пощадил он лишь дюжину лошадей, которых несколько дней спустя подарил караванщикам в благодарность за то, что те спасли полумертвого воина, уняли лихорадку, промыли и прижгли раны. Платы они не приняли, поскольку ничего не могли сделать с тупой душевной болью, а раз так, то требовать вознаграждения было бы бесчестно. Впрочем, подарок – это другое, от подарка они не отказались.

В пустыне ничто не скрывало жестокого лика времени – черепа, туго обтянутого иссушенной кожей. Одинокий глаз прожигает небо, а в разверстом рту, словно на вершине горы, холодно и не хватает воздуха. Торговцы это понимали: в конце концов, они тоже пустынный народ не хуже других. Они дали Баратолу несколько бурдюков с водой, чтобы хватило до ближайшего гарнизона: «Да, чего у мезланов не отнять, так это умения строить добротные перевалочные пункты. Там всех принимают, друг».

Также они дали ему самого крепкого жеребца, оставшегося от разбойников, крепкое седло, сушеного мяса и фруктов, а еще четырехдневный запас овса и вдобавок показали дорогу, которая позволит обойти смерть. Единственную дорогу.

Смерть будет идти за ним по пятам, сказали торговцы. Сейчас она выжидает, прячется от костра, но когда Баратол отправится, жнец на длинных ногах пойдет следом, будет петь о времени, о бесконечном голоде, который не прекратится, пока не пожрет все на своем пути.

«Когда тоска настигнет тебя, друг, не попадайся ей в сети, ведь тоска – это смертоносная наживка. Попадешься, и будет тащить тебя весь остаток жизни. За что бы ты ни схватился, Баратол Мехар, все утечет сквозь пальцы. События вихрем будут пролетать у тебя перед глазами. Все яства растворятся после одного укуса, одного глотка. Тоска притащит тебя в костлявые руки жнеца, и, оглядываясь на свою жизнь в последний раз, ты обретешь ясность – печальный дар неведомого бога – и узришь все, что ты потерял, что упустил, что мог бы иметь, но не имел.

А теперь скачи, друг. И берегись силков разума».

Слишком поздно. Эти два слова преследовали его и, вероятно, будут преследовать до самого конца. Жуткий речитатив вновь зазвучал в ушах, когда он увидел распухшее от воды лицо Чаура. Слишком поздно!

Но победный вопль заглушил проклятые слова. В тот раз получилось. Он сказал нет и выиграл.

Подобные победы бесценны.

Благодаря им мужчина может держаться на плаву. Благодаря им он может без страха смотреть в глаза женщине и видеть в них…

Троица оказалась на запруженной народом улице, среди пляшущих, перебивающих друг друга огней. Со всех сторон гремели местные песни, люди с пьяной щедростью делились кувшинами и бутылками, выкрикивали поздравления. Парочки обжимались у стен, шарили руками под растрепанной одеждой. Воздух кругом пропах похотью… Баратол замедлил шаг.

– Ну и завел ты нас, – рассмеялась Скиллара. – Признавайся, шел на зов?

Чаур с раскрытым ртом уставился на ближайшую парочку, непроизвольно покачивая головой в такт ее движениям.

– Нижние боги, – пробормотал Баратол. – Я что-то отвлекся.

– Как скажешь. Все-таки плавание было долгим, и ты наверняка истосковался… ну если только Злоба не решила…

– Нет, – отрезал Баратол.

– Что ж, значит, город соблазняет тебя плотскими утехами! Вся эта улица…

– Прошу тебя, хватит.

– Баратол, ты правда думаешь, что я отстану?

Кузнец выразительно перевел взгляд на Чаура.

– Это зрелище пугает его…

– Не может быть! Оно его возбуждает, и вполне естественно!

– Скиллара, у него тело мужчины, но головой он совсем дитя.

Улыбка сошла с лица Скиллары. Она серьезно кивнула.

– Понимаю… Нехорошо получилось.

– Предлагаю уйти отсюда.

– Согласна. Давай сядем куда-нибудь поужинать, заодно обсудим дальнейшие действия. Однако подозреваю, после увиденного наш друг так просто не успокоится…

Зажав Чаура с обеих сторон, Баратол со Скилларой повели его прочь. Здоровяк сначала посопротивлялся, потом пошел сам, громко и нечленораздельно подпевая окружающим, чье пение тоже с трудом можно было назвать идеальным.

– Мы и впрямь потерянные, я погляжу, – сказала Скиллара. – Нам нужна цель… в жизни. Предлагаю начать с самой серьезной, самой насущной проблемы. Не важно, что будет завтра или послезавтра. Как провести остаток своих дней – вот что важно.

Баратол зарычал.

– Я серьезно. Если бы ты мог пожелать что угодно – все что угодно, – что бы ты пожелал, Баратол?

Второй шанс.

– А чего тут думать? С меня хватит кузницы и честного повседневного труда. Обычной честной жизни.

– Хорошо, с этого и начнем. Нужно составить список самого необходимого. Место, инструменты, гильдейские взносы и прочее.

Было видно, что она готова на все. На все, лишь бы упрятать поглубже свои собственные чувства – и держать их там как можно дольше.

Я не принимаю платы, Скиллара, но твой подарок я приму. И даже отвечу тебе взаимностью.

– Что ж, хорошо. Твоя помощь в этом деле мне точно не помешает.

– Договорились. Вот, гляди, еще куча народу. Все за столами и, похоже, едят. Нужно просто встать рядом с каким-нибудь недотепой и подождать. Думаю, место быстро освободится.

Дымка убрала голую ступню из промежности Хватки и медленно выпрямилась.

– Не дергайся, – прошептала она. – Аккуратно посмотри вон на ту троицу.

Хватка скривилась.

– Дымка, тебе делать больше нечего, кроме как заставлять меня краснеть на людях?

– Не говори глупостей. Ты же вся светишься…

– Да, от стыда! Вот, взгляни на Мураша: у него рожа, как у вареного рака.

– Она у него по жизни такая, – сказала Дымка.

– А мне все равно, – произнес Мураш, облизывая губы. – Все равно, чем вы двое занимаетесь, что на людях, что в комнате, которую вы облюбовали, с тонкими стенами, скрипящим полом и плохо закрывающейся дверью…

– Ага, которую ты должен был поправить, – огрызнулась Хватка и вполоборота поглядела на пришельцев, потом вдруг склонилась над столиком. – Нижние боги, тот, в шрамах, кого-то мне напоминает.

– Я пытаюсь ее сделать, честно. Постоянно поправляю…

– Поправляешь, конечно, а одним глазом подглядываешь в щелочку, – сказала Дымка.

– Заткнитесь, оба! – прошипела Хватка. – Вы что, не слышали меня? Говорю вам…

– Тот мужик – вылитый Калам Мехар, ага. – Мураш потыкал кинжалом куриную тушку на подносе в центре стола. – Но ведь это же не Калам? Тот был ниже, более щуплый и не такой добродушный. – Он вдруг нахмурился и подергал ус. – А кто посоветовал нам поужинать здесь сегодня?

– Тот бард, – сказала Хватка.

– Наш бард?

– До конца недели – да.

– Он хорошо отзывался об этом месте?

– Нет, просто сказал, что нам нужно сегодня здесь поужинать. Ну и еще пообещал, что оно работает всю ночь. Можно это считать хорошим отзывом? Наверное, да. Или нет. Он вообще странный.

– Курица у них чересчур тощая. И не знаю, кто ее ощипывал, но мне уже надоело выковыривать перья из зубов.

– А не надо было, Мураш, лапы есть, – сказала Дымка. – Их ведь даже не мыли.

– Как так не мыли? – запротестовал Мураш. – Они просто в соусе…

– Соус красный, а лапы были в чем-то темно-коричневом. Вот тебе, Хватка, настоящий повод для стыда: просто сходи с Мурашом поужинать.

– Лапы были вкуснее всего, – сказал фаларец.

– Вон тот точно из Семи Городов, – отметила Хватка. – Бьюсь об заклад, что все трое оттуда.

– Толстуха явно любит побаловаться ржавым листом.

– Мураш, если она толстуха, то и я тоже.

Мураш отвел глаза. Хватка отвесила ему затрещину.

– Ай! За что?!

– На мне доспех, а под ним – стеганая куртка, не забыл?

– Ну а на ней ничего нет.

– Аппетитная фигурка, – оценила Дымка. – Уверена, ее трудно застыдить.

Хватка приторно улыбнулась.

– Может, сунешь ей пальчики между ног и проверишь?

– Ай-ай, какие мы ревнивые.

У Мураша загорелись глаза.

– Дымка, а у тебя ведь ноги длинные, ты можешь их двоих ублажить! А я бы…

В стол прямо перед бывшим сержантом вонзились два кинжала. Мураш выпучил глаза и вскинул кустистые брови.

– Ну чего вы сразу-то. Я просто предложил, – пробормотал он.

– А что, если это очередной Калам? – сказала Хватка. – Коготь.

Мураш вдруг чем-то подавился, закашлялся. Придя в себя, он низко наклонился, почти лег на стол. Пожевывая усы, переводил взгляд с Хватки на Дымку и обратно.

– Если так, его надо убить.

– Зачем?

– А вдруг это он за нами охотится? Вдруг у него приказ избавиться от оставшихся «мостожогов»?

– Да кому в империи до нас есть дело? – спросила Хватка.

– Может, это бард все подстроил, а?

Дымка вздохнула и поднялась.

– Давайте я подойду к ним и спрошу.

– К чему слова? Просто пожми ей сиську, и всё. – Хватка снова улыбнулась. – Давай, Дымка, иди. Посмотри, не пошлет ли она тебе воздушный поцелуй.

Дымка пожала плечами и направилась к троице, которая как раз усаживалась за освободившийся столик.

Мураш стал снова глотать ртом воздух, дергая Хватку за рукав.

– Она идет прямо к ним!

Хватка облизнула губы.

– Вот ведь Худ, я же не буквально…

– Она уже рядом… Ее заметили… Не оглядывайся!

Баратол увидел, как в их направлении идет малазанка. Цветом кожи, чертами лица и прочими внешними данными она ничем не отличалась от местных – даруджистанок и генабариек, – но Баратол сразу угадал ее истинную природу. Малазанка, бывший военный и к тому же морпех, будь они неладны.

Скиллара проследила за его взглядом.

– Хороший вкус, кузнец. Похоже, ей нравятся…

– Тише, – прошептал Баратол.

Женщина подошла к столику, не сводя карих глаз с Баратола, и сказала по-малазански:

– Я знала Калама.

Баратол хмыкнул.

– Да уж, личность известная.

– Родственник?

Баратол пожал плечами.

– Допустим. Вы из посольства?

– Нет. А вы?

Баратол нахмурил брови и мотнул головой.

– Мы только сегодня приплыли. И я никогда не состоял на службе у вашей империи.

Малазанка, видимо, взвешивала его слова, затем кивнула.

– Мы все в отставке. Никому не доставляем хлопот.

– Да, похоже на отставку.

– Мы открыли трактир – «К'рулова корчма» называется. Усадебный квартал, рядом с Напастиными воротами.

– И как идут дела?

– Поначалу тяжело, но сейчас все устроилось. Справляемся потихоньку.

– Хорошо.

– Заходите. Первый кувшин бесплатно.

– Ладно, подумаем.

Малазанка развернулась и ушла, но напоследок взглянула на Скиллару и подмигнула ей.

– Что это сейчас было? – спросила Скиллара через мгновение.

Баратол усмехнулся.

– Ты про подмигивание или про остальной разговор?

– Спасибо, смысл подмигивания я и сама разгадала. Меня интересует разговор.

– Как пить дать это дезертиры. Приняли нас за имперских шпионов. Подумали, что я Коготь, доставляю послание от Императрицы, а для дезертиров оно всегда одинаковое. Они были знакомы с Каламом Мехаром – это мой родственник, который сначала служил Когтем, а потом перевелся к «мостожогам».

– «Мостожоги»? Я слышала про них. Более отчаянных вояк свет не видывал. Они появились в Семи Городах, а затем ушли за Дуджеком.

– В общих чертах, да.

– И они подумали, что ты пришел их убить?

– Да.

– А потом одна из них просто встала и подошла с тобой поговорить. Это или беспримерная отвага, или безнадежный идиотизм.

– В случае с «мостожогами» всегда первое, дезертиры они или нет.

Скиллара развернулась в сторону малазанцев, с вызовом рассматривая двух женщин и рыжебородого мужчину в другом конце площади. Их ответные напряженные взгляды она выдержала стоически.

Баратол с усмешкой в глазах наблюдал за спутницей и, когда она снова села прямо, налил ей вина из кувшина.

– Кстати, о храбрости…

– О нет, пресмыкательство – это не для меня.

– Знаю.

– Теперь и они тоже.

– Хорошо. Ну что, пересядем к ним?

Скиллара вдруг ухмыльнулась.

– Слушай, а давай купим им кувшин вина и посмотрим, станут ли они из него пить!

– Боги, женщина, ты ходишь по краю.

– Нет, это всего лишь игра.

– Не с огнем ли?

Скиллара улыбнулась шире и подозвала ближайшую официантку.

– Что дальше? – недовольно спросил Мураш.

– Думаю, они будут пить, – ответила Хватка.

– Меня очень пугает тот, молчаливый. Глаза у него пустые, ну точно убийца.

– Он просто недоумок, Мураш, – сказала Дымка.

– Еще хуже.

– Ну да, рассказывай. Он на голову ушибленный. Вот, взгляни, как он смотрит по сторонам и глупо улыбается – ребенок!

– Это все маскировка. Хвать, скажи ей, что это маскировка. Вон там сидит Коготь, который всех нас перережет, причем начнет с меня… Ох уж моя вечная Опоннова тяга! Я уже весь похолодел, как будто готовлюсь к роли трупа. И быть трупом совсем не здорово, поверьте мне на слово.

– Теперь понятно, откуда ногти, – сказала Дымка.

Мураш угрюмо посмотрел на нее.

Официантка, которая только что была на другом конце зала, принесла им большой глиняный кувшин.

– Вино. Подарок от той троицы.

Хватка хмыкнула.

– Ай как мило. Решили поглядеть, станем мы пить или нет. Ну-ка, Дымка, догони официантку, пусть отнесет им бутылку светлого абрикосового нектара. Алаверды, так сказать.

– Этот ужин нам дорого обойдется, – вздохнула Дымка, поднимаясь.

– Я пью только то, что купил сам, – заартачился Мураш. – Надо было взять с собой Перла или Молотка – они бы унюхали, не подсыпали ли нам какую гадость. А то бывают такие яды, что ни вкуса, ни запаха, а убивают наповал. Даже пить не нужно – достаточно только посмотреть в его направлении.

– Худов дух, Мураш, ты о чем вообще?

– Я же говорю, Хвать…

– Ладно, наливай. Посмотрим, хороший у них вкус или нет.

– Я к этому кувшину не притронусь. Вдруг его обсыпали чем-нибудь?…

– Только если разносчица с ними заодно. В противном случае она бы уже валялась мертвая, разве нет?

– Выглядит она нехорошо, как по мне.

– Ты бы тоже смотрелся так себе с шишками по всему лицу и шее.

– Шишки – один из признаков отравления местным ядом…

– Нижние боги, Мураш! – Хватка взяла кувшин, наполнила себе кубок янтарной жидкостью и сделала глоток. – Вот, видишь? Не так уж и плохо. У нас в подвале запасы, конечно, получше.

Мураш, набычившись, смотрел на нее.

Вернулась Дымка и вальяжно раскинулась на стуле.

– Сейчас принесут, – сказала она. – Ну, Хвать, как вино?

– Сойдет. Хочешь?

– Знаешь, от всей этой беготни жутко пересохло в горле, так что наливай, дорогая.

– Самоубийцы, вы обе, – сказал Мураш.

– Вот только мы почему-то не холодеем.

– Кстати, есть яды, которые убивают не того, кто его принял, а соседа, – сказала Хватка.

Бывший сержант вжался в спинку стула.

– Вот-вот, я о них слышал… Проклятье… Дура, ты убила меня!

– Да успокойся, – встряла Дымка. – Мураш, она тебя дразнит. Правда. Ведь правда, Хватка?

– Ну…

– Хвать, лучше скажи ему, если не хочешь выковыривать из горла его ножичек.

– Ладно, ладно, я пошутила. Подразнила, и хватит. К тому же тех, кого по жизни холодит, яд не берет.

– Вы обе меня, кажется, за кретина держите!

Видя, что женщины возражать не собираются, фаларец зарычал, выхватил у Дымки кувшин и демонстративно в несколько глотков осушил его. Огромный кадык скакал вверх-вниз, как будто Мураш случайно проглотил пробку.

– Кретин, зато бесстрашный. – Дымка покачала головой.

Мураш облизал усы, грохнул кувшином об стол и смачно рыгнул.

Официантка тем временем принесла на дальний столик бутылку светлого абрикосового нектара. О чем-то поговорив с приезжими, она дернула головой и удалилась. Милая толстушка и родственник Калама от души плеснули себе выпивки, затем подняли бокалы и, качнув ими в сторону малазанцев, пригубили.

– Только взгляните, какие прекрасные оттенки зелени, – сказала Дымка, улыбаясь.

А женщина уже вовсю шагала в их направлении.

Мураш схватился за рукоять своего гладия.

– Вы нас убить хотели, что ли? – угрюмо проговорила женщина по-малазански, но с сильным акцентом. – Пойло отвратительное!

– К нему привыкаешь, – невинно моргая, ответила Дымка.

– Правда? И когда же?

– Я слышала, бальзамировщики от него без ума.

Женщина фыркнула.

– Проклятые мезланы. Что ж, война так война. Сами напросились.

Она развернулась и нетвердой походкой отправилась назад к товарищам.

Официантка словно ожидала своего выхода, поскольку появилась буквально сразу после того, как гостья из Семи Городов упала на стул. Они еще о чем-то поговорили. Женщина дернула головой, и официантка удалилась.

Через некоторое время она подошла к столику малазанцев с изысканной переливающейся всеми цветами бутылкой в форме гигантского насекомого.

– Это вам! – грубо бросила официантка. – И больше я в ваши игры не играю, какие бы чаевые вы ни пообещали. Думали, я вас не раскусила? Тут две женщины с мужчиной, там двое мужчин с женщиной! Меня воротит от таких, как вы. Вот я нажалуюсь владельцу, и он запретит вам появляться. С нас не убудет!

Задрав голову, девушка развернулась и гордо удалилась куда-то в недра ресторана – видимо, туда, где с присущей им мрачной тревогой прячутся владельцы.

Малазанцы долго молчали, уставясь на причудливой формы бутылку.

Хватка попыталась сглотнуть, но во рту все пересохло.

– Мужское или женское?

– Женское, – противно пропищал Мураш, будто кто-то его схватил снизу. – Пахнуть должно… приятно.

– Следует признать, войну они выиграли, – сказала Дымка, откашлявшись.

Хватка посмотрела на нее.

– Устроили настоящую бойню.

– Нам что, придется это выпить? – простонал Мураш.

Спутницы молча кивнули.

– Что ж, – начал Мураш, – как-то я врубился прямо в роту Багровой гвардии…

– Ты упал с дерева…

– …и вышел из свалки живым. А однажды я встретился лицом к лицу с диким вепрем…

– И вовсе не диким. Это была Тротцева зверюшка, а ты просто верещал, как свиноматка.

– …и в последнее мгновение перепрыгнул через него…

– Он тебя в стену впечатал.

– …Так что если у кого-то и достанет смелости сделать первый глоток, то у меня.

С этими словами Мураш схватил бутылку, рассмотрел клеймо на пробке.

– «Зеленый морант». Дешевка. Эх, была не была.

Обычно молочко разливали наперстками и подавали исключительно женщинам, желавшим забеременеть. Действует или нет, неизвестно. Возможно, организм переживает такую встряску, что беременность – единственный выход. Лишь бы не пить эту гадость снова.

Хватка достала светлый платок и помахала им над головой. Теперь придется дать им комнату и недельный постой. Надо же, посрамили мезланов. Боги, как давно нам не встречалась достойная компания.

Ради этого даже не жалко выпить кворлского молочка.

Мураш сделал глоток, поставил бутылку и тут же отрубился. Со стула он сполз мягко, будто без костей – судя по грохоту, они все перекочевали в голову.

Ну, почти не жалко. Хватка вздохнула и взяла бутылку.

– Как хорошо, дорогая, что нога у тебя выхолощена, – сказала она Дымке.

– Ты имеешь в виду – стерильна?

– Хотелось бы верить, но я не настолько наивна, – ответила Хватка. – Перед тем как выпьешь, проследи, чтобы они заказали нам повозку.

– Обязательно. До завтра, милая.

– До завтра.

Карга скакала вокруг зачарованного постамента, кося глазом на странный призрачный вихрь над ним. Сила чародейства Высшего алхимика была сладкой и дурманящей, словно пыльца опиумного д'баянга; от демона же разило чем-то неприятным и чужим. Впрочем, для Великой воронихи и ее сородичей этот аромат чужим не был.

– А ты смел, – обратилась она к Баруку, который, сложив руки, стоял перед постаментом. – Масштабы твоей силы и воли внушают уважение.

– Благодарю, – отозвался Высший алхимик, глядя на призванного и плененного им демона. – Наши беседы были… весьма содержательны. Конечно, перед нами не истинное физическое воплощение – скорее дух, отделенный от тела.

– И глаза у него нефритовые, – заметила Карга и раскрыла клюв в беззвучном смехе. – Что он тебе поведал? – спросила она, помедлив.

Барук улыбнулся.

Чиллбайс, сидевший на каминной полке, издавал неприличные звуки и похабно жестикулировал пухлыми ручонками.

– Пришпиль эту тварь к стене, – прошипела Карга. – Ну или хотя бы отправь ее обратно в трубу, с глаз моих долой.

Барук пропустил жалобы воронихи мимо ушей.

– Его тело сейчас очень и очень далеко. Мне удалось мельком его увидеть. Поразительно, насколько оно похоже на человеческое. Я смог заполучить духа, потому что он пребывал в медитативном состоянии и почти полностью за пределами тела. Он делает едва ли десяток вдохов за колокол. Это очень духовная личность, Карга.

Великая ворониха снова обратила взор на привидение. Вгляделась в его нефритовые глаза, изломанные струйки искр, пульсирующие в такт замедленному биению сердца.

– Выходит, ты знаешь, – сказала она.

– Да. Этот демон родом из мира Павшего.

– Говоришь, он медитировал? Искал своего бога?

– Вполне вероятно, – пробормотал Барук. – Потянулся к нему… и отдернулся.

– От боли, от безжалостного пламени страданий.

– Скоро я отправлю его восвояси.

Карга расправила крылья и спланировала на пол. Склонив голову, одним глазом уставилась на Высшего алхимика.

– Так это не праздное любопытство.

Барук удивленно посмотрел на ворониху, потом отвернулся.

– У меня недавно был гость.

– В самом деле?

Алхимик помолчал, подыскивая слова, затем покачал головой.

– Не совсем.

– Он сидел в кресле?

– Нет, Карга, едва ли это было приемлемо.

Ворониха рассмеялась.

– Престол Тени, да?

– Не притворяйся, будто удивилась. Твой господин прекрасно осведомлен о таких вещах. Скажи мне, где остальные?

– Остальные – кто?

– Боги и богини – те, кто содрогается при каждом чихе Увечного Бога. Те, кто так хочет войны, лишь бы воевали другие. Только не передавай ничего из этого своему господину. Не знаю, что Престол Тени предложил Аномандру Рейку, но на твоем месте, Карга, я бы предупредил хозяина. Когда имеешь дело с Тенью, ни в чем нельзя быть уверенным. Ни в чем.

– Так и есть, так и есть, – сказала Великая ворониха, похихикав, и тут же встретила подозрительный взгляд со стороны алхимика. – Люди, Барук, один за другим водружают камни лишь для того, чтобы потом повалить их, так же один за другим. Разве бывало иначе? Они копают ямы, а затем засыпают их. Мы, Великие вороны, тоже строим гнезда, а через год разрушаем их, потому что того требует безумный червяк, живущий в черепе. Вот, взгляни на своего демона. Духовность ничего не дает, ведь плоть требует постоянного внимания к себе. Отправь его восвояси, пусть начинает заживлять разорванные сухожилия, покамест товарищи наблюдают его отстраненный взгляд и по глупости жаждут сами достичь такой же просветленности.

Карга наклонила голову.

– Ты ведь не заставил его молиться усерднее, а, Барук?… Так я и думала. Увы, это бесполезно, поверь мне – кто, как не я, имеет право на подобные суждения? И да, знай: мой господин не слепец и никогда им не был. Он стоит перед высоким камнем и проследит, чтобы тот упал. Так что, старый друг, держись на безопасном расстоянии.

– Это как же? – проворчал Высший алхимик.

– Отправь духа восвояси, – повторила Карга. – Обрати внимание на угрозу, которая крадется к тебе в ночи. Очень скоро она расплетет твои лучшие защитные чары, дабы тем самым объявить о своем приходе и показать свое… отчаяние. – Ворона поскакала к ближайшему открытому окну. – Я же должна удалиться – так быстро, насколько позволят мне крылья.

– Погоди, Карга. Ты задержалась, видимо, что-то хотела узнать. И узнала.

– Верно, – ворониха снова захихикала.

– Что же это?

– Всего лишь подтверждение, чтобы успокоить моего господина.

– Подтверждение чего? Ах да, того, что Престол Тени говорил правду.

И Карга захихикала в третий раз, ведь число три лучше двух (не то чтобы ворониха верила в приметы), – а уж в третий раз она бы точно захихикала, так пускай здесь, чем где-нибудь еще. Осторожность! Осторожность превыше всего!

– Прощай, Барук!

Как только алхимик закрыл окно за черноперой курицей, Чиллбайс поднял голову и заверещал:

– Она идет! Она идет!

– Да… – вздохнул Барук.

– Несущая смерть!

– Не сегодня, малыш. Лети-ка к Дэрудан, и побыстрее. Передай от меня, что та, что раньше охотилась на нас, вернулась. И хочет поговорить. А затем скажи Дэрудан, пусть как можно скорее приходит сюда. Уверен, она понимает всю срочность.

Чиллбайс спорхнул (а точнее, свалился) на пол перед камином, заполз в тлеющие угли и скрылся в трубе.

Барук хмуро посмотрел на призванного демона, а затем легким мановением руки освободил его. Энергетический вихрь ослаб и погас. Возвращайся домой, заблудшая душа. Благословляю тебя.

С этими мыслями Барук обратился к стене, через которую должна была пройти она.

Воркан.

Ее саму алхимик уже не боялся – его страшила причина появления Госпожи Убийц. Впрочем, у него наготове была довольно грубая отповедь.

Ты всех убила, женщина. Всех, кроме меня и Дэрудан. Да, теперь нас только трое.

И втроем нам нужно попытаться предотвратить возвращение Тирана.

Ох Воркан, сколько жерновов ты привела в движение этой ночью.

Может, стоило обратиться за помощью к Аномандру Рейку? Нижние боги, эту помощь Баруку предложили чуть ли не прямым текстом – при условии, что он верно понял слова Карги, а их он понял верно. Допустим, он согласится. Нужно ли говорить Дэрудан с Воркан? А как же иначе?

Им бы это явно не понравилось, а в особенности Воркан. И их хрупкий союз (хрупче и представить невозможно) рассыпался бы, так и не родившись.

Барук, тебе следует быть с ними открытым и честным. Обратись к ним с просьбой. Иначе никак.

И все же, когда стена перед ним пошла рябью, расплылась и из нее осторожно вышла женщина, Барук понял, что не сможет. И не станет.

Итак, их осталось лишь трое, и сил предотвратить приход Тирана у них не хватит, даже при поддержке Рейка… Не хватит.

А значит, один из нас неизбежно предаст остальных, дабы выслужиться перед Его возвращением. Выслужиться, как же. Скорее уж вымолить себе пощаду.

Один из нас предаст остальных.

Может, Дэрудан. Может – эта.

А может, и я. Чем боги не шутят?

Он стоял в тридцати шагах от входа в таверну «Феникс» и не сводил с нее взгляда. Древние ступеньки, потрепанная вывеска, которую так и не удосужились поправить. Сотню ударов сердца он смотрел, как люди входят и выходят, но до сих пор не увидел ни одного знакомого лица: будто бы все, кого он прежде знал, испарились, исчезли. Теперь чужие сидели за его столиком, пили из его кружек, улыбались официанткам и отпускали скабрезные шуточки в их адрес.

Резчик представил, как входит внутрь и с отвращением глядит на толпу незнакомцев, вторгшихся в этот уголок его памяти и вытеснивших самого Резчика. Прочь, иди прочь – к той новой жизни, которую себе нашел. В таверне «Феникс» тебе нет места. И в Даруджистане тоже.

Возврата быть не могло. Умом Резчик понял это уже давно, но только теперь волна осознания захлестнула его и чуть не раздавила. Да и разве внутри он тот же, каким был много лет назад? Разве может он так же смотреть на вещи после всего, что видел и пережил?

Сердце колотилось в груди. Каждый удар неизбежно уходил в прошлое и больше не повторялся. Сходство обманчиво. Можно сколько угодно убеждать себя, что механизм неизменен, что каждое его движение одинаково, что сознание человека способно легко перемещаться в любой момент жизни, не влияя на восприятие. Это не так.

Грубо обтесанные камни в сырых стенах, разбавленный желтый свет, льющийся из застекленных окон, даже голоса, стук глиняных кружек и металлических чарок, смех, доносящийся из-за дверей, – от всего этого у Резчика к горлу подступала желчь.

Остался ли там вообще хоть кто-нибудь знакомый? Лица постарели, плечи ссутулились, вокруг глаз разрослись усталые морщинки. Обрадуется ли кто-то, увидев его? Узнает ли? А даже если узнает – ну обнимутся, ну похлопают друг друга по спине… Дальше что? Неловкие взгляды, пустое молчание – и пропасть, растущая с каждым мгновением.

Легчайший шорох сапог в двух шагах за спиной. Резчик вихрем развернулся и присел, выхватывая кинжалы. Левая рука приподнята для защиты, лезвие опущено. Правая делает молниеносный выпад…

…Человек в плаще с удивленным вздохом отшатывается, встречая кинжал невесть откуда взявшимся тесаком-тжалу́ком…

Резчик, не меняя позы, вывернул запястье – и глубоко полоснул противника кинжалом по ладони. Затем подался вперед и взмахнул другой рукой, целясь незнакомцу под колено.

Тот уклонился, но не удержал равновесия и чуть было не упал прямо на Резчика. Резчик, однако, ловко скользнул влево, стараясь обоими кинжалами достать противнику до бедра.

Поразительно, но тяжелый тесак отбивал все удары, а в свободной руке незнакомца мелькнул еще один такой же загнутый клинок. Он резко отвел его за спину – на случай, если Резчик решит зайти сзади. Тому пришлось быстро уклоняться. Балансируя на одной ноге, левой рукой он метнул кинжал незнакомцу в лицо…

Сноп искр – противник отбил летящий клинок. Немыслимо.

Резчик мгновенно вытащил еще один кинжал и приготовился совершить очередную атаку, однако вовремя спохватился и ушел в глухую оборону. Тяжелые тесаки с невероятной быстротой вращались у него перед носом.

Их что, два? Два?!

– Стой! – выкрикнул Резчик. – Стой! Раллик? Это ты?

Противник опустил свои тжалуки. С лезвия правого капала кровь, что текла из распоротой руки. Под капюшоном сверкнули темные глаза.

– Раллик, это же я, Рез… Крокус! Крокус Новичок!

– Так я и подумал сначала, – пророкотал Раллик, – а потом спешно изменил мнение. Но теперь узнаю́: да, это ты. Повзрослел… Боги, меня и впрямь долго не было.

– Я поранил тебе руку… прости.

– Это ты меня прости, Крокус. Ты что же, теперь в Гильдии? Кто тебя обучал? Уж точно не Сэба Крафар. Никак не разберу, что за стиль…

– Стиль?… А, нет, я не в Гильдии. Совсем нет, Раллик. Я… Погоди. Говоришь, тебя долго не было? Ты уезжал из Даруджистана? Куда? Когда? После той ночи у Колловой усадьбы? Но…

– Да-да, это и вправду ты, – вставил Раллик.

– Нижние боги, как я рад тебя видеть! Если бы я сразу тебя узнал… А вообще, опасно вот так вот подкрадываться сзади. Я ведь чуть тебя не убил!

Раллик Ном внимательно изучал Резчика.

Того вдруг проняла дрожь, и он, спрятав оружие, стал искать кинжал, который метнул.

– Два мясницких тесака – кто еще такими орудует? Надо было сразу догадаться, как только сверкнул первый. Прости меня, Раллик. Инстинкты взяли свое.

– К моему предостережению ты, я вижу, не прислушался.

Столько лет прошло, но Резчику не было нужды спрашивать, о каком предостережении речь. Он прекрасно помнил те злые, мрачные слова.

– Я готов был прислушаться, Раллик, правда, – произнес он, отвлекаясь от поисков ножа. – Я ведь уплыл отсюда с малазанцами. С Апсалар, Скрипачом и Каламом. Мы вчетвером отправились в Семь Городов. Вот там-то все и… изменилось.

– Когда ты вернулся, Крокус?

– Сегодня. Вот только что. – Резчик с тоской поглядел на дверь «Феникса». – Я даже внутрь еще не успел зайти. Все так… изменилось. Это слово меня прямо преследует. Впрочем, на что я рассчитывал?… – Он снова принялся рыскать в поисках ножа. – Проклятье! Куда он подевался, Худ его побери?

Раллик привалился спиной к стене.

– Тот кинжал, который ты метнул мне в горло?

– Д-да… Прости, мне очень…

– Очень жаль, я понял. Так вот, в горле его нет, но посмотри в левом плече.

– О, кровь густа! В прекрасном Даруджистане сотня тысяч сердец, и все как одно бьются ради бодрейшего и щедрейшего завсегдатая таверны «Феникс»! Того, что сидит за самым роскошным столом – правда, Мизе надо бы разобраться с гнутой ножкой, нет, не моей, хотя это было бы весьма приятно, пусть и за пределами обычных услуг, оказываемых в сем заведении… Так о чем Крупп говорил? Ах да: сидит за столом в миролюбивейшей компании, способной развеселить эту ночь! Поведайте же всеведущему Круппу, о друзья, отчего светлы ваши лица, но тревожны глаза? Разве Крупп не обещал вам изобилие благ? Разрешение от страхов? Кошельки, набитые блестяшками и драгоценностями? Пейте, пейте… О, прошу извинить, пока не принесли, но скоро принесут – вот самое важное обещание для тех, кто решит поднять кубок за это, за то и, может, за что-то еще!

– У нас есть новости, – вставил Ожог, будто сам удивившись своим словам. – Если хоть на мгновение захлопнешь рот, то услышишь.

– Новости! К чему они, когда Крупп сам ходячая новость? Подробности, домыслы, отклики обычного люда на улице – и всё в мгновение ока, за один выдох. Чего еще надо? Явно не это безумие, которое мы вынуждены наблюдать каждую неделю. Сколько мотков холстины тратятся на то, чтобы какой-то велеречивый кретин изливал мерзопакостные слухи! Тряпье для нищих, бумага подтереть зад или промокнуть кляксы – Крупп негодует, глядя на популярность причинности и сенсационности! Прощелыги ныне зовут это профессией! Как будто сторожевой собаке нужно официальное признание, чтобы оправдать слюну и лай! Что же стало с правилами приличия? С приличными правилами? То, что прилично, редко правильно, и это верно – точно так же, как и то, что оборотная сторона всегда порочна. Весьма колкая ирония, вам не кажется? Крупп же, обладающий столь дружелюбным характером…

– Мы нашли Торвальда Нома!

Крупп удивленно посмотрел на Леффа, затем на Ожога, затем – видимо, заметив на его лице отражение собственного недоумения, – снова на Леффа.

– Сногсшибательно! И что же, вы бесцеремонным образом вручили его косматому ростовщику Гаребу?

Ожог еле слышно выругался.

– Нет, мы устроили получше. – Лефф облизнул губы. – Торвальд выплатит весь долг Гаребу, но для этого он сначала заплатил нам. Потом и Гареб рассчитается с нами. А значит, мы заработаем дважды!

Крупп воздел пухлый палец, на котором, к своему неудовольствию, заметил пятно чего-то непонятного.

– Постойте-ка, постойте-ка. Значит, Торвальд вернулся и уже успел вам заплатить? Тогда почему же Крупп платит сегодня за выпивку? Ах, не трудитесь, разрешите Круппу самому ответить на свой вопрос! Просто Торвальд лишь пообещал заплатить, а доверчивые Лефф с Ожогом купились, так? Он просил вас дать ему одну ночь, лишь одну – и все будет замечательно!

– Как ты догадался?

Крупп улыбнулся.

– Дорогие мои недалекие друзья, если Гареб об этом услышит – если он прознает, что вы отпустили злополучного Торвальда Нома, то быть вашим именам в том злосчастном списке. Вам не останется иного выхода, кроме как сдаться самим за большую награду, вот только вам ее не видать, ибо Гареб спрячет вас где-нибудь да расчленит. Ох, грядет катастрофа!

– Торвальд Ном был нашим подельником, – спокойно сказал Лефф, хотя по лицу градом катил пот. – Он дал нам слово. Если же он его не сдержит – что ж, еще никто не кидал Леффа с Ожогом, не раскаиваясь потом. Тебя тоже касается, Крупп. Вздумаешь заложить нас Гаребу…

– Беру помилуй! Крупп никогда бы так не поступил, дорогие мои вспыльчивые друзья! Вовсе нет, Крупп опасается листков, что ныне в грязных руках уличных мальчишек на каждом углу – истинная чума, охватившая Даруджистан! Листки эти зловеще охочи до слухов и скоры на сенсации, а кому ведомо, из какого множества источников они черпают сведения? И Крупп обеспокоен, о чем они расскажут завтра!

– Уж лучше бы им молчать, – процедил Ожог одновременно испуганно и воинственно.

– Что ж, мои славные друзья, пора нам прекратить сегодняшний спор! – Крупп небрежно, но вместе с тем картинно взмахнул руками. – Грядут чрезвычайно важные события. Крупп ощущает их неизбежную… неизбежность. Он чувствует это в воздухе, в дуновении ветерка, в покачивании огонька свечи, в дрожащих лужицах эля, в скрипе ступенек… в стуке дверей. Чу! Номы и цветы! Ножи и кровь! Лица бледные и расстроенные! Прочь от Круппова стола, ничтожные зеваки из праздной толпы! Здесь скоро произойдет удивительнейшая встреча!

Тело Раллика тяжелело с каждым шагом, однако Резчик все-таки доволок его до входа в таверну. Боги, он умер… Я убил своего друга… О боги, за что…

Толкнув плечом дверь, Резчик втащил убийцу внутрь.

За стойкой он увидел Мизу, а рядом с ней – Ирильту. А слева от него, расширив глаза, замерла…

– Салти! Раллик ранен… Нам нужна комната… И лекарь…

Миза уже выхватила убийцу из рук Резчика.

– Худов дух, кто ж его так покромсал?!

– Мне очень… – начал Резчик.

Но тут к нему подошла Ирильта; от нее пахло элем и чесноком. Ее лицо вдруг стало близко-близко, и на губах Резчика отпечатался смачный поцелуй, язык высунулся из приоткрытых губ, как червяк из червоточины.

Резчик отстранился – и немедленно попал в объятия к Салти. Та крепко сжала его, да так, что дышать стало нечем. Руки у нее мощные: не меньше дюжины лет таскала кувшины и подносы.

– Жить будет, надо только кровь остановить, – сказала Миза, склонившись над Ралликом, которого уложила на полу рядом со стойкой. – Судя по виду, на него напали сразу трое, а то и четверо.

Она поднялась и бросила на стойку окровавленный кинжал. Со всех сторон напирали зеваки, стараясь получше разглядеть клинок нездешней выделки.

– Малазанцы! – прошипел кто-то.

Вырвавшись из объятий Салти, Резчик стал проталкиваться сквозь толпу.

– Пустите! Это мой кинжал!

– Твой?! – удивилась Ирильта. – Что все это значит, Крокус?

– Раллик подкрался со спины, неслышно, будто убить меня хотел. Я защищался… Все вышло случайно… Миза, он точно выкарабкается?

– Да это же тот щуплый воришка! – воскликнул один из зевак. Его лицо, выражающее нечто среднее между недоверием и удивлением, казалось смутно знакомым.

– Ирильта назвала его Крокусом, – добавил стоящий рядом. – Поговаривают, он что-то сделал, когда опустилась луна. То ли колонну свалил, то ли… Ты, случаем, не помнишь, Ожог?

– Я запоминаю только нужное, Лефф. Да, порой и другие вещи вклиниваются, бывает. В общем, раньше он был карманником, работал на Круппа.

– Больше нет, как видишь, – хмыкнул Лефф. – Теперь он в Гильдии убийц!

– Да нет же! – крикнул Резчик, вдруг чувствуя себя нескладным юнцом, каким был раньше. Лицо залилось краской, уши запылали. – Миза, а где остальные? В смысле…

Миза подняла руку – на ней отпечаталась Ралликова кровь.

– Он ждет тебя, Крокус. Иди, он все за тем же столиком, – сказала она и обратилась к зевакам: – Эй, пропустите его! Чего столпились, рассаживайтесь!

Ну и что теперь делать? Грандиозное возвращение псу под хвост. Да и все остальное тоже. Не глядя на Мизу, Резчик забрал кинжал. Толпа перед ним расступилась, и он увидел…

В углу, за своим привычным столиком, сидел пузатый коротышка с сальными волосами и блаженно улыбался. Замызганные манжеты, выцветший жилет, весь в пятнах. На заляпанном столе – блестящий кувшин и две кружки.

Обычный воришка-карманник, мастер лазать по девичьим спальням, доверчивый дурачок, который всем смотрит в рот, – все это был я. А вот и Крупп. Хоть кто-то не меняется.

Резчик сам не заметил, как дошел до стола, рухнул на поджидавший его стул и схватил кружку.

– Я сменил имя, Крупп. Теперь меня зовут Резчик. Более подходящее прозвище, как думаешь? Особенно в свете того, что я сделал с Ралликом.

Почему же мне хочется разреветься?

Толстяк вскинул брови.

– О, Крупп понимает, Крупп сочувствует. Жизнь летит кувырком, но Крупп, конечно же, и здесь исключение, ибо для него жизнь танцует. Поразительно, сколь многим эта правда глаза режет. Неужели самого существования человека достаточно, чтобы вызвать такую неизбывную злость? Похоже на то, иных вариантов нет. Всегда найдутся те, мой дорогой друг, кому подмигивание – оскорбление, улыбка – обида, а юмор – повод для ненависти, ведь смех – это скрытое презрение. Дорогой Резчик, поведай Круппу, считаешь ли ты, что все мы равны?

– Равны? Ну…

– Благородное суждение, ты согласен со мной? Однако, – он воздел грязный ноготь, – можно ли оспаривать, что год за годом в каждом человеке происходят изменения столь глубокие, что его прошлое и нынешнее Я никак нельзя считать равными? И стало быть, если правило не работает даже в пределах жизни отдельно взятой личности, есть ли смысл рассчитывать, что оно будет справедливо для целого общества?

– Крупп, какое это имеет…

– Несколько лет назад, Резчик, также известный ранее как Крокус, мы бы с тобой подобных бесед не вели. Но Крупп видит, он все видит! Он видит и печаль, и мудрость, потаенную боль и открытые раны. Видит любовь – обретенную и утраченную. Видит отчаяние, что вращается подобно монете. Какой стороной она упадет? Ответа на вопрос еще нет, судьба не предрешена. Ну что ж, вернувшийся старый друг, выпьем же и проведем несколько мгновений в приятельском молчании.

С этими словами Крупп подхватил кружку. Вздохнув, Резчик поднял свою.

– За крутящуюся монету!

– Нижние боги, Крупп! – Резчик побледнел.

– Пей, друг! Пей до дна за будущее, неведомое и непознаваемое!

И Резчик выпил.

Круг перестал вращаться, мутная от глины вода струйками стекала в отводной желоб. Яркие лампы притушены, и комната погрузилась в приятный полумрак. Вытирая руки полотенцем, хозяйка шла к кровати.

Через день-другой нужно топить печь.

Было поздно, совсем не подходящее время для тяжелых, навязчивых мыслей, норовивших влезть в усталую голову. У раскаяния есть свой аромат – черствый и затхлый – и всему чаю мира не перебить его.

В дверь поскреблись: не иначе пьяница какой-нибудь снова перепутал дом. Хозяйка не горела желанием отзываться.

Снаружи забарабанили настойчивее.

Тисерра бросила полотенце на пол, рассеянно потерла больное запястье и схватила с сушильного столика ухват потяжелее.

– Пошел прочь! – крикнула она. – Домом ошибся!

В дверь грохнули кулаком.

Занеся инструмент для удара, Тисерра отодвинула щеколду и распахнула дверь.

На порог, глупо ухмыляясь, шагнул мужчина.

О, эту ухмылку она прекрасно знала, хотя и не видела уже довольно давно. Тисерра опустила ухват и вздохнула.

– Торвальд Ном. Что-то тебя долго не было.

– Прости, любимая, задержался в дороге. Работорговцы, длительное плавание, тоблакаи, дхэнраби, пытки, распятие, кораблекрушение.

– Я и не знала, что поход за хлебом сопряжен с такими опасностями.

– Ну, все началось с того, что я вдруг узнал про долг. Гареб, скотина, меня подставил: требовал деньги, которых я у него никогда не брал. Увы, оспорить это можно только в суде, а на адвоката, сама понимаешь…

– Да знаю я про Гареба, – перебила Тисерра. – Его громилы частенько сюда наведывались, пока тебя не было. И да, мне пришлось нанять адвоката, чтобы отвязались.

– Гареб тебе угрожал?

– Он заявил, что твой долг, дорогой муж, – это мой долг. Чушь полная. Суд я выиграла, но ублюдок приставил за мной слежку. Несколько месяцев его люди вынюхивали, не прячу ли я тебя где-нибудь, не ношу ли тебе тайком еду. Словами не передать, как это было весело, Торвальд. А знаешь почему? Потому что весело не было. Ни капли.

– Ну вот, я вернулся, – сказал Торвальд, выдавливая улыбку. – При деньгах, не абы как. Завтра с утра первым делом погашу долг. Теперь для твоей глины только самая лучшая глазурь, а еще – неиссякаемый запас трав, настоек и прочего. Кстати, на всякий случай, неплохо бы провести ритуал-другой, чтобы…

– Так, ты опять за старое? Воровал и попался на охранных заклятиях? Принес полный мешок монет, от которых за лигу разит магией?

– Не только монет, любимая. Тут еще самоцветы и бриллианты. Все очень честно, клянусь. Незаконный долг выплачен незаконным способом. Одно гасит другое, все счастливы и довольны!

Хмыкнув, Тисерра пропустила мужа в дом.

– И почему я тебе до сих пор верю?

– Тисса, ты же знаешь, я тебе никогда не вру.

– Ну и кого ты сегодня обокрал?

– Гареба, конечно же. Если быть точным, обчистил до нитки.

Тисерра выпучила глаза.

– Муж, ну ты и даешь.

– Знаю, знаю, я гений. А теперь об охранных заклятиях. Первым делом Гареб позовет магов, чтобы те разнюхали, куда подевался его схрон.

– Уж это-то я понимаю, не волнуйся. Ладно, где тайник, ты знаешь. Бросай мешок туда, а я займусь остальным.

Но муж не сдвинулся с места.

– Ты меня все еще любишь? – спросил он.

Тисерра обернулась и посмотрела ему в глаза.

– И всегда буду любить, дурень ты мой. А теперь пошевеливайся.

Несть числа событиям, что произошли этой ночью в Даруджистане! И вот занимается рассвет, разгоняя голубое свечение неспящего города. Вот гуляки разбредаются по своим постелям, постелям новых знакомых или даже незнакомцев, ибо кому есть дело, откуда берется любовь? Кому есть дело до перепутанных и завязанных узлом нитей дружбы?

Кому есть дело до жизненных тягот, когда ярко светит солнце, чайки срываются со своих насестов, а крабы спешат в глубокие, темные воды? Не всякая тропа проторена, дражайшие друзья, не всякая тропа выложена ровным кирпичом и уставлена недвусмысленными указателями.

Дайте отдых глазам, как тот вор, что и не вор больше, сочувственно глядящий на лицо спящего старого друга в комнатушке на втором этаже таверны «Феникс», пока благородный советник похрапывает в кресле рядом, а через стенку сидит убийца – возможно, и не убийца больше, – и, борясь с лихорадкой, размышляет о всяких материях, явно таинственных и пугающих, буде кто сумеет заглянуть в глубины его темного разума.

В другой части города ворочается во сне ребенок, брошенный матерью. Его преследуют кошмары, где главную роль играет некто с дурацким именем Снелл.

Двое охранников, запыхавшись, бегут от ворот к особняку, где надрывается тревога: злодей потерял все свое нечестно нажитое богатство. Эта потеря так же верно лишит его когтей, как и пыточных дел мастер, вооруженный клещами, ибо зло процветает только на почве власти, а стоит исчезнуть кровавым монетам, исчезает и власть.

Человек без пальцев, благословенный богом и с разбитыми культями, бредет домой, где сном без сновидений спит его жена. Лицо ее столь умиротворенное, что разрыдался бы самый бесчувственный скульптор.

А на улице, даже не достойной особого упоминания, стоит вол и грезит о завтраке. Ибо что́, в конце концов, остается после любви, дружбы и власти, страданий, потерь и встреч, столь напряженных и горько-сладких, – что́ остается, когда все это – все – пережито и забыто, как не зов желудка?

Ешь! Вкушай радости и сладостный вкус жизни!

Скажете, незначительно? Бросьте!

Как любит говаривать Крупп, вол умен – и тот идет под ярмо.

Глава шестая

«Когда оглядываешься назад, великие военные гении прошлого чудесным образом превращаются в некомпетентных кретинов, а некомпетентные кретины нынешнего – в великих военных гениев. Вот дверь, и не забудьте забрать с собой все свои патетические „если бы да кабы“…»

Слова императора Келланведа по случаю поражения Верховного совета Фалара (Крастово судилище)

Здесь когда-то произошло землетрясение. Каменный массив почти лигу в длину просто рухнул в море, образовав фьорд. Никакого илистого наноса, поскольку массив состоял из вулканических пород: обсидиана и пемзы. Верхняя часть расселины представляла собой отвесную стену. Ближе к воде она расходилась в стороны, а в устье, на расстоянии с четверть лиги друг от друга, торчали две небольшие скалы.

Дно фьорда уходило вниз под уклоном. Во внутренней части глубина составляла не более пятнадцати ладоней. В прозрачной воде виднелись разбитые каменные блоки и белые кости – остатки гробниц и погребенных в них к'чейн че'маллей.

По обеим сторонам расселины тянулись руины, в том числе завалившаяся яггутская башня. В небе над изломанной грядой холмов, дальше к северу, парило расплывчатое пятно, похожее на рубец, – след от врат. Оно источало боль и прогорклую, навязчивую вонь, такую же сухую, как и истерзанный ландшафт вокруг.

Путник долго стоял и смотрел на врата. Уже два дня прошло с того момента, как его выбросило на этот берег, а пресной воды он до сих пор не нашел. Медвежья кровь какое-то время подкрепляла его, но она была соленой, и теперь от нее страшно мучила жажда.

За свою жизнь он пережил столько заговоров с целью убить его, что кто-то менее стойкий уже давно бы сдался: свихнулся или покончил с собой на радость людям и богам, желавшим ему смерти. Было бы по-своему справедливо, погибни Путник именно теперь – из-за того, что не смог найти ту самую необходимую для выживания влагу.

Но он сдаваться не думал. Он слышал, как над ухом иронично, но при этом с нежностью посмеивается бог – его заклятый враг. Надо только пройти глубже на материк, и пустошь уступит место пыльной степи, а затем травянистым лугам. Главное – продержаться и дойти.

Медведя он освежевал, а шкуру скрутил и перекинул через плечо. Смотрелось жутко, но зато она отбивала запах и отпугивала большинство хищников. Конечно, к дичи (если она тут вообще водится) пришлось бы подкрадываться с подветренной стороны, но так было бы и без шкуры.

Путник оказался на побережье Морна – совсем не там, где планировал совершить высадку на Генабакисе. Впереди ждал длинный пеший переход, но к этому он уже привык. Как и к угрозе поражения.

Повернувшись спиной к морю, он отправился в путь. Под сапогами хрустело черное пузырящееся стекло. Блики утреннего солнца слепили, воздух дрожал от жара, по коже обильно тек пот. На дальнем конце котловины, где-то в тысяче шагов – хотя глазам, конечно, доверять не стоило, – над горизонтом вздымалась гряда черного песка.

Вскоре стало ясно: гряда впереди не обман зрения, а дюны из обсидиановой крошки, сверкающей на солнце так, что режет глаза. Поднимаясь по ним, Путник как будто слышал легкие завывания, хотя ветра пока не ощущал. За дюнами в жарком мареве снова простиралась гладкая, невзрачная равнина, и конца-краю ей было не видать.

Ноги по колено утопали в песке, но гребень Путник преодолел. Ему снова почудилось, что завывает ветер. Он поднял голову и увидел впереди некий силуэт: высокий трон, а на нем – фигура, окутанная нечеткими тенями. По правую руку от нее, в нескольких шагах, стояла еще одна фигура в темно-сером плаще. Капюшон был откинут, открывая обветренный профиль и копну коротко стриженных черных волос.

Из-за трона возникли Гончие. Из-под их лап облачками взмывала пыль и потом медленно оседала. Бэран, Зубец, Бельмо, за ними – Шан, Крест и еще два пса, Путнику не знакомых. Оба белые, как кость, с глазами цвета оникса. Более подтянутые, чем остальные, с длинными шеями и покрытые шрамами. Там, где недоставало шерсти, проглядывала темно-синяя кожа. Держась парой, они отошли далеко вправо и стали водить носом по воздуху. Остальные Гончие направлялись прямиком к Путнику.

Он стал спускаться им навстречу.

Первой к нему подошла Шан и, обвивая его, как кошка, принялась тереться у ног. Путник положил левую руку на ее гладкую черную шею. Следом приблизился старик Бэран. Правой рукой Путник потрепал его по мускулистой щеке, чувствуя пальцами узор заросших шрамов, заработанных за века ожесточенных схваток, и огромные зубы под грубой, но все еще мягкой кожей. Он посмотрел псу в светло-карие глаза, но был вынужден отвести взгляд: слишком много печали и жажды покоя, унять которые он не мог. Бэран прижался головой к ладони Путника, потом высунул мускулистый язык и лизнул ему руку.

Окруженный гигантскими тварями, кроме двух с белой шерстью, Путник направился к трону. Котильон кивком головы поприветствовал его.

– Жутко выглядишь, старый друг.

Чтобы не отвечать взаимностью, Путник просто улыбнулся. На лице Котильона отпечаталась такая усталость, какой не бывало в его бытность смертным по имени Танцор, соправителем великой империи. Где же дары божественного статуса? В чем их прок, если они приносят только боль, а возьмешь в руки – кровоточат ладони?

– Глядя на вас обоих, – сказал Путник и посмотрел на Престола Тени, – я понимаю, что у меня все в порядке.

– Поверь, это ненадолго, – прошипело божество на троне. – Где твое войско, Первый меч? За тобой только пыль.

– А где же твои подданные, о повелитель пустыни?

– Обмен любезностями окончен. Старый друг, ты отягощен… Хи-хи-хи, нечасто мне доводится говорить подобным языком! Ах, старые друзья, где-то они сейчас? Как глубоко пали? Рассеялись по всем ветрам и слепо бродят кругами, не зная пути…

– У тебя никогда не было столько друзей, Келланвед.

– Итак, ты отягощен. К ночи тебя ждет смерть от обезвоживания, а до ближайшего ключа на равнине Ламатат четыре дня пути, если не больше.

– Понятно.

– И куда бы ты ни попал после гибели, тебя непременно сыщет твой старый друг.

– Нисколько не сомневаюсь.

– Чтобы позлорадствовать над твоим поражением.

– Худ не злорадствует.

– Какая жалость. Значит, тогда он найдет тебя, чтобы не позлорадствовать. Суть не в этом, а в том, что ты потерпишь поражение.

– Неужели, Келланвед, тебе есть дело, добьюсь ли я успеха или проиграю?

Ответил Котильон:

– Как ни странно, да.

– Почему это?

Прямолинейность вопроса застала богов врасплох. Престол Тени хмыкнул.

– Ты думаешь, мне есть до тебя дело? Едва ли. А если задуматься, то и вовсе нет. Мы помочь тебе хотим, дубина стоеросовая. Упрямый, настырный и воинственный болван. Ума не приложу, почему мне взбрело в голову считать тебя старым товарищем! Ты слишком глуп, чтобы я водил с тобой дружбу! Вот, взгляни, даже Котильон не в состоянии вынести твою тупость.

– Напротив, она меня веселит, – поправил Котильон с искренней усмешкой. – Сразу вспоминаются наши, скажем так, прения в штабном шатре во время кампании. Пожалуй, самый главный признак старой дружбы в том, что отношения между товарищами не меняются.

– Как и твои приторные речи, – сухо заметил Престол Тени. – Слушай, Путник, или как ты там теперь зовешься, мои Гончие проведут тебя к спасению. Каково сказано, а? Мы же дадим тебе бурдюков с водой, сушеных фруктов и так далее – что там еще нужно смертным для существования? Память уже подводит. Впрочем, не важно.

– И что потребуете взамен?

Прошла дюжина ударов сердца. Ответа не было.

Лицо Путника медленно ожесточилось.

– Вы не заставите меня отклониться от намеченной цели. А попробуете задержать…

– Что ты, нет, конечно. – Престол Тени замахал призрачной рукой. – Даже напротив. Мы понукаем, подстрекаем тебя: спеши, сойдись со своим врагом лицом к лицу. И пусть никто и ничто не преграждает тебе путь.

Взгляд Путника стал еще угрюмее.

– Успокойся, Первый меч, – тихо засмеявшись, сказал Котильон. – Он говорит правду. Мы на самом деле рады поддержать тебя в твоем начинании.

– Я не стану с ним торговаться.

– Мы знаем.

– Думаю, вы не до конца понимаете…

– Мы понимаем.

– Я собираюсь убить Худа. Я собираюсь лишить жизни бога Смерти.

– Удачи! Ты справишься! – произнес Престол Тени.

И снова молчание.

Котильон сделал шаг вперед, держа в руках невесть откуда взявшиеся припасы, и положил их на землю.

– Шан укажет дорогу, – сказал он тихо и отступил.

Путник бросил взгляд на двух новых Гончих.

– А эти откуда?

На лице Котильона мелькнула тревога, потом он пожал плечами.

– Трудно сказать. Они… просто возникли…

– Это я их призвал, да! – заявил Престол Тени. – Белого зовут Блед, а того, что еще белее, – Локк. Семь – важное число, необходимое.

– Ты их не призывал, – сказал Котильон.

– Конечно, призывал! Откуда еще им здесь взяться?… Точно я призвал, только не помню когда. Наверное, смотрел на звезды и загадал желание? Нет, то была воля столь неодолимой силы, что сама Бездна не смогла ей противостоять!

– Остальные как будто бы приняли их в стаю, – отметил Котильон, пожав плечами.

– А вам не приходило в голову, что это могут быть легендарные Гончие Света? – тихо спросил Путник, обращаясь к богу.

– Правда? С чего ты взял? – Котильон подмигнул ему, и вся усталость – даже бессмертие, дарованное восхождением, – вдруг испарились. Путник снова увидел перед собой, пусть и через пропасть величиной с жизнь, человека, которого когда-то называл другом.

Но заставить себя улыбнуться или как-то еще отреагировать на этот жест, будто на протянутую руку, он не смог. Нельзя позволять себе такой… слабости. Ни сейчас, ни, похоже, никогда впредь. Особенно учитывая, чем стали два бывших друга. Они – боги, а богам доверия нет.

Путник наклонился, поднял меха и рюкзак.

– Который из вас выгнал медведя на берег?

– Зубец. Без еды ты бы даже сюда не дошел.

– Меня чуть не сожрали, Котильон.

– Мы всегда в тебя верили, Первый меч.

Оставался еще один – вероятно, последний – вопрос, и Путнику он дался труднее всего.

– А который из вас уничтожил мой корабль вместе с экипажем?

Котильон вскинул брови.

– Это не мы. Дассем, мы бы так никогда не поступили.

Путник вгляделся в глаза богу: они оказались человечнее, чем можно было ожидать, что, впрочем, уже давно не удивляло, – и отвернулся.

– Хорошо.

Блед с Локком нехотя и без энтузиазма пристроились в хвосте колонны, сопровождающей Путника в глубь материка. Престол Тени развернул трон так, чтобы следить, как Первый меч со свитой неторопливо удаляется на северо-восток.

Котильон, стоявший рядом, смотрел на свои ладони, на которых поблескивали лужицы пота.

– Ух, обошлось.

– А?… Ты что-то сказал?

– Если бы он решил, будто это мы устроили кораблекрушение… В общем, не хочется думать, что бы тогда произошло.

– А чего тут думать, Котильон? Он бы нас убил.

– И Гончие бы не вмешались.

– Кроме моих новеньких зверюшек! Их старая верность не держит! Хи-хи-хи!

– Обошлось, – повторил Котильон.

– Мог бы просто сказать ему правду: Маэль хотел его прикончить, очень хотел, но нам пришлось вмешаться. Тогда бы он был гораздо благодарнее.

– В данном случае благодарность – неуместная роскошь, Престол Тени. Не забывай: никто и ничто не должно отвлекать Путника от предначертанного ему. С Маэлем он разберется в другой раз.

– Да, очень хорошо. Оставим эти подробности до того момента, когда потребность в Путнике станет более, кхм, неотложной. Мы поразмыслили над его замечанием, сделанным в этот день на этом месте, и гляди: выяснили, что виновен не кто иной, как Старший бог морей! Теперь иди сюда, достань свой прокля́тый меч и поруби врагов на кусочки!

– Не о том нам сейчас следует размышлять, – сказал Котильон.

– Нет, конечно же нет. Мы и так все знаем! А о чем следует размышлять?

Котильон повернулся к Престолу Тени.

– Маэлю ничего не стоило убить Путника, однако он решил всего лишь его задержать. Зачем? Вот о чем надо поразмыслить.

– Да-да, ты прав. Я на мгновение подвергся праздности и беспечности, но теперь подозрения крепнут. Он пытался его задержать, да, но зачем? Ради чего?

– Я, кажется, кое-что понял.

– Что? Говори же, ну!

– Не важно, что там задумал Маэль – его план все равно не сработает.

– Объясни?

– Маэль полагает, будто жертва пытается скрыться от охотника…

– Конечно, с чего бы ему считать иначе? Хи-хи-хи! Ничего-то Маэль не понимает, кретин!.. Ладно, давай уходить из этой кучи пепла, у меня уже в горле першит.

Щурясь от яркого солнца, Котильон смотрел на Гончих и их предводителя.

– Как мы угадали с моментом…

– Как всегда, идеально.

– Пока что.

– У нас все получится.

– Хорошо бы.

– Кого из наших новых союзников ты считаешь слабым звеном?

Котильон оглянулся на Престола Тени.

– Тебя, конечно же.

– Я имел в виду, кроме меня.

Престол Тени ждал ответа, а Котильон молчал и не сводил с него взгляда. Бог нервно заерзал на троне.

Полуночные события в одинокой таверне в селении Морско оставили у Нимандра незабываемые воспоминания. Мутные взгляды, черные рты. Вокруг глаз размазано что-то желтое. Селяне напирают на тисте анди, натыкаясь друг на друга, тычут в лицо грязными бутылками. От пойла язык у них заплетается, но в нечленораздельном бормотании можно разобрать приглашение выпить.

Однако даже без Чикова предостережения соглашаться Нимандр не собирался; сородичи, к счастью, тоже. Так они и стояли толпой на пороге, неуютно поглядывая по сторонам. В тесном помещении царил приторно-гниловатый запах пота и как будто свежеразлагающихся трупов.

Клещик подошел к Нимандру. Оба смотрели, как Чик проталкивается к стойке, а Десра неотступно следует за ним.

– Кувшин вина? Здесь? Ох, едва ли.

Нимандр склонен был согласиться. За каждым столиком народ прикладывался к одинаковым бутылкам с длинным почерневшим горлышком.

Бормотание усилилось, напоминая нескладное мычание коров на бойне. Какой-то тощий, скрюченный старик вдруг упал лицом на дощатый пол. Противно хрустнул нос. Стоявший позади мужчина будто бы этого не заметил и прошелся ему по пальцам.

– Где жрец? – спросил у них из-за спины Ненанда. – Это ведь он нас сюда позвал.

– Знаешь, Ненанда, – не оборачиваясь, произнес Клещик, – я в кои-то веки рад, что ты здесь и держишь руку на мече. Не нравится мне все это…

– Никто нас не тронет, – бросил Ненанда, но по голосу было ясно, что слова Клещика ему польстили. – Пока Чика нет рядом, скажу вам вот что: он всех нас презирает.

Нимандр медленно обернулся к воину, а Клещик сказал:

– Мы заметили. И о чем тебе это говорит, брат?

– Он видит только то, что желает видеть.

Кэдевисс слушала их разговор, и Араната тоже. Кротость у нее на лице ни с того ни с сего уступила место другому выражению, которое Нимандру было хорошо знакомо.

– Забудь об этом, Ненанда, – сказал он, чувствуя, как под одеждой его вдруг прошиб пот. – Это все не важно.

– Нет, важно, – возразил Ненанда. – Он должен знать, почему мы выжили в стольких боях, когда другие пали. Он должен понять.

– Не надо, забудьте, – настаивал Нимандр.

– Нет, на этот раз Ненанда прав, – сказал Клещик. – Прав, Нимандр. Чик решил отвести нас к этому своему Умирающему богу. Мы для него будто вещи, бессловесные…

– И бесполезные, – вставил Ненанда.

Нимандр отвернулся. Селяне падали один за другим, а потом начинали извиваться в лужах собственной блевоты, закатывая от экстаза впалые глаза.

– Если это из-за меня вы… лишились голоса, то простите.

– Прекрати нести чушь, – дружелюбно отмахнулся Клещик.

– Согласен, – сказал Ненанда. – Поначалу я злился на тебя, Нимандр. Не мог понять, почему ты молчишь. Этому самозваному Смертному мечу Тьмы стоило бы знать, кто мы и через что прошли. Потом попробовал рассказать сам, но без толку. Чик никого не слушает, кроме себя.

– А как же Десра? – спросил Нимандр.

Ненанда фыркнул.

– Она скрывает свою собственную тайну.

Такой проницательности Нимандр от него не ожидал. Однако вопрос был задан не за этим.

Клещик, впрочем, истолковал его правильно.

– Десра по-прежнему одна из нас, Нимандр. Если возникнет необходимость, она придет на помощь, не сомневайся.

– Верность едва ли числится среди добродетелей Десры, братья, – произнесла Кэдевисс презрительно. – Не стоит на нее рассчитывать.

– Хорошо, Кэдевисс, – отозвался Клещик, подтрунивая над ней, – на какие же добродетели Десры нам стоит рассчитывать?

– Когда заходит речь о выживании, чутье Десру не подводит, – ответила Кэдевисс. – Никогда. Она способна оценить ситуацию лучше и четче любого из нас. Вот в этом ее добродетель.

Чик тем временем возвращался. Десра теперь висела у него на левой руке, как обычная перепуганная женщина.

– Умирающий бог скоро явится, – сообщил Чик. Цепочку он убрал и, хотя ему явно было не по себе, излучал готовность к насилию. – Вы все уйдите. Я не хочу отвлекаться, если дело обернется скверно. Мне некогда будет вас защищать, и уж тем более я не собираюсь отвечать за вашу гибель. Так что убирайтесь, если жизнь дорога.

Вспоминая этот момент впоследствии, Нимандр понимал: надо было воспротивиться приказу, посмотреть в глаза Чику и убедить его, что он им не хозяин. Но вместо этого Нимандр обратился к остальным:

– Уходим.

Ненанда вскинул брови, дернул щекой, но ничего не сказал и, развернувшись, покинул таверну.

С выражением лица, похожим на стыд, Клещик отцепил Десру от Чика и вывел наружу. Араната встретилась взглядом с Нимандром, кивнула – смысл жеста он не понял, поскольку глаза у нее совершенно ничего не выражали, – и вместе с Кэдевисс покинула заведение.

– Приятно видеть, как четко ты выполняешь мои приказы, – бросил Чик задержавшемуся Нимандру. – И как остальные всё еще слушаются тебя. Впрочем, – добавил он, – это ненадолго.

– Не связывайся ты с этим Умирающим богом, – попросил Нимандр. – Во всяком случае, не сейчас и не здесь.

– Замечательный совет. Я и не собираюсь с ним связываться. Просто хочу взглянуть.

– А если ему не понравится, как ты на него смотришь?

Чик оскалился.

– А почему, по-твоему, я отправил вас всех подальше? Давай, Нимандр, отведи своих перепуганных птенчиков на постоялый двор и успокой их.

Нимандр вышел наружу, в освещенную величественным звездным сиянием ночь. Его сородичи плотным кольцом стояли посреди главной улицы. Птенчики? Что ж, со стороны похоже. Мычание в таверне стало еще более исступленным и словно отзывалось эхом из окружающих холмов и полей.

– Вы слышите? – подал голос Клещик. – Нимандр, ты слышишь? Пу́гала… пу́гала поют.

– Матерь Тьма, – в ужасе прошептала Кэдевисс.

– Хочу посмотреть на какое-нибудь из полей, – произнес вдруг Клещик. – Прямо сейчас. Кто со мной?

Никто не вызвался.

– Пойдем вдвоем, – сказал Нимандр. – Остальные – на постоялый двор. Ненанда, ты стоишь в дозоре до нашего прихода.

Ненанда повел женщин в укрытие, Нимандр с Клещиком смотрели им вслед, а затем отправились в переулок. Их сапоги гулко стучали по пыльной, утрамбованной земле. К мычащему хору присоединился еще один голос – вопль боли, который доносился из храма и был исполнен таким страданием, что у Нимандра подкосились ноги. Клещик тоже пошатнулся и упал на колени, но все же сумел подняться.

Утирая брызнувшие из глаз слезы, Нимандр заставил себя пойти следом.

Вокруг тянулись брошенные огороды, где валялись плуги и прочие инструменты. Борозды заросли сорняками, в лунном свете напоминавшими клочья седых волос. Боги, они совсем ничего не едят. Только пьют. Это пойло насыщает их, медленно убивая.

Кладбищенские завывания понемногу утихали, но Нимандр знал, что это ненадолго. Полночь, в таверне массово пьют зловонный нектар, призывая тем самым бога – открывая врата в его разрывающуюся от боли душу. Подпитываясь муками бессмертного, верующие бьются в экстатических судорогах. Нимандр отчетливо представлял перепачканные рты, извивающиеся черные языки, глаза, утопающие в грязных ямах. И старика с разбитым носом и оттоптанными пальцами…

А Чик остался там. Смотрел в искаженные безумием лица, и когда все глаза разом уставились на него…

– Скорее, – прохрипел Нимандр, догоняя Клещика. Тот схватил брата за камзол, заставляя остановиться.

Они были на краю поля.

Пугала, освещенные холодным серебряным светом, шевелились, шеренга за шеренгой. Их обмотанные марлей конечности напоминали змей или слепых червей. Черная кровь струилась вниз. Жуткие цветы распустились, и из них, сверкая в ночи, вырывались клубы пыльцы, которую затем разносило ветром в стороны.

Нимандр хотел выбежать на поле, прямо в гущу распятых жертв. Он хотел ощутить языком вкус пыльцы, вдохнуть, заглотить ее. Хотел купаться в божественной боли.

Клещик, рыдая, тащил брата назад, хотя и его самого обуревала такая же страсть, буквально разрывая изнутри и заставляя усилия разбиваться друг о друга.

Наконец они оба упали на землю и поползли обратно к селению.

Это все пыльца. Пыльца повсюду. Нижние боги, мы вдохнули ее и теперь жаждем еще.

И снова ужасный вопль. Голос, как живой, пытался добраться до неба, но нигде не находил опоры, отчего раскинулся в стороны, сжимая шеи ледяной хваткой. Голос орал прямо в лицо.

Вы танцуете! Упиваетесь моей агонией! Что вы за вредители? Хватит! Оставьте меня! Отпустите меня!

В голове у Нимандра пронесся тысяченогий табун, топочущая пляска, которую не остановить, как бы ни хотелось – а ему и не хотелось; боги, пусть она длится и длится, вечно!

Заключенный в клетке собственного разума, он вновь увидел того старика с измазанным кровью и нектаром лицом. Глаза его светились от радости, спина распрямилась, рукам и ногам вернулась былая подвижность, все шишки и синяки исчезли. Он плясал вместе с остальными в общем танце, опьяненный восторгом.

Нимандр с Клещиком пришли в себя на главной улице. Когда второй вопль бога стих, рассудок начал понемногу возвращаться. Нимандр поднялся на ноги, подхватил Клещика, и вместе они, шатаясь, поспешили к постоялому двору. Ждет ли их там спасение – или Ненанда с остальными тоже попали под чужую волю? Плясали в поле, захваченные бурлящей черной рекой, лишенные себя?

И вот третий вопль – еще более мощный, еще более требовательный.

Под весом брата Нимандр упал на землю. Слишком поздно. Сейчас они встанут, развернутся и побегут в поле. Боль держала их в смертельной, но сладостной хватке. Слишком поздно…

Неподалеку хлопнула дверь.

Рядом с ними возникла Араната. Взгляд пустой, черная кожа кажется почти синей. С невиданной прежде силой она подняла обоих за воротники и поволокла к постоялому двору. Там их подхватили еще руки и заволокли внутрь…

Влечение мгновенно схлынуло.

Нимандр, тяжело дыша, лежал на спине и смотрел в лицо Кэдевисс, дивясь его задумчивому выражению.

Рядом закашлялся Клещик.

– Матерь Тьма, спаси и сохрани!

– Ее здесь нет, только Араната, – сказала Кэдевисс.

Араната, которая шарахается от каждой тени, прячется от соколиных криков. Но за непреодолимой стеной скрывается ее другое Я. И появляется в самый нужный момент.

Да, теперь он ощущал волю, что заполняла собой всю комнату. Содрогалась от ударов, но держалась.

Как и положено.

Клещик снова застонал.

И Нимандр вспомнил: Чик остался там, лицом к лицу с Умирающим богом. Без защиты.

Но он же Смертный меч Тьмы. Этого хватит?

Нимандр боялся, что нет – прежде всего, потому, что никаким Смертным мечом Чик не был.

– Как нам быть? – спросил Нимандр у Клещика.

– Не знаю. Он уже наверняка… потерян.

Нимандр посмотрел на Аранату.

– Мы сможем дойти до таверны?

Та покачала головой.

– Не надо было вообще его там бросать, – заявил Ненанда.

– Сдурел, что ли? – рявкнула Кэдевисс.

Клещик все еще сидел на полу, ощупывая лицо. Его била дрожь.

– Что за колдовство здесь творится? Неужели божья кровь способна на такое.

Нимандр пожал плечами.

– Я ни разу не слышал ни о чем подобном. Умирающий бог истекает ядом.

Он с трудом удерживался, чтобы не расплакаться. Все казалось таким ненадежным; время и реальность буквально истлевали на глазах и клочьями разлетались на ветрах безумия.

Клещик хрипло вздохнул.

– Яд, говоришь? Тогда почему мне хочется еще?

Нимандр не знал, что ответить. Может, в этом кроется некая истина? Может, мы все упиваемся чужой болью? Радуемся чужому страданию просто потому, что страдаем не мы? Неужели это способно вызвать зависимость?

Вдруг далекие стоны сменились воплями – жуткими, истошными, словно звуки бойни. Ненанда, обнажив меч, подскочил к двери.

– Стой! – крикнула Кэдевисс. – Слушай! Это не он, это они! Он убивает всех. Хочешь помочь ему, Ненанда? Хочешь?

Ненанда вдруг ссутулился и с потерянным лицом отошел от двери.

Вопли скоро утихли. Вместе с последним в тишине растворились и крики Умирающего бога. Деревню снаружи постоялого двора – а с ней и весь мир – как будто отсекло топором.

Остаток ночи никто не спал. Все разбрелись по углам, погруженные в мысленный разговор с единственным близким существом – со своей душой. На лицах сородичей, в их пустых глазах Нимандр видел шок. Угроза отступила, и он почувствовал, как воля Аранаты, ее мощь тоже ослабевают, прячутся в глубины, где их нескоро потревожат. Взгляд ее снова стал почти безжизненным и пугливым.

Десра стояла у окна. Внутренние ставни были распахнуты, и она неподвижно смотрела на пустынную улицу. Глядя на нее, Нимандр гадал, о чем она говорит сама с собой – если говорит, если она не просто повинуется инстинктам и чувствам, реагируя только на сиюминутные потребности.

«А ты жесток».

«Опять Фейд. Оставь меня в покое, призрак».

«Ты не подумай, я одобряю твои мысли. Десра – шлюха, и мозг у нее как у шлюхи. Она не видит разницы между брать и давать, приобретать и терять, предлагать и уступать. Она помешана на власти, вот и ждет теперь, когда же придет ее убийца, чтобы затащить его в постель. Она не умеет отличать смерть от жизни, поражение от победы, страх от нужды, а любовь от похоти».

«Уходи прочь».

«Но ты же на самом деле этого не хочешь, ведь иначе останешься наедине с тем, другим голосом, который сладко нашептывает всякие нежности. Что-то не припомню, чтобы она их говорила, пока была жива».

«Прекрати».

«В плену воображения, защищенный от жестокого безразличия реального мира, ты волен возносить до небес всякий незначительный жест. Случайную улыбку. Мимолетный взгляд. Ты воображаешь, как сжимаешь ее в объятиях – это ли не любовь? Чистая, незамутненная, вечная…»

«Фейд, прекрати. Ты ничего не знаешь. Ты была слишком юна, слишком озабочена собой и потому не замечала ничего вокруг, пока не чувствовала угрозы».

«А она разве не была угрозой?»

«Ты никогда не желала меня в таком качестве… Прекрати нести чушь, призрак! Не выдумывай…»

«Ничего я не выдумываю! Это ты слепой и не видишь дальше своего носа! И правда ли она умерла от копья тисте эдур? Ты уверен? А где была я тогда, а, Нимандр? Ты меня видел?»

«Нет, это уже чересчур».

«Знаешь, почему я так легко решилась убить Сандалат? – не унималась Фейд. – Мои руки уже были запятнаны…»

«Заткнись!»

В голове зазвенел смех.

Усилием воли Нимандр заставил себя промолчать, дожидаясь, пока эти ледяные звуки утихнут.

Затем Фейд заговорила снова, но уже без всякой насмешки.

«Ненанда метит на твое место. Хочет, чтобы остальные так же его слушались и уважали, как тебя. Не верь ему, Нимандр. Ударь первым. Нож в спину – ты уже поступал так со мной. Только на этот раз придется доводить дело до конца самому, Вифала рядом нет».

Нимандр поднял глаза и посмотрел на Ненанду. Тот стоял ровно, не убирая руку с меча. «Нет, ты лжешь».

«Можешь отрицать правду сколько хочешь. Но надолго ли эта роскошь? Тебе придется доказать свою… решимость, и очень скоро».

«Скольких еще сородичей, Фейд, ты хочешь видеть мертвыми?»

«С моими играми покончено. Ты же сам и покончил с ними, на пару с кузнецом. Можешь ненавидеть меня – пожалуйста, но без моих талантов ты не справишься. И я великодушно дарю их тебе, Нимандр, ведь только ты прислушивался ко мне, только тебе я смогла открыть свое сердце…»

«Сердце? Эта лужа презрения и ненависти ко всем, в которой ты так любила плескаться, – твое сердце?»

«Я нужна тебе. Я сильна в том, в чем ты слаб. Пускай сучка шепчет тебе о любви, утешай себя ее голосом, если так хочется. Но она не поможет тебе принимать трудные решения, как положено лидеру. Ненанда уверен, что справится лучше тебя – только взгляни ему в глаза».

– Светает. – Десра отвернулась от окна. – Думаю, пора выйти. К таверне. Может, он всего лишь ранен. Может, мы еще успеем его спасти.

– Помнится, он об этом не просил, – проворчал Ненанда.

– Он не всесилен, хоть и пытается казаться таким, – произнесла Десра. – Молодость, никуда не денешься.

Нимандр подивился ее проницательности. Откуда в ней это?

– Чик уязвим? – Кэдевисс изобразила удивление. – Тебе надо срочно этим воспользоваться!

– Твои приступы зависти, сестра, начинают утомлять.

Кэдевисс стиснула зубы и ничего не сказала.

«Какое же мы все-таки язвительное и мстительное сборище», – подумал Нимандр, потирая виски.

– Ладно, давайте посмотрим, что с ним стало.

Десра вышла на улицу первой.

Снаружи безоблачное небо струилось лазурью, в серебристо-прозрачном воздухе плясали пылинки. На деревянных решетках лежали срезанные растения, сырые от росы. Клубни напоминали распухшие головы. Оглядевшись, Нимандр заметил, что двери храма приоткрыты.

Чик лежал на крыльце таверны, свернувшись клубком. Весь в запекшейся крови, он выглядел будто слепленным из черной грязи.

Глаза Чика были распахнуты. Нимандру сперва показалось, что тот мертв, но потом он заметил, как медленно вздымается и опускается его грудь. Однако ни на присевшего рядом Нимандра, ни на остальных Смертный меч внимания не обращал.

Клещик распахнул двери таверны, шагнул внутрь – но тут же вывалился обратно и, закрыв лицо руками, ушел прочь от остальных.

Там бойня. Он перебил всех. Чиков меч лежал рядом, весь в крови и внутренностях, как будто его протащили сквозь чрево огромного зверя.

– У него что-то забрали, – произнесла Араната. – Внутри его пустота.

Ненанда бегом кинулся через улицу к храму.

– Забрали насовсем? – спросил Нимандр.

– Не знаю.

– Сколько он так сможет прожить?

Араната пожала плечами.

– Если его насильно кормить и поить, промывать раны…

Долгое время все молчали. Слова и вопросы, казавшиеся естественными в нормальной обстановке, здесь были совершенно неуместны.

Вернулся Ненанда.

– Жрецов нет. Сбежали. Где там обретается этот Умирающий бог?

– В месте под названием Бастион, – сказала Кэдевисс. – Вроде бы к западу отсюда.

Нимандр поднялся и посмотрел на остальных.

– Придется отправиться туда.

– Чтобы отомстить. – Ненанда оскалился.

– Нет, чтобы вернуть его, – возразил Нимандр. – Забрать то, что у него отняли.

Араната вздохнула.

– Нимандр…

– Решено, идем в Бастион. Ненанда, поищи лошадей, а лучше – повозку и волов. За постоялым двором была большая конюшня. – Нимандр опустил взгляд на Чика. – Пешком, боюсь, слишком долго.

Женская часть отряда в сопровождении Ненанды пошла собирать вещи, а Нимандр вгляделся в дверной проем. Несмотря на темноту внутри, он по очертаниям различал изрубленные тела, опрокинутые стулья. Из сумрака доносилось жужжание мух.

– Не надо, – подал голос Клещик. – Нимандр, не ходи туда.

– Я уже видел мертвецов.

– Но не таких.

– А что с ними?

– Они улыбаются.

Нимандр посмотрел на измученное лицо лучшего друга и опустил голову.

– Что заставило жрецов сбежать? – спросил он, помолчав.

– Араната, судя по всему, – сказал Клещик.

Нимандр согласно кивнул. Столько погибших селян, но жрецы решили преподнести Умирающему богу именно душу Чика. Однако с остальными им было не совладать: сопротивление Аранаты слишком велико. И опасаясь возмездия, жрецы под покровом ночи бежали. Вероятнее всего, в Бастион, под крыло к своему богу.

– Нас ведь вынудили, Нимандр? – глухим голосом произнес Клещик.

– Да.

– Вынудили снова пробудиться.

– Да.

– А я так надеялся… что больше не придется.

Знаю, Клещик. Тебе милее смеяться и шутить, как и подобает твоей благодушной натуре. Вместо этого жизнь требует от тебя показать лицо… которое несильно отличается от нашего. Не раз мы смотрели друг на друга в такие минуты и, увидев свое отражение, шарахались.

Пробужденные.

Побоище в таверне – это лишь начало. Последствие краткой вспышки ярости у Чика.

Все, что случится дальше, будет на нашей совести.

Даже у Фейд не нашлось слов по этому поводу. А где-то на туманных задворках сознания звучал еле слышный женский плач.

Многие поддавались наивной вере, будто разбитые и сломленные со временем исцелятся, соберут себя по кусочкам и даже станут от этого сильнее. Или, по крайней мере, мудрее, ибо за страдания должно воздаваться, разве нет? Никто не желал мириться с тем, что сломленный так и останется сломленным, что он не сможет ни умереть (и тем самым лишить остальных необходимости лицезреть вопиющий пример упадка), ни восстановиться. Разбитой душе нельзя упрямиться, нельзя цепляться за свое жалкое существование.

Друзья отворачиваются. Знакомые исчезают. Несчастному остается царство одиночества, где нет ничего, кроме одиночества, и где одиночество – единственная награда за то, что ты выжил, несмотря на раны, несмотря на слабость. Но кто бы не согласился хоть на такую участь, лишь бы не терпеть постоянную жалость к себе?

Впрочем, чувство жалости, как и прочие чувства, давно оставило тисте анди, и в этом Коннест Силанн видел одну из немногих добродетелей своего рода. Сострадательных взглядов он бы просто не вынес. А что до мучительных воспоминаний, то, оказывается, уживаться с ними можно удивительно долго. И одиноким он себя не ощущал: таково бремя всей его расы. Хватало ли этого, чтобы облегчить тяготы отчуждения? В какой-то степени, да.

Тьма так долго хранила молчание, что даже чаяния услышать тихий голос родного мира обратились в прах. Потому неудивительно, что сейчас Коннест сидел у себя в комнате, окутанный сумраком и покрытый по́том, вместе с которым из тела словно выходило все тепло. Да, общим волеизъявлением они призвали Куральд Галейн в Коралл, но то была безликая сила. Мать Тьма оставила своих детей, и этого не изменить, сколько ни желай.

Тогда что происходит?

Чей голос обладает такой мощью?

Не шепот, но крик, полный… чего? Обиды. Возмущения. Гнева.

Кто же это кричит?

Коннест знал, что не он один ощутил всплеск силы; его наверняка почувствовал каждый тисте анди в Черном Коралле. И все они так же неподвижно застыли, расширив глаза от испуга и удивления. А возможно, и с надеждой.

Неужели?…

Надо сходить в храм, подумал Силанн, послушать Верховную жрицу: что́ она скажет? Как истолкует происходящее?… Вместо этого он отчего-то нетвердой походкой вышел в коридор, а затем поспешил наверх по лестнице, даже голова закружилась от пролетов. Он направлялся в обращенные к югу покои владыки Рейка. Аномандр был там, он сидел в своем высоком кресле лицом к вытянутому окну, за которым далеко внизу бушевало море, раскрашиваясь во все оттенки черного и серебряного.

– Владыка, – с трудом переводя дух, вымолвил Коннест.

– Был ли у меня выбор? – спросил Аномандр Рейк, не сводя глаз с далеких бурунов.

– Простите, владыка?

– Тогда, в Харканасе. Ты был согласен с ее… оценкой? Я правда не сумел предвидеть, что́ случится?… До появления Света мы были охвачены междоусобицей и уязвимы перед нарождающейся силой. Без крови Тиаматы мне бы ни за что не удалось установить… мир. Объединение.

– Владыка… – договорить Коннест Силанн не смог.

Но Рейк, похоже, все понял.

– Да, насчет мира утверждение спорное. – Он вздохнул. – Очень многие погибли, а объединение оказалось недолговечным. И все же, если бы я преуспел – на самом деле преуспел, – она бы изменила свое мнение?

– Владыка… что-то происходит.

– Да.

– Что нам делать?

– Справедливый вопрос, друг мой. Верховная жрица тут не поможет: у нее всегда одно и то же, так ведь? Кто издал боевой клич Куральд Галейна? Давайте поищем ответ у нее между ног! Даже это в конечном счете надоедает. Только, прошу, не повторяй мои слова при Спинноке Дюраве. Не хочу лишать его и без того редких удовольствий.

Коннест чуть не взвыл. Он хотел накинуться на владыку, схватить его за горло и… Что «и»? Этого он не знал. Сын Тьмы, на взгляд Силанна, был умнейшим из всех, как смертных, так и бессмертных. Он мог обдумывать тысячу разных мыслей одновременно, и всякая беседа с ним развивалась самым непредсказуемым образом.

– На этот раз я не смогу ответить. Как и Спиннок, боюсь, – сказал Аномандр Рейк. – Его участие требуется… в другом месте.

Он наконец повернул голову и взглянул в глаза Силанну.

– Этим придется заняться тебе. Снова.

Коннест почувствовал, как его душа сжалась и скрылась на дне норы, которую вырыла себе в глубинах источенного сердца.

– Владыка, я не могу.

Аномандр, видимо, взвешивал эти слова. В голове его пронесся десяток тысяч мыслей, и на лице отобразилось легкое удивление. Рейк улыбнулся.

– Понимаю. Что ж, больше просить не стану.

– Тогда что… тогда кто? Владыка… я не…

– Возрожденная ярость… Да, поглядел бы я на такое, – слова явно не соответствовали насмешливому голосу. Затем Аномандр посерьезнел. – Ты был прав: ты не сможешь занять мое место. Не вмешивайся в это дело, Коннест Силанн. Ты окажешься между двух сил, и ни перед одной тебе не выстоять. Как бы велико ни было желание, сопротивляйся ему изо всех сил. Ты должен выжить.

– Владыка, я не понимаю…

Аномандр Рейк вскинул руку.

И да, всплеск силы утих. Тьма умолкла. Что-то пришло в этот мир – и исчезло.

Коннест почувствовал, что дрожит.

– Оно… оно вернется, владыка?

Глаза Сына Тьмы подернулись странной дымкой. Он поднялся и подошел к окну.

– Посмотри, море снова успокоилось. Вот что нам всем следует усвоить, старый друг: ничто не длится вечно. Ни война, ни мир, ни печаль, ни гнев. Смотри внимательно на эти черные воды, Коннест Силанн, каждую ночь. Они успокоят твои страхи. Посоветуют, как быть.

Стало ясно: аудиенция окончена.

Озадаченный и напуганный будущим, лежащим за пределами его разумения, Коннест поклонился и вышел. В коридорах и на лестницах не было ни души, ни малейшего звука. В памяти всплыла короткая молитва, которую в древности шептали перед битвой:

Да примет Тьма дыхание мое,

Когда придет срок.

Да пребуду я в лоне ее

Не одинок.

Но Коннест еще никогда не ощущал себя настолько одиноким, как сейчас. Воины больше не произносили эту молитву. Тьма не ждала их вздохов – ни первых, ни последних, отмечающих границу между жизнью и смертью. Тисте анди сражались в молчании и если погибали, то погибали в абсолютном одиночестве, глубину которого не постичь никому, кроме самих тисте анди.

На середине лестницы Коннеста настигло новое видение, резкое и неприятное: Верховная жрица, выгнув спину, стонет от экстаза. Или от отчаяния. А в сущности, есть ли разница?

Ее поиск. Ее ответ, ответа не давший.

Да, она говорит за нас, не так ли?

Салинд наконец стряхнула с себя ледяную хватку.

– Он встревожен, – прошептала она. – Искупитель пробудился. По какой причине, не знаю, и, думаю, узнать этого не дано. Но я почувствовала: он очень встревожен…

Шестерка паломников, собравшаяся возле костра, закивала. Никто из них, конечно же, не обладал той же чувствительностью, что и Салинд; их тяготили нескончаемые бренные заботы, а теперь еще и страх – страх, преследовавший паломников с того самого мига, как Осененный Ночью бросил их. Паломники сочли этот жест предательством, но на самом деле так было справедливо, поскольку никто не оказался достоин защиты, которую давал Провидомин. Да, он был прав, что бросил их. Они подвели его. Оставалось понять чем.

Салинд все понимала и даже в какой-то степени – что удивительно, принимая в расчет ее скромный возраст, – сочувствовала самоотверженности, вызвавшей эти взгляды. Те, кто подвергается страшным лишениям, скоры принимать на себя груз вины за то, на что по определению повлиять не могут. Такова, как ей начало открываться, природа любой религии или верования. Если человек не в состоянии сам совладать со своими лишениями, он полагается на милость существа выше и сильнее его, и такая покорность снимает с души страшный груз.

В вере ищут облегчения. Освобождения.

Вот оно, великое противоречие. Верующие отдают все, что у них есть, в руки Искупителя, который по своей природе не может освободиться, а значит, не может испытать облегчения. Ему некому покориться.

В чем же тогда его награда?

На подобные вопросы она ответить не могла. Наверное, никто не мог. Впрочем, перед ней стояли более насущные проблемы, и весьма неприятные к тому же. Отряд бывших военных – судя по всему, паннионские тенебрии, – совершал набеги на лагеря паломников. Они грабили вновь прибывших, отнимая дары, которые те принесли на курган, избивали и даже насиловали.

Каждый лагерь выбрал по представителю, и эта группа пошла к Салинд с мольбой о помощи. Но что она могла ответить? Мы ошиблись, полагаясь на Осененного Ночью. Мне очень жаль. Он не оправдал наших ожиданий. Он посмотрел мне в глаза и сказал нет. Мне очень жаль. Ничем не могу помочь.

– Жрица, ты сказала, что Искупитель встревожен, – заговорил старший – пожилой худощавый мужчина.

Когда-то он был торговцем в Капастане, но перед осадой бежал на запад, в Сольтан. Там он своими глазами наблюдал Изгнание – ночь, когда из города выдворили передовых агентов Паннионского Домина. Он был среди первых паломников, пришедших к Великому кургану, и, похоже, намеревался провести здесь остаток дней. Все накопленные богатства он пожертвовал кургану – точнее, человеку, которого он когда-то знал и который ныне переродился в бога.

– Его тревожит Градитхан со своими головорезами. При жизни Искупитель был солдатом. Почему он не уничтожит тех, кто нападает на его последователей?

Салинд всплеснула руками.

– Простите, друзья, но я не общаюсь с ним. Я могу лишь… чувствовать его эмоции. Но мне кажется, Искупитель тревожится не из-за деяний Градитхана и его приспешников. Произошла… вспышка. Не здесь, вдалеке, но от ее силы содрогнулся сам эфир. – Она помолчала. – В ней ощущался привкус Куральд Галейна – пути тисте анди… и еще чего-то очень знакомого, словно южный сезон бурь, который каждый год повторяется снова и снова.

Взгляды собравшихся были пусты.

Салинд вздохнула.

– Тучи клубятся над морем – можем ли мы заставить их раствориться? Может ли кто-то из нас прогнать прочь ветер, дождь, град? Нет. Силы эти выше нас, мы не в состоянии на них повлиять. Они бушуют в небесах над нами, как им заблагорассудится. Вот что я ощущаю, друзья мои: волны, прокатывающиеся по эфиру, нарождающуюся на юге бурю, беспокойное шевеление Искупителя.

– Значит, мы для него – ничто, – произнес торговец, глаза его печально заблестели. – Я пожертвовал все свое богатство, а взамен получаю безразличие. Если бог не может защитить нас, в чем смысл поклоняться ему?

Как бы ей хотелось иметь готовые ответы на такие вопросы! Разве не в этом хлеб жреческой профессии? Выдавать удобоваримые ответы, пространно намекающие на пути к истинному спасению? Демонстрировать благостное лицо, осененное богоданной мудростью и освещенное святым духом?

– Я полагаю, – заговорила Салинд, подбирая слова, – вера, дающая однозначный ответ на любой вопрос, не может считаться истинной, ведь ее основная цель – успокоить разум и прекратить вопросы. – Видя, что паломники – все шестеро истово верующие – хотят возразить, жрица подняла руку. – Должна ли вера давать умиротворение, когда повсюду процветает несправедливость? И она будет только расти, если верующие, преисполненные блаженства, станут проходить мимо, удовлетворенные своей моральной чистотой и спокойствием духа. Да, вы можете протянуть руку страждущему, указать ему путь, тем самым преумножая число блаженных. Но всегда будут те, кто отвергнет вашу руку, ибо душа их склонна к исканиям, и они боятся впасть в соблазн умиротворения, не доверяют легким ответам. Станете ли вы считать их врагами? Восстанет ли против них святое воинство? Сокрушит ли неверных?

Она всмотрелась в глаза торговцу.

– Друзья мои, не слышите ли вы в моих словах тот ужас, который пережили эти земли? Не он ли погубил Капастан? Не от него ли отмежевались правители Сольтана, изгоняя паннионских священников? Не против него ли боролся Искупитель ценой своей жизни?

– А как быть со страданиями моей дочери? – процедила одна из женщин. – Ее изнасиловали, и теперь взгляд ее пуст. Разум покинул ее тело и едва ли вернется. Градитхан уничтожил ее. Что же, он не понесет никакого наказания? Когда я забирала у него дочь, он смеялся. Я держала на руках ее обмякшее тело, а он смеялся!

– Осененный Ночью должен вернуться, – изрек торговец. – Он должен защищать нас. Пусть объяснит, чем мы его подвели.

Салинд вгляделась в лица сидящих перед ней. Страх и злость, боль и нарастающее отчаяние. У нее не хватало воли отказать им, но что она могла сделать? Она не напрашивалась в жрицы; она до сих пор не понимала, как вообще стала ею. У нее была своя боль, свои травмы, как с ними быть? Салинд вкушала человеческую плоть. Не кровавые ошметки случайной жертвы, нет. Перворожденные тенескаури, Дети мертвого семени, считались особенными – и чтобы подчеркнуть эту особенность, должны были есть своих же сородичей. Как быть с тем ужасным бременем, которое привело сюда саму Салинд?

– Иди к нему, жрица, – сказал торговец. – Мы знаем, где искать его в Черном Коралле. Я отведу. Вместе мы сможем потребовать у него помощи. Он же Провидомин – бывший член личной гвардии Тирана. Он обязан ответить! Ответить за все!

– Я уже пыталась…

– Я поддержу тебя, – не отставал торговец. – Я покажу Осененному Ночью, что мы хотим помириться и готовы обращаться с ним с должным почтением.

Остальные одобрительно закивали.

– Мы все поддержим тебя, – подытожил торговец. – Мы все пойдем с тобой, жрица. Войдем в прокля́тую таверну, где он играет с тем прокля́тым тисте анди, встанем перед ним и поставим ультиматум. Уж тогда-то он не сможет развернуться и уйти.

Но будет ли это справедливо? У Провидомина тоже есть раны; вам разве все равно? Посмотри на своих спутников, посмотри на себя – вы полны рвения, готовы кричать ему в лицо свои требования. Но где же ваше сострадание?

Почему вы сами не можете себя защитить?

– Жрица!

– Хорошо. – Салинд поднялась и поплотнее запахнулась в шерстяную мантию. – Веди, торговец, раз знаешь, где его найти.

Мужчина возле стойки чихал так, что чудом не выплевывал зубы. Никто не пытался перекричать эти громовые раскаты, все молча пили. Капли келика блестели на губах, глаза с азартным блеском следили за происходящим на поле боя.

Спиннок Дюрав ждал, пока Провидомин сделает ход и каким-нибудь неожиданным финтом восстановит пошатнувшуюся оборону. У соперника всегда в запасе была парочка сюрпризов, способных затормозить наступление Спиннока или вовсе даже сломить его. Не в этих ли мгновениях славы кроется суть состязания тактических гениев?

Приступ чихания, наконец, прекратился. Мужчина смачно высморкался, потом долго рассматривал черную слизь на пальцах. Перебрал келика, не иначе. Спиннок все чаще видел черные пятна на стенах, улицах и обочинах – по всему городу. Привозной напиток раскупали даже охотнее, чем эль и вино. Естественно, находились те, кто подсел на эту дрянь; их можно было распознать по остекленелому взгляду, полуоткрытому рту и черному, как грязный червь, языку. Среди тисте анди таких пока не встречалось, но, вероятно, это лишь вопрос времени.

Он отпил вина из кубка. Пальцы, слава Матери, дрожать перестали. Всплеск силы Куральд Галейна, заставший его врасплох, прошел. Осталась лишь смутная тревога, от которой вино горчило немногим более обыкновенного. Необычные волнения; кто бы истолковал, что они означают?

У Верховной жрицы могли быть кое-какие предположения, хотя, случись что-то действительно серьезное, она бы вела себя иначе во время их кратких встреч… Спиннок улыбнулся и сделал еще глоток.

Провидомин, нахмурившись, отодвинулся от стола.

– С этим нападением я не справлюсь, – сообщил он. – Отличный Шутовской гамбит, Спиннок. Я оказался к нему совершенно не готов.

– Правда? – удивился Спиннок. – С такими-то союзниками?

Провидомин бросил взгляд на других игроков и кисло усмехнулся.

– Ну да, ну да, вижу, к чему ты клонишь. Келик окончательно отбил у них мозги.

– Вообще-то ум от него только проясняется, – возразил Гарстен, облизывая черные губы. – Хотя готов поклясться, что он не всегда одинаково забористый. Фулдит, подтверди!

– Ась?… А, ну как-то так, да. Ходить-то буш, Провидомин? А? Ресто, еще бутылку!

– Что ж, тогда, похоже, это я отупел, – пробормотал Провидомин. – Видимо, пора сдаваться.

Спиннок промолчал, но почувствовал разочарование, а точнее – потрясение. Он видел вполне достойный ответный маневр и пребывал в уверенности, что соперник тоже его увидел, но придумал нечто получше, нечто более неожиданное. Порой Провидомин демонстрировал в подобных ситуациях истинный гений – какой-нибудь отчаянный ход, который переворачивал расклад сил в настольной баталии.

Просто нужно еще немного подождать…

– Всё, сдаюсь, – произнес Провидомин.

Партия закончилась, а беды только начались.

– Ресто, принеси нам еще кувшин, будь…

Провидомин не договорил, уставясь на входную дверь. Словно невидимая рука толкнула его в грудь; он дернулся и чуть не упал со стула.

Спиннок развернулся и увидел, что в «Скребок» вошла группа незнакомцев во главе с девушкой. На ней была груботканая шерстяная мантия, волосы острижены коротко, даже короче, чем у Верховной жрицы, но такие же иссиня-черные. Лицо бледное, одновременно гладкое и изящное, глаза темно-карие. Девушка поводила ими по полутемной таверне и наконец нашла того, кого искала: Провидомина. Ее свита была одета в какое-то рванье, на исхудалых лицах застыло выражение, близкое к панике.

Девушка уверенно подошла к столику.

Провидомин сидел будто прибитый к стулу. Побледневшее было лицо начало темнеть, глаза наливались злобой.

– Осененный Ночью…

– Вам сюда нельзя, – отозвался Провидомин. – Уходите. Немедленно.

– Мы…

– Кто «мы»? Оглянись, жрица. Где твои спутники?

Она оглянулась: последний из паломников как раз выбегал из таверны.

Провидомин хмыкнул.

Девушка, к ее чести, держалась на удивление спокойно. Неподпоясанная мантия распахнулась, и Спиннок Дюрав увидел, что она еще почти подросток. Жрица? Ах да, Великий курган, Искупитель…

– Осененный Ночью, – повторила девушка; мало кто отказался бы слушать ее приятный голос. – Я здесь не по своей воле, меня попросили мои спутники. Пускай им не хватило храбрости изложить свою просьбу, но это не умаляет ее значимости.

– Они пришли не просить, а требовать, – сказал Провидомин, – однако увидев меня, поняли, что не смеют, и потому ушли. Тебе стоит последовать их примеру.

– Я должна…

Провидомин вскочил со стула, да так резко, что Гарстен с Фулдитом, хоть и были оба навеселе, испуганно воззрились на него.

А вот жрица даже не шелохнулась.

– Я должна довести дело до конца, ради них и ради себя. Паломники страдают…

– Замолчи, – перебил Провидомин. – Ты не смеешь со мной так говорить.

– И все же позволь мне закончить.

Сталь в ее голосе явно поразила Провидомина. Гарстен с Фулдитом, подхватив бутылки и кружки, поспешили удалиться.

Спиннок Дюрав поднялся и, кивком попрощавшись с жрицей и Провидомином, направился к выходу. Проходя мимо Ресто – тот стоял с кувшином, не зная, что делать, – он сказал шепотом:

– Запиши весь этот вечер на мой счет. Провидомину будет не до тебя.

Ресто удивленно вскинул брови, но кивнул.

Спиннок Дюрав ждал в темноте напротив входа в «Скребок». Паломников снаружи, как ни странно, не было: все сбежали и наверняка уже добрались до лагеря. Да, внутреннего стержня последователям Искупителя явно недоставало.

За исключением жрицы, мысленно поправился Спиннок. А вот, кстати, и она.

Даже с десяти шагов было видно, что у нее как будто подкашиваются ноги. Поплотнее запахнувшись в мантию, жрица сделала три, четыре шага, потом замерла и повернулась в сторону Спиннока.

Он вышел ей навстречу.

– Прошу прощения, жрица.

– Ваш друг выпил кувшин в одиночку, – сказала она. – Так что ночь будет долгой. Если вам не все равно, заберите его через пару-тройку колоколов. Не хотелось бы, чтобы он валялся в беспамятстве на грязном полу.

– Разве такое развитие событий вас бы не устроило?

Жрица нахмурила брови.

– Нет. Он – Осененный Ночью.

– Кто-кто?

– До недавнего времени, – ответила жрица, помолчав, – он каждый день приходил к Великому кургану и вставал перед ним на колени. Не молился, не приносил дары.

– Что же он там делал? – не понял Спиннок.

– Думаю, ему хотелось бы сохранить это в тайне.

– Он мой друг, жрица. Я прекрасно вижу, что он не в себе…

– И почему вы так за него переживаете? Сильнее, чем просто друг, я чувствую. Друзья обычно дарят сострадание, иногда больше, но каждый втайне радуется, что беда случилась не с ним. Но между вами и Провидомином все иначе. – Она подошла ближе и внимательно вгляделась в лицо Спинноку. – Вы нуждаетесь в нем, и чем глубже его раны, тем сильнее кровоточит ваше сердце.

– Матерь Тьма, женщина!

Напуганная его тоном, жрица отпрянула и отвела глаза.

– Простите меня, сударь. Провидомин приходит к Великому кургану, чтобы преподнести Искупителю самый драгоценный дар: разделить с ним его одиночество. Взамен он не просит ничего. – Жрица провела рукой по коротким волосам. – Я хотела передать Провидомину кое-что, но он не стал меня слушать.

– Могу ли я…

– Сомневаюсь. Я хотела донести до него, что́ чувствует Искупитель. Он скучает, сударь. Скучает по вашему другу. – Жрица со вздохом отвернулась. – Если бы люди молились бескорыстно, если бы приходили к своему спасителю не ради его звания и бремени, а просто как друзья… – Она оглянулась через плечо. – Что́ бы тогда случилось, как думаете? Вот бы знать…

Спиннок смотрел ей вслед. Он был слишком унижен и потрясен, чтобы догонять и требовать ответов – подробностей, – в которых нуждался. Узнать, чем он может помочь. Провидомину. Ей.

Ей?

Она-то тут при чем? Бездна, что она со мной сотворила?

И откуда, во имя Матери, у Провидомина силы отказать ей?

Сколько женщин у него было? Он сбился со счета. Наверное, стоило хотя бы с одной поделиться даром долголетия. Это, пожалуй, лучше, чем наблюдать, как спутницы жизни увядают, теряют молодость, красоту, и единственный выход – убрать их с глаз долой, заточить куда-нибудь в башню на одиноком бугре. А как еще тут поступишь? Старость делает людей жалкими и тем самым оскорбляет чувствительную натуру Каллора. Он видел в глазах своих женщин слишком много горечи, слишком много злобы и зависти. С другой стороны, а он разве не стареет? Конечно, то, что для обычного смертного год, для Каллора – удар сердца, но и его лицо изрезано морщинами, мышцы одрябли, волосы побелели…

Дело ведь не в том, чтобы выбрать наиболее медленно горящее полено, так? С этой мыслью Каллор ткнул костер ногой, взметывая искры в ночное небо. Есть что-то в тепле, которое происходит от быстрого сгорания. Твердое дерево медленно тлеет, мягкое – чадит, а затем рассыпается в пепел. Зато молодое, сочащееся смолой, – как оно вспыхивает! Редкий мужчина устоит перед подобным жаром.

Увы, но всех своих отпрысков ему приходилось убивать. Несомненно, это печалило большинство его жен и любовниц. Однако Каллор был не жесток, вовсе нет. Он не ждал, а сразу же отрывал уродливых младенцев от матерей, стоило им покинуть утробу, – это ли не сострадание? Никто не привязывается к мертвым, даже мать.

Привязанности… Вот уж на что трата времени, более того – слабость. Хочешь править империей, а тем паче сотней империй, будь беспристрастен. Из всего нужно уметь извлекать пользу, переделывать под свои прихоти. Каллор любил начинать монументальные стройки, призванные увековечить его правление. Однако мало кто понимал, что затевалось это не ради результата, а чтобы еще раз продемонстрировать полный контроль над жизнью, верностью и усилиями народа. Стройки длились десятилетиями, рабы трудились над ними каждый день, поколения сменяли друг друга – и все равно никто не видел главного: что Каллор просто вытягивает из своих подданных смертную жизнь, год за годом, себе на потеху. Любой, у кого есть хоть толика здравого смысла, ужаснулся бы подобной жестокой несправедливости.

В этом-то, по мнению Каллора, крылась подлинная загадка цивилизации, и за все время он так и не приблизился к разгадке. Чем объяснить готовность вполне разумных (ну, в какой-то степени) людей добровольно отдавать значительную долю своей и без того короткой жизни в услужение другому? Ради чего? Ах да, ради безопасности. Стабильности. Ведь что нужно человеку: крыша над головой, еда на столе и любимый отпрыск, которому суждено повторить родительский путь. Но неужели это равноценный обмен?

Каллор на такое нипочем бы не согласился. С самого начала он дал себе слово, что никто не получит ни капли его жизни. Он не станет служить никому, ни пальцем не пошевелит ради возвеличивания или обогащения какого-нибудь болвана, вообразившего, будто осыпает своих подданных благодатью, будто служить ему – привилегия! Боги, что за спесь! Ложь, упивающаяся своей наглостью и безнаказанностью!

Сколько обычаев и правил было изобретено, дабы увековечить верховенство «избранных» над большинством! И правила эти отстаиваются до смерти (причем чаще всего до смерти большинства, а не избранных), защищаются войнами и законами, угрозами и жестокой карой… Вот это были деньки! Как он купался тогда в безнаказанности!

Он никогда не станет одним из множества. Снова и снова он доказывал это, а потом еще и еще раз. И продолжит доказывать впредь.

До короны было рукой подать, бери и царствуй. Причем на кону стояло не что-то заурядное вроде империи – эти игры Каллору давно наскучили, – а целый мир, власть над всеми силами бытия: земной плотью, свободными стихиями, блистающей верой, хитросплетениями политики, религии, общественной и индивидуальной воли – в трагическом пространстве между золотым веком беззаботного прошлого и невероятным светлым будущим. А над всем этим – ливень забвения, нескончаемый поток неудачи и смерти, страдания и боли. Сломленный бог был обречен вечно прозябать – и Каллор, без сомнения, смог бы урвать себе власть, заставив беспомощное создание валяться у него в ногах подобно самому жалкому из подданных.

И вот все это – все – буквально перед носом.

Он снова поворошил ногой угли – точнее то, что осталось от веточек, из которых был сложен костер. Посыпалась белая зола. Из нее торчали обглоданные косточки какой-то жалкой твари, ставшей Каллору ужином.

В небе уже начали появляться звезды, но их закрыло облаками. Где-то в ночной степи переругивались между собой койоты. Днем Каллор наткнулся на следы каравана, ведущие с юго-востока на северо-запад. Глубокая колея от фургонов, утрамбованная волами земля, мусор на обочинах. Находка его даже разочаровала: он уже так привык к одиночеству. Единственным признаком человеческого присутствия были редкие всполохи горящей травы на западе. Загадочный быт степных кочевников, видимо, связанный с разнотравьем и выпасом бхедеринов. Даже если они и выследили Каллора, то разумно держались на отдалении. Его присутствие нередко беспокоило древних духов; раньше это порядком раздражало, и Каллор убивал их, хотя в последнее время перестал. Пускай стонут и корчатся в бессильной злобе или что они там испытывают. Пускай смертные потомки скрываются в высокой траве, дожидаясь, пока он пройдет.

У Верховного короля другие заботы. Другие материи занимают его ум.

Он вдруг встрепенулся. Всем существом он ощутил всплеск силы на севере. Медленно поднявшись на ноги, Каллор вперил взгляд в темноту. Что-то пробуждалось, но что? И… да, там была еще одна сила, но уже хорошо знакомая: тисте анди.

Каллор прошипел сквозь порченые зубы. Конечно, если идти тем же путем, то круг замкнется, он снова окажется в том жутком месте… как там бишь его? Да, Коралл. Сразу припомнились жалкая, идиотская возня с Паннионским Домином и беспримерная тупость того сражения!

Неужели выследили? Неужели треклятые охотники все-таки его обошли и теперь устремились на юг, готовые настигнуть жертву? Ну и славно. На своем веку Каллор убил достаточно драконов – и чистокровных, и одиночников. По одному, конечно. Двоих за раз… что ж, это будет достойное испытание.

До сих пор охота шла топорно и безыскусно. Обдурить тисте анди и сбить их со следа не составляло труда; Каллор не раз мог заманить их в засаду. Наверное, так и надо было поступить. Хотя бы стало понятно, в чем причина их настойчивости, поистине болезненного упорства. Неужели он и вправду настолько прогневил Рейка? Смешно! Сыну Тьмы не свойственна одержимость, как и вообще всем тисте анди. Разве не в этом природная слабость их рода – в отсутствии воли?

Чем же он так прогневил Корлат с Орфанталом? Неужели тем, что ушел от сражения, не стал драться бок о бок с другими обреченными болванами? Пусть малазанцы гибнут! Они наши враги! Пусть т'лан имассы предадут Серебряную Лису! Она это заслужила!

То была не наша война, Бруд. Не наша, Рейк. Почему вы меня не послушали?

Эй, Корлат! Эй, Орфантал! Где вы там? Давайте уже покончим со всем этим!

Фонтаны силы вдруг иссякли.

Где-то на востоке вновь отчаянно завыли койоты.

Каллор поднял глаза к небу. На горизонте заблестела восходящая луна – отраженное сияние, щербатая улыбка, подернутая пылью. Взгляни на себя. Будем правдивы: твое лицо – это мое лицо, такое же тощее и потасканное. И все равно мы раз за разом поднимаемся вверх, не отклоняясь от пути.

Небу нет до тебя дела, дорогой. Звезды тебя даже не видят.

Но ты идешь дальше, ибо таков твой путь.

Каллор раскидал угли ногами. Пускай трава сгорит, оставляя выжженный след, – ему плевать. Нет, и на этот раз он круг не замкнет. Так он выживал до сих пор, так выживет и теперь. Какой смысл меняться?

Каллор отправился дальше. На север. Там, если он правильно помнит, есть города, дороги – и большой торговый тракт, тянущийся через Коричные пустоши к са́мому Даруджистану.

Там его ждала встреча. Судьба, принадлежащая ему по праву меча и несгибаемой воли.

Лунный свет упал на тень Каллора, превратив ее в бесформенное пятно. Королю было все равно.

Три тощие лошади, недокормленный вол и повозка с погнутой осью и сломанным тормозом – вот и все небогатое наследство из селения Морско. Трупы остались гнить на полу таверны. Нимандр вдруг подумал, что надо было бы ее поджечь. Впрочем, уже поздно, да и жуткое зрелище теперь так просто из головы не выкинешь. А что же с распятыми несчастными, замотанными в тряпье и сочащимися черной жижей? Их тоже бросили.

Чик неподвижно лежал на нарах, укрытый одеялом, и слепо смотрел на борт повозки. К подбородку прилипли хлопья каши, которой его пытались накормить утром. Вокруг рта ползали и жужжали мухи. Тело время от времени били судороги.

Похищен.

Был полдень. Уже третьи сутки они ехали по добротной мощеной дороге с дренажными канавами по бокам. За спиной осталось поселение под названием Вереск. Когда-то оно было крупнее – настоящий город, – впрочем, торговля келиком (разбавленный сейманкелик, он же «кровь Умирающего бога») вполне могла вернуть утраченное процветание. Об этом и многом другом путники узнали из разговоров с купеческими караванами. Десятки повозок чуть ли не порожняком отправлялись из Бастиона на восток по деревням и селам, вплоть до самого Обзора, а возвращались до отказа нагруженные амфорами тошнотворного напитка. В Бастионе было что-то вроде распределительного пункта.

Все эти поселения ютились на берегу озера Пилигримов, а тракт обходил их с юга. Попасть в них можно было по ответвлениям, обычно представлявшим собой грунтовые тропы, однако порой встречались и перекрестки с более качественными, отсыпанными дорогами. Они вели к возрождающимся городам: Вереску, Кель-Тору и Сарну, которые ожидали впереди.

Отряд Нимандра ехал, не маскируясь – зачем? И без того ясно, что жрецы уже разнесли весть о них вдоль всего тракта, а оттуда, вероятно, она попала и в села с деревнями. На каждом разъезде, в полуразвалившихся ямах и лабазах их ждали еда, питье и корм для животных.

Умирающий бог – или его жрецы – благословили тисте анди и теперь, вероятно, ожидали радости личного знакомства в Бастионе. Тот, кто пожертвовал душу Умирающему богу, был дважды благословлен. Оставался последний обряд, в ходе которого душа Чика будет окончательно поглощена. Для сущности, обреченной на вечные страдания, желание найти кого-то, с кем можно разделить эти муки, вполне естественно.

С какой стороны ни посмотри, дорога пока выходила комфортной и безмятежной. И хорошо, хотя Нимандр подозревал, что его спутникам было бы куда приятнее прорубаться сквозь орды оголтелых фанатиков – до тех пор, пока их не задавили бы числом.

Увидев, что Чику лучше не стало, Нимандр вылез из повозки и вернулся на косматую кобылу, на которой ехал от самого Морско. Ребра бедного животного напоминали прутья клетки, обтянутые тонким пергаментом, взгляд был безучастным, а шкура вылиняла и пятнами выгорела, но за три дня, несмотря на отсутствие остановок, кобыла немного поправилась. Особенной привязанности к лошадям Нимандр не питал, но оставить заморенное животное без ухода не мог.

Забравшись на потертое седло, он увидел, как Клещик поднимается на ко́злы рядом с Ненандой и, прикрываясь рукой от солнца, оглядывает пустынную равнину на юге.

– Заметил что-то?

Тишина, затем ответ:

– Да. Кто-то… идет.

– С юга? Но там же ничего нет.

Кэдевисс и Араната привстали в стременах.

– Поехали дальше, – крикнула Десра из повозки. – Нечего стоять на жаре.

Теперь и Нимандр разглядел одинокую фигуру, не по-человечески высокую. Спутанные седые волосы развевались вокруг головы наподобие нимба. Одет путник был в длинную – почти до середины голени – кольчужную рубаху с разрезами спереди. Из-за левого плеча выглядывала длинная полутораручная рукоять.

– Не староват ли он для таких прогулок? – пробормотал Клещик.

– Небось лошадь потерял, – махнул рукой Ненанда. – Десра права, поехали дальше.

Незнакомец тем временем неуклонно приближался. При взгляде на него Нимандра охватывало какое-то мрачное восхищение, хотя назвать причину он бы затруднился. В его голове один за другим возникали образы. Казалось, будто навстречу шагает призрак родом из седых легенд о тех далеких временах, когда боги воевали между собой, драли друг друга в клочья, когда с неба лилась кровь и само небо волнами разбивалось о берега Бездны. Это и многое другое витало в пыльном воздухе. Это и многое другое читалось в глубоких морщинах, изрезавших худощавое лицо, в блекло-серых пустых глазах.

– Он подобен зиме, – пробормотал Клещик.

Да, только… холоднее.

– Что за город в той стороне? – спросил незнакомец.

Нимандр слегка опешил, осознав, что к ним обратились на языке тисте анди.

– Вереск.

Незнакомец посмотрел на запад.

– Так. Тогда, значит, там Бастион и Коричный тракт.

Нимандр пожал плечами.

– Вы из Коралла? – спросил старик. – Выходит, он по-прежнему заседает там? Странно, я никого из вас не узнаю́, а такого не может быть. Назовите хоть одну причину, почему я не должен поубивать вас прямо сейчас.

Разговор принимал неожиданный оборот. Ненанда с издевательской усмешкой повернулся к старику.

Однако Нимандр весь внутри похолодел.

– Ну, во-первых, сударь, вы нас не знаете.

Незнакомец поднял на него белесые глаза.

– Что ж, в твоих словах есть смысл. Ладно, поеду с вами – да, в повозке. От перехода через эту треклятую равнину сапоги у меня совсем развалились. Воды и приличной еды у вас не найдется?

Ненанда гневно посмотрел на Нимандра.

– Гони этого полоумного прочь. Пусть глотает нашу пыль.

Старик взглянул на воина, затем снова повернулся к Нимандру.

– Посадите его на цепь, и всем будет спокойнее.

Оттолкнувшись от спицы заднего колеса, он поднялся в кузов и при виде лежащего там Чика замер.

– Он болен? – спросил старик, обращаясь к Десре. – Вы тут все чумные, что ли? Хотя нет, к вам такая зараза редко пристает. Прекрати пялиться, девочка, и скажи, что с ним случилось.

– Не твое дело, – вполне ожидаемо огрызнулась Десра. – Раз уж залез, то сядь сюда. Хотя бы тенек ему создашь.

Старик приподнял тонкие брови, на сухих, растрескавшихся губах появилась легкая усмешка. Не говоря более ни слова, он заполз на указанное место и вытянул ноги.

– Дорогуша, будь добра, угости водой.

Помедлив, Десра вытащила бурдюк и кинула старику.

– Только это не вода, – сказала она, мило улыбаясь. – Это местный напиток под названием келик. Пользуется большим спросом.

Нимандр неподвижно наблюдал за ними. Клещик с Ненандой тоже.

– Вода, конечно, была бы лучше, – поморщился старик, но бурдюк все-таки взял.

Вытащил пробку, понюхал и отшатнулся.

– Имперская пыль! – прорычал он и, закупорив бурдюк, кинул его в задок повозки. – Сучка, не хочешь делиться водой, не делись. Я отплачу тебе за негостеприимство потом.

– Десра, дай человеку воды, – сказал Нимандр, подбирая поводья.

– После того как он обозвал меня сучкой?

– После того как ты попыталась отравить его келиком.

И они отправились на запад вдоль тракта. Еще два дня, сказал торговец, повстречавшийся им утром. Проедете мимо Сарна и безымянного озерка, и дальше будет Бастион – город у внутреннего моря, настолько соленого, что ни моряк, ни рыбак там не утонет, а из живности можно выловить лишь огромных угрей с волчьими челюстями. Еще поколение назад такого количества соли там не было, но миру свойственно меняться, аминь.

А в Бастионе их ожидал Мерзостный храм Сейманкелика.

Итак, два дня до встречи с Умирающим богом, у которого предстоит отвоевать Чикову душу. Нимандр сомневался, что жрецы будут просто молча наблюдать за этим.

Поравнявшись с повозкой, Нимандр заговорил со стариком.

– Сударь, если вы направляетесь в Бастион, то наше общество не самый удачный выбор.

– Почему бы это, – отозвался тот бесцветным голосом даже без намека на вопрос.

– Боюсь, не смогу толком объяснить. Просто поверьте мне на слово.

Старик снял свой меч и положил его между собой и Чиком, затем улегся поудобнее, сплел пальцы за головой и закрыл глаза.

– Разбуди, когда будете есть.

Нимандр пристально рассматривал оружие: потертая рукоять, выщербленное яблоко, рассохшиеся деревянные ножны… Да, он стар, но еще наверняка может управляться со своим мечом.

Мрачные сказания, легенды о войнах между богами – этот худощавый старик точно явился оттуда.

Нимандр подобрал поводья.

– Хорошо, незнакомец.

Он послал кобылу рысцой и, проезжая мимо Клещика, встретился с братом взглядом. От обычной насмешки там не было и следа – только тоска и обреченность.

Да и над чем тут, собственно, смеяться.

Мое несчастное племя.

Что ж, тогда вперед, в Бастион.

Долина лежала за несколькими кряжами – водоразделами из прошлого, когда река была шире и несла бурные ледяные потоки с умирающих ледников и горных озер. Ныне от нее осталась лишь узкая извилистая промоина на дне долины, теряющаяся среди тополей. С самой высокой гряды Путник смотрел на следующий ярус, где стояли с полдюжины юрт, цветом сливающиеся с плоскогорьем. Среди них ходили люди в дубленой коже и шкурах, а еще несколько собак – те, навострив уши и задрав носы, подошли к окраине лагеря, однако не залаяли.

Чуть ниже пасся табун степных лошадей. Таких Путник раньше не видал: приземистые, мускулистые, шерсть цвета охры, на ляжках бурая, а хвосты и гривы почти черные.

На дне долины, чуть правее, в тополиной роще, сгрудились стервятники и клевали мертвую плоть. Там же паслись еще лошади, но уже более привычного вида и оседланные.

К подножию кряжа направились двое, Путник стал спускаться к ним. Псы, сопровождавшие его, утром ушли – охотиться или насовсем, он не знал.

Лица у встречающих были смуглые от солнца, глаза гнездились в узких щелках под тяжелыми веками. Чернильно-черные волосы собраны в хвосты, и в них вплетены белые цветы – довольно красиво. На расшитых бисером поясах висят длинные и узкие кривые ножи; металл черный, только сверкают заточенные лезвия. Одежда отменной выделки прошита красными нитками из кишок и украшена бронзовыми заклепками.

Старший, стоявший справа, воздел руки к небу ладонями наружу.

– Приветствуем тебя, хозяин волков-лошадей, – произнес он на архаичном дару. – Не убивай нас. Не насилуй наших женщин. Не воруй наших детей. Не приноси нам болезней. Не отбирай у нас наших каменных лошадей г'атендов, немых собак, пищу и дома, оружие и орудия. Ешь, чем мы тебя накормим. Пей, чем напоим. Кури, что предложим. Благодари нас за все это. Если ночью к тебе придет женщина, поделись с ней своим семенем. Если увидишь вредителей, убей их. Целуй страстно, ласкай нежно, делись с нами мудростью прожитых лет, но не их горечью. Не суди нас и не судим будешь. Не проявляй ненависти и страха, и мы не станем тебя ненавидеть и страшиться. Не зови своих волков-лошадей к нам в лагерь, иначе они всё здесь сожрут. Милости просим, странник, заходи, и мы расскажем и покажем тебе наши дела. Мы – киндару, хранители каменных лошадей, последний клан на всей Лама Тат'Андат. Мы оставили в округе только травы, чтобы деревья не закрывали собой небо. Будь нашим гостем. Тебе нужно помыться.

Ответить на такое приветствие Путнику было нечем, поэтому он просто стоял, не зная, смеяться ему или плакать.

Тот, что помоложе – на вид немного за двадцать, – криво улыбнулся и сказал:

– С каждым новым гостем мы дополняем свое приветствие. В нем заключен наш опыт, часто печальный и неприятный. Коли ты замыслил недоброе, то прислушайся к этим словам и иди своей дорогой. Конечно, если ты вздумаешь обмануть наше доверие, то помешать тебе мы не сможем. Мы хитрить не умеем.

Путник скептически хмыкнул.

– Все хитрят.

Выражение досады на их лицах было такое одинаковое, какое может быть только у отца и сына.

– Да, верно, – сказал сын. – Если бы мы увидели, что ты собираешься нанести удар в спину, мы, конечно же, постарались бы успеть раньше.

– И это правда последний лагерь?

– Да. Мы скоро вымрем. Наши обычаи, наши воспоминания исчезнут, и г'атенды снова будут свободно пастись, пока тоже не исчезнут, ибо эти кони – последние в своем роде.

– Вы на них скачете?

– Нет, мы им поклоняемся.

Однако говорят они по-даруджистански… Какой поворот истории разлучил их с соплеменниками? Почему они забросили земледелие, богатства, деревни и города?

– Киндару, покорно благодарю за ваше радушие и постараюсь показать себя достойным гостем.

Теперь мужчины улыбнулись, а сын взмахнул рукой.

За спиной послышался шорох. Путник обернулся: на склоне будто бы из-под земли выросли четверо кочевников с копьями.

– Да уж, вам явно не привыкать к гостям, – сказал он, обращаясь к отцу с сыном.

Они пошли к лагерю. Впереди бежали молчаливые собаки, навстречу им высыпали ребятишки в венках из белых цветов. Широко улыбаясь, дети ухватили Путника за руки и повели к кострам, где женщины готовили обед. Над железными котлами с мутной молочно-белой жижей вился пар, источающий приторно-сладкий и немного пьянящий аромат.

Вынесли низенькую лавочку, застелили пледом, вышитым разноцветными зигзагами. Ножки у лавочки были вырезаны в виде лошадиных голов, которые смотрят друг на друга, почти касаясь носами. Гривы, выкрашенные яркой охрой и темно-коричневым, плавно струятся. Выполнены фигурки настолько искусно, что можно разглядеть жилы на щеках, складки век и глаза, одновременно непрозрачные и бездонные. Лавочка была одна, и сидеть на ней полагалось гостю, то есть Путнику.

Отец с сыном и трое их соплеменников – две женщины и глубокий старик – скрестив ноги, уселись полукругом по другую сторону костра. Дети наконец отцепились от рук Путника, и женщина передала ему выдолбленную тыкву с кипяченым молоком, в котором плавали ломти мяса.

– Скатанди, – сказал отец. – Стояли лагерем у воды. Решили подкараулить нас и украсть лошадей, ибо мясо г'атендов высоко ценится в городах. Их было всего тридцать, разбойников и убийц. Мы съедим их коней, но, если пожелаешь, одного можешь забрать себе.

Путник глотнул молока. Лицо тут же обдало жаром, а глаза чуть не выскочили из орбит. Горло обожгло, затем по телу разлилось сладостное онемение.

– Засада, я понимаю, не удалась, – сказал он, с трудом видя собеседника сквозь слезы. – Тридцать, говорите? Воинской доблести вам не занимать.

– Друг, это уже второй такой лагерь, что нам попадается. Все убиты, но мы тут ни при чем. Похоже, кто-то не любит скатанди еще больше нас.

Отец замолк, возникшую паузу заполнил сын:

– Мы подумали, что ты преследуешь этого кого-то.

Путник нахмурился.

– Вы имеете в виду, того, кто нападает на лагеря скатанди и вырезает их до единого?

Киндару закивали.

– Мы думаем, это демон. Он подобен грозовой туче, черной от гнева. И хорошо заметает следы. Будто призрак. – Сын поводил в воздухе пальцами – странный жест.

– И как давно он прошел здесь?

– Три дня тому.

– Скатанди – это вражеское племя?

– Нет, разбойники. Грабят караваны и всех, кто живет на равнине. Поговаривают, что они присягнули на верность страшному злодею, которого называют просто Капитан. Если увидишь фургон о восьми колесах, высотой с дом, опоясанный золотым балконом, и тянет его, по слухам, тысяча рабов, то знай: это дворец Капитана. Он рассылает своих слуг за наживой, а сам жиреет на продаже добычи.

– Я не собираюсь преследовать демона, о котором ничего не знаю, – сказал Путник.

– Наверное, и к лучшему.

– Он движется на север?

– Да.

Путник задумался и сделал еще глоток отвратительного напитка. Верхом передвигаться было бы куда быстрее, но так ведь можно и нагнать того демона, а нарываться на драку с кем-то, кто в одиночку способен убить тридцать разбойников, не оставив ни следа, не очень хотелось.

Ребенок, возившийся в ногах, горстями складывая землю на сапоги Путнику, забрался к нему на колени, достал из выдолбленной тыквы кусок мяса и помахал у гостя перед ртом.

– Ешь, – сказал сын. – Это мясо черепахи-землеройки, очень нежное. Молочко мисак размягчает его и удаляет яд. Вообще мисак обычно не пьют; от него разум покидает тело и не возвращается. А если выпить слишком много, он прожигает желудок насквозь, и человек умирает в страшных муках.

– Спасибо, что предупредили. – Путник взял у ребенка мясо, но сразу отправлять в рот не стал. – Больше мне ничего знать не нужно, пока не откусил?

– Нет. Тебе сегодня будет сниться, как ты роешь нору в земле. Не пугайся. У еды тоже есть память, и мисак это подтверждает. Мы всё в нем готовим, чтобы не вкушать горечь смерти.

Путник вздохнул.

– Мисак – это кобылье молоко?

Раздался хохот.

– Нет, что ты! – воскликнул отец сквозь смех. – Это сок растения, точнее его подземных клубней. Кобылье молоко пьют только жеребята. У людей есть свое, и оно тоже для детей, а не для взрослых. Воистину, незнакомец, ты родом из странного мира!

И смех зазвучал снова.

Путник откусил мяса. Действительно, очень вкусное и прямо тает во рту.

Спать гостя уложили в юрте на меховую постель. Ему и правда снилось, как он роет нору в глинистой, каменистой земле, окруженный приятной темнотой.

Незадолго до рассвета в юрту пришла девушка. Гибкая и влажная, она обвила спящего гостя. Он резко вздрогнул и проснулся, когда девушка прильнула к губам Путника, раздвинула их своими, пустила ему в рот слюну, смешанную с пряностями, а потом ждала, пока он проглотит. Когда наконец силы девушки и действие дурмана иссякли, в теле Путника не осталось ни капли семени.

Наутро Путник с отцом отправились за брошенными конями скатанди. С помощью немых псов они сумели загнать статного пегого мерина около шестнадцати ладоней в холке и с озорными глазами.

Пока пожилой киндару выискивал среди побоища достойное седло, Путник взглянул на трупы и убедился, что их и правда изрубили на куски. Конечно, после стервятников и падальщиков остались только комки волос, рваные сухожилия да обглоданные кости, но все равно было понятно: тут орудовали чем-то огромным и остро заточенным, с одинаковой легкостью сносившим головы, ноги и руки. Ни одной сломанной кости – все рассеченные.

Отец выбрал среди остатков самую хорошую сбрую. Путник с удивлением распознал, что седло из Семи Городов, а на подпружном ремне клейма малазанской армии.

Он как раз заканчивал затягивать подпругу – мерин уже не мог спокойно стоять на месте, – когда со стороны лагеря киндару донеслись крики.

Обернувшись, Путник увидел на гребне, через который он сам перешел накануне, всадника. Тот ненадолго замер, огляделся, затем поскакал вниз в долину.

Путник запрыгнул на мерина и подобрал поводья.

– Только взгляни на ее скакуна! – пораженно воскликнул отец. – Это же ягг'атенд! Боги ниспослали нам благословение!

И он тут же сорвался в сторону лагеря.

Путник ударил мерина каблуками и последовал за ним.

Всадник действительно оказался женщиной. Путник сразу же опознал в ней уроженку Семи Городов. Она выглядела заморенной и вымотанной, но в глазах ее пылал яростный огонь, которым она не преминула обжечь Путника.

– Кошмар, ну нигде в мире не скрыться от растреклятых малазанцев! – воскликнула она.

Путник пожал плечами.

– Да? А я вот не ожидал встретить посреди равнины Ламатат угарийку, да еще и на яггском жеребце.

Женщина зарычала.

– Мне сказали, что через эти земли на север прошел демон. Поубивал всех на своем пути, причем с особенным смаком.

– Похоже на правду.

– Ну и славно, – буркнула женщина.

– Почему?

– Потому что я, наконец, смогу вернуть ему коня!

Книга вторая

Суровые добродетели

Из ребер ее и волос золотых,

Согретых солнцем и летним теплом,

Из ясных очей, светлых и молодых,

Что ночью глядят из высоких окон.

Из ладоней, что, как алебастр, бледны -

Когда расцветает потаенный призыв,

Когда музыкальные стоны слышны,

Когда девой движет любовный порыв.

Округлые бедра, длинные ноги

Знойные, как воздух перед грозой,

Ярче тех воспоминаний немногих,

Что вылепил я из глины рукой.

И посреди гирлянд и венков

Лик возникает чужой, но знакомый:

Та, что ушла на веки веков,

В свежем обличье является снова.

И в ее глазах я, видимо, сложный мужчина

Сделан из палок, из камня и мутного ила.

Она видит во мне тех, кого раньше любила,

Но для обиды это все не причина,

Ведь все реки мира текут

В одном направленьи.

«Любовь сломленных» Бренет

Глава седьмая

«Я все понимаю, любимая. Но что, если тебе захочется пить?»

Надпись на нижней стороне камня, закрывающего домашний колодец в Озерном квартале Даруджистана

Мальчишка выскочил из Двуволовых ворот и во весь дух припустил по насыпной гравийной дороге, которая, если бежать по ней не сворачивая, приведет на самый край света, к безбрежному и бездонному океану, куда каждую ночь погружается солнце. Увы, так далеко мальчишке было не надо. Его путь лежал через трущобы к холмам – набить полный мешок навоза, сколько можно унести на голове.

Мудрые, тонко чувствующие поэты говорят, что дети видят дальше взрослых, и кто бы взялся это оспорить – тем паче задуматься об этом? За горами открываются бескрайние возможности, одна неправдоподобнее другой, как считают шамкающие стариканы, которых хлебом не корми – дай пожаловаться на несложившуюся жизнь. Только никто не хочет их слушать – это ли не доказательство того, что мир катится в тартарары? Но едва ли ребенку известно слово «неправдоподобный», а если и известно, от него легко отмахнуться. Зачем робко красться к будущему, когда можешь подпрыгнуть, с песней проплыть по воздуху. И кто знает, куда и в каком неведомом краю ты в итоге приземлишься?

Мальчишка бежал, а его вяло провожали взглядами прокаженные. Забытые и потерянные, они сидели возле своих лачуг в саванах из мух, олицетворяющих собой высшую степень безразличия. Порой за мальчишкой увязывались шелудивые одичалые собаки с голодными глазами, гадая, смогут ли загнать и загрызть жертву. Но едва они приближались, мальчишка бросал в них камнями, и тогда, поджав хвост и жалобно скуля, собаки привидениями растворялись в извилистых переулках и щелях под домами.

Солнце взирало свыше с неизменным осознанием своего всемогущества и превосходства. Оно жадно, до капли, выпаривало всю влагу, но утолить свою жажду не могло. Вдоль Бурой бухты задорно шлепали длинноногие птицы, выхватывая клювами блох и прочую мелочь; на плавучих островках нечистот вдали от берега гнездились ящероутки и с шипением вторили каждому колоколу, в унисон с городской клепсидрой, и их гомон плыл над озером Азур. Почему, однако, ящероутки так привязались к придуманной человеком системе отсчета времени – вопрос, на который ученые еще не нашли ответа, несмотря на многовековые исследования. Впрочем, зловонных тварей заботило не то, сколько людей обязаны им работой, а как бы выманить из мутной воды угрей, чтобы те проглотили отложенные яйца. Скорлупа у них прочная и не поддается перевариванию, поэтому, когда чешуйчатые детеныши выколупываются оттуда, они могут сразу до отвала наесться угревыми внутренностями.

Зачем, спрашивается, нужны все эти описания природы, если мальчишка просто бежит, а его длинные, выгоревшие на солнце волосы просто гривой развеваются на ветру? А затем, чтобы еще раз подчеркнуть, сколь незначительно все вокруг – даже это дитя, подобное лепестку, кружащемуся в теплом летнем воздухе. В блаженном безразличии ребенок лишь смутно помнит кошмар, увиденный накануне (и днем ранее, и за день до этого, и так далее) – кошмар, в котором ему привиделось жестокое лицо с едким взглядом, способным прожечь насквозь темнотой своих намерений. Это лицо будет преследовать его каждый день с тем, что полностью противоположно безразличию, и забывчивость дорого обойдется мальчишке, бегущему вверх по склону холма, где под редкими деревцами толпятся мрачного вида козы.

Ибо оборотной стороной блаженного безразличия является суровая ненависть. Что для одного ребенка дар, для другого – боль. Уделите мгновение запуганному зверю по имени Снелл и тем порывам, что терзают его, заставляя мучить нежеланного брата. Он тоже упивается безразличием, этот коренастый, плечистый тиран, перед которым поджимают хвосты бродячие одичалые псы: чувствуют, что он один из них, да еще и самый злобный в стае. Ощущение силы распирает малого изнутри, пока он упрямо преследует свою жертву, явно намереваясь на этот раз не просто побить его – о, не просто! Поселившаяся внутри злоба расправила свои черные, волосатые, как у паука, лапы; ладони тоже превратились в пауков: да, в пауков – с клыками, когтями-крючьями и угольно-черными глазами. Ими можно рвать, а можно жалить ядом… Или и то и другое сразу!

У малого тоже были камни. Ими он швырялся в прокаженных и, смеясь над тем, как они вопят от боли, продолжал путь, подгоняемый бессильными ругательствами.

Солнце тем временем, выполняя свою работу, катилось над холмами, пока мальчишка выполнял свою: набивал сумку сухим навозом для очага. Скрючившись по-стариковски, он шарил по высокой траве. Богатая добыча обрадует не-маму, которая, однако, растит его как мать, хоть ей и не хватает чего-то важного, некоего материнского инстинкта, чтобы сообщить приемышу, какая смертельная угроза нависла над его жизнью. Почувствовав, что сумка достаточно потяжелела, мальчишка решил немного отдохнуть, постоять на вершине холма. Отсюда отлично видно озеро, усеянное белоснежными парусами рыбацких лодок.

И пусть мысли свободно блуждают – ах, как приятно потом вспоминать эти мгновения.

Увы, в памяти откладываются не только они.

Но пока есть свобода – редкая и оттого драгоценная, – простим же ему блаженное безразличие.

Потому что, как ни печально, эта свобода, вполне вероятно, подходила к концу.

С дороги у подножия холма Снелл засек свою жертву. Жуткие паучьи лапы на его запястьях сжимались и разжимались. Подобно зверю, который сворачивает козам шеи просто ради забавы, он пополз наверх, не сводя глаз с взъерошенного мальчишки на самом краю обрыва.

В подтопленном храме сидел трелль, с ног до головы покрытый спекшейся кровяной коркой. Сострадания в его сердце хватило бы на весь мир, но взгляд его был холоден, как камень. Когда печали накатывают на тебя потоком, прекратить который не под силу даже богам, остается только терпеть.

В темно-бурую шкуру трелля вреза́лась еле видная паутина, обжигая болью его тело и конечности. С каждым вздохом или движением казалось, будто она сжимается все сильнее и сильнее.

Уже трижды Маппо омывали в крови Спящей богини, но паутина оплела его тело непроницаемой сетью, не пропускавшей благословенный дар.

Он собирался пройти через Врата Огни прямиком в раскаленную преисподнюю. Жрецы подготовились к этому, придумали способ защитить смертную плоть Маппо, но ничего не выходило.

Как же быть? Можно попрощаться с тоскливыми жрецами и уйти из храма, найти иной путь через материк и океан. Или, например, обратиться за помощью к другому богу или богине. Или же…

– Маппо Коротышка, мы тебя подвели.

Трелль поднял глаза. Рядом с ним стоял опечаленный Верховный жрец.

– Прости нас, – продолжал старик. – Паутина, исцелившая тебя, оказалась весьма… собственнической. Ардатха никогда не отпустит добычу. Ты угодил в ее сети, и только ей ведомо зачем. Это была очень опасная сделка.

– Что ж, тогда пойду ополоснусь. – Маппо поднялся, и кровяная корка захрустела, отслаиваясь вместе с волосками. Паутина больно вре́залась в кожу. – А потом разыщу целительницу – она здесь, в городе. Может, мне удастся выведать у нее замыслы паучьей богини и как отплатить за помощь.

– Не советую, Маппо, – предостерег Верховный жрец. – Более того, советую бежать, и побыстрее, пока паутина Ардатхи не препятствует твоей цели. Не связывайся с ней, а лучше найди другой путь, и поскорее.

Маппо взвесил его слова и вздохнул.

– Да, твой совет мудр. Спасибо. У тебя есть что-нибудь на примете?

Жрец еще сильнее поник.

– Увы, есть…

Взмахом руки он подозвал троих послушников.

– Они счистят с тебя кровь, а я тем временем отправлю гонца и, возможно, сумею договориться о твоей поездке. Только скажи мне, Маппо Коротышка: ты богат?

Мама назвала дочку Сладкой Маетой то ли потому, что смирилась с тяготами материнства, то ли в приступе горькой иронии. Разлепив веки, плотная женщина часто заморгала, как всегда делала спросонья, и озадаченно огляделась. Вокруг стола, на котором громоздились чашки, кружки, тарелки, приборы и остатки по меньшей мере трех перемен блюд, сидели и дремали выжившие компаньоны. Карими глазами Маета скользнула по их безмятежным лицам и перевела взгляд на стойку.

Там, подложив руку под голову, развалился хозяин корчмы – Умник Младший. Он спал с открытым ртом, откуда текла слюна. Совсем рядом сидела крыса и шевелила передней лапкой, как бы пытаясь пощупать Умника за лицо, а если точнее – покопаться у него внутри.

У дверей валялся то ли беспробудный пьяница, то ли мертвец. Других завсегдатаев (не считая крысы) в столь ранний час не было.

Оторвав взгляд от Умника Младшего, Маета встретилась глазами с Фейнт. Та, вскинув бровь, внимательно смотрела на компаньонку.

Сладкая Маета потерла свое пухлое личико. Щеки странным образом напомнили о тесте, которое мама месила накануне праздника урожая, – те большие пироги, липкие от меда, заманивавшего муравьев. Маета должна была снимать их – несложная работа. И вкусная.

– Снова проголодалась?

– С чего это ты взяла? – отозвалась Сладкая Маета.

– Да по глазам видно. И по тому, как ты наминаешь щечки.

Мастер Квелл проснулся с шипением аллигатора, который почуял жертву. Бешено оглядевшись вокруг, он облегченно вздохнул и оперся на спинку стула.

– Я что-то задремал…

– Да уж, – перебила его Фейнт. – Ты всегда либо дремлешь, либо работаешь, вот только в последнее время разницы между этими двумя состояниями не заметно. Проспался бы ты хорошенько, Мастер, всем на пользу пошло бы.

– Но я же вас вытащил?

– Ага, только мы остались без пятерых пайщиков.

– Вы подписывались на риск. – Квелл поморщился. – Эй, а кто платит за трапезу?

– Уже спрашивал, забыл? Ты, конечно же.

– И давно мы тут сидим? Боги, так прижало, будто целую папайю сейчас исторгну!

Скривившись, Мастер Квелл поднялся и засеменил в каморку за стойкой.

Крыса проводила его настороженным взглядом, потом подползла чуть ближе к раскрытому рту Умника Младшего.

Гланно Тарп, вздрогнув, проснулся.

– Больше никаких «выгодных сделок»! – рявкнул он, затем выдохнул и пришел в себя. – Почему пиво закончилось?… Сладкая, мне снилось, будто мы занимаемся любовью друг с другом…

– Мне тоже, – отозвалась Маета. – Только это был не сон.

Гланно сглотнул.

– Что, правда?

– Нет. Это был кошмар. Хочешь пропустить еще по кружке, разбуди Умника Младшего.

Гланно оглянулся и прищурился.

– Он сам проснется, когда крыса заползет к нему в рот. Ставлю серебряный совет, что он не выплюнет, а заглотит ее.

Услышав про ставку, Рекканто Илк заморгал влажными серыми глазами.

– Принимаю. Только как быть, если он сначала заглотит, а потом подавится и выплюнет? Надо уточнить, что «заглотит» значит еще и «прожует».

– И снова ты соришь, Илк! Зачем, спрашивается, заключать пари, когда ты все время заправляешь злословия?

– Просто твои условия, Гланно, чересчур расплывчаты. Тебе нужно быть конкретнее…

– Нет, мне нужно… Не знаю, что мне нужно, но у тебя этого нет.

– У меня есть, но я не дам, – сказала Сладкая Маета. – Во всяком случае, никому из вас. Однажды мне встретится мужчина – о да, настоящий мужчина, – которого я закую в наручники, запру в комнате и замучаю до изнеможения. А потом мы поженимся.

– Вообще-то женитьба предшествует мучениям, – сказал Гланно. – Ладно, Сладкая, буду грезить о тебе, но не более того. Подстрашусь, как говорится.

– Уверен, что так говорится? – спросила Фейнт и вдруг развернулась.

В корчму, скрипнув дверью, просочился паренек в не по размеру широком одеянии. Глаза, похожие на черепашьи яйца, не помещались в орбитах. Подобрав по́лы, он осторожно перешагнул через дрыхнущее тело и бочком подошел к столу. Будь у него хвост, как у собаки, подумала Фейнт, он бы его поджал.

– М-м… М-м-м…

– Мастер? – попыталась угадать Фейнт.

Паренек закивал, потом глубоко вдохнул и выпалил:

– Я договориться о доставке, ладно?

– Мастер Квелл предрасположен вынимать, – сказал Гланно Тарп.

– Внимать, – поправила Фейнт. – Что нужно доставить и куда?

– Не «что», а «кого». Куда – не знаю.

– Слушай, а приведи-ка этого «кого» к нам сюда, и мы всё с ним обсудим. Или с ней. Хорошо? А теперь иди. Главное, не споткнись.

Паренек затряс головой и поспешил вон.

– С каких пор ты принимаешь заказы? – спросил Рекканто, щурясь.

– Знаешь, Илк, – ответила Фейнт, – любой мало-мальски сведущий целитель с Дэнулом враз выправит твое зрение.

– И что тебе не так с моим зрением?

– А кто мне чуть голову не оттяпал? Кретин слепой, я что, похожа на оголодавший труп?

– Иногда. И вообще, в последнее мгновение я сообразил…

– Ага, после того как я пригнулась и двинула тебе между ног.

– Вот-вот, труп до такого не догадался бы. Я, кстати, о другом спрашивал.

– Да, кстати, – поддакнул Гланно Тарп. – Куда нам принимать заказы? У нас недобор в шесть, а то и в семь человек.

– А вдруг дело быстрое и непыльное?

Остальные пайщики посмотрели на Фейнт как на сумасшедшую.

– Ладно, ладно, – сдалась она. – Просто должен же был кто-то ответить за Квелла. А то он, может, так никогда и не выйдет из нужника.

– А вдруг умер? – предположила Сладкая Маета.

– Внутреннее разорвание, – согласился Гланно Тарп. – Смотреть не пойду, не упрашивайте.

– Тихо все! Крыса! – прошипел Рекканто Илк.

Пайщики замолчали и воззрились на стойку.

Грызун замер, поводил носом, потом засеменил к Умнику. Зловонное дыхание его не отпугнуло.

– Ставлю два совета, что крыса подохнет.

– Конкретнее, чтоб тебя. Она ведь и так когда-нибудь подохнет.

– Нижние боги!

Крыса не отступала. Подобралась еще ближе и, вытянув шею, стала крошечным язычком лакать слюну из лужицы, собравшейся на стойке.

– Даже не сомневалась, что она так сделает, – сказала Сладкая Маета.

– Врешь.

– Нет, он теперь ни за что не проснется, – проворчал Рекканто. – Придется помирать от жажды.

Дверь туалета скрипнула, и оттуда вывалился Мастер Квелл. Никакого облегчения его лицо не выражало.

– Папайя не выходит… Мне нужен целитель…

– Или торговец фруктами, – сказала Фейнт. – И у нас, похоже, появился новый клиент.

Квелл выпучил глаза и, развернувшись, заковылял обратно в нужник.

– Зачем ты с ним так? – укоряюще произнес Рекканто.

– Зато папайя выйдет.

В такую рань улицы Даруджистана, если не считать базара, были безлюдны, завалены мусором, и это придавало им ощущение волшебства. Утреннее солнце, будто кистью художника, золотило все, чего касалось. Легкая дымка, наплывшая с озера за ночь, быстро отступала. Воздух снова становился пронзительно-прозрачным. В бедных районах распахивались ставни верхних этажей, и в открытые окна выплескивалось содержимое ночных горшков, заливая переулки и тех, кто имел неосторожность спьяну там заснуть. Из мусорных куч в поисках свежей поживы выползали крысы и прочая живность.

Печальный Верховный жрец провел Маппо Коротышку от храма в Озерный квартал, мимо Стены второго яруса, затем через Гадробийский квартал – по сути, тем же путем, которым стражник вел трелля накануне. Город понемногу продирал глаза со сна, приходил в себя и удивленно глядел на сутулого жреца, сопровождающего огромного варвара.

В конце концов они вышли на узкую улочку, почти целиком перегороженную вычурного вида фургоном. Маппо где-то встречал подобный, только не мог сразу вспомнить где. Шестерка лошадей со скучающим видом стояла в постромках. Кто-то разбросал вокруг овес, а по количеству свежего навоза было ясно, что они тут довольно давно.

Жрец подвел Маппо ко входу в таверну.

– Всё, пришли. Тригалльская торговая гильдия как раз организует перевозки нужного тебе толка. Не задешево, конечно, но оно и неудивительно.

– И что, заказчик должен ходить, пока ему на глаза не попадется их фургон? Странный способ вести дела, по-моему.

– Нет-нет, у них есть и конторы. Где-то – не знаю, правда, где. Я знаю про этот фургон, потому что он по прибытии разнес фасад лавки моего кузена.

С улыбкой человека, который давно позабыл, зачем люди улыбаются, жрец ткнул пальцем в ближайшие развалины.

– Все это знаки судьбы, счастливые совпадения и так далее. Если не сложится здесь, то ждет тебя, Маппо Коротышка, очень долгий и утомительный поход. Так что постарайся, чтобы сложилось.

И, поклонившись, жрец зашагал восвояси.

Маппо посмотрел на дверь таверны. А потом вспомнил, где́ ему уже встречался подобный фургон.

В Треморлоре.

Фейнт поднялась размять затекшую спину, и в это же мгновение в корчму ввалилась громадная туша. Великан едва протиснулся в дверной проем, голову пришлось пригнуть. На плече у него болталась бугристая котомка, из-за пояса торчал уродливого вида клинок. Трелль, чтоб его.

Фейнт подозвала Гланно.

– Приведи-ка Мастера Квелла.

Гланно Тарп, последний оставшийся возница в их бригаде, состроил скорбное лицо и заковылял в сторону каморки.

Великан тем временем перешагнул через пьяного и подошел к стойке. Крыса подняла мордочку и ускакала в дальний угол. Трелль ткнул Умника Младшего в голову. Хозяин корчмы закашлялся и, вытирая рот, выпрямился. Близоруко моргая, он попытался сфокусировать взгляд на стоящей перед ним громаде – и с блеянием отшатнулся.

– Оставь его в покое, – окликнула трелля Фейнт. – Тебе нужно к нам.

– Сперва мне нужно позавтракать, – отозвался тот по-даруджистански, вполне сносно.

Тряся головой, Умник метнулся на кухню, откуда тут же донесся пронзительный поток кухаркиных ругательств. Закрывшаяся дверь слегка их приглушила.

Фейнт подтащила ближайшую лавку (ни один стул не выдержал бы вес великана) и помахала варвару.

– Иди сюда, усаживайся. Однако предупреждаю: Семи Городов мы стараемся избегать. Там разразилась страшная чума, и неизвестно, закончилась ли.

– Нет, – пробасил трелль. – Я вовсе не собираюсь возвращаться в Семь Городов или Нэмил.

Лавка под ним прогнулась с жалобным треском.

Сладкая Маета разглядывала чужака с нескрываемым интересом. Рекканто Илк просто смотрел на него разинув рот и судорожно сглатывая.

– Это я к тому, – сказала Фейнт, – что мы сейчас мало годимся… для подвигов. Мастеру Квеллу придется кинуть клич, подобрать новых пайщиков. Дело может затянуться на несколько дней, а то и на неделю.

– Плохие новости. Однако если не ошибаюсь, у вашей гильдии в Даруджистане есть контора…

– Да, есть, но так случилось, что на данный момент здесь только наша бригада. Куда тебе надо и как скоро?

– Где ваш Мастер или с кем мне договариваться? С тобой?

Гланно Тарп наконец сумел выковырять Квелла из сортира. Мастер был весь бледный, потный и еле держался на ногах, а смотрел диковато.

– Полегчало? – поинтересовалась Фейнт.

– Немного, – выдавил Квелл, пока Гланно волок его на себе до стула. – Треклятый к-камень. Размером с кулак. Я уж не думал, что… ладно, проехали. Боги, а ты еще кто?

Трелль приподнялся с лавки и поклонился.

– Прошу прощения. Меня зовут Маппо Коротышка.

Он снова сел.

Квелл облизнул пересохшие губы и трясущейся рукой схватил кружку. Увидев, что там пусто, поморщился и поставил ее обратно.

– Трелль, которого вечно преследуют беды. Ты его потерял, так?

Варвар нахмурился.

– Ясно… И где же? – сдавленным голосом поинтересовался Мастер Квелл.

– Мне нужно попасть на материк под названием Летер. Там есть империя, которой правят тисте эдур во главе с про́клятым императором. За опасность доплатить готов.

Фейнт еще не видела навигатора таким напуганным. Поразительно. Квелл явно узнал трелля, по крайней мере, его имя… о чем-то ему говорило.

– И что же, Маппо, он дрался с императором? Вызвал его на поединок?

– Навряд ли.

– Почему?

– Думаю, я бы… почувствовал это…

– Мы бы уже наблюдали конец света, хочешь сказать?

– Возможно. Но что-то там определенно случилось, и мне нужно это выяснить. Мастер Квелл, вы доставите меня туда?

– У нас не хватает людей, – ответил тот. – Но я могу зайти в контору, посмотреть, нет ли свежих претендентов. Собеседуем мы быстро. Завтра в это же время я дам ответ.

Великан вздохнул и обвел взглядом корчму.

– Ладно, идти мне все равно некуда, поэтому подожду здесь.

– Мудрое решение, – сказал Квелл. – Фейнт, давай со мной. Остальные, приведите себя в порядок, проверьте экипировку, лошадей, фургон. Потом побудьте с Маппо. Бивни у него жутковатые, но не бойтесь, он не кусается.

– А вот я кусаюсь, – заметила Сладкая Маета с игривой улыбкой.

Маппо поглядел на нее, затем провел руками по лицу и встал.

– И долго тут ждать завтрака?

– Пойдем, Фейнт, – сказал Квелл и, крякнув, поднялся.

– Точно дойдешь? – спросила она.

– Угу. Сейчас в конторе заведует Харадас. Она меня быстро подлатает.

– Отлично. Плечо подставить?

В любви, как вам, без сомнения, подтвердят сонмы горестных поэтов, нет места незначительности, так же как и в родственных ей страстях, которые часто путают с любовью: похоти, вожделении, обожании, беспрекословном подчинении, где на алтарь чувства приносят волю и независимость, одержимости разного рода фетишами – мочками ушей, ногтями или пережеванной едой, – и, конечно же, ребяческой жадности, что у взрослых (поскольку возраст тут, видимо, ни при чем) проявляется в виде безумной ревности.

Подобная несдержанность немало кораблей отправила в плавание, а заодно и потопила, если смотреть на это дело в широкой перспективе, что, как легко догадаться, не только полезно, но и жизненно необходимо, – впрочем, наш пухляш отвлекся. Сейчас не время ударяться в перечисление сенсационных утрат, трагедий и прочего, а также жаловаться на нынешнее одиночество – совершенно, прошу заметить, добровольное!

Лучше обратим внимание (с облегченным вздохом) на троицу, чей каждый шаг дышит любовью, бурлит ею, словно готовый извергнуться вулкан, сквозь стон материков, сотрясание долин и сжатие несжатых борозд… Впрочем, честность требует упомянуть также о скрытых течениях и заводях. Ибо только двое из трех бьются в сладостных муках того, что принимают за любовь, а предметом их обожания является третий член этой милой троицы – естественно, женщина. Ей еще предстоит сделать выбор, хотя, если принять во внимание волны оказываемого внимания, надо ли? А ежели те двое претендентов на ее сердце когда-то и сгорят в пламени безответной страсти, что ж, в пруду еще порядком сыщется угрей.

И вот эта троица, сплоченная войной и теперь, когда война кончилась, еще более сплоченная безудержной страстью, оказалась в славном граде Даруджистане. Куда одна, туда же и двое, и ей даже интересно, как далеко она может завести своих спутников. Поживем – увидим?

Она нацарапала в списке свое имя – видимо, безграмотно считая, что его звучание можно передать рисунком, похожим на сжавшееся в предсмертной судороге куриное сердечко, – и это лишь подстегнуло ухажеров к еще более вычурным проявлениям безграмотности, ибо даже здесь они нашли повод для соревнования: первый обозначил себя запутанным символом, напоминающим извивающуюся в экстазе улитку, а второй, желая перещеголять соперника, начертил с помощью кисти, чернильного порошка и ногтей что-то вроде змеи на подмостках, где некое племя в танце испрашивало милости у капризного бога дождя. Покончив с этим занятием, они обменялись угрожающим оскалом, после чего обратили довольные улыбки к своей пассии. Та тем временем отошла к ближайшему прилавку, за которым старуха в венке из водорослей готовила на угольной жаровне фаршированных полевок.

Ухажеры поспешили следом, равно горя желанием заплатить за завтрак или же избить старуху до беспамятства – как пожелает их зазноба.

Вот так и вышло, что главмаршалы Юла Валун и Амба Валун, а также болотная ведьма по имени Наперсточек, в прошлом – Моттские ополченцы, оказались под рукой и с радостью согласились стать пайщиками, когда Мастер Квелл с Фейнт прибыли в контору Тригалльской торговой гильдии. И хотя трое на полноценное пополнение не тянули, пришлось согласиться и на это: уж очень срочное дело было у Маппо.

А стало быть, ждать до завтра не придется. Значительное событие, вам не кажется?

Воистину счастливый день!

Заговор – основной способ вести дела в цивилизованном обществе. Не важно, мнимый он или реальный, главное в нем не конечная цель, а обмен выпадами, напоминающий танец. В подземных, закрытых ото всех, покоях своей усадьбы Горлас Видикас принимал в гостях соратников по Совету – Шардана Лима и Ханута Орра. Все они только что провели ночь на приеме, где вино лилось как из источника Королевы грез, а если не грез, то, по крайней мере, необдуманных устремлений.

Всё еще опьяненные вином и, возможно, чувством удовлетворенности собой, трое советников сидели в приятном молчании и ощущали себя не по годам мудрыми, а внутри клокотал вулкан силы, с которым разуму было не совладать. Под полуприкрытыми веками им грезился мир, где нет ничего недостижимого. Во всяком случае, для них троих.

– Колл может помешать, – сказал Ханут.

– Это ожидаемо, – пробормотал Шардан, поигрывая серебряным гасильником, и остальные так же тихо засмеялись в ответ. – Впрочем, если не давать ему пищи для подозрений, то и оснований выдвигать протест у него не будет. Наш кандидат вполне уважаем, а вдобавок еще и безвреден – по крайней мере, физически.

– Но его выдвигаем мы, вот в чем дело. – Ханут покачал головой. – Одного этого хватит, чтобы Колл что-то заподозрил.

– Значит, будем вести себя как договаривались, – сказал Шардан, дразня гибелью огонек ближайшей свечи. – Неуклюже дерзко, самоуверенно и по-юношески ретиво. Ведь нам же так хочется воспользоваться недавно обретенной привилегией? Разве до нас ничего такого не было?

Горлас Видикас поймал себя на том, что слушает их вполуха. Все это уже проговаривалось сотню раз только за прошедшую ночь. И вот наступил новый день, а они по-прежнему тянут бессмысленную канитель. Да, конечно, его товарищи обожали слушать собственные голоса. Именно поэтому любой диалог превращался в спор, даже когда собеседники во всем согласны. Отличались только словесные изыски.

Впрочем, польза от Лима с Орром была, и замысел, который Горласу удалось провернуть, служил тому доказательством.

И в очередной раз Ханут посмотрел на Горласа и повторил неоднократно уже звучавший вопрос:

– Ну как, Горлас, этот твой олух стоит того? Почему он, кстати? К нам ведь каждую неделю обращаются желающие купить наши голоса в Совете. Не разумнее ли нам было бы собирать олухов, выбивая из них услугу за услугой в обмен на обещание когда-нибудь потом, может быть, продвинуть их? А тем временем набирать богатство и влияние вне Совета? Клянусь богами, этот олух нас просто озолотит.

– Он не из тех, кто согласится стать подстилкой, Ханут.

– Неуместное сравнение, – сказал Орр, брезгливо морщась. – Не забывай, что из нас троих ты самый младший.

«Да, а еще вы хотите затащить мою женщину к себе в постель. Сами же готовы заплатить, а меня „подстилкой“ попрекаете», – думал Горлас, делая вид, будто пристыжен.

– Значит, подыгрывать он не станет. Он хочет пробиться в Совет, а взамен мы заручаемся его поддержкой, когда наступит момент убрать в сторону стариков с их пронафталиненными взглядами и захватить настоящую власть.

Шардан промычал что-то в знак одобрения.

– Разумный план, как мне кажется. Ладно, Ханут, я устал и хочу поспать. – Он задул свечу и поднялся. – Кстати, нашел новое место, где можно отзавтракать, – добавил он и улыбнулся Горласу. – Не сочти за грубость, друг, что не приглашаю. Тебе и без нас есть с кем разделить завтрак. Дражайшая супруга, уверен, будет рада увидеть тебя утром. Совет соберется только к вечеру, так что воспользуйся случаем и отдохни.

– Я вас провожу, – с застывшей улыбкой отозвался Горлас.

Вся магия, знакомая госпоже Вазе Видикас, была в основном бесполезной. В детстве она, конечно, слушала байки о великих и ужасных колдунах, а потом еще и воочию видела Лунное Семя. Той ночью летающая крепость опустилась так низко, что каменным брюхом почти царапала крыши домов, в небе кружили драконы, а на востоке полыхала гроза – отзвуки, как поговаривали, отчаянной магической битвы на Гадробийских холмах. Да и еще переполох возле усадьбы госпожи Симтал. Вот только ничто из этого не касалось Вазы напрямую. В ее жизни, как и в жизни большинства, волшебство ограничивалось лишь редкими визитами к целителям. Все, что у нее было, – зачарованные безделушки, созданные для потехи.

Одну такую безделушку она поставила перед собой на комод. Стеклянное полушарие почти идеальной формы, внутри его парит миниатюрная копия луны и светится, как настоящая. Рисунок поверхности в точности совпадал с тем, который было видно из окна в ясную ночь.

Подарок на свадьбу, вот только чей, Ваза вспомнить не могла. Надо полагать, какого-нибудь ненавязчивого гостя, склонного к старомодной романтике. Мечтателя, искренне желавшего счастья молодым супругам. Света, который излучала луна в стекле, хватало для чтения, из-за чего по ночам ее приходилось накрывать. Однако несмотря на данное неудобство, Ваза всегда держала подарок на виду.

Потому ли, что Горлас терпеть его не мог? Или потому, что со временем его смысл изменился? Сначала он был чем-то вроде маяка в темноте, а теперь напоминал о клетке, которую нельзя покинуть. Свет казался криком о помощи, тем не менее полном неугасающего оптимизма и надежды на лучшее.

Глядя на подарок, Ваза тоже чувствовала себя запертой в клетке. Вот только сможет ли она тоже светить, как и заточенная луна? Нет, ее свет когда-нибудь померкнет – уже меркнет. Поэтому подарок вызывал одновременно и восхищение, оставаясь символом вероятного будущего, и отвращение. Каждый взгляд на него обжигал болью, но болью почти приятной.

Вместе с болью в мысли проникало желание, и, видимо, чары все-таки были мощнее, чем ей казалось вначале, гранича с проклятием. Яркий свет будил в ее душе странные помыслы и жажду, которую все больше и больше хотелось утолить. Он затягивал ее в темноту, в мир наслаждений и удовольствий, где ты забываешь о прошлом и не думаешь о будущем.

Свет манил ее, обещая вечное наслаждение, – вот оно, где-то очень близко, совсем рядом.

На лестнице послышались мужнины шаги. Наконец-то Горлас соизволил одарить супругу своим обществом, хотя после того, как он всю ночь пил и упражнялся в остротах и бахвальстве, терпеть его будет невозможно. Ваза не выспалась и, сказать по правде, была не в настроении видеть мужа (а настроения видеть мужа – вот диво! – у нее не было уже давно), поэтому соскользнула с постели и скрылась в уборной. Прогулка по городу должна ее успокоить. Да, просто пройтись по улицам без особой цели, глядя на следы ночных гуляний, заспанные глаза и небритые лица, последние взбрехи исчерпавших себя ссор.

Позавтракать на открытом балконе какого-нибудь изысканного ресторана, например «У Кафады» или в «Продолговатой жемчужине», откуда открывается вид на площадь и Бортенов парк, где слуги выгуливают сторожевых псов, а няньки возят двухколесные коляски с укутанными в хлопок и шелк отпрысками благородных домов.

Там, за блюдом свежих фруктов, графином изысканного белого вина и, быть может, кальяном, Ваза станет наблюдать, как внизу течет жизнь, задумываясь время от времени (не более, чем на мгновение) о собаках, которых ей не хотелось заводить, и детях, которых у нее не было и, судя по пристрастиям Горласа, никогда не будет. Или о мужниных родителях, которые ее не любят, убежденные, без сомнения, что она бесплодна, но как от такого забеременеешь? Или о своем отце, ныне овдовевшем, который старался улыбаться, глядя на дочь, но не мог скрыть грусть в глазах. И снова ей придет мысль, что надо бы отозвать отца в сторону и предупредить… О чем? Да хотя бы о ее муже, а заодно и о Хануте Орре с Шарданом Лимом, замысливших захватить власть в Совете и установить триумвират. Но отец только посмеется, скажет, мол, все юные члены Совета одинаковы, полны самомнения и амбиций и что их восхождение неминуемо, как прилив, нужно лишь подождать – и когда они это осознают, то перестанут строить коварные узурпаторские планы. Терпение, добавит он, – добродетель, которой учатся дольше всего. Да, отец, и часто оно приходит тогда, когда от него уже никакого проку. Взгляни на себя: прожил жизнь с нелюбимой женщиной, и теперь, когда ее не стало, ты уже сед, ссутулен и спишь по десять колоколов…

Эти и другие мысли ворочались в ее голове, пока Ваза умывалась и выбирала наряд на предстоящий день. В спальне скрипнула кровать: это Горлас сел и, видно, расшнуровывает ботинки. Как всегда, прекрасно знает, что она в уборной, и, как всегда, ему все равно.

Что же Даруджистан предложит ей сим ясным днем? Скоро узнаем.

Она отвернулась от учеников, тренировавшихся в парах, и, заметив его, воздела очи горе.

– Это ты…

– Вот, значит, новый выводок? Сладкий Апсаларов поцелуй, скажу я тебе, Скалла.

Она криво усмехнулась и прошла в тень колоннады, где уселась на скамейку, вытянув ноги.

– Ну да, Остряк, так и есть. Знаешь, что я заметила? Благородные отпрыски все до единого ленивые, жирные и незаинтересованные. Отцы хотят, чтобы они овладели мастерством фехтования, а для них это такая же обуза, как игра на лире или сложение с вычитанием. Многие даже не могут удержать тренировочную шпагу дольше пятидесяти ударов сердца, и я за восемь месяцев должна вылепить из этой размазни хоть что-то вменяемое. Апсаларов поцелуй, говоришь? Да, согласна. Воровство как оно есть.

– И погляжу, ты неплохо устроилась.

Она провела рукой по бедру.

– Ты про новые легинсы? Роскошные, да?

– Чрезвычайно.

– Вообще-то старым ногам черный бархат не идет.

– Моим – точно нет, согласен.

– Чего тебе, Остряк? Вижу, полосы хотя бы потускнели. Говорят, после возвращения они буквально пылали.

– Кошмар, да. Мне нужно сменить род занятий.

– Не смеши меня. Ты же больше ничего толком не умеешь. Кто, как не олухи вроде тебя, будет рубить разбойников и остальную погань? Уйдешь на покой, и этот город обречен, а я, между прочим, живу здесь, и мне нравится. Так что чем скорее ты вернешься на дорогу, тем лучше.

– И я тоже по тебе скучал, Скалла.

Она хмыкнула.

– У Бедека с Мирлой все хорошо, кстати.

– Так, ни слова больше.

Он вздохнул и провел рукой по лицу.

– Я серьезно, Остряк.

– Слушай, я ведь многого не прошу. Просто навещать иногда…

– Я даю им деньги.

– Правда? Впервые слышу. Бедек ни словом об этом не обмолвился, и судя по тому, как они живут, даешь ты, мягко скажем, гроши. Или редко.

Глаза Скаллы вспыхнули.

– Снелл встречает меня у двери, и я отдаю деньги лично ему в руки. Да и какое у тебя право меня попрекать? Его усыновили по закону, я вообще им ничего не должна. Иди к Худу, Остряк.

– Снелл, говоришь?… Что ж, это многое объясняет. В следующий раз отдавай деньги Бедеку либо Мирле, кому угодно, кроме Снелла.

– Хочешь сказать, мелкий гаденыш все забирает себе?

– Скалла, они едва сводят концы с концами. Отдала ты ребенка или не отдала, насколько я тебя знаю, ты бы не хотела, чтобы кто-то из них умирал с голоду – особенно твой сын.

– Не смей его так называть.

– Скалла…

– Он – дитя насилия. Боги, Остряк, когда Драсти на меня смотрит, я вижу его лицо.

Она отвела глаза, затрясла головой и, подтянув ноги к себе, крепко обхватила их руками. Весь напор испарился, и Остряк в очередной раз почувствовал, как у него сердце обливается кровью, и что бы он ни делал, будет только хуже.

– Ушел бы ты, Остряк, – натянутым голосом произнесла Скалла. – И не возвращайся, пока миру не настанет конец.

– Я подумываю вступить в Тригалльскую торговую гильдию.

Она вскинула голову.

– Рехнулся? Жить надоело?

– Возможно.

– Ну тогда тем более проваливай. Давай, иди, и пусть тебя там убьют.

– Твои ученики с ног валятся, – заметил Остряк. – Никто не выдержит без конца повторять выпады. Завтра они с кровати даже встать не смогут.

– И Худ бы с ними. Если правда решил наняться к тригалльцам, так и скажи.

– Я подумал, может, ты попробуешь меня отговорить.

– С какой еще стати? У тебя своя жизнь, у меня своя. Мы не женаты. Мы даже не любовники…

– А как твои дела на этом фронте, Скалла? Кто-то наверняка…

– Прекрати. Прекрати немедленно. Стоит тебе вернуться из очередной передряги, как начинается: жалеешь, уговариваешь – весь такой из себя святой.

– Уговариваю? В чем?

– Хочешь, чтобы я была человеком. Но с меня уже хватит. Скалла Менакис умерла много лет назад. Перед тобой всего лишь вор, который открыл школу для пузатой мелочи с мочой вместо крови. Я не учу, а просто высасываю деньги из великовозрастных кретинов, пророча их сыновьям и дочерям славное будущее дуэлиста.

– Значит, отговаривать меня записываться к тригалльцам ты не станешь. – Остряк повернулся к выходу. – Ладно, вижу, от меня одни неприятности. Прости.

Он сделал шаг, но Скалла успела схватить его за руку.

– Не надо, – попросила она.

– Не надо – что?

– Ничего хорошего в желании умереть нет. Ты меня понял, Остряк?

– Угу, – буркнул он и ушел.

И вот опять он все испортил. Увы, вполне ожидаемо. Надо разыскать Снелла да встряхнуть хорошенько – пусть попугается. Заодно расскажет, куда спрятал деньги. Теперь ясно, почему он так любит сидеть на крыльце. Караулит Скаллу.

Остряк снова и снова возвращался к неприятной истине: жизнь проходит впустую, а всё, о чем он заботится, бессмысленно. Хотя нет, не всё. Есть же Драсти, только какой ему толк от забегающего изредка дяди? Чему Остряк может научить? Если окинуть взглядом, во что он превратил свою жизнь, то особо ничему. Спутники мертвы или пропали, последователи гниют в земле или кучах пепла на полях побоищ. Несколько десятков лет он рисковал жизнью, защищая добро какого-нибудь богача, который даже палец о палец не ударит, чтобы сделать что-то самому. Да, брать плату за свои услуги и порой угрожать заказчикам расправой Остряк умел. И что с того?

Следовательно, если вдуматься, вся затея с Тригалльской торговой гильдией обретает смысл. Каждый пайщик имеет свою долю в общем деле и зарабатывает собственным трудом, а не получает плату из потных рук очередного жирного кретина, дожидающегося за кулисами.

Можно ли назвать эту работу верной смертью? Едва ли. Многие пайщики выживают, а умные еще успевают вовремя уйти на покой, приобрести на заработанные барыши усадьбу и провести остаток дней в блаженной роскоши. В самый раз для меня, разве нет?… Эх, если ты знаешь только одно дело, что тебе останется, когда ты его бросишь?

А у ворот каждый вечер будут отираться сопливые послушники Трича. «О Избранный, что, если Тигр Лета прорычит, а ты нежишься в своей шелковой постели? Как же битвы? Как же кровь и вопли умирающих? Как же хаос, вонь выпущенных кишок и раненые, корчащиеся в грязи? Как же немыслимая борьба, из которой ты должен, вопреки всему, выйти живым?»

Да, как же все это? Оставьте меня, я буду сыто мурлыкать, как домашний кот, пока война меня не настигнет. А если не настигнет, тем лучше.

А, да кого он хочет обмануть? Себя-то уж точно нет. Остряк не солдат, это правда, но отчего-то войны неизменно его настигают. Тигриное проклятье: даже если зверь сидит в джунглях и никого не трогает, за ним рано или поздно приходит толпа улюлюкающих охотников с копьями. С одной стороны, может, это и неправда. Зачем кому-то вообще охотиться на тигров? Наверное, Остряк сам это придумал или подглядел во снах у Трича. А с другой стороны, разве охотникам не все равно, кого выкуривать из берлог, пещер и нор? Скажут, мол, опасно для скота – и всё, кровожадная толпа в сборе.

Что, будете и меня выкуривать? Жду не дождусь… И вдруг настроение у Остряка изменилось, в нем вскипела ярость.

Он был уже совсем рядом со своим жилищем. Прохожие вокруг утратили лица, превратились в движущиеся куски мяса, и всех их хотелось убить.

Тигриные полоски на руках тем временем налились чернотой; Остряк чувствовал, что у него полыхают глаза, а сверкающие клыки оскалены. Понятно, отчего вдруг эти бесформенные куски мяса стали от него шарахаться. Если бы хоть один подошел, Остряк вспорол бы ему горло и вкусил солоноватой крови. Вместо этого дурачье разбегалось в стороны, укрываясь в дверных проемах и переулках.

Скучающий и разочарованный, Остряк дошел до двери своего дома.

Ничего Скалла не понимает, а может, наоборот, слишком хорошо понимает. В одном она точно права: Остряку нет места в городе – ни в этом, ни в каком-либо другом. Город для него все равно что клетка, а мирно жить в клетке он так и не научился.

Впрочем, мирное существование явно переоценивают; достаточно взглянуть на Скаллу. Запишусь пайщиком, заработаю состояние и куплю им новую жизнь – со слугами, усадьбой и садом, где Бедек мог бы греться на солнце. Детям – достойное образование, пусть у Драсти появятся перспективы. А для Снелла наймем какого-нибудь сурового учителя, чтобы вдолбил в него хоть толику уважения. Ну, или бояться бы приучил.

Одного заказа хватит, а уж один-то я переживу. Это самое малое, что я могу для них сделать. А пока меня не будет, Скалла проследит, чтобы деньги попадали в руки Мирле.

Где же я видел тот Худов фургон?

И вот он снова стоит у двери своего дома, но теперь лицом к улице. Весь в походном снаряжении, с оружием и в дождевике с меховой оторочкой (новый, еще пахнет овчиной). Значит, сколько-то времени прошло, но это не важно: никаких лишних мыслей или движений все равно не было. Никаких колебаний и мук выбора, которые у многих ассоциируются со здравым принятием решений.

А вот он идет, но и это тоже не важно. Вообще ничто не важно, пока не наступает момент обнажить когти, а воздух наполняется запахом крови. И момент этот маячил где-то впереди, приближаясь с каждым шагом, ведь когда тигр решает поохотиться – он охотится.

Снелл подкрался к жертве со спины, упиваясь своей скрытностью. Ничего не подозревающий Драсти сидел в высокой траве, что еще раз доказывало: ему не место в этом мире, где угроза исходит отовсюду, и если ты не расправишься с ней первым, она расправится с тобой. Отличный урок, и Снелл лучше других мог его преподнести.

В одной руке он сжимал мешочек с серебряными советами от тетки Скаллы. Два слоя мешковины и тугой узел, за который удобно держаться. Мешочек с приятным сердцу звоном ударил Драсти в висок, и ненавистный «братец» упал наземь. Снелл до конца жизни будет с трепетом вспоминать это мгновение.

Он еще попинал лежачее тело, но без стонов и хныканья ощущения были не те. Поэтому он подобрал сумку с навозом и направился домой. Мамка будет очень довольна добытчиком, поцелует в лоб и похвалит, а когда кто-нибудь забеспокоится, куда пропал Драсти, Снелл расскажет, что видел его на пристани с каким-то моряком. Не дождавшись «сыночка» к ужину, Мирла позовет Остряка, попросит его поискать на набережной; тогда и выяснится, что из города отплыли то ли два, то ли три судна. Был ли на одном из них новенький юнга? Может, нет, а может, и да – кто следит-то?

Конечно же, будет переполох, горе, отчаяние – но ненадолго. Снелл, который остался, станет еще дороже, а значит, его надо защищать, холить и лелеять. Так было раньше, так и должно быть впредь.

Подставляя улыбающееся лицо яркому утреннему солнцу, Снелл шагал домой. Он еще никогда не ощущал себя таким живым и свободным. На озере по левую руку длинноногие птицы ковыряли клювами грязь. Отличный день! Снелл навел порядок в мире – во всем мире.

Тело мальчика на поросшем травой холме, что над дорогой, ведущей к Майтену и Двуволовым воротам нашел старик-пастух. Он знал, что работать ему еще недолго: уж очень красноречиво смотрел старший пастух на то, с каким трудом он переставляет ноги и как сильно опирается на посох. Удивительно, но мальчик еще дышал, и старик задумался, что же теперь с ним делать.

Вы́ходить его? Сто́ит? Надо съездить за женой, вместе они погрузят тело в повозку и отвезут в лачугу на берегу озера. Там станет ясно, выживет ли мальчик, и, если да, его можно будет слегка откормить… А потом?

На сей счет мысли у него были, и немало. Ни одной доброй, правда, но кто говорил, будто мир добр? Правило (а в том, что такое есть, пастух не сомневался) гласит: найденыши – законный товар. Подобрал – твое, будь то ребенок или мусор на берегу озера. Да и деньги им с женой совсем не помешают.

И старик тоже заключил, что день сегодня отличный.

Он вспомнил, как в детстве носился по улицам и переулкам, залезал на крыши по ночам, чтобы полюбоваться Дорогой воров. Ах эта манящая романтика приключений в загадочном свете луны, пока дремлют незадачливые жертвы в своих темных комнатах!

Беспечному юнцу всякая дорога хороша, главное, чтоб в ней были загадочность и опасность на каждом шагу. И даже когда опасность стала вполне реальной, она все равно наполняла душу Резчика удивительными переживаниями.

Теперь он знал, что романтика – удел дураков. Никому не нужно отданное сердце, никто не видит в нем драгоценного дара. Нет, его бесцеремонно хватают, выжимают досуха и выбрасывают. Или же считают товаром, не более, и предпочитают тому, что есть другое, еще не виданное, а лучше даже – принадлежащее другому. Или, что гораздо, гораздо хуже, вовсе не принимают, потому как видят себя недостойными такой чести.

Причины отказа, в сущности, не важны. Привкус боли и обиды, горький и безжизненный, от этого не меняется и все так же отравляет душу. Резчик мог выбрать другую стезю. И должен был выбрать. Пойти по стопам Мурильо: каждую ночь новая любовь, отчаянные женщины, которые падают к ногам, изысканные завтраки на балконе, тайные свидания под шепчущей листвой в каком-нибудь уединенном саду.

Или же взять Круппа: вот уж на что мастер пронырливости! Ведь мог Резчик остаться у него в учениках подольше, овладеть высоким искусством воровства, сбывать краденое, добывать информацию, чтобы затем продать ее тому, кто готов хорошо заплатить. А еще и научиться ценить вина, выпечку и неподобающие наряды. И ждала бы его жизнь, полная ангельского восторга, но есть ли в этом мире место для еще одного Круппа?

Нет, конечно же!

Значит, остается лишь тропа кинжалов, танцы с тенями и убийства за деньги, причем даже без хотя бы солдатского оправдания (как будто это кого-то волнует)? Раллик бы не согласился. Мурильо покачал бы головой, Крупп поиграл бы бровями, Миза усмехнулась бы и попробовала бы ухватить Резчика за яйца, а Ирильта посмотрела бы на него с материнской заботой. В глазах у Салти зажегся бы грустный огонек, омраченный горьким осознанием, что она для Резчика больше не годится, и надеждой, что звание убийцы вознесет его на такие выси, откуда он перестанет замечать простую официантку. Любая попытка поддержать дружбу будет воспринята как жалость и снисхождение, а каждое неверное слово или упущенный взгляд будут отзываться слезами.

Как незаметно проходит то время, когда можно мечтать о будущем, и вспоминая об этих мечтах, человек с ужасом осознает, что уже не ему открыты все дороги, а вон тем юнцам, которые окружают его со всех сторон, смеются в таверне, носятся по улицам…

– А ты изменился, – сказал Мурильо. – И не уверен, что к лучшему.

Он лежал на кровати, подпертый подушками. Сальные волосы были распущены.

Резчик посмотрел на старого друга и спросил:

– А что значит «к лучшему»?

– Вот именно. Когда мы виделись в последний раз, ты бы не задал такой вопрос и уж явно не таким тоном. Кто-то разбил тебе сердце, Крокус… Хочется верить, что не Ваза Д'Арле!

Резчик усмехнулся и покачал головой.

– Нет. Представляешь, пока ты не произнес ее имя, я даже про нее не вспоминал… И да, Мурильо, теперь я зовусь Резчиком.

– Как скажешь.

Ну так он и сказал. Видно, Мурильо еще не настолько поправился, чтобы вести нормальный разговор. А если он вложил в эти слова какой-то подтекст, то, может, Крокус и заглотил бы наживку, а… А в моей душе темнота.

– Значит, Семь Городов? Небыстрое небось вышло возвращение.

– Что поделать, добирался по морю. Пошли северным путем, мимо архипелагов. Целых два сезона проторчали в крошечном порту. Зимой бушевали шторма, но это было ожидаемо; весной начался ледоход – и вот этого не ожидал никто.

– Надо было напроситься к морантским торговцам.

Резчик отвел глаза.

– Выбирать не приходилось. Ни корабль, ни попутчиков.

– Значит, плавание тебе не понравилось?

Вздох.

– Попутчики тут ни при чем. Даже сказал бы, что среди них я нашел себе хороших друзей…

– И где они сейчас?

– Не знаю. Гуляют по городу, наверное.

– Познакомишь?

Резчика почему-то покоробил внезапный интерес Мурильо к тем, с кем он путешествовал. К чему вообще этот вопрос?

– С кем-нибудь, наверное. Часть сошла на берег и продолжила путешествие. А остальные… Посмотрим.

– Да ладно, мне просто было любопытно.

– Любопытно что?

– Кого из друзей – старых или новых – ты стыдишься больше.

– Никого я не стыжусь!

– Прости, если обидел. Я не нарочно… Резчик. Просто ты какой-то… беспокойный, что ли. Куда-то спешишь?

Так с ходу и не объяснить.

– Не в том дело. Все так… поменялось. А потом мне говорят, что ты при смерти. Я переживал.

– Ну да, прибавь еще победу в схватке с Ралликом.

Резчику не хотелось об этом вспоминать.

– Нипочем бы не подумал, Мурильо, что тебя кто-то может одолеть.

– Нет ничего проще, когда ты пьян и без штанов.

– А, вот как.

– На самом деле это ни при чем. Я дал слабину. Почему? Потому что старею. Потому что все замедляется – я замедляюсь. Посмотри, вот я лежу; раны зажили, но внутри все ноет и болит, а от души одна зола. Жизнь дала мне второй шанс, и я намерен им воспользоваться.

– Поясни?

Мурильо как будто хотел что-то сказать, но передумал и сказал совсем другое.

– Я подумываю уйти на покой. Конечно, сбережений у меня мало, но пора, наверное, привыкать жить скромнее. В Даруджистане открылась новая дуэльная школа. Слышал, дела там идут неплохо, много желающих, и все такое. Мог бы наняться туда, давать уроки пару раз в неделю.

– Никаких вдов? Никаких тайных свиданий?

– Именно.

– Из тебя выйдет хороший учитель.

Мурильо скривился.

– Едва ли. Впрочем, я и не стремлюсь. Обычное ремесло: работа ногами, равновесие, реакция – а всему остальному их научат другие.

– Только когда будешь наниматься, так не говори, – предостерег Резчик. – Не возьмут.

– Скажешь, я утратил былое очарование?

Резчик вздохнул и встал с кресла.

– Сомневаюсь.

– Что заставило тебя вернуться? – спросил Мурильо вдогонку.

– Думаю, что чувство долга.

– Какого долга?

Город в опасности, и только я могу его спасти.

– А, обычное мальчишеское самомнение, – бросил Резчик, отворачиваясь к двери. – Ты поправляйся, Мурильо. По мне ты хорошо придумал. Если Раллик будет меня искать, скажи, что я зайду к нему позже.

Он воспользовался черной лестницей и через тесную, грязную кухню вышел в проулок. Воздух еще не разогрелся после ночи. Резчик понимал, что должен переговорить с Ралликом Номом, только не сейчас. Он до сих пор был как мешком ушибленный. Тут и шок от возвращения, и внутренняя борьба между тем, кем он был и кем стал. Нужно успокоиться, прочистить голову. А по трезвом размышлении станет понятно, что делать дальше.

Выйти в город, побродить по улицам. Поноситься уже не получится.

То время давно прошло.

Рана зажила быстро, снова напомнив о переменах, которые принес с собой отатараловый порошок. Казалось, он втер его в кожу всего несколько дней назад, незадолго до той кровопролитной ночи, а на самом деле прошло уже несколько лет. Были и другие перемены, более неприятные. Столько времени потеряно. Его исчезновения мир даже не заметил. Как будто Раллик Ном умер – что, впрочем, не слишком далеко от истины, – только теперь он вернулся, хотя так быть не должно. Вытащи палку из грязи, и она сомкнется, поглотив углубление, словно никакой палки не было и в помине.

Мог ли он считать себя членом Гильдии убийц? В данный момент нет, и от осознания открывающихся перспектив голова шла кругом. Хотелось уже выбрать самое простое: спуститься в катакомбы, встретиться с Сэбой Крафаром, объявить о своем возвращении – и жить, как раньше.

Если Сэба хоть в чем-то похож на своего папашу Тало, то он улыбнется, скажет: «Здравствуй, будь как дома» – после чего шансов выйти из подземелья живым у Раллика не останется. Сэба сразу же разглядит стоящую перед ним угрозу. Хватит уже того, что Воркан благоволила Раллику. Новых соперников магистр не потерпит; одной междоусобицы, если верить рассказам Круйта, было более чем достаточно.

Другой вариант: убить Крафара, объявить себя временным магистром и ждать возвращения Воркан. Или залечь на дно, дожидаясь, пока Воркан сама сделает ход. Когда восстановится старый порядок, Раллик выйдет из тени и все вернется на круги своя. Конечно же, она сделает Раллика своею правой рукой, ведь на кого Воркан еще положиться, как не на того, кто разделил с ней многолетнее забвение? Можно ли желать большего?

Ах, опять старая дилемма. И он еще рассчитывал, что Тюрбан Орр станет последней жертвой. Как была эта мысль идиотской, так и осталась.

Раллик сел на край кровати. Из общего зала снизу доносились разглагольствования Круппа о прелестях завтрака, прерываемые неразборчивыми, но, без сомнения, негодующими репликами Мизы. Эти двое словно вовсе не изменились, чего, увы, не скажешь о Мурильо. И о Крокусе тоже. Ныне он называет себя Резчиком – очень подходящее имя, имя убийцы. Кто же научил его так владеть кинжалами? Стиль как будто малазанский, вроде того, что используют Когти.

Раллик ожидал, что Резчик зайдет, засыплет его вопросами. Захочет оправдаться, опять же объяснить Раллику свой выбор, даже если никакого разумного объяснения нет. Все-таки он меня не послушал, не внял моим предостережениям. Только глупцы верят, будто могут на что-то повлиять. Так где же он? Надо полагать, с Мурильо, пытается отсрочить неизбежное.

В дверь коротко постучали, вошла Ирильта с подносом в руках. В последнее время ей, видно, жилось непросто; на женщинах отпечаток тягот заметнее, чем на мужчинах – впрочем, и отмучиваются мужчины быстрее.

– Принесла тебе завтрак. Все, что ты любишь. Видишь, даже про инжир в медовом соусе не забыла.

Какой еще инжир в медовом соусе?

– Спасибо, Ирильта. Передай Кро… э-э… Резчику, что я хочу с ним повидаться.

– Он ушел.

– Ушел? А когда?

– Не знаю. Мурильо говорит, недавно.

Ирильта вдруг закашлялась, да так, что лицо покраснело.

– Нашла бы ты себе лекаря, – предложил Раллик, когда она отдышалась.

– Слушай, Раллик, я пожила достаточно и ни о чем не жалею, – ответила она, открывая дверь. – Я не жду, что боги меня примут на той стороне с распростертыми объятиями. И здесь едва ли кто-то скажет, будто Ирильта скучно прожила свою жизнь. Так что…

Последние слова были произнесены уже в коридоре, за закрытой дверью, и Раллик их не расслышал. Уловил только что-то вроде «пусть тебе это будет уроком…» – а раздражительности раньше за Ирильтой не водилось.

Он посмотрел на поднос, нахмурился и, взяв его, вышел из комнаты. Подойдя к соседней двери, где отдыхал Мурильо, он перехватил поднос одной рукой, а другой открыл засов.

– Это тебе, – сказал Раллик, заходя. – Инжир в медовом соусе, как ты любишь.

Мурильо с кряхтением приподнялся в постели.

– Теперь понятно, для кого это вяленое мясо. Ты то, что ты ешь, да?

– Допустим, но ты едва ли столь приторно сладок. – Раллик поставил поднос. – Ирильту жалко.

– Даже не думай ее жалеть: эта женщина прожила более насыщенную жизнь, чем мы все вместе взятые. Да, она умирает, но лекарей видеть не хочет, потому что готова оставить этот мир. – Мурильо вздохнул и потянулся к тарелке с инжиром. – Если бы Ирильта узнала, что ты ее жалеешь, она бы тебя точно прикончила.

– Вижу, вы тут все по мне скучали.

Мурильо помолчал, пережевывая инжир.

В комнате, кроме кровати, помещалась только пара кресел. Раллик выбрал одно и сел.

– Ты с Резчиком разговаривал?

– Немного.

– Я думал, он зайдет повидаться.

– Правда?

– Он ведь сбежал не потому, что меня испугался?

Мурильо медленно покачал головой. Раллик вздохнул.

– Встречался накануне с Коллом. Стало быть, у нас получилось: он вернул себе поместье, восстановил имя и самоуважение. Знаешь, Мурильо, я и не думал, что все столь удачно сложится. Просто… идеально. Во имя Худа, как мы вообще такое провернули?

– В ту ночь произошло немало чудес.

– Я… все никак не освоюсь.

– Неудивительно. – Мурильо снова потянулся к тарелке. – Поешь мяса, а то меня уже подташнивает от запаха.

– Думаешь, от меня будет пахнуть лучше?

– Ну, целоваться с тобой я в ближайшее время не собираюсь.

– Я не голоден, – сказал Раллик. – Да, хотелось есть, когда только проснулся, но с тех пор желание прошло.

– Получается, все это время в Финнэсте ты спал? В кроватке под одеялом?

– Ага, на каменном полу у двери. Рядом с Воркан, по всей видимости. Правда, когда я пришел в себя, ее уже не было. Был только дохлый яггут.

Мурильо какое-то время осмысливал услышанное.

– Ну, и что дальше, Раллик Ном?

– Если бы я знал.

– У Барука, как и раньше, может найтись для тебя дело.

– Подстраховывать Резчика? Присматривать за Коллом? А как быть, когда в Гильдии узнают, что я вернулся? Когда они попытаются меня убить?

– Ах да, Гильдия… Я думал, ты сразу пойдешь туда, положишь пару десятков молодчиков и займешь подобающее место. А если и Воркан здесь… По-моему, план вполне очевидный.

– Мурильо, ты же знаешь, это не мой стиль.

– Знаю. Но времена меняются.

– И не говори.

– Он вернется, – сказал Мурильо. – Будет готов к разговору и вернется. Не забывай, это уже не Крокус, и он обзавелся новыми ранами, довольно глубокими. Некоторые до сих пор кровоточат. Если бы Маммот не погиб, – добавил он, помолчав, – все могло бы быть иначе. Но случилось как случилось. Крокус отплыл с малазанцами, чтобы отвезти Апсалар домой… ах, ну да, ты же не в курсе. Что ж, давай расскажу, чем кончилась та ночь – после твоего исчезновения. Только прошу: съешь мясо!

– Ну, дружище, от такого предложения трудно отказаться.

И впервые за это утро Мурильо улыбнулся.

Постель по-прежнему хранила ее аромат, сладкий до слез. Даже подушка была еще теплой, хотя, возможно, это от солнца, которое золотом струилось из окна, принося с собой слегка раздражающие брачные песни птиц, резвящихся на заднем дворе. Пташки, к чему спешить? У вас впереди еще уйма времени. В это мгновение он вполне искренне так думал.

Из внешней комнаты доносился скрип гончарного круга. Наконец, после долгой разлуки, этот звук вернулся в его жизнь – и как будто не было ни гнусного разбоя и рабства, послужившего справедливым наказанием, ни гнилой ямы, где он лежал с наручниками бок о бок с варварами-теблорами. Не было огромного воителя, распятого между кораблями, которому Торвальд вливал в растрескавшийся рот соленую воду. Не было ни чародейских бурь, ни акул, ни искореженных миров, сквозь которые надо ползти, ни кошмаров об утоплении… Нет, все это произошло не с ним, а с кем-то еще – история, спетая полупьяным бардом, столь фальшивая и неправдоподобная, что слушатели готовы были буквально разорвать кретина на части, вспомни он еще один невероятный подвиг. Да, это все произошло с кем-то другим. Круг скрипел, как и раньше, а жена придавала глине форму, симметрию и красоту. Конечно, после любовных утех работа у нее не спорилась, словно экстаз высосал из нее силы, питавшие творчество. Он, бывало, переживал по этому поводу, но она лишь с улыбкой отмахивалась и сильнее нажимала на педали.

Полки в общей комнате были уставлены посредственной работы горшками. Повод для беспокойства? Когда-то – возможно, сейчас – нет. Торвальд, по сути, бросил жену, и ей не было никакого резона чахнуть в одиночестве или трауре. Жизнь продолжается, значит, надо жить. Естественно, у нее были другие мужчины и, скорее всего, даже остались. По правде сказать, чудо, что в момент его возвращения Тисерра была одна. Торвальд почти не сомневался, что дверь ему откроет какой-нибудь богатырь-полубог с растрепанными золотистыми локонами и челюстью, просящей кулака.

– Наверное, ушел навестить матушку, – проворчал Торвальд.

Он присел на кровати, наступил на тканый коврик, почувствовал ступнями нашитые на него плоские подушечки с лавандой. Теперь ясно, почему у нее так приятно пахнут ноги. В любом случае его совершенно не интересовало, чем жена занималась в его отсутствие, даже если у нее до сих пор остались заботы на стороне, хотя теперь эти… заботы совмещать ей будет непросто.

Начался новый день. Нужно было уладить кое-какие дела и после этого снова вернуться к жизни обычного даруджистанца. Навестить пару старых друзей, кого-нибудь из родственников (тех, кто станет с ним разговаривать), посетить места, по которым тосковал больше всего, а уж тогда и подумать, чем заниматься дальше.

Но всё по порядку. Надев привезенный издалека наряд (чистый комплект, жаль только весь мятый с просушки), Торвальд Ном вышел в общую комнату. Жена сидела спиной к нему, склонившись над гончарным кругом и нажимая на педали. Корыто с чистой водой стояло так же, где и всегда; Торвальд подошел и умыл лицо. Уколовшись о щетину, вспомнил, что надо бы побриться, – но за этим можно пойти, благо есть чем заплатить. Кто сумел подстроиться под обстоятельства, тот и в выигрыше. Он точно слышал эти слова от кого-то, но не помнил от кого.

– Любимая!

Тисерра повернула голову и улыбнулась.

– Вот, Тор, взгляни, как все ужасно. Видишь, что ты натворил?

– Ну это все злость…

– Не злость, а усталые бедра, – сказала она.

– А что, многие жалуются? – спросил он, разглядывая скособоченные тарелки на полках.

– Да нет, почти никто. Ты, муж, все неправильно понял. Вот такой нынче стиль в моде. Долой симметрию, да здравствует кривизна и убогость. Каждой благородной даме сейчас нужен бедный родственник из деревни – какая-нибудь пожилая тетушка, которая будет делать для семьи посуду, когда не сворачивает головы курам или чистит тыквы.

– Замысловатая ложь.

– Ну же, Тор, кто говорит о таком напрямую? Только намеки.

– Я никогда не умел разгадывать намеки. Разве что если мне намекнут на разгадку.

– За все время, Тор, у меня было ровно два любовника, каждый всего несколько месяцев. Имена назвать?

– А это кто-то из знакомых?

Тисерра не ответила. Торвальд повернул голову и встретился с ней взглядом.

– Понятно… – мудро кивнул он.

– Что ж, надеюсь, ты не будешь коситься на всех, кто зайдет к нам или поздоровается со мной на улице. Иначе мне лучше сразу сказать тебе…

– Нет, дорогая, не надо. Пусть это останется тайной… так интереснее. Не уверен, что сдержусь, если узнаю.

– Согласна. Именно поэтому я тебя тоже расспрашивать не стану. Ни где ты пропадал, ни чем ты там занимался.

– Но это совсем другое!

Тисерра вскинула брови. Торвальд подошел к ней.

– Нет, правда. Во вчерашнем рассказе я ни слова не приукрасил.

– Как скажешь.

Значит, не поверила.

– Дорогая, ты меня ранишь в самое сердце.

– Тебе пора, – сказала Тисерра, возвращаясь к глиняной массе на круге…

– Все чисто?

– Насколько это возможно. Я проверила. Если только Гареб не вырезает секретные знаки на каждой монете. Но у него могут возникнуть подозрения.

– Не беспокойся, на этот случай у меня заготовлена хорошая история, – заверил Торвальд. – Зарубежные заработки, неожиданное наследство…

– Только не переусердствуй, как вчера со мной, – сказала Тисерра с насмешкой.

Торвальд ничего не ответил. Да и зачем? Того великана, которого я неоднократно спасал, звали Карса Орлонг. Тис, ты правда думаешь, что я бы подобное выдумал? А отметины от наручников? Ну да, такая нынче мода у высокородных – смирение и покорность.

Да и какая разница.

– Я не собираюсь встречаться с Гаребом лично, – сказал он уже у двери. – Просто передам деньги через Ожога и Леффа.

Глиняная масса сорвалась с круга и шмякнулась о стену, повисела немного, затем с хлюпаньем сползла на пол.

Торвальд удивленно обернулся. Жена сидела с таким лицом, какого он не видел… уже порядочно долго.

– Погоди! – воскликнул он. – Никаких новых дел с ними, клянусь! Дорогая, они просто посредники, и всё…

– Торвальд Ном, если я узнаю, что ваша троица снова что-то затевает, я лично закажу тебя убийцам.

– Знаешь, ты им всегда нравилась.

– Торвальд…

– Понял, любимая, понял. Не волнуйся. С Ожогом и Леффом я больше не вожусь. Обещаю. Да и зачем? Мы же теперь богаты.

– Беда со списками в том, – сказал Ожог, – что в них много имен.

Лефф кивнул.

– Да, точно, беда. С именами ты попал в яблочко. У них ведь наверняка было целое собрание, как думаешь? Вот они, ростовщики, вальяжно устроились в тесной, прокуренной комнате, вокруг ходят юные красотки, кормят их виноградом, а в углу сидит писарь с перепачканным чернилами лицом и ведет список. В нем всякие неудачники, отчаявшиеся или глупые настолько, что готовы подписать любую бумагу, согласиться на любой, даже самый дикий процент. Верно ты говоришь, Ожог: имена. Имена бедных и отчаявшихся дураков.

– Вот-вот, а когда список составлен, за него берутся другие бедные и отчаявшиеся дураки.

– Эй, погоди-ка, мы не бедные!

– Бедные-бедные. С тех пор как Торвальд Ном нас кинул. Признай, Лефф, он был у нас головой. Ты попытался его заменить, и к чему это привело? К прокля́тому списку с прокля́тыми именами.

Лефф поднял палец.

– Но теперь-то у нас есть Крупп. Он уже разыскал нам шестерых.

– Да, и мы их сдали. А знаешь, что случилось дальше? Дальше к ним посреди ночи стали ломиться мордовороты с угрозами или чем похуже. Из-за нас, Лефф, люди страдают. Серьезно так страдают.

– Страдают они из-за того, что не могут расплатиться. У них есть выход – бежать, причем не просто из города, а за сотни лиг – туда, где их никто не знает. Вот только они не бегут, а знаешь почему? Потому что запутались в сетях и сети их держат. Кроме того, у них здесь мужья, жены и дети. Да, жизнь тяжелая, но хотя бы все вокруг привычно. Понимаешь, о чем я?

– Не-а.

Лефф удивленно моргнул.

– Я хочу сказать…

– Чего они в эти сети-то полезли? В озере захотелось поплавать?… Да и дело ведь не только в долгах. Здесь еще шантаж и вымогательство, и я подумал…

– Нет-нет, Ожог. Я не собираюсь с этим связываться.

– Я лишь предлагаю обсудить все с Тором. Вдруг он что-нибудь придумает?

– Если он вообще появится.

– Появится, Лефф, вот увидишь. Мы же были партнерами. И вот он вернулся.

Разговор внезапно и без видимой на то причины оборвался. Ожог с Леффом некоторое время просто молча смотрели друг на друга. Они стояли у входа в таверну «Феникс». Лучше всего им думалось по утрам, но это быстро сходило на нет, и к вечеру они заваливались куда-нибудь, вялые, будто черепахи под градом, и односложно спорили о том да о сем, с каждым мгновением все сильнее распаляясь.

Не говоря более ни слова, они зашли в таверну.

Внутри на всякий случай огляделись и направились к столику Круппа. Тот сидел, воздев пухлые ручки на манер змей перед броском, затем набросился на пирожные, десятками громоздящиеся на бесчисленных тарелках, которыми был заставлен стол. Пальцы-челюсти молниеносно хватали беззащитные сладости и переправляли в рот – только крошки сыпались.

Не прошло и пары мгновений, как тарелки наполовину опустели. Щеки у Круппа надулись, перепачканный джемом рот еле закрывался, но коротышка умудрялся как-то пережевывать и глотать, шумно дыша через нос. Завидев Ожога с Леффом, он молча замахал руками, мол, садитесь.

– Однажды, Крупп, ты просто лопнешь, – заметил Лефф.

Ожог, как всегда, смотрел с искренним изумлением.

Крупп все-таки проглотил то, что жевал, и снова вскинул руки-змеи, глядя на гостей.

– Благословенные партнеры, не находите ли вы это утро чудесным?

– Еще не решили, – проворчал Лефф. – Мы так и не дождались Торвальда. Он послал гонца на пристань передать, что хочет встретиться здесь. Меняет планы, как будто нам не доверяет. Обидно, скажу я тебе, Крупп. До боли обидно.

– Нет никакой необходимости раздувать пожар подозрений до самых небес, о недоверчивые друзья мудрейшего Круппа. Однако печально знаменитый и почти известный отпрыск рода Номов слово сдержит, и Крупп с всеподавляющей уверенностью заверяет, что из скорбного списка скоро пропадет первое имя!

– Первое? А как же те шесть?…

– Так вы не в курсе? Ох, батюшки. Все до единого скрылись незадолго до появления жестоких вымогателей. Прямо злой рок какой-то.

Ожог схватился за лицо.

– Боги, теперь все начинать сызнова!

– Крупп, так не бывает! Их кто-то предупредил!

Крупп зашевелил кустистыми бровями.

– Да усладит ваш слух, что достоверность переданной вами информации сомнению не подлежит. Иначе говоря, свою задачу в отношении тех шестерых вы выполнили, а вот создатели данного списка, увы, сравняться с вами в эффективности не сумели. Итого сколько остается? Двенадцать? Если, конечно, не считать заспавшегося Торвальда Нома.

– Никакой он не заспавшийся, – возразил Ожог. – Вчера он выглядел вполне бодрым.

– Что ж, возможно, сладостное воссоединение выжало из него все соки. Однако Крупп склоняется к пересыпу, видя, как растерянно озирается искомое лицо… а, вот он нас и заметил!

Ожог с Леффом дружно обернулись. Действительно, к ним навстречу рассекал Торвальд Ном, чья широкая улыбка одновременно вызывала облегчение и беспокойство.

– Прошу извинить мое опоздание. – Торвальд подтащил еще один стул. – Ходил в цирюльню, а старуха предложила мне бесплатно подпилить ногти, сказала, что без бакенбард я очень даже миленький. Не знаю, можно ли представить более удачное начало дня? Ей, конечно, сто лет в обед, но комплимент от этого не перестает быть комплиментом, да? А ты, я так понимаю, Крупп. Кто еще в городе станет запихивать еду через нос, когда рот набит? Я Торвальд Ном, рад знакомству.

– Что ж, садись, новый друг. Этим прелестным утром Крупп милостиво пропустит мимо ушей двусмысленные замечания касательно его застольных привычек и использования различных отверстий, а сам, в свою очередь, отметит, что видит перед собой нищего, который вдруг разжился внушительным богатством, принарядился и прихорошился. И с превеликим облегчением добавит, что старые друзья Ожог и Лефф в скором времени благополучно нанесут визит некоему ростовщику Гаребу, ибо сегодня, как никогда, Гареб будет рад выплате долга.

Торвальд молча смотрел на Круппа с нескрываемым восхищением.

Левой рукой толстяк загарпунил пухлое пирожное, которое и впрямь, видимо, пыталось сбежать со стола, запихнул в рот целиком и принялся, сияя улыбкой, жевать.

– Деньги принес? – спросил Лефф у Торвальда.

– Чего? А, да, вот. – Тот достал кошель. – Всё до последней монеты, Крупп свидетель. Так что, Лефф, не пытайся меня надуть. И ты, Ожог, тоже. Отдайте деньги в руки Гаребу, и пусть он вам лично скажет, что я ему ничего не должен. А как вернетесь, угощу всех обедом.

Ожог переводил взгляд с Торвальда на Круппа и обратно.

– Что ты там говорил про Гареба? – спросил он наконец у коротышки.

Крупп проглотил еду, облизнул губы.

– Да ничего особенного. Вчера ночью некий дерзкий вор пробрался в его усадьбу и похитил все накопленное богатство. Бедный Гареб! И поговаривают, означенный вор украл еще нечто куда более ценное: честь супруги, по крайней мере, ее невинность в отношении внесупружеского соития.

– Постой, постой, – сказал Лефф. – Вор переспал с Гаребовой женой? А Гареб сам где был?

– Насколько Круппу известно, на сходке ростовщиков. Обсуждал важные дела и вдоволь угощался виноградом и прочими фруктами.

– То-то он обрадуется, – сказал Торвальд Ном, – когда узнает, что я возвращаю ему долг.

– Воистину обрадуется! – воскликнул Крупп, снова расплываясь в улыбке.

Лефф взял кошель, заглянул внутрь.

– Точно всё?

– Точно, – ответил Торвальд.

– Ладно, Ожог, – сказал Лефф, поднимаясь. – Давай покончим с этим.

Они ушли, а Торвальд откинулся на спинку стула и улыбнулся Круппу.

Тот улыбнулся в ответ.

Закончив обмен любезностями, Крупп подхватил очередное пирожное, подержал перед ртом, чтобы насладиться его видом и, возможно, немного помучить, прежде чем отправить в свою медвежью утробу. Толстяк стрельнул взглядом в сторону Торвальда Нома.

– А если соизволишь подняться наверх, милостисдарь, то отыщешь там небезызвестного тебе родственника, который так же внезапно, как и ты, возвратился в Даруджистан. И я имею в виду, конечно же, Раллика из рода Номов, на мой взгляд, самую белую ворону в вашем семействе. Белее снега, тогда как среди твоих перьев попадаются и серые. Две вороны белейших оттенков под одной крышей! Ах, хотя бы глазком Круппу взглянуть на такую встречу! – Затем добавил, наставительно воздев вверх палец: – Но, дражайший Торвальд Ном, возвращение Раллика – большой секрет! Замкни губы и никому ни слова, молю!

– Он скрывается? От кого?

Пухлые пальцы зашевелились, подобно червям, копошащимся в навозной куче.

– Поторопись, пока он не ввязался в какое-нибудь смертельно опасное дело. Крупп придержит для тебя стул. Он в числе прочих с нетерпением ждет роскошного обеда, за который обещался раскошелиться щедрый Торвальд!

Торвальд, покрывшись испариной, заерзал на стуле.

– Родственная встреча… может и обождать. Правда, зачем мне его тревожить? А что до секрета, то я его сохраню, э-э… если ты отплатишь мне тем же. То есть ничего не скажешь Раллику. Пусть это будет для него сюрпризом!

– Торвальд, думаю, тебе прекрасно известно, что Раллик не большой поклонник сюрпризов. Буквально накануне ночью он…

– Просто ничего ему не говори, ладно?

– Ох эти сладостные заговоры! Крупп ничего никому не скажет, можешь быть совершенно покоен. Торжественно клянусь своей торжественной клятвой! А теперь, старый друг, будь добр и потребуй у Мизы – вон она – вина, дабы расслабить горло перед большой трапезой. Рот Круппа переполняется слюной в предвкушении, как, возможно, и его нос!

– Даже если это то, чего я хочу, то я этого не хочу.

– А, ну теперь-то понятно, Мураш! И если ты окажешься не мужиком, а кривоногим краснорожим раком, то тебе лучше быть кривоногим краснорожим раком…

– Ты кретин, Перл, и этого не изменишь. Я что, о сложных вещах толкую? Даже до тебя должно было дойти. Солдат уходит на покой и ищет простой и мирной жизни, но такая ли она?

– Такая ли – какая?

– Какая – такая?

– Простая или мирная?

– Да ни та и ни другая, вот я о чем!

– Нет, не об этом, а о том, что тебе такая жизнь не нужна. Ну и шел бы тогда сдаваться в малазанское посольство. Если тебя сразу не повесят, то с радостью завербуют снова.

– Да нет же! Я хочу уйти на покой, но не могу!

– Все, я иду в подвал проверить запасы.

Мураш посмотрел магу вслед, потом хмыкнул и покачал головой.

– Ему нужна помощь.

– Так иди помогай, – сказала Дымка, сидящая за соседним столиком.

Мураш аж подскочил на месте и недовольно посмотрел на нее.

– Прекрати так делать!.. И да, я не про эту помощь. О боги, как голова-то раскалывается.

– Я просто стараюсь вести себя очень тихо, и тогда военный оркестр, марширующий в моей голове, меня не замечает.

– Вот как. – Мураш наморщил лоб. – Даже не знал, Дымка, что ты играешь. На каком инструменте?

– На трубах, барабанах, флейте, трещотке, горне и варгане.

– Правда? На всех сразу?

– Еще бы. Знаешь, вот представляю, будто поднимаюсь наверх, вижу, как Хватка выползает из комнаты Скиллары, – и такая злость берет.

– Так не ходи никуда, сиди здесь.

– Ну да, просто воображение разыгралось.

– Уверена?

Не прошло пяти ударов сердца, как Дымка тихо выругалась и встала.

Мураш поглядел ей вслед и улыбнулся.

– Да, лучше совсем не иметь воображения. Вот как я, – проговорил он в пустоту. Нахмурился. – Хотя сейчас толика фантазии не помешала бы. Надо представить, когда и как убийцы нападут в следующий раз. Яд? Магия? Кинжалы? Арбалетные болты в ночи? А что, меткий выстрел сквозь окно, прямо между ставнями – и доблестный Мураш, герой Моттского леса грохается на пол. А из-под половицы – копье, чтобы добить. Они ведь рыли подкоп уже несколько недель и ждали в засаде, зная, когда и куда он упадет…

Расширив глаза, Мураш выпрямился. Рыжий ус задергался.

В дальнем углу, опершись спиной на стену, сидел укрытый тенью Дукер и с грустной усмешкой наблюдал за происходящим. Поразительно, как получается, что одни выживают, а другие нет. Когда спадает маска, лица солдат всегда одинаковые: недоумение, легкое изумление – мол, как, я еще жив? – и вместе с тем ясное осознание, что это случайность, простая ирония судьбы. И в глазах горькие озера, наполненные несправедливостью мироздания.

Из кладовой послышался шорох, потом открылась узкая дверь, и из нее вышел бард. Седые волосы всклокочены со сна, красные глаза видно даже издали.

– В матрасе клопы, – сказал он, глянув на Мураша.

– Не думаю, что они против компании, – ответил бывший сержант и, поднявшись, устремился к лестнице.

Бард проводил его взглядом, потом подошел к барной стойке, нацедил себе кружку резко пахнущего темного пива рхиви и подсел за столик к Дукеру.

– Да, в этом клопы от историков с бардами не отличаются.

Дукер понимающе кивнул.

– Только то, что мы с тобой наблюдаем, приводит к разным результатам. Впрочем, разница может оказаться и поверхностной. Чем дальше, тем больше я в этом убеждаюсь. Ты описываешь события, видишь их, как часть масштабного полотна. Я же смотрю на лица, проносящиеся мимо, сливающиеся в одно, и должен постараться разглядеть их и запомнить.

– Откуда ты родом? – спросил Дукер.

Бард сделал глоток и аккуратно поставил кружку на стол.

– Вообще с Корела. Хотя я покинул его давным-давно.

– Из-за малазанского вторжения?

Бард со странной улыбкой изучал кружку, но руки держал при этом на коленях.

– Если ты про Сивогрива, то да.

– И какие же из бесчисленных россказней правдивы? Про него, в смысле?

Собеседник пожал плечами.

– Не задавай барду таких вопросов. Я исполняю все, и правду, и вымысел. Слова – даже их порядок – не имеют значения. Мы вольны ими распоряжаться, как пожелаем.

– Я слушал тебя последние несколько вечеров, – сказал Дукер.

– А, благодарный зритель. Я польщен.

– Ты исполнял отрывки из «Аномандариса», которых я до этого не слышал.

– Ты про незавершенные? – Бард потянулся за кружкой. – Черный Коралл, где восседают анди…

Он сделал еще глоток.

– Значит, ты прибыл оттуда?

– А ты знаешь, что среди всех божеств мира не сыщется ни одного, который бы звался покровителем – или покровительницей – бардов? Как будто про нас забыли, бросили на произвол судьбы. Поначалу это меня коробило, но теперь я вижу, какой это на самом деле дар. Нам подарили неповторимую свободу и ответственность. Кстати, есть ли среди богов покровитель историков?

– Если и есть, то я о нем не слышал. Значит, я тоже свободен?

– Говорят, ты как-то в этом самом зале рассказывал историю Собачьей цепи?

– Всего один раз.

– А потом все пытался записать ее на пергаменте.

– Безуспешно. Что с того?

– Возможно, Дукер, описательная проза не подходит для этого рассказа.

– То есть?

Бард отставил кружку в сторону, медленно облокотился на стол и пристально посмотрел на историка бесцветными глазами.

– Потому что ты представляешь их лица.

Дукера вдруг охватила бессильная злоба. Он отвел взгляд и уставился на трясущиеся руки.

– Ты не можешь так говорить. Ты меня совсем не знаешь, – прохрипел он.

– Чушь. Мы, историк, не личные вещи обсуждаем, а свое ремесло. Как профессионалы. Я всего лишь скромный бард и хочу помочь тебе, по мере сил, раскрыть душу и выплеснуть все, что ее капля за каплей убивает. Раз не можешь найти свой голос, воспользуйся моим.

– Так ты за этим здесь? – спросил Дукер. – Стервятник, прилетевший на запах слез?

Бард вскинул брови.

– Нет. Ты вообще ни при чем. Я здесь… по другим делам. Мог бы сказать больше, но не стану. Не смогу. Пока у меня есть время, предлагаю вместе сочинить эпическую историю, которая будет сокрушать сердца и тысячу поколений тому вперед.

И вот тогда по лицу историка потекли слезы. Однако, собрав в кулак оставшуюся смелость, он кивнул.

Бард взял кружку и откинулся на спинку стула.

– История начинается с тебя и заканчивается тобой. Только то, что ты видел, только твои мысли. Не надо говорить, что думали и чувствовали другие. Мы с тобой не рассказываем, а лишь показываем.

– Да. – Дукер снова посмотрел в глаза, в которых скрывалась – и была надежно запечатана – вся скорбь мира. – Как тебя зовут, бард?

– Зови меня Рыбак.

Чаур лежал на полу возле кровати, свернувшись калачиком, храпел и подергивался, будто спящий пес. Хватка посмотрела на него, потом снова откинулась на матрас. Как она сюда попала? И что за теплое ощущение между ног? Правда ли они с Баратолом… И если да, помнит он больше или меньше? Ах, сколько вопросов сразу, да еще голова напрочь отказывается соображать!

Чьи-то шаги по коридору, затем голоса, из-за двери слов не разобрать, гортанный смешок. Это не Дымка или кто-то еще из знакомых, остается та чужеземка, Скиллара. В памяти вдруг всплыл образ, как Хватка сжимает ее груди обеими руками, а Скиллара смеется – точно так же, только более томно и победоносно.

Боги, я что, спала со всеми сразу? Прокля́тое кворлское молочко…

Чаур шумно выдохнул, отчего Хватку прошиб жар. Нет-нет, с этим ребенком она такого сделать не могла. Есть же, в конце концов, предел – должен быть…

В дверь постучали. Звуки доносились как сквозь вату.

– Дымка, ты? Заходи.

Бесшумно, словно кошка, Дымка проникла в комнату. Лицо у нее было напряженное от еле сдерживаемых эмоций.

Только не слезы, пожалуйста.

– Я ничего не помню, так что не начинай.

И тут Дымка не выдержала. Сотрясаясь от приступов хохота, она сползла по стенке.

Чаур, недоуменно моргая, сел, затем тоже начал смеяться.

Хватка смерила Дымку убийственным взглядом.

– Чего ржешь?

Дымка с трудом взяла себя в руки.

– Они нас буквально на руках дотащили сюда. А потом мы проснулись, обуреваемые только одним желанием. Сопротивляться было бесполезно!

– Нижние боги… – Хватку передернуло. – Что, и Чаур?…

– Нет, Скиллара первым делом уложила его спать.

Чаур продолжал смеяться без остановки, по красному лицу текли слезы. Хватка вдруг забеспокоилась.

– Чаур, прекрати! Сейчас же!

Здоровяк испуганно уставился на нее, вся радость из него вмиг улетучилась.

– Прости, Чаур, прости. Все хорошо. Спускайся на кухню, найди что-нибудь поесть. Вот умничка.

Он встал, потянулся, почесался и вышел из комнаты. С лестницы донесся последний смешок.

Хватка закрыла лицо ладонями.

– А Мураш? Только не говори мне, что…

Дымка пожала плечами.

– Похоть слепа и безрассудна. Боюсь, ночью сбылись все его смелые фантазии… Будем надеяться, память у него отшибло!

– Блевать хочется.

– Да ладно тебе, эти причиндалы для того и сделаны.

– А где Баратол?

– Ушел пораньше вместе с Молотком. Ищет Гильдию кузнецов. Ты наверняка помнишь его больш… кхм, большие руки.

– Моя киска все помнит.

Дымка фыркнула.

– Мяу!

Свету фонаря было не под силу разогнать серый сумрак погреба, но Перл привык и потому едва ли удивился, когда из дальней стены, у которой стояли полдюжины бочонков с нетронутой храмовой печатью, высунулся призрак монаха и тут же провалился по колено в пол. Изумленно оглядевшись, он наконец заметил у подножия лестницы малазанца и подплыл ближе.

– Феллурканатх, это ты?

– Феллу… что? Ты мертв, монах, причем довольно давно. Кто нынче носит треугольные клобуки?

Призрак вцепился руками в лицо и застонал.

– К'рул исторг меня. За что? Почему сейчас? Мне нечего рассказать, тем более какому-то чужеземцу. Но он же шевелится внизу, так? Значит, поэтому? Меня послали с мрачным предостережением? Впрочем, тебе-то какое дело. Все равно уже поздно.

– Кто-то хочет нас убить.

– Еще бы. Вы заняли чужое место. Вскройте одну из этих бочек – тогда узнаете все, что нужно знать.

– Ага, конечно. Проваливай.

– А кто насыпал новый пол? И зачем? Вот, взгляни-ка.

Призрак откинул голову назад, открывая взору распоротое до самого позвоночника горло. Куски плоти, перерезанные вены и артерии слегка серебрились в тусклом свете.

– Было ли это последней жертвой? Хотя, откуда тебе знать…

– Мне что, некроманта позвать? – рявкнул Перл. – Проваливай давай!

– Живые никогда не слушают мертвых, – проворчал призрак и, понурив голову, поплыл к дальней стене. – Ничего не поделаешь. Вспомни мы об этом, остались бы живы. Задумайся, пока не поздно.

Он просочился сквозь каменную кладку и исчез.

Перл вздохнул и огляделся, пока на глаза ему не попалась нужная бутылка.

– Ага, знал ведь, что где-то кворлское молочко у нас завалялось. А то чего им одним веселиться?

За женщиной по пятам волочились двое; каждый старался оказаться ближе в борьбе за мнимое превосходство. Такое жалкое зрелище Фейнт наблюдала впервые, а ведьма – сама невинность – еще и подначивала ухажеров продолжать соревнование. Конечно же, как бы невзначай, но понятно, чего Наперсточек добивалась на самом деле, и это, на взгляд Фейнт, было верхом жестокости.

Вдобавок еще ухажеры и на вид как две капли воды – точно, братья. Одинаковая походка, одинаковое выражение лица, даже голос одинаковый. А если нет никакой разницы, почему бы не выбрать одного наугад, да и дело с концом?

С другой стороны, едва ли они долго продержатся. Большинство пайщиков обычно первый заказ не переживают: не знают, чего опасаться и как себя вести, медленно реагируют. Свыше половины новичков погибают во время первого захода на Пути. А значит, если Юла или Амба Валун сгинет, выбирать Наперсточку (отчего-то Фейнт не сомневалась, что та определенно выживет) и не придется.

Вслед за Мастером Квеллом они завернули за угол на улочку, где стоял фургон. Гланно Тарп уже сидел на ко́злах. Махина постепенно восстанавливалась: пришли в действие разнообразные ритуалы; лошади нетерпеливо топтались на месте – безумные, как и сами тригалльцы. В сторонке навигатора, Фейнт и новобранцев поджидали Рекканто Илк, Сладкая Маета и еще один человек: крупный, широкоплечий, с татуировками в виде…

– Только не он… – проговорил Мастер Квелл.

Ах да, это же тот самый охранник каравана… Он еще отличился во время осады Капастана. Как бишь его звали?…

– Остряк, тебе здесь не рады, – сказал Мастер Квелл.

– Почему это?

– У меня есть принципиальные причины не брать тебя в бригаду, и я их назову. Только с мыслями соберусь.

Остряк хищно улыбнулся, обнажив звериные клыки.

– Трелль в корчме, – сказал Рекканто. – Вести его? Мы ведь отправляемся?

– Остряк…

– Я желаю записаться в пайщики, – упрямо твердил охранник каравана. – Вон как эти новобранцы. Та же ставка, те же правила.

– Ты уже много лет возглавляешь охрану. Когда ты в последний раз исполнял приказы, а, Остряк? Я не собираюсь терпеть, чтобы мои слова обсуждали.

– Никаких обсуждений. На командование я не претендую. Обычный пайщик, как и все.

Из корчмы тем временем вышел Маппо Коротышка. Бросил взгляд на Остряка, сощурился и обратился к Мастеру Квеллу:

– Этот с нами? Отлично.

– Вообще-то…

Трелль взобрался на крышу фургона позади Гланно Тарпа. Рессоры под его весом жалобно заскрипели.

– Такие нам определенно пригодятся, – добавил Маппо, оглядываясь вниз.

– А кто он? – спросила Наперсточек.

Маппо пожал плечами.

– Одиночник.

– Все не совсем так, – тихо проговорил Остряк, забираясь вслед за треллем на фургон.

Мастер Квелл посмотрел ему в спину, затем встряхнулся и сказал:

– Хорошо, все на борт. Валуны, оба, лицом к корме. Ведьма – со мной, внутрь, побеседуем. Маппо – ты тоже. Пассажиров мы на крыше не возим. Слишком опасно.

Фейнт запрыгнула на ко́злы рядом с Гланно Тарпом.

Убрали тормоза. Гланно оглянулся, убедился, что все крепко держатся за поручни, и с лихой ухмылкой щелкнул поводьями.

Лошади с криком рванули вперед.

Мир завертелся.

Пали́ же своими лучами, благословенное солнце, сей град чудес, где все имеет значение. Обрати свой пламенный взор на толпы, полчища народа, снующие туда-сюда по своим дневным делам. Изливай тепло на набухающие миазмы надежд и желаний, страхов и стремлений, которые испаряются в небо с каждым вздохом, отражаясь от прямых и косых взглядов и растворяясь в вечном шуме голосов.

Вот по улице идет мужчина. В последний раз он был здесь еще юношей. Теперь он совсем не юн, нет. А по соседней улице, мимо лотков, заставленных иконами, статуэтками и фетишами тысяч разнообразных культов, в основном давно исчезнувших, бродит женщина, которая тоже не ощущает себя юной. Много лет назад их с мужчиной пути пересекались, и если желание обладает щупальцами, способными проникать сквозь бесчувственные толпы, даже сквозь камень и кирпич, то почему бы им снова не встретиться в каком-нибудь значимом для них обоих месте, где в сплетении щупалец родится нечто новое и прекрасное, словно смертоносный цветок.

В другой части города шагает чужак – внушительное существо, высокое и мускулистое, почти изваяние, высеченное из полированного оникса, с глазами, которые сверкают орешником и золотом. Многие смотрят ему вслед, но герою не до заинтересованных взглядов; он ищет новую жизнь – и вполне может найти ее в этом славном экзотичном городе.

В трущобах Гадробийского квартала морщинистая, увядшая женщина, высокая и худая, опускается на колени и начинает раскладывать узор из камней на влажной земле своего огорода. Прежде чем собирать урожай, почву требуется подготовить, и способы такой подготовки мрачны и загадочны. Женщина двигается как во сне, а в лачуге позади нее спит настоящим сном ее муж – чудовище без пальцев, исполненное страха и ненависти, и сны его поистине темны, ибо даже солнцу не под силу проникнуть в укромные уголки души.

На палубе судна, пришвартованного в гавани, отдыхает женщина. Где-то в городе находится ее злонамеренный родственник, и она с раздражением не может перестать думать, что с этим делать. И надо ли с этим что-либо делать. Нечто грядет, и как назло, любопытство – один из ее пороков.

Скобянщик ведет беседу с новообретенным вкладчиком – благородным членом Городского совета, пользующимся славой лучшего дуэлиста во всем Даруджистане. В конце концов стороны приходят к соглашению, что в ведение молодого и амбициозного Горласа Видикаса достаются железные рудники в шести лигах к западу от города.

Разбитая повозка катится по дороге мимо Майтена, вдоль озера. Внутри ее, на грязных подстилках лежит побитый мальчик. Он все еще без сознания, но жить будет – это уж точно. Бедняжка.

Видите ли, дорога ведет только к одному месту, к одной участи. Старик-пастух совершил удачный торг и уже закопал вырученные монеты под задним крыльцом лачуги, где живет со своей старухой-женой, чье здоровье было подорвано семью выкидышами, а потому неудивительно, что жизнь вызывает у нее лишь горькое раздражение. Но старик хочет скрасить ей последние тяжелые годы и скрасит, ведь он оставил одну медную монету, чтобы бросить на закате озерным духам, – древнюю и потемневшую, с отчеканенным на ней ликом пастуха, которого старик не знал. Да и откуда ему, ведь то был лик последнего даруджистанского Тирана.

А повозка катится дальше, направляясь к рудникам.

Драсти, так любящему солнце, уготовано проснуться в темноте, откуда он, вполне возможно, уже никогда не выберется.

Вода в озере сверкает золотыми слезами, как будто солнце на мгновение отводит свой суровый взгляд, чтобы поплакать об участи несчастного ребенка.

Глава восьмая

Где он не может один,

Где в темноте нету теней,

Слишком хрупких, чтоб усесться на троне,

Ведь в жизни все быстротечно

Кроме того, что вырезано на костях.

Там, рядом с ним, встанешь и ты

В том месте тусклом

Среди оружья, что выковано

Для войны.

Где он не может один,

Где тьма изливается в бездну,

Что жаждет все поглотить.

Ведь слабый уступает сильному,

А павшие рассыпаны пылью.

Там жизнь ты возьмешь в свои руки,

Чтобы провести ее разбитой тропой,

Твои сила и воля, как сталь

Холодны.

Где он не может один,

Где во тьме утопают тени,

Слишком усталые, бесцельно блуждают,

Ведь там нет никого, кроме безвестного воина,

Что стоит, не сгибаясь, на вечном ветру.

Там и будет стоять твой герой,

Охраняя осколки мечты под разорванным флагом,

Что реет над бастионом посреди

Тишины.

«Аномандарис», книга четвертая, стихи 7-10 Рыбак кель Тат

Полоса земли с напрочь выдранной травой могла бы навести на мысль о прошедшем стаде бхедеринов, если бы не удивительно глубокие колеи, оставленные громадными колесами фургона, да мусор, а то и высохшие трупы по обе стороны. Среди останков плясали стервятники и вороны.

Путник сгорбился в седле из Семи Городов на пегом мерине. Неподалеку, насколько мог вытерпеть мерин, была ведьма, Самар Дэв, похожая на ребенка, взгромоздившегося на длинноногого, сухопарого и яростного яггского коня, которого, как она сказала, звали Погром. А настоящий владелец жеребца был где-то впереди и, возможно, догонял громадную повозку скатанди и Капитана. Так или иначе, Самар Дэв была уверена, что схватка неизбежна.

– Он терпеть не может работорговцев, – говорила она так, как будто это все объясняет.

Значит, не демон, а чистокровный тоблакай; эта подробность то и дело причиняла Путнику сожаление и боль, хотя он не стал бы говорить почему – а она, если и замечала следы мучения на его лице, похоже, не собиралась лезть в душу. Или боялась знать правду, ведь Самар Дэв, как подозревал Путник, склонна была погружаться в необъятные глубины чувств.

Ведь она путешествовала через пути, чтобы отыскать след того, кто теперь находился впереди на этой равнине, а на такое предприятие не пускаются из каприза. Все для того, чтобы доставить коня. Путник знал достаточно, чтобы довольствоваться таким объяснением, каким бы странным оно ни казалось. Киндару принимали эту причину, солидно кивая, и не видели в ней ничего необычного: конь – священное животное, а яггский – брат их почитаемых горных коней. У самих киндару были в почете сходные легенды, они могли по полночи пересказывать некоторые – а теперь своими глазами увидели новую. Хозяин волков-лошадей встретил женщину, целеустремленную, как его собственное отражение, и вместе они отправились на север; нити их жизней переплелись в последнем лагере киндару, и отныне они связаны друг с другом и оба – с киндару, и хотя история эта еще не завершилась, ее будут помнить, сколько будут живы сами киндару.

Путник заметил горе на усталом, обветренном лице Самар Дэв; как будто многочисленные раны, нанесенные – ненамеренно – киндару, постепенно углубились, достигнув сердца, и теперь сострадание улеглось темными кругами вокруг глаз, хотя киндару остались уже далеко позади. Несомненно, и она, и Путник нашли новую нить, которая вплетется в их жизнь.

– До него далеко? – спросила она.

– Дня два, не больше.

– Значит, он уже нашел их – или они его.

– Да, возможно. Если у этого Капитана скатанди целая армия, то даже тоблакай может умереть.

– Я знаю, – ответила она. И добавила: – Возможно.

– А нас только двое, Самар Дэв.

– Путник, если ты решишь сойти с этого пути, я даже спрашивать ни о чем не буду. Но я должна найти его.

Путник посмотрел в сторону.

– Ну да, его конь.

– И всякое прочее.

Путник задумался, изучая широкую взрытую прогалину. Тысяча – или пять тысяч; если люди идут колонной, трудно определить точно. А вот на невероятную повозку стоило бы взглянуть; да и ему все равно нужно двигаться в этом направлении. Ехать в обход неприемлемо.

– Если твой друг умен, он не станет действовать в открытую. Спрячется, насколько возможно на этой равнине, пока не найдет преимущества – хотя какое преимущество можно найти против стольких врагов, не представляю.

– Значит, ты пока остаешься со мной?

Путник кивнул.

– Тогда, пожалуй, я расскажу тебе еще кое-что.

Они направили коней рысью.

Путник ждал продолжения рассказа.

Жаркое солнце напоминало ему родные саванны Дал-Хона, хотя в здешних местах было меньше мух; и не видно было громадных стад бесчисленных животных – и охотящихся на них хищников. Здесь на равнине Ламатат были бхедерины, встречались антилопы, зайцы, волки, койоты, медведи – вот, пожалуй, и всё. Над головой, конечно, кружило много ястребов и соколов – но не столько, как можно было бы ожидать, и он недоумевал.

Неужели всех прогнал пожар в Морне? Оставил выжженный пейзаж, который восстанавливался медленно – только некоторые виды животных продвигались с севера? Или дело в бешеных охотниках – к'чейн че'маллях, устраивавших бесконечные бойни, пока не вымерли сами?

– Что ты знаешь об Императоре Тысячи Смертей?

Он покосился на нее.

– Не слишком много. Только то, что его нельзя убить.

– Верно.

Он ждал.

Саранча ползала по пыли среди обрывков травы, словно недоумевая, кто ее опередил. Где-то высоко над головой раздался пронзительный крик хищной птицы, наводящий ужас на других пернатых.

– Его меч был выкован силой Увечного бога. Нового уровня колдовства носитель меча каждый раз может достичь, только умерев – сражаясь и умирая с этим оружием в руках. Император, несчастный, опустошенный тисте эдур, знал, что смерть – лишь иллюзия. Он знал, я уверена, что проклят ужасным проклятием. Меч свел его с ума.

Путник попробовал представить, как такое оружие действительно сводит с ума своего носителя. Он ощутил пот на ладонях и переложил поводья в правую руку, положив левую на бедро. Во рту вдруг пересохло.

– Ему нужны были поборники. Противники. Иногда они убивали его. Иногда и не один раз. Но каждый раз он поднимался все сильнее и сильнее – и в итоге противник погибал. Так и продолжалось.

– Ужасная судьба, – пробормотал Путник.

– Пока однажды не появились корабли. На борту – новые поборники, из дальних краев. И среди них – Карса Орлонг, тоблакай. Тогда я была с ним рядом.

– Хотелось бы послушать, как это получилось.

– Может, как-нибудь потом. И был там еще один поборник. По имени Икарий.

Путник медленно повернулся в седле, глядя на женщину. Что-то почувствовав, мерин остановился.

Яггский конь Самар Дэв прошел несколько шагов, и она натянула поводья, повернувшись к Путнику.

– Думаю, если бы Икарий встретился с императором, смерть не прекращалась бы, распространяясь, как пожар. Сжигая почти весь континент. А может быть, и весь мир.

Путник кивнул, не решаясь заговорить.

– Вместо этого, – продолжала Самар Дэв, – первым послали Карсу.

– И что случилось?

Она печально улыбнулась.

– Они сражались.

– Самар Дэв, – сказал Путник. – Это невозможно. Ведь тоблакай жив.

– Карса убил императора. Окончательно.

– Как?

– Есть у меня подозрения. Я считаю, что где-то, как-то Карса Орлонг говорил с Увечным богом – вряд ли это была приятная беседа. У Карсы таких почти не бывает.

– И тогда Император Тысячи Смертей…

– Ушел, умерев в последний раз. Хочется думать, что император с последним вздохом поблагодарил Карсу.

Если такая мысль могла ей помочь, пусть так и думает.

– А меч? Теперь тоблакай носит его как собственный?

Самар Дэв подобрала поводья и послала коня вперед.

– Я не знаю. И поэтому тоже мне нужно отыскать его.

И не только тебе, женщина.

– У него договор с Увечным богом. Он заменил императора.

– В самом деле?

Он отправил коня вперед, снова поравнявшись с Самар Дэв.

– А как еще может быть?

Тут она улыбнулась.

– Ну, вот тут я знаю больше тебя, Путник. Я знаю Карсу Орлонга.

– И что это значит?

– Это его любимая игра, быть на вид таким… очевидным. Тупым, лишенным изящества, любых приличий. Просто дикарь. Единственная возможность очевидна, так? Именно поэтому я не верю, что он так поступил.

– То есть не хочешь верить. Самар Дэв, я скажу прямо. Если твой тоблакай носит меч Увечного бога, он должен или отдать его, или обернуть против меня. Это оружие необходимо уничтожить.

– Ты объявляешь себя врагом Увечного бога? Вряд ли ты одинок в этом.

Путник нахмурился.

– Я не хотел этого, – сказал он, – да и сейчас не горю желанием. Но он зашел слишком далеко.

– Кто ты, Путник?

– Самар Дэв, когда-то я играл в цивилизацию. А в конце стал тем, кто есть – дикарем.

– Многие вставали на пути Карсы Орлонга, – сказала она. – Но ненадолго. – Она помолчала. – Цивилизация, варварство – это все слова; жестокий убийца может облачиться в любые наряды, может прикрываться великими целями и острой необходимостью. Нижние боги, меня просто мутит от того, как вы, дураки, всё это делаете. И по всему проклятому миру одно и то же.

В ответ на эту тираду Путник промолчал: он и сам считал, что везде одно и то же и так будет всегда. Животные остаются животными, хоть разумные, хоть нет; они сражаются, убивают, умирают. Жизнь – мука, до самого конца, а потом… что потом?

Конец. Так должно быть. Должно.

Дальше ехали в молчании. Истории, рассказы о приключениях остались в прошлом. Важным для обоих осталось только то, что ждало впереди.

И тоблакай по имени Карса Орлонг.

Какое-то время назад человек, которого называли Капитаном, был узником. Когда он перестал быть полезным, его оставили на равнине, приколотив деревянными кольями ладони и ступни к твердой земле – кормить муравьев и падальщиков равнины Ламатат. Однако он еще не готов был умирать. Он протащил руки по кольям, освободил ноги и прополз на локтях и коленях половину лиги – в долину, где от когда-то могучей реки остался ручеек с тополями по берегам.

Руки были искалечены. Ноги не держали его веса. И он был убежден, что муравьи, заползшие ему в уши, так и не вылезли наружу, а остались в черепе, превратив его мозг в настоящий муравейник; он чувствовал их кислые выделения на распухшем, почерневшем языке.

Если верить легенде – а она правдива, – седые, давно позабытые речные духи выползли из грязи под лопнувшей кожей открытого берега, собираясь к тому месту, где он корчился, дрожа в лихорадке. Эти существа не дарили жизнь, нет они давали ее в обмен на что-то. Как король дает наследнику все, что нужно для выживания, так и наследник дает королю иллюзию бессмертия. Рука тянется между прутьями клетки к руке, протиснутой между прутьями другой клетки. И они обмениваются не просто прикосновением.

Духи дали ему жизнь. А он пустил их в свою душу, дал новый дом. Впрочем, увы, они оказались беспокойными, грубыми жильцами.

Путешествие и превращение в кочующего Тирана равнин Ламатата показалось бы долгим, трудным и чудодейственным любому, кто видел жалкое изувеченное создание, которым когда-то был Капитан. Вокруг него смерчами закручивались бесчисленные сказания – или целиком выдуманные, или содержащие крупицу правды.

Искалеченные ступни превращали ходьбу в пытку. Пальцы на руках скрутились в крючья, задубевшие кости проступали уродливыми шишками. На вид его руки напоминали когти вцепившегося в труп стервятника.

Он путешествовал, сидя на троне, установленном на переднем балконе второго яруса фургона, защищенный от полуденного солнца выцветшим красным пологом. Впереди шли четыреста – пятьсот рабов, прикованных к фургону; все они, наклонившись вперед, тянули громадный дворец на колесах по сырой земле. Еще столько же рабов отдыхали в сопровождающих фургонах, помогая поварам, ткачам и плотникам, пока не придет их очередь отправляться в упряжку.

Капитан не делал остановок. Не устраивалось никаких лагерей. Движение – всё. Движение вечно. По бокам фургон прикрывали два крыла кавалерии, по сотне рыцарей в каждом – в полной броне и черных плащах, в шлемах и с копьями, зазубренные наконечники которых сверкали на солнце. За дворцом следовал передвижной крааль в три сотни коней – гордость Капитана, ведь чистокровные жеребцы составляли основную часть его доходов (не считая грабежей). Лошадники с далекого юга разыскивали его на этих равнинах и щедро платили золотом за крепких боевых коней.

Третий отряд всадников, легковооруженных, рассыпался широко во все стороны от каравана – чтобы предотвратить нападение врагов и найти возможную цель; ведь был разгар сезона, и повсюду встречались банды дикарей, пытавшихся выжить на скудных лугах – некоторые разводили жалкую пародию на лошадей, с широким крупом и жесткой гривой, отличавшихся только завидным аппетитом. Отряд легких всадников делился на диверсионные группы человек по тридцать, и четыре-пять таких групп постоянно находились в рейде.

Торговцы обратились к наемникам, чтобы те выловили Капитана. Однако тех, кого ему не удавалось перекупить, он просто уничтожал. Его рыцари были беспощадны в бою.

Королевство Капитана просуществовало семь лет, двигаясь по громадному кругу, охватывающему большую часть Ламатата. Эту территорию он объявил своей и в связи с этим недавно разослал эмиссаров во все соседние города: Даруджистан, Курл и Сольтан на севере, Новую Низину на юго-западе, Бастион и Сарн на северо-востоке; Элингарт на юге был охвачен гражданской войной, и Капитан решил не торопиться.

В целом Капитану нравилось его королевство. Рабы размножались, производя новое поколение тех, кто будет тянуть дворец. Отряды охотников добывали бхедеринов и антилоп – в дополнение к деликатесам, награбленным у проходящих караванов. Мужья и жены его солдат обладали необходимыми умениями, нужными для содержания его двора и подданных; и они тоже процветали.

Подобно реке растекалось по земле королевство его. Древние полоумные духи были довольны больше всего.

Хотя Капитан особо не задумывался, его тирания была достаточно мягкой с его стороны. Конечно, никакого уважения к чужакам, но кого они вообще волнуют? Они ему не родные, не усыновленные. А если их не устраивают аппетиты его королевства, кто в этом виноват? Не он же!

Для созидания нужно разрушение. Для выживания нужно, чтобы не выжил кто-то другой. Невозможно быть по-настоящему мягким.

Вот только Капитан порой мечтал найти тех, кто прибил его к земле столько лет назад – воспоминания о том времени были раздражающе смутными. Он не мог вспомнить их лица, их одежду. Расплывались подробности их лагеря, а то, кем он был до этих событий, не вспоминалось совершенно. Возрожденный в речной долине. Напившись, он порой со смехом провозглашал, что ему всего одиннадцать лет: одиннадцать со дня возрождения, со дня, когда все началось заново.

Он заметил одинокого всадника на юго-западе; человек нещадно подгонял коня, и Капитан нахмурился – у идиота должна быть серьезная причина так обращаться с животным. Капитан не одобрял солдат, пытавшихся произвести впечатление. Он решил, что, если такой причины нет, всадника казнят обычным способом: растопчут в кровавую кашу копытами коней.

Всадник добрался до дворца, спешился, передав поводья слуге на боковой платформе, и полез наверх. Обменявшись парой слов с дежурным сержантом, он начал подниматься по крутой лестнице к балкону. Когда его голова оказалась на уровне коленей Капитана, он поклонился.

– Государь, четвертый взвод снарядил самого быстрого всадника доставить это сообщение.

– Продолжай, – сказал Капитан.

– Найден еще один диверсионный отряд, государь, все убиты – так же, как и первый. Теперь у лагеря киндару.

– Киндару? Да они слабаки. Против тридцати моих солдат? Невозможно.

– Командир отряда Улудан думает так же, государь. То, что рядом оказался лагерь киндару, просто совпадение – или наш отряд собирался напасть на них.

Да, это вероятно. Проклятых киндару с их такими вкусными лошадками становится все труднее отыскать.

– Улудан преследует убийц?

– Это сложно, государь. У них, похоже, небывалые умения и они способны начисто заметать следы. Возможно, им помогает колдовство.

– Это ты так думаешь или Улудан?

Щеки гонца чуть порозовели.

– Это я, государь.

– Твоего мнения не спрашивали, солдат.

– Так точно, государь. Прошу простить.

Колдовство… духи внутри почуяли бы подобное где угодно на его территории. Кто из племен способен найти таких способных и, вне всяких сомнений, многочисленных воинов? Ну, один очевидный ответ – баргасты, но они не заходят на равнину Ламатат. Они обитают далеко на севере – по краю равнины Рхиви и к северу от Капастана. Так далеко на юге не может быть баргастов. А если каким-то образом есть… Капитан нахмурился.

– Двадцать рыцарей сопроводят тебя до места бойни. Потом отведешь их к отряду Улудана. Отыщите след во что бы то ни стало.

– Отыщем, государь.

– И разъясни Улудану, чтобы понял.

– Да, государь.

Поймет. Рыцари будут не только усилением отряда. Они смогут применить то наказание, которое сочтет нужным сержант, если Улудан не справится.

Капитан только что потерял шестьдесят солдат. Почти пятую часть всей легкой кавалерии.

– А теперь ступай, – сказал он гонцу, – и разыщи сержанта Тевена, пусть немедленно явится ко мне.

– Слушаюсь, государь.

Когда человек слез на землю, Капитан откинулся на спинку трона, глядя на запыленные спины запряженных рабов. Среди них есть киндару, да. Есть и синбарлы, а еще, кажется, семь гандару, крутобровых родичей киндару – скоро они окончательно вымрут. И жаль: крепкие ублюдки, работают без устали и не жалуются. Он оставил двух выживших женщин, и они теперь едут в фургоне, неся в раздутых животах по ребенку, поедая жирных червей, желтки змеиных яиц и прочую мерзкую еду, привычную для гандару. А дети, что родятся, будут чистокровными гандару? Вряд ли, их женщины падки на любого с третьей ногой и менее смиренны, чем Капитан считал приличным. Но так или иначе, один, а то и оба ребенка, возможно, его.

Не наследники, конечно. У бастардов не будет никаких особых прав. Он даже не признает их. Нет, наследника он выберет, когда придет время – и если духи соблазнительно нашептывают правду, оно придет, возможно, через столетия.

Он понял, что отвлекся.

Шестьдесят убитых солдат. Королевство скатанди вступило в войну? Возможно.

И все же враг явно не осмелится встретить его здесь – с его рыцарями и всей армией, готовой и способной одержать победу. Так что любая армия, выступившая против него, окажется…

Крики впереди.

Капитан прищурился. Со своего наблюдательного пункта он ясно видел, как с северо-запада приближается одинокая фигура. За широкими плечами развевался на ветру белый мех, словно крылья призрачного мотылька. К спине путника был приторочен длинный меч со странно зазубренными лезвиями; цвет клинка не был похож ни на один известный Капитану металл.

Воин шагал вперед, словно ожидая, что рабы просто расступятся перед ним; у Капитана словно сдвинулось чувство перспективы. Воин был огромен, в полтора раза выше любого самого высокого скатанди – и даже выше баргастов. Лицо, похоже, закрыто маской… нет, покрыто татуировкой, словно порванной паутиной. Под варварским лицом торс был укрыт панцирем – красивым, но, похоже, бесполезным.

Ну что ж, дурака – пусть хоть какого громадного – затопчут или отбросят в сторону. Движение вечно. Движение… внезапная конвульсия охватила разум Капитана, в его мозг вцепились пальцы, духи, охваченные ужасом, завизжали…

Кислый привкус на языке…

Чуть не задохнувшись, Капитан сделал знак рукой.

Слуга, сидевший за его спиной в специальном, похожем на гроб, ящике, внимательно наблюдал в щель и, увидев сигнал, потянул за плетеный шнур. Проревел рог, потом еще три раза.

И вот, впервые за семь лет, королевство скатанди остановилось.

Громадный воин шагал прямо к голове колонны рабов. Он обнажил меч. Когда он взмахнул оружием, рабы начали кричать.

С обоих флангов задрожала земля: рыцари двинулись к дворцу.

Капитан снова неистово зажестикулировал. Опять взревели горны, и две лавины рыцарей начали разворот, уходя в сторону от гиганта.

Взмах меча прорубил главный брус, к которому крепились цепи упряжи, на половину его длины. Посыпались болты, цепи заскользили через железные кольца на землю.

Капитан, пошатываясь, вцепился в перила балкона. Он видел, что рыцари, снова перестроившись, смотрят на него, ожидая команды. Однако Капитан не мог даже шевельнуться. Боль поднималась от искалеченных костей ступней по ногам. Ослабевшими руками он цеплялся за украшенные столбы балкона. В черепе кишели муравьи.

Духи ушли.

Сбежали.

Он остался один. Он был пуст.

Покачнувшись, он плюхнулся на трон.

Капитан видел, как один из сержантов подъехал к гиганту, который стоял, опираясь на меч. Крики затихли, внезапно освободившиеся от оков рабы бросились в стороны; некоторые упали на колени, словно присягая новому королю, узурпатору. Сержант натянул поводья и заговорил с гигантом, их глаза оказались на одном уровне.

Капитан был слишком далеко, чтобы слышать хоть слово, а слышать он хотел; обильный пот пропитывал изящные шелка его одежд. Капитана охватила лихорадка. Он взглянул на руки: из старых, вдруг открывшихся ран текла кровь, кровь сочилась из ступней в мягкие тапочки. Он внезапно вспомнил, как мечтал умереть, уйти, сдаться. Да, там, в тени тополей…

Сержант подобрал поводья и погнал коня ко дворцу.

Подъехав, он спешился, гремя доспехами, и снял шлем с забралом. Потом полез по ступенькам.

– Капитан, этот идиот заявляет, что рабы отныне свободны.

Глядя в голубые глаза солдата, расширенные от удивления, от крайнего изумления, Капитан ощутил прилив сожаления.

– Это ведь он?

– Господин?

– Враг. Убийца моих подданных. Я чувствую. Я вижу правду, ощущаю ее, чувствую ее вкус!

Сержант промолчал.

– Ему нужен мой трон, – прошептал Капитан, подняв окровавленные руки. – Что же, все ради этого, как думаешь? Все, что я делал, – просто для него?

– Капитан, – прорычал сержант. – Он заколдовал вас. Мы зарубим его.

– Нет. Ты не понимаешь. Они ушли!

– Господин…

– Устройте лагерь, сержант. Скажи ему… скажи, что он будет моим гостем на ужин. Моим гостем. Скажи ему… скажи… моим гостем, и всё.

Сержант, настоящий солдат, только отсалютовал и ушел.

Капитан подал еще один знак грязной, окровавленной, изувеченной рукой. Появились две служанки, чтобы помочь ему подняться. Капитан посмотрел на одну из них. Круглая, пухленькая киндару с лисьей мордочкой; она уставилась на его окровавленные руки, облизнув губы.

Я умираю.

Не через столетия. До исхода дня. До исхода дня я буду мертв.

– Приведите меня в надлежащий вид, – сказал он, задыхаясь. – Не надо давать ему повод смущаться, понятно? Я не хочу жалости. Он мой наследник. Он пришел. Он наконец пришел.

Служанки, с расширившимися от страха глазами, повели его внутрь.

А муравьи продолжали копошиться.

Лошади стояли в круг, отмахиваясь хвостами от мух и, опустив головы, щипали траву. Нераспряженные волы со стороны наблюдали за ними. Кэдевисс, опершись на колесо повозки, так же безмятежно наблюдала за седовласым чужаком.

Нимандр знал, насколько обманчива бывает эта безмятежность. Из всей их жалкой горстки Кэдевисс смотрела яснее других, с пронзительностью, способной запугать кого угодно. Стоило встретиться с ней взглядом, как пустота у нее в глазах медленно растворялась, уступая место чему-то жесткому, несгибаемому и не терпящему хитрости. Становясь все острее, взгляд пронзал жертву, будто ногти впиваются в дерево, заставляя сердце отчаянно колотиться, лицо – бледнеть и покрываться испариной. А потом Кэдевисс как бы невзначай отводила глаза, и несчастный должен был выбрать: либо бояться эту женщину, либо обожать ее со всепоглощающей и всесокрушающей страстью.

Нимандр опасался Кэдевисс. И одновременно любил ее. Выбор всегда давался ему с трудом.

Если Каллор и чувствовал на себе ее взгляд (а Нимандр не сомневался, что чувствовал), то виду не подавал. Его больше занимало пустынное небо и просторы вокруг. Это когда он не спит и не ест. Неприятный попутчик, властный и деспотичный. Он не готовил, не мыл за собой тарелку. Вел себя, будто хозяин с шестью слугами.

Ненанда активно призывал выгнать старика, забросать камнями и навозом, но у Нимандра такая абсурдная картина даже не укладывалась в воображении.

– Он слабеет, – сказала Десра.

– Думаю, скоро будем на месте, – ответил Нимандр.

Их отряд находился к югу от Сарна – в прошлом немаленького города. По бокам от ведущей к нему дороги стояли конюшни, лавки и таверны, земля за которыми была разделена на ранговые участки. Немногочисленные оставшиеся жители, пугливые, как побитые псы, прозябали в нищете. Они колотили мотыгами затвердевшую, очень давно не паханную землю, но завидев едущих по тракту путников, побросали инструменты и попрятались.

Припасы, оставленные на перекрестке, были тщательно расфасованы по деревянным ящикам, которые накрыли промасленной тканью, растянутой на колышках: свежие фрукты, сахарные леденцы, присыпанные солью, буханки черного хлеба, полоски вяленого угря, разбавленное вино и три вида сыров. Откуда все это взялось, учитывая плачевное состояние местного хозяйства, оставалось загадкой.

– Он убьет нас, как только увидит, – сказала Десра, глядя теперь на Каллора.

– Клещик согласен.

– Каков он из себя?

Нимандр пожал плечами.

– Несчастный. Нам нужно двигаться.

– Погоди, – сказала Десра. – Пускай Араната посмотрит на Чика.

– Араната? – Нимандр оглянулся. Та сидела на склоне дорожной насыпи, подобрав ноги, словно косуля, и собирала цветы. – Зачем? Что она сделает?

Десра пожала плечами, как будто не могла объяснить. Или не хотела.

Нимандр вздохнул.

– Ну ладно, сходи попроси тогда.

– Нет, это должен быть ты.

Почему?

– Хорошо.

Нимандр подошел к Аранате. Завидев его тень перед собой, она подняла глаза и улыбнулась.

Улыбки, в которых нет ни тени осторожности, надменности или грусти, всегда казались ему признаком безумия. Однако взгляд на этот раз был вовсе не пустым.

– Ты меня чувствуешь, Нимандр?

– Не понимаю, Араната, о чем ты. Десра хочет, чтобы ты посидела с Чиком. Не знаю, правда, зачем, – добавил он, – ведь способностями к целительству ты, насколько я помню, не обладаешь.

– Возможно, ей просто одиноко.

Араната грациозно поднялась, и от ее красоты Нимандр стоял как мешком ушибленный. Вот она совсем рядом, ее дыхание такое теплое и странно темное… Что это со мной? Сначала Кэдевисс, теперь Араната.

– Нимандр, с тобой все хорошо?

– Да.

Нет.

– Все хорошо.

Откуда эти чувства – ощущение боли и счастья одновременно?

Араната вложила тощий букетик ему в ладонь, еще раз улыбнулась и пошла к повозке. За спиной тихо засмеялся Клещик.

– В последнее время это случается все чаще, – сказал брат, провожая Аранату взглядом. – Раз уж мы такая странная компания, то само собой должны смущать друг друга на каждом шагу.

– Ерунду городишь, Кле.

– Так это моя работа, разве нет? Я совершенно не представляю, куда мы направляемся – и нет, я не про Бастион и не про предстоящую встречу. Я про нас, Нимандр. А особенно про тебя. Такое ощущение, что чем меньше ты можешь контролировать события, тем больше проявляются твои лидерские качества, необходимые в этой ситуации. Ты раскрываешься, как цветы у тебя в руке.

Нимандр скривился и мрачно посмотрел на букетик.

– Они скоро умрут.

– Как и мы, – отозвался Клещик. – Но… пока живы, они красивы.

Каллор присоединился к тисте анди, когда они собирались продолжить путь. Его старческое лицо было странно серым, как будто ветер выгнал из него всю кровь. А не ветер, так воспоминания. Бесстрастный взгляд выдавал в нем человека, не знающего юмора; это понятие было для него столь же чуждым, как штопание собственной одежды.

– Ну что, отдохнули наконец? – спросил Каллор и, бросив взгляд на Нимандров букетик, ехидно усмехнулся.

– Лошадям нужна была передышка, – сказал Нимандр. – Ты торопишься? Если хочешь, иди вперед. К вечеру мы тебя нагоним. Или нет.

– А кто будет меня кормить?

– Ты сам, – сказал Клещик. – Если, конечно, умеешь.

Каллор повел плечами.

– Я поеду в повозке.

Он ушел, а Ненанда собрал лошадей и подвел к упряжке.

– Их всех нужно заново подковать. Дорога просто ужасная.

Шум за спиной заставил их развернуться. От повозки отлетел Каллор и мощно приложился спиной о булыжники. На лице застыла гримаса удивления. В повозке, выпрямившись во весь рост, стояла Араната, и даже издалека было видно, как жестоко и страшно пылают ее глаза.

Десра стояла рядом, разинув рот.

Каллор лежал на дороге и смеялся. Хрипло и прерывисто.

Обменявшись удивленными взглядами с Клещиком и Ненандой, Нимандр подошел к нему.

Араната уже отвернулась и продолжила ухаживать за Чиком, осторожно вливая ему в рот воду. Заткнув цветы за пояс, Нимандр забрался в повозку и обратился к Десре.

– Что произошло?

– Он решил отщипнуть себе немного, – ровным голосом ответила Десра, кивая в сторону Аранаты, – а она, м-м, пресекла эти поползновения.

– Он что, сорвался с колеса? – спросил Нимандр.

– Нет, держался за борт. Она… отшвырнула его.

Старик перестал смеяться.

– Проклятые тисте анди, – проворчал он, поднимаясь, – никакого духа авантюризма.

Но Нимандр видел, что за показной веселостью Каллора скрывалось неслабое потрясение. Глубоко вдохнув и поморщившись от боли в ребрах, он снова залез в повозку, но старался держаться от Аранаты подальше.

Нимандр перегнулся через борт к ней.

– Ты в порядке? – спросил он.

Араната посмотрела на него с пугающей, по-детски непосредственной улыбкой.

– Нимандр, а теперь ты чувствуешь меня?

Достаточно ли одной лишь идеи воды для создания совершенной иллюзии, способной обмануть любое из чувств? Единственная Река, известная также под именем Дорссан Рил, подобно змее, наполовину окружала Харканас, Первый Город. Прежде чем явился свет, полуночная поверхность ничего не отражала. Опусти руку в нескончаемый поток – не почувствуешь ничего, разве что легкий холодок коснется кожи, да течение негромко вздохнет, ощутив препятствие. «Вода во Тьме, уснули грезы», как сказал один из Безумных Поэтов девяносто третьего века, когда в поэзии вошла в моду краткость. Уже в следующем столетии стиль этот оказался позабыт, сменившись периодом, вошедшим в историю искусств и ораторского мастерства под именем Яркого Расцвета.

Вода внутри совершенной иллюзии… отличается ли она принципиально от настоящей воды? Если окружающий мир определяется нашими чувствами, не значит ли это – они и решают, что есть действительность? Юным послушником, когда в душе пылали разнообразные страсти, Коннест Силанн мог колокол за колоколом спорить со своими соучениками о подобных предметах. Сколь важными казались все эти темы – «чувства лживы, истина неизменна» – в те времена, когда одна личная вселенная за другой не воспламенились еще в пожаре творения, что смел все эти ярко пылающие свечи за край стола, в море бурлящего воска, где все идеи, все понятия сплавились воедино и в ничто, в жгучую жижу, в которой каждый из них и утонул вместе со своими умом, мудростью, поэтичностью.

И что это такое лезет мне последнее время в голову? Всякая чушь из напрасно растраченной юности. «Уверенность груба, мир лишился чуда». Может статься, кое-что тогдашним немногословным поэтам все же удалось нащупать. И вот этим все мои мысли сейчас и заняты? Подозрениями, что все важные истины происходят откуда-то из времен, когда душа была юной, из тех опьяняющих дней, когда слова и мысли еще могли сиять – словно бы рожденные из ничего исключительно ради нашего просвещения.

Поколения сменяют друг друга, но вот это остается неизменным. Во всяком случае, так мне спокойней думать. И все же сейчас я озаботился вопросом, не становится ли этот сладостный возраст все короче. Съеживается, сокращается будто бы под воздействием проклятия – драгоценный миг, почти незаметный между предшествующим ему невежеством и приходящим на смену цинизмом.

Что же ждет следующее поколение? Лишенное чуда, безразличное к тому, реальна или иллюзорна текущая мимо вода, озабоченное лишь тем, поплывешь по ней или утонешь. А следом за этим, увы, обреченное и утратить способность отличать одно от другого.

В его скромной комнате не было сейчас никого, способного услышать эти мысли. Если честно, они все равно мало кого могли бы взволновать. Когда в рассказах одно великое деяние не следует за другим, слушатели начинают скучать и отвлекаться. Какая разница, что в легчайшем завихрении невидимой, но и невыдуманной реки скрываются великие тайны, если никому не достает сил, чтобы в нее нырнуть. Нет уж, проще… плыть по течению.

Хотя беспокоиться о судьбе всего лишь какой-то пары десятков юных тисте анди, подрастающих сейчас в Черном Коралле, усилие тоже пустое. Он не способен поделиться с ними мудростью, будь даже они расположены его слушать, а это далеко не так. Единственное достоинство старости в том, что тебе удалось выжить, но если перемены кончились, то и это достоинство быстро обесценивается.

Он вспоминал великую реку, глубоко загадочную в самом своем существовании. Дорссан Рил, в которую из сточных канав лилась грязная, разбавленная дождем кровь мертвых и умирающих. Реку, ревом возвещающую о своей реальности.

Некогда на свете жила женщина; да, наверное, он ее любил. Словно опущенную в прохладную воду руку, его тогда коснулось это пьянящее чувство, шепчущая в крови страсть, ради которой поэты готовы умереть, а кое-кто – убить самых близких. Он вспомнил сейчас, как увидел ее в последний раз, рядом с Дорссан Рилом, обезумевшую оттого, что Мать их покинула (таких было немало), – и ничего не узнал в ее взгляде. Обнаружил в знакомом, обожаемом лице отвратительную пустоту. Понял, что она ушла и никогда не вернется.

И я погрузил ее голову в воду, глядя, как застывшие, ничего не понимающие глаза расширились еще больше, переполнились слепым ужасом – и тогда разве не увидел я в них в тот последний миг внезапное просветление, внезапное…

Нет, это всего лишь кошмар. Ничего он такого не сделал, оказался для этого слишком труслив. Просто смотрел, как она уходит вместе с остальными раздавленными немыслимой потерей, отправляясь в безнадежное паломничество, фатальную попытку вновь Ее обрести. И что это был за поход! Когда рухнул, чтобы уже не подняться, последний из безумцев, цепочка трупов успела растянуться на многие лиги. Армия сумасшедших, бредущая в никуда.

Когда они ушли, Харканас почти опустел. Первое властвование Аномандра Рейка было над покинутыми домами, над палатами, где гуляло лишь эхо. Сколько еще других за ним последовало!

А нынешний покой, стало быть – всего лишь плывущий по течению обломок, не захваченный пока что стремниной, не успевший намокнуть настолько, чтобы исчезнуть из виду, сорванной с неба луной опуститься на илистое дно. Само собой, это ненадолго. Одно последнее предательство, и мир будет разрушен уже безвозвратно.

Прошлой ночью Коннест Силанн, направляясь в одну из кладовых на верхних этажах, наткнулся в коридоре на Сына Тьмы. Кто-то из людей, полагая, что оказывает тем самым уважение владыке, развесил по обеим стенам коридора старинные андийские гобелены. Здесь имелись виды Харканаса, и даже Дорссан Рил на одном из них – хотя, чтобы ее узнать, требовалось знакомство с местностью именно с этой точки, поскольку река здесь была лишь узким черным шрамом, следом кривого когтя, охватившего самое сердце города. Гобелены висели в беспорядке, вызванном невежеством, и каждый проход по коридору оборачивался шоком от сменяющих одна другую картин – словно воспоминаний, четких, но никак между собой не связанных.

Аномандр Рейк стоял перед одним из гобеленов, и глаза его были оттенка темного янтаря. Взгляд неподвижный, как у хищника, у льва, готового кинуться на добычу. На выцветшем гобелене среди кучи трупов возвышалась единственная фигура. Все наваленные рядом тела были поражены в спину. Ткач не пытался скрыть своего отношения к изображенному им персонажу, каждая нить словно сочилась ненавистью. Белокожий, с ониксовыми глазами, косицы потемневших от пота волос свисают веревками. Держа в каждой руке по окровавленному мечу, он взирал на зрителя с холодной дерзостью. За его спиной в искалеченном небе метались локи вивалы с женскими головами, их распахнутые рты исторгали почти что слышимый вопль.

– Он этого не хотел, – проговорил Аномандр Рейк.

Хотел.

– Ваша способность прощать значительно превосходит мою, владыка.

– Обычно голова руководит телом, но случается и наоборот. Имел место заговор. Жадный, амбициозный. Они его использовали, Коннест, использовали самым низким образом.

– За что и поплатились, верно?

– Мы все за это поплатились, друг мой.

Коннест Силанн отвел взгляд.

– Я так не люблю этот коридор, владыка. Когда приходится по нему идти, стараюсь не смотреть ни направо, ни налево.

– Действительно, он так и призывает к обвинениям, – проворчал Рейк.

– И тем самым напоминает, владыка – некоторых вещей уже не изменить.

– Ты должен это в себе преодолеть, Коннест. Подобное отчаяние способно… разъесть душу.

– Я слышал, что в Коралловую бухту впадает река. Эрин или Маурик. И она кажется бездонной.

Аномандр Рейк кивнул, не отрывая взгляда от гобелена.

– Спиннок Дюрав ее видел, бродил по берегу. Он говорит, что река напомнила ему Дорссан Рил… его детства.

– Да, определенное сходство имеется.

– Я подумал, что если бы смог испросить отпуск…

Владыка взглянул на него и улыбнулся.

– Чтобы совершить паломничество? Разумеется, Коннест. С условием, что ты вернешься обратно не позднее, чем через месяц.

Значит, всё уже так близко?

– Я не задержусь надолго, владыка. Просто хочу повидать реку собственными глазами, только и всего.

Взгляд владыки сделался сосредоточенней, янтарный огонь притух, словно… замутившись.

– Боюсь, ты будешь разочарован. Это не более чем глубокая река. К прошлому не прикоснуться, друг мой. – Он снова посмотрел на гобелен. – А отголоски, которые, как нам кажется, мы слышим, обманчивы. Не удивляйся, Коннест, если не найдешь там того, что ищешь, но обнаружишь то, чего страшишься.

И что же, по-вашему, я ищу, владыка? Я не стану спрашивать, чего страшусь, ответ на этот вопрос вам известен.

– Я всего лишь подумал, что прогулка пойдет мне на пользу.

– Да будет так.

Сейчас, на следующее утро, он сидел у себя в комнате. Рядом с дверью дожидался небольшой кожаный мешок с припасами. Вот только мысль о прогулке – о длинном походе через горные отроги под лучами палящего солнца – больше не казалась столь привлекательной. Возраст дает пищу желаниям, но держит волю на голодном пайке. Да и чего он, собственно, добьется, увидев реку?

Возможно, она напомнит ему об иллюзиях, напомнит, что в навеки недостижимом краю высятся руины некогда великого города, а вокруг них течет Дорссан Рил. Река чистейшей темноты, живая вода тисте анди, и если дети ее покинули – какая, собственно, разница?

Дети никогда не остаются. Дети покидают старые пути, старые же болваны со своими бессмысленными советами могут бормотать их пустому месту и кивать, услышав, как откликается эхо. Кирпич и камень – самые лучшие слушатели.

Нет, он все же отправится в поход. Бросит вызов собственным старческим предрассудкам, тем более что никому из молодых не выпадет возможности над ними насмехаться. Паломничество будет одиноким.

И тогда, может статься, все эти мысли, что сейчас кажутся несущественными и обращенными лишь в прошлое, проявят свою истинную ценность как мучительные отголоски будущего откровения. Эх. Неужели он и правда на это рассчитывает? Неужели у него достанет веры?

«Не надо спрашивать, река скажет сама».

«Спроси у реки – услышишь ответ».

Безумные Поэты положили собственные жизни на непрерывные войны, что вели между собой посредством тщательно отмеренных высказываний. И чего добились? Того, что вся их поэтическая традиция исчезла в одночасье.

И резюмировать это можно в двух стихах.

– Мне нужно, чтобы ты отправился в путь.

Спиннок Дюрав нашел в себе силы улыбнуться.

– Когда, владыка?

Аномандр Рейк вытянул ноги так далеко, что чуть не залез сапогами в пылающий камин.

– Полагаю, что уже скоро. Расскажи мне про свои успехи в игре.

Спиннок сощурился в огонь.

– Так себе. Нет, я продолжаю выигрывать партию за партией. Просто сильнейший из моих соперников выступает сейчас не лучшим образом. К сожалению, мысли его заняты другими заботами. Я не чувствую должного отпора и тем самым лишен большей части удовольствия.

– Надо полагать, ты это о Провидомине.

Спиннок изумленно поднял взгляд. Но разумеется, тут же объяснил он себе, это все-таки Сын Тьмы. Пусть кое-кто и называет его Королем-Призраком, сомневаюсь, что в Черном Коралле от него способна ускользнуть даже мельчайшая подробность. О чем они и не подозревают, пока наконец не совершат ошибку – а тогда будет уже слишком поздно.

– Да, о Провидомине. Осененном Ночью.

Аномандр Рейк чуть улыбнулся.

– Итковиан был выдающейся личностью. Меня заинтересовал новый культ, но я вовсе не уверен, что ему бы этот культ понравился. Он считал себя солдатом, и притом неудачником – падение Капастана стало для него ударом. – Он приумолк, явно что-то вспоминая, потом добавил: – Они были не более чем отрядом наемников, причем довольно скромных размеров – до Багровой гвардии им было далеко. Но я позволю себе заметить, что и Багровая гвардия Капастан тогда не удержала бы.

Спиннок Дюрав лишь внимательно слушал, не произнося ни слова. Тогда его здесь не было. Он исполнял другое поручение владыки. Да еще какое – на дракона охотился. Разговоры, подобные тому, которым завершился тот поход, он предпочитал никому не пересказывать.

– Он был готов простить за это кого угодно, но не себя самого.

Неудивительно, что вам он так нравился.

Аномандр Рейк вздохнул.

– Не могу сказать, Спиннок, сколько именно времени у тебя уйдет. Вероятно, так долго, как ты только сможешь продержаться.

Когда до Спиннока Дюрава дошел смысл сказанного, он ощутил непривычный укол испуга. Разозлившись на самого себя, он медленно вытянул руки вдоль подлокотников кресла и охватил пальцами гладкое дерево, надеясь, что на его лице все это никак не отразилось. Я занимаюсь именно такими делами и буду продолжать заниматься. До самого конца. А она молода, столь молода – но нет ни малейшего смысла думать о… обо всем этом. Вообще о ней думать. Удалось ли ему не выдать взглядом свои терзания? И какие мысли – какие сомнения – могли прошелестеть в голове у владыки, разглядывающего сейчас старого друга? Чувствуя, что все испортил, Спиннок Дюрав искоса взглянул на Аномандра Рейка.

Правитель Черного Коралла, нахмурившись, изучал свои дымящиеся сапоги.

И давно он этим занят?

– До сих пор я… держался, владыка.

– Это верно. Но ты меня заинтриговал. Что так беспокоит Провидомина?

– Думается, у него кризис веры. – Он и в жизни переключается с одного на другое, как в «Кеф Танаре», и столь же успешно. Тот, кого мне ни разу не удалось одолеть в настольной баталии за все десять тысяч лет. Но по крайней мере, владыка, я все это время был с вами рядом. – Он прекратил свои ежедневные паломничества. Среди тех, кто там живет, стали появляться… определенные ожидания. Которые он, судя по всему, удовлетворить не готов.

– Ты очень аккуратно подбираешь слова, Спиннок Дюрав. На тебя не похоже.

– Я пока что не знаю всех подробностей.

– Однако узнаешь.

– Рано или поздно.

– И тогда?

Спиннок посмотрел Рейку в глаза.

– Сделаю то, что должно.

– В таком случае тебе лучше поторопиться.

Да, теперь я понимаю.

– Искупитель – бог совершенно беспомощный, – сказал Аномандр Рейк после паузы. – Неспособный отказывать, неспособный давать. Словно морская губка, впитывающая в себя все море целиком. А за ним – еще одно, и еще. Может ли подобное продолжаться вечно? Не будь это Итковиан, я сказал бы, что нет.

– Это у вас что-то вроде веры, владыка?

– Быть может, это именно вера. Действительно ли бесконечна его способность прощать? Принимать на себя чужую боль и вину до скончания времен? Должен признать, что мне не слишком ясны основополагающие принципы этого культа – притом что я, как уже говорил, очень высоко ценил Итковиана, Кованого Щита Серых клинков. И даже в определенной степени понимаю его жест в отношении Кроновых т'лан имассов. Но вот в качестве Искупителя… я не перестаю изумляться богу, готовому принять все преступления и моральные дефекты поклонников, не требуя в ответ ничего – не ожидая, что они изменят свое поведение, не угрожая наказанием, если не прекратят грешить. Отпущение – да, идею я понять в состоянии, но это ведь не то же самое, что искупление? Первое пассивно. Второе ожидает усилия, подразумевающего лишения и жертвы, требующего высших проявлений того, что мы называем добродетелью.

– И однако он зовется Искупителем.

– Потому что берет на себя дело искупления за всех, кто к нему приходит, кто ему молится. И да, подобное требует выдающейся храбрости. Но он не ожидает того же от своей паствы – такое чувство, что он вообще ничего не ожидает.

Владыка был сейчас необычно многословен, что свидетельствовало о предшествовавшей этому длительной и внимательной концентрации мысли, значительных усилий, уделенных культу, прилепившемуся к самой границе Черного Коралла и Покрова. Все это было… необычно.

– Значит, он хочет показать им пример.

В глазах Аномандра Рейка вдруг сверкнул интерес, он внимательно вгляделся в Спиннока.

– И что, пришла ли подобная мысль в голову хоть кому-то из поклонников?

– Понятия не имею. Владыка, я сейчас далек от всего этого.

– Если Искупитель не способен никому отказать, он угодил в ловушку все возрастающего неравновесия. Хотел бы я знать, что потребуется для того, чтобы это неравновесие выправить?

Спиннок Дюрав почувствовал, что во рту у него пересохло. Если он возводил высокие замки понимания, выстраивал прочные укрепления для обороны своих предположений, собирал себе в поддержку огромные армии, заставлял их перемещаться, маневрировать и взаимодействовать в защиту милых ему убеждений – если он все это делал, чтобы иметь возможность расслабиться и уверенно себя чувствовать в нынешней беседе, – иными словами, если бы все это действительно было партией в «Кеф Танар», то своим единственным вопросом соперник только что поверг в прах всю его империю.

Что потребуется для того, чтобы выправить неравновесие?

Некто, способный отказывать.

Вы говорите, владыка, что у меня мало времени. Подводите к тому, чтобы я объяснил свое беспокойство – ибо видите, что я беспокоен, – а затем, прямо из густых облаков религиозного диспута, обрушиваете на меня молнию, поразив в самое сердце.

Если я должен что-то сделать, то как можно скорее.

Владыка, мое преклонение перед вами безгранично. Моя к вам любовь и ваше сострадание, проявленное с такой деликатностью, укрепляют меня в моей решимости – без колебаний вступить в ту битву, которой вы от меня требуете, и продержаться в ней как можно дольше, раз вы этого от меня ждете.

– Хорошо все-таки, что я не подвержен ожогам, – сказал Аномандр Рейк, – а то от сапог совсем ничего не осталось.

И вот – вокруг вас пылает пламя, но вы не отдернетесь.

Я не подведу вас, владыка.

– Коннест Силанн идет сейчас по горной тропе, – сказал Аномандр Рейк, поднимаясь на ноги. – Карга уже вернулась, но скоро ей опять улетать. Я попрошу ее отправить нескольких внуков, чтобы они охраняли его в пути. Если только ты не скажешь мне, что Коннест Силанн обидится, заметив их над головой.

– Может и обидеться, владыка, на ваше решение это не повлияет.

Легкая улыбка.

– Тоже верно. Засвидетельствуй жрице мое почтение, Спиннок.

До этого мгновения он и не подозревал, что собирается нанести визит Верховной жрице – той, что стерла всякую память о собственном имени ради служения в Храме Тьмы, чтобы исключить какой-либо личный мотив из своих постоянно раздвинутых ног, чтобы тело ее сделалось сосудом и ничем более, – но теперь знал, что именно это и следует сделать. Куральд Галейн крайне беспокоен. Внутри грохочут грозы, барабанная дробь раскатов отдается в каждой из нитей силы. Все потрескивает от скопившейся энергии. Поэтому она сейчас ненасытна. И хочет меня – только Аномандра Рейка не это заботит. Что-то еще. Я должен к ней отправиться и даже не знаю, зачем именно.

Но он знает.

Спиннок Дюрав понял, что сидит в маленькой комнатке один. Камин прогорел, остались лишь угли. Пахло жженой кожей.

Верховная жрица Храма Тьмы подстригла волосы короче обычного и сделалась настолько похожа на мальчика, что Спиннок Дюрав даже ощутил смутный дискомфорт, когда она опрокинула его на спину и оседлала со свойственной ей прытью. В обычное время он бы начал сейчас понемногу ее притормаживать, как бы бросая своим сопротивлением вызов ее нетерпеливости и тем самым позволив ей больше удовольствия. Но на этот раз он не стал ей препятствовать. Так уж обстояли сейчас дела. С тех пор как Куральд Галейн затрепетал под действием неизвестной силы, жрицы в своем желании сделались ненасытными, непрерывно затаскивая тисте анди мужского пола к себе в храм, в кельи с бархатными постелями. Если слухи не врут, подобным жадным допросам подвергли даже кое-кого из людей.

Однако ответов плотские удовольствия дать не способны, и происходящее, вероятно, было своего рода метафорическим откровением, обнажившим именно эту голую истину, простирающуюся далеко за пределы храма и его традиций. И однако не ищет ли он сам ответа у Салинд? У юной человеческой женщины, которой никак не больше двадцати? Другой Верховной жрицы?

Но он прожил слишком долго, успел слишком многое повидать. Все, что ждет ее впереди, все неизведанные пока ощущения неотъемлемы от ее лет, и разделить она их должна – если вообще придется – с кем-то аналогичного возраста. Становиться же для нее ментором он не желал, поскольку ученица, если ментор справляется со своими обязанностями, быстро перерастет в нем потребность, самому же ментору останется лишь возмущаться вдруг наступившим равенством, а то и тем, что оказался превзойден. Хотя невозможность ситуации была еще глубже. Ей никогда его не превзойти. Она слишком быстро состарится, и чувственность, у которой так мало времени, чтобы развиться, никогда не сравнится с его собственной.

Вот Корлат, встретив малазанского сержанта Скворца, не колебалась – Спиннок слышал об этой трагической истории, но знание его было ограничено, поскольку произошло все в ходе взятия Черного Коралла и падения Паннионского Домина. А также ввиду длящегося с тех пор отсутствия самой Корлат и ее брата Орфантала. Скворцу, однако же, было под пятьдесят – он к тому времени успел пожить. Да и кто знает, сколь долог оказался бы их союз? Когда по прошествии совсем немногих лет Корлат увидела бы, что ее возлюбленный начинает деградировать – спина горбится, руки дрожат, память изменяет…

Спиннок почти что мог себе представить, чем все кончилось бы – страдающая Корлат сжимает в руках нож и думает, не будет ли так милосердней по отношению к собственному мужу. Об этом ли следует мечтать? Разве наша ноша и так недостаточно тяжка?

– Если бы не твое желание, что я ощущаю сейчас у себя внутри, – произнесла женщина, теперь уже распростертая под ним, – я бы решила, Спиннок Дюрав, что ты утратил ко мне интерес. Чувство такое, что ты сейчас не со мной, и хотя говорят, что клинок мужчины лгать не способен, я уже начинаю в том сомневаться.

Он моргнул и посмотрел ей в лицо. Чрезвычайно привлекательное, одновременно как нельзя более подходящее к избранному ей служению и в то же время слишком невинное – слишком открытое – для той, чья жизнь есть неограниченное наслаждение.

– Прости, – сказал он. – Я просто ожидал, что ты… закончишь.

Она выбралась из-под него, села и запустила длинные ногти в ежик волос.

– Последнее время нам это не удается.

Так вот в чем причина вашего отчаяния, вашей лихорадочной активности.

– Но способность к нам вернется, – сказала она. – Обязана вернуться. Что-то… меняется, Спин.

Он смотрел на изящный изгиб ее позвоночника, на безупречную кожу, на легкую округлость бедер – как он знал, мягких и прохладных на ощупь. Наклон ее плеч говорил о временном насыщении – или же о продолжительной усталости.

– Владыка передает свое почтение.

Она обернулась к нему, удивленно воздев брови.

– Серьезно? Раньше он этого ни разу не делал.

Спиннок нахмурился. Действительно. Я как-то не сообразил.

– Скоро мне отправляться в путь.

Ее взгляд сделался жестче.

– Почему он так с тобой обращается? Словно ты ему принадлежишь, словно с тобой можно поступать, как он пожелает?

– Я делаю вместо него то, на что у него нет возможности.

– Но ты ведь не Сын Тьмы.

– Верно, я – это не он.

– Настанет такой день, когда ты вместо него умрешь.

– Умру.

– А ему придется искать себе другого такого болвана.

– Придется.

Она сердито уставилась на него, потом быстро отвернулась и встала. Черная кожа в свете ламп казалась полированной – сейчас в жрице не было ничего мальчишеского, сплошные изгибы и округлости. Спиннок улыбнулся.

– Я тоже буду по тебе скучать.

Смирившись, она негромко вздохнула. И когда снова к нему обернулась, взгляд ее уже ничего не скрывал.

– Мы делаем все, что можем.

– Да.

– Нет, ты не понял. Я про Храм и своих жриц. Мы стараемся точно так же, как и Аномандр Рейк, надеясь обрести некий смысл, некую цель. Он вообразил, что найти ее можно у низших рас – у людей с их жалкими распрями. Он ошибается. Мы это знаем, и он сам тоже знает. Храм же, Спин, избрал иной путь. Возрождение наших Врат, возвращение Матери Тьмы – в наши жизни, наши души.

– Да. И что же?

Выражение ее лица неуловимо изменилось, словно что-то сломалось.

– Нам ничего не удается, так же как и ему. Мы это знаем, и он тоже знает. Поэтому Сын Тьмы не станет говорить мне о почтении.

Он же сказал… «жрице»?

Но не ее имел в виду. Спиннок сел и потянулся к лежащей на полу одежде.

– Верховная жрица, – обратился он к ней, – что ты можешь мне рассказать о культе Искупителя?

– О чем?

Он поднял на нее взгляд, подивившись вспыхнувшей в ее глазах тревоге. Покачал головой.

– Нет, прощением я не интересуюсь. Когда он принял в объятия т'лан имассов, это его убило – что станется с его душой, если он обнимет и нас?

– Об этом, Спин, я предпочитаю не думать. Нет, по-своему его поступок был славным. Несмотря даже на всю напрасно пролитую из-за этого кровь – все равно… славным. Но если речь не о нашей ноше, то я твоего вопроса не понимаю.

– Культ только что родился. Во что ему предстоит оформиться?

Она снова вздохнула – что было крайне необычно и только еще раз подчеркивало, как она измождена.

– Как ты сам говоришь, культ действительно совсем молод. Как это всегда бывает с религиями, его форма – его будущее – определится тем, что происходит прямо сейчас, сразу после зарождения. И здесь есть повод для беспокойства. Паломники приходят к нему, приносят дары, молятся… Все это никак не организовано. Ничего еще не сформулировано – никакой доктрины, – а религий без этого не бывает.

Он задумчиво потер подбородок, потом кивнул.

– Почему он тебя интересует? – спросила она.

– Сам толком не знаю, но признателен тебе за разъяснения. – Он замолчал, уставившись на одежду у себя в руках. Он что-то забыл, что-то важное – вот только что именно?

– Я не ошиблась, – заметила она, не сводя с него глаз. – Спин, ты сам не свой. В тебе проснулось наконец недовольство приказаниями своего владыки?

– Нет. – Или да, однако думать тут особо не о чем – в конце концов, я сам же и виноват. – Со мной все в порядке, Верховная жрица.

Та фыркнула.

– Никто из нас не в порядке, Спин, – произнесла она, отворачиваясь.

Он опустил глаза и увидел на полу свои пояс и меч. Конечно же – про ритуал-то он и забыл. Пока Верховная жрица облачалась, он поднял оружие и отнес к столу. Достал из кожаного футляра на поясе небольшую губку, металлический флакон с жиром угря и довольно-таки засаленный лоскут акульей кожи.

– Ага, – сказала Верховная жрица, стоя в дверях, – мир снова в равновесии. До встречи, Спин.

– Да, Верховная жрица, – откликнулся он, предпочтя не заметить сарказма в ее голосе. И жажды, которую сарказм был не в состоянии скрыть.

С моря налетел ливень, превратив все дорожки в грязевые ручьи. Салинд сидела внутри хлипкой хижины, подогнув под себя ноги, и вздрагивала, когда сквозь дыры в крыше на нее капала вода. В дверь к ней постоянно кто-нибудь скребся, но она всех отсылала прочь.

Хватит с нее быть Верховной жрицей. Ее повышенная чувствительность к прихотям Искупителя на деле оказалась проклятием. Что проку в том, что она ощущает неясные эмоции бога? Помочь ему она ничем не могла.

Удивляться тут, собственно, нечему, и она попыталась себя убедить, что не обиду сейчас чувствует, а нечто иное, не столь личное. Возможно, горе по все возрастающему списку жертв Градитхана и его банды садистов, продолжающей терроризировать лагерь – дошло до того, что часть паломников уже собралась его покинуть, как только высохнут дороги. Или она расстроена неудачей с Осененным Ночью. На нее возлагали множество надежд, она это читала в глазах людей – и множество это было столь огромным, что грозило раздавить. Оправдать их все она даже не надеялась. И уже стала приходить к выводу, что, если честно, не в состоянии оправдать ни одной.

Слова перед лицом жестокой воли ничего не значили. Не были способны защитить от посягательств что бы то ни было – ни саму человеческую личность, ни свободу выбирать, как жить и с кем. Эмпатия сделалась ее проклятием. Сострадание наносило такие раны, предотвратить которые способно лишь будущее очерствение души, чего она совсем не хотела – поскольку успела уже увидеть столько лиц, заглянуть в глаза столь многим, чтобы отшатнуться от обнаруженного там холода, от удовольствия, находимого в злобном осуждении других.

Праведные узурпируют власть судить остальных. Праведные раньше других сжимают руки в кулаки, требуют от недовольных замолчать, угрозами заставляют себе подчиниться.

Я же живу здесь среди робких и скромных, и сама скромнее всех остальных. Но славы в беспомощности нет никакой. И надежды тоже.

Дождь хлестал по дощатой наклонной крыше, ревел множеством барабанов, шум ливня переполнял ей череп. В объятиях Искупителя нет ни справедливости, ни несправедливости. Смертные не могут оправдывать свое поведение именем Искупителя. Как они только смеют! Мимо хижины чередой двигались жалкие физиономии, приникая к щелям в двери. Ей хотелось крыть их последними словами. Идиоты треклятые! Отпущение – это еще не всё! Но они лишь уставились бы на нее скорбными луноподобными глазами, страстно желая получить ответы на все вопросы, цепляясь за представление о том, что у страдания должна быть причина и что, если ее знать, страдать станет легче.

Но от знания, повторяла себе Салинд, легче не становится. Оно лишь заполняет то место, куда в противном случае хлынет отчаяние.

Вы что, не можете жить без ответов? Задайте себе этот вопрос, каждый из вас. Вы не можете жить без ответов? Если так, вы наверняка способны придумать и собственные ответы, такие, что вас утешат. Те же, кто не разделяет ваших взглядов, будут самим своим существованием порождать у вас в сердцах страх и ненависть. Да разве есть бог, что благословит подобное?

– Я не Верховная жрица, – прохрипела она, а вода текла у нее по щекам.

По грязи снаружи зашлепали тяжелые сапоги. Дверь отворилась, бледно-серый свет заслонил темный силуэт.

– Салинд.

Она моргнула, пытаясь разглядеть того, кто обратился сейчас к ней с таким… состраданием.

– Не надо ничего спрашивать, – сказала она. – Тем более говорить.

Силуэт двинулся, дверь, проскрежетав по размокшему гравию, закрылась, хижина снова наполнилась сумраком. Вошедший некоторое время стоял молча, с его длинного кожаного плаща капало.

– Так не годится.

– Кто бы ты ни был, – сказала ему Салинд, – я тебя не приглашала войти. Это мой дом.

– Прошу прощения, Верховная жрица.

– От тебя пахнет соитием.

– Да, это и неудивительно.

– Не прикасайся ко мне. Я – отрава.

– Я… я не собирался к тебе… прикасаться, Верховная жрица. Я прошел через поселок – условия здесь никуда не годятся. Но я уверен, что Сын Тьмы недолго будет терпеть подобную нищету.

Она сощурилась на него.

– Ты – друг Осененного Ночью. Единственный из тисте анди, готовый снизойти до людей.

– Выходит, вот как вы о нас думаете. Это… не слишком радостно.

– Я плохо себя чувствую. Уходите, сударь.

– Меня зовут Спиннок Дюрав. Возможно, я назвал свое имя при нашей предыдущей встрече – сам я этого не помню, как, очевидно, и ты. Ты тогда… бросила мне вызов, Верховная жрица.

– Нет, Спиннок Дюрав, я тебя отвергла.

Кажется, в его тоне, когда он ответил, прозвучало что-то вроде мрачной усмешки.

– Может статься, это одно и то же.

Она фыркнула.

– О нет, только не очередной упертый оптимист.

Он вдруг протянул к ней руку, его теплая ладонь коснулась ее лба. Она отдернула голову. Выпрямившись, он произнес:

– У тебя жар.

– Уходи.

– Я намерен забрать тебя с собой…

– А как же остальные несчастные в этом лагере? Их ты тоже заберешь с собой? Или меня одну, поскольку всех остальных тебе не жалко? Если, конечно, тобой движет именно жалость.

– Я распоряжусь, чтобы в лагерь направили целителей…

– Будь так любезен. Я их подожду вместе с остальными.

– Салинд…

– Это не мое имя!

– Разве? А я думал…

– Я просто его выбрала. У меня нет имени. Не было в детстве, не было еще несколько месяцев назад. У меня нет никакого имени, Спиннок Дюрав. Знаешь, почему меня до сих пор не изнасиловали? Как большинство женщин. И большинство детей тоже. Но не меня. Спрашивается, я что, такая уродливая? Что-то не так с моей плотью – но нет, это даже мне самой ясно. Причина в том, что я – Дитя мертвого семени. Знаешь ли ты, тисте анди, что это значит? Моя полубезумная мать ползала по полю битвы, запуская руку в штаны мертвым солдатам, пока не обнаружит там твердый член. Такой она принимала в себя, и если благословение богов было с ней, член в нее изливался. Семенем мертвеца. У меня было множество братьев и сестер, целое семейство тетушек и мать, которая в конце концов сгнила заживо от какой-то ужасной болезни, изъевшей ей плоть – мозгов она к тому времени уже окончательно лишилась. Меня никто не изнасилует, потому что я неприкасаемая.

Он смотрел на нее сверху вниз, очевидно ошеломленный, не в силах ни слова произнести от ужаса.

Она закашлялась, в досаде оттого, что слишком часто простужается – но с ней всегда так было.

– Теперь уходи, Спиннок Дюрав.

– Здесь все – зараза.

И он шагнул вперед, чтобы взять ее на руки. Она отшатнулась.

– Ты не понимаешь! Я больна, оттого что он болен.

Спиннок застыл, а она наконец смогла разглядеть его глаза – зеленые, словно лес, уголки чуть опущены, и сколько же в них светилось сострадания!

– Искупитель? Да, надо полагать. Пойдем.

И он без малейшего усилия поднял ее на руки. Она могла бы сопротивляться – воспользоваться своей свободой выбора, – однако сил не хватило. Когда она оттолкнула его руками, это был не более чем жест, обозначающий желание высвободиться, но и тот завершился тем, что она беспомощно вцепилась ему в плащ. Словно дитя.

Дитя.

– Когда кончится ливень, – сказал он, и дыхание его, наверняка просто теплое, ей, которую лихорадило, показалось обжигающим, – мы здесь все перестроим. Возведем заново. Чтобы было тепло и сухо.

– Только не насилуй меня.

– Про такое даже не думай. Вместе с жаром пробуждаются страхи. Просто успокойся.

Я не стану судить. Даже свою собственную жизнь. Я не стану… в мире столько всего слабого. Столько всего. Столько…

Выйдя наружу с потерявшей сознание женщиной на руках, Спиннок Дюрав огляделся. Со всех сторон под проливным дождем стояли люди, кто в капюшонах, кто – с непокрытыми головами, по которым струилась вода.

– Она больна, – сказал им Спиннок Дюрав. – Ей нужен целитель.

Никто ему не ответил.

Поколебавшись, он добавил:

– Сыну Тьмы будет доложено о ваших… трудностях.

Они начали разворачиваться, растворяясь в серой пелене. Прошло совсем немного, и Спиннок остался один.

Он направился в город.

Сыну Тьмы будет доложено… но он знает и так, разве нет? Он знает, но предоставил действовать… кому? Мне? Провидомину? Самому Искупителю?

«Засвидетельствуй жрице мое почтение».

Значит, это она, хрупкое создание у меня на руках. Я о ней позабочусь, потому что она и есть ответ.

Боги, но на какой вопрос?

Неуверенно пробуя каждый шаг по скользкой грязи, он осторожно двинулся обратно. Его ждал Покров.

Откуда-то из глубин памяти всплыл отрывок старинного стихотворения: «То не дождь, но лунные слезы». Ну да, наверняка лишь отрывок, но остального он вспомнить не мог, пришлось удовлетвориться единственной фразой – только, сказать по правде, никакого удовлетворения он в ней не нашел.

Надо будет уточнить у Коннеста – хотя нет, он нас на время покинул. Тогда у Верховной жрицы. Она знает наизусть каждый из стихов, когда-либо написанных тисте анди – исключительно ради того, чтобы над ними насмехаться. И пусть.

Слова его не отпускали, словно издеваясь над ним своей неоднозначностью. Сам он предпочитал простоту и недвусмысленность. Нечто надежное, словно изваяние какого-нибудь героя – мраморный или алебастровый монумент в честь некой выдающейся личности, которая, если бы правда вышла наружу, оказалась вовсе не столь выдающейся, как принято верить или заявлять, да и сам-то монумент являет собой не что иное, как просто белый полированный лик поверх туловища божественных пропорций – Бездна меня забери, хватит уже!

После того как тисте анди покинул лагерь с полумертвой Верховной жрицей на руках, лысый жрец – низенький, кривоногий, насквозь промокший под пропитавшейся влагой шерстяной рясой – подковылял к Градитхану.

– Видел?

Бывший воин хмыкнул.

– Знаешь, от соблазна было нелегко удержаться. Воткнуть ему меч сзади в шею. Сраный андийский ублюдок, о чем он только думал, когда решил сюда заявиться, во имя Худа?

Жрец – какого-то неизвестного бога где-то на юге отсюда, и не в Бастионе ли? – поцокал языком, потом добавил:

– Дело в том, урдо…

– Заткни пасть! Этих званий больше нет, понял? И хрен с ним, с тем засранцем, который считает, что один такой остался и может своим пользоваться вместо, мать его, имени. Хрен с ним, потому что все равно он скоро за это заплатит.

– Покорно прошу меня простить. Я хотел лишь заметить, что ее здесь больше нет.

– Что с того?

– Она была глазами Искупителя – а также ушами и вообще всем в смертном мире, – а теперь этот тисте анди забрал ее с собой. Значит, мы можем теперь делать все, что захотим.

На лице Градитхана медленно расцвела ухмылка. Потом он негромко и беззаботно произнес:

– А до сих пор мы чем занимались?

– Пока она была здесь, оставались шансы, что Искупитель пробудится и осознает свою священную ответственность. Теперь же о них обоих можно не заботиться.

– А я никогда особо и не заботился, – проговорил бывший урдом, оскалившись. – Проваливай обратно в свою нору и можешь прихватить с собой кого пожелаешь – как ты сам заметил, больше нам никто не мешает.

Жутковатое создание поспешило прочь, а Градитхан поманил к себе одного из подручных.

– Проследи за андийской свиньей, пока он идет к Покрову. Но не приближайся. Потом отправишься к нашим друзьям в городе. На Кургане все под контролем – так им и передашь, понял? Если успеешь вернуться до заката, можешь выбрать себе любую женщину – хочешь, держи ее у себя, хочешь, сразу потом удави, мне насрать. Пошел!

Он стоял под дождем, всем довольный. Дела идут все лучше и лучше. Если прищуриться, отсюда почти что можно разглядеть треклятую башню с отвратительной драконьей статуей на крыше – ну, недолго ей осталось стоять. Все они там кровью умоются!

Хотя он того и не сознавал – во всяком случае недостаточно, чтобы понять причину внезапно продравшего его холода, – отворачиваясь сейчас, он разорвал нечувствительный контакт с сонным, холодным взглядом рептилии, способной видеть по-настоящему далеко – сквозь дождь, сквозь дым, при необходимости и сквозь каменные стены.

Силана вовсе не была резным изваянием. Никогда не спящая, всевидящая защитница и стражница, столь любимая Сыном Тьмы и обладающая абсолютной, обсидиановой остротой суждения – вот кто она была. И ужасная в гневе? Мало кто из смертных мог даже вообразить, сколь это истинно и на что способна неподкупная справедливость.

Оно, вероятно, и к лучшему.

«Не спрашивай дракона, что есть милосердие».

Когда владение мечом посредственное, требуется нечто еще. Ярость. Беда в том, что ярость разрушает собственный сосуд, заставляет хрупкую глину трескаться, ищет слабые места – обычно там, где проходит склейка. Починить его нельзя, нет такого клея, который бы скрепил осколки и удержал их вместе.

Нимандр думал о глиняных сосудах. Амфоры в сетчатой оплетке бряцали о борта повозки, неся внутри себя про́клятый нектар – порождение ярости, возможно, не столь отличающейся от той, что струилась по жилам Нимандра в бою. Ярость схватки еще называют даром богов – так, по крайней мере, говорил малазанский морпех Смрад, когда спускался в трюм адъюнктского флагмана, где держали тисте анди. С собой у него неизменно был кувшин с ромом.

Поначалу Нимандру, как и другим его сородичам, претило общество малазанца, но тот был настойчив, словно сапер, делающий подкоп. Ром согревал горло, развязывал язык, и вскоре ворота всех укреплений и бастионов оказались распахнуты настежь.

Ром распалил огонь в сознании у Нимандра, и к негостеприимному очагу начали сползаться призрачные воспоминания. Давным-давно он жил в замке своего детства, который охранял Отец – все его так звали. К подъездным воротам вела мощеная дорога, зажатая между заснеженными вершинами, с серых гор задувал ветер. В недолговечном жилище, будто крысы, сновали туда-сюда с полсотни детей, а по коридорам с божественным безразличием бродил Аномандр Рейк.

А что было раньше? Куда подевались все матери? Никаких воспоминаний об этом не осталось.

Еще был жрец – старинный соратник Сына Тьмы. Он отвечал за то, чтобы выводок был сыт, здоров и одет. В его взгляде постоянно читалась тоска: без сомнения, он знал, какое будущее ждет детей, – задолго до них самих. И это знание удерживало его от излишней теплоты и привязанности – он вел себя с ними как ледяной великан, но, несмотря на свою суровость, никогда и ни за что не причинил бы им зла.

Почуяв вольницу, дети часто ей злоупотребляли. О как они издевались над несчастным стариком! Подкладывали ему на пути горшочки и визжали от восторга, когда те разлетались в стороны и разбивались о стены или, еще лучше, когда жрец спотыкался, падал и, морщась, потирал ушибленные места.

Пламя безжалостно выхватывало из памяти самые отвратительные образы.

Смрад вяло и как будто безучастно вытягивал из Нимандра и его сородичей эти рассказы. Сначала о замке, укрытом высоко в неприступных горах, потом о неожиданном прибытии туда пожилого, согбенного тисте анди, который оказался ни много ни мало братом самого Рейка. О спорах, звучавших в отцовских покоях. Перемежаясь ледяным молчанием, оттуда доносились взаимные упреки за принятые и непринятые решения, нравственные преступления, но причин ссоры не понимал никто.

Спустя много дней под покровом ночи был заключен мир. Отец вышел к детям и объявил, что Андарист забирает их с собой. На теплый остров с песчаными пляжами и прозрачной водой, где деревья ломятся от плодов. И за всем этим со стороны наблюдал Коннест Силанн. По его лицу было видно, что старик в высшей степени расчувствовался: никаких больше горшков под ногами, никаких издевательских кричалок и разбегающихся мелких проказников (хотя Коннест никогда не преследовал их, ни разу не поднимал на них руку, даже голоса не повышал; он лишь служил мишенью для непослушания, которое они не смели выразить отцу). У жреца была работа, и он стоически ее выполнял, а теперь он не мог сдержать слез, видя, как детей собирают в кучу и как открывается Путь, ведущий в незнакомый и загадочный новый мир, где возможно все.

Андарист повел их за собой.

Им предстояло научиться многим вещам. Научиться держать в руках оружие.

Андарист был строгим учителем и насмешек не терпел: это стало ясно, когда он одной оплеухой отшвырнул Клещика – не иначе как за вскользь брошенную тем шуточку.

Игры кончились. Мир вдруг стал взрослым и серьезным.

Постепенно они полюбили старика. Как оказалось, слишком сильно, ведь если Аномандру было вполне под силу держать ужасы взросления и окружающего мира на расстоянии, то Андарист с этим не справлялся.

Из детей получаются идеальные воины – идеальные убийцы. Они не ведают опасности. Не боятся смерти. Они испытывают радость от уничтожения, даже если при этом лишают кого-то жизни. Они понимают, зачем нужно оружие и какую силу оно дает.

Когда ребенок от скуки берет в руку палку, все окрестные звери разбегаются: они понимают, что может случиться – и случится – дальше. Посмотри, как он жадно водит глазами по земле и давит палкой насекомых, срубает ей цветы, сеет хаос. Дай ему вместо палки меч. Объясни, что перед ним враги, а значит, совестью можно не мучиться.

И пусти его убивать.

Хорошие воины. Андарист воспитал из них хороших воинов. Какому ребенку не ведома ярость?

Но сосуд трескается.

И разбивается.

Умирающий бог – ребенок; в этом Нимандр не сомневался. Зная, что сосуд надтреснут, безумные жрецы залили его до краев, а затем стали пить то, что сочилось. Как и у всякого ребенка, жажда и жадность Умирающего бога были неутолимы.

Отряд продолжал свой путь все дальше на запад, и вскоре вдоль дороги возникли грядки с растениями. Пугала, распятые на крестах, здесь уже были совсем высосанные и мертвые. Иссушенные, обмотанные черными лохмотьями, они покачивались на ветру. В таком виде поля казались Нимандру кладбищами, где мертвецов, согласно извращенным местным верованиям, не хоронили, а водружали на кресты.

Чтобы они вечно следили за дорогой и глупцами, что едут по ней.

Однажды, примерно за год до первых нападений, на каменистый берег Плавучего Авали волны выбросили двух полумертвых далхонцев. Они плыли на остров Гени в старинной долбленке – зачем неизвестно. Оба были голые: всю одежду до лоскутка они использовали, чтобы затыкать пробоины в корпусе, но пробоин оказалось слишком много, злосчастное суденышко в итоге затонуло, и дальше пришлось добираться вплавь.

Промысел Господина привел их на Плавучий Авали, в обход смертоносных рифов и подводных скал, опоясывавших остров.

В племенах далхонцев, родом из темных, непролазных джунглей, царит культ одержимости предками. Мертвецов не хоронят – их замуровывают в стенах глинобитных жилищ. Когда умирает очередной родственник, начинают строить новую комнату – сначала всего одну стену, где тело навеки застывает в подвижной позе, будто в танце. Глазницы, нос, уши, рот замазывают глиной, которая становится как бы второй кожей. Чтобы закончить комнату, ждут, пока умрут еще двое, и тогда можно стелить крышу из пальмовых листьев и подобного материала.

Некоторые дома напоминают настоящие замки – лабиринты из сотен комнат, темных и душных. Ни одному мертвецу оттуда не выбраться. Они вынуждены стоять и смотреть с вечным осуждением. Под таким давлением, рассказывали беженцы, нетрудно было сойти с ума. И многие сходили.

Джунгли не поддавались земледелию. Почва отторгала плуг. Огромные деревья не боялись огня, об них тупились железные топоры. Деревни разрастались, поглощая всю свободную землю, пока не оставалось ничего. Враждебные племена испытывали такие же трудности, и неудивительно, что вскоре начались затяжные войны. Мертвые предки требовали воздаяния за пролитую кровь. Убитые сородичи, чьи похищенные тела не могли быть должным образом погребены, оставляли в семье зияющую рану, закрыть которую можно было только ответным убийством.

«Кровь за кровь», – рассказывали беженцы. Кровь за кровь, и больше ничего. А когда враг стал выжигать дотла целые деревни…

Единственным спасением от безумия было бегство.

Обо всем этом Нимандр думал, ведя свою кобылу под уздцы по пыльной дороге. Предки его не преследовали, не требовали от него каких-то поступков или поведения. С одной стороны, он ощущал себя свободным, с другой… потерянным, что ли.

Далхонцы построили новую лодку и уплыли – не домой, а в некое неизвестное место, где на тебя из каждой стены не смотрят призраки прошлого.

Сзади заскрипели рессоры. Нимандр оглянулся и увидел, как с повозки спрыгивает Каллор. Поправив кольчугу, старик нагнал Нимандра и пристроился рядом.

– Интересное применение для трупов, – заметил он.

– А в чем смысл? – спросил Клещик, оглядываясь.

– Отпугивать ворон? Не то чтобы здравомыслящая ворона дважды посмотрела на эти жуткие растения. Они ведь даже не из этого мира.

Клещик удивленно вскинул брови.

– Не из этого мира?

Каллор почесал бороду, и поскольку отвечать явно не торопился, Клещик снова повернулся вперед.

– Сейманкелик, – сказал Нимандр. – Умирающий бог… ожидающий в Бастионе.

Седовласый воитель хмыкнул.

– Ничто не меняется.

– Еще как меняется, – парировал Клещик, не оборачиваясь. – В худшую сторону.

– Неправда, – отозвался Каллор. – Кому, как не тисте анди, знать, что это иллюзия и возникает она от старости. Чем больше видишь, тем чаще предаешься воспоминаниям о том, как было раньше.

– Чушь. Так говорят только старые хрычи вроде тебя, чтобы затормозить нас, чтобы мы ничего не делали – лишь бы продлить свою драгоценную стабильность и провести остаток дней в якобы заслуженном уюте. Любые обвинения в свой адрес вы отрицаете, а потому убеждаете нас, будто бы ничто не меняется.

– Ох уж этот юношеский пыл… Однажды, щенок, ты тоже постареешь – если, конечно, по глупости своей не умрешь раньше времени, – и тогда мы снова встретимся. Ты будешь сидеть на каменных ступенях заброшенного храма или, упасите боги, под памятником какого-нибудь мертвого короля и смотреть, как мимо проносятся молодые. Я присяду возле тебя и спрошу: «Ну, старик, что-то изменилось?» А ты сощуришься, пошамкаешь беззубым ртом и, покачав головой, сплюнешь на мостовую.

– Собираешься жить вечно, Каллор?

– Да, собираюсь.

– А если по глупости своей умрешь раньше?

Улыбка старика напоминала звериный оскал.

– Жив до сих пор, как видишь.

Глаза у Клещика загорелись, но он вдруг рассмеялся.

– Я изменил свое мнение о тебе.

– Умирающий бог похитил душу Чика, – сказал Нимандр.

– Мы собираемся ее вернуть.

– Удачи.

– Думаю, она нам пригодится.

– Нимандр, я не из тех, кто помогает, – сказал Каллор и добавил: – Даже родичам Рейка. – Он сделал паузу. – Особенно родичам Рейка.

– А с чего ты взял…

Старик громко фыркнул.

– Вы все с ним на одно лицо, кроме того немощного по имени Чик. И вы направляетесь в Коралл. Точнее, направлялись, пока не пришлось делать этот крюк. Скажи, какой вы представляете себе встречу с вашим сладким предком? Ждете, что он безупречной рукой коснется вашего лба и возблагодарит богов за ваше существование? А вы возблагодарите его за то, что подарил вам жизнь?

– А что ты о нем знаешь? – спросил Нимандр, чувствуя, как к лицу подступает жар.

– Аномандр Рейк гениально начинает дела. Беда в том, что он не умеет доводить их до конца.

Правдивое замечание. Каллор, ты сумел достучаться до моей души. Хочешь сказать, что я на него похож? Это очень многое объясняет.

– Значит, если в разговоре с ним упомянуть тебя, Каллор, он поймет, о ком я?

– Имеешь в виду, были ли мы знакомы? Да, были. Наслаждались ли мы обществом друг друга? Об этом лучше спроси у Рейка сам. С Каладаном Брудом управиться было легче. У него на уме только земля и камень. А что до К'азза, думаю, будет понятнее, когда я наконец-то с ним встречусь.

– Я не знаю ни Каладана Бруда, ни К'азза, – сказал Нимандр.

– Это не имеет значения. Мы воевали вместе раз или три, только и всего. Как знать, может, когда-нибудь снова возникнет страшный враг и заставит нас выступить единым фронтом. – Он на мгновение задумался, а затем сказал: – Ничто не меняется.

– А ты тоже возвращаешься в Коралл, где нас ждет отец?

– Нет. Пыль, которую я поднял во время нашей последней встречи, еще пару столетий не осядет…

Каллор вдруг отвлекся и шагнул к обочине наперерез Нимандру. Тот был вынужден остановиться.

– Я не удивлен, – пробормотал Клещик, тоже останавливаясь.

Шагах в пятидесяти от дороги, прямо за грядкой богомерзких растений, над которыми стояли пугала-мумии, виднелись развалины – что-то вроде квадратной башни. Более или менее сохранилась только одна стена. Огромные камни были сложены друг на друга без раствора. Сверху росли деревья неведомой Нимандру породы, их длинные, толстые корни змеями опускались до самой земли. Тонкие, сухие ветви горизонтально расходились в стороны, на каждой по горсти темных мясистых листьев.

Ненанда натянул поводья, повозка остановилась, и все стали рассматривать развалины, которые так заинтересовали Каллора.

– Похоже, древние, – сказал Клещик и подмигнул Нимандру.

– Яггутские, – отозвался Каллор и направился туда. Нимандр с Клещиком пошли следом.

Грядки были сухими и мертвыми, как и жуткие растения. Даже тучи насекомых куда-то испарились.

Пугала стояли слишком тесно. Каллор растолкал их в стороны, и кресты повалились на землю, взметывая клубы пыли. Воитель пошел дальше.

– Надежда еще есть, – вполголоса произнес Клещик, шагая вслед за Каллором в освободившийся проход.

– Надежда на что? – спросил Нимандр.

– На то, что Умирающий бог ему не понравится и он решит что-нибудь с ним сделать.

– Думаешь, он настолько могучий воин?

Клещик оглянулся на Нимандра.

– Судя по рассказам о его союзе с Аномандром и другими, он не показался мне обычным солдатом или мелким офицером. А тебе?

Нимандр нахмурился и мотнул головой.

Клещик тихо выдохнул сквозь зубы, затем добавил:

– Он был скорее… как равный.

– Да, похоже на то. Но что проку? Помогать он нам не станет.

– На это я и не надеялся. Я скорее думал, что у него будут свои резоны вмешаться и косвенным образом устранить наши трудности.

– Я бы не загадывал, Кле.

Подойдя к развалинам, они замолчали. Даже в таком виде башня внушала трепет. Воздух вокруг нее был каким-то зернистым, хрустящим и зловеще холодным, несмотря на нещадно палящее солнце.

Сквозь пролом в уцелевшей стене, под верхним рядом камней, виднелся кусок потолка безо всякой видимой опоры. Он отбрасывал сильную тень на нижний этаж. Передняя стена заканчивалась прямо над узким проходом-аркой. Чуть в стороне от входа стоял пузатый горшок, из которого торчали несколько спутанных стебельков с пожухлыми цветами. Этот элемент так не сочетался с общей атмосферой заброшенности, что Нимандр поначалу не поверил своим глазам.

Каллор подошел ко входу, снял чешуйчатую перчатку и постучал ей по увитому корнями камню.

– Эй, хозяин! – громко произнес он. – Встретишь нас?

Изнутри донеслось шевеление, затем тихий, хрипловатый голос ответил:

– Зачем?

– Лед давно отступил, яггут. Равнины вокруг пусты и выжжены солнцем. Даже прах т'лан имассов унесло ветром. Хочешь узнать, что стало с миром за то долгое время, пока ты сидел у себя в башне?

– Зачем? Все равно ничего не изменилось.

Каллор с надменной усмешкой посмотрел на Нимандра с Клещиком, затем снова повернулся к темному проему.

– Пригласишь нас внутрь, яггут? Я – Верховный…

– Я знаю, кто ты, о повелитель тщеты. Король праха. Правитель гиблых земель. Рожденный для славы, но обреченный разрушать все, чего добился. Убийца мечтаний. Осквернитель…

– Ладно, довольно. В отличие от тебя, я не живу в руинах.

– Зато весь твой путь ими выстлан, Каллор. Что ж, заходи и веди за собой тех Остальных. Будьте моими гостями – это значит, что я не стану отнимать у вас жизнь и пожирать ваши души под истошный хохот. Нет, я предложу вам чаю.

Каллор шагнул в темноту, Нимандр с Клещиком – за ним.

Воздух в помещении был ледяной, а камни на двух стенах покрывал иней с янтарными прожилками. Вместо двух других стен вздымались черные, переливающиеся барьеры из неведомого вещества; если задержаться на них взглядом, начинала кружиться голова. Нимандр чуть не упал, но его вовремя подхватил Клещик.

– Не обращай внимания на лед, брат.

Лед? Ну да, конечно, всего лишь лед. Поразительно прозрачный…

У небольшого очага, сгорбившись, сидел некто; длинными пальцами он подвешивал закопченный чайник на крюк над углями.

– Боюсь, все печенье я съел, – звучал из-под объемистого капюшона бесстрастный голос. – Гости у меня бывают редко. Мало кто проявляет интерес к башне. Даже моим садом полюбоваться не подходят.

– Твоим садом? – переспросил Клещик.

– Да. Понимаю, он маленький, скромный даже, но все-таки.

– Там всего лишь горшок с парой цветов.

– В самый раз. Легко ухаживать. Будь он крупнее, прополка свела бы меня с ума.

– Небось занимала бы все твое время, – заметил Каллор, осматриваясь.

– Именно так.

Кроватью яггуту служил продолговатый каменный алтарь, на котором были аккуратно сложены куски выцветшего меха. Рядом стоял деревянный стол в черных пятнах, стул с высокой спинкой в обивке из оленьей кожи. В уцелевшей стене была ниша, где располагался приземистый трехногий серебряный подсвечник, черный от времени. Огоньки свечей из пчелиного воска пьяно подергивались. К алтарю был прислонен огромный двуручный меч, перекладина рукояти длиной с детскую руку. Ножны покрывала паутина.

– Тебе известно мое имя, – сказал Каллор, – но сам ты так и не представился.

– Это верно.

– Я бы хотел знать, как зовут моего хозяина. – В голосе Каллора прорезались угрожающие нотки.

– Когда-то давным-давно передо мной явился бог-волк. Скажи, Каллор, ты понимаешь природу богов-зверей? Конечно же нет. Ты сам как зверь, и это сравнение оскорбительно по отношению к зверям. Почему так вышло, что все до единого божества древности были зверями?

– Этот вопрос меня не интересует, яггут.

– А ответ на него?

– Он у тебя есть?

Яггут снял чайник с крюка, и его ладони окутал пар.

– Пусть немного настоится. Можно ли считать мою склонность уходить от прямых ответов необычной? Или это качество всех яггутов? Едва ли. Знание, может, и бесплатно, а вот мой голос – нет. Увы, я ужасный скряга, хотя и не всегда таким был.

– Поскольку эта тема меня мало волнует, – сказал Каллор, – я торговаться с тобой не стану.

– Хорошо. А эти двое, Остальные? Им разве не интересно?

Клещик откашлялся и произнес:

– Почтенный, у нас нет ничего, что могло бы представлять для тебя ценность.

– Ты слишком скромен, тисте анди.

– Скромен?

– Каждое существо родится от существа другого вида. Это таинство, выкованное в пламени хаоса, ибо хаос струится в нашей крови, вне зависимости от ее цвета. Я могу слегка оцарапать тебе кожу, и под моим когтем останется вся правда о тебе, твоей жизни и даже времени твоей смерти – если, конечно, тебя не убьют раньше. Называйте это как угодно, хоть кодом. Хотя он точен и упорядочен, хаос есть и в нем. Как бы ты ни был похож на своего отца, ни ты, ни твой спутник по имени Нимандр, ни ваши братья или сестры не повторяют в точности Аномандра Драгнипурейка. Станешь это отрицать?

– Нет, конечно…

– Каждый зверь происходит от первого зверя, который сильнее прочих отличается от своих родичей и со временем дает начало новой породе. Можно ли этого первого зверя считать богом?

– Ты хотел что-то рассказать про бога-волка, – напомнил Клещик.

– Да, хотел. Но сперва вы должны вникнуть в вопросы сущности. Чтобы распознать чистокровного волка, необходимо иметь в сознании образ этого чистокровного, идеального волка.

– Чепуха, – буркнул Каллор. – Видишь непонятную зверюгу, тебе кто-то говорит, что это волк – и всё. Достаточно нескольких таких воспоминаний, и образ готов. В моих империях философы веками плодили подобную ерунду, пока мне наконец не надоедало и я не приказывал их казнить.

Яггут издал непонятный сдавленный звук. Увидев, как сотрясаются его плечи, Нимандр понял, что древнее создание смеется.

– Мне доводилось убивать яггутов, – заметил Каллор. Он не хвастался, просто сообщал. Предупреждал.

– Чай готов. – Хозяин стал разливать темную жидкость по глиняным чашкам, которых Нимандр прежде не заметил. – Вы, наверное, спросите, что я делал, когда бог-волк нашел меня. Я прятался. Скрывал свое лицо. Мы собрались, чтобы пленить тирана, пока союзники снова не обратились против нас. Такое ощущение, будто я навеки проклят оказываться не в то время не в том месте.

– Союзники т'лан имассы, – сказал Каллор. – Жаль, что они тебя так и не нашли.

– Крон из клана Бек'атана Илк, что обитал на Утесах над Гневным морем. Сорок три охотника и заклинатель костей. Они нашли меня.

Клещик, присев, поднял две чашки и протянул одну из них Нимандру. От дымка, вившегося над чаем, кружилась голова. В аромате угадывались мята, гвоздика и что-то еще. От вкуса онемел язык.

– А где мой? – требовательным тоном произнес Каллор. – Раз уж приходится слушать это чудовище, дайте хоть чаю выпить.

Клещик улыбнулся и кивком указал на пол, где стояли еще чашки.

Яггут снова тихо рассмеялся.

– Тирана, которого мы одолели, звали Рейст. Мой дерзкий и заносчивый отпрыск. Я не скорбел, когда он пал. В отличие от него высокомерием я не страдаю. Только слабаки позволяют блеску власти ослепить себя. Жалкая робость. Вредная нужда. Я был… более прагматичен.

– Ты убил тех сорока трех т'лан имассов и их заклинателя костей? – в голосе Каллора прорезался интерес.

– Я убил их всех. – Яггут отпил из чашки. – Мне доводилось убивать т'лан имассов, – произнес он, в точности подражая недавней реплике Каллора. – Скажи мне, как тебе мое жилище? Мой сад?

– Ты выжил из ума от одиночества, – проворчал Каллор.

– Судишь по себе, конечно же, о повелитель неудач? Угощайся чаем, если не хочешь оскорбить хозяина.

Оскалившись, Каллор наклонился за чашкой.

Левой рукой яггут схватил старика за запястье.

– Ты ранил того бога-волка, – сказал он.

Нимандр с удивлением наблюдал, как воин пытается вырваться из цепких пальцев. На виске набухли вены, под бородой проступили желваки. Но силы ему явно не хватало. Зеленая, сморщенная рука не поддавалась.

– Ты нанес ему ужасную рану, – продолжал яггут, – когда уничтожил свое королевство.

– Пусти… меня… – прохрипел Каллор и свободной рукой потянулся за мечом.

Яггут вдруг расцепил пальцы. Каллор отшатнулся. Нимандр увидел побелевшие следы на запястье древнего воителя.

– Ты нарушил законы гостеприимства. Мне придется тебя убить.

– Уймись ты уже, Каллор. Эта башня когда-то была Азатом. Мне пробудить ее для тебя?

Нимандр, ничего не понимая, смотрел, как Каллор пятится к выходу. На морщинистом, обветренном лице застыла гримаса боли и удивления.

– Готос?! Зачем ты здесь?

– А где мне еще быть? Иди, обожди снаружи… Этим двум тисте анди предстоит небольшое путешествие.

Из живота по всему телу Нимандра распространялся жар. Он испуганно посмотрел на Клещика – товарищ медленно оседал на колени. Пустая чашка выпала у него из рук и немного прокатилась по сырому землистому полу. Нимандр вытаращился на яггута.

– Что ты сделал?

– Только то, что было необходимо.

Каллор фыркнул и пошел прочь. Задержавшись на пороге, он бросил через плечо:

– Долго я ждать не стану.

Взгляд Нимандра снова приковала ледяная стена. Черная бездна, двигающиеся в ней силуэты. Шатаясь, он подошел ближе, протянул руку…

– Нет, не ходи туда…

…ладонь прошла сквозь стену, будто ее и не было, и Нимандр, потеряв равновесие, упал вперед…

– Нимандр, не надо…

…в черноту.

Десра обошла повозку и остановилась рядом с волом. Положила руку ему на спину, ощутила исходящее от зверя тепло и мелкие судороги, которыми он сгонял с себя слепней. Она заглянула волу в глаз и с удивлением увидела, какие хрупкие у него ресницы. «Мир нужно принимать таким, каков он есть», – сказал ей Андарист напоследок, прежде чем мир его забрал.

Следовать этому совету было нетрудно. У окружающих либо есть сила, либо нет. Слабаки вызывали у Десры отвращение, граничащее с презрением. Если они и делали выбор, то всегда неправильный. Мир ломал их раз за разом, а они всё недоуменно хлопали глазами – прямо как этот вол – отчего, мол, мир так жесток. Они вечно оказывались на пути у несущегося стада и никогда ничему не учились. Никогда и ничему.

Слабаков куда больше, чем сильных. Несть им числа. Некоторым просто не хватало ума справиться с чем-либо за рамками повседневных дел: засеять поле, собрать урожай, принести в амбар, накормить скотину. Воспитать детей, заработать на кувшин эля или кисет д'баянга. Они не могли заглянуть за горизонт – даже не видели другого края долины. Всё, что за ее пределами – источник бед и тревог, нарушавших привычный ход жизни. Им не хотелось думать. Глубины их пугали, длинные бесцельные путешествия, где можно заблудиться или сдохнуть в придорожной канаве, – не прельщали.

На своем веку Десра повидала немало слабаков. Они гибли толпами, тысячами. Десятками тысяч. Гибли, потому что поклонялись неведению – слепому богу, который якобы должен был их уберечь.

Да и среди сильных мало кто был достоин внимания. Большая часть умела только мучить. Не важно, были их угрозы физическими или психологическими, цель одна: заставить жертву чувствовать себя никчемной. Каждый мучитель считал своим долгом убедить всех до единого, что они слабы, что их жизнь не стоит и ломаного гроша. Добившись этого, мучитель говорил: «Делай как велено, и я буду тебя защищать. Я стану твоей силой… если ты меня не разозлишь. Разозлишь, я тебя изведу, а может, даже убью». Таких было пруд пруди – задиристых мальчишек со свинячьими глазками в крупных мускулистых телах. Или несносных сучек с рыбьими глазами, которые, унизив жертву, принимались лакать пролитую кровь своими изящными язычками. Мучители добивались своего силой или словом, но главной радостью для них было рушить чужие жизни. На них Десра время не тратила.

Однако были и те, чья сила куда как более редкого сорта. Найти их нелегко, потому что они скрытны. Они молчаливы. И часто считают себя слабее, чем на самом деле. Но если их вынудить, они вдруг осознают, что не могут отступить, что в душе у них выросла стена, непреодолимый барьер. И найти такого есть самое дорогое открытие.

Десра не раз играла роль мучителя, в том числе и от скуки. Приходилось ей и лакать чужую кровь.

Так же она, вероятно, поступит и с Чиком. Если он вообще к ним вернется, в чем уверенности никакой. Да, она воспользуется им, как и всяким другим, кто воображает себя сильным, когда на самом деле слаб, – и она это докажет. Их кровь едва ли на вкус более чистая или сладкая.

Ибо Десра совершила свое открытие. Она нашла того, кто обладает безграничной силой. Того, по сравнению с кем она сама кажется себе слабой, но испытывает при этом огромное удовлетворение. Того, кому она могла бы однажды пожертвовать всем, не боясь, что он воспользуется этим ей во вред. Кто угодно, только не он.

Не Нимандр Голит.

Из развалин вышел Каллор; Десра явно видела, что ему не по себе. Громыхая доспехами, он прошагал между пугал и поднялся на дорогу. Дойдя до повозки, он оперся потертым сапогом о деревянную спицу и залез в кузов. Посмотрел на лежащего без сознания Чика и обратился к Аранате, которая держала над ним тонкую материю:

– Выбросили бы вы этого неудачника.

Та в ответ лишь молча улыбнулась.

Десра мрачно посмотрела на Каллора.

– Где остальные?

– Да, остальные, – проворчал старик, оскалившись.

– Ну, так где же они?

Каллор оперся о борт.

– Яггут решил воспользоваться ими… к несчастью для них.

Воспользоваться?

Ненанда, сидевший на ко́злах, обернулся:

– Какой еще яггут?

Но Десра уже перемахнула через кювет и бежала по заброшенному полю, между поваленных пугал…

Кто же такой этот Умирающий бог?

Клещик хорошо себя знал: знал, что его воображение – страшнейшее оружие, обращенное против него самого; знал, что в любой ситуации готов рассмеяться, погрузиться в бездну абсурда из отчаянного желания сберечь рассудок. Он пришел в себя на пыльной платформе не более дюжины шагов шириной, сделанной из известняка. Вокруг росли оливковые деревья – стволы у них древние, узловатые, ветви обильно увешаны плодами. Теплый ветер обдувал обнаженную кожу Клещика, хоть немного приглушая гнетущую жару. В воздухе пахло солью.

Платформу окружали обрубки колонн. Краска густого винного оттенка отслаивалась, обнажая желтоватый камень.

Кто такой этот Умирающий бог?

Голова болела. Клещик медленно приподнялся, закрывая глаза от слепящего солнца, но свет отражался от каменных поверхностей, и спасения от него не было. Застонав, он нетвердо встал на ноги. Боги, как же раскалывается голова! Перед глазами плясали круги и вспышки.

Кто такой этот…

Под деревьями кучей валялись трупы – уже в основном скелеты в истлевших лохмотьях, с обтянутыми высохшей кожей черепами. Наряды когда-то яркие, необычная обувь, блестящие пуговицы и драгоценности, золотые зубы.

Солнце словно излучало… зло. Его свет, его жар как будто убивали, пронзали плоть, разрывали на части мозг. Голова болела все сильнее.

Клещик вдруг понял, что в этом мире не осталось ни единой живой души. Погибают даже деревья, океаны выкипают. Смерть повсюду, от нее не скрыться. Солнце стало убийцей.

Кто этот…

Можно мечтать о будущем. Можно представлять его логическим продолжением настоящего. Можно видеть его как прогресс, восхождение к ослепительной вершине. Или же воспринимать каждое историческое мгновение как вершину, пока не появится другая, более высокая. Пахарь засевает поле, чтобы подкрепить ви́дение достижения, изобилия и спокойствия, которое приносит предсказуемая смена времен года в мире. Возлияния напоминают богам о существовании порядка.

Можно загадывать хотя бы о месте для сына или дочери. Кто стал бы рожать детей в мир, который неизбежно погибнет? И не важно, исходит ли погибель от силы, никому не подконтрольной, или же она стала следствием глупости. Размышлять об этих вопросах все равно будет некому.

Ярость и тщета. Кто-то сыграл с этим миром самую злую шутку. Посеял жизнь, посмотрел, как она расцветает, а затем вызвал солнечный гнев. Смертельная буря, вспышка отравленного света, и жизнь увядает. Вот так вот просто.

Кто…

Бог умирает со смертью последнего, кто в него верит. Взлетает, раздутый и бледный, либо тонет в неведомых глубинах. Крошится пылью. Растворяется жарким ветром.

Ядовитые копья пронзили мозг Клещика, обрубая все оставшиеся ниточки. И вдруг он воспарил к небу. Его переполняло ощущение свободы. Больше ничего не важно. Стяжатели богатств, истязатели детей, мучители невинных – все исчезли. Обличители несправедливости, вечные жертвы, униженные и оскорбленные – тоже.

Справедливости нет. Нет. И именно поэтому, дорогой бог, ты умираешь. Именно поэтому. Другого не дано. Солнце пылает!

Бессмысленно!

Мы все умрем. Бессмысленно!

Кто…

От сильного удара Клещик очнулся. Над ним нависло морщинистое лицо с бивнями. Глаза серые с вертикальными зрачками, белков почти не видно. Точно козел.

– Ты, – произнес яггут, – неудачный выбор. Отвечать смехом на отчаяние…

Клещик смотрел на чудовище и не знал, что сказать в ответ.

– Наступает момент, – продолжал Готос, – когда все разумные существа понимают, что всему конец, что сделано недостаточно, что ничего уже не исправить. Тисте анди – точнее, Аномандр Рейк – осознали недостаточность своих усилий. Он понял: жить в одном мире – безумие, и чтобы выжить, надо расселиться везде, как тараканы. Рейк устроил своему народу встряску. И за это он был проклят.

– Я видел, как… как погибает мир.

– Видел, значит, видел. Где-то, когда-то. На Путях Азатов далекий мир канул в забвение. Погас огонек. Что ты почувствовал, Клещик?

– Я почувствовал… освобождение.

Яггут выпрямился.

– Как я и сказал, неудачный выбор.

– А где… где Нимандр?

Со стороны входа послышались шаги…

В зал ворвалась Десра. Она увидела Клещика, который медленно поднимался с пола. Увидела кого-то с опущенным капюшоном: зеленоватая кожа, нечеловеческое лицо – должно быть, яггут. Лысая макушка сплошь покрыта пятнами, в которых при желании угадывались острова, рифы, изломанный берег. Яггут был высок и одет в шерстяную мантию.

Но Нимандра нигде не было.

Яггут ненадолго задержал взгляд на ней, потом повернулся к ледяной стене.

Десра проследила за его глазами.

Его окружала тьма, а со всех сторон сыпались удары. Кулаки больно впечатывались в кожу, пальцы оставляли рваные борозды. Его хватали за руки, за ноги и тянули.

– Этот мой!

– Нет, мой!

Все голоса вдруг слились в общий вопль, чья-то ладонь сомкнулась у Нимандра на поясе и подняла в воздух. Какой-то великан бегом нес его вверх по крутому склону, он громыхал ногами, и вокруг сыпались камни – сначала по отдельности, потом лавиной, – а сзади раздавались крики.

От вездесущей пыли Нимандр ослеп и стал задыхаться.

Преодолев гребень, исполин резко ухнул вниз – в кальдеру. Клубами взметывались серые облачка, воздух обжигающе парил, от едкого газа слезились глаза, першило в горле.

Нимандр упал на горячий пепел.

Великан навис сверху.

Сквозь мутную пелену Нимандр разглядел непривычно детское лицо. Покатый лоб уходит назад от изогнутых надбровных дуг, с которых густыми космами свисают бледные, почти белые волосы. Щеки округлые и мягкие, губы полные, нос приплюснутый, на шее – светлая бородка, как у петуха. Кожа ярко-желтая, глаза изумрудно-зеленые.

– Я как ты. Я тоже не должен быть здесь, – произнес исполин на языке тисте анди.

Голос был тихий, детский. Исполин медленно моргнул, затем улыбнулся, обнажая заостренные, как кинжалы, клыки.

Нимандр с трудом обрел дар речи.

– Где… кто… все они…

– Духи. Застрявшие, как мухи в янтаре. Но это не янтарь. Это кровь драконов.

– Ты тоже дух?

Огромная голова медленно повернулась из стороны в сторону.

– Я – Старший, и я потерялся.

– Старший… – Нимандр задумчиво наморщил лоб. – Почему ты себя так зовешь?

Плечи поднялись и опустились, будто два холма.

– Так меня назвали духи.

– Как ты сюда попал?

– Не знаю. Потерялся…

– А до этого ты где был?

– Где-то еще. Я строю. Из камня. Но каждый дом, который я построил, исчез. Куда – не знаю. И это очень… печалит.

– У тебя есть имя?

– …Старший?

– А еще?

– Иногда я вырезаю по камню. Делаю его похожим на дерево. Или на кость. Я вспоминаю… закаты. Разные солнца, каждую ночь, разные солнца. Иногда два. Иногда три: одно яркое-яркое, два других как будто его дети. Я бы построил еще один дом, если бы мог. Думаю, если бы у меня получилось, я бы нашелся.

Нимандр сел. Его покрывал вулканический пепел, настолько мелкий, что стекал по телу, как вода.

– Так построй.

– Стоит мне начать, нападают духи. Сотнями, тысячами. Их слишком много.

Память Нимандра вдруг прояснилась.

– Я прошел через стену льда. Омтоз Феллак…

– Лед подобен крови, а кровь подобна льду. Сюда ведут много путей, отсюда – ни одного. Ты не должен быть здесь, потому что ты не мертв. Ты потерялся, как и я. Наверное, нам стоит дружить.

– Я не могу остаться…

– Мне жаль.

Нимандра охватила паника. Он встал, проваливаясь по щиколотки в горячий пепел.

– Я не могу… Готос. Отыщи меня. Готос!

– Я помню Готоса. – Старший мрачно свел брови. – Он появляется ровно перед тем, как я ставлю последний камень. Смотрит на мою постройку и объявляет ее сносной. Сносной! Как же я ненавижу это слово! Я вкладываю в нее пот и кровь, а он говорит «сносно»! Потом он заходит внутрь, закрывает за собой дверь, и как только я ставлю последний камень, дом исчезает! Нет, Готос, я думаю, мне не друг.

– Я тебя не виню, – сказал Нимандр, не желая озвучивать подозрений, что появление Готоса и исчезновение домов на самом деле связаны, что яггут собирает их. Значит, этот Старший строит Дома Азатов.

И он потерялся.

– Скажи, – обратился к нему Нимандр, – есть ли здесь другие вроде тебя? Которые тоже строят дома?

– Не знаю.

Нимандр огляделся. Пространство было заключено в изломанный конус. Из серого пепла торчали огромные куски пемзы и обсидиана.

– Старший, духи истязают тебя здесь?

– В моей яме? Нет, они не умеют карабкаться по стенам.

– Построй дом внутри.

– Но…

– Сделай кратер основанием.

– У дома должны быть углы.

– А ты построй башню.

– Дом… внутри драконьей крови? Но здесь нет закатов.

Дом внутри крови драконов. Что случится? Что изменится? Почему духи мешают ему?

– Если тебе надоело быть потерянным, построй дом, – сказал Нимандр. – Только перед тем как поставить последний камень, зайди внутрь. – Он осмотрелся вокруг и хмыкнул. – Выбора нет: дом придется строить не снаружи, а изнутри.

– Кто же тогда его закончит?

Нимандр отвел взгляд. Он застрял здесь – вероятно, навсегда. Если поступить как Готос, дождаться завершения строительства внутри дома, то можно будет выбраться. Пройти по скрытым тропам. Но тогда это дитя, этот каменщик на веки вечные останется здесь.

Так я поступить не смогу. Я не уподоблюсь Готосу. Я не настолько жесток.

В голове, повизгивая, засмеялась Фейд. «Не будь кретином, – сказала она, успокоившись. – Ищи выход. Оставь недотепу играться с камушками! Он жалок!»

– Последний камень поставлю я, – предложил Нимандр. – Главное, сделай его не очень тяжелым.

Подняв голову, он увидел, что великан улыбается – и нет, он больше не казался ребенком; его глаза сияли, и льющийся из них свет окутывал Нимандра.

– Я меняюсь, – произнес Старший глубоким, теплым голосом, – когда строю.

– Вытащи его, – сказала Десра.

– Не могу.

– Почему?

Яггут по-змеиному моргнул.

– Не знаю как. Врата созданы Омтозом Феллаком, но за ними находится нечто совсем иное. И связываться с этим я не хочу.

– Но ведь ворота сотворил ты, а они открываются в обе стороны.

– Боюсь, он просто не найдет их, – сказал яггут. – И даже если найдет, его к ним не подпустят.

– Кто не подпустит? Там есть кто-то еще?

– Да, несколько миллионов жалких душонок.

– Как? Почему ты этому не помешал?! – обрушилась Десра на Клещика.

От слез тот не мог говорить, только тряс головой.

– Не вини его, – сказал яггут. – Никто не виноват. Просто так бывает.

– Ты опоил нас! – вдруг обвиняющим тоном произнес Клещик сквозь слезы.

– Да, увы. У меня были на то свои причины… но ничего не вышло. А значит, придется действовать напрямую… Как же я ненавижу прямоту. Когда увидите Аномандра, передайте ему от меня: он принял мудрое решение. Каждое его решение было мудрым. И еще передайте, что за все время мое уважение заслужил только один, и это он.

Клещик громко всхлипнул. Десру слова яггута почему-то потрясли.

– А вам, – добавил монстр, – я скажу вот что: не доверяйте Каллору.

Ощущая себя бессильной и бесполезной, Десра подошла к ледяной стене и, сощурившись, посмотрела в ее холодные глубины.

– Осторожно, женщина. Эта кровь сильно притягивает вашу расу – тисте.

Да, она чувствовала, но ощущениям своим не доверяла, даже не обращала на них внимания. Она с детства знала эту ложь: там, впереди, все будет хорошо; там, впереди, тебя ждут все ответы. Только сделай шаг. А потом еще. А потом еще. Так время ведет разговор с живыми, а время – сущность обманчивая, лживая. Время постоянно обещает, но никогда не исполняет обещаний.

Десра вглядывалась в темноту. Глубоко-глубоко внутри как будто что-то шевельнулось.

– Яггутам верить нельзя, – сказал Каллор, гневно глядя на заходящее солнце. – Особенно Готосу.

Араната не сводила глаз с древнего воителя, а тот старался в ее сторону совсем не смотреть. Кэдевисс поняла, что Каллору не по себе. Женское внимание, разрушительный град неумолимых расчетов – даже воину под таким не выстоять.

Впрочем, это мелочи. Произошло что-то серьезное. Десра убежала в развалины и не вернулась. Ненанда не находил себе места и все поглядывал на разрушенное строение.

– Иные боги рождены для страданий, – произнес Каллор. – Вам бы отправиться прямиком в Коралл. Натравите на своего Умирающего бога Аномандра Рейка, если вернуть Чика для вас так важно. По крайней мере, отомстите за него.

– Разве месть – это самое важное? – спросила Кэдевисс.

– Часто ничего другого просто не остается, – ответил Каллор, по-прежнему глядя на закат.

– Именно поэтому они тебя преследуют?

Он повернулся и посмотрел на Кэдевисс.

– Кто меня преследует?

– Кто-то. В этом нет сомнений. Или я не права?

– Ты права, сестра, – донесся из повозки голос Аранаты. – Впрочем, его всегда преследуют. По глазам видно.

– Скажите спасибо, что мне от вас есть хоть какая-то польза, – проворчал Каллор и снова отвернулся.

Ненанда гневным взглядом сверлил ему спину.

Сколько времени прошло? Дни, недели? Нимандр смотрел, как каменщик строит башню. Придает камням форму кулаками, где-то найденными круглыми отбойниками, деревянными киянками с обмотанными кожей рукоятками. Вбивает в стену куски пемзы, чтобы «освежить» ее.

Башня для такого великана должна быть исполинской – потолок в четыре этажа, а то и выше. «Построена из крови драконов, обратившейся в стекло, и пены их последних вздохов, ставших пемзой. Башня – но также и монумент, надгробие. Что из этого получится? Я не знаю. Ты умно придумал, Нимандр. С таким умом нельзя здесь оставаться. Ты должен уйти. Когда башня исчезнет, ты должен быть внутри. А я останусь».

Они снова и снова возвращались к этому спору, но каждый раз Нимандр побеждал. Не блестящими аргументами, не потаканием эгоистичным прихотям Старшего (их, как оказалось, у него не было вообще), а лишь нежеланием уступать.

В конце концов, что его ждет? Ненанда может вывести остальных – он уже обретает самоконтроль и какую-то собственную мудрость, а под присмотром Клещика и Кэдевисс у него все получится. По крайней мере, его спутники дойдут до Коралла.

Нимандр проиграл слишком много битв, он чувствовал это внутри. Ощущал каждый шрам, который все еще болел и кровоточил. Здесь он восстановится, если такое вообще возможно. Сколько на это уйдет времени? Почему бы и не вечность?

Со всех сторон звучали стоны и вопли. Сонмище духов возилось в пепле и пыли у подножия вулкана. Они плакали о конце мира, как будто этот мир отлично им подходил (на самом деле нет, поскольку каждый дух мечтал вернуть себе кости и плоть, кровь и дыхание). Они пытались одолеть склон, но отчего-то раз за разом терпели неудачу.

Нимандр, как мог, помогал Старшему, носил и подавал инструменты, но по большей части сидел в пепле, ничего не видя, и только слушал крики, доносившиеся из-за растущей стены башни. Тело не чувствовало ни голода, ни жажды, а из души медленно улетучивались желания и стремления – все, что когда-то имело значение.

Тьма вокруг сгущалась, и вскоре единственным источником света было потустороннее свечение пемзы. Мир сжимался…

И вот…

– Остался последний камень. Вот он. Основание нижнего окна, ты достанешь, Нимандр. Я помогу тебе вылезти наружу, а ты затолкнешь камень – вот так. Но, прошу, скажи, почему мы оба не можем остаться здесь? Я и ты – внутри башни. Если я поставлю камень…

– Старший, – перебил его Нимандр. – Строительство закончено. Где Готос?

Исполин глядел удивленно.

– Не знаю…

– Мне кажется, он боится этого мира.

– Возможно, ты прав.

– Я даже не знаю, сработает ли мой план, найдешь ли ты путь отсюда.

– Понимаю. Оставайся здесь, со мной. Дай мне поставить последний камень.

– Я не знаю, куда тебя перенесет эта башня, – ответил Нимандр. – Возможно, назад в твой мир, где бы он ни находился. Но не в мой. Я снова окажусь в незнакомом месте. Кроме того, ты построил башню так, что камень можно поставить лишь снаружи… углы…

– Я могу все поменять.

Я не могу уйти с тобой.

– Я нашел тебя, Старший, но потерялся сам. Ты каменщик, строитель домов. Это твоя работа. Ты не должен быть здесь.

– Как и ты.

– Почему? Здесь духи тисте анди. Тисте эдур. Даже тисте лиосан. Те, кто пал в первых войнах, когда из всех врат на бой и на смерть вышли драконы. Вслушайся! Они теперь живут в мире – чудо, которое я охотно разделю с ними.

– Ты не призрак. Они тебя не примут. Они будут сражаться за тебя. Ты начнешь новую войну, Нимандр. Тебя разорвут на куски.

– Нет, я договорюсь с ними…

– Не получится.

До Нимандра дошла истина слов Старшего, и внутри шевельнулось отчаяние. Даже здесь ему были не рады. Даже здесь он станет причиной раздора. Но когда они порвут меня на части, я умру. И стану такой же, как они. Война будет короткой.

– Подсади меня, – сказал он, цепляясь за грубо вытесанный подоконник.

– Как хочешь, Нимандр. Я понимаю.

Да, наверное, понимаешь.

– Нимандр?

– Да?

– Спасибо тебе. За этот дар творения.

– Когда снова увидишь Готоса, – сказал Нимандр, пока друг подсаживал его в окно, – врежь ему в лицо. Передай, что от меня. Ладно?

– Да, хорошая мысль. Мне будет тебя не хватать. Тебя и твоих хороших мыслей.

Он выпал на шершавый склон, резко ухватившись рукой за край окна, чтобы не скатиться. Сзади и внизу послышался голодный рев множества голосов. Нимандр почувствовал, как страстно они хотят его поглотить.

С громким скрежетом Старший вытолкнул из окна последний камень. Тот проходил с трудом. Нимандр оказался не готов. Камень всем весом опустился на его пальцы, которыми он держался за край окна, дробя кончики. Выругавшись от боли, Нимандр сумел выдернуть одну руку, оставив ногти под камнем. Из разодранных пальцев сочилась кровь. Найдя другой уступ, он с отчаянным криком высвободил вторую руку.

Боги, как же он теперь справится? Без опоры, с искалеченными руками, да еще когда снизу по склону к нему несется оголтелая толпа?

А камень неостановимо двигался наружу. Нимандр подставил плечо. Под неимоверным грузом он задрожал.

Вот, теперь камень можно было перехватить, и Нимандр одной рукой начал заталкивать ближайший край окровавленного обсидианового блока на место. Он наконец увидел, с какой поразительной точностью сложена башня и как камень встает почти сам собой, хотя на первый взгляд это невозможно. Толкнуть, еще чуть-чуть… не слишком сильно… вот уже почти…

Тысячи, сотни тысяч – шквал голосов, воплей отчаяния, негодования, ужаса… вас слишком много! Прекратите, прошу! Хватит!

Он слабел… нет, он не справится… больше не выдержит… Всхлипнув, Нимандр отпустил камень, но в последнее мгновение нашел в себе силы обеими руками затолкнуть его на место… И упал. Назад, вниз, поглощенный лавиной пепла, камней, осколков пемзы. Он катился по склону, а сверху сыпались еще и еще обломки. Жарко. Душно. Ничего не видно. Он тонул… За выпростанную окровавленную руку кто-то ухватился – сильно. Одна ладонь, вторая – небольшие, женские.

Маленькие руки начали тянуть, и плечо обожгло болью. Осыпающийся склон увлекал за собой… Нимандр понимал, что ему нужно, прекрасно понимал и хотел сдаться, исчезнуть во всесокрушающей темноте.

Но его продолжали тянуть. Шквал голосов обрушился с новой силой, все ближе и ближе. Холодные пальцы цеплялись за ботинки, ногти впивались в лодыжки. Он не сопротивлялся, пусть забирают, пусть…

Нимандр упал на сырую землю. Кругом был полумрак и тишина – только чье-то тяжелое дыхание и удивленный всхлип.

Он перекатился на спину, закашлялся. На губах запеклась пепельная корка, глаза жгло…

Над ним склонилась Десра. Лицо искажено от боли, руки сложены на коленях, будто два сломанных крыла. Подбежал Клещик и присел рядом.

– Я думал… она…

– Что вы здесь делаете? – спросил Нимандр. – Как вы могли так долго ждать? Чик…

– Долго? Тебя не было всего ничего. Десра… она пришла, заглянула в лед… увидела тебя там…

Огонь жег пальцы, пламя поднималось от ладоней к запястьям, шипело на костях. Кровь капала с запекшихся ран на месте содранных ногтей.

– Десра… – простонал Нимандр. – Зачем?

Она сурово посмотрела на него и хрипло произнесла:

– Просто мы с тобой еще не закончили, Нимандр.

– Проклятый недоумок, – сказал Готос. – Я берег его на потом. А теперь он свободен.

Нимандр развернулся к яггуту.

– Нельзя просто собирать всех подряд! Мы тебе не блестящие камушки!

– Почему нет? Он был мне нужен. А теперь появился Азат в драконьей крови…

– Пролитой крови… крови погибших драконов…

– Думаешь, это имеет какое-то значение? Ох моя бесконечная блажь!

Резкими движениями Готос снова натянул капюшон и сел на табурет лицом к очагу; в точно такой же позе Нимандр с Клещиком и Каллором застали его в первый раз.

– Нимандр, ты кретин. Драконы не играют в игры. Понимаешь? Драконы не играют в игры. Я в отчаянии – точнее, был бы в отчаянии, но мне все равно. Пойду наготовлю пепельных пирогов. И никого ими не угощу.

– Нам пора, – сказал Клещик.

Да, с этим трудно было поспорить.

– Вот они идут, – сказал Каллор.

Кэдевисс посмотрела на развалины, но никакого движения не увидела.

– Ехать дальше уже поздно, придется разбить лагерь здесь. Араната, приготовь ужин. Ненанда, разведи костер. Большой, чтоб Готоса передернуло. Да, пусть выйдет наружу, и я убью его.

Араната поднялась с постели.

– Тебе нельзя его убивать.

– Вот как? Почему же?

– Мне нужно с ним поговорить.

Араната сошла с повозки, одернула платье и, гордо вскинув голову, направилась к развалинам. В провале входа возник Клещик, он тащил на себе Нимандра, чьи руки были темные от крови. Сзади шла Десра.

– От твоей сестрицы у меня мурашки, – проворчал Каллор.

Кэдевисс не стала ничего отвечать.

– Она хочет говорить с Готосом. Зачем? Что они могут друг другу сказать?

Кэдевисс пожала плечами и отвернулась.

– Похоже, готовить сегодня мне.

Умирающий Капитан смотрел, не отрываясь, на громадного воина с усталым лицом. Оба сидели на узорных коврах; ковер под Капитаном пропитался кровью – она, казалось, течет целую вечность, как будто его тело – сломанный кран, который нельзя заткнуть, течет из ран, которые нельзя излечить. Он понял, что вернулся к началу. Только теперь его окружало богатство, а не грязь, песок и пыль на берегу высохшей реки, но разве это что-то меняет? Нет, конечно.

Только умирающий способен смеяться над этим. Теперь Капитан понимал, что есть многое, на что умирающий может ответить искренним весельем. Вроде этого карающего воина, который сидит с сердитым взглядом напротив, скрестив ноги и сгорбившись.

Между ними стояла на трех ногах небольшая жаровня. В небольшом чайнике на углях грелось вино с пряностями, и сладкий пар наполнял комнату ароматом.

– Тебе придется снести некоторые внутренние перегородки, – сказал Капитан. – Чтобы рабы устроили тебе новую кровать, подлиннее, и прочую мебель.

– Ты не слушаешь, – ответил гигант. – Когда меня не слушают, я начинаю раздражаться.

– Ты мой наследник…

– Вовсе нет. Рабство отвратительно. Рабство – это то, что делают с другими люди с ненавистью. А ненавидят они сами себя. Ненавидят, потому что хотят быть не такими, как все, быть лучше других. И вот ты. Ты сказал себе, что имеешь право владеть другими людьми. Сказал, что они хуже тебя, и думал, что оковы могут доказать это.

– Я любил своих рабов. Заботился о них.

– В сердце ненависти всегда хватит места чувству вины, – ответил воин.

– Это мой дар…

– Все хотят всучить мне дары. А я отказываюсь от всего. Ты думаешь, твой – невиданный. Щедрый. А ты – никто. Твоя империя жалка. Я знал деревенских псов, которые были тиранами почище тебя.

– Зачем ты мучаешь меня такими словами? Я умираю. Ты убил меня. И я вовсе не презираю тебя за это. Нет, я делаю тебя своим наследником. Я отдаю мое королевство тебе. Моя армия будет подчиняться тебе. Теперь все твое.

– Мне ничего не нужно.

– Не возьмешь ты – возьмет один из моих офицеров.

– Это королевство не может существовать без рабов. Твоя армия станет простой бандой грабителей, и кто-то настигнет их и уничтожит. И все, что ты хотел создать, будет забыто.

– Ты мучаешь меня.

– Я говорю правду. Пусть твои офицеры попробуют убить меня. Я уничтожу всех. И рассею твою армию. Полью кровью траву.

Капитан смотрел на это чудовище и знал, что ничего не может поделать. Он откинулся на груду подушек; каждый вдох становился все слабее. Закутанный в меха, он все равно отчаянно мерз.

– А мог бы и соврать, – прошептал он.

Это были его последние слова. Карса еще какое-то время вглядывался в лицо мертвеца. Потом пнул ногой дверь слева от себя.

Она приоткрылась.

– Всем покинуть фургон, – скомандовал Карса. – Забирайте что хотите, но учтите – времени у вас мало.

Потом он вновь уселся. Оглядел остатки щедрого угощения, которое ел – пока Капитан только смотрел, довольный, как богатый папаша, хоть и умирающий. Однако Карса не был его сыном. И не был наследником, что бы тот дурак себе ни надумал. Он был тоблакай. Теблор, и далеко на севере его ждал его народ.

Готов он?

Готов.

А они будут готовы к нему? Возможно, и нет.

Идти придется долго: в этом жалком королевстве не было ни одного коня, который подошел бы ему. Он вспомнил юность, яркие дни бурной драмы, ярких знамений – каждая травинка была полна значительности, но все это было плодом юного разума. Еще не выжженного солнцем, еще не разодранного ветром. Сколько дорог предстояло пройти! Сколько врагов предстояло повергнуть в жестоком торжестве, в фонтанах крови!

Когда-то – теперь кажется, что давным-давно – он пошел добывать славу; выяснилось, что она вовсе не такова, как он представлял. Горькой правдой было то, что его соратники понимали гораздо больше его, хоть он и был вождем. И тем не менее они шли за ним и умирали. Мощь самого Карсы, его воля ошеломляли их. Так какой же из этого урок?

Последователи пойдут следом, хоть на смерть. Есть у них этот недостаток: готовность отбросить инстинкт самосохранения. И этот порок подразумевает принуждение, прямо-таки требует его. Смятение и неопределенность уступают место простоте – такой уютной, такой смертельной.

Без последователей этот Капитан ничего не достиг бы. И так по всему миру. На смену войнам придет хаос грабежей, мелких стычек, избиений невинных, кровных вендетт – и только. Не будут воздвигнуты монументы. Никаких храмов, улиц и дорог, никаких городов. Ни кораблей, ни мостов. Вместо широких полей – жалкие возделанные клочки земли, на которых под силу управиться нескольким работникам. Без последователей никогда не возникла бы цивилизация.

Все это он расскажет своему народу. И сделает из них не последователей, а соратников. И вместе они будут рушить цивилизацию, где только найдут. Потому что, сколько бы добра цивилизация ни приносила, ее единственная цель – растить последователей, столько, сколько нужно, чтобы привести в действие силы разрушения, распространить кровавый прилив по капризу немногих циничных тиранов, рожденных повелевать. Да, повелевать с помощью лжи, с помощью железных слов – долг, честь, патриотизм, свобода – и скармливать добровольным глупцам великую цель, причину бедствий, и приносить бедствия наяву.

Он видел лицо врага, двуличную маску смиренного самопожертвования и хладнокровного господства. Он видел лидеров, вскормленных на плоти павших героев. Это не для теблора. Это не для меня.

Звуки разграбления соседних помещений стихли. Повсюду воцарилась тишина. Карса крюком снял чайник с углей и поставил на столик, посреди остатков пищи, серебряных тарелок и полированных кубков.

Потом ногой повалил жаровню, рассыпав угли по прекрасным узорным коврам, по шелковым и шерстяным одеялам, по мехам. И подождал, пока занялось пламя.

Тогда Карса поднялся и, пригнувшись, чтобы распахнуть дверь, вышел вон.

Тьма за пределами костров в лагере. Безумное изобилие звезд над головой. Королевство Капитана выстроилось полукругом, лицом к громадной повозке. Карса Орлонг стоял на балконе перед троном.

– Рабы свободны, – объявил он громким голосом, слышным каждому. – Офицеры поделят добычу – лошадей и прочее – поровну всем, рабам и свободным, солдатам и работникам. Обманете – я вас убью.

За его спиной из бесчисленных окон и отдушин вырывалось пламя. Черный дым тянулся вверх толстой колонной. Карса спиной ощущал порывы жара.

– К рассвету, – продолжал Карса, – все должны уйти. Ступайте домой. У кого дома нет – найдите новый. И знайте, что время, которое я вам сейчас даю, это все, что у вас есть. Когда вы увидите меня в следующий раз, спрятавшись в своих городах, я приду как разрушитель. Пять лет, двадцать лет – это все, что у вас есть, все, что я вам даю. Воспользуйтесь ими правильно. Все вы – живите хорошо.

И такое прощальное слово – не благословение, а угроза – помогло людям понять Карсу Орлонга, пришедшего с севера, неуязвимого для любого оружия. Который убил Капитана, даже не притронувшись к нему. Который освободил рабов и рассеял рыцарей королевства, даже не скрестив ни с кем меча.

Бог с Разбитым Лицом пришел к ним – так они будут рассказывать столько лет, сколько им осталось. И рассказывая, будут широко распахивать глаза, облизывать сухие губы и тянуться к кружке с нектаром забытья.

Некоторых убить нельзя. Некоторые приносят смерть и кару. Некоторые, желая полной жизни, обещают смерть. И они не лгут, ведь разве умрут не все? И все же очень редко кто-то говорит об этом. Без сладких иносказаний, без вычурных словес. Без метафор, без аналогий. Есть в мире только один настоящий поэт, и он говорит правду.

Бегите, друзья, но спрятаться нигде нельзя. Нигде.

Узрите свою судьбу в Разбитом Лице.

Узрите.

Кони остановились на вершине небольшого холма, со всех сторон шуршала невидимая трава.

– Когда-то я возглавлял армии, – сказал Путник. – Я осуществлял волю Малазанского императора.

Самар Дэв почувствовала горечь на языке и, нагнувшись вбок, сплюнула.

Ее спутник что-то прорычал, словно приняв это на свой счет.

– Мы, конечно, служили смерти во всем, что делали. Сколько бы ни заявляли об обратном. Навязывали мир, прекращали глупые междоусобицы и восстания племен. Открывали торговцам дороги, где можно не опасаться бандитов. Деньги текли, как кровь по жилам, вот что дали эти дороги и добытый нами мир. И при всем при том, он ждал.

– Да здравствует цивилизация, – сказала Самар Дэв. – Словно маяк в беспросветной пустыне.

– С холодной улыбкой, – продолжал Путник, словно не слыша, – он ждет. Там, где сходятся все дороги, где кончаются все пути. Он ждет.

Дюжину ударов сердца оба молчали.

На севере что-то горело, пронзая небо оранжевыми языками пламени, подсвечивая снизу клубящиеся тучи черного дыма. Словно маяк…

– Что там горит? – спросил Путник.

Самар Дэв снова плюнула. Она никак не могла избавиться от гадкого привкуса во рту.

– Карса Орлонг, – ответила она. – Горит Карса Орлонг, Путник. Как всегда.

– Я не понимаю.

– Это погребальный костер, – сказала она. – И Карса не горюет. Скатанди больше нет.

– Когда ты говоришь о Карсе Орлонге, – признался Путник, – ты пугаешь меня.

Она кивнула в ответ – он, возможно, даже не заметил. Человек рядом с ней был честен. И во многом честен, как Карса Орлонг.

А утром эти двое встретятся.

Самар Дэв вполне понимала страхи Путника.

Глава девятая

Быки шагают по одиночке

Сами с собой,

Жаркою шкурой они укрыты,

Вечно в поту,

Гордо несут себя к своей цели.

Топот, как гром,

Расступись перед клинком обнаженным.

Сердце пронзит

Деве неопытной, неосторожной.

Ей не уйти,

Нету вины в глазах покрасневших,

Гордость одна.

И жарко плещет плодовитое семя,

Божья роса,

Расступись перед храбрыми словесами,

Сбился танцор,

Ритма не слышит сквозь гром барабанов.

«Самцы на выгуле» Сеглора

Ожидание – это стародавнее проклятие человечества. Для кого-то слова раскрываются, как цветок, а для кого-то – наоборот, каждое слово сжимается все сильнее, уменьшается, пока самый его смысл не исчезает в ловких пальцах. Поэты и сказители разрываются между двумя этими крайностями, либо взрываясь цветистым велеречием, либо уходя в сухое немногословие.

Как в искусстве, так и в жизни. Вот за своим домом стоит человек без пальцев. Глаза у него заспанные, хотя сон не приносит ему ни отдыха, ни облегчения от тягот мира. Ничего не выражающим, а возможно, и невидящим взглядом он смотрит на жену, которая, сгорбившись, творит какую-то странную композицию в огороде.

Этот человек немногословен. Жизнь вообще страшно коротка. Причина скудости речи, однако, не в недостатке ума. Напротив, ум его отточен до предела. Нет, для него экономия в словах – и в разговорах с другими, и с самим собой – это добродетель, символ мужественности. Лаконичность стала навязчивой одержимостью, и в нескончаемом стремлении избавиться от всего лишнего он убрал из своей речи всякий намек на чувства и сочувствие.

Пфуй! Какая заносчивость! Анальное самоудовлетворение! Смажь получше, и пусть мир тошнотворно вертится вокруг! Рассказывай историю своей жизни так, как хотел бы ее прожить!

Радостно шевелить пальцами перед лицом этого мужчины без пальцев было бы, наверное, издевательством, граничащим с жестокостью, поэтому лучше смотреть со стороны, как он молча и бесстрастно наблюдает за своей женщиной. Впрочем, решайте сами. За своей женщиной. Да, это он сам придумал, искусно вытесав из своего взгляда на мир (полного ожиданий и ярости от того, что они вечно не сбываются). Собственность должна держать себя в рамках и подчиняться установленным правилам. Для Гэза это было нечто само собой разумеющееся – любые объяснения он давным-давно отсек.

Но что же Торди делает с теми плоскими камнями? Какой замысловатый узор она выкладывает на влажной глинистой земле? Может ли что-то расти под камнем? Нет. Значит, она жертвует плодородной почвой… Ради чего? Гэз этого не знал и понимал, что едва ли когда-нибудь узнает. Тем не менее прилежные занятия Торди явно выходили за рамки правил. С этим надо было что-то делать, и поскорее.

Сегодня ночью он забьет кого-нибудь до смерти. Триумф, но холодного сорта. В голове жужжат, набирая громкость, мухи; весь череп в касаниях сотен тысяч ледяных лапок. Да, он забьет кого-нибудь, хотя бы для того, чтобы не избивать жену – по крайней мере, пока. Подождем еще пару дней, может, неделю. Поглядим.

Надо быть проще, чтобы мухам не на чем было сидеть. Если не хочешь сойти с ума.

Его стесанные культи без пальцев горели праведным огнем.

Впрочем, Гэз ни о чем особенно не думал. Ни одна мысль не отражалась у него на лице, в глазах или на ровной линии рта. Полная бесстрастность – символ мужественности, единственное, чего у мужчины не отнять. И он будет продолжать себе это доказывать. Каждую ночь.

Потому что так поступают настоящие творцы.

Торди думала много о чем, только ни о чем конкретном – так, по крайней мере, она бы сказала, если бы ее заставили ответить, хотя, конечно, никто ее не заставил бы.

Она думала о свободе, о том, как разум может обратиться в камень, твердый и неизменный даже под, казалось бы, невыносимым давлением, и о том, как осыпается незаметная, с неслышным шепотом, пыль. Она думала о том, какая гладкая поверхность у этих кусков сланца, какая она прохладная на ощупь, как мягко на ней играет солнце и совсем не режет глаз. А еще она вспоминала, как муж разговаривает во сне, как из его рта вырывается поток слов, будто прорвало плотину, которая обычно сдерживала их во время бодрствования, и льются рассказы о богах и обещаниях, предложениях и жажде крови, боли в искалеченных руках и боли, которую эти руки причиняют.

Торди заметила, что над грядкой слева от нее порхают бабочки, можно потрогать. Но только шевельнешься, как оранжевокрылые всполохи разлетятся в стороны, пускай никакой угрозы и нет. Хотя жизнь – штука неопределенная, и опасность часто прикрывается мирной негой.

Колени у Торди болели, и нигде в ее мыслях не было предвкушения, той твердой уверенности, что у реальности есть план на ближайшее будущее. Она продолжала раскладывать камни, не представляя зачем. Все, видите ли, снаружи. Снаружи.

Секретарь Гильдии кузнецов ни разу в жизни не держал в руках молота или щипцов. Для его инструментов не требовалась мускулатура, не нужны были ноги, похожие на дубовые колоды; от его труда не струился по лицу пот, обжигая глаза, не сгорали от раскаленного жара волоски на руках. Поэтому в общении с настоящим кузнецом секретарь в полной мере упивался своей властью.

Упоение сквозило во всем: и в поджатых губах с брезгливо опущенными кончиками, и в постоянно бегающих водянистых глазках. В бледной руке секретарь сжимал деревянное перо, похожее на кинжал убийцы, запятнанное на кончике чернилами и воском. Он гордо восседал на табурете за широкой конторкой, разделявшей приемную пополам, будто за спиной у него лежали все богатства мира и райские блага, которые сия порядочнейшая Гильдия даровала своим достойнейшим членам (и здесь коротышка лукаво подмигивает).

От одного его вида Баратолу Мехару хотелось перегнуться через конторку, схватить секретаря за шкирку и разорвать пополам – а потом еще раз и еще раз, пока не останется горстка клочков, в которую можно будет вонзить перо наподобие того, как воткнутый в землю меч отмечает могилу воина.

Эта картина вызывала у Баратола мрачное удовлетворение.

– Все очень просто, – вновь развел руками секретарь. – Даже ты поймешь. Для вступления в Гильдию требуется поручительство со стороны аккредитованного члена. Без него твои монеты – обычный шлак.

И он сам усмехнулся тому, как ловко ввернул кузнечный термин.

– Я в Даруджистане недавно, – вновь повторил Баратол. – Поручиться за меня некому.

– Да, это так.

– А если пойти в подмастерья…

– Тоже не получится. Ты говоришь, что уже много лет занимаешься кузнечным ремеслом, и я в этом не сомневаюсь. Доказательства налицо. Для подмастерья ты слишком опытен да и стар к тому же.

– Хорошо, если я не могу стать подмастерьем, как мне найти поручителя?

Секретарь раздвинул губы, развел руками.

– Ты же понимаешь, что не я это придумал?

– А могу я тогда поговорить с тем, кто участвовал в придумывании?

– С кузнецом? Увы, нет, все работают, как подобает профессионалам.

– Я мог бы зайти к кому-нибудь из них. Подскажешь, где ближайшая кузница?

– Ни в коем случае. Гильдия доверила мне выполнение административных обязанностей. За подобную халатность меня отчитают и сделают выговор. Ты же не хочешь, чтобы такое осталось на твоей совести?

– Знаешь, как-нибудь переживу.

Секретарь посуровел.

– Честность и благородство – важнейшие требования к членам Гильдии.

– Важнее, чем поручительство?

– Одно дополняет другое. В общем, ладно, у меня еще много дел…

– Ты спал, когда я зашел.

– Возможно, тебе показалось.

– Только потому, что так и было.

– Мне некогда спорить с тобой о том, что ты видел или не видел, войдя сюда…

– Ты спал.

– Тебе показалось.

– Не показалось. Я видел своими глазами. Думаю, такое тоже тянет на выговор.

– Твое слово против моего, к тому же твой тон выдает в тебе отсутствие чести…

– С каких это пор честность выдает отсутствие чести?

Секретарь удивленно вскинул брови.

– Честный человек не использует честность для отмщения.

На это Баратолу возразить было нечего. Он решил сменить тактику.

– Я могу оплатить все взносы на год вперед – и даже больше, если понадобится.

– Без поручительства любые денежные взносы будут расцениваться как пожертвования. В нашей практике есть прецеденты, подкрепляющие такое толкование.

– То есть я плачу деньги и ничего не получаю взамен?

– В этом и суть добровольных пожертвований, разве нет?

– Не думаю, но спорить не буду. В общем, насколько я понимаю, стать членом Гильдии кузнецов я не смогу.

– Членом Гильдии может стать любой кузнец, желающий работать в черте города. Достаточно только поручительства.

– Иными словами, у вас здесь частная лавочка.

– Какая лавочка?

– В Семи Городах малазанцы такие сборища разгоняли к Худовой матери. Кажется, и до кровопролития доходило. Император не цацкался с монополиями, какими бы профессиональными они ни были.

– Что ж, – произнес секретарь, нервно облизнув губы, – хвала богам, что Даруджистан малазанцам не покорился!

Баратол вышел из конторы. Молоток ждал его на противоположной стороне улицы с чем-то вроде рожка с подкрашенной ледышкой в руках. На жаре сладость быстро таяла, и по мясистой ладони текли лиловые струйки. Такого же цвета разводами был испачкан рот целителя.

– Ну что, приветствую гордого, пусть и немного обедневшего члена благородной Гильдии! – произнес он, вскидывая брови.

– Меня не приняли.

– Как? Неужели ты не сдал экзамен?…

– Не в этом дело.

– Понятно… Дальше что?

– А что дальше? Все равно открою свою кузницу. Буду независимым.

– С ума сошел? Ее сожгут, разнесут, а на тебя натравят банду головорезов. Причем в первый же день.

Баратол усмехнулся. Малазанцы ему нравились. Нравились, несмотря ни на что, даже на несправедливые поступки империи, даже на пролитую кровь. Худ свидетель, они не такие чопорные, как Баратоловы соплеменники в Семи Городах. Или как жители Даруджистана, если уж на то пошло. На предсказание Молотка кузнец ответил так:

– За меня не беспокойся, и не с таким справлялся. Я хочу открыть кузницу – и открою, нравится это Гильдии или нет. В конце концов они просто будут вынуждены меня принять.

– Боюсь, когда тебя убьют, тебе уже будет все равно.

– Не будет. В смысле, меня не убьют.

– Тогда они распугают всех, кто захочет к тебе обратиться.

– Молоток, я очень хорошо знаком с малазанским оружием и доспехами. Качество моей работы отвечает всем стандартам, принятым в твоей бывшей армии, а они, как тебе известно, высокие. – Он посмотрел на целителя. – Или хочешь сказать, что вы с товарищами тоже боитесь Гильдии?

– Нет, конечно. Но не забывай, что мы в отставке.

– И поэтому на вас охотятся убийцы.

– Ах да, совсем забыл. Тут не поспоришь. Все равно, Баратол, вряд ли нашей горстки хватит, чтобы твое дело держалось на плаву.

– В посольстве целая рота стражи.

– Верно.

– Здесь вообще довольно много малазанцев. Взять хоть дезертиров с северных кампаний…

– Тоже верно, только они почему-то нас сторонятся. Нам, конечно, плевать, хотя было бы неплохо завлечь их в корчму. Мы друг друга не обидим.

– Хорошо, так и буду говорить своим посетителям. Услуга за услугу.

Молоток выкинул размокший рожок и вытер руки о легинсы.

– Да, в детстве мороженое было вкуснее. С другой стороны, и дороже, потому что лед делала ведьма. Здесь же как-то обходятся с помощью подземного газа.

Баратол посмотрел на измазанную физиономию целителя и прикинул, как тот мог выглядеть ребенком. Образ заставил его снова улыбнуться.

– Мне нужно найти подходящее место под кузницу. Подсобишь, Молоток?

– С удовольствием, – ответил целитель. – Город я знаю, только объясни, что конкретно тебе нужно.

И Баратол рассказал.

Молоток долго смеялся, а потом повел кузнеца в темные предсердия города, где шумела кровь и можно было творить всевозможное коварство. При должном настрое, конечно. А настрой у Баратола Мехара был, ведь ему швырнули в лицо перчатку!

Вол – да-да, тот самый, – покачивая головой, тянет повозку с плиткой в благословенную тень входной арки. Еще несколько шагов – и он оказывается на залитом солнцем дворе, хлопая тонкими белесыми ресницами. Где-то неподалеку призывно журчит желанная холодная вода, аромат ее – легкий поцелуй на широком мокром носу, из которого торчат еще более тонкие белесые волоски. Вол вскидывает свою могучую голову в надежде, что погонщик сжалится над измученным животным.

Нет, не сжалится. Сперва надо разгрузить повозку, а потому вол будет стоять, изнывая от жажды и пережевывая свою утреннюю жвачку с громким причмокиванием и влажным клацаньем зубов. Над ним будут виться надоедливые мухи, но что уж тут поделать? Ничего. Лишь ночная прохлада разгонит их, и вол сможет заснуть во всем своем воловьем величии под звездами (если повезет), куда, видимо, и улетают на ночь мухи.

Конечно, залезть в голову к волу – значит потратить уйму времени, а в итоге все равно не найти там ничего, кроме спокойствия и умиротворения. Лучше отвлечься от жвачного зверя и посмотреть на двух подозрительных персонажей, бочком просачивающихся в ворота. Это не строительные рабочие, снующие туда-сюда, не писари, не слуги, не каменщики, не конструкторы, не инспекторы и не замерщики. На вид скорее злоумышленники, шпионы, но на деле куда хуже…

В списке двенадцать имен; одно, к счастью, вычеркнуто. Одиннадцать прочих найдены, но ускользнули, как угри, коими, без сомнения, являлись, преследуемые долгами, неудачами и кознями капризного мироздания, раздающего несчастья направо и налево. Но этим двоим уже не было дела, что там не сложилось у головорезов, которых послали наказать должников и выбить у них долги.

Освобожденные от всякого бремени, благословленные сладкой свободой, Ожог с Леффом пришли в усадьбу, которая восставала из пыли заброшенности и запустения, чтобы снова стать величественным венцом к прибытию благородной госпожи. Да, ходили слухи, что это женщина. Лицо скрыто вуалью, но глаза! Такие красивые глаза! Как они распахнутся, когда я наклонюсь…

Ожог с Леффом нерешительно шли вдоль стены, стараясь держаться в тени ворот. При этом они вертели головами, как будто заблудились или собирались сбежать, прихватив плитку, охапку кирпичей или, например, мешок с железными клиньями…

– Эй, вы двое! Чего тут забыли?

Несостоявшиеся воры испуганно обернулись. Навстречу им кавалерийской походкой шагал, высоко задирая ноги, словно по трясине, седеющий десятник-гадробиец. Лефф по привычке убрал голову в плечи, явно спасаясь от удара топором – и одно это многое говорит о его прошлой жизни, правда? – после чего сделал шажок вперед и улыбнулся так криво, что это выражение больше походило на гримасу боли.

– Мы хотим поговорить с управляющим, – сказал Лефф.

– О чем?

– Сторожить ворота. У нас много разнообразного опыта.

– Понятно. А подходящий есть?

– Подходящий к чему?

Лефф оглянулся на Ожога – у того по лицу стремительно распространялась паника. Сам Лефф ощущал растущее отчаяние: и с чего им взбрело в голову, будто они могут подняться на ступеньку выше? Безумцы!

– Мы… мы могли бы, ну… выгуливать ее собак.

– Да, пожалуй, могли бы, будь у госпожи собаки.

– А они есть? – спросил Лефф.

– Кто – они?

– Собаки, которых нужно выгуливать.

– Даже тех, которых не нужно выгуливать, нет.

– Мы можем стеречь ворота! – выпалил Ожог. – Да, мы пришли сюда, это, наняться в охрану усадьбы. И если ты думаешь, что мы не в состоянии держать в руках меч или арбалет, то ты нас совсем не знаешь, так ведь?

– Так, да, – кивнул десятник.

– Что – так? – не понял Лефф.

– Стойте тут, а я приведу управляющего Назамка.

Десятник ушел; вол, стоящий у груды мусора, проводил его тоскливым взглядом.

– Назамка? – переспросил Лефф у Ожога.

Тот лишь беспомощно пожал плечами.

– Не слышал про такого. А ты?

– Нет, конечно. Я бы запомнил.

– Почему?

– По Худову кочану! Ты что, совсем кретин?

– Зачем мы сюда пришли, Лефф?

– Торвальд наотрез отказался с нами работать, забыл? Он теперь нам не ровня. А мы хотим ему доказать, что он не прав. Мы наймемся стражниками в усадьбу. Будем носить мундиры с полированными пряжками и плетеной перевязью. А он пускай корит себя, что отрекся от нас, что не захотел быть другом или партнером. Из-за бабы, уверен. Мы ей никогда не нравились, особенно ты, Ожог. Ты во всем виноват, и не думай, что я об этом забуду.

Завидев, что десятник возвращается, Лефф закрыл рот и вытянулся в струнку. Рядом с десятником семенила фигура, с ног до головы закутанная в бинты. На каждый размашистый шаг старика приходилось три шажка мумии. Маленькие ступни, тоже замотанные, вполне могли быть раздвоенными копытами. Лицо спутника скрывал капюшон, из-под которого виднелось нечто вроде маски. Руки его были воздеты вверх, как у богомола; сравнение сначала пришло в голову Леффу и чуть позже – Ожогу. И если это и правда управляющий усадьбой, то что-то с миром определенно не так, но понять, что именно, Леффу с Ожогом было не под силу.

– Вот они, господин, – сказал десятник.

Есть ли прорези для глаз в тканевой маске? Есть ли под ними глаза? Кто же разберет… Однако мумия повернула голову, и по множеству паучьих лапок, побежавших по позвоночнику, Лефф с Ожогом заключили, что их рассматривают.

– Воистину.

В голосе управляющего Леффу послышался скрип гравия под ногами, а Ожог подумал, что во всякой стае есть чайка, которая задирает всех остальных, и если бы остальные собрались кучей дать ей отпор, то свобода и равенство восторжествовали бы!

– Воистину, – повторил управляющий (наверное, все-таки мужчина, раз десятник назвал его «господином»). – Нам действительно требуются стражники. Госпожа сегодня прибывает издалека. Нужно организовать достойную встречу.

Управляющий наклонился вперед всем телом, и в прорезях маски сверкнули красным нечеловеческие глаза.

– Начнем с тебя, – обратился он к Леффу. – Как тебя зовут?

– Меня зовут Лефф Бахан, э-э… сударь.

– Ты ел сырых озерных улиток?

– Что? Ел, но, э-э… не сегодня.

Управляющий воздел замотанный палец и медленно покачал им.

– Рискованно. А ну-ка открой рот и высунь язык.

– Что? А… Вот так?

– Да, вот так, хорошо. – Управляющий выпрямился. – Ясно, в тебе завелись гревские черви. На языке сыпь. Небось еще и из носа течет? Веки чешутся? Это личинки. Черви выводятся из них и потом выползают через уголки глаз. Сырые улитки, ай-яй-яй.

Лефф вцепился себе в лицо.

– Боги, мне нужно к целителю! Я сейчас…

– Нет нужды. Я с радостью сам займусь твоим недомоганием. Вы должны предстать перед госпожой как подобает: при полном параде, с румяными лицами и без паразитов. Казарму почти приготовили. Осталось набрать еще по меньшей мере троих. У вас есть надежные друзья, которые годились бы для такой работы?

– Это… – подал голос Ожог, когда стало ясно, что Лефф утратил дар речи. – Я могу пойти поискать…

– Превосходно. А тебя как зовут?

– Ожог. У нас, это, есть рекомендации…

– Нет нужды. Я прекрасно разбираюсь в людях и могу заключить, что вы двое, пускай и не обладаете обширным умом, тем не менее готовы демонстрировать верность. Уверен, эта работа – шаг вперед по сравнению с вашим прежним родом занятий, а тайный страх, будто вы решили прыгнуть выше головы, еще более подстегнет вас к усердию. Прекрасно, прекрасно. Кроме того, рад заметить, что у тебя, Ожог, вредных и неприятных паразитов нет. Отправляйся на поиски и приведи нам еще одного, двух или трех стражников. А я пока займусь с Леффом Баханом.

– Да, так точно! Приступаю!

Десятник, стоявший рядом, скривился в ухмылке. Ни Ожог, ни тем более ошеломленный Лефф этой мелочи не заметили – а стоило бы!

– У женщины должны быть свои секреты, – сказала Тисерра, поднимая с прилавка тончайшую фарфоровую чашку и разглядывая ее на просвет. – Прекрасная работа. Безупречно.

Карга-продавщица радостно закивала, Торвальд тоже.

– Разве не здорово? – спросил он, облизнув губы. – Изящная посуда для новой кухни, вычурная четырехногая печь. Настоящие шторы. Мебель с обивкой. Разноцветные ковры. Можем даже разобрать сарай и построить новый – больше, крепче…

Тисерра поставила чашку и встала нос к носу с Торвальдом.

– Муж.

– Что?

– Не перебарщивай.

– Почему? Я вернулся домой, хожу с тобой за покупками, обустраиваю наш дом. Честное слово, мне по-прежнему кажется, что это сон.

– Ой, да не в том дело, – отмахнулась жена. – Ты ведь уже скучаешь, Торвальд Ном. Тебе нужно придумать другое занятие, кроме как таскаться за мной. Да и деньги когда-нибудь кончатся. Беру свидетеля, нас обоих мне в одиночку не прокормить.

– Иными словами, ты хочешь, чтобы я нашел себе работу.

– Рассказать тебе один секрет? И да, не забывай, что у женщин их немало. Я сегодня в настроении, поэтому слушай внимательно. Когда у женщины есть мужчина, она счастлива. Мужчина для нее вроде острова – надежный и постоянный. Но иногда ей хочется уплыть куда-нибудь подальше от берега, может, нырнуть на дно пособирать красивых ракушек. Как накупается – вернется обратно на остров. Это я к тому, дорогой муж, что для женщины главное, чтобы остров никуда не делся, а поплавать она любит в одиночестве.

Торвальд слушал с широко раскрытыми глазами, потом нахмурился.

– Иными словами, ты хочешь, чтобы я проваливал.

– Дорогой, дай мне поболтаться по рынку в одиночестве. Уверена, у тебя своих дел хватает – например, заглянуть в ближайшую таверну. А вечером встретимся дома.

– Как пожелаешь, дорогая. Оставлю тебя в покое, а сам и правда поброжу… У мужчин, между прочим, тоже есть секреты!

– Еще бы. – Тисерра улыбнулась. – Главное, чтобы за такие секреты мне не пришлось тебя убить.

Торвальд сглотнул.

– Ну что ты, ничего подобного!

– Вот и славно. Тогда до вечера!

Храбрый мужчина и счастливый (более или менее) муж, Торвальд Ном радостно оставил жену, как свойственно всем без исключения храбрым мужчинам и счастливым мужьям. Дорогая, я пойду вспашу поле за рощей. Пора ставить сети. Обстругать ту столешницу. Милая, мне нужно кого-нибудь ограбить. Что ж, у мужчин свои дела, у женщин – свои, равно таинственные и труднообъяснимые.

Так, погруженный в мысли, Торвальд Ном забрел в таверну «Феникс». Более неподходящего места для поиска работы представить трудно.

Почти вслед за ним в таверну заглянул Ожог. На его лице паника боролась с гордостью, но, когда он увидел сидящего за столиком Торвальда Нома, победила гордость.

Назамок отвел Леффа в пристройку, где хранились ящики, набитые соломой. Порывшись в них, управляющий извлек небольшой флакон и протянул Леффу.

– По две капли на каждый глаз. Еще две на язык. Сегодня два раза, затем три раза в день, пока жидкость не кончится.

– И тогда черви у меня в голове сдохнут?

– Гревские – да. За остальных поручиться не могу.

– А что, там есть и другие?

– Откуда мне знать? У тебя мысли шевелятся?

– Бывает, да! Нижние боги…

– Вероятных причин две: это либо черви сомнения, либо черви стыда.

Лефф застонал.

– Хочешь сказать, что стыд и сомнения возникают из-за червей? Никогда о таком не слыхал.

– Тебя порой гложут сомнения? В твоем мозгу прорастают идеи? Просачиваются в голову странные мысли? Испытываешь ли ты безотчетный страх при виде рыболовных крючков?

– Ты что, занимаешься целительством?

– Я занимаюсь тем, чем нужно в данный момент. Пошли, подберем тебе обмундирование.

Торвальд Ном придумывал, что скажет жене, тщательно подыскивая слова и репетируя беззаботный тон, необходимый, чтобы избежать расспросов, касающихся подробностей своего нового рода занятий.

– Как здорово снова работать вместе! – говорил Ожог, весело шагая рядом с Торвальдом. – Охрана усадьбы, это тебе не хухры-мухры. Больше не выколачивать долги и не выслеживать неудачников для кровожадных акул. Больше не…

– А про жалованье управляющий говорил?

– Чего? А, нет. Но платить должны хорошо. Работенка-то серьезная…

– Ожог, судя по твоим словам, «серьезной» я бы ее точно не назвал. Наше дело – не пропускать воров, а поскольку каждый из нас успел побывать вором, справляться мы должны на ура. Иначе нас быстро вышвырнут.

– Он просил найти троих. Про тебя я вспомнил – и все. Не знаешь, где взять еще парочку?

– Не знаю. А что за фамилия?

– Ты о чем?

– Об этой «госпоже». Из какого она рода?

– Не знаю.

– А зовут ее как?

– Без понятия.

– Она не городская?

– Пожалуй, да.

– Из благородных никто в последнее время не помирал? В смысле, с наследниками?

– Откуда я знаю? Здесь такая прорва народа, думаешь, мне интересно, кто там умер или не умер? Им нет до меня дела, а мне до них подавно.

– Надо было спросить Круппа: он точно знает.

– Ну не спросили, и что? Какая разница? Главное – у нас троих появилась законная работа. Мы теперь, можно сказать, законопослушные граждане, а ты своей въедливостью все портишь!

– Что плохого в нескольких вполне разумных вопросах?

– Они меня раздражают, – сказал Ожог. – А, и кстати, управляющего ты не увидишь.

– Как это? А с кем мне тогда договариваться о найме?

– Нет, не в том смысле. Просто он с ног до головы закутан в тряпье, а в придачу носит капюшон, маску и перчатки. Поэтому его не увидишь. Да, кстати, имя у него Назамок.

– Ты шутишь?

– А что такого? Имя как имя.

– То есть тебе не показалось странным общаться с мумией?

– Может, ему вредно бывать на солнце. Ничего подозрительного тут нет. Хочешь сказать, Тор, тебе ни разу в жизни не встречались странные люди?

Торвальд Ном открыл было рот, но понял, что ответить на этот вопрос не сможет.

– Вижу, ты привел еще одного кандидата, – сказал Назамок. – Превосходно, он очень подходит. Думаю, вполне годится на капитана домовой стражи.

Торвальд оторопел.

– Я не успел слова сказать, а меня уже повысили?

– Зрительное сравнение позволяет мне быть уверенным в своей оценке. Твое имя?

– Торвальд Ном.

– Из Номов, значит. Это не создаст конфликта интересов?

– Какого конфликта? Почему?

– Моя госпожа намерена занять освободившееся место в Совете.

– А, не стоит беспокоиться. В делах своей фамилии я не имею почти никакого веса. В городе под сотню Номов, и их связи простираются повсюду, даже за пределы материка. Но я ни к чему из этого не причастен.

– Тебя изгнали?

– Нет, конечно, не так, э-э… круто. Тут скорее вопрос… интересов.

– Ты слишком скромен?

– Именно.

– Прекрасный маникюр, Торвальд Ном.

– Э… Благодарю. Могу посоветовать… – Но на этих словах он осекся и старательно отвел взгляд от забинтованных пальцев управляющего.

Из-за угла усадьбы появился Лефф. Губы и глаза у него были ярко-оранжевые.

Ожог гоготнул.

– Эй, Лефф, помнишь, как ты в баре однажды на кота сел?

– И что?

– Да ничего, просто вспомнил, как у того глаза выпучило.

– Это ты сейчас к чему?

– Да ни к чему. Вот, погляди, я привел Тора.

– Спасибо, а то я не вижу! – рявкнул Лефф.

– Что у тебя с глазами? – спросил Торвальд.

– Это от тинктуры, которая выводит гревских червей.

Торвальд нахмурился.

– У людей гревские черви не заводятся. Они бывают у рыб, которые питаются озерными улитками.

Оранжевые глаза Леффа выпучились еще сильнее, и он повернулся к управляющему.

Тот лишь пожал плечами.

– Тогда, может, журбенские черви?

Торвальд усмехнулся.

– Так эти вообще живут в пещерах, где ямы с зеленым газом. По толщине и длине они с человеческую ногу.

Управляющий вздохнул.

– Увы, всем нам свойственно ошибаться с диагнозом. Прошу простить, Лефф. Возможно, твое состояние – признак иной болезни. Ничего страшного, через месяц-другой тинктура выйдет из организма.

– То есть мне так и ходить с выпученными, как у раздавленного кота, глазами?

– Все же лучше, чем с гревскими червями. Что ж, господа, а теперь давайте поищем портного. На вас нужно скроить форму: черную с золотым шитьем, я думаю. Родовые цвета и все такое. После этого я вкратце расскажу вам про ваши обязанности, смены, отпуск и прочее.

– И про жалованье? – спросил Торвальд Ном.

– Конечно. Тебе, Ном, как капитану, положено двадцать серебряных советов в неделю, Ожогу и Леффу как стражникам – пятнадцать. Годится?

Все трое живо закивали.

Ноги держали его нетвердо, но Мурильо знал, что слабость вызвана не остаточными последствиями ранения, а проистекает из души. Старость как будто вскочила ему на спину и вцепилась когтями в суставы, с каждым мгновением становясь все тяжелее. Мурильо шел ссутулившись; это было непривычно, хотя, возможно, он всегда так ходил, просто лишь теперь заметил.

Клинок в руках пьяного щенка пронзил нечто жизненно важное внутри Мурильо, и ни малазанский, ни какой-либо другой целитель не мог его вылечить.

Он шел по людной улице, стараясь держаться уверенно, но получалось с трудом. Пьяный, со спущенными штанами. Искренние извинения за ночной переполох. Вдова Сефарла, протрезвев и поняв, что случилось, плевалась ядом – и плюется, видимо, до сих пор. Что-то случилось, да. С ее дочерью. Нет, изнасилованием это не было – слишком уж победоносно горели девичьи глаза. Зато уж как она просияла лицом, когда кавалер бросился защищать ее честь! После того как прошел испуг, конечно. Ох, не надо мне было возвращаться и все объяснять…

Но то вчерашний кошмар – семейная сцена, где упреки перемежались с беспокойством и заботой, где уклончивыми замечаниями старались залепить трещины, будто тыкая кистью со штукатуркой.

А чего он ожидал? Зачем он туда вообще пошел? За сочувствием?

Наверное. И кисть с собой принес.

Раньше он бы с легкостью все уладил. Шепнуть пару слов, обменяться взглядами, едва ощутимо прикоснуться рукой… С другой стороны, раньше ничего подобного и не случилось бы. Кретин пьяный!

О, как часто это ругательство звучало у него в голове. Но относилось ли оно к тому юнцу с мечом или к самому Мурильо?

Ворота дуэльной школы были широко распахнуты. Мурильо шагнул внутрь и оказался на открытой тренировочной площадке под солнцем. Пара десятков потных, упитанных учеников бились друг с другом на песке под стук деревянных клинков. Во многих сразу бросалось в глаза отсутствие агрессии, инстинкта убийцы. Они плясали вокруг противника, вяло выставив перед собой палки. С шагами дело обстояло вообще ужасно.

Наставница скрывалась в тени аркадного пролета и даже не смотрела за бардаком, что творился на площадке. Ее больше занимал разошедшийся шов или прореха на кожаной рукавице.

Обойдя толпу, скрытую за пылевой завесой, Мурильо подошел к наставнице. Она бросила на него мимолетный взгляд, затем снова занялась рукавицей.

– Прошу прощения, – сказал Мурильо, привлекая к себе внимание. – Вы – хозяйка этой школы?

– Ну да, – ответила она, не поднимая головы; среди учеников тем временем завязалась пара настоящих драк. – Как, довольны увиденным?

Мурильо взглянул на свалку.

– С какой стороны посмотреть.

Наставница хмыкнула.

– Хороший ответ. Чем могу служить? Хотите запихнуть сюда внука или внучку? Наряд у вас дорогой… был когда-то. Я бы сказала, что обучение здесь вам не по карману. Конечно, если вы не из тех баснословных богачей, которые нарочно одеваются как бродяги. Старые капиталы и все такое.

– Хорошая реклама, – заметил Мурильо. – И как, работает?

– Свободных мест нет, запись на несколько месяцев вперед.

– Я вообще-то хотел предложить свои услуги. Могу преподавать азы фехтования.

– И у кого же ты учился?

– У Карпалы.

Наставница хмыкнула снова.

– Он брал всего одного ученика раз в три года.

– Да, это так.

Теперь она подняла глаза на Мурильо и смотрела на него очень внимательно.

– Если не ошибаюсь, в городе осталось всего семь его учеников.

– Точнее, пять. Федел упал с лестницы и сломал шею. Спьяну. А Сантбала…

– А Сантбалу заколол в сердце Горлас Видикас. Первая серьезная победа юного выскочки.

Мурильо скривился.

– Я бы ту схватку даже дуэлью не назвал. Сантбала к тому времени уже почти ослеп, но не признавал этого. Гордость не позволяла. Для победы Горласу было достаточно распороть ему запястье.

– Молодые предпочитают не ранить жертву, а убить.

– Да, теперь это называется дуэлированием. К счастью, твои ученики скорее подрежут себя, чем противника, а такие раны редко бывают смертельными.

– Как тебя зовут?

– Мурильо.

Наставница кивнула, словно уже сама догадалась.

– И ты хочешь заняться преподаванием. Приди тебе в голову такая мысль при живом Карпале…

– Он бы выследил меня и убил, верно. Он терпеть не мог школы, да и фехтование, честно говоря, тоже. По его словам, учить человека дуэлировать все равно что вложить ему в руку ядовитую змею. Преподавать Карпале не нравилось, и он не удивлялся, когда чуть ли не каждый его лично выпестованный ученик либо погибал на дуэли, либо спивался – в общем, плохо кончал.

– Не твой случай, насколько я погляжу.

– Нет, и мой тоже. Просто я стал гоняться за женщинами.

– А что же теперь? Не можешь поймать?

– Вроде того.

– Меня зовут Скалла Менакис. Школу я открыла, чтобы разбогатеть. Сработало. Скажи, Мурильо, ты разделяешь нелюбовь Карпалы к преподаванию?

– Не так рьяно, думаю. Навряд мне это доставит удовольствие, но работать я буду как полагается.

– Тогда займешься ногами.

Мурильо кивнул.

– Ногами, хорошо. Отступление и бегство, шаги, защитная стойка – все то, что может спасти жизнь. Контратаки по запястью, колену, ступне.

– Несмертельные?

– Нет, чтобы остановить противника.

Скалла вздохнула.

– Что ж, хорошо. Надеюсь, я потяну твои услуги.

– Не сомневаюсь.

Она загадочно посмотрела на Мурильо и добавила:

– И да, кстати, даже не думай за мной гоняться.

– Я решил с этим завязать. Точнее, был вынужден так решить.

– Вот и…

В это мгновение оба заметили, что к ним спешит женщина.

– Мирла? Что случилось? – вдруг изменившимся голосом спросила Скалла.

– Я ищу Остряка…

– Этот дурень связался с тригалльцами… Я его отговаривала, а он все равно сунул голову в петлю!

– Да?… Просто, понимаешь, Драсти…

– Что с ним?

Женщина уворачивалась от слов Скаллы, как от ударов. Впрочем, неудивительно, от такого тона Мурильо и сам шарахнулся бы.

– Он пропал.

– Как – пропал? Когда?

– Снелл говорит, видел его два дня назад. На пристани. Тогда-то он и не пришел домой… ему всего пять…

– Два дня?!

Лицо Скаллы медленно побледнело, глаза наполнились ужасом.

– Два дня?!

– Снелл говорит…

– Дура!.. Этот мальчишка лжец и вор!

Под таким напором Мирла отступила.

– Он передал нам твои деньги…

– Да, после того, как я его чуть не придушила! Что Снелл сделал с Драсти? Что?

Мирла расплакалась, выкручивая себе растрескавшиеся руки.

– Он клянется, что ни при чем…

– Постойте. – Увидев, что Скалла хочет ее ударить, Мурильо поспешил вклиниться между женщинами. – Что случилось? Пропал ребенок? Я могу расспросить знакомых – у меня обширные связи. Успокойтесь и давайте все обдумаем. Говорите, его видели на пристани? Значит, нужно узнать, какие суда отплывали из гавани в последние дни. Торговый сезон только начался, поэтому круг поисков будет невелик. Итак, мальчику пять лет, и его зовут Драсти… – Нижние боги, да как вы вообще отпускаете пятилетнего одного на улицу? – Можете его описать? Волосы, глаза и так далее.

Содрогаясь от рыданий, Мирла кивала, и кивала, и кивала…

Скалла тем временем развернулась и, гулко топая сапогами, убежала из школы.

Мурильо удивленно смотрел ей вслед.

– Куда… Что вообще происходит?

– Э-эт-то ее сын, – проговорила Мирла между всхлипами. – Ее родной сын, но она от него отказалась, поэтому он живет с нами, а Снелл – Снеллу это не нравится, и он издевается над мальчиком иногда, но никогда не сделал бы ему ничего плохого, не сделал бы!..

– Мы его найдем, – пообещал Мурильо. Найдем, да пребудет с нами и с мальчиком милость Госпожи. – Теперь, пожалуйста, расскажите о нем все, что знаете. Как он выглядит, чем обычно занимается – да, и об этом тоже. Мне нужно знать все, Мирла. Все.

Своим недалеким, но по-животному проницательным умом Снелл понимал, как пользоваться тем, что окружающие считают тебя хорошим. Даже если всплывает жестокая правда, достаточно жалостливо расплакаться, и большой защитник закроет тебя руками. Все матери так поступают.

Можно ли надеяться, что, хотя бы изредка, хотя бы глубокой ночью, когда из темноты выползают все страхи, ребенок задумается, как его поступки подрывают материнскую веру: и в него, и в нее саму тоже? Как ни крути, сын есть продолжение матери (так она, во всяком случае, убеждена где-то в неописуемой глубине души, невидимой, но надежной, будто железная цепь). Ругаешь ребенка – страдает и мать, ведь это ее роль ставится под вопрос: чему она научила свое чадо или не научила, на что решила закрыть глаза, а где просто притворилась, будто ничего и не было.

Поплачьте о матери. Снелл никогда не станет – все его слезы исключительно для него самого. Выползающие из тьмы страхи, конечно, пробуждают отдельные проблески мысли и даже сочувствия, но, увы, не приводят к тому, чтобы мальчик осознал свое поведение или испытал сострадание к безоговорочно любящей матери. Натура толкала его брать все, что дают, как будто так положено от рождения, раз и навсегда.

А если что-то ему не давали – что угодно, – он аж исходил пеной от несправедливости. Как так – не давать то, чего он заслужил, а заслуживает он всего, чего захочет? Он тянулся за всем, чего хотел, и выходил из себя, если у него это отнимали или это что-то от него ускользало!

В отсутствие навязанных представлений ребенок сам выдумает удобную для себя систему мира. Мир, созданный неокрепшим – и явно неспособным к самокопанию – разумом, приобретает поистине странную форму. Но не будем валить все на взрослых, родственников или посторонних. Просто некоторые дети рождаются в клетке – у каждого в черепе она есть, – и в клетке этой темно.

Он слонялся по улицам, спасаясь от настойчивых расспросов. Да как они смеют его в чем-то обвинять? Вот когда он вырастет, никто и слова не вякнет. А кто попробует – тому он разобьет лицо и раздавит голову. Его будут бояться, а он будет делать все, что захочет. Ох, как ему не терпелось поскорее стать взрослым, и это была чистая правда.

И однако ноги несли его к Двуволовым воротам. Надо было понять, что случилось. Неужели Драсти все еще там лежит? Неужели Снелл так сильно его приложил? Прямо насмерть? Это возможно, если Драсти родился слабым, если он и так был ходячий труп. Тогда никто и не удивится. В конце концов, даже родная мамка от него отказалась. Стало быть, если он лежит там, на холме, дохлый, Снелл-то тут при чем? Рано или поздно так бы все равно случилось.

Снелл испытал некоторое облегчение, но стоило узнать наверняка. А что, если Драсти не умер? Может, затаился где-то, замышляя убийство? Может, он прямо сейчас следит за Снеллом! И прячет за пазухой ножик или колотушку. Стремительный, хитрый, мгновенно скрывающийся из виду, не важно насколько быстро Снелл поворачивает голову. Да, он где-то здесь! Крадется следом, выжидает.

Снеллу были нужны доказательства, и поэтому он бежал через Майтен, где от вони Бурой бухты и вида прокаженных буквально выворачивало наизнанку… Ха! Как они вопят, если попасть булыжником покрупнее! Снелл боролся с соблазном задержаться, найти кого-нибудь поуродливее и бить его камнями, пока крики не смолкнут. Так ведь будет даже милосерднее, чем дать ему сгнить заживо?

Но нет, не сейчас – может, потом, на обратном пути. Сперва он постоит, посмотрит немного на распухший, засиженный мухами труп Драсти – чем не прекрасное завершение дня? Все проблемы решены. Никто не высматривает его из теней. И вот тогда он будет кидаться камнями, быстро и точно, как человеческая катапульта. Бац, шмяк, хрясь! Хрусти, жалкий череп!

Пускай он еще не вырос, но кое на что уже способен. Например, отнимать жизни.

Он сошел с дороги и направился к холму. То самое место, такого не забудешь. Воспоминание четко отчеканилось у него в мозгу. Первая картина для гобелена, который будет пересказывать подвиги Снелла. Он убивает своего злейшего врага, а в небе над озером свидетелями парят драконы!

От подъема по склону он выдохся, ноги гудели. Но это, конечно, только из-за тревоги. Царапая икры, мальчишка продирался сквозь высокую траву.

Вот оно, то самое место. А тела нет.

Снелла пробрал ужас. Он вертел головой во все стороны – значит, Драсти жив! И ничего с ним не случилось! Он просто притворялся, беззвучно терпя удары. А теперь спрятался и ждет, когда вернется Остряк, чтобы Снеллу досталось по самое Худ не балуй! Конечно, ведь Драсти у Остряка в любимчиках, ведь Драсти помогает по хозяйству. Но кто, как не Снелл, принес навоз в прошлый раз? Кто, а? Конечно же, этого Остряк не видел, потому и не знает, а если б знал…

Если б знал, то убил бы.

Дрожа от холодного ветра, дувшего с озера, Снелл сбежал с холма. Нужно вернуться – не прямо домой, а засесть неподалеку и подкараулить Драсти. И наврать ему, что случилось. Наврать… Но у Снелла больше нет мешочка с монетами. Драстиной мамки денежки – не забавно ли? Она ведь все равно богатая, и Снелл тоже заслуживает этих монет (он осторожно пощупал опухшую щеку). Сучка побила его и отобрала деньги. Ничего, когда-нибудь она заплатит, о да, заплатит.

Когда-нибудь, о да, когда-нибудь он вырастет, и тогда… Ну, берегись!

Чтобы с Горласом стали считаться как со взрослым, ему пришлось убить в поединке знаменитого дуэлиста. Зато теперь он возмужал окончательно, стал членом Совета и внушал не только уважение, но и страх. Кроме того, он был богат, но не чрезмерно, хотя это лишь вопрос времени.

Глупцы по всему свету поклоняются богам и богиням, но единственное, что на самом деле заслуживает поклонения, – это деньги. Поклоняться деньгам – значит наблюдать, как преумножается их количество. Все, что Горлас заработал, он отнял у других – вот настоящая победа. День за днем, сделка за сделкой, он выигрывал все новые призы, демонстрируя тем самым свою веру – и, что уж таить, испытывая при этом несказанное наслаждение.

Глупцы бросают монеты в чаши для пожертвований, а богатые забирают эти монеты – вот в чем истинное разделение человечества. Кроме того, именно богатые решают, сколько денег должны пожертвовать глупцы. Это ли не власть?

И какую сторону выбрать? Как будто есть варианты.

Деньги приносят власть, как набожность – благословение, но власти и богатства никогда не бывает достаточно. Впрочем, жертв тоже. Кто-то ведь должен убирать улицы в Усадебном квартале. Кто-то ведь должен стирать одежду, белье и прочее. Кто-то ведь должен заниматься ремеслом, в конце концов! И конечно, кто-то должен сражаться на войне, когда богатые решают урвать себе очередной кусок.

Горлас Видикас, рожденный для богатства и воспитанный для знатности, был доволен своей жизнью, однако знал, что может жить еще лучше – достаточно проделать ряд простых действий.

– Дорогая супруга, – сказал он, поднимаясь, – мне нужно отъехать. Вернусь завтра или даже послезавтра.

Ваза молча и рассеянно смотрела, как слуги убирают со стола поздний завтрак: мозолистые руки бесперыми птицами порхали над тарелками.

– А зачем? – спросила она.

– Меня назначили попечителем одного предприятия за городом, и я должен посмотреть, как идет работа. После этого я отправлюсь в Алчбинский Придел, чтобы подписать нужные бумаги.

– Что ж, хорошо, супруг.

– К сожалению, меня заранее не уведомили, – продолжал Горлас, – а я уже успел пригласить к нам на ужин Шардана с Ханутом. – Помолчав, он улыбнулся жене. – Потому перепоручаю их тебе. Уверен, ты примешь их как подобает. Не забудь передать им мои извинения.

Во взгляде Вазы читалось нечто неприятное.

– Ты хочешь, чтобы я развлекала сегодня вечером твоих друзей?

– Именно.

– Понятно.

Допустим, она и правда понимает. Тогда почему не бунтует? Не хочет. И что это за румянец у нее на щеках – уж не возбуждение ли?… Впрочем, разглядеть лицо жены получше Горлас не успел. Ваза развернулась и, неподражаемо покачивая бедрами, вышла из столовой.

Ну вот, что сделано… то сделано.

Горлас поднялся и подозвал камердинера.

– Подготовь экипаж, я выезжаю сейчас же.

Слуга закивал и побежал выполнять распоряжение.

Кто-то ведь должен ухаживать за лошадьми, проверять сбрую, чистить карету и чинить тормоза. Кто-то ведь должен следить, чтобы походные сундуки всегда были собраны. А значит, кто-то должен оказывать другие услуги – например, раздвигать ноги в оплату за прошлые услуги и в счет будущих долгов, когда настанет время действовать.

Да, пусть сейчас берут его жену. Горлас позже возьмет их: все, чем они владеют, все, чем только мечтают владеть. Назавтра оба будут принадлежать ему – один уж точно, а второй не позднее, чем через месяц. Кто же зачнет Горласу наследника? Впрочем, не важно. Главное, когда Ваза забеременеет, от него отстанут родители, да и она сама, наверное, обрадуется и перестанет ходить с вечно несчастным лицом, то и дело вздыхать и тоскливо глядеть в окно.

Кроме того, она ведь тоже поклоняется деньгам. Одному Худу ведомо, сколько она тратит на дорогие безделушки и бессмысленные удовольствия. А как появится ребенок – и потом еще трое или четверо, – так она сразу станет довольной и не будет докучать мужу.

Без жертвы не обойтись. Так принеси ее, дорогая. Кто знает, может, тебе это даже понравится.

Полтора колокола спустя Видикасов экипаж наконец выехал за Двуволовые ворота; дорога расширилась, и лошади зашагали быстрее. По сторонам от дороги тянулся Майтен – унылое зрелище (впрочем, куда еще деваться потерянным и обездоленным?). Чтобы вытерпеть, Горлас закрыл ставни и держал под носом ароматический шарик.

Придя к власти, он прикажет вырыть на Заселенной равнине огромный котлован, чтобы в нем закопать всех этих бесполезных тварей. Как просто: нет денег заплатить за лекаря – ну, не судьба, зато на похороны можно не тратиться!

Наслаждаясь мыслями об этом и других улучшениях, которые ожидают общество, под скрип колес Горлас задремал.

Ваза сидела у себя в уборной и разглядывала луну под стеклом. Что ей терять, кроме доброго имени? Да и о потере ли речь? Ханут будет ехидно улыбаться, Шардан станет ходить гоголем так, и каждый поймет, какой секрет он хранит. После них появятся другие, с похожими ожиданиями. И может быть, она все-таки войдет во вкус. А рано или поздно ей встретится мужчина, который почувствует, что любит ее, и тогда Ваза приступит к выполнению своего замысла – единственного замысла, но в высшей степени разумного и логичного. Более того – оправданного.

Порой звери, посаженные на цепь, кидаются на своих хозяев. И иногда даже разрывают им глотку.

Но нужно время. Ни Шардан Лим, ни Ханут Орр не годятся: несмотря на то, что их триумвират построен на расчете, без Горласа они не обойдутся. В конечном итоге, если сложится благоприятная обстановка, они пойдут друг против друга, но произойдет это, вероятно, очень нескоро.

Сможет ли она справиться сама?

В чем смысл моей жизни? Нет, правда – в чем? Ответа не было. Ваза чувствовала себя ювелиром, которому все равно, с каким материалом работать. Блестящий камешек или тусклый, редкий или заурядный – ему нет до этого дела. Единственное различие в том, сколько покупатель готов заплатить. А как это оценить, когда потребность всегда одна: желание чего-то нового и особенного?

Ваза тоже могла бы свести все свои потребности к одной, ведь иначе того, что ее ожидает, не выдержать.

От холода под бледной кожей проступили лиловые дорожки, по которым текла густеющая кровь. Нужно выйти на солнце, ощутить тепло, почувствовать, что люди провожают ее взглядом, засмотревшись на дорогую горностаевую накидку, отороченную черным шелком с серебряным шитьем. На браслеты, украшающие ее запястья и лодыжки, – изобильные до безвкусицы и заманчивые для воров. На умащенные волосы и глаза, ленивые и пресыщенные, соблазнительно полуприкрытые, как будто она никого и ничего вокруг не замечает. О, на такой взгляд красоты ее глаз еще хватит…

Вот она прямо сейчас смотрит на них в зеркало: ясные, даже несмотря на полграфина вина, выпитого за завтраком, и трубку ржавого листа, выкуренную после. Вдруг подумалось, что в следующий раз из зеркала на нее взглянет кто-то другой – незнакомка, обрядившаяся в кожу Вазы, надевшая на себя ее лицо. Эта незнакомка будет куда более умудренной, куда более сведущей в отвратительном устройстве мира.

Желает ли Ваза с ней познакомиться?

Возможно.

День уже был в самом разгаре. Опасаясь, что слишком хорошо запомнит женщину, с которой решила попрощаться, Ваза отвернулась от зеркала и стала собираться на прогулку.

– Значит, ты тот историк, который пережил Собачью цепь.

Старик за столом поднял глаза и нахмурился.

– Вообще-то не пережил.

– Прости…

Скиллара села напротив. Она чувствовала себя странно воздушно, словно жир был невесомым. Нет, в последнее время она не толстела, но кости все равно уставали, зато сейчас пришло ощущение полноты, округлости, и отчего-то Скиллару переполнял сексуальный заряд, медленно томящаяся леность. Она достала трубку и посмотрела на малазанца.

– Долгая история, – произнес тот.

– Которую ты рассказываешь тому длинноволосому барду.

Историк хмыкнул.

– И здесь подслушивают.

– Выговориться даже полезно. Узнав, что я была в Рараку, в лагере Ша'ик, он тоже решил меня обо всем расспросить. Вот только я почти ничего не помню, поэтому смогла рассказать только про Геборика.

Дукер поднял голову, в глазах у него, испаряя грусть и тоску, вспыхнул огонек.

– Про Геборика?

Скиллара улыбнулась.

– Рыбак сказал, тебя это заинтересует.

– Да, конечно… – Помолчав, он поправился: – Наверное.

– Увы, он погиб. Но если захочешь, я расскажу обо всем, что с ним произошло. С той самой ночи, когда мы сбежали от Ша'ик.

Глаза у Дукера снова потускнели, и он отвел взгляд.

– Похоже, Худ вознамерился оставить меня в одиночестве. Все друзья…

– Старые друзья, – заметила Скиллара, раскуривая трубку. – Значит, освободилось место для новых.

– Горькое утешение.

– Думаю, нам надо пройтись.

– Я не в настроении…

– Зато я в настроении. К тому же Баратол куда-то запропал, а твои приятели – наверху обсуждают заговоры. Чаур не вылезает из кухни, все тащит в рот, а Дымка запала на меня. Нет, это забавно и порой даже приятно, только я не такого ищу. А она и слышать ничего не хочет. В общем, мне нужен спутник, и я положила глаз на тебя.

– Скиллара, правда…

– Старость не дает права быть грубым. Отведи меня, пожалуйста, в таверну «Феникс».

Дукер долго смотрел ей в лицо.

Она глубоко затянулась ржавым листом, наполнила дымом легкие, выпячивая пышную грудь. Взгляд Дукера опустился ниже.

– Хочу оконфузить друга. – Скиллара выдохнула большой клуб дыма в закопченный потолок.

– Ну, раз так… – кисло проворчал историк.

– Раллик вне себя.

Резчик сел, отломил внушительный кусок от сырного бруска, переложил его в левую руку, а в правую взял яблоко. Откусил сначала от одного, затем сразу от другого.

– Крупп соболезнует. Трагедия судьбы, когда судьбу выбираешь исходя из того, что тебе дано. Дражайший Резчик мог бы оставить свое прежнее имя, выбери он жить, допустим, в тени Мурильо. Увы, Резчик на словах оказался резчиком и на деле.

– Нет, постой, – возразил Резчик, прожевав. – Я не собирался жить в тени Раллика – ни в чьей тени, если на то пошло. И вообще, от самого слова «тень» меня тошнит. Если я действительно проклят богами, то это дело рук Престола Тени.

– Скользкий Престол Тени, бесформенный и злокозненный! Воистину подлейший бог из всех! Холодна его тень, неудобен и жесток его трон, ужасны его Гончие, запутан его Узел, сладки и соблазнительны его невинные слуги!.. Но! – И Крупп воздел пухлый палец. – Резчик не станет ходить в тени – в чьей бы то ни было! Даже в тени той, которая покачивает, чем можно покачивать, рубит, что можно рубить, хлопает этими хлопающими ресницами, обрамляющими бездонные черные глаза, что и не глаза вовсе, а омуты невообразимой глубины. Разве не жаль? Именем Апсалар, совсем не жаль!

– Иногда хочется тебя придушить, – проворчал Резчик, уставясь в стол и на время позабыв про сыр и яблоко.

– Бедняга Резчик. Крупп не может сдержать горестных вздохов, исполненных сочувствия, и всегда готов предложить теплые товарищеские объятия, чтобы закрыть друга от холодного и жесткого света истины! А теперь разлей-ка нам еще по кружке этого травяного отвара. Пускай вкус его и отдает слегка соломой и глиной, из которой месят кирпичи, зато, по словам Мизы, он помогает все переваривать, включая и плохие вести.

Резчик разлил, затем снова откусил от яблока и сыра по очереди. Прожевав, горестно закатил глаза.

– Что за плохие вести?

– Конечно же, те, которые еще предстоит услышать. Поможет ли мед этой пищеварительной добавке? Похоже, что нет. Скорее свернется и исторгнется. И почему, вопрошает Крупп, те, кто придерживается здорового образа жизни, пьют мерзко пахнущие настои, едят сырое и неприготовленное да соблюдают режим, единственное назначение которого – точить кости да истончать мускулы, а выглядят сии апологеты всего чистого и полезного все как один тощими, бледными до бескровия, с валунами, колыхающимися в горле и водянистыми глазами, полыхающими праведным превосходством, да еще и ходят, как дерганые аисты, и мочатся водой настолько прозрачной, что ее можно заново пить?… И кстати, будь любезен, передай дорогому и блаженному Круппу последний пирожок, что так уныло скучает вон на той оловянной тарелке.

– Прости, передать – что? – не понял Резчик.

– Пирожок, юноша, пирожок! Сладкое удовольствие, что так смущает почитателей страданий! Сколько раз мы живем, риторически вопрошает Крупп, чтобы подчинять свою жизнь столь непоследовательной дисциплине, над результативностью которой сам Худ надорвал бы живот? Сегодня же вечером, дорогой друг Круппа, мы с тобой прогуляемся по кладбищу и будем делать ставки, чьи кости принадлежат здоровым, а какие – диким и безрассудным любителям удовольствий, для кого каждый день – веселая пляска?

– Я бы поставил на то, что более здоровые кости у тех, кто умер старым.

– Несомненно, несомненно, друг мой Резчик. Очень веская истина. Крупп ежедневно видится с глубокими стариками и наслаждается их широкими улыбками и задорными приветствиями.

– Крупп, они не все ничтожества.

– Верно, то и дело заваливается какой-нибудь олух с широко распахнутыми глазами, потому что жизнь, полная разухабистого угара, осталась позади, а олух и не заметил! И чему он удивляется? Как я еще не помер!.. А вот ты, ты, со своими жалкими тремя десятилетиями стерильной скуки, почему бы тебе не пойти и не помереть!

– Тебе что, докучают старики?

– Хуже. Дорогой друг Мурильо стал ворчливым и беззубым, да еще помышляет о праздности. Резчик, пообещай своему дорогому Круппу, что если ты увидишь, как этот сияющий образчик, сидящий перед тобой, начнет кряхтеть, пускать слюну, ругаться на погоду, как и прочие старые пердуны, то свяжешь Круппа покрепче, запихнешь в толстый холщовый мешок, найдешь скалу повыше и сбросишь – пускай полетает! Пускай рухнет в бурные воды, в пенистые волны, на острые камни! Крупп умоляет тебя, друг Резчик. А пока он будет лететь, ты сам пой, пляши и плюй ему вслед!.. Обещаешь?

– Если сам буду жив, Крупп, то исполню твою просьбу в точности.

– Крупп рад, очень рад! Какое облегчение! Ай-яй, последний пирожок не так встал в кишках… Надо еще выпить чаю, чтобы предать земле эту смолянистую отрыжку безвкусной жалости. А затем, очень скоро, наступит время обеда! И погляди, кто вошел: не кто иной, как Мурильо – обладатель новой работы, а потому преисполненный щедрости!

Любовь Искарала Прыща была чистой и прекрасной, вот только жена постоянно путалась под ногами. Когда он наклонялся влево, она наклонялась вправо; он – вправо, она – влево. Когда он вытягивал шею, она тоже вытягивала шею, и поэтому Прыщ видел только спутанные косматые волосы, а под ними – холодные черные глаза, слишком много понимающие, на беду Могоры – ну и на его беду тоже.

– Тупая ведьма, – проворчал Прыщ. – Я наклоняюсь туда-сюда и поднимаю голову потому, что мне так хочется, а не потому, что загляделся на сладостно-аппетитную попку Верховной жрицы. Ох, как она ее выставляет – знает ведь, соблазнительница, похотливая дева: я извиваюсь и исхожу слюной, у меня учащаются дыхание и пульс! Но нет! Как ни извернусь, всюду это страшилище затмевает мне обзор! Пожалуй, стоит ловко спровадить ее по какому-нибудь поручению… М-м, а это мысль!

Улыбаясь, он наклонился к супруге; маска обаяния с трудом выдерживала давление ее грозного взгляда.

– Мой сладкий пирожочек, наша мулица в храмовом стойле нуждается в уходе и расчесывании.

– Да неужели?

– Конечно. И раз уж ты явно ничем в данный момент не занята, могла бы сделать что-нибудь полезное.

– Ошибаешься, дорогой мой супруг, я делаю очень полезное дело.

– Какое же, моя нежная курва?

– О, я трачу свое драгоценное время, чтобы не дать тебе натворить еще бо́льших глупостей, чем обычно. И, доложу тебе, удается мне это с трудом.

– О каких глупостях она говорит?… Моя любвеобильная устрица, о чем ты?

– Она согласилась поверить, что ты тот, за кого себя выдаешь. И только это не дает ей выставить наши тощие задницы за порог: меня, тебя, мула и вопящих бхок'аралов – если, конечно, она сможет выгнать их из подвала. Я ведьма и паучья богиня, и Верховную жрицу мое присутствие совсем не радует. Так что еще раз предупреждаю, о бельмо моего ока: попробуешь ее поиметь, и нас вышвырнут.

– Она столько говорит – прямо удивительно, как у нее зубы не выпадают. Впрочем, погоди-ка! Почти все уже выпали. Тс-с, только не смейся. Даже не улыбайся… Я что, улыбаюсь? Возможно, но это вежливая улыбка, не выражающая ничего, кроме благосклонности – или ничего вовсе, хотя жены по всему миру, завидев ее, ни с того ни с сего приходят в исступление… Ах, мои сладкие и любимые милашки.

Прыщ вздохнул и откинулся назад, пытаясь выглянуть из-под жениной подмышки, но волосы заслоняли обзор. Поморщившись, он снова вздохнул и потер глаза.

– Ну же, супруга, иди. Мулица вся истосковалась по твоему милому личику – так и хочет его лягнуть! Хи-хи-хи!.. Тс-с, только не смейся! Даже не улыбайся! – Жрец поднял взгляд. – Мой сладкий сморщенный финик, почему бы тебе не прогуляться, не пройтись под солнцем по улицам?… А лучше по сточным канавам, ха! Искупаться в помоях! Поссать на фонарный столб, чтобы ни один пес в Даруджистане даже близко не подошел! Ха!.. И если я улыбаюсь, то искренне и заботливо, видишь?

К супружеской парочке подползла Верховная жрица Сордико Куолм. О, эта женщина не ходила, она двигалась одновременно вперед и вбок – настоящая змея-искусительница, беспечная чаровница… боги, мужчина мог умереть от одного только взгляда на нее! Что это? Искарал застонал? Нет, конечно! Наверняка этот хрюкающий звук издала подмышка Могоры.

– Была бы вам весьма обязана, – сказала Верховная жрица своим глубоким голосом, в котором все возможные соблазны сливались в жаркий призыв, – если бы вы двое решили себя убить.

– Я могу притвориться мертвым, – прошептал Искарал Прыщ. – А она пускай сгинет. О Верховная жрица моих фантазий, разве я не вижу, как ты борешься со своими животными позывами, со страстным желанием заключить меня в объятия? Да, я знаю, что красота не мое достоинство, зато у меня есть власть!

Сордико Куолм со вздохом уползла прочь – но нет, со спины она как будто выступала плавной поступью. Подходит извиваясь, уходит выступая.

– О поползновения Сордико, о поступь Куолм! Она приходит и уходит, но при этом всегда остается со мной, моя возлюбленная из возлюбленных, предмет любви более возвышенной, чем то, что я раньше принимал за настоящую любовь. Но нет, по сравнению с этой любовью та лишь пшик. Эта же любовь растет, крепнет, поднимается, пульсирует, задыхается и выплескивается!.. Ах, как мне больно!

Могора фыркнула.

– Да ты настоящую любовь и в упор не разглядишь!

– Женщина, убери от меня свою подмышку!

– Искарал Прыщ, ты превратил этот храм в бедлам, как и все остальные! Вот мы с тобой замышляем обоюдное убийство, а чего от нас просит твой бог? Ничего! Только ждать, ждать и ждать! Надоело. Пойду на базар!

– Ну наконец-то! – прокудахтал Прыщ.

– А ты идешь со мной, будешь носить покупки.

– Ни за что. Грузи на мула.

– Поднимайся, или я тебя оприходую прямо здесь.

– В святой ризнице? Ты спятила?

– Разврат и богохульство. Престол Тени будет доволен?

– Ну хорошо, хорошо! Пойдем на базар. Только на этот раз без поводка.

– Ладно. Ты, главное, не теряйся.

– Я и не терялся, ты, буйволица. Я пытался сбежать.

– Значит, иду за поводком.

– А я иду за ножом!

И снова брак встал на пути у любви! Узы взаимного презрения затягиваются все туже и туже, пока несчастные не застонут – вот только от боли или от удовольствия? А есть ли разница? Впрочем, упасите вас боги задавать этот вопрос женатой паре!

Мулица подмигивает кобыле в соседнем стойле, а кобыла слушает, как в желудке переваривается завтрак да как мухи с жужжанием перелетают с одной кучи навоза на другую, убежденные, что кучи эти отличаются друг от друга – привередливые создания, мухи, но мудрости в привередливости нет, лишь томление и разочарование, но запах каждой следующей сомнительной горы так призывно смешивается с ароматом прелой соломы.

З-з-з, з-з-з…

Рудники Скромного Вклада представляли собой огромный отвесный карьер, испещренный штреками и штольнями, где среди глыб гранита и скальной породы поблескивали железные жилки. Рудники и рабочий поселок – а точнее, даже городок – на восемьсот душ располагались ровно посередине между Даруджистаном и Алчбинским Приделом, рядом с добротным насыпным трактом. Предприятие бурлило: здесь были и контрактные работники, и рабы, и заключенные, и надсмотрщики, и охранники, а еще повара, плотники, горшечники, канатчики, портные и пряхи, углежоги, резчики и врачи, мясники и пекари. Над рудником клубился дым. Горбатые старухи в лохмотьях окровавленными руками выбирали из рудных хвостов куски шлака и низкокачественного угля. Вокруг скакали чайки и вороны.

На пол-лиги окрест рудников не осталось ни единого деревца. Склон, спускающийся к озеру, усеян сотнями могил с насыпными холмиками. Вода возле берега в красных разводах, мутный ил на дне – оранжевый. Живности там не водилось.

Прижимая к лицу надушенный платок, Горлас Видикас обозревал предприятие, которым теперь руководил, хотя «руководил» – это натяжка. Повседневными делами в поселке заведовал горный мастер – щербатый и рябой старик лет пятидесяти. Руки у него были черные от въевшейся в них металлической пыли, а на ногах он носил сапоги с бронзовыми носами. Через каждые десять слов его пробирал кашель, после чего он отхаркивал густую желтоватую жижу.

– Ребятишки у нас, конечно, самые шустрые. – Кашель, плевок. – Мы зовем их кротами, потому что они проползают в щели, куда взрослому не залезть. – Кашель, плевок. – Ну и если вдруг потравятся, рабочих рук мы не потеряем. – Кашель… – Какое-то время с молодняком были проблемы, но потом мы начали покупать их у бедняков в городе и окрестностях – те и рады сбыть с рук лишний рот. И да, у нас в поселке есть особое правило: ребяток и пальцем не трогать – ну вы понимаете, о чем я.

Старик мерзко ухмыльнулся и снова закашлялся.

– Следующие по статусу рудокопы. В среднем каждый может протянуть лет пять, если его не завалит или еще чего-нибудь не случится, конечно. Тех, кто совсем ослаб, мы в забой не отправляем, а назначаем начальниками смен. Кое-кто дослуживается до бригадира – как я, например. Попал сюда еще юношей, и вот, поглядите. Если это не свобода, тогда уж и не знаю.

Про себя Горлас рассудил, что жить горному мастеру осталось не больше трех лет.

– А заключенные хлопот не доставляют? – спросил он.

– Не-а, большинство просто не успевают. Мы отправляем их в самые смертоносные выработки. В основном травятся мышьяком – мы тут, кстати, еще и золото добываем. За прошедший год прибыли выросли в триста раз. Даже на свои дивиденды я рассчитываю прикупить небольшую усадьбу.

Горлас посмотрел на гнусного старикашку.

– Ты женат?

Кашель, плевок.

– Еще нет. – Зубы обнажились в ухмылке. – Но богачам-то ведь всё по карману, ага?

– В знак, не сомневаюсь, успешного сотрудничества, – причем в мою пользу, подумал Горлас про себя, – я готов вложиться в покупку усадьбы. Ты внесешь свою долю под небольшой процент, а остальное…

– Правда? Что ж, благородный сударь, это было бы прекрасно. Таки-да, прекрасно. Можно устроить.

А когда ты помрешь, не оставив наследников, у меня будет еще один дом в Усадебном квартале.

– Всегда рад помочь, – сказал Горлас с улыбкой. – Мы – люди, добившиеся успеха в жизни – должны всячески поддерживать друг друга.

– Согласен. Полностью согласен.

Снизу поднимались дым и вонь, гулкие возгласы, натужное мычание волов, тянущих перегруженные телеги. Горлас Видикас и умирающий горный мастер наблюдали за картиной сверху, и каждый был очень доволен собой.

Драсти высунулся из расселины, держа перед собой свечку, и чья-то мозолистая рука схватила его за запястье, потом начала тянуть – на удивление осторожно: значит, Бэйниск, умудренный опытом шестнадцатилетний ветеран этих рудников. Половина лица у него была покрыта ожоговыми рубцами, но голубые блестящие глаза чудом не пострадали. С веселой улыбкой он помог Драсти встать на ноги.

– Ну что, крот?

– Есть железо, чистое и холодное. Жила шириной в три моих ладони.

– А воздух?

– Ну я ведь вернулся.

Бэйниск рассмеялся и хлопнул мальчика по спине.

– Отлично, тогда отправляйся в Пыхтелки. Заслужил вечерний отдых.

Драсти вздохнул.

– А можно я тут побуду?

– Что, Веназ опять донимает?

– Мне вообще везет на задир, – сказал Драсти.

– Видят, что ты умный, вот и завидуют. Слушай, однажды я его уже припугнул, и он знает: по второму разу я не повторяю, – поэтому приставать не будет. Кроты нам нужны целые и довольные – закон поселка. К тому же я в Пыхтелках главный. Ясно?

Драсти кивнул.

– Только ты редко там бываешь. И сегодня вечером не придешь.

– Не бойся, у Веназа сегодня наряд по кухне.

Кивая, Драсти подобрал сумку со снаряжением – более тяжелую, чем обычно – и направился наверх. Ему нравилось в шахтах – если, конечно, воздух не разъедал легкие. В окружении камня он чувствовал себя защищенным. Особенно ему нравились самые узкие щели, куда, кроме него (и еще нескольких щуплых мальчишек), никто пролезть не мог.

До сих пор Драсти обходился почти без травм: один раз сломал палец на правой руке, но она ему нужна, только чтобы держать свечу. Подтягивать свое тело, скользкое от пота, невзирая на сырость и холодные капли, он мог и левой.

Драсти разведывал места, где еще не ступала нога человека. Или таскал тяжелые шланги в ледяные озера, после чего давал отмашку пускать насосы, а сам в подрагивающем свете свечи наблюдал, как падает уровень воды, обнажая необычные наросты на камнях или ямки, где водились крошечные слепые рыбки, которых, если поймаешь, можно набить в рот, пожевать и проглотить – так Драсти наполнял себя подземельем. Как и тем рыбешкам, ему часто не нужны были глаза; зрение заменяли чуткие пальцы, вкус и запах воздуха и камня, эхо от водяных капель и стрекота разбегающихся бледных многоножек.

Утром его отправили в разлом. Привязали веревки к лодыжкам и стали опускать, как грузило – ниже, ниже, на три узла, потом на четыре. Наконец Драсти уперся руками в теплый, сухой камень; в пещере было душно и пахло серой. В насыщенном парами воздухе свечка вспыхнула ярким пламенем.

В желтом свете он огляделся и увидел, что у стены, привалившись к камню, сидит мертвец. Весь высохший, с впалым лицом и пустыми глазницами. Ноги у него раздроблены, видно, от падения; осколки костей торчат из пергаментной кожи.

Мертвец укутан в меховую накидку наподобие одеяла, возле костлявой руки лежит полуистлевшая сумка, а в ней две роговые кирки, костяной кернер и каменная киянка. Рудокоп или шахтер, как и сам Драсти. Живший очень и очень давно.

Он сделал еще шаг, не сводя глаз с удивительных инструментов, которые был бы не против забрать. И тут труп заговорил.

– Не стесняйся, детеныш.

Драсти отскочил назад, сердце неистово забилось о ребра.

– Демон!

– Нет, не демон. Покровитель рудокопов – возможно, но не демон.

От резкого движения свеча потухла. Звучный голос мертвеца, мерный, как волны, накатывающие на песчаный берег, доносился из кромешной темноты.

– Я Дев'ад Анан Тол, имасс из клана Иринтал, когда-то жившего на побережье Ягра-Тиль. Тиран Рейст поработил нас и отправил под камни, где мы все и умерли. Выжил только я.

Трясущимися руками Драсти поднес свечку к зажигалке, вставил промасленный фитиль в раструб. Трижды нажал на педаль, создал искру, и огонек снова вспыхнул.

– Интересный фокус.

– В трубке голубой газ. Его мало, нужно то и дело заправлять. Наверху есть специальные пузыри. А почему ты не умер?

– У меня было время поразмыслить над этим вопросом, детеныш. Для моего нынешнего состояния есть лишь одно объяснение: Обряд Телланна.

– Тот, который породил ужасных т'лан имассов?! Дядя Остряк мне рассказывал! Армия нежити у Черного Коралла – он своими глазами их видел! Они встали на колени, и их боль вобрал в себя человек, который потом умер, потому что боли было слишком много, а ему насыпали курган, и дядя Остряк плакал, правда, я не верю, потому что он такой большой и лучший воин во всем мире, такой никогда не заплакал бы!

Драсти замолк, переводя дух после скороговорки. Сердце у него по-прежнему отбивало дробь, как град по жестяной крыше.

Имасс по имени Дев'ад Анан Тол молчал.

– Эй? – позвал Драсти.

– Детеныш, возьми мои инструменты. Это первые инструменты в истории, и я их сделал сам. Я был изобретателем. В моей голове роилось столько идей, что я жил как в лихорадке. Даже спать не мог: столько мыслей, столько открытий. Соплеменники боялись меня. Заклинатель костей боялся меня. Сам Рейст боялся меня – и потому бросил сюда умирать. Вместе с моими идеями.

– Мне, наверное, надо всем про тебя рассказать. Тебя достанут, и ты снова увидишь мир.

– Мир? Этот крошечный огонек у тебя в руке уже поведал мне больше, чем я могу постичь. К тому же солнце… ах, солнце… оно убьет меня, если я под ним окажусь.

– У нас еще есть металлические кирки, – сказал Драсти. – Из железа.

– Небесная руда. Да, я много ее видел в туннелях. Яггуты волшебством извлекали ее и придавали форму. Нам запрещалось наблюдать за этим. Но уже тогда я понимал, что извлечь руду можно и без магии. Нужно ее нагреть, расплавить, а потом перековать во что-то полезное. А Рейст еще правит?

– Никогда о таком не слышал, – ответил Драсти. – В Пыхтелках правит Бэйниск, в рудниках – горный мастер. В городе еще есть Совет из знатных семей, а в дальних странах – цари с царицами и императоры с императрицами.

– И коленопреклоненные т'лан имассы.

Сверху из ствола донеслось эхо далеких голосов.

– Меня собираются вытаскивать. Что мне рассказать про это место?

– Пустая порода, белая взвесь, отравленный воздух.

– То есть чтобы сюда больше никто не спускался?

– Именно.

– Но тогда ты снова останешься совсем один.

– Именно. Да, и скажи еще, что здесь живет призрак. Покажи им волшебные инструменты.

– Хорошо. Кстати, я бы мог еще раз сюда пробраться, если захочешь.

– Был бы весьма рад, детеныш.

– Что-нибудь принести?

– Да.

– Что?

– Шины.

И вот Драсти возвращался к свету, а в перегруженной сумке гремели инструменты мертвеца. Рога и кость, окаменелые от времени, больно кололи в бедро.

Если Веназ прознает о них, то отберет, так что надо быть осторожнее. А лучше – спрятать, и желательно там, где никто не станет смотреть или искать. Да, придется поломать голову.

И еще разыскать эти, как их, «шины»…

Они направлялись к таверне «Феникс» – от Усадебного квартала вниз, в Даруджистанский, через стену третьего яруса. Не слушая возражений историка, Скиллара повисла у него на руке.

– Так много людей, – говорила она. – Этот город куда крупнее тех, где мне доводилось бывать. Особенно поражает, наверное, сколько лиц кажутся мне знакомыми – точнее, напоминают тех, кого я когда-то знала.

Дукер задумался, потом кивнул.

– Да, пожалуй, весь мир такой.

– Правда? Почему же?

– Понятия не имею.

– И это вся мудрость, на которую ты способен?

– Даже над ней пришлось попотеть, – отозвался Дукер.

– Ладно. Сменим тему. Как я понимаю, смысла в истории ты не видишь.

Дукер застонал.

– Если речь о том, что развития нет, что движение вперед – это миф, что история – лишь скопище уроков, на которые всем наплевать, тогда да, смысла записывать ее и изучать я не вижу.

– Все, сдаюсь. Выбирай сам.

– Выбирать – что?

– О чем поговорить.

– Не знаю, Скиллара. Ничего в голову не приходит… Впрочем, я был бы не против послушать про Геборика.

– Он постепенно выживал из ума. Мы пытались добраться до Отатаралового острова, Геборик хотел что-то вернуть – нечто украденное. Не вышло. Мы угодили в засаду к т’лан имассам. Им нужен был Геборик, а мы с Резчиком и Серожабом просто попались под руку. Да, они еще похитили Фелисин Младшую – похоже, это тоже было частью их плана.

– Фелисин Младшую?

– Так ее назвала Ша'ик.

– Знаешь почему?

– Нет. Хотя она мне нравилась.

– Ша'ик?

– Фелисин. Я тренировала ее по своему подобию, поэтому неудивительно, что она мне нравилась.

Скиллара широко улыбнулась.

Дукер не мог не улыбнуться в ответ, пусть и блекло: в обществе этой женщины очень трудно предаваться страданиям. В будущем надо бы ее избегать.

– А зачем тебе в таверну «Феникс»?

– Говорила уже: хочу кое-кого оконфузить. Резчика. Он месяцами распинался о том, как великолепен Даруджистан, как он мне все покажет и расскажет… А едва мы сошли на берег, он притворился, будто нас не знает. Видно, вернулся в круг старых приятелей.

За внешней веселостью Дукер почувствовал затаенную обиду. Возможно, их с Резчиком связывает нечто большее, чем просто дружба.

– И вам пришлось прибиться к нам, малазанцам.

– О, это далеко не самый худший исход.

– У Баратола был родственник, – сказал Дукер. – Убийца. Служил в «мостожогах». Для Хватки, Мураша… Дымки с Перлом – старых морпехов – увидеть твоего друга было все равно что повстречать привидение.

– Знакомое лицо, принадлежащее незнакомцу.

– Да. – Дукер снова улыбнулся. Ох, Скиллара, а ты умна.

– И вдруг ни с того ни с сего пожилой армейский целитель кидается помогать Баратолу Мехару. Только у нашего друга кузнеца своя история – не то чтобы она имела значение, – связанная с Ареном и…

– …и Красными Клинками, да.

Скиллара покосилась на историка.

– Ты знал?

– Мы все знаем. Бедняга. Так пострадать у себя же на родине. Для нас это тоже близко. Подобных историй и у нас хватает. И закрыть глаза на них мы не можем, потому что именно они завели нас сюда, на совершенно чужой материк.

– Движение вперед?

– Поживем – увидим… Вот мы и пришли. Таверна «Феникс».

Скиллара долго разглядывала потрепанную вывеску.

– Помойка какая-то.

– Если верить рассказам, сам Калам Мехар бывал тут раз или два. И Жаль, которая впоследствии взяла себе имя Апсалар. Здесь же юный Крокус – ныне известный как Резчик, верно? – с ней и познакомился. Собрать историю воедино непросто. Приходится полагаться на Молотка – он почти все из этого видел. Также внутри, – добавил Дукер, – ты, наверное, найдешь человека по имени Крупп.

Скиллара хмыкнула.

– Да, скользкий скупщик краденого и бывший вор. Резчик рассказывал.

– И еще полномочный посол во время Паннионской войны. Человек, который поставил на место Каладана Бруда и в одиночку обвел вокруг пальца величайших владык на материке.

Она слегка вскинула брови.

– Правда? Это все про него? О таком Резчик не упоминал.

– А откуда ему знать? Он отплыл со Скрипачом, Каламом и Апсалар.

– Эту историю я и пытаюсь собрать, – сказала Скиллара. – Апсалар – возлюбленная Резчика.

Вот как.

– Что ж, тогда войдем внутрь.

И они вошли.

– Я думаю, ребенка похитили, – подытожил Мурильо, садясь. – Знаю, Крупп, такое случается. Дубильщики, торговцы, рыбаки, сутенеры, храмовники – все воруют детей, дай им только волю. Надежды мало, понимаю…

– Чепуха, Мурильо, о вернейший из друзей Круппа! Ты продемонстрировал высочайшую мудрость, обратившись к самому́ круглому мне. Более того, Крупп рукоплещет твоему выбору профессии. Наставник, который ставит руку юнцам. Законы дуэли писаны кровью отчаянных, не так ли? Припоминаю я и твою отчаянную нанимательницу Скаллу Менакис и ее соратника – Остряка с тигровым окрасом. Кто же был третий? Длинный юноша, не вернувшийся из Капастана… Не Драсти ли его, случайно, звали? Круппу надо бы окунуться глубже в омут памяти, но чутье кричит «да, так и есть!», и кто он такой, чтобы ему не доверять?

Резчик почесал небритый подбородок.

– Я могу вернуться на судно, на котором я приплыл, поговорить с бродяжками и старухами на пристани.

– Был бы весьма признателен.

– Крупп чует неровное дыхание Мурильо по отношению к своей нанимательнице… Ах, отмахивается ли Крупп от яростного отрицания? Закрывает ли глаза на строгое несогласие? Так вот: нет и нет!

– Прекрати, Крупп, – сказал Мурильо. – Этот парнишка – ее сын.

– Оставленный на попечении других. Она настолько холодна сердцем? Ты, я погляжу, поставил перед собой новую задачу! Что ж, похвально, весьма похвально.

– Да не в этом дело… Не стану спорить, не из всякой женщины выходит хорошая мать. Однако Скалла не такая. Мне она показалась отчаянно преданной и ответственной… наверное. А, Худ с ним, не знаю. Надо просто найти мальчишку, только и всего.

– Мы поняли, Мурильо, – сказал Резчик.

– Положись на Круппа, мой дражайший друг. Все истины вскорости откроются в истинном откровении. Но погоди, нас ждет счастливое воссоединение иного рода… – Толстяк наклонился вперед, уставившись маленькими глазками на Резчика. Его брови заплясали.

– Ты пугаешь меня…

– Волна страха неминуемо накатит на бедного Резчика.

– О чем ты…

Ему на плечо опустилась чья-то мягкая рука.

– Плохая привычка – садиться спиной к двери, – пробормотал он, зажмурившись.

Мурильо вскочил с места и подчеркнуто вежливо поклонился.

– Историк. Мы с вами как-то встречались… – обратился он к человеку, стоящему за Резчиком.

– Да, я припоминаю, – ответил тот и, пройдя мимо Резчика, взял еще два стула. Хвала богам, это была не его рука.

– Пожалуйста, еще раз передай мою благодарность Молотку…

– Передам, – кивнул историк. – Однако представлять надо не меня и не мне. Ты ведь Резчик, да? – спросил он, глядя морщинистыми старыми глазами на убийцу.

Тот развернулся и увидел, что у него за спиной стоит женщина. Глаза Резчика оказались как раз на уровне ее грудей, туго обтянутых льняной рубашкой. И он прекрасно знал эти груди.

– Скиллара, – произнес он, с трудом поднимая взгляд выше.

– И это называется представил? – спросила женщина, перехватывая у историка один стул, потом пристроилась по правую руку от Резчика. – Ни разу не видела столь тщательно обглоданных костей, – заметила она, глядя на остатки ужина.

Крупп, пыхтя, поднялся со стула и замахал руками.

– От лица сего благородного общества Крупп спешит должным образом поприветствовать уже возлюбленную Скиллару, обладательницу понимающего взора и прочих разнообразных прелестей, на которые Крупп с удовольствием и пониманием взирал бы, кабы не ненавистные правила приличия. Добро пожаловать, восклицает Крупп, падая обратно на стул – уф-ф! – преисполненный рвения и сытый брюхом.

Мурильо поклонился Скилларе.

– Я не буду столь неучтив, как пузатый Крупп. Мурильо, старый друг Кро… Резчика.

Скиллара принялась набивать трубку ржавым листом.

– Резчик часто упоминал о твоей галантности. – Она улыбнулась.

Мурильо несколько резко опустился на стул, и Резчик не без усмешки заметил, что его друг ожил – пожалуй, впервые с того несчастного случая.

Крупп обмахивал раскрасневшееся лицо, потом поднял руку.

– Салти! Крошка моя, принеси нам лучшего вина во всем заведении!.. Хотя нет! Сходи-ка в «Павлин» и купи нам бутылку их лучшего вина! Лучшего во всем их заведении!.. Что-то не так, Миза? Честное слово, Крупп и не думал никого оскорблять! Салти, дитя мое, ступай!.. Миза, почему бы тебе…

– Хватит, – перебил его Мурильо. – Не то наговоришь еще гадостей нашей гостеприимной хозяйке, и она тебя прибьет прямо здесь.

– Грубое недопонимание! Я преисполнен рвения и…

– И брюха, да.

– Скиллара сопровождала повстанцев Ша'ик в Рараку, – заговорил Резчик. – Ну, то есть как сопровождала…

– Так и сопровождала, – сказала женщина, раскуривая трубку. – Ублажала солдат, в частности, малазанцев. «Живодеры» из армии предателя Корболо Дома. От бессмысленной и скорой участи меня спас безрукий малазанский жрец, который протащил нас вместе с Резчиком через Семь Городов. – Она выдохнула в потолок струю дыма и продолжила: – У самого побережья Отатаралового моря мы попали в засаду. Жреца зарубили, Резчику выпустили кишки, а я родила. Связи никакой, просто неудачное стечение обстоятельств. Жители близлежащей деревни спасли нас и выходили – сын Оссерка в этом тоже поучаствовал, – там же мы познакомились с Баратолом Мехаром и Чауром, которые заняли место двух убитых наших спутников.

Она снова затянулась ржавым листом.

– Обычно я не столь обильно распинаюсь. Думаю, этого хватит, чтобы вы уяснили главное. Первое: я бросила в деревне ребенка и ничуть об этом не жалею. Второе: Резчик сопровождал нас по наказу Узла, полагавшего, что Фелисин Младшей нужна защита, чуть не погиб и, когда Фелисин похитили, стал корить себя за то, что не справился с задачей. Третье: сердце Резчика разбито, и, сколько бы мы с ним потом ни развлекались вместе, я ничего с этим поделать не смогла. И наконец, четвертое: он очень меня стыдится – верно, считает толстой и боится, что и вы будете считать так же.

Все трое мужчин отчаянно затрясли головой, а Резчик закрылся руками.

Салти грохнула о стол запыленной глиняной бутылью и еще парой кубков.

– С тебя три совета, Крупп!

Коротышка без лишнего звука положил ей в ладонь три серебряные монеты.

Какое-то время сидели молча, потом историк вздохнул и откупорил бутыль. Понюхал горлышко. Вскинул брови.

– Пожалуйста, вылейте из своих кубков ту дрянь, которую пили до этого.

Все послушались, и Дукер разлил снова.

– Резчик, – произнес Мурильо.

– Что?

– Нижние боги, тебе правда выпустили кишки?

– Круппу с трудом удается распробовать чудеса этого чудесного напитка, ибо он сшиблен с ног ужасной повестью. Мир весьма жесток, однако в конце ждет спасение, и за то благодарение богам, богиням, духам, сумчатым и земноводным, а также всем прочим. Бедный Крупп уже столь пьян от ударов, качки и толчков со всех сторон сразу, что вот-вот разорвется. Возлюбленная Скиллара, повесть твоя весьма неприятна, к тому же дурно рассказана. Но несмотря на это, все мы как один шокированы твоими дурно рассказанными откровениями!

– Ну хорошо, возможно, я перестаралась с сокращением, – признала Скиллара. – Но я подумала, что лучше поскорее покончить с неловкостью, чтобы все расслабились и спокойно выпили это прекрасное вино. Думаю, в таверне «Феникс» мне понравится.

Дукер поднялся.

– Ладно, свою работу я выполнил, так что…

– А ну-ка садись, старик, – остановила его Скиллара. – Я верну тебя к жизни – если понадобится, то и силой. Провести вечер в нашем обществе будет менее болезненно. Как думаешь?

Историк медленно опустился на стул.

Крупп восхищенно выдохнул.

– Сожалею, дорогие мужчины, но мы с вами сегодня в меньшинстве!

– Я так понимаю, Резчик вам ничего не рассказывал? – заметила Скиллара. – Даже о том, как мы чуть не утонули, когда луна, расколовшись, посыпалась с неба? И как нас спас дракон?

– Скиллара, если ты поведаешь все как положено и по порядку, – сказал Дукер, – то я и в самом деле задержусь.

– Договорились.

– Желательно с момента, когда ты познакомилась с Гебориком.

– Боюсь, на это уйдет вся ночь, – сказала Скиллара. – А я голодна.

– Мурильо с радостью оплатит ужин нам всем! – заявил Крупп.

– В кои-то веки я не стану спорить, – сказал Мурильо.

– Я не считаю тебя толстой, – вставил Резчик. – Совсем не считаю, Скиллара.

Ты слишком хороша. Неужели ты не замечаешь, как Баратол на тебя заглядывается? Апсалар, вот, хватило ума меня бросить, и я ее не виню. Я вообще сомневаюсь, что во всем мире сыщется женщина, которая до меня снизойдет.

Это тоже считается за самобичевание? Нет. Скорее констатация факта.

О, кстати, вы в курсе, что дракон носит шелковые наряды и прохлаждается на борту своего судна, прямо здесь, в Даруджистанской гавани… Ах да, я уже упоминал, что городу угрожает неминуемая опасность?

Бутыль вина опустела, и Салти отправили за новой. Миза быстро набрала заказы на трапезу, зная, что этим сидящие не удовлетворятся – придется доставать из бочки помои, приготовленные для свиней.

Скиллара вела свой рассказ, а Резчик, уже изрядно пропитавшийся алкоголем, терзался мыслями, далекими от самобичевания. Во всем мире нет такой женщины…

Госпожа Ваза Видикас сидела во главе стола, по левую руку от нее – Шардан Лим, по правую – Ханут Орр. К ужину она вышла в изумрудно-зеленом шелковом наряде, короткая обтягивающая туника без воротника открывала голую, напудренную шею, из глубокого выреза выглядывала надушенная грудь. Волосы собраны в пучок и подоткнуты серебряными булавками. На щеках – румяна, на ресницах – густая подводка. С ушей каскадом осыпаются серьги, переливаясь зеленью изумрудов и голубизной сапфиров. Гладкие, слегка полноватые руки обнажены, бледная кожа не тронута солнцем. Ноги затянуты в лайковые легинсы, а на ступнях – сандалии на высоких каблуках-шпильках по последней моде.

В хрустальных кубках искрилось янтарного цвета вино. Свечи давали круг света, где все было окрашено мягким золотом, но за пределами стола мир погружался в полумрак, в котором тенями скользили слуги, возникая только для того, чтобы переменить блюда и убрать лишнюю посуду.

Ваза почти не ела, желая посильнее опьянеть перед тем, что неизбежно ждет ее в конце ужина. Единственное, чего она не знала, так это… кто из них будет первым?

Не то чтобы Ваза не ощущала возбуждения. Оба гостя были здоровыми и привлекательными, каждый по-своему. Да, оба вызывали у нее одинаковую неприязнь, но это можно пережить. То, что должно произойти позднее, не имеет ровным счетом никакого отношения к чувствам, а значит, сердечных мук она испытывать не будет.

Главное не усложнять. Каждый пользуется тем, что имеет, особенно если это вызывает интерес у других. В конце концов, именно так обретается власть. Один из мужчин – тот, что слева, или тот, что справа, – будет с ней этой ночью. Интересно, они уже между собой все решили? Бросили костяшки. Или устроили поединок. Непонятно. Вечер едва начался, и явных признаков соперничества пока никто не демонстрировал.

– Мы с Шарданом, – заговорил Ханут, – весь день только о вас и говорили, госпожа Ваза.

– Правда? Я польщена.

– Мы, кажется, познакомились в ночь, когда убили моего дядю. В усадьбе госпожи Симтал, вы ведь были там?

– Да, Ханут, была.

– В ту ночь юный Горлас Видикас спас вам жизнь.

– Да.

– И тем самым завоевал ваше сердце. – Шардан прикрыл лицо кубком, но было видно, что он улыбается.

– Вас послушаешь, моим сердцем так просто завладеть, – сказала она.

– Нет, но благодарность сыграла свою роль, – заметил Шардан, а Ханут раскинулся в кресле, настроенный – по крайней мере, пока – помолчать и послушать. – Он был юн, вы тоже. В этом возрасте подвиги производят ярчайшее впечатление.

– И я была ослеплена, – кивнула Ваза.

– Должен сказать, Горласу очень повезло. Хочется надеяться, что он каждый день выражает свою благодарность… по крайней мере, когда бывает дома. Разного рода приличными, совершенно недвусмысленными жестами.

Ханут Орр сменил позу.

– Очень долго, госпожа Видикас, семейства Орров и Д'Арле соперничали в Совете. Поколениями. И, мне кажется, совершенно беспочвенно. Я часто желаю, чтобы мы с вашим отцом встретились, помирились и создали новый и прочный союз.

– Я гляжу, у вас далекоидущие планы, Ханут Орр, – сказала Ваза.

Как жаль, что мой отец считает вас напыщенным и самодовольным ослом. Истинным Орром, иными словами.

– Уверена, ваша инициатива будет воспринята весьма благосклонно. Желаю вам милости Госпожи.

– Ах, то есть вы благословляете это начинание?

– Конечно. Вот только подействуют ли мои слова на отца? Что ж, поживем – увидим.

– Уверен, он вами очень дорожит, – пробормотал Шардан Лим.

У меня ведь есть список…

– Род Видикасов никогда не имел большого влияния в Совете, – сказала Ваза. – Долгая, непрерывная череда слабых мужчин и женщин, лишенных амбиций.

Ханут Орр фыркнул и потянулся за кубком.

– Про нынешних представителей такого не скажешь.

– Безусловно. Я лишь хотела напомнить, что мой отец не придает веса пожеланиям семьи Видикасов, а я, так сложилось, теперь ее часть.

– Вас это тяготит?

Ваза посмотрела на Шардана Лима.

– Сударь, вы, кажется, забываетесь.

– Прошу простить, госпожа Видикас. Так сложилось, что я вас ценю и потому желаю вам исключительно счастья и удовлетворения.

– А с чего вы взяли, что мне этого недостает?

– Просто вы весь вечер хлещете вино, – лениво проговорил Ханут, – словно портовая девка.

Он поднялся.

– Госпожа Видикас, благодарю за приятный вечер, но мне, увы, пора.

С трудом удерживая внутри гнев, Ваза коротко кивнула.

– И вам спасибо, советник Орр. Простите, что не провожаю.

– Пустяки, миледи. – Он с улыбкой поклонился и вышел.

Шардан едва слышно выругался.

– Вы его разозлили.

– Вот как? – Ваза бесстрастно поднесла кубок к губам, но ее рука предательски задрожала.

– Ханут хочет, чтобы ваш отец пришел к нему, а не наоборот. Он не желает ни перед кем пресмыкаться.

– Напротив, Шардан Лим, первый шаг – это почетный и смелый поступок. Видимо, Ханут меня неверно понял.

– В ваших словах он разглядел намек на собственную трусость.

– Даже если и так, почему он злится на меня? Что творится у вас, мужчин, в голове?

Шардан Лим засмеялся и принял непринужденную позу. Выйдя из тени Ханута Орра, он мог позволить себе раскрыться смертоносным цветком.

– Вы ему продемонстрировали, что он всего лишь себялюбивый слабохарактерный хам.

– Как-то не слишком лестно вы отзываетесь о друге.

Шардан Лим сделал глоток, потом уставился на кубок.

– Ханут Орр мне не друг, – глухо проговорил он.

От выпитого вина Вазе казалось, будто ее голова отделилась от тела и парит где-то под потолком. Она прикладывалась к своему кубку так часто, что уже не смаковала глотки, а слуга безмолвным привидением все подливал и подливал еще.

– Думаю, он считает иначе.

– Едва ли. Мой отец ввязался в интриги с семейством Орров, после чего был убит. И теперь наш род как в капкане, вынужден продолжать эти игры и не может вырваться.

Такого поворота Ваза не ожидала и оттого не знала, как ответить.

– Я, право, не заслужила подобной искренности, Шардан Лим. Как бы то ни было, я сохраню ваши слова в тайне.

– В этом нет нужды, но все равно спасибо. Даже лучше, если бы ваш муж знал, что происходит на самом деле. Ханут Орр – опасный человек. У Лимов и Видикасов много общего – прежде всего неуважение к Совету. И даже презрение. Мне вот что интересно… – Он внимательно и пытливо посмотрел на собеседницу. – Ваш муж все проталкивает в Совет этого скобянщика… Чего именно Горлас добивается?

Ваза недоуменно пожала плечами.

– Простите, об этом я не осведомлена.

– А могли бы узнать? Для меня.

– Не уверена, что получится. Горлас не посвящает меня в такие дела.

– А посвящает ли он вас вообще во что-нибудь? – спросил Шардан и, не дожидаясь ответа (не то чтобы он у Вазы был), продолжил: – Госпожа Видикас… Ваза, он же вас изводит, понимаете? Когда я вижу это… боги, злость прямо распирает! Вы – умная, красивая, а Горлас обращается с вами как с серебряным блюдом. Вы для него просто дорогая вещица на полке.

Ваза поставила кубок на стол.

– Что вам от меня нужно, Шардан Лим? К чему вы меня склоняете? К любовному заговору? К интрижке за мужниной спиной? Предлагаете уединяться в каком-нибудь захолустном трактире, пока Горлас разъезжает по делам? Предаваться страсти, а потом лежать, сочиняя бессмысленные планы и давая друг другу ложные обещания, что вот-вот будем вместе?

Шардан пораженно молчал.

Слуги тем временем с несвойственным им тактом удалились в другие комнаты, на кухню – в столовой не осталось никого. Исчез даже виночерпий. Ваза сообразила, что Шардан, наверное, подослал своего камердинера, чтобы тот щедро подкупил домашних. А сейчас этот таинственный и молчаливый человек, видимо, сидит во дворе, раскуривая кальян с другими слугами, и все они смеются, закатывают глаза или что похуже.

Увы, ничего здесь уже не поделаешь. Похабные мыслишки из мелких умов не выбить.

– Вы описываете в высшей степени аморальную ситуацию, – заговорил наконец Шардан Лим. – Причем с цинизмом опытной куртизанки. Я вам не верю. Вы верны мужу, Ваза. В противном случае я бы не испытывал к вам такой симпатии.

– Вот как? Вы за мной, что, шпионите? – спросила она язвительно, но, когда собеседник не стал ничего отрицать, вся веселость вмиг слетела, и Вазу пробрал холод. – Негоже благородному человеку волочиться за чужой женой, Шардан Лим.

– В любви нет благородства.

– В любви? Или все же в одержимости? Что может заставить желать женщину, принадлежащую другому мужчине, – уж не та ли страсть к обладанию?

– Вы ему не принадлежите, Ваза, вот к чему я клоню. Это не любовь, это извращенная ложь, прикидывающаяся любовью. Я вовсе не собираюсь вами владеть. И уводить от мужа – тоже. Будь у меня такое желание, я бы уже давно нашел повод вызвать его на дуэль и без зазрения совести убил бы. Ради вас. Чтобы дать вам пожить.

– А сами бы встали рядом с горюющей вдовой? Я опираюсь на руку человека, убившего моего мужа… Странно, вы не находите? И вы еще смеете говорить со мной о свободе?

Откровения Шардана, глубины его больных фантазий поразили и даже отрезвили Вазу.

– Я говорил о том, чтобы дать вам пожить.

– И вновь я спрошу: чего вы хотите?

– Я хочу показать вам, что такое свобода. Хочу разбить ваши цепи. Пригласите меня в постель, если пожелаете. Или выставьте пинком под зад. Решать вам. Я хочу, Ваза, чтобы вы ощутили свою свободу. Пусть она вспыхнет пламенем в душе – ярким или тусклым, не важно, но пусть вспыхнет! И наполнит вас целиком.

Она часто и прерывисто задышала. Такой подход застал ее врасплох. Мне ничего от тебя не нужно, женщина. Наоборот, это я тебе нужен. Воспользуйся мной и докажи, что свободна. Сегодня ты сможешь снова ощутить вкус свободы. Вспомнить молодость, когда муж еще не держал тебя за руку, когда торжественные узы еще не сомкнулись вокруг тебя. Поистине неожиданный способ склонить женщину к измене.

– Где мои слуги?

– До утра они свободны, госпожа Видикас.

– Как и Ханут Орр. Полагаю, он сейчас сидит в какой-нибудь таверне и всем рассказывает…

– Я ни о чем с этим подонком не договаривался. Поймите, он стал бы болтать в любом случае, даже если бы между нами ничего не было. Его цель – унизить вас, растоптать ваше доброе имя.

– И рано или поздно сплетни дойдут до моего мужа, даже если ничего не было.

– Если вам придется, глядя ему в лицо, опровергать слухи, он вам поверит, Ваза?

Нет. Но ему это и не нужно.

– Он не потерпит, что ему наставляют рога.

– Ему все равно, поэтому он будет лишь улыбаться. До тех пор, пока не понадобится вызвать меня или Ханута на дуэль. Вот тут-то и всплывет вопрос чести. Горлас – отменный дуэлист и притом жестокий. Ему плевать на правила и приличия. Он швырнет противнику в глаза песок, если это потребуется для победы. Ваш муж – очень опасный человек. Мне бы не хотелось скрестить с ним шпаги… если только у меня не будет иного выхода. – Шардан вздохнул и покачал головой. – Впрочем, со мной он драться не станет.

– Правда? А с кем станет?

– С Ханутом Орром. Горлас решил отдать вас ему. Ханут потому и ушел озлобленный, когда понял, что я не дам этому случиться.

– Значит, этой ночью вы взяли на себя обязанность Горласа защищать мою честь?

– С чем я, увы, не справился. Пока мы тут разговариваем, Ханут уже вовсю втаптывает вашу репутацию в грязь. Можете приказать мне что угодно – я не шучу. Хотите, я прямо сейчас разыщу Ханута – догадываюсь, где его искать, – и вызову на дуэль? Я убью его ради вас.

– Мое доброе имя…

– Мне искренне жаль, госпожа Видикас, но от него уже ничего не осталось. Прошу, скажите мне, что я могу для вас сделать.

Ваза молчала. Мысли в голове путались. Возможные последствия сегодняшней ночи накрыли ее с головой, как лавина, не давая дышать, а ведь еще ничего пока не произошло.

Пока.

– Что ж, Шардан Лим, давайте попробуем на вкус эту вашу «свободу».

Он поднялся и положил ладонь на рукоять шпаги.

– Миледи.

Ах, как учтиво! Ваза фыркнула.

– Не за то орудие взялись.

Шардан застыл. Правда удивлен или прикидывается? И где же победоносный блеск в его прозрачных голубых глазах? Ваза смотрела, но не могла найти.

И это ее испугало.

– Шардан…

– Миледи?

– Не загадывай на будущее. Ты меня понял?

– Понял.

– Я не для того освободила сердце, чтобы снова его заковать.

– Естественно. Это было бы неразумно.

Ваза снова посмотрела на советника, но ничего нового не разглядела.

– Как хорошо, что я не совсем пьяна.

Шардан поклонился, одним учтивым жестом превращая измену в нечто… почти благородное.

Ночь опускается на Даруджистан – плотный, непроницаемый туман, в котором легко заблудиться или спрятаться. Прохожие мотыльками стягиваются к освещенным улочкам, где в чугунных трубах посвистывает газ. Некоторые сливаются с темнотой – по крайней мере, пока под ногой предательски не хрустнет черепок или камешек. И повсюду поблескивают черные крысиные глазки да шуршат хвосты.

Свет льется из стеклянных окон и ставней, но кому есть дело до мирного сна, спокойных бесед и прочей скуки, убивающей своей предсказуемостью все предвкушение значительных событий!

Женщина, в чьей душе разгорелось пламя свободы, выгибает спину, и что-то у нее в голове вспыхивает. Она пустила в себя всего лишь второго мужчину в жизни – туда, где до этого бывали лишь пальцы Горласа, и, конечно же, пальцы не идут ни в какое сравнение с… о нижние боги!

Оставим их. Право слово, воображение красноречивее любых описаний странных вздохов и неуклюжей возни в поисках того или этих… Довольно! Вернемся в подлинную темноту – да, туда, где человек без пальцев выслеживает очередную жертву.

Дальше – в новую усадьбу, где капитан домовой стражи Торвальд Ном вот-вот передаст ночную вахту в надежные руки Ожога и Леффа (да, он усердно их натаскал!), однако перед этим смотрит, как во двор въезжает двухместная черная карета, и глаза его сужаются в подозрительно-любопытные щелочки, внутри шевелится ощущение… чего-то. А из кареты тем временем выходит фигура в плаще с капюшоном и, словно неприятная мысль, взлетает по лестнице, скрываясь внутри усадьбы. Кто же… Но брось уже думать, Торвальд Ном! Давай, торопись домой, к любящей и должным образом впечатленной супруге! Думай только о ней и спеши!

А вот стражник, у которого время от времени возникают боли в груди, допрашивает завсегдатаев корчмы в поисках свидетелей. Не разглядели ли они того, кто вышел в подворотню вслед за их собутыльником и забил его там до смерти? Неужели никто не поможет отыскать убийцу?… Помогли бы, вот только и убитый был та еще скотина…

В подземном склепе (неприлично освещенном, кстати) сидит некто и замышляет падение города, начиная с горстки малазанцев. В его сознании нет полутонов и других компромиссов, навязанных реальностью.

В Пыхтелках отбой, и кроты ложатся на свои маленькие койки. Бэйниск садится рядом с Драсти, чтобы еще послушать про Даруджистан, ведь Бэйниск родился в Пыхтелках и ни разу не бывал за их пределами. Потому-то у него и загораются глаза, когда Драсти шепотом рассказывает о богатстве, разнообразных яствах, величественных памятниках, голубых огнях, что горят повсюду… и скоро оба засыпают: Драсти на комковатом матрасе, Бэйниск на полу рядом. А с противоположной койки на них глядит Веназ и своим оскалом выдает всю ненависть к Бэйниску и его новому любимчику, который занял место Веназа. Бэйниск – предатель, обманщик и даже хуже, и когда-нибудь Драсти за это поплатится…

Драсти не ошибся: он и правда словно магнитом притягивает задир. Жестокость ситуации в том, что таких смышленышей, как он, множество, и лишь по божьему благословению они доживают до тех лет, когда могут отомстить своим недалеким обидчикам. Увы, утешение это горькое и должного удовлетворения не приносит.

И наконец-то мы снова в Даруджистане. Великая ворониха срывается с башенки Баруковой усадьбы и устремляется в небо. Мелкий жирный демон злобно и довольно глядит ей вслед из чадящей печной трубы.

Словом, эта ночь ничем не отличается от прочих – очередной круговорот ожиданий и предвкушений, откровений и треволнений. Смотри же, смотри вокруг! Со всех сторон день и ночь, свет и тьма! Каждый шагает, непоколебимо веря, что его ждет твердая почва. Шаг за шагом, шаг за шагом, будто нет впереди никакой зияющей пропасти, совсем нет.

Шаг, еще шаг, еще шаг и еще…

Глава десятая

Придешь ли сказать, когда музыка смолкнет,

Когда музыкантов поглотит пламя,

Почерневшие инструменты рассыплются прахом,

Когда танцорам откажут гниющие ноги и помертвевшая кожа начнет сползать с рук.

Придешь ли сказать, когда музыка смолкнет,

Когда звезды, что мы затолкнули в небеса, взревут,

И тучи, набитые нашей ненавистью, взорвутся,

Когда яркие высокие князья пройдут, мертво улыбаясь и роняя фальшивые маски с лиц.

Придешь ли сказать, когда музыка смолкнет,

Когда разум потонет в трясине суеверий,

И бросятся в битву десятитысячные армии,

Когда мы перестанем смотреть вверх и побежим в безумное ничто под пение небесного хора.

Придешь ли сказать, когда музыка смолкнет,

Когда от музыкантов останутся лишь обгорелые скалящиеся палки,

Все инструменты завоют в неистовом крике,

А вместо ртов останутся зияющие дыры, в которых будет свистеть лишь смертельный ветер.

Придешь ли сказать, когда музыка смолкнет,

Огонь обожжет мне дыхание, и песня наполнится мукой,

Когда упадут обрезанные струнами пальцы,

И в танце сведет все мышцы, скрутит, словно веревками, и только твой смех зазвучит над моим исковерканным трупом.

Приди сказать, когда музыка смолкнет,

Когда я отпрыгну и встречу бога или тысячу,

Или вовсе никого в благословенном забвении,

Когда смогу взломать ящик и выпустить зло и горькую ярость на всех безумных дураков, протискивающихся в двери.

Смотри на меня, смотри удивленными глазами,

С недоверием, с ужасом, с гневом и укоризной,

И только крики «Нет!» словно удары барабана огласят правду,

Смолкает музыка, друзья, мои подлые презренные друзья, и вот я захлопываю дверь прямо перед вашими лицами!

«Смолкает музыка» Рыбак кель Тат

Хрустя сапогами по скользкой от тумана гальке, он шел к воде. Крутые склоны гор поросли зеленеющими густыми джунглями, вверх вздымались высокие малиновые стволы, бороды мха свисали с поваленных деревьев.

Коннест Силанн оперся на посох, мышцы ног дрожали. Он огляделся, переводя дух. Было прохладно, солнце скрывалось за западными пиками, и тень поглощала речную долину.

Чтобы понять, как холоден несущийся черный поток, не нужно было приседать и опускать руку в бурную воду. Теперь ясно, что темная река – вовсе не Дорссан Рил. А чего еще было ожидать? Новое – всего лишь слабое эхо старого; любой отзвук, любой намек на былое приносит лишь боль, напоминая о потере. Каким надо было быть дураком, чтобы проделать весь этот путь. И что он искал? Даже на этот вопрос он не мог ответить.

Впрочем, пожалуй, мог. Бегство. Ненадолго, но все же бегство. Трус бежит, зная, что все равно вернется, и надеясь, что обратный путь убьет его, отнимет жизнь, как бывает повсюду. Но послушай! Ты ведь можешь сделать что угодно со своей душой: преврати ее в ведро, хоть протекающее, которое несешь с собой. Она может стать веревкой, прочной и плетеной, не рвущейся, хоть и завязывается в узлы один за другим. Выбирай сам, Коннест Силанн. Ты здесь, ты проделал долгий путь, ведь так? И как он и говорил… осталось немного. Совсем немного.

Он почувствовал дым.

Удивленный и встревоженный, он повернулся спиной к реке и посмотрел вверх, откуда тянул вечерний бриз. В далеком сумраке – слабое свечение костра.

Никуда не убежать. Он искал одиночества, хотел остаться наедине с нетронутой, непокорной природой. Хотел почувствовать… непричастность. Мечтал, чтобы дикая природа довела его до бесчувствия, до унижения, до жалостливого состояния. Он хотел слишком многого?

Горько хмыкнув, Коннест Силанн двинулся вверх. Что ж, хотя бы руки у костра погреет.

В тридцати шагах у дымящего костра кто-то сидел на поваленном стволе дерева. Узнав громадную, с покатыми плечами, фигуру, Коннест Силанн улыбнулся.

Над огнем на вертелах пеклись две форели. В углях, в почерневшем с одного боку котелке кипел чай. Две оловянные кружки грелись на плоском камне, образующем очаг.

Второе бревно лежало напротив того, на котором сидел воевода, Каладан Бруд; он повернулся к приближающемуся Коннесту Силанну. На широком, как будто зверином лице появилась кривая улыбка.

– Из всех гостей, которых я мог представить себе этим вечером, старый друг, о тебе-то я и не подумал. Прости. Долго же ты спускался в долину, хотя это я вполне могу понять – но уж не взыщи, если рыба подгорела.

– Никаких претензий нет и быть не может, Каладан. Ты разбудил во мне аппетит – к еде, питью, а главное – к хорошей компании.

– Тогда садись поудобнее.

– Значит, ты в самом деле распустил армию после осады, – сказал Коннест Силанн, степенно усаживаясь. – Такие слухи ходили. Хотя, разумеется, мой владыка не сказал ничего.

– Теперь, – сказал воевода, – я командую армией речных камушков, и да, хлопот они доставляют куда меньше. По ночам я могу крепко спать. Хотя, тягаться с этими форелями было ох как непросто. Бери тарелку, только осторожнее с костями, – добавил он, положив на тарелку рыбу.

– Совсем один, Каладан Бруд – уж не прячешься ли ты?

– Может, и так, Коннест Силанн. К сожалению, прятаться не помогает.

– Да, не помогает.

Некоторое время они молча ели. Форель и в самом деле пересохла, но Коннест Силанн не жаловался – все равно было вкусно.

Если Аномандр Рейк был тайной, завернутой во тьму, то Каладан Бруд был само добродушие. Немногословный, он тем не менее мог практически любому дать почувствовать себя желанным и приятным гостем. Вернее, мог, когда на него не давил проклятый груз ответственности. И Коннест Силанн понимал, что этот вечер – ценный дар, особенно благодаря полной неожиданности.

Когда с едой покончили, ночь уже сомкнулась вокруг пятна света от костра. Шум потока звучал непрерывно. Вода течет, не обращая внимания на восходы и заходы солнца, на закутанную в облака луну и медленное вращение звезд. Гул реки напоминал песню без слов, и понять ее смысл было невозможно, ведь ухватить звук, как и саму воду, нельзя. Река текла, нескончаемая и неизмеримая; как невозможна полная неподвижность, так не бывает и абсолютной тишины.

– Почему ты здесь? – спросил наконец Коннест Силанн.

– Хотел бы я знать, что ответить тебе, старый друг, и видит Огнь: желание облегчить ношу просто невыносимо.

– Ты полагаешь, Каладан, я не понимаю, что ждет нас.

– Нет, вовсе нет; в конце концов, ты ведь совершил паломничество к этой реке – а для тисте анди это место исполнено таинственного соблазна. И все же ты спрашиваешь, почему я здесь, а значит, твое знание… неполно. Коннест Силанн, большего я сказать не могу. Не могу тебе помочь.

Старый тисте анди отвернулся и посмотрел в темноту – туда, где река пела для ночи. Значит, и другие приходили сюда. Видимо, какой-то инстинкт вел их к призраку Дорссан Рила. Интересно, ждало ли их тоже разочарование, какое ощутил он, увидев эти черные (хотя и недостаточно черные) воды. Она не та же. Все меняется, включая и нас.

– Мне не очень-то нужно, – сказал он, – прощение.

– А как насчет восстановления?

От этого вопроса перехватило дыхание. Шум реки наполнял его голову десятками тысяч голосов, растекался в груди и сжимал сердце. В животе поселился холод. Во имя Бездны… какая… цель.

Он почувствовал ледяную дорожку слез на согретых пламенем костра щеках.

– Я сделаю все, что смогу.

– Он знает, – отозвался Каладан Бруд с таким участием, что Коннест Силанн чуть не зарыдал. – Можешь сейчас не верить, – продолжал громадный воин, – но твое паломничество пойдет тебе на пользу. Воспоминания дадут силу, когда она понадобится тебе больше всего.

Коннест Силанн не поверил и не мог представить, что когда-нибудь поверит. И все равно… цель. Как ужасно, как изумительно.

Каладан Бруд разлил чай и протянул кружку в руки Коннеста. Олово согрело застывшие пальцы. Воевода теперь стоял рядом.

– Слушай реку, Коннест Силанн. Какой мирный звук…

Но в мозгу старого тисте анди этот звук звучал скорбным хором, оглушительным потоком потери и отчаяния. Призрак Дорссан Рила? Нет, здесь длинная мертвая река истощалась, поток ее полночного безумия сливался с тысячей других. Бесконечные варианты того же горького привкуса.

И глядя на пламя, он снова видел город, умирающий в пожарищах. Харканас под ярящимся небом. Пепел, слепящий, как песок в глаза, дым, отравляющий легкие. Мать Тьма в гневе отказывается от своих детей, отворачивается, а они умирают и умирают. И умирают.

Слушай реку. Вспоминай голоса.

Жди, как ждет здесь воевода. Жди и увидишь, что будет.

Запах дыма держался еще долго, после того как огонь угас. Они ехали по выжженной земле мимо почерневших развалин. Посреди черного пятна еще вздыбилась громадная развалившаяся повозка и дымила, словно злобный погребальный костер. Обломки и мусор лежали как знаки разрушенного общества. И хотя все место словно пропахло убийством, трупов не было видно. Следы вели во все стороны – широкие и не очень.

Самар Дэв, оглядывая сцену, увидела, как путник спешился и прошел на край лагеря, где начал изучать ведущие прочь следы. Все-таки он странный, решила Самар Дэв. Тихий, замкнутый, привыкший к одиночеству, однако в глубине таится поток… да, кровавой бойни. Как будто его собственное одиночество обеспечивает миру покой.

Когда-то, давным-давно, она уже оказалась в обществе другого воина, знакомого с этой идеей. Однако на этом сходство и кончалось. Карса Орлонг, не считая того первого путешествия в осажденную крепость у Угарата, нуждался в аудитории. «Очевидцы, – повторял он, – ожидают всего этого». Он хотел, чтобы за каждым его действием наблюдали, как будто каждая пара глаз была предназначена только для того, чтобы видеть Карсу Орлонга, и все обязаны всего лишь пересказывать другим, что он содеял, что начал и закончил. Из нас он делает свою историю. Каждый свидетель добавляет что-то в рассказ – о жизни и деяниях тоблакая – рассказ, к которому прикованы мы все.

Со сгоревшей повозки свисали цепи с кандалами. Разумеется, пустые. И несмотря на это, Самар Дэв понимала, что выжившие здесь остались рабами. Прикованными к Карсе Орлонгу, их освободителю, прикованными к очередному жуткому эпизоду его истории. Он дает нам свободу и порабощает нас всех. В этом вся ирония. И милее всего, что это он не нарочно, а совсем наоборот. Проклятый дурак.

– Многие вели нагруженных лошадей, – сказал Путник, возвращаясь к скакуну. – И один след идет на север, еле заметный – думаю, он принадлежит твоему другу.

Моему другу.

– Сейчас он уже недалеко впереди и все еще идет пешком. Сегодня нагоним.

Она кивнула.

Путник некоторое время смотрел на нее. Потом запрыгнул на коня и подобрал поводья.

– Самар Дэв, я не могу понять, что здесь случилось.

– Это он, – ответила она. – Он здесь случился.

– Он никого не убил. Из того, что ты рассказывала, я ожидал другого. А он как будто просто пришел к ним и сказал: «Все кончено». – Путник нахмурился. – Как такое возможно?

Она только покачала головой.

Он хмыкнул и развернул коня.

– Скатанди пришел конец.

– Да, конец.

– Я все больше… боюсь твоего спутника. И мне все меньше хочется его искать.

– Но ведь это тебя не остановит? Если он несет меч Императора…

Путник не ответил. Незачем было.

Они пустили коней рысью. На север.

Дул западный ветер, теплый и сухой. Над головой проносились только жиденькие рваные облака. Кружили то ли вороны, то ли ястребы, и Самар Дэв представились мухи, зудящие над трупом земли.

Она сплюнула, чтобы избавиться от привкуса дыма.

Уже вскоре они обнаружили маленький лагерь. Трое мужчин и две беременные женщины. Страх в их глазах мешался с жалкой покорностью, когда Самар Дэв и Путник, приблизившись, натянули поводья. Мужчины и не пытались скрыться; это было особое, редкое мужество: женщинам уже не по силам было бежать, и мужчины остались с ними, а если это будет означать смерть, то так тому и быть.

Такие вещи всегда поражали Самар Дэв.

– Вы следуете за тоблакаем, – сказал Путник, слезая с коня. Мужчины молча уставились на него. Путник, полуобернувшись, жестом поманил Самар Дэв. Удивившись, она спешилась.

– Посмотришь, что с женщинами? – тихо спросил он.

– Хорошо, – сказала она, и далхонец отвел мужчин в сторону. Пораженная Самар Дэв подошла к женщинам. Обе уже были на большом сроке, а еще она заметила, что это… не совсем люди. В хитрых глазах цвета жухлой травы таилась звериная настороженность и покорность, на которую она уже обратила внимание; теперь стало ясно, что это обреченность затравленной, загнанной жертвы. Да, такие глаза можно увидеть у антилопы, которой в глотку вцепился леопард. Представив такую картину, Самар Дэв задрожала.

– Я ведьма, – сказала она. – Поплечница.

Женщины остались сидеть и молча смотрели на нее.

Она приблизилась и присела перед ними на корточки. Лица женщин хранили и человеческие, и звериные черты, словно это были не обычные люди. Темнокожие, с покатыми бровями, широкими ртами – наверняка довольно выразительными, когда полные губы не сжаты так плотно. Обе женщины выглядели сытыми и вполне здоровыми. От обеих исходило ощущение целостности, какое бывает только у беременных женщин. Когда все внешнее обращено внутрь. В другое время Самар Дэв назвала бы это самодовольством, но сейчас момент был неподходящий. К тому же в этой ауре было нечто животное, отчего все казалось правильным; словно только для этого и предназначены женщины.

А теперь это раздражало.

Самар Дэв выпрямилась и пошла туда, где Путник беседовал с мужчинами.

– Нормально с ними все, – сказала она.

От ее тона Путник удивленно задрал брови, но промолчал.

– Ну так, – спросила она, – какие тайны они поведали?

– Его меч сделан из кремня или обсидиана. Каменный.

– Значит, он отверг Увечного бога. И я не удивляюсь. Он не делает того, что от него ждут. Никогда. Похоже, это принцип его проклятой религии. Путник, и что теперь?

Он вздохнул.

– Мы так и так его догоним. – Он коротко улыбнулся. – И уже не с таким трепетом.

– И все-таки риск остается, – сказала она. – Риск… спора.

Они вернулись к коням.

– Король скатанди умирал, – объяснял Путник, пока они ехали прочь от лагеря. – И завещал свое царство твоему другу. Который уничтожил его, освободил рабов и распустил солдат. А себе не взял ничего. Совсем ничего.

Она хмыкнула.

Путник помолчал, а потом сказал:

– Такой воин… просто любопытно. Я бы хотел с ним встретиться.

– Объятий и поцелуев не жди.

– Он не будет рад увидеть тебя?

– Понятия не имею, впрочем, я веду ему его коня – это должно значить хоть что-то.

– А он знает, как ты к нему относишься?

Она бросила на Путника быстрый взгляд и фыркнула.

– Он может думать, что знает, но правда в том, что я сама не понимаю, как к нему отношусь, и чтобы он ни думал, это неверно. И вот мы все ближе, и я нервничаю все больше. Понимаю, это смешно.

– Похоже, из-за этих женщин у тебя испортилось настроение. Почему?

– Не знаю, что, по-твоему, я должна была сделать. Они беременны, но еще не рожают. Выглядят вполне здоровыми – на самом деле даже лучше, чем можно было ожидать. Никакой особый уход им не требуется. Дети родятся и будут жить – или умрут. То же самое и матери. Вот и все.

– Мои извинения, Самар Дэв. Я не должен был так командовать. И на твоем месте тоже оскорбился бы.

А это ли ее расстроило? Возможно. А может, ее собственная бессловесная покорность, наивная легкость, с которой она приняла подчиненную роль. Точно как с Карсой Орлонгом. О, я, похоже, иду по тонкой корке спекшегося песка над бездонной ямой. Самар Дэв открывает собственную тайную слабость. Это прежде она была не в духе? Взгляни на нее сейчас.

Чутье или какой-то талант подсказали Путнику замолчать.

Они ехали дальше, копыта коней выбивали дробь по земле. Теплый ветер обдувал кожу словно сухим песком. Слева от них, в широкой впадине стояли шесть вилорогих антилоп, провожая всадников глазами. По хребтам холмов из чахлой почвы торчали ржаво-красные плоские камни. На них сидели длинноклювые птицы неизвестной породы – с оперением того же красноватого оттенка.

– Одно и то же, – пробормотала она.

– Самар Дэв, ты что-то сказала?

Она пожала плечами.

– Большинство животных приспосабливаются к окружению. Интересно, если вся эта трава вдруг станет кроваво-красной, как скоро пятна у этих антилоп покраснеют? Можно подумать, что по-другому не бывает, но это не так. Посмотри на растения: яркие цвета привлекают нужных насекомых. Если нужные насекомые не прилетят, чтобы собрать пыльцу, цветы умрут. Так что чем ярче, тем лучше. Растения и животные – в непрерывном круговороте, они зависимы и неразделимы. И тем не менее ничто не остается неизменным.

– Верно, ничто не остается неизменным.

– А эти женщины…

– Гандару. Родственные киндару и синбарлам – так объяснили мужчины.

– И не совсем люди.

– Точно.

– Но себя тем не менее считают людьми.

– Думаю, что так, Самар Дэв.

– От них у меня просто сердце разрывается. Путник, против нас у них ни малейшего шанса.

Он искоса взглянул на нее.

– Довольно смелое заявление.

– Разве?

– Мы едем за тартено-тоблакаем, одним из немногих оставшихся от племени, изолированного где-то на севере Генабакиса. Ты говоришь, что Карса Орлонг намерен нести смерть всем «детям» мира – то есть нам. И когда ты рассказываешь, я вижу ужас в твоих глазах. Вижу веру в то, что у него получится. Так скажи мне, против такого, как Карса Орлонг, и ему подобных, у нас есть хоть малейший шанс?

– Есть, конечно, ведь мы можем сражаться. А что могут эти нежные гандару? Ничего. Только прятаться – а когда их найдут, то уничтожат или возьмут в рабство. Тех двух женщин, возможно, изнасиловали. Использовали, как сосуд для человеческого семени.

– Если не считать изнасилования, у любого зверя, на которого мы охотимся ради еды, выбор тоже небольшой: прятаться или бежать.

– Пока не окажется, что прятаться негде.

– А когда кончатся звери, кончимся и мы.

Она хрипло рассмеялась.

– Считай как хочешь, Путник. Но мы так просто не уйдем. Мы наполним пустые земли скотом – овцами и козами. Или распашем целину и посадим хлеб. Нас никто не остановит.

– Кроме, пожалуй, Карсы Орлонга.

Вот и вся правда. Карса Орлонг объявил будущее уничтожение, вымирание. А она желала ему успеха.

– Вот он, – вдруг сказал Путник иным тоном и приподнялся на стременах. – Не так уж далеко он ушел…

Самар Дэв, сидя в седле Погрома, уже могла видеть его. Он стоял лицом к ним в тысяче шагов. Рядом стояли два коня, а из травы выступали не то муравейники, не то валуны; и Самар Дэв поняла, что это совсем другое.

– На него напали, – сказала она. – Идиотам стоило оставить его в покое.

– Думаю, их призраки с тобой согласны, – сказал Путник.

Они подъехали ближе.

Тоблакай выглядел точно так же, как и когда она видела его в последний раз – на песке арены в Летерасе. По-прежнему уверенный, неудержимый. «Я убью его один раз». Так он и сделал. Вопреки… всему. И сейчас он смотрел на нее и на Погрома глазами хозяина, подзывающего любимого охотничьего пса.

И внезапно она ощутила ярость.

– Мы так не договаривались! – рявкнула она, резко натянув поводья перед самым Карсой. – Ты бросил нас в этом проклятом чужом городе! «Сделай, когда время придет» – и я сделала! А ты куда к Худу подевался? И…

И тут она взвизгнула: великан одной мощной рукой сгреб ее с седла и крепко обнял, чуть не задушив, – и при этом, скотина, смеялся, и даже Путник – вот же проклятый придурок – улыбнулся, хотя улыбка вышла кривая, ведь он не мог не замечать полдюжины трупов, лежащих среди травы в крови и внутренностях.

– Ведьма!

– Поставь меня!

– Я поражен, – прогремел Карса, – что Погром терпел тебя столько времени!

– Поставь!

И он уронил ее. С дрожащими коленями она уселась на землю, загремев костями. И сердито уставилась на Карсу Орлонга.

Но тот уже повернулся к Путнику, который оставался в седле.

– А ты кто – ее муж? Должен же у нее быть какой-то муж – а иначе с чего бы она мне постоянно отказывала? Ну что ж, мы сразимся за нее, ты и я…

– Тише, Карса! Он не мой муж, и никто не будет за меня сражаться. Потому что я не принадлежу никому – только себе! Ты понял? Ты вообще когда-нибудь поймешь?

– Самар Дэв ответила тебе, – сказал Путник. – Мы повстречались давно, путешествуя по этой равнине. И решили ехать вместе. Я из Дал-Хона, на континенте Квон-Тали…

Карса фыркнул.

– Малазанец.

Утвердительный кивок.

– Меня зовут Путник.

– Скрываешь свое имя.

– Я скрываю не только имя, Карса Орлонг.

Тоблакай прищурился.

– На тебе татуировки, – продолжал Путник, – бежавшего раба из Семи Городов. А точнее, пойманного. Но разумеется, цепи не могли надолго удержать тебя.

Самар Дэв поднялась с земли и теперь отряхивала пыль с одежды.

– Это скатанди? – спросила она, показав на трупы. – Карса?

Гигант перестал поедать глазами малазанца и повернулся.

– Идиоты, – сказал он. – Хотели отомстить за мертвого короля – как будто это я его убил.

– А это не ты?

– Нет.

– Ладно, – сказала Самар Дэв, – по крайней мере, у меня будет собственный конь.

Карса обошел Погрома и положил руку на холку коню. Ноздри животного затрепетали, и губы оттянулись, обнажая громадные зубы. Карса засмеялся.

– Да, старый друг, я чую запах смерти. А когда было иначе? – И он снова рассмеялся.

– Худ тебя побери, Карса Орлонг, что произошло?

Он нахмурился.

– Ты о чем, ведьма?

– Ты убил императора.

– Я сказал, что убью, и убил. – Он помолчал и продолжил: – А теперь этот малазанец говорит так, будто собрался снова сделать меня рабом.

– Вовсе нет, – сказал Путник. – Просто у тебя, похоже, была бурная жизнь, тоблакай. Жаль только, что я, видимо, никогда не услышу твой рассказ – ты ведь не из тех, кто много говорит?

Карса Орлонг оскалился и запрыгнул в седло.

– Я еду на север.

– И я, – отозвался Путник.

Самар Дэв подошла к двум коням; одному повязала длинный повод – тому, который понравился меньше; и забралась в седло второго – рыжего мерина с широкой спиной и безучастными глазами.

– А я, пожалуй, отправлюсь домой, – объявила она. – То есть нужно найти порт, где-то на западном берегу этого континента.

Путник сказал:

– Я еду в Даруджистан. Корабли ходят по озеру и по реке, которая течет к нужному тебе берегу. И я не отказался бы от твоей компании, Самар Дэв.

– Даруджистан, – повторил Карса Оронг. – Я слышал про этот город. Бросил вызов Малазанской империи и по-прежнему свободен. Взгляну своими глазами.

– Ну и пожалуйста, – отрезала Самар Дэв. – Так и поедем, к следующей груде трупов – а в твоей компании, Карса Орлонг, долго ждать не придется, – а потом к следующей и к следующей; и так через весь континент. В Даруджистан! Где бы он, во имя Худа, ни находился.

– Взгляну на него, – повторил Карса. – Хотя оставаться надолго не стану. – Он вдруг гневно взглянул на нее. – Я возвращаюсь домой, ведьма.

– Собирать армию, – кивнула она, вдруг ощутив покалывание внутри.

– И тогда весь мир увидит.

– Ну да.

И все трое тронулись – Карса Орлонг слева от нее, Путник справа, в полном молчании, хоть и в каждом хранились целые тома истории – настоящего, прошлого и будущего. Между ними она чувствовала себя мятым листиком пергамента, а свою жизнь – небрежной запиской.

В далекой вышине над ними Великий Ворон провожал сверхъестественными глазами три фигуры и издал пронзительный крик, потом расправил широкие черные крылья-паруса и помчался с потоком холодного ветра на восток.

Ей казалось, что она умерла. Каждый шаг давался легко, без усилий, а только движением воли – она не чувствовала веса, не шевелила ногами, не сгибала коленей. Только воля принесла ее туда, куда нужно: в место бесформенного света, где белый песок ослепительно сверкал под ногами – на нужном удалении от глаз, как будто она стоит, хотя своего тела она не видела. Ни рук, ни ног, ни торса. И нигде не было тени от нее.

Где-то впереди жужжали голоса, однако она еще не была готова и оставалась на месте, окруженная теплом и светом.

Мерцание, словно от факелов в густом тумане, приближалось в стороне от голосов, и теперь она видела ряд фигур. Шли склонившие головы так, что длинные волосы закрывали лица, женщины, обнаженные и глубоко беременные. Над каждой сияло, радужно переливаясь, солнышко размером с кулак.

Салинд хотелось бежать. В конце концов, она дитя мертвого семени. Рождена из утробы безумия. Она больше не жрица и больше не может дать благословения – ни бога, ни даже своего – никому, ни единому ребенку, готовому явиться на свет.

И все же эти огненные шары… она знала, что это души не рожденных, еще не родившихся, и матери идут к ней с какой-то целью, с нуждой.

Мне нечего предложить вам! Уходите!

И все же они шли, подняв лица, глядя темными пустыми глазами – и словно даже не замечая ее, шли сквозь Салинд.

Боги… некоторые из них были даже не человеческой расы.

Она ощущала жизнь каждого ребенка внутри проходящих сквозь нее женщин. Видела рождение, видела маленькое существо с удивительно мудрыми глазами – как у всех новорожденных (кроме, может быть, ее собственного). А потом летят года, ребенок вырастает, и лицо становится таким, каким будет до старости…

Но не у всех. Матери проходили сквозь нее одна за другой, и будущее ярко вспыхивало; некоторые действительно быстро умрут. Яркие, многообещающие искорки мигали, затухали и тонули во тьме. И она плакала о них, наполнялась мукой, хоть и понимала, что каждой душе предстоят бесчисленные путешествия, из которых смертным ведомо лишь одно-единственное – а их много, с бессчетными отклонениями, – и это потеря лишь для других, а не для самого ребенка, ведь в неописуемой, невыразимой мудрости он понимает все; и жизнь, которая кажется трагически короткой, может быть полной и нужной…

Другие, увы, умирали от насилия, и это было преступление против самой жизни. И эти души несли ярость, потрясение, отрицание. Несли жалобы, борьбу, горькое сопротивление. Нет, иногда смерть приходила в свой срок, а иногда – нет. Откуда-то послышался женский голос.

Благослови их, чтобы их не забрали.

Благослови, чтобы начали вовремя и сделали все до конца.

Благослови именем Искупителя против жестоких собирателей душ, отнимающих жизнь.

Благослови их, Дочь Смерти, чтобы жизнь каждого шла, как написано, ведь из завершения воцарится мир, а отрицание завершения – отрицание реализации всех возможностей, всех обещаний жизни – это преступление, грех, приговор на вечное проклятие. Берегись отнимающих жизнь, насильников! Гнусных убийц!

Они идут! Вновь и вновь они собирают души…

Странный голос сорвался на крик, и Салинд хотела броситься прочь, но вся ее воля испарилась. Она застыла на этом месте, а матери шли и шли, пронзая ее; матери с черными широкими глазами, рты разинуты в хоре криков, жуткого ужаса, душераздирающего страха за нерожденных детей…

И снова она услышала жужжание голосов, зовущих ее, приглашающих… куда?

В убежище.

С утробным криком Салинд рванулась и побежала к этим голосам…

И открыла глаза. Она лежала на кровати в слабом свете свечей. Голоса обнимали ее со всех сторон; моргая, она попыталась сесть.

Какая слабость…

Рука поддержала за плечо, помогая приподняться, кто-то подложил подушку. Салинд уставилась в знакомое, чужое лицо.

– Спиннок Дюрав.

Он кивнул.

Теперь она видела и других. Женщины тисте анди, все в темных бесформенных хламидах, отводя взгляды, потянулись на выход из комнаты, унося протяжную песню с собой.

А эти голоса – тяжелые, солидные – неужели принадлежали этим женщинам? Она не могла поверить, и все же…

– Ты почти умерла, – сказал Спиннок Дюрав. – Тебя вернули целительницы – жрицы.

– Но почему?…

Он ухмыльнулся.

– Я вижу пару возможностей. Но, думаю, раз они пришли к тебе, в этом есть еще что-то. Возможно, долг. В конце концов, ты ведь тоже жрица… ну, посвященная другому взошедшему, да, но это не важно. Или, – продолжил он, снова улыбнувшись, – так получилось.

Да, но почему? Зачем вы вернули меня? Я не хочу… Она не смогла додумать эту мысль. Поняв наконец, как тяжел грех самоубийства – но она ведь и не собиралась, правда? Хотела только улизнуть, умереть от охватившей ее болезни. Разве не мудро было бы поддаться?

– Нет, – пробормотала она. – Не так.

– Салинд?

– Благословить, – сказала она, – значит вселить надежду. А достаточно ли этого? Освятить желание удачи, полной жизни? И что это может дать?

– Верховная жрица, – наконец произнес он, словно подыскивая слова, – благословляя, ты обретаешь момент покоя, в том, кого благословляешь, в том, кому нужно благословение. Возможно, этот момент продлится недолго, но твой дар… ценность его никогда не увянет.

Она отвернулась. За свечами она увидела стену, покрытую иероглифами анди, и нарисованные фигуры – все повернутые в одну сторону, где было изображение женщины, стоящей спиной ко всем, кто молил ее. Мать, отвергающая своих детей; Салинд видела, как художник выписал все лица, воздетые в отчаянии, искаженные мукой – да, написано слезами.

– Мне нужно обратно, – сказала она.

– Обратно? Куда?

– В лагерь, к паломникам.

– Вы еще недостаточно окрепли, Верховная жрица.

Он перестал обращаться к ней по ее избранному имени. Теперь он видел в ней Верховную жрицу. Почему-то это доставило ей боль. Но сейчас не время было придавать значение таким вещам. Спиннок Дюрав сказал верно: она еще слишком слаба. Даже эти мысли утомили ее.

– Как только смогу, – сказала она.

– Разумеется.

– Они в опасности.

– Что я могу сделать для тебя?

Она наконец снова посмотрела на него.

– Ничего. Это только мое. И Провидомина.

Услышав это имя, тисте анди поморщился.

– Верховная жрица…

– Он не откажет мне снова.

– Он пропал.

– Что?

– Я не могу его найти. Простите, но я совершенно уверен, что его больше нет в Черном Коралле.

– Не важно, – сказала она, сама себе не очень-то веря. – Не важно. Он придет, когда понадобится.

Она видела, что и Спиннок Дюрав ей не верит, и не могла его корить за это.

– Искупитель привел меня на край смерти, – сказала она, – чтобы показать, что нужно. Чтобы показать, зачем нужна я. – Она помолчала. – Это звучит заносчиво? Да?

Он горестно вздохнул и поднялся.

– Я зайду проведать вас, Верховная жрица. А пока поспите.

Она чем-то обидела его, но чем?

– Погоди, Спиннок Дюрав…

– Все хорошо, – сказал он. – Вы не поняли меня. Или не совсем поняли. Вы сказали: ваш бог показал вам, что требуется, – мы, тисте анди, вечно хотим это получить, но никогда не получаем. И вы сомневаетесь в себе. Заносчивость? Бездна внизу, Верховная жрица. Вот что чувствуешь, когда Искупитель благословляет тебя?

И она осталась одна в комнате. Пламя свечей качнулось, когда Спиннок Дюрав выходил, и качающийся свет заставил фигуры на стене плясать.

Только мать по-прежнему стояла, отвернувшись.

Салинд почувствовала прилив гнева. Благослови своих детей, Мать Тьма. Они достаточно страдали. Это я говорю из благодарности твоим собственным жрицам, которые вернули меня к жизни. Это я говорю во имя искупления. Благослови детей своих, женщина.

Свечи снова горели ровно, высоким пламенем, не обращая внимания на слабый гнев Салинд. Нигде в комнате не было тьмы – это, поняла она, и есть ответ.

Старая кровь, забрызгавшая стены, почернела и словно хотела поглотить свет лампы. Пыль сыпалась из трещин в покосившемся потолке, напоминая Провидомину, что над его головой – половина горы. Верхние уровни крепости уже разрушились, сложились внутрь, но продолжали пока держаться. Возможно, вскоре сдадутся и нижние туннели, и тогда грозные развалины на изрытом утесе просто сползут в море.

А пока еще есть эти неосвещенные, прямые и извилистые коридоры, беспорядочный лабиринт, где никого не должно быть, и все же в густой пыли отпечатались подошвы сапог. Мародеры? Возможно, хотя Провидомин прекрасно знал, что поживиться в этих нижних уровнях практически нечем. Он ходил по этим путям много раз, пытаясь хоть чем-то помочь узникам Паннионского Провидца – но всего этого было недостаточно, всегда недостаточно.

Если существует самое злобное проклятие, когда порядочный человек оказывается в неизбежном рабстве у живого воплощения абсолютного зла, то Провидомин ощутил его на себе в полной мере. И порядочность не служила оправданием. Честь не давала отсрочки по преступлениям против человечности. А что касается долга… что ж, он все больше становился лишь оправданием жалкой аморальности. Ничего этого он не привел бы в оправдание того, что совершал по велению своего господина. И не стал бы говорить о принуждении, о понятном желании сохранить жизнь под угрозой смертного наказания. Все это ни к чему. Когда совершаются несомненные преступления, оправдываться будет только трус. И это наша трусость прежде всего делает такие преступления возможными. Ни один тиран не сможет благоденствовать, если все скажут «нет».

Тиран начинает процветать, когда первый драный придурок ему салютует.

Он прекрасно понимал, что многие довольны таким обществом – есть и другие Провидомины, большинство из них упиваются страхом и повиновением, которое продиктовано страхом. И вот он здесь, следом за старым слугой Провидца, пробравшимся в развалины старой крепости. Нет никакого мародера. Замышляется грязный договор, в этом Провидомин не сомневался. Выжившие в одном кошмаре собираются устроить еще один. И этот человек не останется в одиночестве, добравшись до места назначения.

Провидомин прикрыл заслонку лампы и двинулся дальше.

Здесь умирали малазанские солдаты – и воины Панниона. Сегулехи прорвались через ряды защитников дворца. Провидомин буквально слышал эхо той бойни, крики умирающих, отчаянные проклятия горькой судьбе, звон оружия. Он дошел до ступенек, ведущих вниз. Каменные осколки на ступеньках были сдвинуты в сторону. Откуда-то снизу доносилось бормотание голосов.

Они даже не выставили охрану, настолько были уверены в своей безопасности, и он, неслышно спускаясь, увидел внизу отблеск ламп.

Эта палата служила когда-то домом для того, кого звали Ток Младший. Прикованный к стене, он был недоступен для чудовищной матери Провидца. Крохи милосердия со стороны Провидомина, наверное, жгли беднягу, как капли кислоты. Лучше было позволить ему окончательно сойти с ума, сбежать в тот мир забвения, где все настолько сломано, что не подлежит восстановлению. Он еще чувствовал запах матроны к'чейн че'маллей.

Уже можно было различить голоса – трех или четырех заговорщиков. В голосах он слышал возбужденное ликование и обычное самодовольство – старая песня тех, кто играет в игры с жизнью; таков старый мир, всегда одно и то же.

Свой гнев он подавил так давно, что потребовалось усилие, чтобы снова призвать его к жизни, но это было необходимо. Гнев испепеляющий, хотя и жесткий, контролируемый, безоговорочный. В трех ступеньках от пола, все еще в темноте, он медленно достал тальвар из ножен. Не важно, о чем они там болтают. И не важно, что их жалкие планы обречены на провал. Сам заговор пробудил в Провидомине дух убийства, который теперь бился внутри, гремел презрением и отвращением, готовностью сделать то, что нужно.

Первого его шага в палату никто из четырех сидящих за столом даже не заметил, и он, сделав еще шаг, ударил широким клинком в повернувшееся к нему лицо, раскроив пополам. Обратным движением клинка он прорубил шею человека справа, который выпрямился, словно подставив горло под удар, как добровольную жертву. Голова покатилась по полу, тело рухнуло через стул, а Провидомин ухватил край стола и дернул его вверх, придавливая человека слева, упавшего под тяжестью стола. И прямо перед Провидомином остался последний.

С молящими глазами, он нашаривал рукой украшенный кинжал на поясе, отступая…

Но был недостаточно быстр, Провидомин шагнул вперед и обрушил саблю, которая прорубила поднятые предплечья и вонзилась в грудь, через ключицу и сбоку от грудины. Лезвие застряло в четвертом ребре, так что Провидомину пришлось ногой отпихнуть труп, чтобы освободить саблю. Затем он повернулся к последнему заговорщику.

Старый дворцовый слуга. Слюнявый рот, струйка мочи журчит бурным потоком.

– Умоляю, не надо…

– Ты знаешь меня, Хегест?

Быстрый кивок.

– Человек чести – что вы тут наделали?

– Не то, чего можно ожидать от человека чести; именно ваши ожидания позволяли вам строить заговоры. Увы, Хегест, ваши ожидания не оправдались. Катастрофически. В Черном Коралле мир, впервые за десятилетия – город свободен от ужаса. А ты ропщешь, несомненно мечтая о прежнем своем положении, обо всех излишествах, которыми пользовался.

– Я отдаю себя на милость Сына Тьмы…

– Никуда ты себя не отдаешь, Хегест. Я убью тебя, здесь и сейчас. Могу сделать это быстро – или медленно. Если ответишь на мои вопросы, я проявлю сострадание, которого ты никогда не дарил другим. А откажешься – я поступлю с тобой так, как ты поступал со многими-многими жертвами; я прекрасно помню. Так какую судьбу выбираешь, Хегест?

– Я расскажу все, Провидомин. В обмен на жизнь.

– О твоей жизни речь уже не идет.

Человек начал всхлипывать.

– Довольно, – прорычал Провидомин. – Сегодня я на твоем месте, Хегест. Скажи-ка, слезы твоих жертв смягчали твое сердце? Нет, ни разу. Так что утрись. И отвечай.

И человек повиновался, и Провидомин начал задавать вопросы.

Позже Провидомин, как и обещал, проявил милосердие – насколько применимо это слово, когда убиваешь кого-то, понятно, что оно не значит ничего. Он вытер саблю о плащ Хегеста.

И чем он отличается от этих идиотов? Он мог бы выбирать из бесчисленных обоснований, пропитанных обманом. Несомненно, говорил он себе, направляясь к выходу, то, что он сделал, положило конец чему-то, а то, что планировали эти идиоты, могло начать нечто иное – нечто ужасное, что привело бы к пролитой крови невинных. Исходя из этого, его преступление – гораздо меньшее из зол. Так почему же на ноющей душе так погано?

Здравое размышление могло бы шаг за шагом привести в ужас. Он уносил с собой список имен, гнусные детали заговора, имеющего целью изгнать тисте анди; хоть он и понимал, что заговор обречен на неудачу, но оставить все как есть значило навлечь хаос и несчастья. И значит, снова придется убивать. Скрытно, не говоря никому, поскольку это позор. Для таких, как он, для людей с их тупыми, злобными наклонностями.

И все же он не хотел быть рукой справедливости, ведь такая рука вечно в крови и часто неразборчива и склонна к неумеренности.

Самая ужасная подробность из открывшихся ему этой ночью состояла в том, что паутина заговора дотянулась до лагеря паломников. Хегест не знал имен тех, кто засел там, но стало ясно, что это люди значительные, возможно, даже весьма важные. Провидомину нужно возвращаться в лагерь, и от одной этой мысли его мутило.

Салинд, Верховная жрица… она среди заговорщиков? И акт захвата власти – по сути религиозный? Не впервые религия или какой-то культ, охваченные огнем самодовольной определенности и пуританского рвения, раздувают ужасный конфликт; и разве не слышал он собственными ушами – и не единожды – недвусмысленное утверждение, что у Сына Тьмы нет прав за пределами Покрова? Нелепая идея, совершенно недоказуемая – за такие как раз и хватаются фанатики, вздымая сжатые кулаки.

Когда-то он верил, что не единственный, кто принимает власть тисте анди, кто уважает мудрость, какую снова и снова проявлял Сын Тьмы. Дар мира и стабильности, уверенности, недвусмысленных законов, введенных народом, чья собственная цивилизация насчитывает десятки тысячелетий – или больше, если верить слухам. Разве может хоть какой-то человек отринуть такой дар?

Как теперь ясно, могут – и многие. Идея свободы может даже мир и порядок представить подавлением, породить подозрения о каком-то скрытом умысле, громадном обмане, неопределенном преступлении, недоступном человеческому пониманию. Очень щедрая точка зрения, а иначе пришлось бы признать, что человек изначально конфликтен и проклят духом стяжательства.

Провидомин добрался до крутого подъема, ведущего к хорошо замаскированному входу в туннели и, распугивая крыс, вышел в сухой, теплый воздух Покрова. Да, придется идти в лагерь паломников, но не сейчас. Нужна подготовка. Кроме того, если удастся вырезать злокачественную опухоль в городе, тогда заговорщики в лагере окажутся в изоляции, беспомощные и не способные что-то предпринять. Тогда можно будет с ними разобраться на досуге.

Да, так лучше. Обоснованно и методично, таким и должно быть правосудие. И он вовсе не избегает подобного путешествия.

Удовлетворенный такими доводами, Провидомин отправился в ночь убийства, а здесь, в этом городе, ночь длилась вечно.

Крысы смотрели ему вслед. Они ощущали запах крови от него, и многие были свидетелями бойни внизу, и некоторые помчались прочь из развалин – в мир света за ночным саваном.

Да, их призывал хозяин по имени Крысмонах; имечко действительно забавное, высокомерное и ироничное. Вот только никто из знакомых не понимал всей правды, сокрытой в этом имени. Да, Крысмонах. Монах крыс, жрец и волшебник, чародей и собиратель духов. Смейтесь и шутите, если угодно… на свой страх и риск.

Борцы за свободу обнаружили врага, и с этим нужно что-то делать.

Город Бастион навис над громадным умирающим озером, его крепкие приземистые стены почернели, словно политые чем-то маслянистым. Лачуги и хибары под стенами города были сожжены и разрушены до основания; почерневшие обломки устилали склон до мощеной дороги. Над зубчатыми стенами повис густой угрюмый дым.

Сложив израненные руки – поводья были свободно накинуты сверху, – Нимандр вглядывался в город и зияющие ворота. Стражи не видно, ни единого силуэта на стенах. Не считая дыма, город выглядел безжизненным и покинутым.

Едущий рядом с Нимандром во главе скромной колонны Клещик сказал:

– Название Бастион предполагает наличие яростных защитников, ощетинившихся всеми видами оружия, подозрительных к любым чужакам, направляющимся к воротам. Так что, – добавил он со вздохом, – мы явно наблюдаем благословенное расслабляющее действие сейманкелика, сладкой крови Умирающего бога.

Нимандра преследовали воспоминания о времени, проведенном с великаном-зодчим. Казалось, он обречен на встречи, не имеющие продолжения; жизнь каждого встреченного на пути оставляла бурлящий след тайн, в которых он барахтался и почти тонул. Яггут – Готос – сделал только хуже; существо громадной древности, он хотел как-то использовать их, но объяснять причины ему было совсем не интересно.

Потому что мы подвели его.

Воздух был пропитан гнилостным соленым запахом, от старой береговой линии тянулась выбеленная равнина, на которой торчали над сорняками сухие пристани и лежали на боку рыбацкие лодки. Слева виднелись фермерские дома посреди рядов пугал, но, похоже, не осталось ничего живого: растения почернели и высохли, только торчали сотни неподвижных разодетых фигур.

Они подходили к арке ворот, и по-прежнему никого не было видно.

– За нами наблюдают, – сказал Клещик.

Нимандр кивнул, у него было такое же чувство. Спрятанные, алчные глаза.

– Как будто мы сделали то, чего они хотели, – негромко продолжал Клещик. – Доставили Чика прямиком в их проклятый Мерзостный Храм.

И такое возможно.

– Я не собираюсь отдавать его – ты же знаешь.

– Значит, будем воевать против всего города? Против фанатиков-жрецов и бога?

– Да.

Улыбнувшись, Клещик проверил меч на поясе. Нимандр нахмурился.

– Кузен, что-то я не замечал за тобой такой кровожадности.

– Да нет, я не рвусь в бой, Нимандр, как и ты. Но только кажется мне, что нас слишком долго пинали. Теперь наш черед, вот и все. Только твои израненные руки меня беспокоят.

– Араната сделала все, что могла – я поправлюсь. – Он не стал объяснять, что душевные муки гораздо серьезнее телесных. Араната действительно исцелила раздробленные кости и разодранную плоть. И все же Нимандр держал руки бережно, как искалеченные, а по ночам ему постоянно снилась глыба обсидиана, скользящая по пальцам, боль, брызнувшая кровь – и он просыпался, липкий от пота, с дрожащими руками.

Теми руками, которыми он душил Фейд – почти насмерть. И боль казалась наказанием; и в городе перед ними снова будет жестокость, снова придется приносить смерть с ужасным изяществом.

Они придержали коней перед аркой ворот. Деревянные створки были испещрены знаками и залиты той же густой черной слизью, что покрывала стены.

Ненанда крикнул с козел фургона:

– И чего мы ждем? Нимандр? Давай покончим со всем этим.

Клещик развернулся в седле и сказал:

– Терпение, брат. Мы ожидаем торжественную встречу. Убивать будем после.

Каллор слез с задника фургона и подошел к воротам.

– Я слышу пение, – сказал он.

Нимандр кивнул. Звук далеких голосов волнами накатывал на них из сердца города. Других звуков не было слышно – странно для густонаселенного, процветающего города. И в арке ворот Нимандр не видел ничего – только пустые улицы и пустые лица глупых домов с окнами, закрытыми ставнями.

Каллор пошел дальше, в тень ворот, и вышел на широкую улицу, тут он остановился, пристально глядя куда-то влево.

– Вот и вся торжественная встреча, – вздохнул Клещик. – Ну что, Нимандр, войдем?

Сзади раздался мелодичный голос Аранаты:

– Будьте осторожны, кузены. Весь этот город – Мерзостный Храм.

Нимандр и Клещик обернулись.

– Мать, благослови… – прошептал Клещик.

– И что с нами будет? – спросил Нимандр у Аранаты. – То же самое, что той ночью в деревне?

– Нет, ничего подобного еще не проснулось. – Она покачала головой. – Но проснется.

– А ты сможешь нас защитить? – спросил Ненанда.

– Посмотрим.

Клещик тихонько зашипел и пробормотал:

– Это ободряет.

– Не важно, – отозвался Нимандр. Морщась, он крепче ухватил поводья и легко хлопнул пятками коня, направляя в город.

Остальные двинулись за ним.

Подойдя к Каллору и проследив за его взглядом, Нимандр понял, что привлекло внимание старика в боковой улочке. Примерно в сотне шагов всю улицу перегораживали остатки громадного механизма. Он то ли упал с неба, то ли рухнул с крыши здания у самой внешней стены – и прихватил с собой значительную часть фасада. Оторванные клепаные листы позволяли увидеть в брюхе механизма перекрученное железо. Мелкие детали рассыпались по булыжнику, как куски доспехов, синий металл почти светился.

– Да что это, во имя Бездны, такое? – спросил Клещик.

– Похоже, к'чейн че'малли, – сказал Каллор. – Но они не молятся никаким богам, ни умирающим, ни каким-то еще. Очень любопытно… – И он оскалился в улыбке, не адресованной никому из присутствующих – Нимандр решил, что это добрый знак.

– Араната говорит, что весь город освящен.

Каллор оглянулся.

– Когда-то я пробовал проделать это с целой империей.

Клещик фыркнул.

– И центром поклонения был ты?

– Разумеется.

– И все развалилось?

Каллор пожал плечами.

– В конце концов разваливается все. – И он отправился, чтобы поближе рассмотреть развалины машины.

– Даже беседа, – проворчал Клещик. – Пойдем за ним?

Нимандр покачал головой.

– Оставь его. Если этот город – храм, то должен быть алтарь, скорее всего где-то в центре.

– Нимандр, мы вполне можем сделать все, что они хотят, особенно если вознесем Чика на этот алтарь. Думаю, нужно найти гостиницу, где можно отдохнуть. Потом проведем разведку и посмотрим, что нас ждет.

Нимандр немного подумал и кивнул.

– Хорошая мысль. Ступай вперед, Кле, посмотрим, что найдешь. – Они двинулись по главной улице, ведущей от ворот. Жилища казались необитаемыми, пустые лавочки на первых этажах были заброшены. Все двери и стены – везде, где можно было дотянуться из окна – были покрыты знаками. В надписях словно скрывались откровения или безумие – или и то и другое.

Миновав полдюжины домов, Клещик обнаружил гостиницу, тоже закрытую, он спешился и подошел к воротам двора. От толчка створки распахнулись, и Клещик с улыбкой обернулся.

Колеса фургона скрипели в глубоких колеях, когда Ненанда направлял повозку в ворота. Крохотный дворик едва мог вместить единственную повозку на круговой дорожке, ведущей мимо конюшни и мимо парадного крыльца гостиницы в три ступеньки. Полуподвальная дверь слева от крыльца вела, вероятно, в питейный зал. В центре круга находился каменный колодец – набитый распухшими трупами.

Улыбка Клещика погасла при виде таких подробностей. Земля вокруг колодца была усыпана мертвыми опарышами.

– Будем надеяться, – сказал Клещик Нимандру, – что внутри есть насос… который качает воду из другого источника.

Ненанда установил тормоз и спрыгнул на землю, глядя на трупы.

– Предыдущие постояльцы?

– Вот так бывает, если не заплатишь.

Нимандр спешился и послал Клещику строгий взгляд, но кузен его не заметил – или решил не обращать внимания, потому что не умолкал:

– Или если все кровати заняты. Или запрещено пить все, кроме келика – так что жаловаться точно не стоит.

– Хватит, – сказал Нимандр. – Ненанда, посмотри конюшню, проверь, что есть корм и чистая вода. Клещик, мы с тобой идем внутрь.

Их встретило просторное, хорошо обставленное фойе; справа находилась отполированная приемная стойка, узкая филенчатая дверь за ней была заперта. Слева стояла двусторонняя вешалка, а сразу за ней – низенький вход в питейный зал. Прямо начинался коридор к комнатам, и крутая лестница вела на второй этаж, где, очевидно, тоже располагались комнаты. На полу у подножия лестницы валялась груда постельного белья в темных пятнах.

– Они освободили комнаты, – заметил Клещик. – Очень предусмотрительно.

– Думаешь, приготовили места для нас?

– Свалив тела в колодец и убрав грязные простыни? Возможно. Легко было предположить, что мы захотим остановиться на главной улице, а это первая гостиница, которую мы встретили. – Он помолчал, оглядываясь. – Очевидно, можно по-разному готовиться к приему гостей. Да кто разберет человеческие обычаи?

Снаружи Ненанда и остальные разгружали фургон.

Нимандр подошел к двери питейного зала и пригнулся, заглядывая внутрь. Темно, воздух пропитан острым, горько-сладким запахом келика. Он услышал, как Клещик пошел вверх по лестнице – ну, пусть идет. Сам Нимандр шагнул на усыпанный опилками пол. Столы и стулья были свалены кучей в углу. Пол на открывшемся пространстве покрывали жирные пятна и сгустки, напоминавшие навоз в стойле. Только Нимандр понимал, что это не навоз.

Он посмотрел за барной стойкой: ряды пыльных бутылок и кувшинов – вино и эль. Стаканы для келика валялись на полу – одни разбитые, из других еще сочилась черная жидкость.

Распахнулась дверь на двор, и вошел Ненанда, держась за рукоять меча. Быстро оглядевшись, он встретился глазами с Нимандром и пожал плечами.

– Видимо, это твои шаги я слышал.

– Что в конюшне?

– Запасов достаточно – на несколько дней хватит. Есть ручной насос – качает воду в лохань. Вода на запах кисловата, но в остальном нормальная – лошади, по крайней мере, не побрезговали. – Он прошел внутрь. – Мне кажется, Нимандр, те, в колодце, умерли, перебрав келика. И колодец, похоже, был пуст. Туда просто сбрасывали умерших.

Нимандр пошел обратно в фойе.

Десра и Кэдевисс занесли Чика и устроили его на полу. Клещик стоял на несколько ступенек выше кучи грязного белья. Опершись на перила, он наблюдал, как женщины осматривают Чика. Увидев Нимандра, Клещик сказал:

– В комнатах ничего – только тараканы и клопы. И все же, мне кажется, что не стоит туда соваться – тут какой-то странный запах, очень неприятный.

– Останемся здесь, – сказал Нимандр, подходя к Чику. – Что нового? – спросил он.

Десра подняла взгляд.

– Ничего. Все та же лихорадка, и дыхание поверхностное.

Вошла Араната, огляделась, подняла приемную стойку на петлях и подошла к правой двери. Попробовала задвижку – дверь открылась, и Араната исчезла в задней комнате.

Клещик фыркнул.

– Туалет понадобился?

Нимандр потер лицо, посгибал пальцы, чтобы облегчить боль; когда появился Ненанда, он сказал:

– Мы с Клещиком идем наружу. Остальные… ну, мы можем попасть в неприятности в любой момент. Тогда кто-нибудь из нас попытается вернуться…

– Если попадете в неприятности, – сказала Араната из-за стойки, – мы узнаем.

Правда? Как?

– Хорошо. Мы недолго.

Все снаряжение уже занесли внутрь, и Нимандр наблюдал, как сначала Десра, а потом и другие женщины начали распаковывать свое оружие, тонкие кольчуги и перчатки. Он смотрел, как они готовятся к битве, и молчал, его обуревал гнев. Все это неправильно. И всегда было неправильно. И поделать ничего нельзя.

Клещик обошел груду белья и, потянув Нимандра за руку, вывел во двор.

– С ними все будет хорошо, – сказал он. – Я больше за нас беспокоюсь.

– За нас? Почему?

Клещик только улыбнулся.

Через ворота они снова вышли на главную улицу. Полуденный зной расслаблял и убаюкивал. Тихое пение словно призывало их к сердцу города. Они посмотрели друг на друга, Клещик пожал плечами, и они пошли.

– Эта машина…

– А что с ней, Кле?

– Как думаешь, откуда она взялась? Как будто просто… появилась над домами и рухнула, снося все по пути, и сама разбилась. Помнишь те старые насосы – под улицей Дрет в Малазе? Их нашел Вифал, когда исследовал туннели. И нас еще водил посмотреть…

– Я помню, Кле.

– Мне вспомнились те машины – шестеренки и валы, как хитроумно сплетены все детали, просто гениально – я не могу представить, что разум способен выдумать такие конструкции.

– Так ты про что, Кле?

– Да ничего особенного. Просто интересно: не связана ли каким-то образом эта штуковина с появлением Умирающего бога.

– Связана? Как?

– А что, если это вроде летающей крепости? Только размером поменьше. Что, если внутри был Умирающий бог? Случилась катастрофа, машина упала, и местные вытащили его. Что, если машина – своего рода престол?

Нимандр задумался. Забавная идея. Андарист когда-то объяснял, что летающие крепости – как та, на которую претендовал Андомандр Рейк, – не плод волшебства; летучие твердыни держатся в воздухе благодаря могуществу техники.

– К'чейн че'малли, – сказал Каллор. Он явно пришел к тем же выводам, что и Клещик.

– А зачем бы богу машина? – спросил Нимандр.

– Откуда мне знать? В любом случае теперь она сломана.

Они дошли до широкого перекрестка. На каждом углу стояли общественные здания очень утилитарной архитектуры; похоже, зодчие в этой культуре были напрочь лишены творческой жилки. Ничем не украшенные стены покрывала скоропись знаков; некоторые из этих символов почему-то напоминали Нимандру разрушенный механизм.

Главная улица шагов через сотню, как было видно, открывалась на большую круглую площадь. За площадью возвышалось строение, грандиознее которого им не приходилось видеть.

– Вот он, – сказал Клещик. – Мерзостный… алтарь. Думаю, оттуда и слышится пение.

Нимандр кивнул.

– Посмотрим поближе?

Снова кивок.

– Если ничего не случится.

– Считая нападение бредовой толпы? – спросил Клещик.

На площадь выбегали фигуры, в обносках, но потрясая оружием над головами; пение вдруг стало яростным, и они замаршировали в сторону двух тисте анди.

– А я думал, нас оставят в покое, – сказал Нимандр. – Если побежим, то приведем их прямиком к гостинице.

– Точно, но ведь можно ворота держать – если вдвоем сразу или по очереди.

Нимандр первый услышал звук за спиной и быстро развернулся; меч, шипя, скользнул из ножен.

Каллор.

Старый воин приблизился.

– Разворошили гнездо, – сказал он.

– Мы просто видами любовались, – сказал Клещик, – и тут нам не понравилось, хотя свое мнение мы оставили при себе. В любом случае мы как раз обсуждали, что теперь делать.

– Можно стоять на месте и принять бой.

– Можно, – согласился Нимандр, обернувшись на толпу. До них оставалось шагов пятьдесят, и расстояние быстро сокращалось. – А можно протрубить отступление.

– Это они сейчас такие храбрые, – отметил Каллор, отходя в сторону и обнажая двуручный меч. На ходу он несколько раз крутнул простой, потрепанный клинок над головой – словно разминая плечи. Теперь он вовсе не казался старым.

Клещик спросил:

– Нам помочь ему?

– Кле, а он просил о помощи?

– Точно, не просил.

Они смотрели, как Каллор шагает прямо на толпу.

И в один миг толпа рассыпалась, люди бросились прочь, пение сменилось испуганными воплями. Каллор помедлил лишь мгновение и продолжил марш – по освободившемуся коридору посреди расступившейся толпы.

– Он просто хочет посмотреть на алтарь, – сказал Клещик, – и с ним связываться не хотят. Жаль, – добавил он. – Было бы интересно поглядеть на старого барсука в бою.

– Пошли обратно, – сказал Нимандр, – пока они отвлеклись.

– Если нас отпустят.

Они повернулись и пошли прочь неспешной походкой. Через дюжину шагов Клещик полуобернулся. Фыркнул и сказал:

– Они нас оставили. Нимандр, идея понятна. Чтобы попасть к алтарю, нам придется пробиваться через них.

– Похоже на то.

– Мерзости еще будет.

– Да, будет.

– Как думаешь, Каллор и Умирающий бог мило побеседуют? Поговорят о погоде. Повспоминают прежние времена тирании, когда все было легко и приятно. Когда кровь была краснее и слаще на вкус. Как думаешь?

Нимандр промолчал; перед глазами стояли лица в толпе – черные пятна вокруг ртов, провалы глаз. Одеты в обноски, покрыты коркой грязи, среди них были и дети; келик словно сделал всех равными, невзирая на возраст, на готовность управлять миром, справляться с требованиями жизни. Они пили и голодали, и настоящее было будущим – и так, пока смерть не заберет это будущее. Простая траектория. Ни забот, ни амбиций, ни мечтаний.

И от этого их легче убивать? Нет.

– Я не хочу этого делать, – сказал Нимандр.

– Да уж, – согласился Клещик. – Но что тогда с Чиком?

– Не знаю.

– Этот келик хуже чумы, потому что жертвы сами призывают его в свою жизнь и становятся безразличны к собственным страданиям. И тогда возникает вопрос: имеем мы право положить этому конец, уничтожить?

– Может быть, и нет, – согласился Нимандр.

– Но есть и еще кое-что: милосердие.

Нимандр быстро взглянул на кузена.

– Убьем их ради их же блага? Бездна побери, Кле…

– Не их, разумеется, нет. Я думал об Умирающем боге.

Ах… ну да. Нимандр теперь видел, как это может получиться – вполне даже заманчиво. Если получится добраться до Умирающего бога без того, чтобы убивать сотни последователей.

– Спасибо, Кле.

– За что?

– Мы проберемся мимо них.

– И пронесем Чика?

– Да.

– Это совсем не просто – даже, скорее, невозможно. Если этот город – храм, а сила Умирающего бога подпитывает жрецов, они почуют наше приближение, что бы мы ни придумали.

– Мы дети Тьмы, Клещик. Поглядим, значит ли еще это хоть что-нибудь.

Десра сняла руку со лба Чика.

– Я ошибалась. Ему становится хуже. – Она выпрямилась и взглянула на Аранату. – Что с ними?

Араната устало моргнула.

– Возвращаются, живые и здоровые.

С Аранатой что-то не так. Слишком спокойная, слишком… пустая. Десра всегда считала сестру вялой… о, мечом она владела с изящным совершенством и при необходимости могла быть таким же хладнокровным убийцей, как и остальные, – но была в Аранате какая-то глубокая отстраненность. Часто это накатывало на нее посреди катастрофы и хаоса, как будто кровавый мир лишает ее чувств.

И делает ненадежной – с точки зрения Десры. Она еще глядела на Аранату, когда та посмотрела в ответ и улыбнулась. Десра нахмурилась и повернулась к Ненанде.

– Нашел что-нибудь поесть в питейной? Или выпить?

Воин стоял у передней двери, придерживая ее, чтобы не закрылась. Услышав вопрос, он повернулся к Десре.

– Полно всего, как будто все только что ушли – а может, доставка была, как мы на дороге встретили.

– Значит, кто-то выращивает еду, – заметила Кэдевисс. – Или закупает в других городках.

– Из-за нас у них куча хлопот, – сказал Ненанда. – И мне это неприятно.

– Араната, Чик умирает, – сказала Десра.

– Да.

– Вернулись, – объявил Ненанда.

– Нимандр решит, что делать, – сказала Десра.

– Да, – ответила Араната.

Она сделала большой круг над городом, даже ее сверхъестественный взгляд с трудом пробивался через вечную тьму внизу. Куральд Галейн – самый чужой путь, даже в таком размазанном, ослабленном состоянии. Карга, пролетая прямо над сонной тушей Силаны, прокаркала ироничное приветствие. Разумеется, никакого ответа от алой драконицы не последовало, однако Великая Ворониха прекрасно понимала, что Силана ощущает ее присутствие над головой. И разумеется, представляет, как щелкают челюсти, как хрустят косточки и брызжет вкусный сок… Карга снова каркнула, на этот раз погромче, и теперь ответом стал взмах длинного змеиного хвоста.

Карга скользнула в восходящий поток воздуха над краем утеса, а потом пошла на снижение к балкону крепости с низкими ограждениями.

Он стоял там один, как она и привыкла видеть в последнее время. Сын Тьмы закрывался, как ониксовый цветок, когда колокола отбивали в полночь двенадцать ударов и оставалось только постепенно тающее эхо. Карга изогнула крылья, замедляя полет, но крепость все еще неслась навстречу. Захлопав крыльями, Карга села на каменную стену, вцепившись когтями в гранит.

– И что-нибудь меняется? – спросила Карга. Аномандр Рейк опустил взгляд, рассматривая ее. Она разинула клюв, рассмеявшись в тишине. – Тисте анди не склонны испытывать внезапные приступы удовольствия? Танцевать в темноте? Мечтать о светлом будущем? Думаешь, наше избавление от гниющей плоти не будет исполнено восторженного ликования? А удовольствие родиться, а счастье жить? Ох, у меня кончились вопросы для тебя – поистине настало печальное время.

– Карга, Барук понимает?

– Понимает. Более или менее. Наверное. Посмотрим.

– На юге что-то происходит.

Она кивнула в знак согласия.

– Что-то, точно, именно что-то. Жрицы еще погружены в дикую оргию? Это погружение дает ответы на все вопросы. Или, вернее, лишает необходимости искать ответы – на время; несомненно, на благословенное время. А потом… возвращается реальность. Проклятая реальность, в бездну ее! И пора снова нырять!

– Путешествие испортило тебе настроение, Карга.

– Не в моей природе печалиться. Я презираю горе. Я протестую! Я опорожняю на него кишечник! И все же, что ты хочешь навязать мне, старому товарищу, любимому слуге?

– Даже и не думал, – ответил Аномандр. – Ты явно опасаешься самого худшего. Скажи, что видели твои родичи?

– О, они рассеялись повсюду, вознеслись над мелкой суетой ползающих по поверхности тварей. Мы видим, как они ползают. Видим и смеемся, и перепеваем сказки о них сестрам и братьям.

– И?…

Карга нагнула голову, уставившись одним глазом на бушующие черные волны внизу.

– Твоя тьма, хозяин, вызывает яростные бури.

– Это так.

– Я вознесусь высоко над клубящимися тучами, в чистый прохладный воздух.

– Так и будет, Карга, так и будет.

– Не нравится мне твоя щедрость, хозяин. И твой ласковый взгляд. Не в твоих правилах являть сочувствие. Стой здесь, да, невидимый, непознаваемый, чтобы я сохранила картину в памяти. Дай мне подумать о льдине истинной справедливости, которая никогда не разобьется… послушай, внизу звонят колокола! Какая уверенная музыка, какой чистый плач железа.

– Сегодня у тебя необычайно поэтический настрой, Карга.

– Так Великие Вороны протестуют против горя. Так что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Коннест Силанн у глубокой реки.

– И вряд ли в одиночестве.

– Он должен вернуться.

Она помолчала, наклонив голову. Потом произнесла:

– Пробило десять колоколов.

– Десять.

– Тогда мне пора.

– Счастливого полета, Карга.

– Молю, чтобы ты сказал то же самое своим любимым, хозяин, когда время настанет.

Он улыбнулся.

– Этого не потребуется.

Глава одиннадцатая

Кто вы такие, чтобы судить,

молода она или стара,

черпает воду в колодце

или выливает обратно?

Прекрасна она или невзрачна,

словно некрашеный лен;

парусом ли реет она на летнем ветру,

ясным девичьим оком над голубыми волнами?

Сквозит ли в походке ее соблазн

и обещание сладких объятий,

словно песня исходит от самой земли,

трепещет, как бабочки в поле с цветами?

Или тяжкое бремя ей плечи согнуло,

увял спелый плод и пожелтели

отцветшие прежде сады?

Кто вы такие, чтобы железом сковать

ту самую тайну, что к жизни нас призывает,

плещется через край и вечно стоит на границе

между глубинами тьмы и солнечной песнью?

Красивой ее назвать – преступное восклицанье,

и ценности нет никакой

в ваших взглядах и мыслях, что только

треплют истлевший канат. Позор вам, позор!

Невниманье наносит страшные раны,

и она прочь уходит либо, сердце скрепя,

идет вам навстречу. Не смейте

о красоте говорить или резко судить,

когда я сижу и смотрю, и все мысли,

что между миганием глаз возникают,

к жизни взывают волну осуждения. Парус

вдаль уплывает навеки по морю цветов,

оставляя шлейф ароматов, но все это мимо;

вам никогда его не догнать, на этом стоит

равновесье и мера, а также привычка

людей незнакомых слезы скрывать,

прочь отвернувшись.

«Молодые люди у стены» Некат из Одноглазого Кота

Нет и не бывало на свете творца более искреннего, чем ребенок, способный мечтать. Нагромождение из палочек, которое любой взрослый раздавит и не заметит, на деле оказывается частью обширного, продуманного мира: крепостью, лесом, великой стеной, защищающей от орд варваров, с которыми расправляется горстка суровых героев. Или драконьим гнездом, а блестящая галька – это яйца, из которых вылупится пламенное, гордое будущее. Никто впоследствии не создавал ничего столь совершенного, исполненного радости и торжества, ведь все замыслы и уловки взрослых суть лишь бледное воспоминание о детстве и тех чудесах, что рождаются из хрупкого союза разума с познанием. За каждым лицом скрывается рассказ, стилизованный под легенду. Статуи в нишах угрюмо и безразлично смотрят на прохожих. Их закоснелый ум слишком глубоко погряз в страхах и привычках.

Загнать ребенка в рабство – значит убить творца, выжечь каленым железом все чудеса, всю фантазию, вьюрком порхающую с ветки на ветку, ради бездушных прихотей взрослых. Те, кто идет на такое, мертвы внутри, лишены ностальгии по ярким переливающимся цветам, мягким, томящим, полным горько-сладкой тоски. Они мертвы внутри, но также мертвы и снаружи. Ходячие трупы, испытывающие, как и всякий мертвец, лишь холодное презрение ко всему живому, теплому и дышащему.

Стоит ли их жалеть? Нет, ни за что, пока они загоняют детей толпами на тяжелую работу, а сами лениво пожинают многочисленные плоды их труда.

Не боится ли наш пузатый рассказчик так жестоко осуждать других? Совсем нет! Мир, созданный из палок, способен растрогать до слез. Ползающий на четвереньках творец напевает десятки бессловесных песен, говорит сотней голосов и двигает невидимые фигурки на бескрайних просторах воображения (отвлекаясь иногда для того, чтобы утереть нос рукавом). Так что толстячок будет осуждать! И сделает все, лишь бы ускорить конец жестокого детского рабства.

Даже у змеи есть грандиозные замыслы, но она вынуждена ползти к ним, прикладывая невероятные усилия, чтобы преодолеть расстояния, которые богам и великанам кажутся смешными. Змея вертит головой из стороны в сторону, пробуя языком запах. Наградой ей становится высохший плод, нагретое на солнце яйцо или мохнатая задушенная крыса.

Так ищет змея – друг всем искателям истины. Так ползет угорь по мутному илу мира, шевеля усами. Скоро, уже скоро, еще немного!

Маленький Драсти не думал ни о справедливости, ни о свободе. Не воображал себе сияющих миров среди сверкающих прожилок руды или золотых искорок в холодном кварците. У него не было времени залезать в заброшенный городской сквер и строить крепости из прутиков и мостики над канавками, оставшимися от вчерашнего ливня. Нет, для Драсти детство закончилось. В шесть лет.

Сейчас мальчик лежал, поглощенный темнотой, в каменной нише. Рабочих наверху было почти не слышно, но в расщелину время от времени падали отколотые куски породы, каждый из которых мог с легкостью пробить череп, и с далеким грохотом ударялись о дно.

В прошлый раз Драсти спускали сюда на веревке и сверху ничего не падало. Тогда он вытягивал руки и никуда не упирался, а потому ему казалось, что расщелина широкая и скрывает внутри себя пустоту. В этот раз веревки не было. Более того, если бы выяснилось, что Драсти здесь, его бы скорее всего выпороли.

В конце смены Бэйниск отправил мальчика в Пыхтелки. Там он и должен был оставаться: похлебать водянистого супа с корочкой подгорелого хлеба, а потом заползти в койку. Однако вместо этого мальчик спускался по стене в полной темноте, чтобы никто наверху его не заметил.

Все-таки не пещера – отвесная скала с отверстиями непривычно правильной, прямоугольной формы. Добравшись до уступа, напоминающего балкон, Драсти сообразил, что спускается по стене какого-то подземного здания. Ему хотелось забраться внутрь и осмотреться, но он пообещал костяному шахтеру принести «шины» – и слово он сдержит.

Осторожно поспрашивав, Драсти выяснил, что такое эти «шины» и как с их помощью восстановить перебитые ноги шахтера, но подходящие палки найти не получалось: то слишком хрупкие и маленькие, то недостаточно прямые. Кроме того, дерево, поступающее в лагерь, очень хорошо охраняли. Поэтому Драсти копался в мусоре, куда выбрасывали все подряд, под настороженными взглядами старух, которые продали на рудники своих детей и внуков, но так и не смогли расстаться с ними и потому обрекли себя на жалкое существование рядом с лагерем.

Часто – прежде всего в отводных штреках, пробитых в песчанике, – рудокопы находили кости давно вымерших животных. Кости эти были тяжелыми и твердыми, как камень. Черепа и другие хорошо сохранившиеся части скелета продавали в коллекцию ученым, которым, видно, некуда девать время и деньги. Сломанные фрагменты, похожие на щебень, отдавали травникам на удобрения или целителям-шарлатанам на зелья и пасту (шарлатанами их презрительно называл Бэйниск: «Костяная мука только от запора и помогает!»). Большие и длинные кости никто не трогал: почему-то их считали проклятыми.

И вот, в мусорной куче Драсти нашел две кости, судя по всему, принадлежавшие одному и тому же зверю. Изучив их получше, он пришел к выводу, что это были левая и правая конечности. Тяжелые, твердые, в зазубринах – хотелось надеяться, что они подойдут.

Воспользовавшись перерывом между сменами, когда в главной штольне никого не было, Драсти, потея под тяжестью костей, спешно затащил их под землю и спрятал в брошенном проходе. Туда же он положил несколько мотков веревки и кожаные ремни. Все это проделал перед своей сменой, а теперь вернулся, чтобы закончить начатое.

Кости он примотал себе на спину. Ремни уже натерли шею и плечи, а еще часто казалось, что кости перевесят и Драсти не сможет дотянуться до стены, но до сих пор все шло хорошо.

И вот, лежа на уступе, мальчик отдыхал.

Если кто-нибудь станет его искать и не найдет, в лагере поднимут тревогу. Пропавшие делятся только на две категории: те, кто сбежал, и те, кто заблудился в рудниках. Искать будут в обоих направлениях. Какая-нибудь старуха скажет, что видела, как Драсти искал в мусоре кости. Затем кто-то вспомнит, как он тащил что-то в рудники, пока был перерыв. А Веназ скажет, что он не приходил на кухню за едой, – значит, явно замыслил нарушить правила! А достанется и Бэйниску тоже, ведь Драсти ходит у него в любимчиках… И зачем он только решился на это?!

Застонав, Драсти сполз с уступа и продолжил свой путь вниз.

Преодолев два человеческих роста, он вдруг нащупал ногой очередной уступ, а следом – еще: от стены отходила крутая лестница. Держась одной рукой за гладкую каменную стену, Драсти стал спускаться по ступенькам.

В прошлый раз он ничего подобного не заметил. Конечно, свеча едва горела (в тусклом свете легче заметить проблески золота и других металлов), да и по сторонам он особо не оглядывался. Еще бы, такое потрясение: говорящий имасс! Просидел тут, наверное, несколько сотен лет. Не с кем поговорить, не на что посмотреть – ужасно скучно, наверное.

И Драсти пришел именно ради этого костяного шахтера. Он не может повернуть назад. Несколько ударов плеткой по спине ничто по сравнению с добрым делом.

Опустившись на дно, Драсти замер. Очень темно!

– Эй! Это я! Дев'ад Анан Тол, ты меня слышишь?

– Слышу. Иди на мой голос. Если сможешь, конечно…

– Смогу… наверное. Постучи по камню, на котором сидишь, – я почувствую ногами…

– Удивительный талант, – сказал имасс.

– Я умею ориентироваться с закрытыми глазами. Это называется «по вибрациям».

– Хорошо. Так чувствуешь?

– Да. Иду. Уже можно зажечь фонарь. Он закрытый, так что не будет видно далеко.

Драсти присел, брякнув костями, которые волочил за собой, потом снял с пояса небольшой фонарь.

– Такой называют «проходным». Его привязывают на палку и несут впереди. Если фитиль быстро тухнет, значит, воздух плохой. Погоди.

Через мгновение темноту прорезала тропка света, упираясь в костяного шахтера. Драсти улыбнулся.

– Вот, видишь, почти дошел!

– А что это ты несешь, детеныш?

– «Шины». А еще веревку и бечеву.

– Это же… кости. Да, давай их мне…

Драсти подошел ближе, и мертвец выхватил у него из рук шины. Имасс издал длинный скрежещущий вздох и тихо забормотал:

– Клянусь Берегами Ягра-Тиль, я и не ожидал увидеть… Детеныш, мои инструменты… за это. Обмен неравноценен…

– Я могу найти получше…

– Нет, это мой дар неравноценен твоему. Ты принес мне задние ноги самца эмлавы. Они, конечно, кривые, но все же… да… возможно.

– Из них ведь получатся «шины»?

– Нет.

Драсти поник. Имасс хрипло засмеялся.

– Не расстраивайся, детеныш. Из этих костей я сделаю себе ноги.

– То есть ты сможешь ходить? Здорово!

– Если Обряд Телланна и правда меня зацепил, то да, я смог бы… сделать из них… Ты чем-то обеспокоен, детеныш?

– Я пришел к тебе скрытно. Если наверху заметят, что меня нет…

– То, что́ с тобой сделают?

– Могут побить, но несильно. Маленьких нельзя калечить.

– Тогда лучше убегай, и поскорей.

Драсти кивнул, но задержался.

– Я нашел какую-то постройку под землей. Это был твой дом?

– Нет. Ее назначение не мог разгадать даже яггутский Тиран. Множество залов, окна, выходящие на пустую породу или песчаник, коридоры, ведущие в никуда. Помнится, мы почти всё изучили, но ничего не нашли. Не надо туда лезть, детеныш. Там очень легко заблудиться.

– Ладно, мне пора, – сказал Драсти. – Если получится, то загляну к тебе еще…

– Не надо лишний раз рисковать. Я, наверное, скоро сам тебя навещу.

Драсти представил, какой переполох вызовет появление имасса, и не удержался от улыбки. Затем погасил фонарь и отправился к ступенькам.

Из палок – крепость, лес, высокая стена. Из палок – великан, восстающий в темноте, и если заглянуть в провалы его глаз, то можно увидеть два туннеля, уходящие глубоко-глубоко в камень, к самым костям мира.

И вот он восстает, чтобы взглянуть на тебя. Драсти хорошо себе это представляет, но не делает нужных выводов. По-настоящему оценить угрозу могут только взрослые. И ответить за содеянное. За содеянное.

А в городе каждое здание застыло в ухмылке – такое ощущение может сложиться, когда камень, кирпич, штукатурка и дерево вдыхают вечерний сумрак, фонари еще не зажгли, и мир утопает в тенях, лишающих все вокруг определенности. Город, хитросплетение утесов и пещер, шепотки безумия. Неясные силуэты разбегаются во все щели, крысы и кто похуже рыскают по сторонам любопытными и голодными глазами, голоса в тавернах и прочих шумных убежищах становятся громче.

Тот ли это город, что и днем? Нет-нет, он преобразился в преисподнюю с налетом кошмара, так подходящую двум чужестранцам, которые беззаботно направлялись к воротам усадьбы. Где стояли двое встревоженных стражников, готовые прогнать незнакомцев, ибо хозяйка усадьбы высоко ценит уединение. К такому выводу, по крайней мере, после долгого обсуждения пришли Ожог с Леффом. Хозяйка ведь леди, а значит, ценит все, что простые смертные не могут себе позволить, в том числе и, хм, уединение.

Они держали в руках арбалеты: мало ли кто сунется, да и вообще с тяжелым оружием спокойнее, когда тучи заслоняют звезды, луна куда-то запропастилась, а проклятые фонари так и не зажгли. Конечно, на входной арке висели факелы, но они разгоняли темноту только вокруг себя, и какие ужасы скрываются снаружи, Ожог с Леффом не видели совсем.

И вот в пятно света шагнули двое. Первый – огромный и широкоплечий, с непропорционально короткими ногами, косматый, как як. Он улыбался, точнее, его зубы сверкали, а вот была это улыбка или нет – неизвестно. Второй – наоборот, очень тощий, почти скелет. Лысый, на высоком лбу татуировка, заключенная в витиеватую овальную рамку из золотой нити, вшитой прямо в кожу. Он тоже сверкал зубами, на которые были надеты золотые колпачки с острыми серебряными наконечниками. За ним тянулся длинный потертый льняной плащ, а могучий спутник одеянием напоминал придворного шута: яркая зелень мешалась с оранжевым, красным и желтым – и это только цвета жилета, который был ему явно не по размеру. Под жилетом он носил пышную рубаху из голубого шелка, жесткие манжеты не доходили до запястий. Мощную шею охватывал блестящий черный платок. Пунцовые штаны были закатаны до колен, из обуви – мокасины с высоким голенищем.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – пробормотал Ожог.

– Стоять! – рявкнул Лефф. – Кто вы и зачем пришли? Но должен предупредить: госпожа никого не принимает.

– Замечательно! – пророкотал громила. – Значит, нам не придется ждать очереди. Будь добр, о оранжевоокий, сообщи госпоже, что к ней в услужение прибыли Лазан Двер с Мадруном.

Лефф надменно усмехнулся, но в душе желал, чтобы Торвальд Ном был здесь, а не ужинал или кувыркался с женушкой. Передал бы гостей ему, и дело с концом. Все-таки стеречь ворота – это предел их с Ожогом возможностей.

– Подними арбалет, Ожог, и держи этих двоих на прицеле, – приказал Лефф. – А я поищу управляющего.

Подельник бросил на него взгляд, полный животного ужаса.

– Лефф, их двое, а стрела у меня одна! Оставь мне свой арбалет.

– Хорошо. Хотел бы посмотреть, как ты успеешь пристрелить двоих, когда между вами шагов десять. Если они нападут, тут и в одного-то попасть – большая удача.

– Все равно, так мне будет спокойнее.

– Господа, не надо беспокоиться, – предельно миролюбиво сказал громила. – Уверяю вас, нас ждут. Это ведь усадьба госпожи Варады? Не сомневаюсь, что да.

– Варады? – громко прошептал Ожог. – Так ее зовут?

– Заткнись! – так же тихо осадил его Лефф. – Выставляешь нас кретинами!

Он осторожно положил свой арбалет и достал ключ от ворот.

– Ближе не подходить, уйти можно. Ожог, тебя это не касается! Стой тут, а я скоро вернусь.

Лефф скрылся за воротами и запер их за собой. Ожог остался один на один с пришельцами. Он попытался выдавить из себя улыбку.

– Милый наряд, – сказал он, кивая на шута. – Ты придворный дурак? Спой-ка песню. Или расскажи загадку. Я не умею их отгадывать, но люблю слушать, а потом думать над ними, пока мозги не побелеют. А жонглировать ты можешь? Мне нравится жонглировать. Пробовал как-то научиться, дошел до двух предметов – потратил больше месяца, доложу я тебе. Больше месяца. Для жонглирования нужны усидчивость и терпение, ты ведь не хуже меня знаешь. А еще талант. Кстати, ты танцевать умеешь или, там, стоять на голове?…

– Сударь, – перебил его громила. – Я не шут. Не жонглер. Не рассказчик, не певец и не танцор тоже.

– А… Тогда, значит, дальтоник?

– Что-что?

– Сей стражник, Мадрун, – заговорил тонкий, и голос у него был соответствующий, – неверно истолковал твой наряд. Местная мода, очевидно, весьма скудна и безыскусна. Ты разве не заметил?

– Заметил. Конечно. Другая культура…

– Вот-вот! – воскликнул Ожог. – Твой наряд, да, другая культура – отличное объяснение. Стало быть, ты кукловод? Мне нравятся кукольные спектакли: персонажи такие живые, даже если вместо голов у них сушеные яблоки…

– Нет, увы, я не кукольник, – перебил его Мадрун, тяжело вздыхая.

За спиной у Ожога скрипнули ворота, и оттуда вышли Лефф с Назамком. Управляющий проплыл прямо к гостям.

– Вы двое явно не торопились!

Мадрун хмыкнул.

– А ты, Наученный, попробовал бы выбраться из-под обвалившейся горы. Проклятое землетрясение, ни с того ни с сего…

– Не совсем, – сказал Назамок. – Без кое-какого молота не обошлось. Признаюсь, когда это случилось, я подумал, что никогда больше не увижу ваши помят… памятные лица. Представьте себе мое удивление, когда от караванщиков я услыхал, что…

– Эти слухи, безусловно, донельзя преувеличены и весьма захватывающи, – вмешался тонкий, которого Ожог вполне логично опознал как Лазана Двера, – но они подождут. Дорогой Наученный, так мечтавший никогда более не видеть наших милых лиц, ты нашел новую госпожу. Она нуждается в стражниках, а мы как раз свободны. Невероятно удачное стечение обстоятельств, не находишь?

– Нахожу, Лазан. Да, люди нам нужны. Стража у ворот, как видишь, у нас уже есть. И капитан, только он сейчас не здесь. Что ж, идите за мной, я отведу вас к госпоже.

– Отлично, – сказал Мадрун.

Троица во главе с Назамком направилась к усадьбе. Стражники поспешили расступиться, потом Лефф закрыл ворота.

– Нас ни разу не приглашали к госпоже!

– Такое неуважение!

Лефф взял арбалет.

– Все потому, что мы стоим на самой нижней ступени… опять! А нам казалось, мы поднялись! Тор-то, конечно, поднялся – капитан все-таки. А мы даже не охранники усадьбы, хотя пришли первыми!

– Ну если бы мы знали, что есть разница между воротами и усадьбой, – заметил Ожог, – то настояли бы на втором. Верно? Нас держали в неведении. Достаточно на тебя взглянуть.

– А это ты к чему?

– Да у тебя глаза оранжевые!

– Это другое неведение.

– Тебе так кажется.

– Сам бы и попросился в охранники усадьбы, Ожог, если такой умный!

– Был бы я один, то попросился бы!

– Если бы ты был один, то Назамок тебя бы нипочем не нанял – разве что отхожие места чистить!

– Зато я бы работал в усадьбе!

С этим не поспоришь. Лефф вздохнул и уставился на дорогу.

– О, смотри-ка, фонарщики.

– Давай расстреляем их!

– Давай, конечно, нас сразу и выгонят. Ты этого хочешь, Ожог?

– Да пошутил я, пошутил!

Есть взгляды, которые убивают сразу наповал, а есть взгляды, которые медленно, слой за слоем, снимают кожу, и чтобы кровь сочилась сквозь поры. Выколупывают глаза, оставляют их болтаться на влажных сухожилиях, потом связывают узелком на переносице. Пытки, доставляемые с мрачным удовольствием и клиническим расчетом.

Неудивительно, что Торвальд Ном запихнул в себя ужин побыстрее, забывая жевать, и потому теперь мучился ужасным несварением. Помогая Тисерре с посудой, он едва сдерживал стоны. Зловещее молчание невыносимо тянулось; супруга бросала на мужа косые, пробирающие до мурашек взгляды, неубедительно делая вид, что смотрит с любовью и заботой.

Пора было заступать на пост. Драгоценно смертельные мгновения мирного домашнего уюта – пусть и пронизанные невысказанными упреками, запретными темами, скрытыми, взрывоопасными ловушками или их отсутствием, еще более взрывоопасным – увы, завершились, и на первый план снова вышли мысли о карьере и профессиональной ответственности.

– Дорогая, мне пора тебя покинуть.

– Как, уже?

– Да. Вернусь к полуночи, но можешь меня не ждать.

– У меня был тяжелый день. Два новых заказа. Боюсь, к твоему возвращению, дорогой, я уже буду спать.

– Я постараюсь быть как можно тише.

– Еще бы.

Легкий поцелуй.

Вот такой милый диалог в завершение семейного ужина, хотя, конечно, каждое слово было пропитано хитростью и коварством. Между невинных строк Торвальд четко читал: «Дорогой, на твоем месте я бы уже бежала из дома без оглядки».

– Что, живот скрутило? Вот бы тебя вырвало на этих твоих привратников.

– Да. А потом стукнет полночь, и я, как осужденный на казнь, буду считать шаги до плахи, ожидающей меня дома. Буду молиться Беру и всем прочим Взошедшим мира, чтобы ты уже спала или хотя бы притворялась, что спишь.

– Муж, я весь день думала, что бы с тобой такое сделать за нарушенное обещание, и очень устала. Поэтому, когда ты вернешься домой, я буду крепко спать, и мне будут сниться сцены одна ужаснее другой, отчего улыбка на моем лице будет все более и более довольной.

– Я засну на самом краешке кровати, неподвижный, как доска, и такой же беззвучный.

– Конечно. Дорогой.

И снова легкий поцелуй. Чмок-чмок.

Торвальд Ном спешил по улицам, залитым голубыми огнями, погруженный в черные мысли на грани отчаяния. Дома вокруг будто нависали над ним, хотели сдавить, и Торвальд представлял себя отвратительным куском экскрементов, застрявшим в сточной трубе. Как ужасно ощущать на себе разочарование и, возможно, даже презрение жены.

Царское жалованье – ерунда. Гибкий график едва удостоен кивка. Должность законная и уважаемая – только «угу». И даже уверения в том, что Торвальд Ном – капитан домовой стражи, а Ожог с Леффом – лишь парочка из сонма его подчиненных (ну да, здесь он слегка преувеличил), лишь ненадолго отсрочили яростный скандал, которого он, несомненно, заслуживал. Но скандал грядет, грядет! Торвальд это знал. Тисерра это знала. И ждала лишь удобного случая, чтобы опустить занесенный ею гигантский топор на его желудевую голову.

И да, на это он променял рабство.

Такова сила любви, власть мирного домашнего уюта, избавляющих от одиночества. Или он хотел бы иного?

Спросим у него об этом потом.

А пока впереди завиднелась невысокая, но добротная стена усадьбы, главный подъезд, два потрескивающих факела над воротами, в свете которых Торвальд различил силуэты доблестных подчиненных… как будто бы даже исполняющих свои обязанности.

За улицей они, правда, не следили. Вместо этого они снова о чем-то спорили.

– Эй вы двое, как себя ведете на посту! – командным голосом рявкнул Торвальд, но впечатление подпортила раскатистая отрыжка.

– О боги, Тор пьяный!

– Если бы. Ужин плохо пошел. А у вас-то что стряслось? Ваши препирательства слышно с другого конца улицы.

– У нас появились новые охранники, – сказал Лефф.

– То есть – у вас? А, в смысле, в усадьбе…

– У нас в усадьбе, я так и сказал. Кого им еще охранять? Ты как капитан уж должен бы в этом разбираться.

– Разбираюсь, не волнуйся. Конечно, в самой усадьбе тоже должна быть стража, если вдруг… когда кто-то мимо вас проскользнет. Что ж, ладно. Вы их видели? Кто такие?

– Дружки Назамка. Они зовут его Наученный. – Ожог расширил глаза, потом отвернулся и сощурился. – У них старая дружба. А еще они выбрались из-под горы.

– Гм.

– Она рухнула, – добавил Ожог.

– Дружба? А, нет, гора. Гора рухнула.

Лефф подозрительно принюхался.

– Тор, ты правда не пьян?

– Да не пьян я! Просто Ожог мелет ерунду всякую.

– Не ерунду, а чепуху.

– Какая разница!.. Слушай, Лефф, открывай уже ворота, а? Пойду познакомлюсь с новыми охранниками усадьбы.

– Ищи их в усадьбе, – посоветовал Ожог.

Наверное, жена все-таки права… Наверное? Нет, совершенно права! Ожог с Леффом – кретины, но также ведь и друзья. Что это говорит о самом Торвальде Номе? Нет, лучше не думать. Кроме того, она уже все, как надо, обдумала.

Торвальд поспешил внутрь, но, сделав два шага от ворот, остановился. Наученный? Наученный Замок? Безземельный? Наученный Замок Безземельный из Одноглазого Кота?

– А, капитан, ты как раз вовремя. Позволь представить тебе двух новых стражников.

Управляющий подплыл к Торвальду, тот невольно дернулся. Капюшон, маска, зловещие глаза, бинты на всем теле – все для того, чтобы скрыть, что с ним сделали в городе, ставшем его новым домом. Да уж, всякое злодеяние рано или поздно всплывает…

– Д-добрый вечер, управляющий.

Торвальд едва смог выдавить из себя даже столь простое приветствие. А парочка, шедшая вслед за Назамком, вызывала у него все нарастающую тревогу.

– Капитан Торвальд Ном, этого цветасто наряженного господина зовут Мадрун, а его едва одетого спутника – Лазан Двер. Оба родом с севера, а стало быть, конфликтующих интересов в Даруджистане не имеют, на чем, как тебе известно, особо настаивает леди Варада из рода Варада. Я как раз подбирал им обмундирование и жилье… Капитан, что-то не так?

Торвальд Ном мотнул головой, а потом, не подумав (иначе бы сработало отточенное до предела чувство такта), ляпнул:

– А где же их маски?

Косматый громила нахмурился.

– Вот же ж. Как неприятно. Наученный, прошу, успокой-ка меня еще раз.

Управляющий долго молчал, потом повилял забинтованной рукой.

– Увы, Мадрун, репутация опережает человека. Очевидно, наш капитан немало путешествовал. Одноглазый Кот, да? Будем надеяться, он ни разу не проходил мимо этого зловонного вертепа воров, убийц и прочих…

– Н-никогда там не был, – спешно произнес Торвальд Ном и облизнул пересохшие губы. – Но слышал рассказы о, м-м, тех, кого наняли, чтобы свергнуть малазанского Кулака… и, м-м, о том, что случилось после…

– Наглая ложь, – надсадно просипел Лазан Двер. – Такую вечно распространяют те, кто ради шкурных интересов создает иллюзию праведности. Все это ложь, капитан. Подлая, отвратительная и бесчестная. Уверяю тебя, мы выполнили свою задачу, более того, загнали Кулака и его свиту в самое сердце горы…

– Ты с Мадруном Бадруном? Наученный Замок ведь был… – Наконец до Торвальда Нома дошло, что надо бы ему помолчать и не выбалтывать все как на духу. Он поправился: – Рассказы были противоречивые, из вторых, а то и из третьих рук. Нагромождение подробностей, в котором уже никто не отличит правду от выдумки.

– Это точно, никто. – Управляющий снова взмахнул рукой. – Капитан, я так понимаю, разговоров о прошлых злоключениях больше не будет – ни в чьем обществе, а особенно в обществе наших бесстрашных привратников.

– Все подобные разговоры отныне будут пресечены, – подтвердил Торвальд Ном. – Что ж, я, наверное, пойду к себе. Проработаю, м-м… расписание патрулей. Ночная смена у нас укомплектована, а вот дневная…

– Как я уже говорил, – перебил его Назамок, – необходимости в вооруженной охране в течение дня просто нет. Оценка рисков и все такое. Больше стражников нам не потребуется, капитан. Четырех хватит.

– Отлично, тогда с расписанием будет проще. Что ж, Лазан Двер, Мадрун Бадрун, был рад знакомству.

Ровным шагом Торвальд Ном пересек двор. Войдя в казарменную пристройку, где располагался его кабинет, он закрыл хлипкую дверь и забрался в кресло, для чего пришлось перелезть через стол. Усевшись, он обхватил голову руками. На лбу выступила испарина.

Известно ли леди Вараде о том, кто эти… и что после них земля до сих пор пропитана кровью и чем похуже? Впрочем, она же наняла Назамка, ведь так? С другой стороны, а при чем тут это? Он сократил свое имя – и даже оно было ненастоящим: его так назвали кретины из Одноглазого Кота, придумали. То же с Мадруном Бадруном. А вот Лазан Двер вполне мог и на самом деле так зваться. К тому же, только один из них носил маску, но обычную, местной выделки, без особых символов… А хозяйка ничего и не подозревает! Она пребывает в неведении, слепая, неподготовленная и так далее, и тому подобное.

Торвальд снова перебрался через стол и, как мог, разгладил одежду. Ничего необычного: капитан стражи ищет встречи с госпожой. Очень логично. Беда в том, что подать прошение можно только через управляющего. Нет, такой подход не годится, нужно придумать нечто похитрее… например, проникнуть в покои госпожи со взломом.

В пространстве между столом и дверью едва можно было развернуться. Торвальда вдруг снова прошиб холодный пот.

Итак, Лазан Двер с Мадруном Бадруном будут патрулировать усадебный двор. Наученный Замок Безземельный будет у себя в кабинете на первом этаже. Или в своей комнате, спокойно переодеваясь или разматываясь – называйте как угодно.

В задней стене пристройки есть окно. Обычные ставни, закрываются изнутри на щеколду. Оттуда можно выбраться на крышу. Расстояние до главного дома небольшое, значит, получится перепрыгнуть. Главное – найти, за что зацепиться. Потом можно будет залезть на верхний этаж, где живет госпожа. Еще не слишком поздно, поэтому риска застать ее спящей или неприлично раздетой нет.

И все же как она отнесется к вторжению со стороны капитана стражи? Ну, он объяснит ей, что проверял безопасность внутри усадьбы. (И поскольку она явно хромает, неплохо бы нанять еще охранников, только на этот раз нормальных: не маньяков, не головорезов – словом, не тех, чья человечность в лучшем случае спорна. Тем самым силы уже имеющихся стражников можно будет уравновесить.)

Вполне разумное и логичное предложение, как и подобает капитану.

Продумав маршрут, Торвальд выглянул за дверь, убедился, что в казарме пусто. Ну конечно, пусто, ведь они патрулируют! Торвальд прокрался к заднему окну, открыл щеколду и осторожно распахнул ставни. Снова выглянул – на этот раз во двор. До усадебной стены шагов десять. Дом слева, конюшни справа. Проходит ли здесь патруль? Вообще должен. Что ж, если вылезти сейчас и двигаться быстро…

Забравшись на подоконник, Торвальд Ном попробовал водосточный желоб на надежность. Тот лишь слегка заскрипел – подойдет. Торвальд ловко подтянулся на крышу и, свесившись, осторожно закрыл ставни.

Перекатился на спину, замер. Надо подождать, пока те два чудовища пройдут мимо.

Глиняная черепица больно вреза́лась в лопатки. Стоп, это шаркнул сапог? Прошелестел плащ по брусчатке?… Да нет, ничего не слышно. Куда запропастились эти треклятые новые стражники? Торвальд осторожно заполз на конек крыши, оглядел двор… Да вот же они! Играют в костяшки у стены рядом с воротами.

А за это их можно уволить! И даже Назамок не…

Вот, кстати, и он, собственной персоной. До Торвальда Нома донесся его голос.

– Есть изменения в раскладе, Лазан?

– О да, – ответил приятель. – Обстановка ухудшается. Вариантов все меньше.

– Прискорбно.

Мадрун Бадрун хмыкнул.

– У нас был выбор: идти на север или на юг. Надо было пойти на север.

– Ты и сам прекрасно знаешь, что ничего бы не получилось, – сказал Наученный Замок. – Где ваши маски?

Лазан Двер снова кинул костяшки о стену и наклонился посмотреть, что выпало.

– Мы их выбросили, – ответил Мадрун.

– Сделайте новые.

– Не хотим, Наученный. Правда не хотим.

– Я понимаю, но это ничего не меняет.

О, Торвальд мог хоть всю ночь слушать идиотов, сидя здесь наверху. Однако ему, наоборот, нужно было воспользоваться их халатностью. Он сполз вниз по крыше, подобрался, изучил главное здание… А вот и балкон. Умно, не правда ли?

Получится ли у него запрыгнуть на балкон бесшумно? Еще бы: не зря же он много лет был вором, причем очень успешным, если не считать, конечно, арестов, штрафов, тюрьмы и рабства. Торвальд прикинул расстояние, как будет хвататься за перекладину… и оттолкнулся.

Получилось! И практически без звука. Повисев чуть-чуть, он подтянулся на балкон – узкий и заставленный глиняными горшками с засохшими растениями. Теперь можно взломать замок, пробраться в спальню и уже по внутренней лестнице подняться на верхний этаж. Это был бы самый простой путь. Карабкаться по стене куда рискованнее: не приведи Беру, кто-нибудь из троицы поднимет голову. Последнее, что хотел бы увидеть Торвальд, – это как они достают мечи (оружия он, конечно, у них не видел, но все-таки).

Торвальд дернул балконную дверь. Не заперта! Да, определенно нужно все менять. Иначе кто угодно сможет так вот зайти и…

– Капитан, прошу, садитесь.

Хозяйка полулежала в бархатном кресле, а напротив стояло еще одно. В темной комнате леди Вараду было практически не разглядеть. Вуаль? Вуаль. И какое-то длинное, свободное одеяние – похоже, из шелка. Изящная рука, затянутая в серую кожаную перчатку, держала кубок.

– Налей себе вина… да, вон там, на столе. Беда этого маршрута – с крыши на балкон – в том, что крыша хорошо просматривается из любого окна на этой стороне. Надеюсь, капитан, ты проверял безопасность усадьбы или же хотел поговорить со мной наедине. Все прочие варианты имели бы неприятные последствия.

– Именно так, госпожа. Я… я проверял. И да, – добавил он, с максимальной возможной невозмутимостью наливая себе кубок янтарного вина, – я хотел поговорить с вами наедине. Меня беспокоит ваш управляющий и два новых охранника усадьбы.

– Они кажутся тебе… избыточными?

– Можно и так сказать.

– Не хотелось бы разочаровывать.

Торвальд сел.

– Разочаровывать, госпожа?

– Скажи, те двое привратников на самом деле такие бестолковые, какими кажутся?

– Это было бы преувеличением, госпожа.

– Согласна.

– Вы, наверное, удивитесь, – сказал Торвальд Ном, – но они довольно отчаянные парни. И бывалые. Они охраняли караваны, собирали долги, выполняли поручения Гильдий, охотились за головами. Им просто немного… непривычно в столь официальной обстановке. Со временем привыкнут.

– Надеюсь, не слишком.

Торвальд Ном понял, что они говорят совершенно о разном.

– Госпожа, я хотел обратить ваше внимание на Назамка, Лазана и Мадруна…

– Капитан, насколько я понимаю, ты не в ладах с остальными членами семейства Номов. Это плохо. Советую тебе при первой возможности загладить прежние обиды. Примирение крайне важно для дальнейшего благополучия.

– Я подумаю об этом, госпожа.

– Подумай. Будешь уходить, пожалуйста, воспользуйся лестницей. И позови ко мне управляющего. Нет, никаких выговоров за то, что ты хотел со мной встретиться лично, не будет. Напротив, меня очень трогает такая ответственность. Верность и чувство долга всегда высоко ценились в семействе Номов. И да, капитан, не забудь допить вино.

Торвальд спешно допил бокал, затем запер балкон изнутри. Поклонился леди Вараде и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Замешкался, вспоминая, где лестница. В голове немного шумело – от вина? Да нет. Торвальд спустился на первый этаж, вышел через парадный вход и направился к воротам, где стоял управляющий с двумя приятелями.

– Управляющий Назамок, – произнес Торвальд Ном, довольный тем, как виновато троица отвлеклась от своей игры. – Госпожа немедленно просит вас к себе.

– Что? Ах да, конечно. Благодарю, капитан.

Назамок бесшумно скрылся, и Торвальд обратился к Лазану Дверу с Мадруном.

– Интересные у вас тут развлечения. Думаю, я должен разъяснить вам ваши обязанности, поскольку управляющий, похоже, забыл. Ваша задача: патрулировать внутренний двор усадьбы – предпочтительно через разные промежутки, а также разными маршрутами, чтобы никто не мог их просчитать. Особое внимание уделяйте темным уголкам, хотя носить с собой факелы или фонари не рекомендую. Вопросы?

Мадрун с улыбкой поклонился.

– Спасибо, капитан, за ценные указания. Мы немедленно приступим к своим обязанностям. Лазан, собирай пророческие кости. От нас ждут ответственного патруля по всей форме.

Пророческие кубики? Нижние боги…

– Разумно ли, – спросил Торвальд, – спрашивать у давно забытых богов, что ждет вас сегодня ночью?

Лазан Двер обнажил свои металлические клыки.

– Как скажете, капитан. Предсказание – наука неточная. Впредь мы постараемся излишне не полагаться на нее.

– Ну и славно… Ладно, хорошо, я тогда пойду к себе.

– Снова, – произнес Мадрун, улыбаясь еще шире.

Торвальд Ном не увидел в этой улыбке ничего дружелюбного. И в улыбке Лазана, кстати, тоже. Вообще в них обоих было что-то пугающее. Да и в Наученном Замке… Кровопийца, Желчеплюй, Отравитель – сколько у него прозвищ? И как скоро он заработает новые? А Мадрун Бадрун? А Лазан Двер? Что вообще задумала леди Варада?

Не важно, не важно. В конце концов, у Торвальда есть свой кабинет. Перебравшись через стол и усевшись в кресло, он даже почувствовал себя кем-то важным.

Ощущение продлилось недолго, но и этого хватило. Хотя бы несколько ударов сердца не думать про тех троих. Ни про кого из них.

Сделайте новые маски. Зачем? Сегулехи не принимают отступников обратно. Наверное. Что нам вообще известно про них? Он сказал им сделать новые маски. Зачем?

Обычный совет, что не так-то? Постирай плащ, Лазан Двер, пока там пауки не стали откладывать яйца. Выбирай одежду из не более чем двух цветов, Мадрун, и желательно гармоничных. Пожалуйста. И что там у тебя с мокасинами?

Маски. Ну и что, что маски?

В животе заурчало, к горлу снова подступила желчь.

А ты бы, Тор, научился жевать как следует. Куда торопишься? До темноты еще далеко. Жуй, Тор, жуй! Медленно и тщательно, как корова. Тогда все будет нормально перевариваться. У коров ведь переваривается.

Да, конечно. А потом на шею опускается топор.

Торвальд скрючился над столом и чувствовал себя препаршиво.

– Я думаю, она его травит.

Ожог выпучил глаза, как будто не мог поверить в такое.

– Зачем?!

– Из-за тебя, – сказал Лефф. – Она ненавидит тебя, Ожог, потому что ты вечно втягиваешь Тора в неприятности. Теперь она думает, что все повторяется, и поэтому травит его.

– Это же глупо. Если она так беспокоится, зачем ей его убивать?

– Не убивать, а портить самочувствие. Не забывай, она ведьма. Конечно, лучше бы она травила тебя.

– Нет уж, я ни к чему из ее готовки не притронусь.

– Не волнуйся, если она захочет от тебя избавиться, Ожог, то придумает способ. Боги, как я рад, что я не ты.

– Я тоже.

– Чего?

– Не хочу, чтобы у меня тоже были оранжевые глаза. Только представь, что мы будем смотреть друг на друга, а будет казаться, что смотримся в зеркало. Я и без того всегда так смотрю, а теперь придется вдвойне! Нет уж, спасибо, скажу я тебе.

– То есть ты мне это говоришь?

– Да, только что сказал ведь.

– А я не понял. Честно говоря, Ожог, я вообще не понял ни слова из того, что ты сказал.

– Ну и хорошо, потому что мои слова все равно предназначались не для тебя.

Лефф оглянулся, но нет, рядом больше никого не было. Конечно, не было. Нечего даже и смотреть.

– Кроме того, это тебя отравили, – сказал Ожог.

– Не отравили, а просто ошиблись с диагнозом. И все проходит…

– Не проходит.

– Проходит.

– Не проходит.

– Будь я тобой, то прекратил бы…

– Так, не начинай снова!

Благословенные парки! Услышьте мольбу пузатого коротышки и оставьте их! Вечер переходит в ночь, город расплывается в гранитной ухмылке, тени пляшут на линии между светом и тьмой. Запоздалые торговцы зазывают покупателей на свои честные и не очень товары. Певцы поют, пьяницы пьянствуют, воры воруют, а тайны цветут пышным цветом там, где нас нет, – и в этом, друзья мои, заключена суровая истина.

Словно крысы, мы бежим от света, выискивая другие уголки и другие события, как мирные, так и зловещие.

За мной же, за мной!

Благодетель всего человеческого и человечного, раздающий благословения направо и налево (да благословлены будут сердца скупые и щедрые, сладкие сны и кошмары, страхи и любовь, страх любви и любовь к страху; да благословлены будут их туфли, сандалии, сапоги и тапочки – все вместе и по отдельности! Ах, какие чудеса, какие причуды!), Крупп Даруджистанский шагал большой дорогой скользких приобретений, отбрасывая огромную, просто великанскую тень, что волной катилась мимо лавок и товаров в них, мимо внимательных торговцев, мимо лотков с фруктами и сушеными пирожками, мимо корзин с ягодами, вяленой рыбой и странными листьями – пищей апологетов здорового питания, мимо буханок хлеба и головок сыра, мимо сосудов всех размеров с вином и крепкими напитками, мимо ткачих и портных, мимо старухи-арфистки с корявыми пальцами, которая на трех оставшихся струнах наигрывает песенку про колышек в ямке и медок на ночном столике (скорее, скорее отсюда, пока не забросали монетками!), мимо мотков ткани, которые лежат на месте, и бриджей, загораживающих проход, и рубашек для солдат, и обуви для бездушных граверов по надгробным плитам и трижды разведенного старика с выводком детей, связанных с ним кровью и чем погуще, который зарабатывает тем, что заводит очередную жену. И дальше – мимо тех, кто цедит воск, крутит фитили, глотает огонь и делает пепельные пироги, мимо проституток, с каждым вялым шагом источая благодушные улыбки, поигрывая пальцами и испытывая загадочные поглаживания в потаенных и труднодоступных местах. Глаза расширяются с одобрением и уважением, словно возвращаются утраченная юность и царские мечты, и вслед слышатся вздохи и оклики: «Крупп, дорогой! Крупп, разве ты не заплатишь за это? Крупп, женись на нас и сделай нас честными женщинами! Крупп…» Бегом, бегом отсюда – ай-яй, какие ужасные образы возникают! Избиение жен (во множественном числе, и никак иначе)! Болтовня проституток!

Хвала богам, ворота позади. Дальше туннель – и снова наружу, где сурово и чинно высится цивилизация, а бесстрашная тень шагает в одиночестве, пользуясь возможностью, пока есть время, причаститься к прошлым жизненным путям.

Из одного рукава он извлекает пирожок с ягодной начинкой, спелый помпфрут и бутылочку мятного вина; из другого – новенький серебряный нож с монограммой рода Варада (ничего себе, откуда?). На блестящем лезвии – удивительно! – уже намазан добротный шмат масла с медом. Неясно, как все это умещается в широких, проворных ладонях – впрочем, нет, все уже исчезло во рту, способном до тонкостей оценить смешение вкусов и ароматов нового кулинарного изыска, а именно: масло, мед, джем – м-м! – тесто, сыр, фрукты и копченый угорь… фу! Просторный рукав подвел владельца! Скорее, смыть вином этот неприятный (и мерзкий) вкус!

На время руки свободны, и можно рассмотреть новую рубашку, запас ароматических свечей, клубок шелковых ниток, изящные бриджи, шитые золотой нитью сандалии, мягкие, словно каждая из четырех щек Круппа, и презерватив из козьей кишки (боги, а он-то откуда взялся?). Что ж, на этом удачный поход по магазинам можно закончить, и если старуха заметит, что на ее арфе осталось всего две струны, то представьте, каково лошади!

И вот он стоит, наконец, перед самой аскетичной из всех самых аскетичных усадеб. Створка ворот пригласительно скрипит, и приглашенный Крупп принимает это приглашение.

Ступеньки, вычурная парадная дверь, за ней – коридор, еще ступеньки, теперь покрытые ковром, потом снова коридор, упирающийся в закопченную дверь – а, прочь защитные заклятия! – и гость внутри.

– Как ты?… А, не важно. Садись, Крупп, чувствуй себя как дома.

– Мастер Барук так добр, что Крупп исполнит его просьбу с большим облегчением и – уф-ф! – раскинется в кресле, вытянув ноги. Да, вытянув, хоть разница и незаметна. Ах, Барук, возлюбленный друг Круппа, путешествие было изрядно утомительным!

Жирный, похожий на жабу демон с громким сопением улегся на полу возле толстяка. Крупп протянул ему кусок сушеного угря. Демон принюхался, потом схватил еду.

– Настолько ли все плохо, как мне кажется, Крупп?

Толстяк поиграл бровями.

– Долгая дорога полностью иссушила путника, он задыхается от жажды.

Высший алхимик вздохнул.

– Угощайся.

Широко улыбаясь, Крупп извлек из рукава большую пыльную бутыль, уже откупоренную. Осмотрел печать на зеленом стекле.

– Да, твой погреб и вправду богат! – Из другого рукава толстяк извлек хрустальный кубок, налил себе вина, сделал глоток и облизнул губы. – Восхитительно!

– Результат ряда достигнутых договоренностей, – сказал Барук.

– Крупп весьма впечатлен, друг Барук. Интересно, можно ли как-то измерить столь значительные события? Был бы интерес. Однако слушай: погребенные врата открываются, пыль осыпается, камни стонут! Можем ли мы, в меру своих скромных сил, задержать неизбежные неизбежности? Увы, время неумолимо. Судьбы тесно переплетены, и даже богам неведомо, какое падение их ждет. Даже луна нерешительно восходит на небосклон в последние ночи. Звезды гаснут, камни летят вверх, обманутые жены прощают и забывают… Ах, это время чудес!

– Это то, что нам нужно, Крупп? Чудеса?

– Каждое мгновение действительно весьма подвижно и неопределенно, однако – и Круппу это известно наверняка – стоит выстроить их одно за другим, то любое отклонение окажется не более чем мелкой складкой, незначительной шероховатостью. Есть в мироздании великие силы, которыми придавлена ткань нашей жизни. Богатые и бедные, скромные и амбициозные, щедрые и скупые, честные и бесчестные – все разглажено! Все размазано ровным слоем! Какое дело Природе до корон с каменьями, опасно высоких стопок монет, роскошных усадеб и башен? Короли и королевы, тираны и сатрапы – все они лишь мошки на лбу мира!

– Ты рекомендуешь смотреть на события масштабно. Замечательно, особенно для историка. К несчастью, Крупп, для тех, кто вынужден жить сегодняшним днем, это слабое утешение.

– Увы, слова Барука неоспоримы. Жизнь пришла, жизнь ушла. Плач по мертвым – самая унылая песня в мире. И верно, и грустно. А вот тебе задача от Круппа: представь две сцены. В первой озлобленный человек забивает другого за таверной в Гадробийском квартале. Во второй баснословный богач сговаривается с не менее богатыми соотечественниками поднять цены на зерно. Хлеб становится настолько дорог, что одни умирают от голода, другие вынуждены идти на преступление. Можно ли считать и первую, и вторую сцены актом насилия?

Высший алхимик смотрел на сидящего толстяка.

– Только в одном случае руки человека обагрены кровью.

– Воистину весьма неприятные пятна.

Крупп налил себе еще вина.

– Существуют бесчисленные доводы, – произнес Барук, – которые богач может привести в доказательство своей невиновности. Смягчающие обстоятельства, непредвиденные затраты на производство, соотношение спроса и предложения и прочая, и прочая.

– Воистину множество оправданий, и они настолько мутят воду, что крови уже не видно.

– И все же нищета приводит к несчастьям и тревогам, она отравляет душу. Можно сказать, что богатые зерноторговцы ведут тайную войну.

Крупп посмотрел вино на просвет.

– А значит, бедные остаются бедными, если не становятся еще беднее. Те, кто способен хоть как-то зарабатывать себе на жизнь, еще сильнее цепляются за работу, соглашаясь даже на самые нечеловеческие условия – а работодатели только набивают до отказа карманы, удовлетворяя свои скрытые комплексы. Можно сказать, что существует равновесие, в котором все участники согласны не допускать полномасштабной войны, способной вылиться в анархию. Но если зерноторговец слишком завысит цену, то грянет революция.

– И от нее проиграют все.

– Временно. А потом взрастет новое поколение богачей и опять станет сосать кровь из бедных. Равновесие покоится на множестве неравновесий, и кажется, что такой порядок может сохраняться до скончания времен. Увы, в долгосрочной перспективе видно, что это не так. Общественное устройство куда более хрупкое, чем считает большинство. Тот, кто слишком уверен в его непоколебимости, испытает чистейшее удивление, когда все вокруг рухнет – прямо перед тем, как нападут волки. – Крупп воздел палец. – Однако взгляните на тех, кто держится за корону, кто хочет сделаться самым свободным и богатым. В данное мгновение они, как и следует ожидать, очень опасны. Опаснее всех. Поэтому остается только молиться. Молиться о том, что все пойдет прахом.

– Наступит конец всему.

– А следом новое начало.

– Отчего-то, друг мой, я ожидал от тебя большего.

Крупп с улыбкой потрепал демона по бугристой голове. Тот довольно зажмурился.

– Крупп придерживается взглядов столь же широких, как и его штаны, а они, насколько тебе известно, необъятны, ибо неизвестно, где они начинаются, а где заканчиваются.

– Еще важные новости есть?

– Города живут в спешке. Несутся без оглядки. Все меняется, и вместе с тем все неизменно. В Гадробийском квартале орудует маньяк, но Крупп подозревает, что тебе это известно. Убийцы плетут заговоры. Ты и это знаешь, друг Барук. Любовники устраивают адюльтеры или мечтают об оных. Дети трудятся ради неведомого будущего. Одни уходят на покой, других отправляют на покой, повсюду возникают новые занятия и таятся старые враги. Друзья расстаются и встречаются вновь. Всему свое время, о наивысший из алхимиков, всему свое время.

– Ты меня не успокоил, Крупп.

– Выпьем же по бокалу этого изысканного вина!

– Подвал запечатан дюжиной защитных заклятий – это вдвое больше, чем во время твоего прошлого визита.

– Правда?

– Ты не задел ни одного.

– Невероятно!

– Вот именно.

Демон рыгнул, и подвал заполнило тошнотворным запахом копченых угрей. Даже сам демон сморщил ноздри.

Крупп картинным жестом извлек ароматические свечи.

Дальнюю часть основного помещения занимало хитросплетение труб, клапанов, медных шаров, сочленений и решеток. Загадочный механизм ритмично издавал вздохи (почти неприличные), хрипы (более отвечающие общему состоянию), шипение и ворчание. Из шести сопел, рассчитанных на шланги и дополнительные трубы, вырывалось ровное голубое пламя, от чего воздух в здании был раскаленным. Чаур с Баратолом трудились раздетые и все равно обильно истекали потом.

На пару они разгребли почти весь бардак в заброшенной пекарне – точнее, перенесли все ненужное на задний двор, окруженный высоким забором. Теперь Чаур ползал на четвереньках по добротному каменному полу и тряпкой оттирал его от пыли и засохшей муки. Баратол тем временем осматривал кирпичные основания трех горбатых печей. Приятным изумлением стало то, что слои кирпича переложены крупными кусками пемзы. В задней внутренней стенке были проделаны отверстия для перфорированных газовых труб, откуда шло пламя. Получится ли переделать эти печи в горны? А почему бы и нет?

Старые медные мешалки возле задней стены можно приспособить под закалку. Наковальню Баратол приобрел у караванщиков из Крепи – заказчик, увы, умер, не дождавшись груза. Она была походной конструкции (как у рхиви, пояснил продавец), не совсем того размера, что нужно, но для начала сойдет. Щипцы и прочие инструменты нашлись на барахолке в западной части города. Кроме того, Баратолу попался отличный молот из арэнской стали (как пить дать, украденный у какого-нибудь малазанского военного оружейника).

Назавтра он закажет первую партию дров, древесного и каменного угля, сырой меди, олова и железа.

Вечерело. Баратол закончил осматривать печи и обратился к Чауру.

– Ну что, дружище, пойдем? Заглянем в какой-нибудь ресторан. Да, мы с тобой чумазые, но за деньги, думаю, нас обслужат. Не знаю, как ты, а я бы сейчас не отказался от холодного пива.

Чаур поднял испачканное лицо и расплылся в улыбке.

Входная дверь распахнулась от удара, и в пекарню ввалились с полдюжины недоброго вида мужчин. Поигрывая дубинками и кувалдами, они окинули взглядом обстановку. Через мгновение вошла прилично одетая женщина и, отыскав глазами Баратола, улыбнулась.

– Сударь, ваша деятельность признана незаконной…

– Незаконной? Уверен, тут какая-то путаница. Прежде чем ваши молодчики примутся все крушить, должен заметить, что клапаны открыты, а трубы перерезаны. Иначе говоря, газ из подземных помещений выходит без остановки. Малейшая искра, и все здесь обратится в шар пламени, который вполне в состоянии разнести половину квартала. – Баратол помолчал и добавил: – Как раз такой акт вандализма с вашей стороны может быть расценен как… незаконный. Вас обвинения, конечно же, не коснутся, поскольку вы будете мертвы, а вот на Гильдию, нанявшую вас, наложат штраф, которого хватит, чтобы пустить владельцев по миру.

Улыбка сползла с лица женщины уже на середине этой тирады.

– Думаешь, самый умный? Что ж, если разнести твою лавочку мы не можем, придется разбираться с вами двумя лично.

Баратол отошел к месильному столу, где лежал кожаный мешок, и достал из него большой глиняный шар. Увидев, как побледнела женщина и ее громилы, кузнец удовлетворенно кивнул.

– Да, вы угадали. Это морантская граната, малазанцы называют ее «руганью». Только попробуйте нас тронуть, и я без раздумий убью себя, а заодно заберу всех вас с собой. В конце концов, терять нам нечего.

– Ты сумасшедший.

– Допустим. Теперь вопрос: а вы?

Не найдя, что ответить, женщина бессильно зарычала и вышла прочь. Приспешники последовали за ней.

Баратол вздохнул и сунул «ругань» обратно в мешок. «В каждом ящике двенадцать „руганей“, – объяснял ему Молоток, – но в каждом тринадцатом ящике лежит еще одна – пустая. Зачем? Непонятно. Моранты – вообще странный народ».

– В этот раз сработало, но, боюсь, это временная мера, – сказал он, обращаясь к Чауру. – Итак, первый наш заказ: снарядить тебя оружием и доспехами.

Чаур смотрел на кузнеца с искренним непониманием.

– Помнишь запах крови? Трупы, мертвецы, расчлененные останки?

Лицо Чаура мгновенно прояснилось, и он энергично закивал.

Баратол снова вздохнул.

– Ладно, давай перелезем через забор и поищем пива.

Мешок он оставлять не стал.

Уже отзвонил десятый колокол, и в другой части города убийца без пальцев направляется в очередную таверну за очередной жертвой. Его жена тем временем выходит в огород и, опустившись на камни, принимается полировать их куском кожи с асфальтовой крошкой.

Грудастая, пышнотелая женщина, приковывающая к себе восхищенные взгляды вперемешку с презрительными (зависит от пола и половых предпочтений), идет под руку с сухощавым малазанским историком, на лице которого отражается нечто среднее между неверием и отчаянием. Со стороны может показаться, что это гуляют влюбленные, но они не влюблены друг в друга, и это лишь еще больше озадачивает историка.

По Высокому базару в Усадебном квартале, к югу от виселиц, бродит госпожа Ваза. Она скучает, тоскует и осквернена (в своем сознании) без надежды на искупление, поэтому спасается тем, что перебирает бесчисленные вещицы и безделушки, которые ей не нужны, и смотрит, как женщины, похожие на нее (хотя за ними ходят слуги с покупками), с любопытством сороки (и с такой же глупостью?… Ах, лучше воздержаться от грубых предположений!) тоже перебирают дорогой, но, впрочем, зачастую качественно сделанный хлам. В эти мгновения она чувствует себя такой чуждой им, такой… изменившейся.

В каких-то трехстах шагах от госпожи Вазы бесцельно слоняется Резчик – в прошлом вор по имени Крокус Новичок, который похитил то, что не должен был похищать. Поняв, что не может просто так взять и вернуть это, вынужден был смешать у себя в голове вину и сочувствие с восхищением (распространенная, впрочем, ошибка), однако девушка не оценила его искренние, прочувствованные признания. На этом все и закончилось.

Что ж, времена меняются и люди тоже, разве нет?

На крыше сидит Раллик Ном, разглядывая волнующееся море голубых огней; рядом с ним – Круйт Тальентский. Им многое надо обсудить, и разговор, учитывая Ралликову молчаливость, обещает выйти долгим.

Круйт говорит без умолку, Раллик тщательно взвешивает каждое слово. Не от недоверия, просто привычка такая.

Мурильо сидит в дуэльной школе, откуда уже давно расползлись все ученики, а Скалла Менакис со слезами изливает ему душу. Возможно, потому, что он для нее совершенный незнакомец и так легче, однако Скалла никогда не имела дело с мужчинами вроде Мурильо, которые умеют слушать и посвящать все свое внимание, искренне и без остатка, одной-единственной женщине, впитывая в себя все ее чувства, как колибри нектар или летучая мышь – коровью кровь (согласен, грубая аналогия, не подходящая к такому романтическому моменту).

И между ними испаряются незримые флюиды, несомненно животного происхождения, и просачиваются в кожу и кости, пока не наступает ошеломляющее прозрение, как будто распахнулась дверь, которая была навсегда заперта.

Скалла все плакала и плакала, но постепенно слезы ощущались легче и естественнее, спокойнее и более приемлемо, равно как и мягкие прикосновения Мурильо к волосам и мокрым щекам… Впрочем, кого это удивляет?

Но вернемся к нынешнему моменту. Взошла луна, и в ее мутном свете можно разглядеть три десятка силуэтов, собирающихся на крыше. Вот они что-то машут друг другу, шепчут наставления и приказы. Проверяют оружие. Три десятка, потому что их цель – суровые, закаленные ветераны-иноземцы. И нападение должно быть жестоким, быстрым и беспощадным.

В «К'руловой корчме» собралась обычная публика: дюжина с небольшим горожан, согласных закрыть глаза на то, что находятся в переоборудованном храме, каменные стены которого запятнаны дымом и молчаливо хранят голоса многих поколений: от заунывных песнопений и хоралов до пьяных песен и повизгиваний ущипленных официанток. Стены эти, крепкие и надежные, безразличны к перипетиям жизни, что разворачивается здесь, в окружении камня, дерева, плитки, балок и прочих бесчувственных элементов, каждый из которых в свое время пробовал кровь на вкус.

Общий зал, просторный, с низким потолком и утопленным в землю полом, когда-то, наверное, служил трансептом или молельней. В узком коридоре между колоннами находились ниши, где стояли погребальные урны с прахом Верховных жрецов и жриц. Кухня и три кладовые за ней раньше обеспечивали питанием монахов, храмовое воинство, писцов и послушников. Теперь они обслуживали посетителей, персонал и владельцев корчмы.

На второй этаж вели крутые каменные ступени, стесанные временем. От площадки квадратом расходились коридоры, потолки которых были скошены под острым углом. К каждому коридору, за исключением того, что шел вдоль фасада, примыкали восемь комнат-келий. Часть вдавалась внутрь (и их поддерживали колонны, установленные в общем зале), а часть – во внешние стены (и в них были окна).

Из восьми келий, выходящих на общий зал, сделали три рабочих помещения. Стены снесли, окна вынули (ни стекол, ни пузырей), заменив ставнями. Хватка, сидя у себя в кабинете, любила распахивать их, чтобы обозревать ближайшую ко входу треть зала.

Этой ночью постояльцев было немного. Баратол с Чауром еще не вернулись. Скиллара увела Дукера гулять по Даруджистанскому кварталу. Бард сидел на помосте, бренча какую-то легкую, меланхоличную мелодию. Посетители – двадцать с небольшим человек – не обращали на музыку никакого внимания. Путник из Крепи, снявший комнату в северо-восточном углу, скудно поужинал, выпил одну пинту алчбинского эля и удалился на боковую.

Дымка сидела на своем посту у входной двери, укрытая тенями и вытянув ноги. В руках она сжимала кружку с горячим сидром – и это в такую душную ночь. Хватка не понимала вкусов подруги. Входящие Дымку почти не замечали, просто проходили мимо. Конечно, у нее талант к скрытности, правда, неясно, от природы или получен откуда-то еще.

С кухни доносился ор Мураша. Он отправился туда успокаивать поваров, на дух не переносящих друг друга, и, как обычно, завел войну со всеми сразу, в том числе с поварятами и крысами. Очень скоро там начнет летать посуда, и Хватке придется всех разнимать.

А Перл… пропадал где-то еще. Он любил исследовать темные закоулки этого старинного храма.

Словом, обыкновенная ночь, ничем не отличавшаяся от других.

Перл снова спустился в подвал. Что-то его постоянно туда тянуло. Из-под пространства под стеллажами он выкатил пыльный бочонок, четвертый за неделю. Содержимое двух первых превратилось в уксус; Перл смог сделать всего несколько глотков. В третьей было что-то густое и смолянистое, пахнущее кедровым или сосновым соком. Туда Перл лишь макнул палец – вкус оказался даже отвратительнее запаха.

На этот раз, однако, ему повезло. Выбив пробку, Перл наклонился и осторожно потянул носом. Эль? Пиво? Такие напитки, конечно, не хранятся… Но на воске, которым была залита крышка, красовался оттиск храмовой печати. Он вдохнул снова: определенно ощущается запах дрожжей, но свежий, а это значит… колдовство. Перл понюхал в третий раз.

Будучи взводным магом в «мостожогах», он успел повидать самую разную магию. Историй столько, что даже у того угрюмого барда челюсть отвисла бы. Перл уворачивался от таких жутких заклятий, которые сдирали кожу с костей, заставляли кровь вскипеть, раздували яички до размера дыни… хотя нет, это было до того, как он попал в армию. Ну да, ведьма с дочкой… Впрочем, не важно. Главное, что у него за плечами уже долгая служба.

И этот напиток – Перл макнул в бочку палец и облизнул – о, в нем явно содержится магия. Древняя, с привкусом крови (да, он и ее пробовал).

– Брат Кавен, это ты?

Перл развернулся и недовольно уставился на призрака, который по плечи торчал из каменного пола.

– Я что, похож на брата Кавена? Он мертв, вы все давно мертвы. Слышишь? Мертвы. Давай уже, примирись с этим.

– Я почуял клинок, – пробормотал призрак, опускаясь обратно под пол. – Я почуял его…

Пробовать напиток из бочки дальше Перл поостерегся. Сначала нужно хорошенько его изучить. Взять в помощники Молотка. Вот только, вскрыв бочонок, Перл, наверное, нарушил целостность заклятия, и теперь напиток быстро испортится… Придется нести его наверх.

Перл со вздохом вставил пробку на место и подхватил бочонок.

В угловой комнате второго этажа некто, остановившийся на ночлег, закончил выкручивать прутья из оконной решетки. Затем погасил лампу и присел у двери, прислушиваясь.

За его спиной открылось окно, и внутрь залез первый убийца.

Сквозь полуприкрытые веки Дымка видела, как в корчму пьяной толпой ввалились пятеро. Они громко ругались по поводу недавнего скачка цен на хлеб, толкались – в общем, ничего необычного. Народу дай только повод для спора, и каждый с пеной у рта будет отстаивать свою позицию.

Эти молодчики были ей не знакомы, похоже, они шли из какого-то другого заведения, заметили подсвеченную вывеску и решили, что еще недостаточно напились. Одеты они лучше обычной публики – судя по всему, из знати, со свойственной ей заносчивостью и ощущением неуязвимости. Ну и ладно, главное, чтобы были при деньгах.

Дымка еще отпила сидра.

С гладием наголо Мураш крался к меньшей из трех кладовых. Проклятая двухголовая крыса вернулась. Никто, конечно же, ему не верил – кроме, пожалуй, поваров, и то потому что они видели стращилище, но доказать существование зверюги можно, только убив ее.

А потом тушку нужно забальзамировать, поместить в большую банку и демонстрировать посетителям в зале. Наверняка многие придут посмотреть на диковинку. Эй, налетай! В «К'руловой корчме» поймали двухголовую крысу!

Хотя погодите-ка… удачная ли это реклама? Надо бы спросить у Хватки.

Однако сначала тварь нужно прикончить.

Мураш крался ближе, не сводя глаз с темной щели за крайним ящиком слева.

Прикончить тварь, ага. Главное, чтобы все головы остались на месте.

В угловую комнату на верхнем этаже набилось одиннадцать фигур. У троих, включая человека у двери, были кинжалы. Четверо держали в руках заряженные арбалеты. Еще четверо – плечистые громилы, вооружились мечами и круглыми щитами; под широкими рубахами – кольчуги мелкого плетения.

Тот, что сидел у двери, услышал шумный спор о ценах на хлеб, доносящийся из общего зала. Он снова подумал, что повод выбрали идиотский, ведь бузотеров одели как отпрысков благородных фамилий, но никто из посетителей, видно, не заметил несуразицы. Громкие голоса, особенно разгоряченные выпивкой, обладали одним несомненным свойством. Они хорошо отвлекали внимание.

Итак, все присутствующие сейчас следят только за громогласными неприятными посетителями, а кое-кто из предполагаемых жертв уже собирается, чтобы утихомирить нарушителей или вышвырнуть их за порог.

Еще немного…

Бард взял последний аккорд и отложил инструмент. Группка благородных тем временем ругалась, за какой столик им сесть. Свободных мест было много, так что спор не стоил и выеденного яйца.

Бард долго всматривался в спорщиков, потом подошел к кувшину, стоящему специально для него на краю сцены и, налив себе кружку эля, прислонился к стене.

За спиной у Хватки хлопнула дверь. Она встала и обернулась.

– Молоток, видел тех недоумков, которые только что пришли?

Целитель кивнул.

– Их придется утихомирить. А где Баратол с Чауром, не знаешь? Они должны были уже вернуться. Гильдия, похоже, прознала о его намерениях. Надо бы сходить проверить, мало ли…

Хватка вдруг вскинула руку, заставив Молотка замолчать.

– Послушай-ка. – Она нахмурилась. – Что-то здесь не так.

Маг прислушался, затем кивнул.

– Думаю, надо спуститься.

Хватка подошла к окну и слегка высунулась, вглядываясь в темный уголок, где сидела Дымка. Та медленно подобрала вытянутые ноги. Хватка выругалась.

Это была подстава. Осознание пробрало Дымку, будто резкий зимний ветер. Она встревоженно вскочила со своего стула и сунула руки под дождевик.

Входная дверь снова распахнулась.

Проклятая крыса просочилась в щель под дверью, ведущей в подвал, – только хвост мелькнул. Мураш, тихо выругавшись, кинулся следом. Еще можно успеть поймать ее на лестнице…

Дверь распахнулась, и на пороге подвала возник Перл. В руках он держал пыльный бочонок, будто младенца.

– Ты ее видел? – спросил у него Мураш.

– Кого?

– Двухголовую крысу! Она только что скользнула под дверь!

– Нижние боги, Мураш! Хватит уже. Нет здесь никакой двухголовой крысы. Отойди, а? Бочонок тяжелый вообще-то.

Отпихнув бывшего сержанта в сторону, Перл вышел из кухни.

В «К'рулову корчму» вошли трое в плащах, с арбалетами наизготовку. Раздались щелчки. Скевоса, чья смена выпала на этот вечер, с пробитой грудью отбросило к стене. Второй болт влетел в окно кабинета, где сидела Хватка. Она упала: то ли уворачивалась, то ли ее подстрелили, – снизу не видать. Третий болт попал в Хедри, официантку лет пятнадцати. Она выронила поднос из рук, кружки разлетелись во все стороны.

Пятеро пьяниц рядом с помостом вытащили скрытые под плащами клинки и, рассыпавшись, начали резать всех подряд.

Раздались вопли.

Дымка вышла из-за стола и тенью проскользнула между тремя стрелками. В ее руках блеснули ножи: резким взмахом она вспорола горло мужчине прямо перед собой, а тому, что слева, перерезала сухожилия на руке. Уклонившись от падающего тела, она пырнула третьего убийцу кинжалом в грудь. Лезвие попало в зазор между металлическими кольцами и сломалось. Вторым кинжалом Дымка ударила противника снизу-вверх в промежность. Пока тот падал, она вырвала клинок и, развернувшись, полоснула по лицу недобитого убийцу. Тот резко откинул голову, уклоняясь, и со всего размаху ударился затылком о притолоку. Раздался хруст, и убийца обмяк. Дымка ткнула его в глаз.

Тетива взвизгнула в четвертый раз, и что-то сильно ударило в левое плечо. Дымка перестала чувствовать руку – ее будто бы не стало, – выпавший нож звякнул об пол, а прятавшийся снаружи убийца, бросив арбалет и достав кинжалы, напал на Дымку.

Молоток только открыл дверь, а у него за спиной вскрикнула Хватка. В стену на расстоянии вытянутой руки от головы целителя вонзился арбалетный болт. Молоток кувырком выкатился в коридор.

Не успел он подняться, как слева высыпал целый отряд убийц. Зазвенела тетива. Первый болт ударил мага в живот, второй пронзил горло. Он завалился на спину.

Совсем рядом раздался топот. Молоток потянулся к шее. Он задыхался, все немело, легкие обливались горячей кровью. Из последних сил целитель обратился к Высшему Дэнулу…

Сверху нависла тень. Молоток увидел над собой бесстрастное лицо какого-то юноши.

Распахивай ворота, Скворец…

Cверкнуло острие клинка. Правый глаз обожгло болью, а затем наступила темнота.

Убийца поднялся, вытащил кинжал, взгляд его на мгновение замер на лице убитого старика. Тот почему-то улыбался.

Пригнувшись под низкой притолокой, Перл вышел из кухни и тут услышал треск арбалетов, крики, свист мечей, извлекаемых из ножен. Он поднял голову.

Вылетевший непонятно откуда кинжал пробил ему правую руку и пришпилил ее к бочонку. Заорав от резкой боли, Перл шагнул назад, а из коридора на него выскочили двое: один с ножом, другой со шпагой.

Тот, что с ножом, был впереди и уже занес клинок для удара.

Перл плюнул в него.

Переливающийся сгусток в полете преобразился, став змеиным клубком. Десяток клыков впился убийце в лицо, тот завопил от ужаса и принялся кромсать себя, чтобы избавиться от змей.

Перл выпустил бочонок, и под его весом – ладонь по-прежнему была пришпилена к нему – сам стал заваливаться. От боли в пробитой руке он взвыл.

В последний момент маг поднял глаза, и прямо в лицо ему вонзился меч. Клинок прошел через нос, затем глубже и вверх – в мозг.

Уже на пороге подвала Мураш услышал, что в зале началась свалка. Разворачиваясь, он изверг поток ругательств на четырнадцати языках и поудобнее перехватил гладий. Боги, в корчме, похоже, творилось что-то несусветное. Срочно нужно было найти щит!

Повара с поварятами толпой высыпали через черный ход – и из переулка тут же донеслись крики.

Мураш нырнул в кладовую слева, подскочил к ящику в дальнем углу, укрытому холстиной. Поддев крышку, он вытащил оттуда «шрапнели» – три, нет, четыре, – и запихал под рубашку. Пятую взял в руку. Потом помчался обратно на кухню.

Повар и две девочки-посудомойки снова забежали внутрь, а вслед за ними с черного хода ломились люди в плащах.

– Ложись! – заорал Мураш и с размаху швырнул «шрапнель» над головами убийц в дверной проем. Граната ударилась о наружную стену, грянул взрыв.

Двоих нападавших окутал кровавый туман, словно Худов ореол, и они замертво упали на месте. Из переулка доносились страшные вопли. Мураш достал очередную «шрапнель», подбежал к выходу и, встав на спины убитых, швырнул ее наружу. Снова треснуло, загрохотало. Крики стихли.

– Сожрите-ка это, гребаные ублюдки!

Едва просвистел первый болт, Хватка упала на пол. Она видела, как Молоток выкатился в коридор, как в него ударили стрелы. Следом послышался топот. Хватка подскочила, навалилась на дверь – целителя все равно уже не спасти – и закрыла ее на щеколду. Буквально в следующее мгновение что-то тяжелое ударило снаружи, но засов выдержал. Хватка побежала к ящику, который стоял у нее под столом.

Руки тряслись, в дверь продолжали долбить, внизу шла бойня, но Хватка все-таки сумела вскрыть замок, откинула крышку и извлекла из ящика свой тяжелый арбалет и связку стрел.

Со стороны кухни донесся грохот «шрапнели». Хватка холодно улыбнулась.

Из двери полетели щепки. Хватка вскочила на ноги и кинулась к окну. Дымка как раз словила болт в плечо, и убийца от входа прыгнул на нее сверху, чтобы добить.

Выстрел вышел отменный: болт угодил убийце точно в лоб. Хрустнула шея, из раны брызнула кровь и мозги.

Хватка вернулась к ящику, достала оттуда одинокую «шрапнель», снова подошла к окну, запрыгнула на подоконник, присела. Точно под окном стоял стол, рядом с ним истекали кровью, запутавшись ногами в поваленных стульях, двое невинных завсегдатаев, которые никому ничего плохого не сделали, были вежливы и не скупились на чаевые…

Дверь за спиной с треском распахнулась. Извернувшись, Хватка кинула «шрапнель» и спрыгнула. В кабинете рвануло, из окон ударили дым и пламя.

Стол под ней развалился. Хватка коленом заехала себе по подбородку, клацнули зубы. Она упала вбок на один из трупов. Арбалет удержала, но стрелы рассыпались по всему полу.

Сплевывая кровь, Хватка поднялась.

Противника с силой отшвырнуло от Дымки, что-то пробило ему голову прямо между глаз. Она присела и схватилась за древко болта, что засел у нее в левом плече. Наконечник вошел в хрящ там, где рука присоединялась к ключице. Оставлять опасно, наверное, лучше вытащить. Стиснув зубы, Дымка рывком выдернула болт.

И отрубилась.

Мураш вытолкнул выжившую обслугу в переулок – теперь там было безопасно, только валялась дюжина разорванных на части трупов. Затем он пересек кухню, по пути подхватив железную крышку с большого котла. За дверью в зал он увидел Перла: бездыханное тело мага лежало в луже эля, а рядом скорчился убийца с исполосованным лицом – такое ощущение, что он сам себя порезал. У него из горла доносились хриплые стоны.

В ярости Мураш рассек голову ублюдка надвое, встряхнул клинок и осторожно двинулся дальше.

Наверху грянула еще одна «шрапнель», загремела мебель, потом все почти стихло. Пригнувшись за барной стойкой, держа наготове меч и крышку от котла на манер щита, Мураш стал обходить место стычки.

Впереди на коленях сидела Хватка. Подобрав стрелу, она быстро зарядила свой арбалет армейского образца. У входа в корчму недвижимо лежала Дымка.

Мураш зарычал.

Хватка вскинула голову, встретилась взглядом с бывшим сержантом. Шесть раз взмахнула рукой, тот кивнул и махнул дважды в ответ.

Зал был запачкан кровью и элем, отовсюду доносились слабые стоны.

Наверху легонько скрипнули половицы.

Положив гладий, Мураш достал «шрапнель». Хватка кивнула и, прячась за разломанным столом, заняла позицию поудобнее. Навела арбалет на лестницу.

Увидев, что она приготовилась, Мураш поднял щит, чтобы защитить плечо и голову, подбежал к подножию лестницы и швырнул гранату наверх.

Два болта ударили в крышку с такой силой, что Мураш ее чуть было не выронил. В следующее мгновение со ступенек на него прыгнула убийца.

Выстрел Хватки угодил ассасинше в живот. Та в полете скорчилась и упала лицом на пол, а на лестнице рванула «шрапнель».

Мураш тем временем снова подхватил гладий и кинулся вверх по лестнице. Хватка быстро его нагнала, на ходу доставая меч.

– А ну прочь со своим шампуром! – рявкнула она. – Держись рядом и прикрывай!

Схватив Мураша за плечо, она вышла вперед.

В груде тел то и дело дергались в конвульсиях руки и ноги, по стенам стекали кровь и внутренности, но чуть дальше в коридоре кто-то шевелился.

Перескочив через мертвых и умирающих на лестнице, Хватка нырнула в коридор. Там медленно поднимались с пола трое убийц; она не раздумывая накинулась на них.

Нападавшие даже не успели прийти в себя. Хватка быстро всех прикончила, а Мураш прикрывал ей спину.

Дымка пришла в себя, не понимая, почему лежит на полу. Попыталась пошевелить левой рукой и аж задохнулась от боли. Прошиб пот, перед глазами заалело. Теперь она вспомнила. Тихо застонав, Дымка перевернулась на целый бок и, смаргивая пот со слезами, осторожно села.

Двери в корчму болтались на выломанных петлях.

Снаружи ожидали по меньшей мере полдюжины фигур в плащах.

Худовы яйца.

В отчаянии Дымка стала искать глазами поблизости какое-нибудь оружие, хоть и понимала, что времени нет и сейчас ее прикончат. Но все равно, увидев нож, она потянулась к нему.

Шестеро убийц вбежали в корчму.

Сзади на них навалился некто очень большой и, издав вопль раненого быка, стал размахивать кулачищами. Чаур! Хрустели шеи, проломленные черепа, лица разбивались в кровь…

А следом возник Баратол. Вооруженный одним ножом, он добивал шатающихся убийц. Дымка видела написанный у него на лице страх за Чаура, ведь если кто-то из нападавших придет в себя…

Ждать пришлось недолго.

Дымка поднялась, подхватила с пола кинжал и, пошатываясь, двинулась вперед.

Кто-то оттолкнул ее в сторону. Мураш. Прикрываясь слева крышкой от котла, он рубанул мечом ближайшего убийцу.

Нападавшие из последних сил рубили Чауру руки кинжалами. Тот схватил первого попавшегося противника и с размаху швырнул его на брусчатку. Хрустнули кости. Не прекращая подвывать, Чаур поднял бесчувственное тело за ногу, раскрутил и сбил им с ног еще одного. Тут же подскочил Баратол и каблуком сапога припечатал упавшего в висок. Тот дернулся и затих.

Мураш вытащил клинок из груди поверженного убийцы, стал искать глазами следующего противника, но не нашел.

Дымка стояла, прислонившись к дверному косяку.

– Это был последний, сержант, – сказала она и сплюнула.

Баратол крепко обхватил Чаура, чтобы успокоить. Из глаз великана текли крупные слезы, пудовые кулаки были по-прежнему сжаты. Он обмочился.

На лице у кузнеца отпечаталась такая глубокая тревога и облегчение, что Дымка с Мурашом, невольно наблюдавшие за ним, были вынуждены отвернуться.

Сзади подошла Хватка.

– Жить будешь? – спросила она.

– Конечно! Сейчас Молоток…

– Нет больше Молотка, дорогая.

Дымка зажмурилась, чтобы не расплакаться.

– Они нас подловили, Хвать. Хорошо так подловили.

– Ага.

Дымка оглянулась.

– Это ты порешила всех в зале? Ничего себе…

– Нет, многие уже были мертвы. Четверо валялись прямо у сцены. Похоже, они поспешили.

Поспешили? Но кто же там был…

– Выходит, мы остались теперь без барда?

– Не знаю, – сказала Хватка. – Я его не видела.

Поспешили на сцену…

– Перла тоже убили.

Дымка снова была вынуждена закрыть глаза. Боль в плече не шла ни в какое сравнение с болью в душе, и заштопать эту рану не под силу никакому целителю. Они нас подловили.

– Хвать…

– Дымка, они всех перебили. Всех, кто просто оказался сегодня здесь. Скевос, Хедри, Лармас, малыш Бутал. Но хотели добраться до нас.

На улице замаячили фонари городской стражи.

На зрелище, которое сейчас наблюдала Дымка, должна была сбежаться толпа зевак: им дай лишь насладиться тем, как стонут раненые и умирающие. Однако никто не появился.

Потому что работала Гильдия.

– Ничего, кое-кто из нас еще на ногах и дышит, – сказала Дымка. – А недобитых морпехов оставлять нельзя.

– Совсем нельзя.

Дымка знала этот тон, но не могла отделаться от мыслей: хватит ли нас? Хватит ли нам сил довести дело до конца? Остался ли еще былой запал? Этой ночью они потеряли целителя и мага – лучших своих товарищей. А все потому, что стали беспечны.

Стража окружила Баратола с Чауром, Мураш подошел к сослуживицам.

– Хвать, Дымка, не знаю, как вы, а я чувствую себя старым.

К ним обратился глава патруля – сержант:

– Что там внутри? Все совсем плохо?

Отвечать никому не хотелось.

В шести улицах от «К'руловой корчмы», на другом конце света, Резчик стоял перед лавкой, торговавшей надгробиями и облицовкой для склепов. Во дворе шеренгами выстроились божки, дожидающиеся храмового одобрения и мертвых, которых надо будет благословить в последний путь. Беру и Огнь, Солиэль и Нерусса, Трич и Павший, Худ и Фандерея, а также Гончие, тигры, вепри и черви. Лавка была закрыта, и Резчик разглядывал пустые, безымянные надгробия. Вдоль заборчика выстроились мраморные саркофаги, а с противоположной стороны – высокие, пузатые урны с узким горлом, напоминающие беременных… Утробы, где будут храниться смертные останки, последнее пристанище для тех, кто узнает ответ на окончательный вопрос: что ждет нас всех там? как выглядят ворота, через которые надо пройти? Формулировок много, но смысл один – и ответ тоже один.

Мы вообще часто говорим о смерти. Умирает дружба. Умирает любовь. Все напоминает нам о грядущем конце, но тихо, едва слышно, словно наблюдаешь кукольное представление в темноте. Убей любовь. Что дальше? Пустота, холод, пепел… но разве из пепла не произрастает нечто новое, не пробивается новое семя, новая жизнь? Может, смерть не столь окончательна, как нам кажется?

Из пепла прорастет новое семя…

Приятная мысль, успокаивающая.

Народу на улице не очень много – сплошь припозднившиеся покупатели, не желающие завершать свой день. Может, им не хочется возвращаться в темный дом. Может, ищут, чего бы еще купить в тщетной надежде заполнить зияющую пустоту внутри.

Однако в этот дворик не забредал никто, никому не хотелось напоминаний о том, что ждет каждого. Зачем же пришел сюда Резчик? Искал утешения? Подтверждения того, что, где бы мы ни находились, исход всегда один? К нему можно идти, ползти, бежать очертя голову – но нельзя развернуться и побежать в другую сторону. Горе – удел живых, удел тех, кто остался и глядит на пустоту, где раньше стояли любимые. Банальная мысль, но даже в ней можно было найти умиротворение. Все мы идем по одной дороге. Кто-то впереди, кто-то отстал, но путь все равно один.

Любовь, как и все остальное, может умереть.

Любовь, увы, как и все остальное, можно убить.

– Крокус Новичок.

Он медленно обернулся. Перед ним стояла изысканно одетая женщина с горностаевой накидкой на плечах. Острый подбородок, высокий лоб, томный взгляд, полные накрашенные губы – да, он знал это лицо. Точнее, знал, когда оно было юным, почти детским. Теперь же от той детскости не осталось и следа.

– Ваза Д'Арле.

Он назвал ее прежним именем, а она не поправила. Много позже Резчик вспомнит об этом мрачном предзнаменовании.

Могла бы эта прозорливость изменить ход событий? Повлиять на то, что произойдет дальше?

Смерть и убийство, зерна в пепле, око за око и зуб за зуб. Саркофаги разевают пасти, в пустых урнах гулко и темно. Каменные надгробия ждут, когда на них высекут имена. Горе высиживает у ворот.

Такой была эта ночь в славном городе Даруджистане.

Такой была эта ночь везде.

Глава двенадцатая

Там, где тогда я встану,

Когда обрушатся стены,

С востока – к юному солнцу,

С севера – к зимнему лику,

С юга – к родившимся звездам,

И с запада – к мертвой дороге.

Там, где тогда я встану,

Когда взвоют военные ветры,

Бегущие прочь от восхода,

Дыша ледяной метелью,

В ожогах от ласок пустыни,

В пыли безымянных склепов.

Там, где тогда я встану,

Когда мир рассыплется прахом,

Оставив меня открытым,

Оставив без всякой защиты

От неисчислимых армий,

От яростных их клинков.

Встану, но разве выстою

Против несметного войска,

Шатаясь под градом ударов,

Ослепший от жгучей боли,

Лишенный безжалостной мощью

Всего того, что имел.

Не стоит твердить про храбрость

И про стальную решимость.

Дарованный мудростью кубок

Лишь обжигает пальцы.

Мечты о покое и мире

Лишь сердце разбередят

Там, где тогда я встану

В золе завершенной жизни,

С исхлестанным плетью горечи

Неузнаваемым ликом,

И только одни лишь чужие

Увидят, как я паду.

«Одни лишь чужие» Рыбак кель Тат

Величавые деревья – стволы черные, листья цвета полуночи – окружали Общинный Сурут неровным кольцом. Если повернуться на север, с самой середины обширного пространства внутри можно было разглядеть башни Цитадели, тонкими очертаниями напоминавшие сами священные деревья. Стояла осень, в воздухе плавало множество прядей черного дерева.

Огромные кузни к западу подсвечивали нависшие над ними дымные тучи багрянцем, так что казалось – половина Харканаса в огне. С небес над гигантскими, расползшимися вширь производствами нескончаемым дождем лился пепел – зрелище куда менее радостное, чем вьющиеся пряди, возвещающие о скором наступлении холодов.

Отсюда, из заповедного сердца Сурута, выжженные равнины, где располагались кузни, представлялись каким-то иным миром. Камни, которыми было вымощено расчищенное пространство, укутал толстый слой мха. Шаги Коннеста Силанна, направляющегося к вогнутому алтарному камню в самом центре, звучали глухо. Вокруг никого – сезон праздников уже миновал. Да и отмечать сейчас особо нечего. Любопытно, ощущают ли деревья его присутствие, способны ли они его в некотором смысле заметить, ориентируясь по завихрениям воздуха от его движения, по исходящим от него дыханию и теплу?

Однажды ему довелось прочесть научный труд, описывающий химическое взаимодействие между растениями и животными. Язык, как и принято в академической среде, был нейтрален до стерильности, и однако Коннест хорошо запомнил свои чувства, когда закрыл наконец книгу и откинулся на спинку кресла. То, что можно подойти к растению, к дереву, даже к черному, и благословить его собственным дыханием, одарить прошедшим через легкие воздухом, способным дать растению силы, дать здоровье и энергию, воистину, саму жизнь – мысль эта действительно показалась ему чудом и сумела на какое-то время утихомирить бурю, кипевшую тогда в душе юноши.

Но все это было давно, очень давно, сейчас же ему иной раз мнилось, что любую способность дарить он уже утратил.

Он стоял в одиночестве перед древним алтарем. Легкий ночной дождь оставил на дне базальтовой чаши небольшую лужицу. Утверждают, что тисте анди возникли в лесах и на полянах, рожденные, чтобы вдохнуть жизнь в священные рощи, и что первое падение его народа случилось, когда они покинули лес, чтобы заложить в основание вот этого города первый обработанный камень.

Сколько их было с тех пор, подобных падений? Общинный Сурут – последнее, что осталось в Харканасе от древних лесов. Черное дерево ушло в пищу кузням.

На запад ему смотреть не хотелось. И не просто из-за яростных отсветов. Лихорадочная деятельность на производствах была вызвана тем, что там ковали оружие. И доспехи. Назревала война.

Его направила сюда Верховная жрица. «Будь свидетелем», – повелела она. Он так и поступит. Глазам Храма, глазам жрецов надлежит быть открытыми и внимательными, в нынешние беспокойные времена нельзя позволить себе ничего упустить. То, что она отдала ему предпочтение перед остальными – даже перед самой собой, – не имело ничего общего с уважением. Смысл его присутствия здесь – политический, а низкое звание откровенно подчеркивало, что Храм происходящее не одобряет.

«Будь свидетелем, Коннест Силанн. Но храни молчание. От тебя требуется лишь присутствовать, понимаешь?»

Он понимал.

Они явились почти одновременно, один с севера, другой с юга, третий с востока. Трое братьев. Трое сыновей. Предстояла встреча родственников, и да, его присутствие их не обрадует, поскольку ему среди них не место. Как, если задуматься, и Храму. Не отошлют ли его прочь?

Деревья плакали, и слезы их обещали новую весну – которая никогда не наступит, поскольку пустить корни прядям больше негде на многие десятки лиг во всех направлениях. Конечно, миллионы тончайших черных волокон заберет река, но даже им на воде не удержаться – то, что река заберет, в реке и останется, погребенное в мертвом иле Дорссан Рила. Наше дыхание должно было даровать жизнь, не отбирать ее. Наше дыхание было даром, но для черного дерева дар этот оказался предательским.

Это было и остается нашим преступлением. Которое не прощено, и никогда не будет.

– Доброго тебе вечера, жрец, – сказал Андарист и добавил: – Похоже, Аномандр, ты не ошибся.

– Попробуй тут ошибись, – откликнулся Аномандр. – Храм следит за мной, словно стая рхотов – за умирающим гинафом.

Коннест моргнул. Последний дикий гинаф умер еще в прошлом столетии, копыта среброспинных стад больше не грохотали на равнинах юга; стаи же рхотов кружили теперь лишь над бранными полями, и нет, недостатка в пище они не испытывали. Ты тоже последний, владыка? Ты это сейчас хочешь сказать? Благослови меня Мать, никогда я не понимал твоих слов. И никто не понимает. Язык у нас один, но значение у слов разное.

Третий из братьев хранил молчание, вперив красные глаза в силуэты кузниц на западе.

– Вражда между Дретденаном и Ванут Дегаллой подходит к концу, – сказал Андарист. – Быть может, нам пора…

– Уместно ли об этом сейчас разговаривать? – перебил его Силкас Руин, повернувшись наконец к Коннесту Силанну. – Ушам Храма все это не предназначено. Тем более – ушам какого-то там послушника третьего уровня.

Аномандр, похоже, вообще не желал обращать на Коннеста Силанна никакого внимания. Услышав вызов в голосе брата, он лишь плечами пожал.

– Может статься, Силкас, это способ заручиться у Храма… нейтралитетом.

– Открыв ему все наши намерения? С чего бы это Храму вообще на нас полагаться? Что именно делает нас троих более заслуживающими доверия, чем, скажем, Маналле или Хиш Тулла?

– Ответ мне кажется очевидным, – заметил Андарист. – Так, жрец?

Он мог уклониться от ответа. Сделать вид, что ничего не знает. В конце концов, он не более чем послушник третьего уровня. Однако он ответил:

– Вы трое стоите здесь и не пытаетесь вцепиться друг другу в глотки.

Андарист улыбнулся Силкасу. Тот нахмурился и вновь отвернулся.

– Нам нужно многое обсудить, – сказал Аномандр. – Андарист?

– Я уже отправил посланников в оба лагеря. С предложением выступить между ними посредником. А также с завуалированными намеками на возможность альянса против вас и остальных. Главное сейчас – чтобы Дретденан и Ванут Дегалла оказались в одном помещении, не обнажая клинков.

– Силкас?

– Хиш и Маналле согласились присоединиться к нашему пакту. Но Маналле, братья, меня беспокоит. Она отнюдь не глупа…

– А Хиш, по-твоему, глупа? – рассмеялся Андарист – возмутительно беззаботным смехом, учитывая, что обсуждали они сейчас предательство.

– Хиш Тулла бесхитростна. Она не скрывает своих намерений. Про нее справедливо говорят, что она никогда не лжет. А вот Маналле что-то подозревает. В конце концов, речь о величайшем преступлении, о том, чтобы пролить кровь сородичей. – Он умолк, повернулся к Аномандру, и лицо его вдруг исказилось. Сделалось тревожным, даже ошеломленным, его тронул отблеск ужаса. – Аномандр, – прошептал он, – что мы творим?

Лицо Аномандра закаменело.

– Нам хватит сил, чтобы это пережить. Ты сам увидишь. – Потом он перевел взгляд на Андариста. – Сердца нам разобьет тот, кто стоит сейчас рядом с нами. Андарист, который решит от нас отвернуться.

– Как будто тут есть что решать. – Повисло тяжкое молчание, и тогда Андарист вновь рассмеялся. – Да, решать пришлось. Один из нас… хотя бы один из нас должен отказаться, а у меня нет желания следовать за вами. Для этого мне недостает храбрости. Храбрости – и… злого безумия. Нет, братья, мне будет легче всех вас – поскольку я ничего не намерен делать.

– Пока я тебя не предам, – произнес Силкас, и Коннест Силанн с ужасом обнаружил, что глаза белокожего владыки мокры.

– А иначе ничего не получится, – ответил Андарист.

С тех пор прошли сотни и тысячи лет, а Коннест Силанн не переставал задаваться вопросом – и не находить на него ответа: неужели все случилось именно так, как задумали эти трое? Андарист назвал это храбростью. И… злым безумием – конечно же, Мать тому свидетельница! Такие жертвы, столь открытое предательство – неужели они именно его и обсуждали?

В следующий раз Аномандр повстречал Коннеста Силанна на мосту у подножия Цитадели, и из слов его было ясно, что он не признал в Коннесте посланного ранее засвидетельствовать встречу между братьями. Для такого, как Аномандр, беспечность просто поразительная. Хотя, вне всякого сомнения, мысли владыки были тогда заняты совсем другим.

Коннест Силанн дал Верховной жрице отчет о злосчастной встрече. Описывая ей подробности предательства, насколько он сумел вычленить их из услышанного – и из того, что лишь подразумевалось, – он ожидал увидеть в ее глазах гнев. Но она лишь отвернулась – жест, означавший, как он решил впоследствии, что она именно это и предвидела.

Небеса тогда еще не разверзлись. Ничто не предвещало грядущих бедствий. Черным деревьям Общинного Сурута было две тысячи лет, если не больше, и каждую осень их длинные семена неизменно плыли по ветру. Однако когда он увидел эти величавые стволы в следующий раз, их пожирало пламя.

– Ты что-то совсем притих, дружище.

Коннест Силанн отвел глаза от гаснущего костра. Заря быстро приближалась.

– Мне сейчас вспомнилось… как дерево рассыпается в прах.

– Высвобождение энергии. Наверное, лучше это воспринимать именно так.

– Подобное высвобождение всегда означает гибель.

– Для растений – да, – кивнул Каладан Бруд.

Для растений…

– Я думал о том, как мы вверяем им собственное дыхание – в виде дара.

– А дыхание, которое они дают нам взамен, – сказал воевода, – лишь обжигает. Наверное, мне повезло, – добавил он, – что я нечувствителен к иронии.

– Наш дар ложен, поскольку следом за ним мы предъявляем права собственности. Каждый из нас ведет себя словно жуликоватый торгаш. Мы даем, чтобы потом иметь основания забрать обратно. Я пришел к убеждению, что подобный обмен находится в основе наших взаимоотношений… со всем в окружающем мире. В каждом из миров. У людей, анди, эдур, лиосан. Имассов, баргастов, яггутов…

– У яггутов – нет, – перебил его Каладан Бруд.

– Даже так? – удивился Коннест Силанн. – Сказать по правде, я не слишком-то много знаю о яггутах. А их сделка в чем заключалась?

– Между ними и миром? Не знаю даже, возможно ли это объяснить, во всяком случае, мой скудный разум слишком для этого ограничен. До того, как они создали лед, чтобы защититься от имассов, яггуты отдавали куда больше, чем брали взамен. Само собой, не считая тиранов, что в глазах остальных яггутов делало их тиранию еще более постыдной.

– То есть они служили миру попечителями?

– Нет. Попечительская роль подразумевает определенное превосходство. Известную степень пренебрежительности.

– Само собой, вполне заслуженную – если обладаешь возможностью все уничтожить.

– Я бы сказал, Коннест, скорее иллюзией подобной возможности. В конце концов, уничтожив все вокруг себя, ты и себя самого уничтожаешь. Пренебрежение подразумевает, что мы изолированы от мира, из этого следует, что мы имеем право раз за разом изменять его ради собственной потребности, что его можно использовать, словно мир не более чем состоящий из миллионов деталей живой инструмент. – Он умолк, покачал головой. – Вот видишь, у меня уже череп раскалывается.

– Только оттого, что переполнен истинами, – сказал Коннест Силанн. – Так значит, попечителями яггуты себя не считали. Паразитами – тоже. Пренебрежение было им не свойственно? А вот это, воевода, я нахожу совершенно поразительным. Если честно, то недоступным пониманию.

– Они делили мир с форкрул ассейлами – своей полной противоположностью. И, соответственно, могли наблюдать пренебрежение и изоляцию в самом чистом виде.

– Между ними была война?

Каладан Бруд замолчал так надолго, что Коннест уже заподозрил – ответа не будет. Потом тот поднял на него свои звериные глаза, в которых отблескивало угасающее пламя костра.

– Была?

Коннест Силанн ошеломленно уставился на старого приятеля, медленно и шумно выдохнул.

– Нижние боги, Каладан. Никакая война не может длиться так долго.

– Может – если не важно, с кем именно ты сейчас воюешь.

Откровение оказалось… чудовищным. Безумным.

– И где же она идет?

Воевода невесело улыбнулся.

– Далеко отсюда, дружище, но оно и к лучшему. Представь себе, как поступил бы твой владыка в противном случае.

Он бы вмешался. Не смог бы удержаться.

Каладан Бруд поднялся на ноги.

– У нас гости.

Мгновение спустя в тающей мгле над ними тяжко захлопали крылья. Коннест Силанн поднял голову и увидел Каргу – та, уже полусложив маховые перья, поймала воздушный поток и скользнула по нему вниз, приземлившись на каменную россыпь у самой границы светового круга.

– Рыбой пахнет!

– Не знал, что твой род еще и нюхом отличается, – заметил Каладан Бруд.

– Дурацкая шутка, хотя следует признать, что в первую очередь мы славимся даром идеального зрения, само собой, если не считать прочих многочисленных даров. Что ж, судьба Великих воронов – изнемогать под грузом собственного совершенства. Итак, что же я здесь вижу? Неужели голые кости? О да, вижу, и до безнадежности отчетливо – эти грубые существа мне ничего не оставили!

Она скакнула поближе, изучила двоих у костра сперва одним, потом другим глазом.

– Грустные разговоры? Рада, что довелось их прервать. Коннест Силанн, твой владыка призывает тебя. Но не тебя, Каладан Бруд. На этом моя миссия окончена! И я желаю пищи!

Харак несся сквозь Покров. Бежал по старым горбатым улицам, где почти уже ничего, если не считать расколотых каменных глыб, не напоминало об осаде; нырял в узкие искривленные переулки, по колено заваленные мусором; пробирался, словно паук, через руины зданий. Он знал, что Тов убит. Знал, что мертвы и Букх, и еще с полдесятка заговорщиков. Мертвы. Настигнуты убийцами. Вероятно, это тисте анди – что-то вроде секретной полиции, которой удалось внедриться в ячейки и которая теперь одного за другим вырезает всех освободителей, до кого удастся дотянуться.

Он всегда знал, что эта нелюдь, это демонское отродье не имеет ничего общего с добрыми и справедливыми завоевателями, какими притворяется – нет же, замыслы у них всегда были самые мрачные. Тирания, порабощение, репрессии – не только в Черном Коралле, но и в окружающих городах. Жадные взгляды тисте анди обращались на каждого из людей. Теперь он имел тому все доказательства.

За ним сейчас тоже кто-то охотился, выслеживал целеустремленно и злобно, словно кошка добычу – ему так и не удалось разглядеть убийцу, но под Покровом это неудивительно. Для тисте анди Тьма – естественная среда, и они в ней смертельны, точно змеи.

Нужно добраться до кургана. До Градитхана. Харак знал, что там окажется в безопасности. Ему нужно предупредить остальных, чтобы они пересмотрели планы. Харак подозревал, что в Черном Коралле выжил он один.

Он старался не покидать разрушенных городских районов, намереваясь, если получится, обойти внутренние ворота, а если нет, рвануться прямо сквозь них наружу, к лесистым холмам – туда, где треклятые «мостожоги», заняв оборону, положили своей гнусной магией и морантской взрывчаткой не одну тысячу нападавших. Склон того холма все еще представлял собой мешанину из расщепленных, обугленных деревьев, среди которых были разбросаны куски доспехов и кожаные сапоги, да торчали кое-где из мертвой почвы обломки костей. Если он туда доберется, то сможет отыскать тропу в День, а там наконец и безопасность.

Последний вариант казался ему сейчас все более привлекательным. Ворота совсем близко, а все эти отвратительные тени и вечный мрак ему ничем помочь не могут – тисте анди, те способны видеть во мгле, а ему приходится тыкаться туда-сюда, точно полуслепому.

Он услышал, как в куче мусора в каких-то тридцати шагах за спиной шелохнулся камень. Сердце Харака бешено забилось, он обратил свой взор на ворота. При осаде их разбили вдребезги, но с тех пор прямо через обломки протоптали что-то вроде прохода, ведущего к насыпной дороге, что огибала материковую часть города. Он сощурился, но никакой охраны у ворот разглядеть не смог.

Уже двадцать шагов. Харак ускорился еще, а когда наконец оказался на расчищенной улице, то со всех ног бросился к пролому в стене.

Что это за спиной – звук сапог? Оглянуться он не смел.

Бегите же, ноженьки! Давайте, чтоб вас!

Через проход, виляя между кучами ломаного камня – и прочь из города!

Дальше вверх, к насыпной дороге, поскорей ее пересечь – и вот он уже среди опрокинутых камней у подножия истерзанного склона. Перепаханная земля, кое-как насыпанные могильные холмики, кривые корни, мертвые сучья. Всхлипывая, он пробивался к вершине холма, изорвал одежду и ободрался сам, едва не задохнулся от пыли, сыпавшейся с мертвой сосновой коры.

Что это, уже почти наверху – неужели солнечный свет? В конце концов, восход ведь уже близко? О благословенное солнце!

Он бросил взгляд за спину, но ничего не увидел. Кажется, что-то там негромко шелестело среди обломков, только разглядеть верней все равно не получилось.

Но он уже почти у цели.

Еще несколько неуклюжих шагов. Харак окунулся в прохладный утренний воздух, пронизанный солнечными лучами – и тут у него на пути выросла фигура. Сверкнул тульвар. На лице Харака изобразилось крайнее изумление – и застыло там навеки, а голова слетела с плеч и, подпрыгивая, покатилась вниз по склону, пока не застряла в куче ломаных выбеленных костей. Тело медленно опустилось на колени у самого края вырытой еще «мостожогами» старой траншеи, где и застыло.

Провидомин обтер лезвие и вернул оружие в ножны. Это был последний? Кажется, да. Город… очищен. Остались лишь те, у кургана. Их время пока не пришло, пусть поживут еще, не зная, что в Черном Коралле все изменилось.

Он устал – охота заняла больше времени, чем ожидалось. Да, необходимо передохнуть. Провидомин обвел взглядом вокруг, разглядывая систему полуосыпавшихся траншей, которые саперы ухитрились выкопать, не располагая практически ничем помимо складных лопаток. И остался впечатлен. Да, эти малазанцы – солдаты совершенно особенные.

И однако даже здесь лес понемногу восстанавливал свои права.

Присев в нескольких шагах от коленопреклоненного трупа, он опустил голову на перчатки. Они пахли кожей, потом, засохшей кровью. Запахи прошлого – которые вдруг вернулись. В памяти звучали давние отголоски, скрип доспехов, шелест ножен о бедра. Маршируют ряды урдомов, забрала сплошных шлемов опущены, скрывая лихорадочный блеск в глазах. У городских стен выстраиваются в квадраты бетаклиты, готовясь ударить на север. Рукопашники-скаланди и голодные орды тенескаури, словно оскаленные в отчаянии зубы. Он вспоминал, как вся эта масса двигалась по равнине, вздымаясь огромными валами, подобно потоку, и за каждой волной оставались тела ослабевших и умирающих, а вокруг тел в потоке образовывались завихрения – соседи разворачивались в строю и кидались на упавших товарищей.

Если больше некого, армия пожирает сама себя. Он тогда просто взирал на это безо всякого выражения, закованный в броню, а вокруг пахло железом, кожей, потом и кровью.

Солдаты, что сражаются за правое дело – во всяком случае, за такое, которое сами считают правым, – могут хранить в себе чувство гордости, подразумевающее, что никакие жертвы не напрасны. Укрепившись подобным образом, они способны оставить войну позади, вернуться к другой, к новой жизни. И как бы гротескно ни был несправедлив окружающий их мир, нынешний мир, ветеран хранит священные воспоминания о пережитом.

Но сражаться в несправедливой войне… это совсем другое. Если у тебя осталась хотя бы капля совести, невозможно забыть о совершенных преступлениях, о крови у тебя на руках, об откровенном безумии тех времен, когда честь сделалась ложью, долг – кляпом, чтобы затыкать другим рты, и даже отвага оказалась грязной и дурно пахнущей. Неожиданно обнаруживается, что против несправедливости нет никакой защиты, от нее нельзя укрыться в воспоминаниях о праведном прошлом. Недовольство просачивается наружу, заполняет собой каждую пору, становится гневом. Его нельзя озвучить, невозможно высвободить, давление все нарастает. Когда сдерживать его больше не удается, самоубийство представляется самым простым выходом, единственным настоящим избавлением.

Логику Провидомин в этом видел, но одной логики здесь недостаточно. Любой может в своих мыслях загнать себя в угол и тем самым оправдать капитуляцию. Это даже легче сделать, когда отвага становится мишенью для злоупотреблений и гнусного издевательства. Поскольку и в самом деле – держаться, продолжать жить без отваги нельзя, а для этого нужно, чтобы добродетель по-прежнему заслуживала уважения.

Провидомин поднял голову и уставился на обезглавленный труп.

– Понимаешь, Харак? Смог ты наконец осознать, что моя причина жить и дальше – это существование тебе подобных? Поскольку вы предоставляете обличье для мишени моего гнева, а мой меч прямо-таки жаждет мишеней.

Или так, или ярость пожрет его изнутри. Нет, лучше уж разрубать чужие физиономии, чем свою собственную. И искать все новые, одну за другой. Справедливость столь слаба. Побеждают всегда испорченные, а чистые сердцем терпят поражение и отшвыриваются в сторону. Алчность и жульничество торжествуют над состраданием и ответственностью. Но он может с этим сражаться, и даже необязательно от собственного имени. Он может сражаться ради Черного Коралла, ради тисте анди, ради всего человечества.

Даже ради Искупителя – но нет, это как раз невозможно. Того, что я совершил, не исцелить – для меня искупления не будет. Никогда. И ты это видишь. Вы все это видите.

Он понял, что молится – но вот только кому? Он не знал. Мы оказались в безвыходном положении, но по крайней мере в нашем случае повинный в этом тиран мертв, понес наказание. Могло быть и хуже – если бы он избегнул возмездия, избегнул справедливости.

Война – это травма. Кому-то удается после нее восстановиться, а кто-то навеки остается в плену. И для многих подобное обстоятельство – вовсе не дефект личности. Не разновидность слабости, душевной болезни. Нет, в действительности это лишь следствие того, что морально цельная личность неспособна примирить противоречия в собственной душе. Такое не исцелит никакой лекарь, поскольку и исцелять-то нечего. Зуд не унять эликсиром. Шрамы не смыть притираниями. Единственный путь к примирению заключается в том, чтобы призвать виновных к ответу, отдать их в руки правосудию. Но, как учит история, подобное случается довольно редко. Поэтому шрамы у ветеранов никогда не бледнеют, раны не заживают, гнев их не утихомиривается.

К такому выводу успел прийти Провидомин и прекрасно знал – то, что он сейчас совершил с оружием в руках, его внутреннего конфликта никак не разрешит. Ибо он так же испорчен, как и все остальные, и сколь бы ни пылали его гнев, его праведная ярость, на чистое, ничем не запятнанное правосудие он не способен – оно возможно лишь совместными усилиями, неотъемлемо от самосознания народа. Здесь должно действовать общество, цивилизация. Не магия тисте анди – они явно не хотят брать на себя эту ношу, не согласны отмеривать правосудие вместо нас, людей, да и не обязаны. В результате… вот он я, здесь, и я слышу, как плачет Искупитель.

Убийство – это не правосудие.

Непоправимо. Кем он был, кто он есть сейчас. Что он делал раньше, что он сделал вот только что.

Несостоявшийся узурпатор стоял рядом с ним на коленях. Без головы, в чем заключался мрачный символизм. Однако символ этот был сложным, двусмысленным. А он не мог найти для себя в случившемся хоть какой-то правды.

Просто покатилась очередная голова.

Быть может, люди намеренно поступают дурно из одной лишь веры в возможность искупления. Оно поджидает их, словно боковой выход из зала суда, в котором мы все рано или поздно оказываемся. Даже штрафа платить не нужно, это не более чем формальный договор, снимающий с тебя всякую ответственность. Он скрепляется рукопожатием – и человек просто выходит через эту самую боковую дверь, а судья доброжелательно смотрит ему вслед. Удобный способ избежать вины и последствий.

О, для Салинд и вправду наступил кризис. Какие уж тут споры, когда сомнению подвергается само понятие искупления. Объятия Искупителя открыты для каждого, он готов принять всех. Не задавая вопросов, даруя прощение, словно оно не имеет ни малейшей ценности, при этом награда тем, кто принял его объятия, превосходит сокровища любого тирана.

И где тут справедливость? Где наказание за совершенные преступления, воздаяние за дурные поступки? Во всем этом начисто отсутствует моральный указатель. Да он и не требуется – все пути ведут в одно и то же место, где благословение раздается без лишних вопросов.

Культ Искупителя, он… отвратителен.

Она начала понимать, каким образом рождается жречество, потребность в санкционированных форматах, правилах и запретах, моральные фильтры, определяемые через понимание приемлемой справедливости. В то же самое время она теперь видела, сколь глубоко опасным может сделаться подобный институт в роли арбитра морали, отмеривателя той справедливости. Стервятники в капюшонах, что охраняют вход в залу, решая, кто достоин пройти внутрь, а кто нет. Сколько времени пройдет, прежде чем первый кошель с серебром сменит владельца? Прежде чем первый отвратительный преступник купит себе доступ в объятия слепого, не задающего вопросов Искупителя.

Она может создать подобную церковь, обратить культ в религию, наложить жесткие, непоколебимые правила, чтобы обеспечить справедливость. Но что будет, когда явится следующее поколение жрецов и жриц? А за ним еще одно, и еще? Сколько пройдет времени, прежде чем эти твердые правила превратят церковь в самодовлеющую, претендующую на власть тиранию? Сколько времени нужно для того, чтобы все извратить, если в самом сердце религии скрывается тот простой факт, что Искупитель принимает каждого к нему пришедшего. Факт, который, по сути, гарантирует, что жречество окажется поражено цинизмом, а за ним неизбежно последует и стяжательство в светской сфере.

Утрата ее была не просто утратой веры в Искупителя. Она потеряла веру в религию как таковую.

Ее молитвы дотрагивались до незримого присутствия, их согревало дыхание находящегося рядом бессмертного. И она обращалась к этой силе. Ругалась с ней. Требовала. Настаивала на объяснениях, на ответах.

И он принимал ее гнев в свои объятия так же, как и все остальное. Это было неправильно.

У слова «осененный» применительно к людям два значения. Одно – оскорбительное, обозначающее придурка, которого «осенило». Другое – почетное, для тех, кто на службе у короля или королевы был осенен монаршей милостью. К Провидомину его применяли именно в этом значении, как уважительный титул.

Имеется, однако, и третье значение, напрямую относящееся к Черному Кораллу и лично к Провидомину. В конце концов, он жил под Покровом, там, где Тьма обозначает не невежество, но глубокую мудрость, древнее знание, символизирующее начало всего сущего, первозданную утробу, породившую все остальное. Итак, он жил во Тьме, под сенью Ночи, и одно время ежедневно совершал паломничество к кургану с его запретными богатствами. Как теперь осознала Салинд, это было шествием к возрождению – состоявшим из одного-единственного человека.

По существу, Провидомин был наименее невежествен из них всех. Знал ли он Итковиана, пока тот был жив? Вряд ли, подумала она. Более того, подобное было исключено. Следовательно, то, что привлекло Провидомина к культу, возникло позже, после смерти Итковиана, после того, как тот взошел. Выходит, это какой-то личный кризис, беспокойство, которое он пытался сгладить ежедневной молитвой.

Вот только… зачем? Искупитель никого не отвергает. Благословение и прощение гарантированы. Никакие попытки договориться не нужны. Провидомину требовалось совершить паломничество один раз, и он мог обо всем забыть.

Однако если бы ему не воспрепятствовали, он так и продолжал бы свое ежедневное шествие, подобно животному, что бьется головой о прутья клетки – не обращая никакого внимания на то, что дверца широко открыта.

Важно ли это? Провидомин не искал объятий Искупителя. Нет, ему требовалось какое-то иное искупление.

Внезапно вспыхнувшая потребность выгнала ее из постели в храме наружу, под Покров. Она ощущала слабость, кружилась голова, казалось, что при каждом шаге в брусчатку под ногами истекает безумная прорва энергии. Салинд шла по городу, завернувшись в одеяло и не обращая внимания на встречных.

Значение имел курган сам по себе, сокровище, к которому нельзя прикоснуться. Значение имело и то, что Провидомин отказался от легкого пути. В своих молитвах он либо просил у Искупителя того, что тот неспособен дать, либо вообще ничего не просил. Быть может, в самих объятиях Искупителя заключалась тайна, нечто скрытое, как бы даже не обман. Он принимал преступления и пороки, не давая им хода… до каких именно пор? До смерти искупленного? А что потом? Не ожидает ли каждую из душ тайный суд?

Сколько же отчаяния скрывается внутри всякой молитвы! Надежда на благословение, на покой, на то, что нечто большее, чем молящийся, остановит на несчастном свой взгляд и даже решит изменить реальность, чтобы пойти навстречу его нуждам. Не являются ли молитвы попытками заключить сделку? И жалобным обещанием выполнить собственную ее часть?

Что до нее, она торговаться не собирается. У нее есть вопросы, и она хочет получить на них ответы. Потребует ответа. Если принесенная богу вера проистекает из эгоистических желаний, она ничуть не лучше самой примитивной алчности. Если вручить свою душу богу означает отказаться от свободы воли, то такая душонка ничего не стоит, она добровольно отдает себя в рабство, поскольку свобода – и связанная с ней ответственность – для нее хуже проклятия.

Салинд обнаружила, что уже ковыляет через ворота, вышла на дорогу, по которой некогда каждый день ходил Провидомин. Начался дождь, капли охлаждали ее горячий лоб, сладкие, будто слезы. По обочинам почти ничего не росло, не было даже тех странных андийских растений, что можно найти в огороженных садах или на крышах. Гибнущая луна окатила город морской водой, и остатки того ливня сохранились в виде соляной корки, покрывшей голую землю, словно потрескавшаяся кожа.

Она брела вперед и чувствовала вокруг себя запах надвигающегося моря.

А потом вдруг оказалась на свету – косые солнечные лучи падали с запада, а над головой висела серая туча, струи дождя поблескивали прерывистыми полосками.

Оскальзываясь на брусчатке босыми ногами, Салинд двинулась дальше. Впереди она видела курган, свежеотмытый и поблескивающий, подножие его окружало грязевое месиво. Паломников не видно – вероятно, еще рано. Или, может статься, они отправились восвояси. Но нет – от костров в лагере поднимались струи дыма. Они что же, выходит, заблудились? Только что тут удивительного? Разве моя собственная вера не пошатнулась?

Она подошла поближе, не отрывая взгляда от кургана.

Искупитель! Ты услышишь меня! Обязан услышать!

Она упала на колени в холодную грязь, дрожь прошла по всему ее телу. Дождь кончился, со всех сторон сейчас подымался пар. По кургану бежали ручейки, приношения были покрыты тысячами, сотнями тысяч слез.

Искупитель…

Короткие волосы у нее на затылке сгреб чей-то кулак. Ее грубо вздернули вверх, повернули голову. Она обнаружила перед собой ухмыляющуюся физиономию Градитхана.

– Не стоило тебе возвращаться, – объявил тот. Дыхание его пахло келиком, губы и рот были запятнаны коричневым. Глаза странно блестели, словно омытая волнами галька. – Меня подмывает отдать тебя своим урдомам, жрица – да только не больно-то они тебя захотят.

Своим урдомам. Он – бывший урдо, командир элиты фанатиков. Теперь я начинаю понимать…

– Хотя, возможно, захочет Крысмонах?

Она нахмурилась. Что он такое несет?

– Оставь меня, – сказала она и сама поразилась тому, как тонок и слаб ее голос. – Я желаю молиться.

Крепче потянув за волосы, он заставил ее развернуться к нему всем телом – они оказались вплотную, словно пара любовников.

– Крысмонах!

Сбоку кто-то подошел.

– Принеси-ка сейманкелика. Я хочу взглянуть, как она пляшет.

Твердые костяшки пальцев давили ей на шею, выкручивая и выдирая волосы, вминаясь в уже образовавшиеся синяки.

– Ты ничего от меня не получишь, – сказала она.

– Напротив, – ответил он. – Тебе придется дать нам дорогу, – он развернул ее лицом к кургану, – прямиком к нему.

Она не поняла, и все равно ее охватил страх, а когда она услышала чье-то приближение и булькающую в бутылке жидкость, страх превратился в ужас.

Градитхан оттянул ее голову далеко назад.

– Сейчас ты это выпьешь, женщина. Попробуй пролить хоть каплю, и ты дорого за это заплатишь.

Крысмонах шагнул к ней, поднес запятнанное горлышко бутылки к ее губам.

Она попыталась отвернуться, но крепко державший ее урдо не позволил. Другой рукой он зажал ей ноздри.

– Пей, тогда снова сможешь дышать.

Салинд сделала первый глоток.

Не найдя ее в комнате, Спиннок Дюрав надолго застыл у порога, глядя на измятый тюфяк – одеяло отсутствует, но большая часть ее одежды, включая мокасины, осталась. Он повторял себе, что удивляться не следует. Его внимание ее не слишком-то радовало.

И однако чувство было такое, что какой-то холодный ухмыляющийся мерзавец вырезал у него из груди целый кусок. Казалось абсурдом, что он мог быть столь беззаботным, столь беспечным, чтобы обнаружить в себе подобную уязвимость. Человеческая женщина такого юного возраста – да он хуже какого-нибудь старца, что сидит на ступенях храма и пускает слюнки на каждую пробегающую мимо девчонку. Сколь же отвратительной может быть любовь: вспыхнув в настолько прискорбных обстоятельствах, она заслуживает лишь жалости и презрения, да при этом еще и сияет во все стороны ослепительной глупостью.

Разозлившись на самого себя, он резко развернулся и выбежал из комнаты.

В городе вечной Ночи выпить рано не бывает, какой бы колокол ни пробил. Покинув храм и замок, он направился призрачными улицами прямиком в «Скребок».

Красноглазый Ресто за стойкой бара лишь поскреб бороду и, пока Спиннок шествовал к столику в глубине зала, не произнес ни слова. Владельцам таверн прекрасно известны все до единого лики горя, так что он, не дожидаясь заказа, принес Спинноку большую кружку эля, старательно отводя глаза в сторону.

Спиннок уставился на другие столики – пустые, он был единственным посетителем, – потом ухватил кружку и одним махом опустошил половину пенного содержимого.

Когда Ресто подносил ему третью кружку, дверь распахнулась и внутрь вошел Провидомин.

Спиннок вдруг встревожился. Запах крови он почувствовал даже отсюда, лицо вошедшего было искажено, казалось постаревшим и бледным, а взгляд – столь дик, что тисте анди сразу отвел глаза.

Словно не обратив внимания на реакцию Спиннока, Провидомин подошел к его столику и уселся напротив. Возник Ресто – с кувшином и второй кружкой.

– Она не хочет моей помощи, – пожаловался Спиннок.

Провидомин молча наполнил свою кружку элем из кувшина и звучно поставил его обратно на стол.

– О чем это ты сейчас?

Спиннок снова отвел глаза.

– Я не мог тебя найти. Где только не искал.

– Сыграть не терпелось?

Сыграть? Ах да. «Кеф танар».

– Перед тобой, Провидомин, сидит жалкий старец. Кажется, мне нужно пожертвовать здесь и сейчас последними остатками собственного достоинства, чтобы рассказать тебе все.

– Не уверен, что я к этому готов, – ответил тот. – Я слишком ценю твое достоинство.

Спиннок поморщился, все еще не в силах встретиться с Провидомином взглядом.

– Я влюбился.

– Ну что ж. Вот только жениться на ней ты ведь не сможешь, верно?

– На ком?

– На Верховной жрице – но тебе давно уже пора было осознать, что она тоже тебя любит, и, вероятно, всегда любила. Треклятые вы анди – живете так долго, что будто бы уже не способны осознать происходящего с вами здесь и сейчас. Будь у меня твои бесчисленные годы… но нет, я б подобным мыслям глаза повыцарапал. Не хочу я столько жить. И так уже зажился.

Голова у Спиннока пошла кругом. Верховная жрица?

– Нет, не всегда. То есть я хочу сказать, она меня не любит. И вообще я не про нее.

– Нижние боги, Спиннок Дюрав, ну и болван же ты!

– Знаю. Худа ради, я именно в этом только что и признался.

– Значит, в твои планы не входит сделать Верховную жрицу счастливей, чем она была последнюю тысячу лет? Как знаешь. Дело твое. Получается, это другая женщина. Но смотри, как бы кто-нибудь ее ненароком не убил. Ревность – штука смертельная.

Сказано для Провидомина было слишком небрежно, впроброс, без особой заботы. Прозвучало так, будто он впал в безнадежное отчаяние, так что ему все равно – вообще все. Стрелы в колчане почти закончились, поскорей бы он совсем опустел, а тогда уже и конец. Такой Провидомин Спиннока страшил.

– Чем ты был занят? – спросил он.

– Убивал. – Наполнив кружку еще раз, он откинулся на спинку стула. – Одиннадцать человек уже успел. Они считали себя освободителями. И планировали свержение поработивших их тисте анди. Я их молитвы услышал и помог им освободиться, всем и каждому. Это, Спиннок Дюрав, мне в наказание. Я таким образом извиняюсь за человеческое безумие. Прости их, будь так добр, – потому что я не смог.

Спиннок обнаружил, что горло у него перехватило до слез в глазах. Он не мог, не смел поднять сейчас взгляд на этого человека, чтобы не увидеть того, что нельзя открывать, показывать другим. В своем лучшем друге. В ком бы то ни было.

– В этом, – проговорил он, сам себя ненавидя за подобные слова, – не было необходимости.

– В определенном смысле ты прав, друг мой. У них бы ничего не вышло – во мне достаточно веры в вашу эффективность, особенно в отношении вашего владыки. Пойми, я это сделал из желания доказать, что иной раз мы в состоянии справляться с собственными преступниками. Сдержки и противовесы. В данном случае кровь на моих руках, не на ваших. Так что причин для ненависти к вам ни у кого не возникнет.

– Тем, кто ненавидит, Провидомин, причины и не требуются.

Тот кивнул – Спиннок разглядел это движение периферийным зрением.

Повисло молчание. Спиннок сообразил, что уже не впервые слышит подобную историю. «Мостожог» по имени Скворец – которого Аномандр Рейк звал своим другом – тоже вмешался в казнь паннионских ведьм, безумных родительниц Детей мертвого семени. Скворец, человек, хотел сделать Сыну Тьмы подарок, сняв с него эту тяжесть. Чем потряс владыку до глубины души. Позволять другим разделить с нами ношу не в нашей природе.

Однако мы без колебаний принимаем на себя чужую.

– Получается, не мы ли указали ему путь?

– Кому?

Спиннок потер лицо – кажется, он уже был слегка пьян.

– Итковиану.

– Конечно, нет. У «Серых мечей»…

– Был свой Кованый Щит, верно, но в том нет ничего уникального. Это очень древний титул. Не служим ли мы подобным ему людям темным зеркалом? – Он покачал головой. – Вероятно, все же нет. Великолепное, но заблуждение.

– Согласен, – пробурчал Провидомин.

– Я люблю ее.

– Ты уже говорил. Очевидно, она не хочет тебя принять.

– Совершенно верно.

– Поэтому ты здесь сидишь, пытаясь набраться.

– Да.

– Подожди, Спиннок Дюрав, дай мне тоже набраться хорошенько, потом я пойду и сделаю то, что следует.

– А что следует сделать?

– Пойти к ней и сказать, что она дура набитая.

– У тебя ничего не выйдет.

– В самом деле?

Спиннок кивнул.

– Она тебя как-то раз уже осадила. А сама и бровью не повела.

Вновь повисло молчание. Которое тянулось и тянулось.

Он был уже достаточно пьян, чтобы наконец поднять глаза, снова посмотреть Провидомину в лицо.

Которое оказалось застывшей маской, белой, словно мел.

– Где она? – спросил тот хриплым, напряженным голосом.

– Подозреваю, что на пути обратно к кургану. Прости меня, Провидомин. Я не лгал, когда говорил, что считаю себя болваном…

– Болван ты и есть. – Он встал, чуть покачнулся, но удержался на ногах, положив обе руки на спинку стула. – Но не по той причине, что думаешь.

– Она не захотела моей помощи, – сказал ему Спиннок Дюрав.

– А я отказал ей в собственной.

– Это твое право…

– Ты не должен был слушать, мой друг. Того, что она сказала. Ты не должен был ее слушать!

Спиннок поднялся на ноги, Провидомин же развернулся и устремился к выходу. Спиннок вдруг лишился дара речи, оцепенел, его словно по голове ударили. Что я наделал?

И что я должен был делать?

Но его друг уже ушел.

Пребывавшая в постоянном раздражении Самар Дэв обнаружила в себе черты характера, которые ее отнюдь не порадовали. Ведь не было ни малейшей причины досадовать на то удовольствие, которое ее спутники нашли в обществе друг друга. На то, как они беззаботно болтали между собой, не обращая внимания на условности, не замечая, что едва знакомы. На то, как их беседа свободно текла в любом направлении, меняя его согласно случайным поворотам настроения и завихряясь вокруг самых острых тем, словно вода – вокруг торчащих из нее скал. Но больше всего ее бесило, что время от времени они разражались хохотом, притом что она прекрасно знала, – треклятые боги, была уверена! – что ни тот, ни другой не отличался особой наклонностью к юмору, мало того, подобное было вообще не про них. Ей оставалось лишь ошарашенно таращить глаза.

Они вспоминали о племенах, откуда родом, делились воспоминаниями о постельных триумфах. Обсуждали оружие и без малейшего колебания передавали друг другу собственные мечи – не просто взглянуть, а еще и помахать на пробу. Путник рассказал о своем старинном друге по имени Эреко, тартено, в жилах которого текла настолько древняя и чистая кровь, что Карса, встань с ним рядом, показался бы карликом. В рассказе этом Самар Дэв почувствовала глубокую печаль, раны столь болезненные, что сделалось очевидным – касаться их Путник пока не готов. История Эреко так и осталась неоконченной, и Карса Орлонг не стал настаивать на ее завершении, доказав, что понимает – если разбередить потайные места души, она может истечь кровью, и смертным зачастую приходится этого избегать просто ради того, чтобы жить дальше.

Вместо этого он рассказал ответную историю о двух своих товарищах, Байроте Гилде и Делуме Торде, что сопровождали его в неудачном набеге на человеческие поселения. Души их, беззаботно пояснил Карса, обитают теперь в его каменном мече.

Путник, услышав эту подробность, лишь хмыкнул и добавил:

– Место достойное.

На вторые сутки Самар Дэв уже орать хотелось. Выдирать из головы волосы, плеваться кровью и ругательствами – а там, может статься, даже зубами и всем содержимым желудка. Поэтому она молчала, вцепившись в собственную ярость, словно опутанный цепями бешеный зверь. Абсурд! Что за жалкое, смехотворное чувство эта вот позорная зависть, которую она сейчас испытывала. Кроме того, разве не удалось ей узнать об этих двоих с момента их судьбоносной встречи куда больше, чем она до сих пор знала? Она чувствовала себя птичкой-клещеедом, порхающей между двумя быками-бхедеринами от одного к другому. Пока дела обстоят мирно, лучше всего молчать и никого не беспокоить, какая бы ярость тебя ни терзала.

Они продолжали ехать через обширную равнину по разбитому торговому тракту, забирающему в сторону Коричных пустошей. В нескольких караванах, что они повстречали или успели обогнать, никто не выказал ни малейшей склонности к общению – охранники заметно нервничали, купцы тоже не отличались дружелюбием. Прошлым вечером перед самым закатом прямо к их стоянке выехали четыре всадника – вгляделись и, не говоря ни слова, проследовали дальше.

Карса презрительно усмехнулся:

– Видала, ведьма? Как любил говаривать мой дед, волк не станет нюхать медвежью задницу.

– Твой дед, – заметил Путник, – был весьма наблюдателен.

– Болван он был еще тот, но племенную мудрость можно и от болвана услышать. – Он снова обернулся к Самар Дэв. – Тебе нечего бояться, ведьма.

– Других – да, нечего, – проворчала она в ответ.

Сукин сын лишь расхохотался.

Коричные пустоши оправдывали свое название. Довольно скоро единственной растительностью вокруг них сделалась цепкая ржаво-коричневая трава чуть ли не по пояс ростом, с зазубренными листьями и шипастыми семенами на тонких колышущихся стеблях. В траве водилось множество ящериц с красными поперечными полосами вокруг тела, они разбегались от них по сторонам, шелестя длинными подвижными хвостами. Местность делалась все ровней, пока наконец не осталось ни единого намека на холмы.

Похоже, Путник и Карса Орлонг решили скрасить эту монотонность ценой вконец изношенных голосовых связок.

– Мало кто помнит, – говорил сейчас Путник, – о том, какой хаос представляла собой Малазанская империя с первых же своих дней. Император Келланвед лишь положил начало безумию. Все его лейтенанты первого набора были напанцами, и каждый тайно принес присягу молодой женщине по имени Стерва – наследнице короны Напанских островов, ушедшей в подполье с самого унтанского завоевания. – Он помедлил. – Во всяком случае, так считается. Правда ли это? Действительно ли Стерва была последней из напанской королевской династии? Кто ж теперь знает, но, когда она сменила имя на Ласиин и воссела на имперском троне, это обстоятельство ей не повредило. Так или иначе, лейтенанты те были безумны, все до единого. Легко впадали в фанатизм и готовы были на все что угодно ради империи.

– Империи – или Стервы? – уточнил Карса Орлонг. – Не кажется ли вполне вероятным, что Келланведа они попросту использовали?

– Предположение разумное, вот только когда Ласиин сделалась императрицей, остался один лишь Нок. Остальные… утонули.

– Утонули?

– Официально – да. Но подобная причина смерти быстро сделалась эвфемизмом. Скажем так – они исчезли.

– Был еще один, – сказала Самар Дэв.

– Танцор…

– Нет, Путник. Был еще Первый Меч. Дассем Ультор, верховный главнокомандующий империи. И он был не напанцем, а далхонцем.

Путник бросил на нее косой взгляд.

– Он погиб в Семи Городах вскоре после воцарения Ласиин.

– Стерва подослала к нему убийц, – уточнила Самар Дэв.

Карса Орлонг хмыкнул.

– Устраняла возможных конкурентов – ей требовалось расчистить дорогу. Это, ведьма, не дикость, но и не признак цивилизации. Такое можно видеть и в первобытных племенах, и в империях. Истина, справедливая для любой власти.

– Я не собираюсь с тобой спорить, тоблакай. Не хочешь ли узнать, что произошло после того, как ты убил императора Рулада?

– Тисте эдур покинули империю.

– Как… откуда ты знаешь?

Он оскалил зубы.

– Просто догадался, ведьма.

– Только и всего?

– Да. Им не хотелось там находиться.

– Думаю, тисте эдур довольно быстро познакомились с проклятием оккупации, – заметил Путник. – Она, подобно свежей ране, заражает и отравляет как поработителей, так и порабощенных. Обе культуры приобретают уродливые черты, впадают в крайности. Ненависть, страх, алчность, предательство, паранойя и самое отвратительное безразличие к чужим страданиям.

– И однако малазанцы тоже поработили Семь Городов…

– Нет, Самар Дэв. Малазанцы завоевали Семь Городов. Это не одно и то же. Что Келланвед вполне понимал. Если хочешь прочно удержать вражескую территорию, хватка твоя должна быть скрытой – и сжимать в кулаке только самый центр местной власти. Таким образом, непосредственно контролировать следует лишь кучку правителей, всем же остальным – купцам, пастухам, фермерам, ремесленному люду – нужно продемонстрировать преимущества нового порядка, и как можно быстрей. «В завоевании будь как цунами, в правлении – как легкая рябь». Собственные слова императора.

– Когти ведь именно это и сделали? Внедрились, парализовали правительство…

– Чем меньше проливается крови, тем лучше.

Карса Орлонг резко рассмеялся.

– Это как посмотреть, – сказал он. – Завоевания бывают разные.

– Например?

– Путник, дружище, ты рассуждаешь о завоевании как способе увеличить собственное могущество – а города и подданные под твоим управлением служат мерилом этого могущества. Но как насчет могущества, заключенного в разрушении?

Самар Дэв обнаружила, что, затаив дыхание, следит за тем, как Путник обдумывает слова Карсы. Наконец он произнес:

– Оно ничего не способно дать.

– Ты ошибаешься, – сказал Карса и прервался, чтобы потянуться. Погром дернул головой – словно топором рубанул. – Я посмотрел в лицо цивилизации, и оно меня не впечатлило.

– В критической точке зрения нет ничего дурного.

– Она не просто критическая, – пояснила Самар Дэв. – Он ее уничтожить хочет. Ну то есть цивилизацию. Всю – от моря до моря. Когда Карса Орлонг закончит, в целом мире не останется ни одного города. Так ведь, тоблакай?

– В скромных притязаниях, ведьма, нет ничего ценного.

Путник умолк, и молчание это расширялось, поглощая все вокруг, покуда даже непрекращающийся шум ветра не сделался глухим и отдаленным.

Боги, сколько раз я желала ему успеха? Хотя от одной только мысли в ужас прихожу – ведь его жертвы будут исчисляться миллионами. Он сокрушит все символы прогресса. От плугов – к палке-копалке. От кирпичей – в пещеры. От железа – к камню. Втопчет нас в землю, в грязь рядом с водопоями. Дикие звери станут на нас охотиться, те же, кто выживет, – они начнут охотиться друг на друга.

Путник наконец прервал молчание.

– Не люблю городов.

– Парочка варваров, – негромко пробормотала она.

Никто ей не ответил. Не расслышали, наверное. Она быстро бросила на них по взгляду, направо, потом налево, и обнаружила, что оба улыбаются.

Они ехали и ехали вперед, лишь волны красной травы шуршали вокруг.

Потом Путник заговорил снова.

– Первый закон многообразия – его единообразие. Цивилизация есть механизм управления многообразием и контроля над ним. Чем цивилизованней нация, тем единообразней ее население, пока не наступает закат данной цивилизации и многообразие не вступает с единообразием в войну. Первое делается все менее управляемым, все безумней в своих крайностях, последнее же стремится усилить контроль, пока это не приводит к самой дьявольской тирании.

– Опять Келланвед? – спросила Самар Дэв.

Путник фыркнул.

– Если бы. Это Дукер, имперский историк.

За ночь, которая уже близилась к концу, Нимандр Голит провел свой крошечный отряд через весь Бастион. Укрытые мягким могуществом Аранаты, дети Тьмы двигались молча и, судя по всему, остались незамеченными, во всяком случае, тревоги никто не поднял. Город казался мертвым, словно закрывшийся цветок.

В сумерках, незадолго до выступления, они услышали, как на главной улице собирается толпа, и, выйдя к воротам, увидели, что в город въезжает караван. Огромные повозки были с верхом завалены товарами, правили ими изможденные кучера – лица безвольные, взгляд блуждает, рты заляпаны коричневым. Мешки с бакалеей, кадки с фигами и маслом, пересыпанные солью угри, копченое мясо бхедеринов, пряная баранина и другие бесчисленные припасы – все это было с энтузиазмом загружено на телеги ради обмена на бочонки с келиком.

В том, с каким отвратительным безразличием смотрели на весь этот провиант местные, заключалась жестокая ирония – большинство из них пища уже не интересовала. Большинство было готово умереть от голода в экстатическом буйстве сейманкелика – чернил, которыми записывались муки их бога.

Тисте анди облачились в доспехи. Взяли с собой все, что требовалось для битвы, для убийства. Нимандру не было нужды оборачиваться, чтобы еще раз убедиться, сколь переменились сейчас те, кто шел за ним, насколько иные сейчас выражения у них на лицах – всех, не считая одного. Улыбка Клещика куда-то исчезла, хотя глаза его все так же лихорадочно блестели. Всегда рассудочная Кэдевисс словно напялила маску безумия, красота ее теперь внушала ужас. Ненанда, который вечно изображал яростного бойца, был пепельно-бледен, слово отравленный осознанием собственных желаний. Щеки Десры пылали, будто от похоти. Не изменилась лишь Араната. Но черты ее лица – спокойного, с остекленевшим от сосредоточенности взглядом – словно бы сделались мягче и размытей.

Клещик и Кэдевисс с двух сторон поддерживали Чика. Ненанда перекинул через плечо его оружие – лук со стрелами, меч, пояс с ножом, – скрепив все одним кожаным ремешком, который при необходимости можно будет легко распустить.

Они скользили мимо зданий, в которых плясали поклоняющиеся – тощие руки разлетаются по сторонам, колышутся опухшие животы. Все окна открыты, ставни распахнуты прямо в ночь. Стонущие голоса сливались в нестройный хор. Даже в тех лицах, что случайно обращались в сторону призраками двигающихся мимо тисте анди, не вспыхивало узнавание, глаза оставались тусклыми, пустыми, невидящими.

В горячем воздухе остро пахло солью с полумертвого озера, но запах этот перебивала вонь разлагающихся трупов.

Они оказались на краю центральной площади, обширной, пустой. Темное здание алтаря посередине не подавало никаких признаков жизни.

Нимандр неуверенно присел на корточки. За ними наверняка наблюдают. Думать иначе было бы безумием. Успеют ли они достичь алтаря, прежде чем на них обрушится скрывающаяся в засаде толпа? Вряд ли. Каллора они не видели с тех пор, как тот вчера направился к алтарю. Ненанда полагал, что старик мертв. Что они найдут его тело, холодное и бездыханное, где-то на каменных плитах в глубине здания. Нимандру это отчего-то казалось маловероятным.

– Ну? – прошептал Клещик у него за спиной. – Нимандр, заря уже близко.

Что ждет их впереди? Есть только один способ это выяснить.

– Пошли.

Стоило им сделать первые несколько шагов по открытому пространству, воздух вокруг них словно бы закружился плотными клубами. Нимандр обнаружил, что продвижение вперед требует усилий. Глотку, а потом и легкие начало сводить.

– Они там эту гадость жгут, – прошипел Клещик. – Чувствуешь запах? Келик…

– Тише!

Пятнадцать шагов, двадцать. Вокруг – тишина. Нимандр сосредоточился на входе в алтарь, ступени которого блестели от росы – а то и чего похуже. Черные иероглифы пульсировали в глазах, словно бы дышало само здание. Он чувствовал в собственных жилах что-то темное и малоприятное, словно бы кровь его наполнилась пузырьками или даже семенами, готовыми вот-вот лопнуть. Казалось, он вот-вот утратит над собой контроль.

Прерывистые вздохи у него за спиной. Все они чувствовали сейчас одно и то же, все они…

– Сзади, – рыкнул Ненанда.

И по бокам тоже. Толпы стекались к ним – от каждой улицы, из зева каждого переулка на площадь выплескивались темные силуэты. Словно пугала, слезшие с жердей – храни нас Мать…

Сорок шагов, самый центр площади. Другого пути у них сейчас не было – только к входу в алтарь.

– Нас загоняют, – проговорила Кэдевисс сдавленным голосом. – Хотят, чтобы мы вошли внутрь.

Нимандр обернулся, взгляд его упал на обмякшую фигуру Чика – голова запрокинута, волосы волочатся по земле. Глаза Чика оставались полуоткрыты.

– Он жив?

– Почти что нет, – отозвалась Кэдевисс.

Горожане, которых стало уже несколько сотен, приближались, их запавшие глаза тускло поблескивали, рты были безвольно распахнуты. В опущенных руках болтались ножи, топоры, вилы и молотки. Единственным издаваемым ими звуком было шарканье босых ног.

До ступеней оставалось двадцать шагов. Слева и справа от них, и за спиной тоже, люди в передних рядах воздели свое оружие вверх, их примеру последовали остальные.

– Клещик, – скомандовал Нимандр, – дальше Чика понесешь один. Араната берет его оружие, Десра прикрывает сестру. Кэдевисс и Ненанде встать в арьергард – когда мы окажемся внутри, будете держать вход.

Двое – против по меньшей мере тысячи. Бесстрашных и бесчувственных фанатиков – боги, мы ваши верные псы.

За спиной у него из ножен выскользнули два меча. Звук прорезал воздух, и он очнулся – словно холодное железо приложили прямо ко лбу.

Толпа была уже близко, в ней постепенно нарастал звериный вой.

Нимандр достиг первой ступеньки.

– Вперед!

Они кинулись вверх по ступеням. За спиной у Нимандра – Клещик, перекинувший Чика через сгорбленную спину, придерживая за кисть руки и за бедро. Следом по ступенькам тенью скользила Араната, за ней следовала Десра. Ненанда и Кэдевисс, развернувшись обратно с обнаженными мечами в руках, пятились медленней остальных.

Горожане в первых рядах вдруг взревели и кинулись вперед.

Зазвенело железо, столкнулось с другим железом, глухо ударилось о плоть и кости. Нимандр нырнул в проход. Света не было – закрепленные в стенах факелы оказались накрыты колпаками, – но глаза его видели во мраке достаточно хорошо, чтобы вовремя заметить кинувшихся навстречу жрецов, человек двадцать.

Вскрикнув, чтобы предостеречь остальных, Нимандр обнажил меч…

Болваны принадлежали к человеческому племени. И в темноте были наполовину слепы. Он взмахнул мечом, увидел, как голова слетает с плеч, как оседает тело. Возвратное движение меча перехватило направленный ему в грудь выпад кинжала. Лезвие перерубило кости запястья, рука, так и не выпустившая оружие, глухо стукнула ему по груди и упала вниз. Выгнув собственную руку и направив выпад вдоль туловища, он поразил однорукого теперь жреца острием меча в горло.

Краем глаза Нимандр заметил, как Чик падает на пол – Клещик высвободил руки, чтобы защищаться. Тошнотворный звук впивающегося в мясо лезвия эхом отдался в коридоре, сменившись плеском крови, хлынувшей на каменный пол.

Следующий выпад Нимандра остановил еще одного атакующего жреца – острие протиснулось между ребер и пронзило сердце. Падающий жрец попытался утянуть с собой и меч, но Нимандр резко развернулся и диким рывком выдернул оружие.

По звеньям кольчуги под левой рукой царапнул нож, он дернулся в сторону, приседая и отмахиваясь мечом, почувствовал, как лезвие входит в мягкое. По клинку, обжигая костяшки пальцев, хлынула кислотная струя желудочного сока. Жрец сложился вдвое, Нимандр изо всех сил пнул его в голень, ломая кости. Тот еще падал, а Нимандр уже шагнул вперед, чтобы встретить следующего.

Кинжал мечу не соперник. Получив смертельную рану, несчастный со всхлипом рухнул, а Нимандр высвободил меч и развернулся к очередному нападающему.

Такового не обнаружилось.

Стоявший рядом Клещик не вытирая сунул в ножны окровавленный клинок и нагнулся, чтобы вновь поднять Чика. Десра, у которой тоже капало с лезвия, держалась рядом с Аранатой, а та, без единой царапины, просто шагнула мимо них, не отводя взгляда от резных дверей, обозначающих что-то вроде внутреннего парадного входа. Десра, чуть помедлив, направилась следом.

Со стороны наружного входа все еще раздавались звуки яростной схватки, вопли эхом отдавались в коридоре, сливаясь в безумную какофонию. Поглядев в ту сторону, Нимандр убедился, что Кэдевисс и Ненанда продолжают удерживать дверной проем, а кровь и желчь у них под сапогами уже заполнили все щели и вмятины в каменных плитах. Нимандр не мог оторвать взгляда от этой детали, пока Клещик не подтолкнул его, вернув к действительности.

– Пошли, – прохрипел Нимандр и двинулся за Аранатой.

В каждой клеточке тела Десры кипела жизнь. С таким даже любовным утехам не сравниться. На них накинулись два десятка обезумевших жрецов, и они – втроем – положили их всех. Даже почти не запыхавшись – она видела, как Нимандр убивает последних противников с такой небрежной грацией, что ей осталось лишь рот раскрыть. А он ведь считал себя слабым мечником, и, вероятно, действительно был в этом отношении не ровней Ненанде или Кэдевисс. И однако – Бастион, твоим детям не следовало бросать нам вызов. Не следовало нас до такого доводить.

Видите, что вы наделали?

Она поспешила следом за безмозглой сестрой.

Клещику хотелось плакать, но у него доставало ума, чтобы с этим повременить, сберечь возможность до тех пор, пока они, продравшись сквозь очередное препятствие, не окажутся наконец в таком будущем, где все это закончится и они смогут вернуться к нормальной, мирной жизни. Ну, почти.

Он никогда не любил молиться, тем более Матери Тьме, жестокосердной, нанесшей тисте анди своим отречением незаживающую рану. И все равно молился. Не богу, не богине, не неведомой силе, готовой всех одаривать своим милосердием. Нет, Клещик молился о покое.

О мирной жизни.

Он не знал, существует ли она хоть где-нибудь. Не знал, заслуживают ли такой ему подобные. Рай принадлежит невинным.

И поэтому он был, есть и остается… пуст.

Что, собственно, и делает его раем.

Резня у входа продолжалась. Кэдевисс видела улыбку на лице Ненанды – будь у нее время, она отвесила бы ему пощечину. Тяжкую. Достаточно тяжкую, чтобы вышибить наслаждение из его глаз. Во всем этом не было ничего славного. Болваны лезли к ним, в спешке сбивая друг дружку с ног, а они с Ненандой просто их убивали – одного за другим.

О, им было не впервой сражаться против абсурдно превосходящих сил противника, с подобным они умели справляться до отвращения прекрасно. Но повода для гордости тут не имелось. Отчаянная оборона требовала сноровки и ничего сверх того. А тисте анди были в первую очередь сноровистым народом.

Так что кровь продолжала литься, тело за телом падало к их ногам, а те, что оттаскивали трупы прочь с дороги, тут же занимали их место.

Она убила уже двадцатого, и от девятнадцатого он ничем не отличался – как и от самого первого, еще на ступенях.

Кровь льется, словно ливень. Словно слезы. И все это бессмысленно.

Ненанда начал хохотать.

Почти тут же нападающие переменили тактику. С дикими криками они двинулись вперед всей массой, а смертельно раненных Ненандой и Кэдевисс теперь просто толкали вперед – умирающие, обмякшие щиты из мяса и костей. Толпа надавила, оттеснила двух тисте анди от порога…

И с триумфальными воплями хлынула внутрь.

Ненанда уже не хохотал.

Нимандр был у внутренних дверей, когда услышал за спиной бешеные вопли. Развернувшись на месте, он увидел, как Ненанда и Кэдевисс отступают под натиском обезумевших горожан.

– Клещик!

Его сородич перегрузил тело Чика Нимандру на плечи, и, снова обнажив меч, ринулся к схватке.

Нимандр, пошатываясь под грузом, ступил в проход.

Зачем? Почему мы это делаем? Мы несем Чика к Умирающему богу, словно растреклятое жертвоприношение. Впереди он видел, как Десра и Араната приближаются к противоположной стороне зала – где, похоже, находился вход еще в одну комнату. Алтарное помещение – где он нас и ждет…

– Стойте! – закричал он.

Обернулась лишь Десра.

Араната не останавливаясь шагнула внутрь.

В ноздри Нимандру ударила вонь горящего келика, и он чуть не споткнулся, когда снова двинулся вперед, согнувшись под тяжестью безвольно обмякшего, бессознательного Чика. На стенах по обе стороны были намалеваны грубые иероглифы. Лики какого-то предыдущего божества на выступающих из стен бюстах изуродованы – какие-то части просто разбиты, а какие-то совсем недавно срублены напрочь. Одинокие глаза косо взирали на него. Половинки ртов кривились в шутовской усмешке. Лик за ликом.

Нимандр заставил себя шагать, как его ни била дрожь. Он увидел, как Десра вошла внутрь вслед за Аранатой.

Иероглифы начали сочиться жидкостью, и он сразу же почувствовал, что это растворяется само время. Он вдруг ослеп, жуткие звуки боя за спиной стали затихать, словно отодвигаясь вдаль, пока не остался лишь шум крови, буря в его собственной голове.

Сквозь нее, сперва еле слышно, потом все громче, прорезался детский голос. Что-то ласково напевающий.

Провидомин выбрался из-под Покрова и сощурился навстречу яркому свету утра. Серебристые облака впереди сгрудились над курганом, словно куча небесного мусора. Склоны поливал косой дождь.

Он поспешил вперед с обнаженным тульваром в руках, оскальзываясь на покрывшей дорожную грязь соляной корке.

Она ушла туда. В одиночку.

Спиннок Дюрав – единственный оставшийся у него друг – признался, что ее любит. Но он так и не понял – да, она отказалась от его помощи. Но принимать ее отказ не следовало. Как же он не сообразил?

Нижние боги, это сражение – не для Провидомина. Она – не его сражение.

И однако он стремился вперед, заледенев от ужаса, терзаемый лихорадкой предчувствий, и все, что его окружало, било прямо в глаза своими мельчайшими подробностями, будто даже самые банальные истины способны обжигать, разъедать зрение подобно кислоте. Дорожная колея, сломанные колесные спицы, осколки глиняных горшков, мутные лужи, корни, торчащие из земли подобно щетине – все это яростно требовало его внимания. Мы то, что мы есть, словно бы кричали они, мы – это все, что есть! Мы – это…

Не его сражение, вот только Спиннок не понял. Он – тисте анди. Он мыслит веками, для него к тому, что не случилось сегодня, всегда можно вернуться впоследствии – спустя десятилетия, или тысячелетия, или целые эпохи. В их глазах ничего не меняется. Ничто не способно измениться. Падший народ. Для которого сами грезы о том, чтобы снова подняться, уже рассыпались в пыль.

Она ушла туда. Одна. Туда, где заговорщики, не скрываясь, разрабатывают свои безумные планы по возвращению жестоких времен. Цинично пользуясь для этого святилищем ко всему безразличного бога. Может статься, она попросту вернулась к своим – но если так, Спиннок Дюрав должен узнать всю правду.

В нескольких шагах впереди в канаву скользнула крыса. Он уже приблизился к запущенному лагерю, от которого воняло так, что не смыть никакому дождю.

Нападут ли на него? Хотелось бы надеяться. Если заговорщики попрячутся в норы, выкурить их оттуда будет непросто. А если она попытается спрятаться, что ж, ему придется прочесать каждую развалюху и навес, обследовать все дырявые палатки и фургоны на проржавевших осях.

От деревьев на склоне по другую сторону лагеря приплыло птичье пенье, звук оказался поразительно чистым. Размокшие под дождем кострища тянули ввысь волнистые щупальца дыма, Провидомину каждое представилось толстой змеей. Он вдруг осознал, что направляется прямо в гнездо.

Но тебе, Спиннок, этого делать не придется, не нужно даже об этом знать. Это все людские разборки, и если она того пожелает, то да, я ее отсюда вытащу. И верну тебе. Спасти хотя бы кого-то одного будет уже достаточно.

Интересно, а Искупитель когда-либо смотрел на это подобным образом? Заключить в объятия одну душу на глазах у тысяч других жаждущих – но нет, он не выбирает, не сравнивает их между собой. Он принимает всех.

Провидомин осознал, что ему как-то все равно. Это не его бог. И вставал он на колени рядом с курганом не ради искупления. Я был одиноким. И подумал – вдруг он тоже одинок? Да чтоб тебя, Верховная жрица, зачем ты меня вообще трогала?

Это не моя заваруха.

Спиннок, ты у меня в долгу, и никогда об этом не узнаешь. Я ничего тебе не скажу – просто дам дождю смыть кровь со своих рук…

Он отправился в путь наполовину пьяным, но хмель уже выветрился. Сейчас все в нем пылало словно огнем.

Достигнув склона у главной улицы лагеря, он начал подъем. Дождь был столь мелким, что скорее напоминал туман, и однако он сразу же промок насквозь, из рукавов повалил пар. Земля под ногами неприятно подавалась при каждом шаге. На самую вершину он взобрался, сильно наклонившись вперед, чуть ли не встав на четвереньки от спешки.

Когда выпрямлялся, нечто мелькнуло на самом краю зрения. Он услышал треск, в голове что-то взорвалось хрустом, потом ничего не было.

Градитхан стоял над распростертым Провидомином, глядя ему в разбитое окровавленное лицо. Крысмонах подобрался поближе и присел на корточки рядом с телом.

– Жив. Но захлебнется кровью, урдо, если я его не переверну. Как ты пожелаешь.

– Давай, переворачивай – он мне нужен живым, во всяком случае, сейчас. Забери оружие, свяжи, потом оттащишь к Священному Шатру.

Градитхан облизал губы, почувствовав на языке затхлый вкус засохшего келика. Ему хотелось еще – свежего, сладко-горького, но рассудок сейчас был важней. Внимательный, острый, все подмечающий.

Крысмонах начал отдавать распоряжения насчет Провидомина двоим урдомам, а Градитхан направился в Священный Шатер. Да, это освященная почва, но теперь ненадолго. Скоро им достанется весь курган. Вместе с ничего не подозревающим божком внутри.

Когда он проходил мимо, бывшие паломники Искупителя падали на колени. Кто-то стонал, не отойдя после ночного танца. Другие тупо таращились в грязь перед собой, опустив головы, из раскрытых ртов капала коричневая слизь. Все это могло показаться признаками разложения, но Градитхан не позволял подобным мыслям себя сбить.

Умирающий бог важнее, чем Черный Коралл и его сумрачные правители. Важнее, чем Искупитель со своим жалким культом. Песнь Умирающего бога есть песнь боли, а разве боль – не истинное проклятие смертных?

Он слыхал и про иной культ, в другой стране, посвященный некоему Увечному богу.

Быть может, заметил сегодня утром Крысмонах, налицо тенденция.

Наблюдение это попахивало святотатством, и Градитхан напомнил себе, что мага следовало бы как следует отлупить – вот только не сейчас. Крысмонах Градитхану был пока что нужен.

Он ступил в Священный Шатер.

Да, она продолжала танцевать – теперь извиваясь на земляном полу, вероятно, слишком обессилевшая, чтобы подняться, и однако чувственности в ее движениях по-прежнему было столько, что у Градитхана дух перехватило. Ему было уже не важно, что она – Дитя мертвого семени. В конце концов, родителей не выбирают. Кроме того, она уже удочерена. Умирающим богом, благословенными болью и экстазом, что он дарует.

Да, пусть танцует, пока не распахнутся врата.

Градитхан поднял голову, принюхался – о да, кровь уже льется, жертвоприношение все ближе к кульминации. Осталось недолго.

Умирающий бог истекал кровью. Смертные верующие пили его кровь. А потом проливали ее, уже преобразованную, чтобы Умирающий бог мог вновь ее принять. Это и есть скрытая за кровавыми жертвами тайная истина. Бог дарует – смертные возвращают дар. Все остальное – не более чем живописные украшения, маскировка.

Умирайте же, мои не слишком близкие друзья. Умирайте во множестве. Мы почти у цели.

– Ты умираешь.

Провидомин открыл глаза. И обнаружил над собой незнакомое лицо.

– У тебя кровотечение в мозг, Сегда Травос. Они хотели подвергнуть тебя пытке. Мучить тебя ужасным зрелищем – урдо по имени Градитхан считает тебя предателем. Он хочет, чтобы ты страдал, но ты лишишь его подобного удовольствия, поскольку умираешь.

– Что… кто ты…

– Я – Итковиан. Искупитель.

– Прости…

Человек улыбнулся, и Провидомину стало ясно, что улыбка эта как нельзя больше подходит к этому мягкому лицу, добрым глазам. Но в подобном сострадании было нечто… «Неправильное?»

– Может показаться и так, Сегда Травос, однако ты силен – твой дух силен, и весьма. Ты думаешь, что я лишен способности к истинному состраданию. Что я принимаю чужую боль из эгоистической потребности, чтобы удовлетворить голод, наркотическую привычку. – Итковиан отвел взгляд. – Может статься, ты и прав.

Провидомин медленно приподнялся. И увидел над собой небесный купол, сверкавший так ярко, словно на нем светились миллионы звезд, одно сплошное созвездие, стремящееся захватить весь небосклон – казалось, последние полоски и завитки темноты уже скукоживаются и отступают. От зрелища закружилась голова, он поспешно опустил взгляд. И обнаружил, что почва, на которой встал на колени, сплошь состоит из монет. Медных, оловянных, латунных, редкие пятнышки серебряных, еще реже – золотых. Тут и там посверкивали драгоценные камни.

– Мы, – с благоговением прошептал он, – у тебя в кургане.

– И? – уточнил Итковиан.

Провидомин бросил на бога взгляд.

– Ты ведь не знаешь…

– Разве знание необходимо, Сегда Травос?

– Я больше не пользуюсь этим именем. Сегда Травос умер. Я – Провидомин.

– Воин-жрец Паннионского Домина. Воина я в тебе вижу, а вот жреца – нет.

– Похоже, я уже и не воин, – заметил Провидомин. – А ведь я сюда шел, чтобы ее спасти.

– А теперь, друг мой, тебе придется с ней сражаться.

– Что?

Итковиан сделал жест рукой.

Стоящий на коленях Провидомин обернулся. И увидел, что собирается гроза, просачивается сквозь купол из приношений, тьма окутывает сверкающие звезды, глотая их одну за другой. А под дико кипящими тучами – фигурка. Танцующая. И с каждым резким взмахом ее руки наружу вырывается еще больше черной силы, несется вверх, в растущую бурю. Казалось, что до фигурки не менее тысячи шагов, и однако она увеличивалась с каждым мгновением.

Он видел черную яму ее разинутого рта, из которого выплескивалась отвратительная жидкость, лилась на землю, разлеталась вокруг брызгами при каждом пируэте.

Салинд. Боги, что с тобой сталось?

– Она хочет добраться до меня, – пояснил Итковиан. – Понимаешь, такова ее потребность.

– Потребность?

– Да. В ответах. Что может быть страшней для бога, чем требующий ответов смертный?

– Ушли ее прочь!

– Я не могу. Итак, воин, станешь ли ты меня защищать?

– Мне с подобным не справиться!

– Значит, для меня все кончено, друг мой.

Салинд приблизилась еще, и при этом в глазах Провидомина, казалось, утратила фокус – конечности ее оставляли в воздухе неясный след, тело, меняя положение, словно бы расплывалось. У нее будто прибавилось рук – и в каждой, как он теперь видел, было оружие. Окровавленное железо, узловатое дерево с ошметками волос, обсидиановые кинжалы, серпы из малиновой бронзы.

Над запятнанным, истекающим жидкостью ртом пылало безумное пламя глаз.

– Искупитель, – прошептал Провидомин.

– Да?

– Ответь мне на один вопрос. Умоляю тебя.

– Спрашивай.

Он повернулся лицом к богу.

– Ты сам-то того стоишь?

– Жертвы, которой у тебя прошу? Нет, не думаю.

– То есть ты не станешь умолять себя спасти?

Итковиан улыбнулся.

– А ты?

Нет. И никогда не умолял. Он поднялся на ноги, обнаружил, что все еще сжимает рукоять тульвара. Взвесив оружие в руке, он перевел взгляд на Салинд. Смею ли я встать на пути ее нужды? И смогу ли устоять?

– Если бы не твоя скромность, Искупитель, я бы отказался. Если бы не твоя… неуверенность, твои сомнения, твоя человечность.

Не дожидаясь от бога ответа, он двинулся ей наперерез.

Внезапно повисшая в «Скребке» тишина в конце концов пронизала окутавшую Спиннока Дюрава хмельную дымку. Моргнув, он поднял голову и обнаружил, что смотрит на собственного владыку.

Который сказал ему:

– Пора, друг мой.

– Вы отсылаете меня – сейчас? – спросил Спиннок.

– Да, я отсылаю тебя. Сейчас.

Спиннок Дюрав поднялся, отчего у него закружилась голова. Кожа на лице будто онемела. Окружающий мир казался тошнотворным и настойчиво ломился внутрь. Он сделал глубокий вдох.

– Мое распоряжение причинило тебе боль – почему?

Нужно было все ему сказать. Описать посетившее его величайшее благословение. Любовь. К человеческой женщине. Он мог рассказать Аномандру Рейку о своей неудаче, и Сын Тьмы не остался бы равнодушным к постигшей его горести.

Поступи он таким образом, Аномандр Рейк положил бы руку ему на плечо, а потом произнес бы: «Значит, друг мой, тебе придется остаться. Во имя любви ты должен остаться – так иди же к ней прямо сейчас. Сейчас, Спиннок Дюрав. Это последний дар, что все еще нам доступен. Последний – и неужели ты мог подумать, что я встану у тебя на пути? Что решу, будто моя потребность важнее?

Неужели ты мог обо мне так подумать, когда я сам пришел сейчас к тебе ради своей собственной любви? К тебе. К нашему народу.

Иди же к ней, Спиннок Дюрав. Иди».

Но Спиннок Дюрав ничего этого не сказал. Вместо этого он лишь поклонился своему владыке:

– Я сделаю, как вы приказываете.

Аномандр же Рейк ответил:

– Не бойся потерпеть поражение, друг мой. Я не требую от тебя невозможного. И если подобное произойдет, не плачь. Ради меня, Спиннок Дюрав, найди в себе силы улыбнуться концу. И удачи тебе.

Казалось, резне не будет конца. Руку, в которой Клещик сжимал меч, свело от боли, мускулы оцепенели и налились тяжестью, а противники все прибывали – лица искажены страстью и отчаянием, и смертельные раны они принимали с таким выражением, словно острое железо их благословляло, одаряло чем-то исключительным. Он стоял между Кэдевисс и Ненандой, и всю троицу уже оттеснили ко вторым дверям. Тела были навалены кучами, занимая весь пол зала, залитый лужами крови и прочих жидкостей. Стены забрызганы до самого потолка.

Сквозь двери наружу он мог различить свет – понемногу наступало утро. Однако из прохода у них за спиной не доносилось… ничего. Они там уже все мертвы? Истекают кровью на алтарном камне? Оказались в какой-нибудь ловушке, не могут добиться ответов? Чик что, уже умер, или предан в руки Умирающего бога?

Нападающим недоставало места, трупов было слишком много, им теперь приходилось карабкаться на кучи или протискиваться рядом, чтобы оказаться на нужном расстоянии для атаки.

– Что-то не так, – выдохнула Кэдевисс между ударами. – Клещик – иди туда – мы теперь можем их удерживать. Иди и узнай – может статься…

Мы лишь напрасно тратим время. Понимаю. Он шагнул назад, врезавшись при этом плечом в дверной косяк. Развернулся и двинулся по коридору. Когда окружающим миром правит ужас, похоже, разом обнажаются все неприглядные истины. Сколько ни борись, рано или поздно потерпишь неудачу. Победы не бывают ни истинными, ни даже чистыми. Триумф – лишь успокоительная ложь, на поверку он всегда оказывается эфемерным, пустым и кратковременным. Вот с чем приходится сражаться духу, когда он оказывается лицом к лицу перед ужасом.

Но сколь же немногие это понимают. Сколь немногие…

Он пробивался сквозь мерзкий дым, чувствуя, как замедляется сердцебиение, и не остановился, даже когда перестал дышать. Что… что происходит? Слепота. Тишина, конец любому движению. Клещик все же пытался продвигаться дальше, пока не осознал, что желание без воли ничего не значит, а какая может быть воля, если нет сил? Иероглифы подобно черному дождю стекали у него по лицу, по рукам и шее, горячие, точно кровь.

И все же он продолжал двигаться, тянул за собой собственное тело, будто полумертвое, будто досадную помеху, то, о чем стоит забыть. От тела хотелось освободиться, пусть он и понимал, что именно плоть сохраняет в нем жизнь – и однако он сейчас желал конца, и желание это делалось все более отчаянным.

Обожди-ка. Я ведь совсем не так вижу мир. И не хочу играть в подобную игру – поскольку не верю в столь позорную… капитуляцию.

Она есть то, что предлагает келик. Кровь Умирающего бога дарует бегство – от всего что-либо значащего. И приглашение это столь заманчиво, обещание – столь чарующе.

Пляшите! Мир вокруг вас гниет заживо. Пляшите! Пейте отраву, изрыгайте отраву. Пляшите, чтоб вас, в пыли собственных грез. Я заглянул вам в глаза и увидел, что вы – никто. Пустота.

Боги, что за соблазнительное приглашение.

Понимание его отрезвило – резко, словно кулаком в лицо. Он понял, что лежит на плитах коридора почти у самой внутренней двери. Дальше, в палате, словно загнанная под купол буря плотным дымом кипела тьма. Он услышал нежное пение, голос казался детским.

Не видно ни Нимандра, ни Десры, ни Аранаты. Тело Чика распростерто лицом вверх в каких-то пяти шагах, глаза открыты, взгляд застывший и невидящий.

Дрожа от слабости, Клещик пополз вперед.

В тот миг, когда он смог-таки пробиться в алтарное помещение, Нимандр почувствовал, как что-то рвется – будто пробил головой тонкую кисею. Нырял он в бурлящий шторм, но внезапно оказался в совершеннейшем покое. Мягкий свет, нежные струи теплого воздуха. Сделав первый же шаг, он наступил на что-то неровное, подавшееся под его весом. Он посмотрел под ноги и увидел небольшую куколку, сплетенную из травы и веточек. По полу было разбросано множество подобных фигурок. Иные – из полосок ткани, прочие – из веревок, полированного дерева, обожженной глины. Большей частью сломанные, без голов или конечностей. Еще больше кукол неуклюже свисало с низкого, ничем не украшенного потолка в петлях из кожаных ремешков – шишковатые головы задраны вверх, с них капает темная жидкость.

Песня без слов звучала здесь громче и, казалось, исходила сразу со всех направлений. Стен Нимандр не видел – только пол и потолок, вдали уходящие куда-то в беспредметную белизну.

И куклы, тысячи кукол. На полу – и свисающие с потолка.

– Покажись, – сказал Нимандр.

Пение прекратилось.

– Покажись мне.

– Если их сдавить, – сказал голос, принадлежащий женщине или мальчику, – из них течет. Я их всех сдавливал. Пока не сломаются. – Голос помолчал, потом чуть вздохнул. – Так ни одна и не сработала.

Нимандр не знал, куда смотреть – болтающиеся повсюду искалеченные фигурки переполнили его ужасом, поскольку теперь он осознал, насколько они напоминают пугала на полях вокруг Бастиона. То же самое. Не регулярные посадки, не ради урожая. Просто… еще одна разновидность.

– Да. Ломались одна за другой – а так нечестно. Как у него-то получилось?

– Кто ты такой? – спросил Нимандр.

В голосе зазвучала хитринка.

– На дне Бездны – о да, у нее есть дно – лежат падшие. Боги и богини, духи и пророки, адепты и ясновидящие, герои, короли и королевы – отбросы бытия. С ними можно играть. Я играл. А ты не хочешь? Не хочешь тоже там поиграть?

– Нет.

– Они там тоже все сломанные, еще хуже, чем я.

– Тебя называют Умирающим богом.

– Все боги умирают.

– Но ты ведь не бог?

– Там, на дне, от голода не умрешь. Бог ли я теперь? Наверное, да. Разве ты не понял? Я их столько съел. Разных частей, кусочков. Ну, то есть это я про их силу. Тело мое в пище не нуждалось. Оно и сейчас не нуждается, по правде говоря. Да, это очень правдиво сказано. Я познакомился с ним там, на дне – он сказал, что его исследует, а мой путь был столь дальним… очень дальним.

– А твои поклонники…

– В основном мертвы. Хотя я еще не всех выпил. Но этой крови уже достаточно, чтобы наполнить реку, и поток сможет забрать меня отсюда, вернуть назад. Совсем назад. И вот тогда она заплатит за все, что сделала.

Если бог пришел из хаоса, неудивительно, что он лишился рассудка.

– Покажись.

– Машина была сломана, только я этого не знал. И летел на ней, все выше и выше. Но потом что-то случилось. Авария. Мы упали с большой высоты. И сильно покалечились, оба. Потом меня оттуда вытащили. Теперь мне нужно сделать для себя новую версию, как ты сам утверждаешь. И вы мне принесли то, что нужно. Он подойдет. Я вовсе не глух к его мыслям. Я понимаю хаос внутри его, всю его боль, все предательства. Я даже невежество его понимаю. Но он подойдет, да, подойдет.

– Ты его не получишь, – сказал Нимандр. – Отпусти его.

– Ни одна из этих не работает. Сила из них вытекает и все. Как у него-то получилось?

Ни одна из этих кукол. Он – одна из этих кукол. Прячется среди их множества.

Голос снова запел. Без слов, без формы.

Нимандр обнажил меч.

– Что ты делаешь?

Стальное лезвие вылетело вперед, врубилось в ближайшие фигурки. Перерезая ремешки, отсекая конечности. По воздуху поплыли трава и солома.

Негромкий смешок, а за ним:

– Хочешь меня найти? Сколько у тебя веков в запасе?

– Столько, сколько потребуется, – ответил Нимандр, ступая вперед и замахиваясь снова. Щепки, крошки глины. Еще одну куклу он раздавил каблуком.

– Меня тут уже давно не будет. Мой путь наружу – река крови, которую вы мне дали. Я по ней ка-ак поплыву! Ты ведь этого, похоже, и не видишь? Врата, которые вы открыли. Ты их даже не видишь!

Нимандр разрубил еще несколько кукол.

– Не найдешь! Не найдешь!

Оружие Салинд словно растаяло в яростном порыве – она атаковала Провидомина. Все удары он отбил своим тульваром, и каждый громовым раскатом прошелся по руке, отдаваясь в костях мучительной болью. Под ее напором он отшатнулся, начал отступать. Три шага, пять, десять. Все, на что он был сейчас способен, – защищать самого себя. Да и то, как он понимал, недолго.

Искупитель серьезно рассчитывает, что я против этого выстою?

В совершеннейшем отчаянии он продолжал сражаться.

Она негромко постанывала – нежно, страстно. Стоны желания. В тульвар ударяли шары шестоперов, лезвия мечей, древки копий, палицы, кинжалы, серпы – в него било не меньше десятка рук. Удары отдавались по всему телу.

Ему не продержаться. Ему не…

Топор угодил ему в левое плечо и, отскочив, врезался сбоку в голову. Он почувствовал, как скула вдавливается внутрь вместе с глазницей. Ослепленный, Провидомин пошатнулся и в отчаянии попытался контратаковать, взмахнув тульваром. Лезвие впилось в деревянное препятствие, расщепив его. Потом что-то поразило Провидомина в верхнюю часть груди, сломав ключицу. Рука с оружием бессильно упала, он перехватил клинок другой рукой. По плечу хлестала кровь – он терял силы.

Получив еще удар мечом, он потерял равновесие и рухнул на спину.

Салинд шагнула вперед и встала над ним.

Он встретился взглядом с ее темными, блестящими глазами.

Нимандр опустил меч. Умирающий бог прав – так ничего не добьешься.

– Покажись мне, трус ты треклятый!

Рядом вдруг очутилась Араната.

– Его необходимо призвать, – сказала она.

– Думаешь, он пожелает назвать нам свое имя?

Вдруг заговорил и Умирающий бог:

– Кто это здесь? Кто здесь?

– Та, кто тебя призовет, – ответила ему Араната.

– Ты меня не знаешь! Не можешь знать!

– Я знаю твой путь, – отозвалась она. – Знаю, что на дне Бездны ты говорил с тем, кого зовут Локон. И вообразил, что сумеешь повторить им сделанное, обзавестись новым телом. Из дерева, из ниток, из глины…

– Ты меня не знаешь!

– Она отшвырнула тебя прочь, – сказала Араната, – ведь так? Тот обломок, что от тебя остался. Похожий на испорченного, покинутого ребенка.

– Ты не можешь этого знать – тебя там не было!

Араната нахмурилась.

– Верно, не было. И однако… земля тогда содрогнулась. Пробудились дети. От столь великой нужды. Ты был ее частью… которую она не хотела.

– Она за это заплатит! Что до тебя – теперь я тебя знаю – и уже слишком поздно!

Араната вздохнула.

– Муж, кровью обрученный с Ночной Стужей, – пропела она, – дитя теломен тартено тоблакаев, Беллурдан Сокрушитель Черепов, призываю тебя!

Она протянула руку, и в нее тут же что-то громко хлопнулось. В ладони Аранаты повисла истерзанная, потерявшая форму марионетка – без одной руки, обе ноги сломаны в коленях, лицо едва различимо – судя по всему, сильно обожженное огнем. Араната повернулась к Нимандру.

– Вот он, твой Умирающий бог.

Сцена вокруг них уже растворялась, рассыпалась в прах.

– Он молчит, – сказал Нимандр, разглядывая искалеченную марионетку.

– Да, – подтвердила она. – Странно.

– Ты уверена, Араната, что это он?

Она подняла на него глаза и пожала плечами.

– Что он имел в виду, когда сказал, что теперь тебя знает? И откуда… откуда ты сама узнала его имя?

Она моргнула и озабоченно уставилась на куклу, которую все еще держала в руке.

– Нимандр, – негромко прошептала она, – столько крови…

Протянув к Чику руку, Клещик подтащил его поближе к себе, всмотрелся в лицо, в неподвижные зрачки, и неожиданно заметил, как что-то в них пробуждается.

– Чик?

Воин поводил глазами, пытаясь сфокусировать взгляд, потом вдруг оскалился. Вырвавшиеся у него из глотки слова больше напоминали карканье:

– Что тебе надо, мать твою?

Какие-то звуки, движение, рядом вдруг оказался Нимандр и опустился на колени по другую сторону от Чика.

– Похоже, – сказал он, – у нас получилось.

– Каким образом?

– Сам не понимаю, Кле. Прямо сейчас я вообще ничего не понимаю.

Клещик увидел Аранату, стоящую совсем рядом с огромной каменной глыбой – с алтарем. В руке она держала какую-то куколку.

– А где Десра? – спросил он, тревожно оглядываясь.

– Я тут.

Ядовитый дым понемногу рассеивался. Клещик приподнялся, сел и сощурился в ту сторону, откуда прозвучал голос. В стене за алтарем слева виднелась узкая дверь, почти скрытая колоннами, и из нее только что вышла Десра. Она была перепачкана кровью – хотя, судя по уверенным движениям, чужой.

– Надо думать, кто-то вроде Верховного жреца, – пояснила она, – не хотел подпускать меня к трупу, ну или я так думаю, что это был труп. – Она помедлила, потом плюнула на пол. – Болтался на веревке, словно одно из тех пугал, но все части тела у него… не на своем месте, как пришитые…

– Умирающий бог, – сказала Араната, – пытался насылать видения о том, что ему нужно. Без особого успеха. Но то, что все же просачивалось, было сладким на вкус.

Со стороны коридора появились Кэдевисс и Ненанда. Лица у обоих без выражения, глаза налиты кровью. Они огляделись.

– По-моему, мы там всех поубивали, – сказала Кэдевисс. – Ну или уцелевшие разбежались. Это не бой был, а резня. Совершенно бессмысленная…

– Кровь, – ответил Нимандр, изучая все еще лежащего перед ним Чика с некоторым подозрением. – Ты как, вернулся?

Чик оскалился уже на Нимандра.

– Где мы?

– В городе под названием Бастион.

Повисло странное молчание, но оно-то как раз Клещику было понятно. Поминки по нашему ужасу. Он сейчас оседает, уплотняется, обрастает твердой коркой – гладкой и безжизненной. Мы ждем, чтобы процесс завершился – тогда он снова сможет выдержать наш вес.

После этого можно будет уходить отсюда.

– Впереди еще неблизкий путь, – сказал Нимандр, поднимаясь на ноги.

Клещику его сородич – его друг – казался сейчас постаревшим, изможденным, взгляд его был тусклым и диковатым. Другие выглядели не лучше. Все, что они здесь сделали, было… ради Чика.

– Кровь, – повторил Чик следом за Нимандром и тоже медленно поднялся. Сердито уставился на остальных. – Вы на себя-то посмотрите. Клянусь Матерью Тьмой, вы словно из выгребной ямы при скотобойне вылезли. Идите отмывайтесь, если и дальше рассчитываете на мое общество. – Он замолчал, взгляд его сделался еще более жестким. – Здесь пахнет убийством. Человеческие культы – зрелище жалкое. В будущем избавьте меня от этих проявлений своей страсти убивать невиновных. Я предпочел бы не вспоминать обо всех тех преступлениях, что вы вершите во имя своего Сына Тьмы. Да, – добавил он, ощерившись, – воистину ему есть за что ответить.

Она стояла над ним, окруженная вихрящимся облаком клинков. Провидомин смотрел на нее единственным глазом и ждал, когда же все завершится, почти уже не жалея о близком конце. Но вот о поражении, о своем поражении, можно бы и пожалеть. С другой стороны, он что, действительно верил, что сумеет остановить подобное существо?

Он говорил, что я умираю.

Теперь я умираю опять.

Она вдруг застыла. Светильники глаз скрылись под полуопущенными веками, руки медленно опустились – словно бы танец вырвался из нее наружу и плясал теперь где-то сам по себе, никому не видимый. Она смотрела на него, не узнавая, потом отвернулась.

Он услышал, как она заковыляла обратно, откуда пришла.

– Ты продержался достаточно долго.

Провидомин повернул голову и увидел рядом с собой Искупителя. Телом не сказать чтобы слишком крупный. И ни в каком смысле не производит особого впечатления. Определенная жесткость выдает в нем солдатскую профессию, но в остальном ничем не примечателен.

– Что сделало тебя тем, кто ты есть? – спросил он, во всяком случае попытался – рот был полон крови, которая пенилась и брызгала наружу при каждом слове.

Искупитель тем не менее его понял.

– Я не знаю. У некоторых из нас имеются амбиции, а вместе с ними – склонность видеть себя значительными и величавыми, но в конце все это ровно ничего не значит. – Потом он улыбнулся. – Только я не припоминаю, чтобы был таким.

– Почему она ушла, Искупитель?

Ответил он не сразу.

– Думаю, тебе помогли. И нет, я не знаю, что теперь будет. Ты не мог бы побыть здесь еще? Кажется, ты мне можешь опять понадобиться.

Провидомин нашел в себе силы усмехнуться.

– В таком виде?

– Я не могу тебя исцелить. Но и не думаю, что ты… кончишься. Душа твоя сильна, Провидомин. Не возражаешь, если я присяду рядом? Мне давно уже не доводилось ни с кем беседовать.

Вот только я истекаю кровью. Хотя боли и нет.

– Пока у меня достанет сил, – сказал он, – у тебя есть собеседник.

Искупитель отвернулся, чтобы Провидомин не увидел слезы у него на глазах.

– Не выкарабкался, – сказал Крысмонах, поднимаясь на ноги.

Градитхан злобно уставился на труп Провидомина.

– Мы вот тоже были так близко. Не пойму, что произошло, совершенно не понимаю.

Чуть развернувшись, он принялся вглядываться в Верховную жрицу, коленопреклоненную на грязном полу шатра. На лице ее не было никакого выражения, с губ свисали черные слюни.

– Она использовала все до капли. Слишком рано, я так думаю, и слишком быстро. Сколько крови ушло впустую…

Крысмонах прокашлялся.

– Но видения…

– Кончились, – оборвал его Градитхан. – Принеси-ка еще келика.

Салинд при этих словах подняла голову, в глазах ее вдруг вспыхнула жажда. Градитхан, увидев это, расхохотался.

– Взгляни-ка, сколь теперь глубоко ее поклонение. С любыми сомнениями покончено. Настанет день, Крысмонах, когда все станут такими же. И обретут спасение.

Крысмонах, похоже, заколебался. Градитхан обернулся и плюнул Провидомину в бледное неподвижное лицо.

– Даже ты, Крысмонах, – уточнил он. – Даже ты.

– Ты хочешь лишиться моих магических талантов, урдо?

– Пока что нет. Но настанет день, когда и ты это сделаешь. Безо всяких сожалений.

Крысмонах отправился за новым бочонком келика, Градитхан же подошел к Салинд. Присел рядом на корточки, наклонился и слизнул слюну у нее с губ.

– Сейчас мы спляшем вдвоем, – сказал он. – Ты ведь рада?

Ответ он прочитал в ее глазах.

Силана на самом верху башни зашевелилась – взгляд ее был прикован к лагерю паломников за вуалью Покрова, – и Аномандр Рейк, протянув руку, чуть дотронулся до нее легчайшим из прикосновений, чтобы успокоить.

– Не сейчас, моя радость, – ласково произнес он. – Но скоро. Ты почувствуешь.

Огромная дракониха понемногу притихла, закрыла глаза, оставив лишь тончайшие щелочки. Сын Тьмы не стал отводить руку, пристроив ладонь на прохладной чешуйчатой шее.

– И не бойся, – добавил он, – в следующий раз я не стану тебя останавливать.

Он почувствовал, как отплывает Спиннок Дюрав – маленькая быстрая лодка унесла его в Ортнал за пределами Черноводья. Хотелось бы верить, что путешествие пойдет ему на пользу, увеличив расстояние между воином и тем, что его здесь преследует.

Еще он чувствовал, как приближается вдоль речного берега Коннест Силанн, самый старый его друг, которому теперь предстояло еще одно дело. Самое трудное из всех.

«Но мы сейчас живем в трудные времена», – подумал он.

Затем Аномандр Рейк оставил Силану – под Покровом, который невозможно прорвать.

Каллор шагал по безлюдной дороге к северо-западу от Бастиона.

В городе он не нашел ничего интересного. Жалкий огрызок одного из любовников Ночной Стужи, напоминание о давным-давно прозвучавших проклятиях, о том, как время все меняет и выворачивает, подобно веревке, сплетающейся все более тугими узлами. До тех пор, пока то, чему надлежало быть прямым и однозначным, не превратится в бесполезный спутанный клубок.

Впереди его ждал трон, новый трон, такой, какого он заслуживал. Каллор был уверен, что понемногу этот трон оформляется, становится воистину материальным. Чистая сила, до краев переполненная несбывшимися обещаниями.

Но ждал его не только вновь появившийся трон, уж это-то Каллор прекрасно чувствовал. Да, очередное слияние, один из тех треклятых поворотных моментов, когда могучие силы словно притягиваются между собой, когда внезапно пересекаются совершенно непредвиденные маршруты. Когда все сущее способно перемениться в единый миг, от одного удара мечом, от одного произнесенного – или непроизнесенного – слова.

И что же случится на этот раз?

Он должен оказаться там. В самой гуще событий. В конце концов, именно такие дела и заставляли его продолжать. Именно ради этого стоит жить.

Я – Верховный король всех неудачников, разве нет? Кто, как не я, достоин Сломанного трона? В ком еще воплотились все несчастья Увечного бога? Нет, трон будет моим, а дальше – дальше мы посмотрим, верно?

Он шагал вперед, снова обретя одиночество. Все-таки приятно напомнить себе – как и случилось, пока он делил общество с жалкими тисте анди, – что мир полон идиотов. Безмозглых, неловких, спотыкающихся о собственные дурацкие убеждения и аксиомы.

Быть может, хватит уже с него империй? Да, на сей раз он уничтожит все, а несчастные смертные пусть ползают в грязи, сражаясь из-за личинок и кореньев. Разве не таким должно быть царство Сломанного трона?

Верно. И существует ли лучшее доказательство моих прав на этот трон? Каллор, в одиночку отвергший цивилизацию. Подними взгляд, Павший, и ты увидишь, что я стою рядом с тобой. Я, и больше никто.

Клянусь ее уничтожить. Разобрать по кирпичику. А мир будет взирать на меня в изумлении и благоговении. Сами боги вытаращат глаза – ошарашенные, пораженные, лишившиеся всего и не знающие, что им делать. Вы наложили на меня проклятие, обрекающее на неизменное, раз за разом, падение, да? Так я создам такое место, где никакое падение невозможно! И тем самым одолею проклятие, наконец-то одолею!

Слышишь меня, К'рул?

Не важно. Сам увидишь все, что должно, и уже довольно скоро.

Славные времена наступают, решил он.

Конец Тома 1

Content

Стивен Эриксон
Дань псам. Том 1

От автора

Действующие лица

Пролог

Книга первая Клятва солнцу

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Книга вторая Суровые добродетели

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая