Марта Зверева

Жестокие страсти

Предисловие

Вы уже читали эти рассказы и повести.

Кто-то все, кто-то часть.

Сейчас они все в одном сборнике, чтобы связи между ними были более очевидными.

Они были друзьями — Игнат, Денис, Вадим, Никита, Сандро, Марк.

Они взрослели вместе и вместе завоевывали мир.

Но однажды их пути разошлись.

Игнат был наказан.

Вадим опустил руки.

Марк отдалился.

Сандро занялся своими извращенными делами.

Денис увлекся бизнесом.

И у него подросли дети.

Артем тоже присоединился к ним, учась жестокости и силе у отца.

Но для каждого нашлась женщина, которая в чем-то их изменила.

Читайте пролог! Как все началось.

Пролог

2015 год, зима

Пятеро мужчин стоят у панорамного окна бизнес-центра на одном из верхних этажей. Отсюда, с высоты, кажется, что люди внизу — жалкие муравьишки, которые предназначены только для того, чтобы доить их на бабло, уничтожать, когда это доставляет удовольствие и унижать, когда хочется.

Мужчины пусть работают до седьмого пота, женщины пусть украшают себя.

Чтобы они — хозяева жизни, пришли и взяли свое.

Никита задумчиво вертит бриллиантовые запонки.

Сандро пьет бокал за бокалом и его глаза за стеклами очков остаются только все более острыми и трезвыми.

Марк привычно простреливает взглядом окна и и крыши.

Вадим жмется к барной стойке — он боится высоты, да и не привык к таким дорогим местам.

К счастью, их дружба зависит не от денег.

Денис стоит дальше всех и единственный продолжает следить за человеком, который сидит внизу на вентиляционной системе метро и время от времени вздергивает голову, чтобы что-то сказать прохожим.

Прошел уже год с тех пор, как они наказали Игната. Никто из них не был идеален. Во времена разгула беззакония они убивали людей, пытали их и насиловали женщин. Но только Игнату все было мало. Мало бить их, мало издеваться, мало запугивать до полусмерти и мучить до смерти.

Когда он начал засматриваться на маленьких девочек, граница была перейдена.

Денис предложил это первым. У него росла дочь. Но Никита согласился сразу, Сандро кивнул чуть погодя, а Вадим всегда шел туда, куда друзья.

Марку было хуже всего, они всегда были дружны с Игнатом, но посмотрев видеозапись последних его развлечений, он тоже согласился.

Убивать его не стали. Он все еще был другом.

Они просто скинули его на самое дно. Отобрали все, что он имел, объявили вне закона и превратили в бомжа. Он пытался подниматься и возвращаться, но они следили за ним и вновь, раз за разом, возвращали его на улицы. В надежде, что однажды он изменится.

Прошел год, но он не сдается.

Значит надо продолжать.

— Ты собираешься держать его там всю жизнь? — аккуратно спросил Сандро.

— Почему бы не в тюрьме, кстати? — кивнул и Марк.

Денису не нравилось, что теперь это решение, принятое коллективно, они перевешивают на него.

— Пока он не поймет, что надо бы притормозить, — сухо сказал он. — Пока не увижу, что он живет нормальной жизнью, а не мудаком.

— Убить было бы милосерднее, — заметил Марк, тоже наблюдая за Игнатом.

С высоты не было видно его лица, но он знал, что сейчас на нем свежий уродливый шрам, полученный в последний раз, когда Игнат пытался отбиться от дуболомов Дениса, пришедших учить его уму-разуму. Без медицинской помощи этот шрам изуродует его навсегда. После такого не исправляются.

— Мы с ним слишком многое пережили. И с вами тоже.

Денис отошел от окна.

Они встречались редко, раз в год, объединяясь теперь только для таких дел, как укрощение Игната. Разные судьбы, разные интересы. Но мужская дружба остается навсегда.

Они еще не знали, что есть одна вещь, которая ломает все: дружбу, принципы, судьбы. Возносит к небесам и роняет в ад. Изменяет тебя навеки.

Любовь.

Каждому из них только предстояло встретить женщину, рядом с которой они уже не останутся прежними.

Денис, Никита, Вадим и Марина

Отель я выбирала, не глядя, лишь бы в центре и недалеко от места проведения конференции. И чтобы метро рядом. И недорого. А дальше просто ткнула в кнопку «Забронировать», потому что подготовка материалов к конференции и так сожрала три четверти моего мозга и тратить оставшуюся на выбор места, где я буду только ночевать, не хотелось.

Поэтому, конечно, сюрприз в виде пятого этажа без лифта в доме старой застройки был внезапным. Как и полагается сюрпризу. Даже после поезда я едва осилила эти бесконечные лестницы, что со мной будет после насыщенных рабочих дней, думать не хотелось.

На каждом пролете словно в насмешку висели черно-белые фотографии лестниц. Бесконечных, то закручивающихся в спираль, то угловатых, то уходящих в небо.

В последний день прощальная вечеринка длилась до закрытия метро. Наверное, оставшиеся в живых еще пошли куда-то догуливать, я же была уже слишком стара для этого дерьма и мечтала только о белоснежных простынях моего маленького уютного номера. Пусть и придется заплатить сначала подъемом по этой бесконечной лестнице.

Мини-отель был переделан из большой квартиры. Когда-то в ней было пять или шесть комнат, некоторые из которых можно было назвать залами, но потом их разделили фанерными стенами на крошечные комнатушки, некоторым из которых досталось все по половинке окна. Мне понравились широченные подоконники — на них было бы здорово сидеть и курить и смотреть за жизнью на улице. Жаль, я больше не курю. Да и правила поведения в отеле намекали, что номер некурящий. Еще там было написано не шуметь после одиннадцати. Я это точно помнила.

А вот соседи за стеной — нет.

Вообще слышимость с этими фанерными стенами была такая, что вчера, например, я узнала много интересного о личной жизни соседа справа. Его девушка бросила его накануне поездки, а потом передумала и долго рассказывала, какой была дурой. Он отвечал только «Ага» и «Угу», возможно, догадываясь, что я все слышу. Но вряд ли он догадывался, что я слышу и то, что она говорит в трубке.

Но сегодня там шумно совсем неприлично. Не просто кино на мобильнике посмотреть, а прямо громко играет русский рок. Под англоязычную попсу, я бы еще смогла заснуть, но тут мозг взвивается на каждое слово. Я постучала в стену, но меня то ли не услышали, то ли не приняли в расчет. Вообще-то музыка должна мешать и остальным соседям, но их то ли нет, то ли они уже отчаялись. А я вот совсем не могу спать! Хотелось завтра погулять, но как, если я не высплюсь?

Я полежала еще немного, все еще надеясь, что у соседей проснется совесть. Не люблю скандалить. Был бы это обычный отель, я бы сходила на ресепшен и попросила урезонить гостей, но это был крошечный отельчик, в котором ключи берутся из камеры хранения и оставляются там же. А комфорт живущих — дело рук самих живущих, особенно в час ночи.

Я тяжело вздохнула, еще раз спросила себя, не могу ли я потерпеть — и получила ответ, что не могу. Придется идти. Увы, я уже разделась, но можно ненадолго влезть в джинсы и футболку без белья. Три минуты позора — и либо спокойный сон, либо поход нафиг. Что там одеваться.

И я вышла в коридор. Двери всех комнат шли одна за другой, моя была одиннадцатой. Большая была квартира, ведь есть еще сосед в двенадцатой. Так, надо успокоиться и постучаться уже, не зря же выходила.

Я стукнула всего пару раз, когда дверь распахнулась. Я даже не ожидала такой молниеносной реакции, раз на стук в стену никто не реагировал, поэтому в третий раз чуть не постучала по голой груди высокого темноволосого мужчины. Почему-то я сразу посмотрела, есть ли на нем штаны. Они были — спортивные. Ну хорошо, а то может он как и я любит спать голым. Господи, о чем я думаю! Просто грудь была очень уж… мускулистая.

— Прошу прощения, — я слабо улыбаюсь. — Не могли бы вы сделать немного потише, уже ночь и я…

— Ох, извините ради бога! — сосед почему-то заулыбался тоже. — Как-то время быстро пролетело. Уже ночь, да? Вам мешает? Мне так жаль!

Я радостно кивнула. Вот и все, а ты боялась. Сейчас все выключат.

— А вам завтра рано вставать? — озабоченно спросил сосед. — Я себе никогда не прощу…

a— Нет, нет, — заторопилась его успокоить я. — Просто хотелось бы выспаться, но ничего важного…

— Ох, как хорошо! А хотите вина? — вдруг предложил он. — Меня Денис зовут, кстати. В такую прекрасную ночь почему бы не выпить?

«Почему бы не выпить в такую прекрасную ночь?» — спросила я себя и не нашла почему-то ни одного аргумента против. А вот аргумент за — высокий темноволосый Денис с красивыми мышцами груди — стоял прямо передо мной.

— А давайте! — махнула я рукой.

Денис тут же сделал шаг назад, я вошла, и он быстро прикрыл дверь. Вот чего я не ожидала, так это еще двоих в той же комнате. Бутылка вина на столе, стаканы, три пустые уже на полу, глаза мужчин блестят. Один с длинными вьющимися волосами и почему-то только в трусах сидит на стуле. Другой одетый, но растрепанный, белая рубашка расстегнута до середины груди, галстук распущен, занял небрежно застеленную кровать. Он и отсалютовал мне бокалом:

— Никита. А вас как?

— Марина… — а у самой поджилки трясутся. Трое мужиков, пьяных… Кстати о третьем. Молчит. Молчит и молча пялится на мою грудь без лифчика, которую так отлично видно под обтягивающей футболкой. Почти так же отлично как его член в обтягивающих боксерах, который буквально на глазах выделяется там все рельефнее.

— А этот тихий товарищ — Вадим, и именно он как хозяин комнаты виновен в том, что мы не даем вам поспать, — с улыбкой сообщил Денис, все еще не отходящий от двери.

Вадим кивнул мне. Или не мне, а моей груди, точнее — вставшим под его взглядом соскам. Хочется прикрыть грудь руками, но это прям-таки акцентирует на ней внимание, лучше не надо.

Никита подскочил, налил вина в чистый стакан и подал мне. Потом разлил остальным и предложил:

— Давайте за знакомство!

Мы чокнулись. Темный взгляд Вадима не отрывался от меня.

— Да вы садитесь, — предложил Никита, стаскивая наконец с шеи галстук.

Садиться было особенно некуда — свободный стул, видимо, принадлежащий Денису и свободное место на кровати рядом с Никитой. Я подумала и села к нему на кровать, все-таки он самый одетый. И Дениса неловко без места оставлять.

— И еще по одной, — подошел Денис и сразу разлил остатки вина из бутылки. Я тут же нервно отпила несколько глотков. Это не укрылось от него:

— Что, без тоста?

Упс.

— Ничего… — он сверкнул улыбкой и полез в спортивную сумку, стоящую на полу. Достал еще одну бутылку вина и начал открывать. — Вот как чувствовал, побольше взял. Да вы нас не бойтесь.

— Похоже, что я боюсь? — отважно ответила я и допила стакан. Бояться и правда стала меньше, блаженное тепло растворяло мелкую дрожь в пальцах. Но сердце колотилось по-прежнему.

Денис разлил по новой, взял свой бокал и вместо того, чтобы сесть на стул, зачем-то подошел к кровати. Никита подвинулся, оказавшись у меня за спиной, чтобы он сел — и он тихо чокнулся со мной бокалом, глядя прямо мне в глаза:

— За теплую встречу… — практически прошептал он и дрожь вернулась. Я быстро поставила недопитое вино на стол, чтобы не расплескать и попыталась встать. Но руки Никиты позади меня мягко легли на плечи, начали их разминать… и одновременно удерживать.

— Расслабьтесь, Марина, — тихо проговорил Денис. — Ничего страшного же не происходит.

И он положил руку мне на бедро. Сжал его. Дрожь усилилась. Я вся сжалась, несмотря на горячие руки, разминающие плечи, ставшие буквально каменными. Подняла глаза на сидящего напротив Вадима — тот смотрел пристально и жадно.

— К тому же в квартире кроме нас больше никого нет, — добавил Никита, склонившись к самому уху и предвосхитив промелькнувшую у меня мысль закричать. — Мы тут все очень удачно встретились.

Денис с Никитой обменялись взглядами, и Денис отставил и свой бокал тоже. Зато взял мой и всучил мне в руки.

— Пейте, Марина, пейте, — ласково сказал он.

Я взяла бокал и стукнулась об него зубами. Меня потряхивало. Я обхватила его ладонями, чтобы не пролить и принялась пить.

И этим моментом воспользовались руки Дениса, чтобы забраться под мою футболку и накрыть ладонями грудь. Я вздрогнула, а он проговорил:

— Шшшшш, маленькая… Да сними ты ее…

А это уже не мне, а Никите, который ловко подцепил ткань и буквально одним движением сдернул с меня, отбросил и положил руки на спину, продолжая расслабляющий массаж, который ни черта не помогал!

Денис наклонился к моей правой груди и сжал стоящий сосок сначала губами, а потом прихватил зубами. Я тихо ахнула, Никита засмеялся, щекоча дыханием мою шею. Я уже практически вжималась спиной в его грудь, между нами оставались только скользящие по коже горячие руки. Но он обнял меня ими и сжал ладонями грудь, стиснув между пальцами соски. Денис встал. Под свободной тканью спортивных штанов было отчетливо видно, что ему все это очень нравится. Я перевела взгляд на молчаливого Вадима — тот и вовсе уже достал член из трусов и водил кулаком по нему вверх-вниз, наблюдая, как Никита тискает мою грудь.

— Мне кажется, ты зря надевала джинсы, — улыбнулся Денис. Он кивнул Никите, тот ловко пересадил меня к себе на колени, окончательно прижав к своей груди. Где-то в районе задницы чувствовалось, что и ему не безразлично происходящее. Но джинсы меня пока спасали.

Пока.

Денис встал на колени перед кроватью и вдруг прижался к моим губам, нежно и сильно, раздвинул их горячим языком, преодолев легкое сопротивление и застонав стал врываться в мой рот как будто трахать. Это не было неприятно, но и приятно особенно тоже не было. Он как-то понял, что я не воодушевилась и отпустил меня, напоследок прикусив нижнюю губу. А потом расстегнул пуговку на моих джинсах, потянул молнию вниз и нырнул ладонями под пояс, касаясь кожи. Никита приподнял мои бедра и Денис ловко стянул джинсы с задницы, а потом и с ног.

— А малышка подготовилась, — усмехнулся он, увидев отсутствие белья. — Мы-то думали, ты пришла наивная, а ты…

Он засмеялся охрипшим голосом.

— Ну что ты! — вдруг ласково сказал Денис, вынимая из меня пальцы и поднося их к носу. — Ну тут ведь реально никого больше нет. Да и не сделаем мы ничего такого, чего ты не хочешь. Я в этом была не уверена. Но он был прав в том, что спастись мне было совершенно невозможно.

Денис облизнул пальцы и сощурился:

— Сладкая…

Причем поделился он этим с Никитой. Он встал, спуская штаны и открывая отчаянно торчащий член. — Но еще не готова, — пожаловался он снова Никите. — Ты уж постарайся.

И подойдя, ткнул ярко-красной головкой в мои губы. Я помедлила их разомкнуть, но он ткнул еще раз, настойчивее, и мой рот пропустил его член в себя.

Одна рука Никиты легла на мой левую грудь, защипывая сосок, а вторая нырнула между ног, но не сразу внутрь, как Денис, а развела большие губы и средний палец легко-легко, очень нежно коснулся клитора.

— Эй, мне не видно! — вдруг раздалось за спиной Дениса. Он действительно перекрыл весь вид Вадиму, так что я наконец услышала его голос.

— Сядь сбоку, — отозвался Денис, кладя руку на мой затылок и подаваясь бедрами вперед, загоняя свой член вглубь моего рта. Вадим переместился, придерживая член. Разбухшая головка торчала из его кулака как шляпка гриба.

— Погоди, Марин, дай-ка я кое-что сделаю, — шепнул позади меня Никита. От его голоса меня каждый раз накрывала сладкая дрожь, уж не знаю, как он это делал. Он приподнял меня, расстегнул брюки, доставая член и вернул назад, располагая его между двух половинок.

— Вот так хорошо, моему малышу очень нравится тереться об тебя. Его рука все еще потирала клитор, но так, задумчиво, не особо что-то требуя. Но тут он нырнул пальцами в меня и вернулся со смазкой.

— Я смотрю, Мариночка, тебе нравятся, когда тебе рассказывают всякие грязные штучки, — мурлыкнул он. — Давай, Денис.

Тот с размаху задвинул свой член мне в глотку, чуть не вызвав рвотный спазм, но тут же отодвинулся и ускорился. К счастью, он был не такого большого размера, чтобы это доставляло сильные неудобства, но очень отвлекало от приятных ощущений между ног.

Каким-то образом Никита это понял. Кажется, он из них был самым искусным.

— Погоди-ка, — сказал он Денису и тот с недовольным видом вынул член. — Нет-нет, совсем не отрывайся, пусть она поиграет, пока я играю с ней.

И он принялся теребить клитор, то обводя его пальцами, то потирая, каждый раз доводя до сладкой дрожи и тут же меняя воздействие, так что я постоянно оказывалась на грани и опять от нее отдалялась. Это было мучительно — и приятно.

— Мой малыш мечтает о твоей попке, — едва слышно выдохнул мне на ухо Никита, и я сжалась. Не уверена, что готова, я никогда… Но он что-то такое сделал двумя пальцами, что я снова забыла обо всем.

— Давай, детка, облизни головку, — скомандовал мне Денис.

Я послушно скользнула языком по уздечке, пощекотала край головки, обвела языком ствол по спирали. Внутри меня что-то сладко сжималось и я елозила по Никите. Тот втянул воздух сквозь сжатые зубы:

— Невозможная ты, Маринка. Денис, дай-ка мне. Буду первым сегодня.

— Ладно, — махнул рукой Денис, отклоняясь, чтобы подхватить с тумбочки заготовленную ленту презервативов. Оторвал один и кинул Никите. Тот снова приподнял меня, повозился позади и одной рукой развел мои нижние губы, аккуратно сажая на свой член.

— Ох, Марин… Какая ты… — простонал он.

Я тоже чувствовала, что он будто подходит мне идеально. Я аккуратно принялась двигаться вверх-вниз, сладки замирая, когда он упирался внутри меня. Его рука вернулась к клитору и на этот раз теплая волна перестала уходить слишком далеко, она как будто копила силы внутри моей вагины.

Денис вернулся к моему рту, но не стал вставлять в него член, а водил головкой по губам. Я непроизвольно пыталась ее захватить, он лишь сверкающе улыбался.

— Какая детка страстная, — заметил он.

— И не говори, — простонал Никита где-то позади. Его вторая рука стискивала мою грудь. Другую я стиснула сама. — Оближи мои яйца, детка, — приказал Денис. — Да, возьми их в ротик.

Я попыталась обнять их губами, но слегка задела зубами, и Денис зашипел:

— Да осторожнее ты. Да, вот так. Пососи, детка. Аааааа… Да… Именно так.

— О-о-о-о, детка, я мог бы кончить только от этого, — простонал Денис.

— Я бы тоже, — заметил Никита, тяжело дыша, — Но у меня немного другие планы. Замри, Марин. Соси ему, но не прыгай и получишь сладкий оргазм. А я повременю.

Я с сожалением остановилась, но его член и так заполнял меня, даря ощущение законченности, и это было волшебно — а уж когда присоединились пальцы, уже не меняющие ритма, что-то горячее и сладкое начало скручиваться спиралью в животе.

Тут-то Денис и вогнал свой член, жестко зафиксировал мою голову и начал трахать меня в рот. На этот раз он совершенно не мешал растущему напряжению — Никита знал, что делать.

— О, да, детка, соси мой хуй, соси, шлюшка, — Денис закатывал глаза и резкими, дергаными движениями врывался в мой рот.

Я сжимала губы сильнее, потому что внутри меня все сжималось и сжималось, пока Никита вдруг не остановил бег пальцев в самый сладкий момент, и я протестующе и громко застонала прямо сквозь член во рту. Это создало такие вибрации, что Денис захрипел и задергался, а в мое горло хлынула горячая терпкая жидкость, заставляя глотать и глотать.

И только тогда Никита продолжил с того места, где остановился, и мой оргазм, вымученный, заслуженный, накрыл меня невыносимой волной, от которой потемнело в глазах. Я бы не смогла отсасывать в этот момент, но к счастью, Денис уже до конца излился и когда я откинулась на Никиту, вынул свой член у меня изо рта и подтер каплю спермы, стекающую из уголка губ.

— Вот так, моя сладкая, — прошептал Никита мне в ухо. И уже вслух: — А теперь давай уважим хозяина дома.

Я ошалело оглядывалась, пока он снимал меня с себя. Его член в презервативе стоял торчком, почти прижимаясь к животу, но он все равно отодвигался от меня, хоть и с явным сожалением. Зато встал со своего стула молчаливый Вадим. Он успел снять трусы и стоял совершенно голый, могучий витязь с роскошными кубиками на животе. И паховыми мышцами, создающими соблазнительный треугольник. И просто огромным, безумно раздувшимся членом. Я испуганно пискнула.

— Не бойся, Марин, я с тобой, — улыбнулся Никита. Он расстегнул рубашку до конца, снял ее. Стянул с себя брюки и трусы, оставшись тоже обнаженным. Он не был накачанным, скорее хрупким, но мышцы там тоже были, просто сухие. — Давай, Вад, ложись.

Я опасливо отодвинулась, и Вадим лег на спину. Могучий его член возвышался как столетний дуб, как корабельная сосна, как не знаю что, но это было безумно страшно.

Я взглядом спросила Никиту, что мне делать и он успокаивающе погладил меня по спине.

— Ты сейчас горячая, мокрая, тебе будет хорошо, Марин, поверь мне. Давай.

Я переступила через ноги Вадима, встала на коленях над ним. Он вдруг поманил меня. Я переступила ближе. Он нетерпеливо поманил еще.

— Он хочет проверить, насколько ты сладкая, — перевел мне Денис со смешком. — Давайте быстренько только.

Я передвинулась так, чтобы встать над лицом Вадима и тот приподнял голову и лизнул меня горячим языком. А потом положил руки на мои бедра и нажал так, что я села ему на лицо. Язык его оказался прямо на клиторе и он быстро-быстро им заработал.

От всей ситуации и от горячего языка сразу на старые еще не прошедшие после оргазма афтешоки, я неожиданно для себя закричала и содрогаясь кончила еще раз, вдавливая свою вульву прямо в лицо Вадиму.

— Ох, горячая детка, — прокомментировал Денис. — Смотри, у меня снова встает.

— Подрочи пока, — спокойно отозвался Никита. Его глаза сияли, как будто это он научил меня так кончать и теперь гордился.

Руки Вадима вновь отодвинули меня и я поняла, что пришел час расплаты.

— А… а защиту? — робко поинтересовалась я.

— Придется поверить на слово, что он чистый, — пожал плечами Денис. — На эту елду ни один гондон не налазит.

Я поняла, что предохраняться от беременности придется постинором.

Это слегка охладило мой пыл, но меня ждали — три пары глаз смотрело на меня с жаждой и вожделением. Денис нагло, Никита ласково и Вадим — как-то голодно и жарко.

Я осторожно приставила его головку ко входу в себя и начала медленно опускаться. Против удивления, он действительно помещался. Медленно, растягивая и раздвигая меня до боли, но помещался. Оставляя ощущение, что кроме него, во мне уже ничего не осталось.

— Глянь-ка, влазит! — присвистнул Денис.

— Я тебе говорил — дело в подготовке, — прокомментировал Никита.

— Не зазнавайся.

Я закусила губу, потому что пришло время самой толстой части. Я уперлась руками в грудь Вадима и насаживала, нанизывала себя на его дубину. Он напряженно следил за мой горячечно блестящими глазами, я едва пересекалась с ним взглядом, так была сосредоточена. Но вот наконец дело пошло полегче. Я не могла поверить, что почти приняла это в себя, когда он уткнулся в шейку матки внутри. А снаружи еще оставалось порядочно.

Я остановилась, но он подался вверх бедрами и мне стало больно.

— Стой! — вскрикнула я.

— Все, что ли? — Денис с деловым видом заглянул между нами. — Эх, не все. Может, растянешься еще?

Я помотала головой. Мокрые от пота волосы прилипли к моим щекам, я боялась двинуться.

— Ну ладно. А теперь осторожненько начинай двигаться. Только не вверх-вниз, а ляг на него и вперед-назад, — скомандовал Никита.

Ему я поверила. Прильнула к груди Вадима — стало полегче. Он обнял меня рукой и потянулся губами. Я вскользь поцеловала его, почувствовав свой вкус, но целоваться с кем-то здесь кроме Никиты я уже не хотела.

Упершись коленями в простыни, я стала двигаться — потихоньку, но это получалось! Заполнившись всю меня член терся о стенки и мне было больно, но жарко и сладко. Такого ощущения наполненности я не испытывала в своей жизни еще никогда.

— Охренеть! — присвистнул Денис. — Такого чуда я еще не видал. Посмотри на ее жопу, это просто совершенство.

— Это еще не чудо, — пробормотал позади Никита, и я почувствовала, как его нежные пальцы принялись мять мою задницу, стискивать ее, а потом развели половинки и большой палец скользнул сквозь колечко ануса.

— Ты так пробовала? — он склонился, прижимаясь ко мне сзади, накрывая собой и снова щекоча вопросами ухо.

Я помотала головой. Говорить было тяжело от сосредоточенности.

— Какая невинная Маринка, — весело прокомментировал он.

Сзади что-то чпокнуло, большой палец покинул мою задницу, зато на нее пролилось что-то вязкое и холодное. Я вздрогнула.

— Не бойся, сейчас будет жарко, — снова шепнули мне в ухо.

Никита вогнал средний палец мне в анус и повернул его там, смазывая все внутри. Вынул и тут же вставил сразу два. По моему телу прошла дрожь — каким-то образом это оказалось удивительно уместно.

— Это не все… — промурлыкали за спиной. Два пальца несколько раз вошли и вышли, а потом он начал их разводить.

Я замычала, не понимая, как отношусь к этим новым ощущениям. Вроде бы и больно, и неприятно, но при этом сладко и тягуче. И так непристойно, что сдохнуть можно и кончить от одной мысли.

Никита тихо засмеялся:

— Люблю этот момент.

Он еще подвигал пальцами, разводя и сводя их обратно, помассировал колечко сфинктера и вынул, заставив меня немного разочарованно вздохнуть.

Но это было ненадолго.

К узкому заднему проходу было приставлено кое-что побольше.

Я заскулила, не понимая, то ли хочу умолять вставить наконец, то ли наоборот, пожалеть меня. Но было совершенно все равно, что бы я ни выбрала, они сделают то, что захотят сами. От меня ничего не зависело.

— Держись крепче, — шепнул мне на ухо Никита. И был прав. Едва его член толкнулся внутрь, мне только и оставалось, что вцепиться пальцами в простыни и закусить губу, чтобы не заорать. Несмотря на смазку, было ощущение, что меня раздирают на части. Медленно. Очень медленно. Он двигался внутрь, не торопясь, но неумолимо. И каждый сантиметр его члена я чувствовала всей жопой. В груди теснился воздух, глаза жгло от непролитых слез, но в заднице жгло намного сильнее. Я все-таки хныкнула, не выдержав, и он тут же остановился.

— Больно? — ласково спросил Никита.

Я всхлипнула.

— Так и должно быть, — "утешил" он меня. — Мужчинам нравится анальный секс именно потому, что женщинам это больно и унизительно. Постарайся получить от этого удовольствие, Марин. Тебе понравится, обещаю.

И он двинулся дальше, растягивая меня внутри, раздирая болью, которая постепенно становилась все горячее и горячее. Я догадалась, что смазка была разогревающей, и от этого я не упускала ни единого момента его проникновения.

Мне казалось, что меня натягивают на горячие гладкие болванки. Никита накрывал меня своим телом, вжимая грудью в грудь Вадима. Но тому тоже надоело лежать без дела, и он приподнял меня слегка и сдавил пальцами соски. Я ойкнула и непроизвольно сжалась.

Именно в этот момент Никита решил войти в мою жопу одним последним движением. Я не выдержала и заорала от острой боли, пронзившей все мое тело. Вадим дернулся, Никита упал на меня сверху и в тот момент мне показалось, что сейчас их члены, растянувшие мое влагалище и кишку, просто порвут меня, двинувшись разом.

— Ротик прикрой, Марин, — сказал Денис, подбираясь сбоку. — Никто не придет, конечно, но шумно. Мне не нравится.

— Полегче, — тихо сказал Никита. Его ладони поглаживали меня по спине, массировали поясницу. — Нашей малышке просто очень нравится. Как она могла сдержаться?

Я уткнулась лицом в грудь Вадима и только вздрагивала от всхлипов. Вместо ануса у меня был очаг пылающей боли. Никакого удовольствия больше не было и в помине.

— Я просто думаю, что пора и мне присоединиться, — пояснил Денис, подползая на колени сбоку. Он подрачивал свой член короткими движениями и жадно смотрел на мой раскрытый рот, которым я пыталась дышать, чтобы уменьшить боль.

— Нет, постой, — Никита поднял руку, останавливая его. — Дай Маришке привыкнуть. Мы же хотим, чтобы ей тоже было хорошо, да, Марин?

В ответ я могла только хныкать, с трудом дыша из-за боли. Казалось, стоит мне двинуться — и я просто порвусь. У Дениса стало очень жесткое лицо, но только на мгновение. Потом он кивнул и остался там, где был. Жадно глядя на мой рот и водя кулаком по напряженному стволу, поддрачивая его. Все замерли, глядя на Никиту, как главного дирижера всего происходящего.

И только я была повернута к нему задницей во всех смыслах и могла только ждать, когда и как он решит продолжить эту симфонию. Он начал потихоньку вытаскивать из меня член. Очень-очень медленно. Вызывая странное ощущение освобождения и облегчения, хоть внутри у меня и оставалась гигантская елда Вадима.

Но она уже ощущалась более естественной, чем распирающий член в кишке. Тонкая перегородка, об которую с двух сторон терлись два члена, почти не ощущалась. Интересно, как им там чувствовать друг друга. Никита выскользнул до конца, и я испустила вздох облегчения. Боль почти сразу прошла, оставив только саднящее ощущение, которое быстро забывалось.

— Поцелуй ее, — скомандовал Никита Денису, жадно следящему за тем, как мою задницу покидает член. Тот наклонился и атаковал горячим языком мой рот, целуя властно и жадно, нетерпеливо и явно показывая, что бы он хотел сделать тут своим членом.

Одновременно узкое колечко мышц ануса раздвинули привычно нежные пальцы Никиты. Это уже не было больно, боль ушла с его членом. Наоборот, дразнящее острое ощущение заставляло желать повторения. Двух пальцев. Трех. Еще.

И Никита явно догадывался об этом, потому что он поиграл совсем недолго. Вновь налил внутрь разогревающей смазки, пристроился и стал медленно входить. Член скользил невероятно легко — дырочка явно приспособилась к нашим играм и смазка помогала. И то, что я расслабилась.

За горячей зудящей болью вдруг начало рождаться необычное чувство. Словно у меня всю жизнь что-то глубоко внутри чесалось и зудело, и вдруг кто-то нашел способ это почесать. Пока еще немного неприятно, но уже желанно. Никита вновь вогнал член до предела одним движением, и я ахнула Денису в губы.

Он оторвался от меня, поднял глаза на ребят, и видимо ему что-то показали знаками, потому что он выпрямился и все-таки ткнулся горячей разбухшей головкой в мои губы. Я приоткрыла рот, и он нетерпеливо ворвался, даже чуть царапнувшись о мои зубы. Никита приподнял мои бедра, давая чуть больше простора Вадиму для движения и скомандовал:

— А теперь сама. Двигайся.

Я попыталась дернуться, снимаясь сразу с двух растянувших меня членов и не забывая обнимать губами третий во рту. Все внутри захолонуло и ахнуло от феерии ощущений. Казалось, все, что происходит со мной, происходит одновременно. Слишком много стимулов, тело не знает, на какой реагировать, и я теряюсь.

Где-то в середине живота росло сладкое и жутковатое ощущение, захватывающее дух как на качелях. Только медленнее, но неумолимо и совершенно невыносимо. Хотелось поторопить его, но я ничего не могла изменить: стоило мне дернуться чуть быстрее, становилось больно и неприятно. Только медленно и плавно, только невыносимо. Я сжала мышцы — стало больнее. И слаще. Никогда бы не подумала, что находиться в такой полной власти троих мужчин означает получить столько переживаний и эмоций только одной себе.

В пропахшей еблей крошечной комнате мини-отеля я была центром вселенной, в который проникали три члена, и именно мои ощущения были самыми главными. В это самое мгновение они все вместе, все втроем вдруг двинулись и разом вошли в мое тело. Раздирая его на части, растягивая за пределами человеческих возможностей, как мне показалось, но при этом соединяя как-то неожиданно полно и плотно, словно я была создана ради этого момента, когда три пылающих члена трутся внутри меня, нанизывая, растягивая и вонзаясь, зажигая сладко-острую боль и вожделение в каждой клеточке. Тот самый огненный зуд, наконец-то удовлетворяемый ими, заставлял меня извиваться, крутиться на трех стволах, чтобы почувствовать их как можно полнее. Растянутость вагины и тупая саднящая боль в анусе сосединились с этим зудом и щекочущим ощущением удовлетворения, и когда рука Никиты легла мне на поясницу, притормаживая мою навинчивающуюся на него задницу, я непроизвольно задыхаясь вскрикнула:

— Еще! Услышала чей-то удовлетворенный смешок, но не поняла чей. Только Никита густым голосом, наполненным довольством прокомментировал:

— Я же говорил.

Мне было все равно, что он там говорил. Я чувствовала себя ебливой кошкой, отчаянной нимфоманкой, дорвавшейся до сладкого. Никогда бы не подумала, что мне может быть мало трех мужчин, один из готорых обладать гигантского члена, другой знаток эрогенных зон, а третий нетерпелив и груб.

Но вот она я — немного испуганная, что это может закончиться и вертящаяся, стонущая, вздыхающая, пока они владеют мной. Шесть рук легли на мое тело, лаская, терзая, выкручивая соски, трогая, гладя. Три члена разбухли внутри моих отверстий. Горячих, плотных, сочащихся смазкой. Я перестала понимать, что происходит в каждой части моего тела. Оно уже не отличало одни ощущения от других. Я не чувствовала боли или удовольствия, потому что нервные окончания не отличали их друг от друга.

Я задевала зубами член Дениса, потому что с трудом могла контролировать свои действия. Он поначалу шипел и дергался, потом привык, но потом все же не выдержал, схватил мою голову руками и начал нанизывать мои губы на себя, полностью все контролируя.

Руки Никиты скользили по спине, щипали мою задницу, шлепали по ней, оставляя яркие острые вспышки ощущений. Вадим тискал руками мою грудь, сжимал соски, выкручивал их до боли, когда я начинала стонать, и мои глухие стоны из-за занятого членом рта стоны переходили в гортанные вскрики. Тугой болезненный клубок внизу живота заставлял меня просто плакать от нарастающих ощущений, пока я уже не смогла держаться.

Никита к тому времени набрал уже хорошую скорость. Двигался в основном он. Я елозила по гигантскому члену Вадима сама, дергаясь от пронзающего меня в задницу члена, и парень подо мной просто закатывал глаза от ощущений, которые мы с Никитой ему доставляли своими совместными действиями.

Мне становилось все тяжелее: внутри уже не оставалось места, но ненормальных размеров головка во мне с приближением оргазма только росла. Двигаться снова становилось тяжелее. И мне, и Никите. Я чувствовала ее пульсацию внутренностями своей вагины, и это было ошеломительно непристойное ощущение.

— Вот бы эту сучку еще… впятером — неожиданно выдохнул Денис. Он так глубоко втыкал свой член в мое горло, что у меня градом катились слезы.

— Мммм… отозвался Вадим, уже совершенно никакой. Его тело покрылось испариной и дрожало, между ног у меня было максимально раскрыто, и я ощущала его целиком

— Охуенная идея, — голос Никиты был совершенно хриплым его пальцы больно впивались в мою задницу. — Мариш, как тебе?

И он поддал бедрами, а потом качнулся из стороны в сторону еще сильнее растягивая пульсирующее колечко мышц. Мой рот был занят до ответа, но мое тело передернулось в судороге то ли от предвкушения, то ли от ужаса, и бедняге Вадиму этого хватило.

Он неожиданно дернулся подо мной, заорал басом, скрюченными пальцами сжав мою грудь и поддавая бедрами, жестоко не в такт Никите, так что тот едва не вылетал из моей растянутой жопы, стал дергаться, одновременно добивая последние мгновения удовольствия и уже изливаясь куда-то внутрь меня, хотя я не представляла, что там еще что-то может поместиться. Видать, долго он копил, даже не дрочил, потому что толстый член внутри меня все дергался и дергался, из него все лилось, и он сам содрогался.

Мое тело дрогнуло и не выдержало. Меня затрясло в сухом оргазме почти без удовольствия, словно оно просто старалось облегчить себе происходящее. Но расслабление, наступающее после этого было сокрушительным, будто по мне проехал каток.

Следом кончил Никита, прихлопнув меня своим горячим телом к телу Вадима, сливая в меня свою сперму и добавляя жара в горячий комок у меня между ног. Денису пришлось поторопиться, но ему помогло зрелище того, как Никита и Вадим стали выходить из моих раздоченных дырок, а следом толчками выливалась их сперма.

Глядя на это, он дернулся и воткнул член глубоко в мое горло, я непроизвольно сглотнула, вызвав судорогу, и терпкая жидкость выстрелила в свод горла вызывая рвотные позывы. Он почувствовал их, но все равно прижал мою голову к своему паху, заствив уткнуться носом в жесткие заросли волос на лобке и принять его член до предела, до поджавшихся яиц. Только наполнив меня до конца, он выдернул член, и я упала на кровать без сил, разом освобожденная от всех троих.

— Погоди.

Я дернулась — что еще?! Никита вернул меня обратно на четвереньки, развел бедра пошире, достал мобильник и сделал несколько снимков. Между ног было пусто и холодно. Воздух обдувал влажную кожу и чего-то словно не хватало. Никита обошел меня и показал на экране несколько фоток и даже короткое видео: как судорожно пульсирует мой анус, пытаясь сжаться и выталкивая белесые капли его спермы.

— Горячо, детка, посмотри, — он указал на свой член, было обмякший, но уже опять наливающийся кровью.

А вот огромный провал влагалища даже не пытался закрыться. Такое ощущение, что сейчас туда без проблем вошла бы кисть взрослого мужчины. Я испуганно всхлипнула, и Никита каким-то образом меня понял:

— Не пугайся, Мариш, сейчас все исправим!

Он позволил мне опуститься на кровать, перевернул на спину и развел ноги. Вадим и Денис, тихонько переговаривавшиеся в углу комнаты, тут же уткнулись туда своими взглядами, теряя нить разговора. У Вадима даже дернулась вновь его ненормальная дубина, и на секунду меня пронзил страх.

— Не бойся, — ухмыльнулся Никита. — Больше ему тебя не отдадим. Пусть дрочит.

— Мог бы ей в жопу не спускать, я бы тоже дернул, — обиженно прогундел Денис. — Мне теперь по твоей елозить?

— Все, все, — поднял руки Никита. — Мы свое получили, хватит. Теперь я Маринке помогу и все.

После всего произошедшего мне хотелось спать. Я лениво проследила, как Никита свесился с кровати и полез копаться в спортивной сумке. Парни вроде бы взяли свою одежду, но не торопились ее надевать, пристально наблюдая за нами. Мне казалось, я по уши залита спермой, и одновременно пуста как воздушный шарик. Никита вернулся с коротким, не длиннее пальца, фиолетовым вибратором. Устроился между моих ног и посмотрел тяжелым взглядом в глаза:

— Целоваться после секса не будем, сорян, но вот за это ты еще поблагодаришь.

Я была с ним согласна — вкус спермы Дениса все еще стоял на языке. Никита нажал кнопку и вибратор затрясся так сильно, что было заметно. Он отвел мою ногу в сторону, деловито, как врач, раздвинул половые губы над вагиной и прислонил фиолетовый вибратор к клитору. Жесткая, чересчур сильная вибрация выгнула меня дугой. Все нервные окончания взвыли, я попыталась отползти, по мощные руки вернули меня на место. Это было даже больнее, чем когда он ебал меня в жопу. Или мне так показалось.

— Хочешь обратно свою узенькую дырочку, Марин? Тогда терпи, — жестко сказал Никита.

Я чувствовала, как сокращается все внутри, сильными спазмами, похожими на те, что при месячных, это было болезненно и остро, но чем-то странно приятно. Удовольствие все-таки было, но такое же жестокое, как все происходившее тут. Никита не давал сводить ноги, хотя я пыталась, а когда я расслаблялась — крутил по очереди мои соски, и я чувствовала, как это помогает сокращаться всему внутри.

Я кончала раз за разом, из меня уже вытекала не только сперма Вадима, но и много-много моих соков. Я чувствовала боль внизу живота от непрерывных спазмов, но Никите было все мало.

— Подай бутылку, тут у нас есть потенциал, — бросил Никита уже одетому Денису.

— Может, лучше я помогу, — хохотнул тот. Никита смерил его жестким взглядом:

— Я не баловством занимаюсь тут.

Честно говоря, я испугалась, когда в его руке появилась бутылка из-под вина, и он ввел внутрь меня узкое горлышко.

— Тихо, тебе понравится.

Фиолетовый вибратор не переставал терзать мой истертый клитор, но горлышко бутылки я почти не ощущала, пока Никита не повернул ее под определенным углом и не начал довольно жестко дрочить меня прямо у самого входа в вагину.

Знакомое ощущение остроты ощущений вновь заставило меня выгнуться. Казалось, происходит что-то ужасное и приятное одновременно и вот-вот случится какое-то чудо. Так странно, находясь в череде коротких оргазмов вдруг ощущать приближение какого-то сверх-мега-оргазма. Ощущения нарастали и в тот момент, когда я, уже не помня себя только тихо поскуливала, вдруг что-то словно щелкнуло, из меня полилась обильно жидкость, и я почувствовала, что я словно выворачиваюсь наизнанку.

Никита быстро накрыл мое лицо подушкой — кажется, я визжала на ультразвуке.

— Вот так девочки кончают по-настоящему, — смеясь, сказал он, когда я перестала биться как пойманная рыба. — Все у тебя почти сжалось, умница.

Бутылку он вынул сразу, а вибратором еще прошелся по соскам, и меня накрыло сладкой послеоргазменой волной.

— Все, вставай, Мариш. Я лежала в луже из собственных соков и смешанной спермы трех мужчин и не могла пошевелиться. Никита попробовал помочь мне приподняться, но рука, на которую я оперлась, подломилась от ватной слабости, окутывающей меня. — Укатали девочку. Но тебе ведь понравилось?

Я что-то невнятно промычала.

— Марин, скажи нормально, тебе все понравилось? — требовательный голос Никиты заставил меня собраться и ответить:

— Да… — Вадь, записал?

Я подняла голову и увидела направленную на меня камеру мобильника. Попыталась заслониться рукой, но было уже поздно.

— Вот так, ей все понравилось, она сама хотела. Давай отнесу тебя, — и Никита подхватил меня на руки и вынес из комнаты, куда всего пару часов назад я так робко заходила.

Сделал шаг в мой все еще открытый номер, сгрузил там на кровать. Его красивый член все еще торчал, налитый кровью, и мне почему-то захотелось его потрогать. В полусне-полузабытьи я обняла его ладонью и провела пальцем по шелковой кожице.

— Ну ты даешь, Марин, — восхитился Никита. — Вот ненасытная!

Он уронил меня на кровать, прикрыл одеялом, но в последний момент не удержался и пальцами открыл мои губы и, шипя, несколько раз всунул туда член.

— Ах, сучка…

Я даже обняла его губами, но Никита отстранил мою голову и вышел, закрыв дверь. Глаза совершенно слипались, и я вырубилась, уже не пытаясь думать.

* * *

Будильник зазвонил в восемь, как и было положено. В первые секунды после сна, в еще полудреме, я не вспоминала произошедшего. Вчерашняя ночь казалась нереальной, будто ничего не было, только приснился один из тех эротических снов, про которые думаешь: "Ну надо же" и "Хорошо, что в жизни так не бывает". Но повернувшись, я почувствовала, как из меня вытекает что-то липкое.

Вскочила и понеслась в душ. Бедра, задница и живот все были в засохших, стягивающих кожу белесых следах, из всех отверстий вытекало, на шее и груди алели следы зубов и засосов и внутри что-то тянуло как после месячных. Я долго отмывала следы вчерашнего разврата, стараясь не думать, не вспоминать, не допускать мысли…

Тем более, что мне надо было возвращаться на конференцию, и объяснение, что меня всю ночь драли во все отверстия три мужика, вряд ли бы прокатило за отмазку. Еще бы и позавидовали. Ныли мышцы в самых непривычных местах. Я морщилась от боли в заднице, когда садилась. Но кое-как собралась и нацепив на лицо нейтральное выражение, вышла из комнаты.

Дверь в соседний номер была приоткрыта. Я не выдержала и заглянула туда — кровать была заправлена, а посреди комнаты стояло ведро со шваброй. Выехали, значит. Не знаю, чего я ожидала. Цветов поутру?

На конференции я сидела, постоянно ерзая. Между ног зудело и болело, там ощущалась зияющая пустота, словно чего-то не хватает. Интересно, после родов тоже такое ощущение? Ребенок-то побольше вадимовой елды будет.

Со второй половины дня стало хуже: меня начали настигать флешбэки. На экране график роста продаж, а я вместо него видела, как загорается яростная похоть в глазах Дениса. Мне рассказывают о развитии аджайла в компании, а я слышу жаркий шепот Никиты: "Разведи булки, малыш, хочу засадить поглубже".

А уж темно-фиолетовый огромный член Вадима вообще виделся мне везде и всюду. После того, как ерзая на стуле, я случайно уткнулась его краем в промежность, я и вовсе не выдержала, сбежала в туалет, где спустила колготки и трусики, задрала юбку и прикоснулась к горящему огнем клитору. После пыток вибратором это было даже больно, но не сделать было бы невыносимо!

Несколько касаний через боль — и я оперлась на стену, кусая губы, чтобы не застонать в голос от пронзившего удовольствия. Такого, какое я не испытала вчера ночью, скорее являясь секс-тренажером для них троих. Двумя пальцами нырнула в вагину и даже испугалась, настолько свободно там теперь было. Черт, Никита же обещал, что стянется!

И этими мыслями и притянула, видимо. Выйдя из туалета, покачнулась, подумав, что у меня галлюцинации. В зале у проектора стоял и беседовал с ведущим конференции… Никита.

Замерла, не отводя от него взгляда.

— Следующую беседу с нами проведет глава нашего питерского филиала Никита Андреевич Завозов! Поприветствуем спикера!

Первой мыслью было — бежать! Как будто стоит Никите кивнуть, и собравшиеся окружат меня, чтобы запихнуть свои члены во все дыхательные и пихательные мои отверстия. Или он встанет и в подробностях расскажет, какой узкой у меня была жопа и как я пищала, когда он нанизывал меня на себя. Или…

Но его взгляд, обводящий аудиторию, скользнул по мне равнодушно и без капли узнавания. А потом он отвернулся, произнес какую-то шутку и начал рассказывать об особенностях работы филиала. Так, как и должен был себя вести совершенно незнакомый человек. Но он не был незнакомым. Я знала его губы, руки, член и голос слишком хорошо. Я бы убила Вадима, если бы у меня в руке был пистолет, а вокруг никого.

Я бы сдала в полицию Дениса и прошла бы все девять кругов ада на освидетельствовании. Но Никита… Его нежные заботливые руки… Грязные словечки… Красивый член… Его я хотела еще. Серьезно. Даже сейчас, на утро после группового изнасилования я бы отдалась этому мужчине еще раз. Без сомнений. Что это? Стокгольмский синдром?

Всю лекцию я не спускала с него глаз, но он как будто избегал моего взгляда нарочно. Даже когда я подняла руку, чтобы задать вопрос, он равнодушно скользнул взглядом мимо и спросил кого-то другого.

Не знаю, чего я хотела добиться.

Но после окончания, когда всем разнесли шампанского и началось неформальное общение, я вдохнула, выдохнула и пробилась к нему. Вокруг толклись какие-то девицы, томно опускавшие ресницы и накручивающие волосы на пальчики. В голосах их были низкие грудные нотки, а грудь они демонстрировали уже совсем непристойно. Знали бы вы…

В возникшей паузе я подняла бокал и спросила:

— Никита Андреевич, вы такой опытный работник, на такой ответственной должности… Неужели вы никогда не хотели переехать в Москву, в головное отделение?

Он наконец посмотрел мне в глаза и между нами заискрилась нить напряженного взгляда. Конечно, он меня узнал, и теперь в карих глазах плавилось и кипело золото.

— Я обдумывал эту мысль, но мне всегда была ближе позиция серого кардинала, нежели короля.

И он отсалютовал мне бокалом и отвернулся. Что это значит? Я не ушла. Стояла, ждала, пока он останется один и выбрав момент все-таки продолжила:

— Но ведь руководство у вас в крови, это заметно.

Он посмотрел мне в глаза и поняв, видимо, что я не отстану, подхватил меня под локоть и увел в сторону.

— Чего ты хочешь? — прошипел он. — Развлеклись и забыли. Ты сама сказала, что тебе все понравилось.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но неслучайно же мы еще раз встретились.

Не меняя ледяной вежливой маски на лице, он сказал тихим хриплым голосом:

— Ты, Мариш, просто огонь, я не шутил. Но тебе меня одного будет мало. А я боюсь, знаешь, не потянуть твой темперамент и не удовлетворить тебя теперь, — он скривил губы, когда к нам приблизилась еще одна из настойчивых девиц и добавил более официальным тоном: — Так что Марина Сергеевна, да? Наши филиалы делают одно дело, но по-разному. Всему свое время и место

И он ушел, так и не взглянув на меня больше за весь вечер.

Денис и Ольга

Лакированный длинный стол уводит в невообразимую даль. Туда, где на той стороне сидит, развалясь, главный босс — Виталий Андреевич. Владелец 51 % акций. Жирная скотина, под чью дудку компания «Громовержец» пляшет уже второй год, потому что он собрал «роял-флэш», через подставных лиц выкупил все свободные акции и прижучил своих врагов на их же территории.

«Сука, как я ненавижу этот современный бизнес, где мы должны танцевать и приседать перед этими бывшими партийными функционерами, тварями, которые вступали в пионеры со сладким молочком на губах, заходясь в оргазме от каждого слова клятвы: «Перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…»

Денис натянуто улыбнулся и пошел вдоль рядов стульев туда, где розовела туша. Он на вершине пищевой цепочки. Выше него нет никого. Рядом — есть.

Но сейчас, как никогда, этот стол напоминал ему хуй с яйцами, облизанный старательной соской, влажный и блестящий. И по мере того, как он шел туда, к поперечному столу, к «яйцам», ему все больше казалось, что он заглатывает этот хуй сам.

Как же он ненавидит…

Что тогда, в пионерском детстве ненавидел, что сейчас.

И никак, никогда уже не собрать кодлу лучших верных бойцов и не отмутузить это жирное пузо, не послать пулю в лоб в его родном доме. Бронированные мерсы, десять человек охраны, трехметровые заборы.

Времена другие.

Теперь решают бабки и связи.

А не смелость и верность.

— Ну что, дорогие мои! — начал босс, и дорогие заулыбались, сверкая фальшивыми белоснежными коронками. — У нас сегодня всего парочка дел. Надолго вас не задержу. Мы посмотрим результаты работы первого полугодия нашего нового направления и что дальше можно сделать для его развития. Ольга Викторовна, ждем вас!

Денис стиснул зубы.

Что ж, он поторопился с ненавистью к пионерам.

В новом мире было кое-что, что он ненавидел куда сильнее.

Ольга Викторовна, стройная блондинка лет двадцати семи, на высоченных каблуках, в узкой черной юбке до колена, в белой полупрозрачной блузке и очках а-ля «строгая училка» процокала к экрану для презентаций и развернулась к собранию.

Она была не единственной женщиной в кабинете, но две другие, старые боевые лошади в строгих костюмах, бесившие Дениса чуть меньше, уже давно не отсвечивали, понимая, что их держат на этих собраниях только потому, что с их пакетом акций хоть как-то можно возражать Жирному.

Ольга была врагом. Ее назначил сам Виталик. Поначалу никто не чухнулся, думая, что это его личная секретутка для ублажения под столом, но чем дальше, тем больше ей давали серьезных дел, с которыми она справлялась до отвращения блестяще. Приебаться было не к чему.

Как рассказали Денису в кулуарах, Виталика она тоже не выносила — сама призналась, когда работала на одном из проектов. Она была сама за себя. И это бесило еще сильнее.

Бабам вообще не место в бизнесе. Там, где мужчины решают нормальные дела, их мозгу, зацикленному на детях и борщах, не понять сложных схем. Пусть сидят себе на низовых должностях, руководят стадами тупых исполнителей, это им по природе. В стратегию лезть не надо. И особенно не надо лезть туда, где крутятся большие деньги.

— Я хочу показать вам этот график, на котором мы могли бы и закончить, — Ольга улыбнулась своими накрашенными темно-красной помадой губами, вздохнула так, что высокая грудь под блузкой приподнялась еще выше и Денису показалось, что под едва видным кружевом бюстгальтера тенью мелькнул сосок.

Она щелкнула пультом от проектора и на экране появился график, диаграмма и еще столбцы цифр. Все они показывали резкий взлет первые два месяца, а потом неуклонное уверенное падение.

По залу пронесся вздох. Денис сжал зубы.

Проблема была в том, что это направление — его филиал. Он дрался как волк — отчаянно и безнадежно, чтобы не пускать бабу в свое хозяйство, но гребаный контрольный пакет акций и право вето успокаивают даже волка.

И вот.

— Денис, что скажешь? — лениво поинтересовался Виталик. — Твой проеб.

Ольга едва заметно поморщилась и переступила с ноги на ногу. Пустили бабу в дело, а у нее ни яиц, ни железной жопы. Пять лет назад, когда они компанию из задницы вытаскивали, они по двое суток отсиживали, разрабатывая стратегию. Дым стоял карамыслом, говорили только матом. А сейчас уже и курить нельзя. Скоро материться запретят.

— Скажу то, что говорил сразу… — Денис не стал подниматься, наоборот, откинул полу пиджака, сполз вниз по стулу и засунул руку в карман брюк. — Это направление нам нужно для стратегического развития. Оно и не должно быть прибыльным. Оно держит нам левый фланг.

— Ольга Викторовна? — снова повернул голову Виталик к ней.

Вместо ответа она щелкнула пультом и слайд сменился на подробную картину по всему филиалу. Она взяла другой пульт, с лазерной указкой и повернулась лицом к экрану.

Взгляд Дениса, скользивший по графикам и схемам и не находивший в них ошибок, но почему тогда общий итог такой ужасный, волей-неволей сполз на жопу предательницы. Черная юбка была натянута на ней в упор, можно было разглядеть кромку стрингов, уходящих вверх к поясу. И упругие сочные полусферы перекатывались под тканью чуть не до треска. Денису даже показалось, что он слышит этот треск. Не только от юбки, но и от ширинок всех мужиков в зале.

Еще одно отличие от тех времен, когда он начинал. Будь это все по-старому, эта фря уже была бы разложена на столе и в нее по очереди бы вбивались все мужики, которые сейчас якобы незаметно перекладывают хуй в штанах.

А сейчас они вынуждены ее слушать.

Смотреть, как она переступает длинными ногами.

Наклоняется к Виталику, демонстрируя ложбинку груди.

Упирается жопой в его бодигарда, у которого аж шея уже багровеет от того, что тут трется рядом.

И хуже всего то, что со всем этим мясокомбинатом она раскатывает стратегию Дениса по новому направлению просто по кирпичику, быстро и понятно доказывая, что его план приведет к тому, что весь филиал скатится в пизду.

Так понятно, что даже Денис это видит.

Все это видят.

— Ольга, — посмеиваясь и косясь на Дениса, говорит Жирный Виталик. — Я думаю, что еще немного, и я переименую свою компанию и впишу вас. Знаете, как в американских фильмах в юридических конторах? Был Куликов-инкорпорейтед, а будет Куликов-Степная Инкорпорейтед. Я почти не шучу.

Она заливается краской и впервые за время этого адского унижения смотрит на Дениса. Ярость в его взгляде подобна кинжалу, так что она вздрагивает и опускает глаза.

Вот так, сучка. Молчи. Заткнись. Прекрати.

— Так вот, Ольга, — продолжает Жирный, и Денис уже знает, что он скажет. — На этот месяц я назначаю вас куратором не только направления, но и всего филиала. Своего рода кризис-менеджером. Посмотрите там, разберитесь, что не так. Денис поможет, если понадобится. Не стесняйтесь к нему обращаться.

Все когда-то кончается, в том числе и унизительное совещание, остаток которого остальные акционеры и директора изо всех сил стараются делать вид, что все идет по плану. Но их взгляды, виноватые и насмешливые, жалят Дениса как отравленные стрелы. Сучку поставили его начальницей! Временно, но все же!

А если все пойдет не так, она станет директором его направления!

От этой мысли его руки сжимаются в кулаки, а желваки играют на скулах, когда он выходит из кабинета Жирного, стараясь не хлопнуть дверью, не потерять лицо.

Ольга, виляя задницей, удаляется влево по длинному коридору. У нее в этом офисе есть свой неплохой кабинет, Денис был там в прошлый раз. Большой, светлый, с панорамными окнами, персиковым ковром и огромным столом. Там-то она сейчас и обоснуется с бутылкой «Дом Периньон» после того как станцует свой танец победы.

Она и сейчас вертит задницей так, словно пытается воображаемым хвостом подразнить Дениса. Словно если бы не приличия, она бы уже скакала тут по коридору.

Денису хочется не скакать, а рычать. Хочется догнать ее и долбануть пустой башкой о стену. Но он сдерживается, отворачивается и они расходятся в разные стороны.

Она — к победе, шампанскому и ковру, он — на нижний этаж стоянки, где сейчас сядет в свой прокаченный «мерс» и втопит под двести по ночному городу, чтобы как-то сбросить ту дикую агрессию, что пропитывает его плоть.

— Раздевайся.

Ольга разворачивается к двери, подняв брови.

Она была готова к разговору с Денисом сразу после совещания и планировала напоить его коньяком и угостить кубинскими сигарами, задобрить, рассказать, что ничего не изменится. Показать, где у него ошибки, чтобы в следующий раз уже он демонстрировал презентацию и хвалил ее как способную ученицу. Но всего лишь ученицу, ведь он исправил все сам.

Но он не пошел за ней.

Она успела заскучать в своем кабинете, достать коробку конфет и съесть парочку под открытый отличный дорогой коньяк. И только потом вспомнила, что отпустила шофера. Придется добираться на такси. И вот в тот момент, когда она уже взяла телефон, чтобы вызвать VIP-машину, дверь распахнулась и на пороге появился Денис.

— Я сказал — раздевайся! — он щелкнул замком, запирая дверь и развернулся к Ольге, стоящей перед ним, подняв голову с очень прямой спиной. Она опиралась на край стола, но после последних его слов выпрямилась и встала ровно. — Мне надо два раза повторять?

Он сделал резкий шаг вперед, протянул руку и рванул ее блузку так, что половина пуговиц расстегнулась сама, а вторая рассыпалась по полу с гулким стуком.

Под полупрозрачной тканью, распахнувшейся от движения его руки, показался только тонкий кружевной бюстгальтер, весь состоящий только из этих кружев. И темный сосок, ровно такой, как грезился ему в комнате во время совещания.

Его пальцы сжали этот сосок под тканью настолько нежной, что кружева тут же поползли затяжками и дырами под его жесткими пальцами. Он рванул их, сдирая с ее кожи, оставляя рваньем висеть на лямках, лишь бы было видно как вываливается ее упругая сочная грудь.

Ольга не нашла слов, задохнувшись от возмущения, застыв, лишь отшатнувшись от него. От неожиданности, неуместности, дикости такого поведения в цивилизованном офисном центре, где нормальные люди обсуждают нормальные дела, у нее просто поплыла голова, отказываясь воспринимать происходящее.

Денису захотелось обхватить зубами эти соски, похожие на крошечные вишенки, обвести языком ореолу, но он понимал, что это слабость. Он пришел не ласкать ее. Он пришел научить ее быть женщиной в мире мужчин.

Показать ее место.

Следующим движением он сдернул с нее блузку и избавил от остатков держащихся кружев, чтобы сжать скрюченными пальцами нежную плоть груди.

— Юбку снимай, шалава, что пялишься! — Денис попытался задрать ее подол, но юбка была слишком узкой и пояс слишком сильно сжимал талию Ольги.

Она наконец почувствовала момент и отпрыгнула в сторону, пытаясь нашарить кнопку тревоги:

— Охрана! — ее рот оказался моментально зажат мужской ладонью.

Денис подсек ее ноги, завалил на персиковый ковер и сам стал нашаривать застежку на талии. Дернул молнию вниз, кажется, срывая ее, и потащил вместе с полоской кружевных стрингов вниз. Ему было неинтересно любоваться ее эротическим бельем, надетым для какого-то другого мужика, с которым они небось планировали отметить ее повышение в ресторане, а потом ехать домой в такси, где он шарил бы толстыми пальцами-сосисками по ее бедрам до кружевной резинки чулок. А потом привез бы к себе домой, в элитный поселок, вошел бы в дом и выебал ее прямо в коридоре, стоя, лишь наклонив, чтобы она уперлась руками в стену. И его морщинистые яйца шлепались бы о ее зад при каждом движении.

Почему-то в роли любовника Ольги представлялся Жирный Виталик, и от этого Денис только зверел. Если подумать, то логично. Как еще она могла забраться так высоко, как не насасывая вялые отростки топов? Кто станет вообще слушать бабу в бизнесе, особенно бабу с такими буферами и жопой? Если только она не готова этим всем торговать за путь наверх.

Пока Денис возился с тем, чтобы стянуть юбку с ее ног, Ольга скинула высокие каблуки и вскочила:

— Какого черта! Денис, что вы себе позволяете! Охрана! — закричала она в голос, так как между тревожной кнопкой и ею был сам Денис.

Даже в таком виде: в разодраном лифчике с вывалившейся грудью и поползших стрелками чулках, больше без ничего, рядом с полностью одетым в костюм Денисом, она все равно оставалась гордой и высокомерной. Назвала его на «вы». Думала, это его охладит и оскорбит.

Но это ненадолго.

Таких холодных стерв ему нравилось унижать всегда.

Женщина должна быть теплой. Домашней. Как его жена. Ее задача быть красивой, развиваться в области ублажения мужа, поддерживать товарный вид и уют в доме. Офис место для мужчин. Если ты залезла на чужое место, то будь готова полететь оттуда кверху жопой. И уткнуться мордой в грязь.

Он научит ее быть смирной. Прямо сейчас. И знать свое место.

— Я хочу, чтобы ты открывала рот только для того, чтобы взять в него мой член! — Денис размахнулся и влепил Ольге оплеуху. Ее потрясенный взгляд огнем зажег кровь в его венах. Знай, сучка!

Он никогда не бил женщин. Но если она хочет быть на месте мужчины, то она уже и не женщина. Дать по морде зарвавшемуся другану совершенно нормально. Вот пусть принимает плоды эмансипации.

Он дождался, пока она убрала ладонь от щеки и вмазал по второй. Но не так, чтобы сделать больно, а так, чтобы она рухнула на колени. Чем он и воспользовался, чтобы расстегнуть ширинку и освободить крепко стоящий член.

Ползающая по полу с красными следами на щеках и болтающимися сиськами Ольга нравилась ему гораздо больше, чем раскатывающая его у экрана во время совещания. И его члену тоже.

Он сделал шаг вперед и ухватил ее за светлые волосы, намотал их на кулак и притянул к себе. Ткнулся разбухшей головкой ей в губы.

— Соси, мразь! — еле проговорил он перехваченным от острого возбуждения голосом.

Но она замотала головой:

— Денис, что ты делаешь! Одумайся!

За что и получила еще один удар, на этот раз по губам. Ничего, зато не понадобятся укольчики, будут пухлые губки без операций.

— Раз уж раззявила пасть, так используй ее для того, для чего она предназначена! Соси! — ярко-красная головка снова ткнулась в опухшие губы и на этот раз Ольга приоткрыла рот, куда он и засунул свой орган. Она покорно обняла губами толстый ствол Дениса, смиряясь, притворно или по-настоящему, но пока смиряясь с происходящим. Может быть, еще будет толк.

Денис прикрыл глаза и положил Ольге руки на затылок, управляя ее головой, пока она обрабатывала его член. На секунду или две на его лице даже появилась довольная улыбка.

— Вот так. Хорошая соска… — он почти разомлел, но стоило забыться и приоткрыть глаза, чтобы посмотреть как скользит блестящий от слюны ствол его члена между женских губ, он обожал это зрелище, как вид кабинета вокруг и ее наглых глаз, резко напомнил ему, что происходит. — Активнее языком двигай, первый раз, что ли? Да ты сосала каждому уроду с двенадцати лет, я по глазам вижу!

Ярость вновь вскипела в нем, и он дернул ее за светлые волосы, из-за чего Ольга, старавшаяся изо всех сил угодить насильнику, заставить его кончить и вырваться из этого кошмара, случайно задела зубами чувствительную часть прямо под головкой.

Денис взвыл:

— Да ты охренела, сука? Тебе зубы выбить, чтобы лучше сосалось? Глубже бери!

Он с силой нажал на затылок Ольги, заставляя член проникать в ее глотку, входить почти до самого конца.

Она закашлялась, но он не дал ей отстраниться, проталкивая налившийся кровью ствол дальше и дальше. Ольгу уже почти выворачивало, спазмы сжимали горло, но ему нравилось, как они массируют головку члена. Денис протолкнул член в ее горло до упора, она захрипела, задыхаясь и пытаясь кашлять. Но твердая рука на затылке не давала отстраниться. Он даже не двигался, наслаждаясь тем, что ее горячий ротик и узкое горло проделывают с ним и без этого. Из глаз женщины текли слезы, но он знал, что это только физиологическая реакция на рвотный рефлекс. К тому же они его только раззадоривали, размывая ее косметику и делая ее еще более униженной, чем до этого.

— А говорила не умеешь, — сипло проговорил Денис. — Все вы на словах целки, а как возьмешь покрепче, сосете лучше, чем в тайских борделях.

Ему стало поднадоедать однообразие и он немного ослабил хватку, чтобы дать члену выскользнуть из ее рта, и тут же вогнал его обратно на всю длину, шлепнувшись мошонкой о ее подбородок. Ему понравился звук и то, как она дергается, так что он повторил еще и еще разок.

Лицо Ольги покраснело, слезы лились непрерывно, все ее тело сотрясали спазмы, и Денис наконец освободил обильно смоченный слюной член изо рта старшего менеджера Ольги Викторовны Знаменской. Она согнулась и ее стошнило прямо ему под ноги.

— Какие мы нежные… — Денис скривился от отвращения. — В борделе ты бы за это еще разок по роже схлопотала, но сделаю тебе скидку на первый раз. Потом вылижешь языком. А пока иди сюда…

Денис намотал длинные белые волосы на руку и потащил ее так в сторону, туда, где у массивного стола дорогая мраморная плитка не была прикрыта ковром.

Он отшвырнул ее и велел:

— Раком становись. Видеть не могу твою обблеванную рожу.

Ольга завозилась на полу, разворачиваясь к нему задом и покорно приподнимая бедра. Она повернулась и хотела что-то ему сказать, но мужская рука толкнула ее, заставив приложиться лицом об пол, и ей пришлось смириться. Колено раздвинуло ноги, и мокрый от ее собственной слюны член свободно вошел в тело женщины. Оно давно было готово к этому вторжению, еще во время жесткого минета ее соки выливались изнутри, готовясь принять в себя то, что предложит этот мужчина.

— И чтобы я не слышал ни одного звука из твоего грязного рта, дрянь, тебе понятно? — Денис толкнулся в нее, подкрепляя свои слова звонким шлепком по голой заднице. Она склонила голову и подалась назад, глубже насаживаясь на его член.

Секс — это всего лишь секс. Принимать во влажное нутро член обычного мужчины — в этом нет ничего особенного. Не задыхаешься и не блюешь, как с горловым минетом. Можно даже вообразить, что это добровольно. Больно уж красивый холеный мудак этот Денис, бабы вокруг него и так текут при одном взгляде.

Несколько минут в комнате было тихо, лишь раздавались шлепки плоти о плоть и резкие выдохи Ольги. Она была здоровой молодой женщиной и даже жесткий секс ее тело приветствовало с радостью. Оргазмы ей давались легко, она была из тех счастливиц, кому не требуется дополнительная стимуляция, только член во влагалище и несколько минут постоянного ритма. Это ей и дал неожиданно угомонившийся насильник. Она не сдержалась и застонала, когда почувствовала первые зарождающиеся внутри судороги удовольствия.

Денис тут же очнулся:

— Что я тебе сказал, шлюшка? Я сказал — заткнуться! — он дернул ее за волосы, заставляя задрать голову так, что в шее что-то хрустнуло и посмотреть на него. — Какого черта ты не можешь выполнить такой простой приказ, а, госпожа топ-менеджер? Разучилась подчиняться? Забыла, что главный должен быть мужик? От этого мы тебя тут и лечим!

Ольга болезненно сглотнула, в страхе глядя ему в глаза, а потом зажмурилась, когда он замахнулся на нее.

— Перебьешься, тварь. Я сделаю кое-что другое.

Денис вышел из ее тела, вырвав еще один полустон-полувздох из уст женщины, но не обратил на него внимания. Он удовлетворил первое, самое острое сексуальное желание, которое возбудила в нем униженная Ольга, и теперь ему хотелось большего. Хотелось получить от нее самого острого удовольствия и унизить ее как-нибудь поизощреннее. Поиграть.

Он грубо мял ее задницу, то раздвигая половинки, то вновь соединяя, шлепая открытой ладонью со всей силы. Упругая жопа тряслась и подпрыгивала, не зря значит хозяйка ходила в корпортативный фитнес-клуб, подготовилась к тому, что ее будут драть.

Жена Денису, конечно, давала по требованию. Иначе можно и лишиться всех жизненных благ от шуб и драгоценностей до отпуска на Мальдивах. Но в жопу только по большим праздникам и только после крупных подарков. И с таким лицом, что лучше бы обошелся.

— Раздвинь булки, шлюшка!

Ольга легла грудью на голый пол, каменным холодком обжегший чувствительные соски и постушно развела половинки попы в стороны. Денис с хозяйским видом осмотрел раскрытый зев вульвы, сочащийся влагой, поелозил в нем пальцами, словно проверяя, сколько теперь она готова принять, но его больше интересовало испуганно пульсирующее колечко ануса. Он плюнул на него, размазал пальцами слюну и потеребил тугое отверстие, то засовывая туда кончик пальца, то вынимая. Ольга тяжело дышала от страха, но даже поскуливать не решалась. Она боялась того, что должно было случиться, но не ожидала, что Денис сейчас, совершенно без подготовки и какого-либо предупреждения резко втолкнет внутрь красный напряженный член.

Ольга зашлась диким звериным криком, пытаясь уползти от пронзившей ее боли, но мужчина уже держал ее за бедра, не давая двинуться. С первого раза внутрь вошла только головка, и он с искаженным лицом все старался впихнуть член дальше, до упора. Ольга выла и билась, вырываясь, но ему это не мешало. Когда член полностью скрылся в молочно-белой заднице старшего менеджера, Денис ухмыльнулся и так же резко вытащил его, чтобы немедленно вогнать обратно, уже не встречая сопротивления, но причиняя, судя по хриплым воплям Ольги, всю такую же боль.

— А жопа-то твоя поприятнее будет, слышишь? — ухмыльнулся Денис, повторяя фокус с выниманием члена, секундой на отдых и снова вонзанием на полную длину. — Раздрочили твою дырку, придется теперь трахать сюда, а то болтается как в стакане. А здесь узко, хорошо. Да не вой ты, задрала, скотина!

Он скрутил ее волосы узлом, до хруста оттягивая голову назад. Она только раз взглянула в его искаженное злобой лицо и зажала руками рот, упав лицом на пол, холодивший кожу, что приносило ей толику облегчения. Зато задница ее горела огнем и болью от распирающего ее члена Дениса, который вошел в ритм и все быстрее и быстрее раздирал ее внутри, впиваясь в кожу на бедрах и приговаривая: "Шлюха, отличная шлюха, доступная, узкая, все как надо, а ломалась-то, ломалась!"

Время от времени он шлепал покрасневшую от ударов задницу Ольги и вздрагивал от пронзающего его при этом щемящего чувства возбуждения.

Но она снова притихла, смирившись и терпя его член, мерно работающий в ее жопе, а ему хотелось, чтобы эта сука запомнила каждую минуту его доминирования.

Взгляд Дениса упал на письменный стол, где до сих пор стояла открытая бутылка коньяка и коробка дорогих сигар. Он дьявольски усмехнулся и замер, не выходя из пугливо пульсирующего кольца ануса Ольги. Потянулся, вызвав у нее задавленный стон от растянутой вбок кишки. Крякнул, почувствовав неприятное давление, но подгреб к себе бутылку и стакан. Отвинтил крышку, вдохнул аромат «Курвуазье» и налил себе, не жалея. Хлопнул залпом, как водку. Никогда не понимал эти вытребеньки с дегустацией.

Открыл крышку коробки с сигарами, достал одну, понюхал и усмехнулся:

— Сейчас будет пахнуть кое-чем другим. Говорят их скатывают девственницы прямо на своих бедрах. Они бы зашлись в конвульсиях, если бы узнали, что стало с плодами их трудов.

Он слегка отодвинулся, наполовину вынув член из Ольги и пошурудил кончиком сигары в нижнем отверстии. А потом ловким движением сунул ее туда.

Она провалилась, как и не было.

— Говорил же, шлюха бездонная, растянула дырищу, — недовольно проворчал он, доставая вторую сигару. И третью. Вот четвертая вошла уже не так легко.

Он вставил кончик третьей и вдвинул ее внутрь, одновременно входя в задницу с долгим стоном.

— Вот теперь совсем отлично стало, тесненько… — он подергал кончик сигары, заставляя их там все в тесноте перекатываться.

Ольга тяжело дышала, но не издавала ни звука.

Денис вдвинул член внутрь, вышел, снова вошел, постепенно набирая скорость. Плоть вокруг его члена постепенно растягивалась, как и влагалище, забитое сигарами и его трясло от взгляда на раскрытый зев пизды его соперницы. Пусть знает, для чего существуют бабы! Чтобы совать в них всякое дерьмо, заталкивать, напихивать, втыкать и вонзать в их дырки, а не чтобы они открывали свои пасти при мужчинах!

— Ну что, кончить в твою лилейную жопу, красавица, или отсосешь мой грязный член, а? — поинтересовался он, задыхаясь, уже на пороге оргазма. — Ах да, ты же молчишь… Откроешь рот — и получишь за щеку.

Он затрясся от смеха и еще несколько раз двинулся внутри ее тела, прежде чем замереть и закатить глаза, пока его напряженный ствол извергал поток спермы в истерзанное нутро бывшей соперницы

Спустя несколько секунд он вынул полуобмякший член, отошел от нее, застегивая брюки своего дорогого костюма

— Хороша девка. Была бы помоложе — женился бы.

Лежащая как курица на противне Ольга приподнялась на локтях, напряглась, выталкивая из себя сигары, да и то последнюю пришлось доставать пальцами, раздвинув ноги и лежа лицом на полу.

Денис с интересом наблюдал за этим, чувствуя приятное томление в паху, но уже не желая продолжения.

С тяжелым вздохом она поднялась на ноги, с трудом передвигаясь, доковыляла до шкафа, достала оттуда халат и накинула на себя. Брезгливо откинула испачканную блузку на лужицу рвоты и подошла к Денису, уже снова полностью выглядящему как респектабельный бизнесмен

— Ты сегодня был совершенно бесподобен, милый, — мурлыкнула она, потираясь о его щеку.

— Всегда к вашим услугам, старший менеджер, — иронично улыбаясь, ответил он и нежно поцеловал ее в висок, обнимая за плечи. — Надеюсь, этого тебе хватит надолго. И не забудь угостить Виталика одной из этих сигар

— О, поверь мне… — она помолчала, прижимаясь щекой к его груди. Он гладил ее растрепанные волосы и обнимал, чувствуя горячее тонкое тело под руками.

Как в этом волшебном цветке уживается столько всего разного: и железная твердость на работе, и хрупкая женская нежность, как вот сейчас, и срывающая крышу готовность унизиться, упасть к его ногам, позволяя делать с собой омерзительно-возбуждающие вещи?

С каждым разом и ей, и ему требуется все больше унижений, все более жесткий секс.

Он готов ей его давать столько, сколько захочет, даже жертвуя кое-чем на работе.

— Приходи завтра просто так, а? — нежно улыбаясь, попросила Ольга. Обсудим эту проклятую презентацию. Я там половину терминов не поняла, говорила просто наизусть. Надеюсь, никто не понял. И что ты хочешь, чтобы я сделала дальше?

— Конечно, — Денис провел ладонью по ее волосам нежным невесомым жестом. — Все будет зависеть от того, что ТЫ хочешь, чтобы я сделал дальше… Еще поиграем на работе или хочешь чего-нибудь поинтереснее в городе? Трахнуть тебя голую в общественном мужском туалете? Заставить отсосать мне на глазах у гастарбайтеров?

— Оооо… — она мечтательно выдохнула. — Спроси меня, когда я снова проголодаюсь по твоему извращенному садисту внутри. Я придумаю что-нибудь особенное.

— Ладно. Цветы завтра принести? В кино сводить? Чтобы быстрее оголодала на ванильной диете?

— Дурак… — рассмеялась она и потерлась щекой о грубую ткань его костюма. — Все, иди. А то твоя покорная женушка начнет беспокоиться, что ты слишком долго совещаешься. Придется ее утешать.

— Ну нет… — Денис выдохнул сладкую истому. — После игр с тобой грешно заниматься тем, что она называет любовью.

Он оставил ее одну в кабинете и со звенящими от пустоты яйцами и восторгом в сердце спустился на парковку, чтобы вернуться в свою налаженную спокойную жизнь.

До следующего раза.

Артем и Юля

— Доливай нормально, что ты как неродная!

— Напьемся же, Ань…

— А мы для чего собрались?

Анька решительно отобрала у меня бутылку мартини и долила себе до краев.

Отхлебнула два глотка прямо через край и долила соком.

Какие мы стали взрослые! Зарабатываем сами, покупаем мартини, а не самую дешевую водку, как раньше. Курим "Парламент", а не "Петр I", а по сути остались такими же соплюшками, как в четырнадцать. Что тогда мы с ней обнимались и рыдали, когда меня парень бросил, что сейчас.

Анька встала, вытряхнула пепельницу и продолжила свой рассказ:

— Ну так вот, я ему и говорю — что там елозишь своим языком как половой тряпкой, первый раз, что ли?

— А он? — жадно спросила я.

— А он как заканючит: "Ну да в первый…"

— А ты?

— А я начала расспрашивать и оказывается, он в свои двадцать семь в третий раз всего трахается.

— Ты ж говорила, у него бабы были! — изумилась я.

— Ну вот я третья! По разочку с каждой, и хватит! И я их понимаю, я тоже на второй раз не решилась.

Когда тебя жестоко бросает жених, лучшее лекарство — слушать охотничьи истории подруги, а не ныть самой. Над ней можно поржать и станет легче. А когда у самой в груди болит, как-то не до шуток.

Анька подтолкнула ко мне мой бокал и намекнула:

— Давай! За настоящих мужиков!

Мы чокнулись и выпили. В голове шумело уже давно, но до дна бутылки было далеко. Значит, продолжаем.

С Анькой мы дружим с пятого класса, с тех пор, как ее семья переехала из Лондона обратно в Россию, и ее отправили в обычную школу, осваиваться. После свободы английских школ наша средняя общеобразовательная с запретом на косметику и сережки для нее стала чем-то вроде аналога казармы. Она не понимала логику учителей, которые требовали послушания и инициативы одновременно, не понимала, почему у нас парни считают знаком внимания дернуть за волосы или украсть пенал и как так получилось, что она надарила девчонкам подарков, а ее за это возненавидели.

Мне подарка не досталось, я болела. Наверное, поэтому я не стала ей завидовать, а просто помогла освоиться и понять, чего от нее все хотят.

С тех пор мы и подружились. Говорят, что женской дружбы не существует, а если существует, то до первого мужика. Значит, мы исключение. Потому что из-за парня мы поссорились всего однажды. Нам обеим нравился Саша Морозов из параллельного класса, и он этим пользовался и морочил головы нам одновременно. По четным дням он целовался под лестницей с Анькой, по нечетным со мной. Обеим врал, что любит и просил не рассказывать ничего друг другу. Но в конце концов ему это надоело, и он решил развлечься и стравить нас, назначив свидание в одном и том же месте.

Мы выдрали друг у друга по клоку волос, а когда он пришел насладиться зрелищем, побили его самого. И с тех пор решили своих мужчин друг с другом на всякий случай не знакомить, потому что вкусы у нас оказались одинаковыми.

Я задрала ноги на холодильник:

— Ань, ну что ему надо было? Чего ему не хватало? Посмотри, сиськи есть, — я помацала свою грудь третьего размера. — Ноги длинные, в постели выполняла все его прихоти. А Уварова тоща тощой и на морду страшная!

— Юленька, так ты же сама говоришь, что не пошла на вечеринку. А он напился и захотел потрахаться. Кто был под рукой, той и засунул. Все мужики одинаковые! — припечатала Анька. — Помнишь, Серега мне пел, что любит меня с девятого класса? Так выяснилось, что эта роковая любовь ему совсем не мешала иметь все, что движется и не слишком сопротивляется, когда задираешь юбку. Так и сказал: "Я молодой здоровый человек. Любовь это одно, а секс другое".

Я вздохнула.

Конечно, я знала эту народную мудрость. Но все-таки хотелось настоящей любви, а не соревноваться со шлюхами, кто раньше доберется до ширинки моего пьяного жениха.

Так я Аньке и сказала. Она заржала на всю кухню так, что окна задрожали.

— Глупые клуши… — прозвучало презрительно-холодное от дверей кухни. — Что с такими тупыми пробками еще делать?

Я повернулась и встретилась со злым взглядом голубых глаз Артема, Анькиного старшего брата.

В которого была влюблена с двенадцати лет.

Артему было шестнадцать, нам по двенадцать, когда мама впервые разрешила Аньке пригласить подружек домой на ее день рождения. И даже с ночевкой.

Родители заперли свою спальню и уехали куда-то, оставив нам на разграбление огромную квартиру и холодильник, под завязку набитый едой и сладостями.

Их помощница по хозяйству оставалась с нами первые два часа и непрерывно делала нам сэндвичи, пока мы не обожрались до полусмерти, а потом заказала пиццу и тоже уехала.

Мы бесились, смотрели кино, красились Анькиной косметикой, кидались пирожными, танцевали, рассказывали страшные и смешные истории и делали все то, чем занимается толпа двенадцатилетних девчонок, если оставить их одних.

А потом выяснили, что Анькина мама забыла запереть гардеробную, и тут-то началось все самое интересное!

Мы наряжались в роскошные платья, красились и дефилировали по дому в спадающих туфлях. Нам казалось, что это ужасно круто. Но еще круче стало, когда мы нашли на верхней полке стопку эротических журналов: от невинного совершенно "Плейбоя" до куда более жесткого "Хастлера". Нельзя сказать, чтобы к двенадцати годам никто из нас не набирал тайком слово "секс" в гугле, но в компании все казалось еще острее и запретнее. И мы стали наряжаться, копируя образы из этих журналов: шубу на голое тело, и к ней ботфорты, серебристое платье со спадающими лямками, блузка, сетчатые чулки и туфли. И, конечно, алая блядская помада и густо накрашенные черным глаза.

Я натянула алую полупрозрачную блузку, туфли для пилона на огромной прозрачной платформе и укуталась в меховую накидку. Прошлась по длинному коридору, старательно глядя на себя в зеркало и попыталась изобразить пару движений из стрип-пластики.

В таком виде меня и застал скрежет ключа и потом распахнувшаяся входная дверь.

Артем был нормальным шестнадцатилетним парнем, который плевать хотел на все интересы своей младшей сестры, поэтому проигнорировал просьбы родственников остаться ночевать у друзей и вернулся домой в разгар нашего кутежа.

Как любой нормальный шестнадцатилетний парень он пытался быть крутым, носил косуху и драные джинсы, ставил дыбом свои черные волосы, непрерывно курил и за невозможностью легально набивать тату в силу возраста, носил временные, зато они покрывали его руки и грудь и языки пламени даже забирались на шею.

В общем, когда он вошел, остолбенели мы оба.

Он — потому что не ожидал увидеть малолетнюю девицу в своей квартире в таком проститутском наряде.

Я — потому что он был невероятно прекрасным и крутейшим на свете. Мне показалось, он воплощал в себе всех героев моих пока еще робких грез: от старых рокеров, которых я упорно пыталась слушать, хотя еще ни черта не понимала в музыке до невероятно прекрасных и очень плохих вампиров и оборотней из моих любимых сериалов.

Наконец его прекрасные губы скривились в гримасе отвращения, а взгляд обжег ненавистью так, что я аж покачнулась и чуть не упала с огромных платформ.

— Ты не только сама тупая, но и подружек себе набрала таких же идиоток, — с презрением сказал он появившейся в коридоре испуганной Аньке. — За то, чтобы я не рассказал это матери, будешь до конца года убираться в моей комнате.

Он прошел по коридору, старательно обогнув меня по самой широкой дуге и шваркнул дверью так, что жалобно звякнула люстра в коридоре.

Анька вздрогнула и заплакала.

Веселиться нам расхотелось и мы весь остаток вечера приводили в порядок разоренную гардеробную, а потом прилежно смотрели мультики в пижамах и пили колу, стараясь не упоминать наш загул.

Мама, правда, о чем-то догадалась, и хоть ничего Аньке не сказала, последующие дни рождения устраивала ей в кафе.

Анька действительно убиралась в комнате Артема целый месяц, пока он не завел себе девушку и у него не появились вещи, которые лучше скрывать от малолетней сестры.

Мы с ней стали дружить еще крепче, но каждый раз, когда я приходила к ней домой и встречала Артема, он окидывал меня таким же презрительным взглядом, что в тот первый раз и не давал забыть о нашей первой встрече. С годами я переживала ее подробностях каждый раз по-новому и очень долго пылала от стыда, вспоминая, в каком виде он меня наблюдал.

Мое чувство к нему оставалось таким же сильным. Я им восхищалась. Я была влюблена. Наивно, чисто и по-настоящему. Все мои парни были бы неважны, если бы Артем хоть раз посмотрел на меня с чувством иным кроме презрительной ненависти, что так же не утихала в нем.

Но даже сегодня, в самый темный день моей жизни, в его голосе не было ни грамма сочувствия.

— Каждый раз удивляюсь, что на вас еще клюют какие-то идиоты. Странно, что они так поздно прозревают, — продолжил Артем свою речь, проходя к холодильнику и доставая оттуда две бутылки пива.

Высказывался он не каждый раз, когда мы встречались. Чаще всего он меня игнорировал. Но иногда его прорывало и каждый раз я кусала губы, чтобы не расплакаться от обиды.

Но сегодня что-то взыграло. То ли обида на весь мужской род, то ли половина бутылки мартини во мне.

— Ты меня не знаешь! Вообще не знаешь! — выкрикнула я и с досадой почувствовала, как звенят в голосе близкие слезы.

Артем, уже уходивший из кухни, застыл в дверях и медленно, хищно повернулся. Глаза его под черной, спадающей ниже лба челкой, опасно сузились.

Он сделал один-единственный шаг ко мне.

Короткий обжигающий взгляд.

И Артем перевел взгляд на сестру:

— Думаешь, матери понравится, что ты своих подружек-проституток сюда водишь? Особенно после того, как отец…

— Артем! — вскрикнула Анька, быстро покосившись на меня. — Иди уже!

Он хмыкнул, развернулся и ушел. А я все равно не могла отвести взгляд от него и все смотрела вслед.

— Вот поэтому у него девушки и нет, — вздохнула Анька.

— Почему? — изумилась я. — Он же такой красавчик!

— Ой, ты это с пятого класса говоришь, никогда не понимала, что ты в нем нашла! — отмахнулась она. — И эта женщина еще делила со мной увлеченность парнями! Артем же мрачное хамло, кому такой понравится?

— Зато красивый! — упрямо сказала я. — А что, у него правда нет девушки?

Анька покачала бутылку с остатками мартини и вылила их себе в стакан. Откинулась на табуретке, потянулась к холодильнику и достала следующую бутылку.

— Ань, нажремся… — опасливо сказала я.

— В этом весь смысл! — заявила она, сворачивая бутылке горлышко. — Бухать, трындеть о парнях, утром проснуться с отвращением к миру и к тем парням. Всегда так лечусь.

— Ты говорила, что лечишь клин клином, — заметила я, но возражать тому, что она наливала мне в стакан, не стала. Добавила только апельсинового сока и распаковала новую упаковку нарезки.

В голове приятно шумело, хотя обида на Артема продолжала колоть где-то внутри.

— Так и лечу. Пока к старому испытываю отвращение, пробую новых, — хохотнула Анька. — Ой, слушай, я же тебе хотела рассказать про отцовского друга… Ну как, друга. У них дела какие-то. Я когда его вижу, у меня между ног…

— Ань, ты хотела про девушек Артема, — напомнила я, поморщившись.

Вопреки мнению ее брата и сложившемуся обо мне у него представлению, я всю жизнь была типичная "не такая, жду трамвая". Пока Анька прыгала с члена на член, я искала только серьезные отношения. Я никогда не осуждала свою подругу, потому что могла бы быть такой как она.

Могла бы, если бы однажды на ее дне рождения не встретилась с ее братом и не взглянула в его темные глаза.

С тех пор мне были неинтересны все эти тисканья на лавочках и поцелуи в подъездах с сопливыми одноклассниками. Там, где Анька влюблялась каждую неделю в нового, я плакала над украдкой сделанной фотографией Артема.

Где она искала, с кем потерять девственность, я пыталась узнать, какие ему нравятся девушки и если видела рядом с ним другую, упрашивала маму купить мне такое же платье и перекрашивала волосы.

А когда ей исполнилось восемнадцать, и уже ничто не могло ее сдержать, я решила, что глупо столько лет страдать по брату подруги и надо наконец найти приличного парня и выйти за него замуж.

Каким же оказался мудаком мой приличный парень! И вот опять мы там же, где и начинали…

Анька ищет новых приключений, пытаясь мне рассказать о мужике возраста ее отца, а я пью бокал за бокалом, чтобы не думать о том, как меня презирает единственный человек, который мне был когда-нибудь нужен.

— Родители думают, что он гей! — ляпнула Анька, подхватывая из пачки сигарету и поджигая ее. — Ну сама посмотри, двадцать четыре года парню, а его последний раз с бабой видели в шестнадцать лет. Ну типа попробовал, понял, что не его и теперь скрывает свою ориентацию.

— Не может быть… — пробормотала я.

Это бы все изменило. Резко. Глупо страдать по тому, кто никогда и не мог бы тебя полюбить.

— Да не, херня это все, — махнула Анька рукой. — Он, конечно, пидарас, но, знаешь, совсем в другом смысле! Я видела на его ноуте такую коллекцию порнухи, что "Порнхаб" может не беспокоиться за свои сервера. Если там все пропадет, попросят у Артема. Просто ни одна нормальная девка не будет терпеть его обращение.

— Может, ты и права… — и я налила себе еще.

К концу второй бутылки Анька рассказывала мне какие-то совершенно непристойные байки и делилась своими планами соблазнить отцовского приятеля, а я постоянно забывала его имя и переспрашивала. Один раз даже записала в телефоне, чтобы не забыть и сверялась уже с ним, когда говорила:

— Так вот, Ань… Ты же понимаешь, что ничего кроме секса этому… — взгляд в телефон. — Марку?.. от тебя не будет нужно? У него дети твоего возраста!

— А мне… — мутными глазами смотрела она. — …мне больше ничего и не надо!

— Так потрахайся с кем-то доступным!

— У него глазаааааа зеленющщщие! — Анька попыталась откинуться на спинку стула, забыв, что сидит на табуретке, взмахнула руками и с грохотом свалилась.

Ржали мы как лоси в период гона.

— Всииииооооооо! — всхлипывая заявила Анька. — Завязываем! Спать!

— Ага… — кивнула я послушно и тоже чуть не свалилась. Руки и ноги были словно набиты сахарной ватой, чувство равновесия парило в метре от тела, а голова была такая тяжелая, что хотелось полежать на полу кухни. — Щщщщас, такси вызову.

Я полезла в телефон и тупо смотрела на имя "Марк" на экране и не могла понять, почему он не вызывает мне такси.

— Юуууууууууууууль! — провыла Анька с пола. — Оставайся! Ляжешь в гостевой.

— Не… — я помотала головой и ойкнула, чуть не ударившись о стену. — Твой брат…

— Ой, да нахер моего брата… — кажется, Анька потеряла надежду встать и решила выползти из кухни на четвереньках. — Пшшшли. Покажу, где спальня.

Так мы и вышли в их широченный коридор — я, шатаясь и Анька на четвереньках. Мы с Мухтаром на границе.

У двери в гостевую она все-таки взобралась по косяку и выпрямилась. Толкнула дверь:

— Во, застелено! Иди падай… И я… упаду… — она смерила взглядом невыносимое расстояние в два метра до двери ее комнаты. Проблема была в том, что преодолеть их надо было, отлепившись от косяка.

— Удачи! — искренне пожелала я и уже приготовилась шагнуть в комнату, когда услышала холодный голос:

— С-с-стоять!

Артем нарисовался в конце коридора грозной статуей со сложенными на груди руками.

Я съежилась. Презрения в его взгляде хватило и на Аньку, и на меня.

Я не понимала, что опять не так. Да, мы пьяны в полный хлам, но он и сам не слишком трезв после своего пива. Можно подумать, никогда не напивался, тоже мне, ангел!

— Ты собираешься укладывать ее в гостевой? — процедил слова сквозь зубы Артем так, словно каждое было горьким как хина.

— А чо, я должна ее на коврик в прихожей уложить? — пьяно вскинулась Анька.

— Не хватало еще о пьяное тело спотыкаться, — прошипел Артем.

— Так что тебе не так?! — развела руками моя подруга и чуть не упала.

— То, как вы нажрались, как свиньи! На тебя мне плевать, но такую свинью на наших чистых простынях я не потерплю. Пусть пиздует в душ, только тогда ложится!

— Да ты ебанутый… — пробормотала Анька и, видимо, решила, что с нее хватит. Шагнула вперед, буквально вваливаясь в свою комнату, захлопнула за собой дверь и громко лязгнула замком.

И все.

Оставила меня один на один со своим долбанутым братом.

Артем перевел на меня взгляд так неохотно, словно ему было по-настоящему противно на меня смотреть.

— Слышала? — спросил он. — В душ! Быстро!

— Да ты охуел… — не сдержалась уже я.

— БЫСТРО!

— Окей, окей…

Я развернулась. Где была ванная, я еще помнила. Я была не так пьяна как Анька, так что надеялась, что приму душ без проблем. Только сначала надо родителям позвонить, предупредить, что я остаюсь ночевать.

— Тебя завтра ждать или вы как всегда? — со смехом спросила мама.

Она у меня художница и часто рисует по ночам, когда все спят, поэтому я не боялась ее разбудить.

— Мы редко напиваемся… — обиделась я.

— Редко, — согласилась мама. — Но метко. Помнишь, летом ты позвонила сказать, что задерживаешься, а домой вернулась в итоге через неделю?

— Ну мам, я же сказала, что мы просто нашли горящую путевку и не могли ее упустить… — я потерла рукой лицо — оно было как под анестезией. Но опьянение потихоньку сползало с меня. Еще чуть-чуть — и смогу спать без "вертолетов".

— Ага, значит в этот раз вернешься через месяц.

— Ну и шуточки у тебя… — я заметила в конце коридора открывшуюся дверь. Артем выступил из-за нее и посмотрел на меня со значением.

Да иду, иду.

Я застряла перед дверью в ванную, пока говорила с мамой. Но теперь выключила телефон и зашла туда.

Что вообще за чушь он придумал? Как я могу испачкать их простыни? Все равно стирать после гостей.

Или это так он пытался меня как можно сильнее оскорбить, мол, я не моюсь?

Впрочем, я не жаловалась.

Залитая мартини и засыпанная пеплом одежда мне действительно была уже неприятна, и я с удовольствием скинула ее, залезая под душ.

Тугие теплые струи массировали мое тело, и я с удовольствием намылилась гелем для душа с малиновым запахом, чувствуя, как отступает темная грустная усталость от сегодняшнего дня, наполненного обидами и слезами.

Жаль, что утром придется влезать в грязную одежду, если Анька не проснется раньше меня, а это вряд ли. Но сейчас я надеялась, что Артем уже ушел спать, и я проскочу в гостевую, завернувшись в полотенце и там запрусь.

Я сделала воду погорячее — тело расслаблялось в жаркой атмосфере и я уже практически мурлыкала…

Когда свет вдруг погас.

Я вскрикнула.

И тут дернулась дверь — защелка ее удержала.

— Занято! — заорала я.

Артем что — идиот? Сам же послал меня мыться.

Или это Анька вдруг проснулась и спьяну не соображает?

Но дверь дернулась сильнее. В полной темноте под горячими струями душа это было страшновато. Сразу вспомнились все ужастики. Дверь затрещала — это точно не Анька!

Я набрала воздуха в легкие, чтобы закричать, но тут с громким треском защелка выломалась и я почувствовала чье-то присутствие вплотную ко мне.

Крик застрял в горле.

Большие сильные и жесткие руки вдруг легли на мое обнаженное тело под теплыми струями воды.

Я хотела крикнуть, но горло вдруг перехватило спазмом. Текущая теплая вода начала жалить, но я не понимала, горячая она или холодная. От неожиданности подкосились ноги, но меня удержали на месте. Я стояла, дрожа, под душем в полной темноте и не могла пошевелиться от ужаса.

От происходящего.

Только что мне было хорошо и безопасно и вдруг кто-то вторгся в мой мир и…

Твердые сильные пальцы чуть расслабились, когда стало понятно, что я не упаду. Я стояла, сжав в руке бутылку с малиновым гелем и он тек по моим рукам.

А пальцы вдруг прошлись по коже, ощупывая меня, оглаживая, дотронулись до груди, качнув тяжелое полушарие, скользнули по крутому бедру, вниз, вниз, до коленей и снова вернулись выше, обведя по кругу живот, а потом коснулись внизу, между ног.

— Не надо… — просипела я, с трудом выталкивая слова из сжатого спазмом горло. — Не трогай…

Но тот, кто стоял в темноте рядом со мной, чье тяжелое рваное дыхание становилось все громче, а тело излучало невыносимый жар, не послушал меня. Он провел пальцами по руке, размазывая по мне скользкий гель и накрыл ладонью мой лобок. Кончики пальцев пришлись как раз на щель и они чуть скользнули внутрь.

— Не хочу… — умоляюще проговорила я. — Нет…

— Да, — вдруг горячим ветром пронесся шепот. — Все хорошо. Я просто хочу сделать тебе приятно.

В висках тяжело бился пульс, из-за которого я не могла думать. Меня просто накрывало волнами паники. Это дом моих друзей, что здесь может со мной случиться?

Со мной случились пальцы, которые раздвинули мои бедра и сразу нырнули в глубину. Я попыталась инстинктивно сжать ноги, но мужчина, стоявший рядом, нетерпеливо вздохнул и гораздо грубее, преодолевая мое сопротивление, развел их ребром ладони и сразу засунул два пальца внутрь меня.

Я отшатнулась, но наткнулась на стену за спиной. Он просто придвинулся ближе и его пальцы вошли глубже. Благодаря гелю они легко проникали внутрь, я не могла сопротивляться. Дрожа от ужаса я стояла и не знала, что делать.

— Пожалуйста… — простонала я, умоляя прекратить, но он предпочел понять это по-своему.

— Да, девочка моя, сейчас тебе будет хорошо, — заявил Артем.

А кто еще это мог быть? Сознание возвращалось вместе с разумом, и я понимала, что происходит что-то не то!

Он сжал меня рукой, удерживая на месте, а второй принялся сновать внутри моего влагалища, двигая пальцами быстро и резко.

— Ты такая гладкая и скользкая внутри, — проговорил он низким хриплым голосом, — И такая узкая, я чувствую как стеночки сжимают мои пальцы. Давай я их растяну…

И я почувствовала, как его пальцы расходятся внутри меня, рождая совершенно непривычное ощущение, скорее неприятное, но что-то в его словах задело меня глубоко внутри.

То, что я узкая…

— Когда я трогаю тебя вот тут… — и пальцы скользнули каким-то особенным образом, что я почувствовала незнакомое томление, — Ты невероятно гладенькая, я прямо чувствую как текут внутри твои соки.

Я дрожала все сильнее. И от страха, и от неприятия, и от того, что он делал этими пальцами.

— А вот здесь есть такое шершавое местечко, которое очень хочется потрогать, — так же тихо и низко сказал он, интимно приближаясь ко мне.

Я почувствовала его губы на своем бедре, он провел зубами по выступающей косточке, а пальцы внутри меня задели что-то такое, от чего я ощутила наплыв дара и пронзительное ощущение захватывающей дух остроты.

— Зато если продвинуться чуть дальше, — пальцы переместились вглубь, его ладонь упиралась в мои складки и елозила по ним, я чувствовала себя куклой, насаженной на чужую руку. — Чувствуешь? Я трогаю твою шейку матки.

Я тяжело сглотнула, ощутив внезапный приступ слабости. Словно это прикосновение глубоко внутри полностью отдало меня в его власть.

— Нет… — очень слабым голосом в последний раз сказала я, но он не обратил внимания.

— А теперь стой спокойно, я хочу трахнуть тебя так, чтобы ты кричала от наслаждения, — голос внезапно стал громче и жестче.

И одна рука осталась во мне, а другая легла выше, пальцы обняли горошинку клитора и принялись ее теребить.

Артем вгонял в меня два пальца, жестко и сильно, быстро и задевая стенки влагалища, и я непроизвольно сжималась вокруг них, потому что это было неприятно и непонятно. Но и его движения на клиторе были слишком интенсивными, я дергалась и не могла расслабиться, надетая на него.

— Нравится? — треовательно спросил он.

Я снова сглотнула, чувствуя как прохладная вода льется по моей коже. И не ответила. Я боялась ответить, я не знала, что ответить.

Мне было страшно и неприятно, и даже то, что я могла бы мечтать о таких касаниях от него, не помогало. Я была безвольной куклой во власти парня, который меня презирал, и даже его описания и требовательность были не нежными, не теми, которые мог бы излучать кто-то, кто хочет по-настоящему доставить удовольствие. Нет, мне казалось, что он хочет наказать меня за что-то.

И у него получалось.

— Что молчишь? — зло спросил Артем и вогнал пальцы особенно глубоко. — Шлюхе не нравится? Когда другие тебя трахают, нравится, а когда я нет?

Я всхлипнула и удивилась. Мне казалось, я не плачу, просто замерзла и замерла, но вдруг поняла, что слезы просто льются из моих глаз. Каждый раз, как его пальцы входили внутрь, я чувствовала растущую изнутри истерику вместо растущего удовольствия.

— Что. Ты. Молчишь?! — в его голосе была такая ярость, что я испугалась молчать дальше, но и что сказать, не знала.

— Я… не… — я глотала воду, льющуюся из душа и надеялась ею захлебнуться.

— Хорошо!!! — прорычал он и рывком вынул из меня пальцы.

Ухватил за бедра, рванул к себе и развел их.

Опьянение давно смылось с меня ужасом, напротив, все чувства обострились, а страх перед сильным безжалостным мужчиной, настроение которого меняется раз в секунду, взвинтил нервную энергию. Поэтому когда его язык коснулся меня между ног, проник между половых губ и ударил по измученному грубыми ласками клитору, меня словно прошило тройной молнией, ударившей с небес.

У меня был всего один мужчина. Я крутила хвостом как заводная, целовалась напропалую, обещала всем все, но никогда никому ничего не давала. Динамила — страшно. Это делало меня почему-то страшно популярной. Это, ну и, конечно, внешность. В этом плане мне повезло: и длинные ноги, и большая грудь, и тонкая талия, и огромные глаза. Парни сходили с ума.

А я… не знала толком, что с ними делать, если не динамить.

Поэтому когда Миша Вольский испробовал на мне самое последнее средство, предложил замуж, а я как раз решила, что пора прекращать хранить верность своей детской любви, я совсем не знала, как себя вести в отношениях. Решила, что жениху можно все. Выполняла все его прихоти!

Чего он только не хотел, даже думать противно о некоторых вещах. Но вот оказалось, что этого тоже было недостаточно.

Языком он меня тоже пробовал ласкать. Мне совсем не понравилось, я почти ничего не чувствовала, но это длилось недолго, дальше была моя очередь ему сосать. Мишка иногда любил повторять сюжеты любимых порнороликов, и мне доставалось еще немного ласк, только я уверилась, что не из тех, кто такое любил.

Как же Артем сделал так, что одно касание перевернуло меня всю внутри?!

До сих пор его руки были слишком грубыми, а ласки непристойными и странными. Да и сейчас он держал мое дрожащее тело, слишком глубоко впиваясь пальцами в кожу, завтра останутся синяки.

Не церемонясь, раздвигал мои ноги и разводил складочки. Но его язык был волшебно нежным!

Его губы говорили: "Шлюха!" как и все последние восемь лет, его руки говорили: "Хочу тебя уничтожить!", а его язык шептал моей плоти: "Сладкая, такая сладкая, хочу тебя лизать еще и еще".

Я не знала, чему верить. Уж точно не хотела стоять тут голой перед ним в темноте, пока он вылизывает меня между ног. Но именно это я и делала. Каждое его прикосновение было слаще и слаще предыдущего, я сама не заметила, как растаяла в этих ласках и совершенно неожиданно для себя вдруг почувствовала, как меня накрывает гибельной волной, скручивает в узел внутренности, и я теку прямо на язык своего мучителя. И падаю ему в руки, потому что ноги меня не держат.

Я кончила, хотя совершенно этого не хотела. Разве так бывает?

— Сладкая шлюха, — пробормотал мне на ухо Артем, неожиданно сильно и как-то уютно прижимая меня к себе. Мое тело окутало пушистое полотенце, он подхватил меня на руки и вынес из ванной.

Пока мы шли к его комнате, мое сердце билось быстро и сильно, в унисон с его сердцем.

Но когда он кинул меня на кровать, он резко отвернулся, отошел к двери и запер ее на ключ, убрав ключ в карман.

А когда повернулся ко мне, разомлевшей от оргазма и тепла и того как он меня обнимал, в глазах вновь плескалась ненависть.

Я нечасто бывала у Аньки в гостях, но за время нашей дружбы все равно набралось достаточное число визитов, чтобы чувствовать себя в их квартире как дома. Я бывала во всех комнатах, включая родительскую спальню и ту самую гардеробную, с которой все началось. Кроме одной — комнаты Артема. Он умудрялся так заходить и выходить из нее, что при всем моем понятном любопытстве, я не видела ни краешка обоев внутри.

Неудивительно, потому что обоев в комнате у него и не было. Стены были ободраны до голой штукатурки с проплешинами бетона. Точно так же выглядел потолок. С него на цепях свисал боксерский мешок. Кровать была огромной, составленной из деревянных паллет, на которых покоился широченный матрас. На железной штанге в углу висела одежда, футболки стопками лежали на единственной полке, тянущейся вдоль всей стены. Там же стояли книги, какие-то награды, серые коробки с неизвестным содержимым.

Еще у стены стояла электрогитара и комбик к ней. И на этом интерьер заканчивался. Он был таким же загадочным и брутальным как сам Артем. Очень мужским, и сейчас меня это даже пугало.

Я лежала на кровати, кутаясь в полотенце, которое, под тяжелым презрительным взглядом брата моей подруги казалось все меньше и меньше, уже практически ничего не скрывая. Даже после того, что он сделал со мной в ванной, я не хотела, чтобы он видел меня. Там все происходило в темноте, а на свету это было слишком стыдно.

Но полотенце неумолимо сползало, а я не решалась его поправить и не знала, что лучше — не шевелиться, чтобы не спровоцировать его или все-таки прикрыть грудь, которая с секунды на секунду показалась бы из-под края.

Взгляд Артема тяжело прокатывался по моему телу, оставляя на нем невидимые, но явно ощутимые огненные следы. Губы его кривились, и от этого я дрожала все сильнее. От его невыносимого молчания, особенно после того, что только что произошло.

Полотенце наконец поддалось гравитации окончательно и спало с моей груди, обнажив ее сразу всю. Артем хищно улыбнулся и сделал один скользящий шаг ко мне.

Я мгновенно подобралась и отползла назад, увы, тем самым окончательно лишившись последней защиты в виде полотенца. Артем быстро наклонился и дернул его к себе раньше, чем это успела сделать я.

— Ненавижу тебя! — крикнула я ему, пытаясь прикрыться руками.

В эту секунду я его и правда ненавидела.

Конечно, за столько лет влюбленности я представляла себе, как он мог бы снизойти до меня, как признаться в своих чувствах. Как робко поцеловать, вдруг осознав, что подруга его сестренки давно выросла.

Я мечтала получить от него сообщение, где он небрежно интересовался бы, что я делаю в субботу. Или сразу приглашение куда-нибудь в центр погулять. Я согласна была даже на кинутую на стену песню или лайк фотографии, по которым я поняла бы, что он обратил внимание на меня.

Я даже в страшном сне не могла увидеть, что все начнется с его пальцев внутри моего тела, насильственного оргазма и вот этого тяжелого взгляда сейчас, когда я лежу перед ним голая на его кровати. И никаких розовых лепестков и "нашей" песни.

— А я тебя хочу, — процедил он с такой ненавистью, словно хотел меня убить, а не…

Я перевела взгляд на его штаны и увидела, что ширинку распирает что-то очень-очень большое. И Артем проследил за моим взглядом и нехорошо усмехнулся.

Он резко отбросил полотенце в сторону, не отводя от меня взгляда, стянул футболку и тоже бросил ее на пол, дернул ремень и потянул молнию на джинсах вниз — все это с каждым скользящим шагом все ближе и ближе ко мне. Я отодвинулась уже в самый дальний край кровати, но это не помешало ему забраться на нее, встав передо мной на коленях.

Его рука протянулась ко мне и я замерла. Он провел пальцами по моей щеке — неожиданно нежно, так что я чуть не замурлыкала, ласкаясь о его руку. Но в следующую секунду он сгреб мои волосы в кулак и дернул к себе и вниз.

— Потрогай его, — сказал он, указывая взглядом на свою эрекцию, которую едва сдерживали черные боксеры.

Я замерла.

В попытках понять, что происходит, у меня уже болела голова. Артем оскалился и я решила, что лучше слушаться его.

Протянула руку и кончиками пальцев дотронулась до натянутой ткани. Упругий ствол под ней дернулся от моих касаний, а Артем шумно втянул носом воздух.

— Освободи его.

Я не поняла. Но Артем вновь кивнул на свой член.

Тот еще раз дернулся, словно ему не терпелось оказаться в моих руках.

Я быстро вскинула глаза на Артема, облизала губы.

После насильного оргазма, после того, как он вломился в мою ванную как бандит, назвал меня шлюхой, он вдруг берет и отдает мне инициативу! Словно это все была просто игра!

Но ведь она не была…

Он был по-настоящему злым и жестоким, а теперь отдает себя в мою власть, просит… Или требует?

Я еще раз дотронулась пальцами до ткани, провела по твердому стволу вверх и оттянула резинку, освобождая налившуюся кровью головку. Плотную и блестящую. Я стянула ткань еще ниже, освобождая член Артема целиком и не удержавшись, обхватила его пальцами. Он был такой большой… Такой нежно-шелковый снаружи и невероятно твердый под гладкой кожей.

Артем откинул голову, прикрыл глаза и издал сдавленный стон сквозь сжатые зубы.

— Еще… — прохрипел он.

Я снова облизнула губы и сжала ладонь вокруг горячего твердого ствола. Большим пальцем провела по алой головке, растирая по ней выступившую белесую каплю и когда Артем нетерпеливо поддал бедрами вверх, несколько раз двинула рукой вверх-вниз.

И снова услышала хриплый стон.

Артем откинулся на руках назад, полностью отдавая мне инициативу, а я не знала, что делать. Толком не понимала, зачем я это делаю. Просто… то, как он, только что бывший таким злым и безжалостным, вдруг стал уязвимым, вдруг я обрела над ним власть — меня это поразило в самое сердце.

Такой жестокий зверь, холодная далекая мечта, презирающий меня наглец — стонет от того, что я делаю своей рукой.

Всего несколько движений — и он, сильный, уже подчиняется мне.

— Какие у тебя пальчики… — прохрипел Артем.

Я осмелилась сжать пальцы сильнее и оттянуть кожу вниз, а потом снова двинуть рукой вверх, накрывая пальцами головку. А потом еще, и еще. Когда можешь управлять таким большим мужчиной всего одной рукой — невообразимое чувство. Каждый раз, как Артем стонал или хрипел, в моем животе зарождалось горячее ощущение.

Мне хотелось заставить его стонать еще и еще.

Громче. Заставить своей женской властью подчиниться мне.

Это было необычное, непривычное ощущение. Я одновременно подчинялась ему и властвовала над ним. Я знала, что стоит этому закончиться — и все снова изменится. Но я не хотела. Под моими пальцами пульсировал его большой член и мне хотелось трогать его и дальше.

Но я увлеклась.

В тот момент, когда я уже смотрела на разбухшую головку и впервые в жизни мне хотелось дотронуться до нее языком… нет, не так, как меня заставлял Миша. С ним это было непонятно и скорее неприятно, и я делала это только потому, что хотела быть идеальной для него в постели. А сейчас мне самой хотелось попробовать как пружинит под языком шелковистая кожа.

Но я не успела.

Всего одно или два энергичных движения — и вдруг Артем положил свою руку на мою и подался бедрами вверх, замирая — и из отверстия в головке начала выплескиваться ритмичными толчками сперма, заливая мои и его пальцы.

Он так захрипел, что я подумала — сейчас задохнется.

В тот момент, когда он излился до конца, я вскочила с кровати и подбежала к двери, забыв, что она заперта.

Дернула ручку и обернулась на довольный расслабленный смешок.

Артем валялся, закинув руки за голову. Его полуопавший член все так же торчал из джинсов, а взгляд был сытым и наглым.

— Где моя одежда? — нервно спросила я. — Ты взял от меня все, что хотел, выпусти меня!

— Твоей одежды больше нет, я ее выкинул, — спокойно пояснил Артем, и я задохнулась от его тона. — Она тебе больше не нужна. Ты останешься со мной.

— Здесь?!

— Может и здесь, — не стал он спорить и похлопал по одеялу рядом с собой. — Возвращайся. Некуда бежать. Ты отсюда выйдешь или моей женой, или не выйдешь никогда.

ЧТО?!!!

Я обалдела от его слов. Они не были реальностью. Они не могли быть настоящими. Что за бред!

— Это невозможно! — воскликнула я.

— Почему? — поинтересовался Артем и глаза его опасно сузились. — Все возможно. Ты надеваешь платье и кольцо и мы отсюда прямо едем в загс.

— Или? Или? Что значит — не выйдешь?! — я была, кажется в истерике.

— Или будешь жить здесь, в этой комнате, пока не согласишься. Голая.

— Это… невозможно! — снова повторила я.

Артем с быстротой молнии метнулся ко мне, обхватывая за талию и заваливая на кровать. Он опрокинул меня на спину и сжал рукой мое горло. Провел жадным взглядом по всему моему телу сверху донизу и навис надо мной, глядя прямо в глаза:

— Для меня нет ничего невозможного, маленькая шлюшка, запомни. Куда ты денешься, если я защелкну на твоих тоненьких ручках полицейские наручники? Забью в твой нежный ротик кляп?

— Это незаконно! — сменила я пластинку, моментально испугавшись, что он, не постеснявшийся выломать дверь в ванную, может сделать и это.

— Мне наплевать, — холодно сказал Артем, откидываясь на подушки и отпуская мое горло.

Я снова могла бежать. Но уже вспомнила, что он запер дверь. И куда же потом дел ключ? Я не помню!

Обернулась на окно и услышала наглый смешок. Седьмой этаж. Отсюда бежать только в смерть.

Может быть, если…

— Не вздумай… — предостерегающе заявил Артем. — Или действительно достану наручники. Только подумай, как тебе захочется в туалет через пару часов и как ты будешь умолять меня выпустить…

Голос на последних словах стал мечтательным, а я покрылась холодным потом. Совершенно не подумала и об этом ужасе.

— Зачем тебе это надо?! — всхлипнула я, так и оставшись сидеть на кровати и не придумав никакого выхода.

Артем вновь мгновенно перекатился, снова нависнув надо мной всем телом. Животом я чувствовала, как напрягся его член, пачкая меня остатками спермы.

— Я схожу по тебе с ума, шлюшка, — прошипел он мне на ухо как змей-искуситель. — Я думаю о тебе годами. Ты принцесса моих снов — от нежных влюбленных в ранней юности, до очень, очень, очень грязных историй, когда ты подросла и я едва удержался, чтобы не изнасиловать тебя в твой восемнадцатый день рожденья. Помнишь, ты шла со своими телками из бара и вы ржали на всю улицу?

Я не помнила.

То есть, я помнила, что мы действительно отмечали мое восемнадцатилетие по-взрослому, зайдя в бар, куда нас наконец-то пустили и налили мартини. Но не помнила момента, когда мы возвращались. Кажется, мы сходили еще в несколько баров, а потом поехали к кому-то домой…

— Ты отошла в сторонку поправить ремешок босоножки. Он не давался, потому что ты была пьяная в жопу. Я стоял за углом в десяти сантиметрах от тебя и чувствовал запах алкоголя, твоих духов и твоей промокшей киски…

Он сполз по моему телу вниз, уткнулся лицом между ног и втянул мой запах. Я ведь кончила под его языком и мои соки продолжали вытекать из меня

— Ты был там?! — я хотела подтянуть колени к себе, но получилось так, что развела ноги, и Артем оказался между них. Выглядело это так, словно я сделала так нарочно. Его глаза сверкнули, а пальцы легли на колени и рывком раздвинули их еще шире, раскрывая меня перед ним.

— И согласись, я ждал долго. СЛИШКОМ ДОЛГО! — взревел он. — Ты успела перетрахаться со всем городом, дрянь!

Перепады его настроения от ярости до презрения и от ненависти до одержимости начинали меня пугать.

— Артем, ты под наркотой? — вдруг осторожно спросила я.

Он отклонился и расхохотался как безумный. Я воспользовалась случаем, чтобы сдвинуть ноги и переплести их на всякий случай.

— Я под тобой… то есть на тебе, — фыркнул он, как будто нашел отличную шутку. — Я же вылизал тебя, помнишь? Теперь этот приход надооооооолго…

Я замотала головой и потянула на себя одеяло, чтобы прикрыться. Он пугал меня. Я не понимала, что происходит.

Но вдруг Артем прихлопнул мою ладонь, сел прямо и посмотрел на меня серьезно и трезво, как будто только что не сходил с ума.

— Юль. Будь моей женой. Все тебе дам, все, что захочешь. Деньги, вещи, развлечения, путешествия. Лишь будь только моей. Ничьей больше. Никогда никого другого не видел рядом с собой. Только тебя. Знаешь, как больно было слушать ваш треп с моей сестрицей-проституткой? Знать, что ты такая же. А какая она — я-то знаю. Сколько она мужиков сюда приводила. Никто из них ее не уважал. И тебя наверняка тоже. Хватит быть шлюхой. Их шлюхой. Стань моей.

У меня в горле застрял комок.

Идиот, хотелось заорать мне. Какой ты идиот!

Почему ты не пригласил меня на свидание?! Просто на свидание наутро после той прогулки по барам?!

Все могло бы быть иначе. Ну почему?

— Почему?! — вырвалось у меня.

— Потому что у меня не было денег на шлюху, которая продает себя с двенадцати лет, — зло выплюнул он, и его лицо вновь исказилось гневом. — Но теперь есть!

Артем вскочил с кровати и стал снимать коробки с полки, срывать с них крышки и вываливать содержимое на кровать. Там были цепочки, ожерелья, кольца, браслеты, серьги — перепутанные, россыпью, уложенные без всякого уважения, но глубокий блеск камней в них давал понять, что это не бижутерия, не подделка, настоящие драгоценности. Там были деньги: доллары, евро, рубли, еще какие-то незнакомые мне купюры, даже не перетянутые резинками, они просто разлетались по кровати и устилали ее.

Артем подскочил ко мне, перепуганной насмерть его напором, схватил за руку и надел на нее сразу три браслета. На вторую — и обмотал жемчужным ожерельем. Грубо нанизал несколько колец, они спали, потому что были велики, но он надел еще.

— Вот! Видишь! — говорил он с лихорадочным блеском в глазах. — Смотри! Все для тебя! Я куплю всю тебя, чтобы ты была только моей!

Он подхватил ворох купюр и осыпал меня ими, дернул к себе таинственно блеснувшее ожерелье и накинул на мою шею. Другое обмотал вокруг лодыжки на манер браслета. Я была вся в деньгах и украшениях, но еще никогда в жизни не чувствовала себя такой униженной.

Он чуть успокоился и следующую цацку застегнул у меня на шее, находясь близко, очень близко, и я видела, как вставал его член, пока он возился с застежкой.

Он отклонился и посмотрел на меня. Я чуть не плакала.

— Раздвинь ножки… — раздался его горячий шепот. — Я засуну в тебя столько камешков, сколько поместится в твоей…

Я не удержалась и заплакала. Что же я получила вместо своих грез об этом прекрасном мужчине? Вместо его любви? Я получила все, о чем могла бы мечтать, но как он это делает! Зачем?!

— Раздвинь ножки, сука! — рыкнул он мне на ухо, кладя сильные жесткие руки на мои бедра и рывком раздвигая их.

Я не удержалась и опрокинулась на груду денег и драгоценностей. Они кололись и холодили спину, больно впивались острыми краями, но ему было все равно.

Тяжело дыша и глядя на меня безумным взглядом, Артем лег сверху и я почувствовала его горячий член между своих ног.

Попыталась отвернуться, но он жестко ухватил мой подбородок и заставил смотреть на него, пока его член медленно входил в меня сантиметр за сантиметром. Я распахивала глаза все шире и шире, но из них все еще лились слезы.

Заполнив меня до предела, Артем лег сверху и обнял руками как дракон — свое сокровище. Он что-то бессвязно шептал, но уже через несколько секунд его руки обхватили мои колени, он отклонился назад и задрав мои лодыжки себе на плечи и подхватив меня под задницу, он начал вбиваться внутрь.

— Моя, моя! Теперь ты будешь только моя, слышишь! — рычал он. — Я вытрахаю из тебя всех остальных твоих мужиков, я заполню тебя только собой! Моя сучка! Моя шлюха!

Его член двигался как заведенный, доставая до самых далеких пределов у меня внутри, жестко, яростно и горячо. Против своей воли я начинала ощущать, как мое влажное нутро, сначала возбужденное им, а потом вновь иссушенное его злыми словами, подстраивается под его размер и темп, начинает откликаться на его действия. Я вновь наполнялась влагой и с каждым ударом его органа в меня это становилось все легче и легче.

— Текучая сучка! — не замедлил заметить Артем. — Нравится, когда тебя ебут за большое бабло, да, шлюха? Я буду ебать тебя за самые большие деньги в твоей жизни, поняла?

Я только всхлипнула.

— Поняла?!!! — угрожающе зарычал он, сжимая мое горло ладонью. Под руку ему попалось ожерелье, и он закрутил его, душа меня золотой цепью с россыпью рубинов. Я выгнулась ему навстречу, и удар его члена в меня был особенно сладок и жесток. А когда он выпустил мое горло, наклонился и заполнил мой рот своим языком, я дышала им, дышала его поцелуем.

Он присваивал меня себе, ненавидя меня.

Это было ужасно. И это было…

Все-таки не зря я его любила, хоть он оказался совсем не таким. Ни один мужчина не мог бы быть таким страстным и неистовым, как он.

Он трахал и трахал меня, мне казалось, бесконечно.

Задрав ноги себе на плечи, поставив раком, уткнув лицом в подушку, вновь в миссионерской, просто разведя мои колени.

Кончив, он не успокаивался. Лежал рядом и гладил пальцами мое мокрое от пота тело.

И через десять минут у него снова вставал.

В какой-то момент он скинул все драгоценности на пол, потому что я все была в следах от них — и продолжил трахать, оставив на мне только ожерелье и браслеты.

Когда я захныкала, что мне уже больно, он достал смазку, щедро залил ее внутрь и продолжил.

Он был как безумный, никак не мог насытиться, не мог отпустить меня. Я уже засыпала, почти теряя сознание, и в мое тело вновь входил его член.

Кажется, я заснула, когда он повернул меня на бок, прижался сзади плотно-плотно и качал меня на своем теле как на больших волнах. Это было так спокойно и нежно, что я забылась и задремала.

Слишком много нервов я потратила в тот день на него. На все это. Слишком устала за этот бесконечно долгий день, начавшийся слезами и закончившийся… тоже слезами. И еще стертыми слизистыми, растраханным влагалищем, выкрученными как белье нервами.

Я уснула, как провалилась в темную яму без снов и ощущений. Просто психика отключила сама себя.

Я не хотела просыпаться. Хотела остаться в запеленавшем меня мраке, сжимающем свои объятья, там, где не надо было принимать никаких решений и понимать, что происходит. Где не было психа, в которого я была влюблена когда-то и который сейчас меня ненавидел и хотел одновременно.

Но в глубине моего тела росло нетерпение. Словно в Новый год, когда пообещали подарок. Я чувствовала, как где-то в животе раскрывается ярко-розовый цветок, и его аромат распространяетя по моей крови, даря неземное блаженство. Я хотела отвернуться и не чувствовать этот запах, но он был больше, чем запах. Он рос и накрывал меня нежностью и тишиной, прекрасным, восхитительным ощущением сбывшейся мечты. И как я ни старалась закрыться от него, чувствуя себя недостойной, он нагонял меня и… и… и…

Я распахнула глаза, когда мое тело сотрясла первая волна мощнейшего оргазма. Я выгнулась, как одержимая, как лук, как больная столбняком, касаясь кровати только затылком и пятками, я рухнула обратно и тут накатила вторая волна. Только после нее я почувствовала влагу у себя между ног.

Перевела туда взгляд и увидела Артема, который облизывал блестящие от моей смазки губы.

— Я буду будить тебя так каждое утро… — неожиданно нежно сообщил он. — Мне понравилось, какая ты на вкус по утрам. И как быстро кончаешь, когда не зажимаешься.

— Что… — я попыталась встать, но резким движением он опрокинул меня обратно, прижав живот тяжелой рукой.

— Я еще не закончил! — рыкнул Артем и вновь склонился, раздвигая мои колени.

Внизу живота все трепетало, словно там собралась стая бабочек, я подрагивала им в такт и когда горячий влажный язык прокатился шершавой волной по моей промежности, все эти бабочки разом сорвались с места и запорхали, маша крыльями. Я застонала, чувствуя как снова накатывает это чудесное ощущение любви и тепла, идущее изнутри меня.

Язык Артема порхал и жалил, он резко трогал мой клитор, всасывал его губами и теребил его кончиком. А я уже стонала в голос, не отличая, где оргазм, а где его преддверие.

Но как только Артем отклонился в сторону и вдруг резко вставил в меня два пальца, я поняла в чем отличие. Я просто задохнулась от контраста неимоверной нежности и грубых этих пальцев и это вынесло меня на такую вершину, что я заорала и в глазах потемнело.

Он быстро накрыл меня своим телом и зажал своим ртом мой рот, не давая кричать. Я билась под его телом в жесточайших спазмах, а он довольно смеялся и продолжал вставлять в меня пальцы… И в какой-то момент это были уже не пальцы. Он вновь вогнал в меня свой член, сделал всего несколько движений, которых мне хватило, чтобы вновь выгнуться в невероятном удовольствии и кончил, хрипя мне в шею.

Я вспомнила, что за всю ночь он ни разу не надел презерватив и каждый раз кончал внутрь. О, боже!

Что же… Как же…

Артем вышел из меня, оставив истекать спермой на простыни и пошел к своим полкам. Порылся там, что-то ища… А я смотрела на белесую лужицу между своих ног и думала, что не понимаю, чем закончится это безумие. Что еще он может придумать своим изощренным мозгом психа?

Артем вернулся, взял мою правую руку и вдруг… надел на нее кольцо.

— Скажи "да", — сказал он мне. — Просто скажи "да" и все будет хорошо.

— Артем… — я почувствовала, как льются слезы из моих глаз. — Я не могу…

— Я же — могу! — зло прошипел он мне в лицо. — Могу взять шлюху замуж? Значит и ты можешь согласиться!

— Я не шлюха… — пролепетала я, пытаясь снять кольцо. В глазах у меня мутилось, кошмар продолжался.

— Да? — он склонил голову набок и издевательски обвел рукой свою кровать. — Скажи мне, ты видишь тут пятна крови? Или, может, они были в ванной, когда я трахал пальцами твою раздроченную пизду? Скажи мне сейчас в лицо, что до вчерашнего дня ты была целкой!

— Нет, — я сглотнула, чуть не плача. — Но я не…

— Или ты замужем и я похитил тебя у мужа, которому ты отдала свою невинность? — лицо его обретало все то же злобное выражение, которое так пугало меня вчера. — Отвечай! Замужем?!

— Нет… — я опустила глаза. Но ведь… Я ведь…

Он ведь был прав.

— Значит ты не замужем, не девственница и порвал тебя не я? — спокойным тоном, но с опасными нотками спросил Артем. — Но я делаю тебе предложение, а ты отказываешься. Не расскажешь, почему?

А почему? Что я могла ему сказать на это?

Что я была влюблена и потеряла надежду? Что я ждала его, но не дождалась? Но он прав… Я отдалась тому, кого не любила. Но ведь Артем ненавидел меня намного раньше, чем это случилось!

— Я… — я открыла рот, чтобы это сказать, но тут за дверью раздался шум.

— Что это? — я дернулась, надеясь, что Анька проснулась и сейчас вытащит меня из этого бесконечного кошмара.

— Родители вернулись, — сказал Артем, все еще зло щурясь. — Ну что, согласна?

Я тихонько потянула на себя одеяло. Если я сейчас заору и они ворвутся в комнату, лучше что-то на себя накинуть. Но Артем был не идиотом. Идиот, пожалуй, не заработал бы столько денег, сколько стоили все украшения, валяющиеся под кроватью. Поймав блеск в моих глазах, он одним быстрым рывком накрыл меня своим телом, между прочим уперевшись вновь вставшим членом прямо в живот и закрыл ладонью мой рот.

Я отчаянно укусила ее, но он только зашипел, больше это ничему не помогло.

— Даже не думай… — прорычал он мне на ухо. — Никто тебе не поможет.

Он потянулся к тумбочке и вытащил оттуда носовой платок, а потом дотянулся до своих джинсов и вытащил ремень. Мои глаза распахнулись от ужаса, но из этого всего он быстро соорудил кляп, намертво привязав его к моему рту.

И отбросил меня на постель. Я попыталась вскочить, чтобы постучать в дверь, но Артем снова небрежным жестом вернул меня на кровать. Слезы полились из моих глаз. Да что ж такое! Разве можно так с людьми!

— Так вот… — Артем вернулся ко мне, опрокинул меня на подушку и коленом раздвинул мои ноги. Головка его члена терлась о мою промежность, раздвигая губы, задевая клитор, при каждом касании вспыхивающий еще тлеющим удовольствием. — Говоришь мне "да", и я представляю тебя как свою невесту. Утром садимся в машину, едем подавать заявление и смотреть наш дом. Выберешь, какой самой понравится. Приглашу дизайнеров-хуяйнеров, обставишь как хочешь. Спальня, сауна, детская — хоть библиотеку в три этажа высотой.

Детская?!

Господи боже мой, это ведь не шутка! Я реально могу залететь после того, как он всю ночь накачивал меня своей спермой!

Мне и без того было жутко, а тут стало еще страшнее. Оказаться беременной от этого психа…

— Говоришь "нет"… — Артем оперся одной рукой о подушку рядом с моей головой, а другой снова стиснул мою шею. — …выходишь отсюда голой и пиздуешь мимо них прямо на улицу. Вот так с кляпом. И я на тебе еще ножом вырежу, что ты шлюха, чтобы никто не перепутал!

Мне хотелось заорать, что он больной! Больной! Что никогда не надо было так меня мучить, чтобы сделать меня своей женой!

Но вместо этого захрипела, когда он толкнулся в меня членом и вошел до конца.

Тело вздрогнуло и прильнула к нему. Я чувствовала себя дикой кобылицей из сказки, которую всю ночь объезжал Иван-Дурак, и вот с рассветом пришла пора покориться.

Артем склонился ко мне и тихо и внятно проговорил прямо в ухо:

— Выбор очень прост. Вот это — да.

И его пальцы нашли все еще простреливающий искрами удовольствия клитор и очень нежно обвели его по кругу. Горячая волна лизнула меня между ног, нервы напряглись в предвкушении наслаждения. Член выскользнул из меня и вновь вошел — медленно, горячий и длинный, продляя это балансирование на краю ножа. Еще чуть-чуть… и…

Я застонала сквозь кляп, готовая на все ради последнего движения.

— А это — нет.

Он убрал пальцы, резко толкнулся внутрь и сжал мое горло до прыгающих черных точек перед глазами. Накрыл рукой грудь и резко крутнул сосок, так что я захныкала.

— Ты поняла? — снова очень ласково шепнул Артем. — Сейчас я уберу кляп и ты скажешь одно. Всего одно слово.

Я кивнула.

Он начал расстегивать ремень, вжимающий носовой платок в мой рот, но остановился на полпути.

— Хотя нет. Ничего не говори. Сначала я хочу еще раз услышать как ты стонешь подо мной.

В его глазах разлилось удивительно нежное сияние. Словно он смотрел на меня, но видел не ту шлюху, о которой он твердил со вчерашнего вечера, и которой, если честно, я частично и была, а любовь всей своей жизни.

Под таким взглядом я ощущала себя как грешница в раю, попавшая туда по досадной ошибке. Но говорить об этом никому не хочется. Хочется побыть той, кто достойна такого взгляда еще хоть немного.

— Иди ко мне… — в голосе Артема прорезались бархатные нотки. Он склонился передо мной, сидящей на кровати, положил свои горячие ладони на мои лодыжки и провел ими снизу вверх до бедер, до того места, где они смыкаются.

Погладил их медленными движениями, скользнул на внутреннюю сторону бедер и развел их так медленно и ласково, что ни одна моя мышца не напряглась в противодействии.

Он придвинулся ко мне, встав на колени между моих ног, и его руки вновь скользнули по телу, только теперь они нежно ласкали живот, обнимали трепетными пальцами грудь, покачивая ее тяжесть в ладонях.

Потом он кончиками пальцев провел по моим ключицам, по шее, коснулся виска… И дернул ремень, стаскивая его с моего рта и вынимая кляп.

Вместо кляпа в рот мне скользнул горячий язык, тут же сплетаясь с моим языком.

Артем прижимал меня к себе, упираясь уже стоящим членом в живот, но каждое его действие было ошеломительно нежным.

— Юленька… — горячо прошептал он мне на ухо. — Я люблю тебя с того момента, как впервые увидел в нашем коридоре. Как сияли твои глаза, какой нежной была кожа, какой обворожительной улыбка… Я и сам был еще мальчишкой, но в тот момент я понял, что никогда для меня не будет никакой другой женщины кроме тебя. И только потом я заметил, как ты была одета.

Я, освобожденная от кляпа, открыла рот, чтобы все-таки сказать… но он вновь накрыл мои губы своими, нежными, мягкими, непривычно осторожными, так что мне хотелось плакать после всех тех грубостей, что он говорил и делал сегодня со мной. И жаловаться.

Ему же.

Кому еще?

— Ты не представляешь, что такое для мужчины, только что вознесшего свою возлюбленную на вершину, понять, что она — не та, кого он себе представлял. Да, я был глупым мальчишкой, а ты всего лишь дурачилась. Но ты выбрала именно такой образ. Я долго думал об этом и понял, почему моя обида так сильна спустя все эти восемь лет. Ты сама хотела быть шлюхой, Юленька, любовь моя.

Его пальцы одновременно с его словами путешествовали по моему телу. Я никогда не чувствовала таких нежных касаний, таких сладких поглаживаний. Он то едва дотрагивался кончиками пальцев до моей шеи сбоку, и я вздрагивала от горячего дыхания на коже. То вел ими по нижней части тяжелых полушарий моей груди, и я с удивлением понимала, что это невероятно чувствительное место, чуть ли не самое чувствительное в моем теле.

То сжимал мою попу, вжимаясь в меня пахом, и терся о живот горячим упругим членом, так что я хотела умолять его войти в меня.

— Я оказался прав. Когда я узнал, что ты все-таки не дождалась меня, и даже не вышла замуж, а просто отдалась какому-то первому попавшемуся уроду, я уверился в том, что твоя суть изначально была такой. Это почти убило меня. Я многое сделал сегодня, наконец-то получив тебя в свои руки. Я не сдерживал себя, желая наказать тебя за развратность. Но когда я дотрагивался до тебя, любовь пересиливала. Я хотел оттрахать тебя как шлюху, и хотел любить тебя как свою богиню. И не знал, какое чувство сильнее.

Он то шептал едва слышно, то говорил яростнее и напористей, то мурлыкал на ухо, то холодно шипел, меняясь так неуловимо, что у меня начинала кружиться голова. Или она кружилась от того, что делали его пальцы? Они ласкали меня во всех местах, находя чувствительные точки там, где я в жизни бы не подумала, но неуклонно спускались вниз, к средоточию влаги и жара, наполнявших мое тело от того, что он делал.

Его пальцы раздвинули складочки у меня между ног, почувствовали влагу и начали скользить вверх-вниз, то трогая мой клитор, то проникая внутрь ноющего влагалища. Это было словно отражением того, что Артем делал со мной в ванной. Но совсем другим.

— Сейчас я хочу склониться перед тобой первый и последний раз, Юленька. Попросить у тебя прощения и проклясть… И быть с тобой так, как если бы все было иначе. Если бы я встретил тебя за чаем с тортом, а не в наряде шалавы, если бы в двенадцать подарил тебе куклу, а в четырнадцать пригласил на свидание. Если бы в шестнадцать наконец решился поцеловать тебя в первый раз, и это был бы твой первый поцелуй, потому что ты была бы моей девушкой, которую я берег все эти годы. Если бы в восемнадцать я уложил тебя на кровать, усыпанную розовыми лепестками и был бы твоим первым и единственным. И тогда бы сейчас, в твои двадцать, я бы любил тебя вот так, как буду любить сейчас. Перед тем, как мы выйдем к моим родителям и скажем, что женимся. Пусть это будет единственный наш раз в том мире, где все было правильно.

Его пальцы нежно растягивали меня внизу, томительно и жарко, входили внутрь и покидали мое тело, кружили вокруг клитора, лаская его, доводя меня почти до экстаза, но избегая доводить дело до конца. Артем закончил говорить и теперь его губы и его язык присоединились к невероятно нежным и умелым ласкам. Он вылизывал каждый миллиметр моего тела, доводил до крайней точки и отступал… А потом в меня вошел его член.

Я выгнулась ему навстречу, закидывая руки на шею моего любимого, самого любимого, с детства, мужчины, закидывая ноги на его поясницу, вжимаясь в него всем телом и подаваясь вперед, чтобы он проник в меня до конца, слился со мной. В эту ночь, в этот последний раз, когда все происходило так, как должно было в том мире, где мы были бы всегда вдвоем. Из моих глаз катились слезы, когда я пыталась представить себе, как могла бы жить эти восемь лет под сенью его любви. Как одна ошибка в детстве и неизмеримо более суровая ошибка в юности лишили меня такого счастья.

Артем ласкал меня, качал на медовых волнах, доводил до самого края, до самого-самого-самого, но не давал рухнуть в бездну. Потому что у его действий была единственная и главная цель.

В тот момент, когда я балансировала на лезвие ножа, дрожа всем телом и испытывая уже боль от невозможности получить удовольствие, когда могла только стонать, и стонала без остановки, он замер, не выходя из моего тела и прошептал:

— Вот теперь — отвечай. Ты будешь моей женой?

И я ответила единственное, что могла ответить в тот момент:

— ДА!

Он двинулся последний раз и мир взорвался вокруг меня. В глазах потемнело и рассыпались звезды, каждая струнка тела подрагивала, усталая и насыщенная наслаждением.

Мое несбывшееся счастье сбылось хотя бы на несколько секунд волшебного экстаза, которые мне мог подарить только он.

Но реальность все-таки возвращалась.

Та реальность, в которой мы не были вместе, я отдалась другому, а он изнасиловал меня сегодня.

— Вот так все могло бы быть, — жарко шепнул он мне в волосы, пока тягучие сладкие волны растекались по моему телу до самых пальчиков ног. — Я был бы твоим и только твоим.

Он медленно вынул из меня член и я почувствовала как вытекает вслед за ним сперма, перемешанная с моими соками. Но это больше не вызывало у меня паники. Наоборот. Я почувствовала… сожаление. Потому что Артем продолжил говорить:

— Мы жили бы в маленькой квартирке, два счастливых студента. По утрам уходили ты в институт, я на работу, а вечером трахались бы долго и сладко, засыпая в объятьях друг друга. Ты забеременела бы, и я был бы счастлив как никогда. Носил бы тебя на руках, благословлял каждый день, не выпускал бы из постели круглые сутки, меняя позы по мере того как рос бы твой животик. Взял бы нашего малыша на руки самым первым. Ухаживал бы за тобой, умолял родить второго. Никогда не изменял, любил бы всю нашу маленькую счастливую семью…

На мои глаза навернулись слезы, я скорчилась в кровати, понимая, что сама и только сама виновата в том, что этого не случилось.

Артем встал с кровати и куда-то отошел — я даже не могла повернуть голову. Слезы лились и лились, пропитывая подушку. Я старалась не всхлипывать. Нет ничего хуже сожалений о том, чего не исправить.

— Вставай, — сказал Артем.

Я повернулась и увидела, что он держит в руках… свадебное платье.

— Я чувствовал себя как извращенец, пока узнавал твой размер. Надеюсь, ты не похудела за это время.

Он потянул меня за руку, но превратившееся в желе тело отказывалось подниматься.

— Давай, не ломайся. Поздно. Ты уже сказала да.

Никогда в жизни я не могла бы подумать, что буду облачаться в свое свадебное платье после того как меня всю ночь драл во всех позах мужчина, кторого я люблю с двенадцати лет и силй вырвал мое согласие на брак.

Он сам затянул на мне корсет, расправил оборки, расчесал волосы и накрасил ресницы.

Я была заторможена и чувствовала себя страшно усталой. Мои нервы просто не выдержали перепадов таких чувств и отключились.

Артем сам оделся в темный свитер и прямые брюки. Не смокинг, но мы и не сейчас же будем жениться?

Слезы все еще катились по моим щекам. Артем жестко взял меня за подбородок пальцами и повернул к себе. Глаза его сверкали яростью и… чем-то еще.

— А теперь послушай меня, моя любимая шлюшка. Я никогда не прощу тебе того, что твоя девственность досталась не мне. Я буду вспоминать это тебе каждый раз, когда ты сделаешь что-то не так. Я буду орать на тебя и ненавидеть, когда мы поссоримся. Я буду заламывать тебе руки за спину и трахать так, чтобы ты выла и все еще буду думать, что не вытрахал из тебя тех, кто опередил меня…

— Он был один… — наконец пролепетала я.

— Тем лучше, — спокойно сказал Артем, но челюсть его сжалась. — Одного будет проще убить.

— Что?! — ахнула я. Было непонятно, шутит он или все еще по-настоящему сумасшедший.

— Так вот. Но я никогда не забуду, что вся эта ебучая ваниль, о которой я тебе сейчас пел, ждала бы нас в дешевой однушке на окраине. Что мы жрали бы серые макароны, а ты подрабатывала после учебы курьером. Что наши дети играли бы в то, что досталось от родственников и никогда не увидели бы океана. Если бы я не разозлился на то, какая ты продажная шлюха, не взял бы себя в руки и не пошел зарабатывать как мужик, нас бы сейчас не ждал наш собственный дом.

Артем положил широкие ладони мне на талию, сжал ее так, что мне стало больно и поймал мой вскрик губами.

— Я люблю тебя, Юль. Я ненавижу тебя. Я благодарен тебе. Я буду наказывать тебя до конца своих дней. Но ты проведешь все это время только со мной. Тебе понятно?

Я кивнула. Слезы лились из моих глаз, и я уже не понимала, это слезы радости ли, страха, благодарности или горя. Все чувства смешались в моем сердце.

Хорошо, что он больше ни о чем меня не спрашивал. Я не смогла бы ответить. Пусть он накажет меня. Только пусть будет рядом и любит так, как умеет только он — неистово, безумно, яростно.

Артем достал из джинсов ключ и отпер дверь. В гостиной слышались голоса его родителей, которым он вел меня представлять как свою невесту.

Он протянул руку и сказал:

— Идем.

Так началась моя новая жизнь.

Страшная.

Волшебная.

Сладкая.

Дикая.

С ним.

Игнат и Даша

…сбивается дыхание и никак не удается заново начать дышать. Пронзающая боль сбивает сердце с ритма. Она кашляет, подавившись криком, когда обжигающе горячий член входит в ее лоно до предела. Смуглая рука хватает ее за волосы и оттягивает голову назад. Все ее тело выгибается как тугой лук, дрожа от боли и страха…

* * *

31 декабря выпало на рабочий день.

Будь это маленькая компания с одним владельцем, всех бы распустили уже после обеда или даже дали внеурочный выходной. Но огромная корпорация с азиатским руководством, которое не понимает, почему русский человек должен быть свободен 31 декабря и 1 января, была слишком неповоротливой и консервативной.

С новогодними каникулами корейские боссы еще смирились, но за целый рабочий день готовы были драться до конца.

Но и русские не лыком шиты, и весь рабочий день был превращен в один большой корпоратив. С обеда все даже перестали делать вид, что работают, достали из сумок салатики, шампанское и коньяк и понеслось!

Женщины еще как-то беспокоились о том, что вечером надо успеть накрыть праздничный стол, а вот мужчинам было уже все равно. Поэтому в шесть вечера в офисе остались только мужики и Даша.

Мужики открыли на планшете "Иронию Судьбы", разлили и болтали за жизнь, заедая армянский коньяк мандаринами. Куда им торопиться? Дома заставят пылесосить и чистить картошку.

Даше было просто некуда идти.

Мама умерла два года назад, тяжело проболев несколько лет. Под конец она совсем не вставала с постели, только глухо кашляла ночами, не давая Даше спать. Но она запрещала себе злиться на маму, потому что знала, что скоро злиться станет не на кого. Перед ее смертью, Даша ушла с работы, чтобы успевать бегать по поликлиникам и дежурить у постели, чтобы успеть вызвать Скорую.

Даже соседки сказали с облегчением: "Отмучилась", когда мама умерла. Только Даша плакала несколько дней, не останавливаясь, а потом пошла и разослала резюме на все подходящие вакансии.

Теперь только работа была ее единственным смыслом жизни. Она проводила там целые дни, оставалась сверхурочно, но ее все равно не повышали. Зачем женщине карьера? Ей нужно замуж.

С замужеством тоже не получалось. Никого не интересовала самая обыкновенная двадцатипятилетняя девушка с волосами невнятного серого цвета и болотными глазами. Даже с собственной квартирой. В постели Даша была скучной, искренне считая себя фригидной, секс не слишком любила и пробовать "всякие извращения" вроде минета даже не собиралась.

Она все еще ждала настоящего мужчину.

Последний, кого она приняла за принца, прожил в ее квартире полгода, подсмотрел пин-код от карточки с зарплатой и однажды просто исчез из Дашиной жизни, прихватив все ее сбережения. Не так уж много их там было, но даже несколько ее зарплат показались ему привлекательнее ее мослатых коленок и маленькой груди.

Даша даже не плакала, выплакав все слезы еще на маминых похоронах. Просто продолжила жить дальше и ходить на работу. Она хотела завести собаку, но ей заранее было ее жалко. Иногда она возвращалась домой далеко за полночь и не могла бы ее выгуливать.

Новый год она тоже встречала в этот раз одна. Подруги давно перестали приглашать ее на вечеринки, она для этого была слишком скучной. В прошлом году Даша встречала праздник со своим любовником, а в этот ей придется провести его одной.

Она уже купила елку, заранее сделала салат, а утку в апельсиновом соусе осталось только поставить в духовку. И даже шампанское она умеет открывать сама.

Может быть, сегодняшним вечером накануне нового года, она еще на что-то надеялась, не зря же задержалась до неприличия среди нетрезвых коллег. Но им уже звонили жены, и они один за другим убегали в метро или вызывали такси. И даже последняя ее надежда, менеджер Вася, одинокий и страшненький, в этот раз с гордостью объявил, что нашел девушку.

На улице было холодно. Новогодний морозец щипал за щеки, повсюду раздавались взрывы фейерверков, но народу было мало, все сидели по домам. К сожалению, автобус все никак не шел. За два часа до нового года водителям тоже не слишком хотелось ездить по пустым заснеженным улицам.

Даша переминалась с ноги на ногу, потому что зимние ботиночки на рыбьем меху грели ее плохо, смотрела зачем-то на часы, но транспорта все не было. На такси у нее не хватало денег, да и все знают, сколько стоит такси в новогоднюю ночь.

Компанию на этой обледенелой остановке ей составлял только нахохлившийся бомж на скамейке под крышей. Воняло от него отвратительно даже на таком морозе, поэтому Даша стояла подальше.

Она не вглядывалась в мужчину. В обычном бомжацком наряде из трех пальто и куртой, надетых друг на друга, заскорузлых ботинок, обмотанных пакетами из "Пятерочки" и грязной шапчонке, по нему нельзя было даже сказать примерный возраст.

В такую ночь можно запросто замерзнуть до смерти. Вот что Даша подумала. И еще, что ее жизнь не так уж и плоха, потому что у нее есть утка и шампанское и теплый дом, хоть она совершенно и одинока. Ей не придется смотреть на холодные фейерверки в небе и медленно умирать от голода и холода.

Она читала много историй у Диккенса и других писателей, в которых именно под Рождество с героями случались всякие волшебные вещи, они многое понимали про свою жизнь, потому что в эти дни волшебство и доброта носятся в воздухе.

Правда потом оказывалось, что девочка со спичками замерзла под окнами богатого дома.

Даша давно не была наивной маленькой девочкой, но у нее защемило сердце. Никто не должен замерзать на улице в новогоднюю ночь, даже если ему не повезло в жизни.

Может быть, все-таки вызвать такси и отвезти этого бомжа в какую-нибудь ночлежку? Там его накормят супом и дадут выспаться, а потом помогут с документами…

И он загадает в новогоднюю ночь какое-нибудь желание, которое обязательно сбудется, потому что никто не должен умирать в новый год.

Но она даже не знает адресов!

Даша посмотрела на часы: полтора часа до Нового года. Идти пешком уже? До дома полчаса, уже дошла бы, если бы не ждала автобус.

Бомж, казалось, не дышал. От него распространялся только запах.

Даше показалось, что он уже умер. Она подошла поближе в сомнениях.

У нее с собой была бутылка мартини, которую подарили на работе. Может быть, сделать доброе дело и дать ему умереть счастливым?

Бомж пошевелился, словно ощутив ее мысли и даже приоткрыл опухшие глаза на обверенном лице. И уставился прямо на Дашу. Ей показалось, что он смотрит зло, но он больше ничего не делал.

Она снова отошла.

Поколебалась.

Вдали показались огоньки автобуса. Ну вот, скоро будет дома и забудет об этом бомже.

Она потихоньку поставила пакет с бутылкой, прислонив к столбу. Сделает вид, что забыла.

Даша еще раз оглянулась на автобус. Потом на бомжа.

А что, если…

В ее голове крутились наивные картинки про то, как она привозит мужчину домой, он моется, отогревается, надевает большой пушистый свитер и встречает с ней Новый Год под утку в апельсиновом соусе. А неведомые ангелы на небесах ставят ей плюсик в дневник и в новом году делают что-нибудь хорошее. Например, находят мужа. Но это было, конечно, слишком глупо.

Что сработало, неизвестно. Даша была по-настоящему доброй где-то в глубине сердца. Ей просто нужно было что-то вроде разрешения, как принести домой котенка. Но унее никого нет, никто ее не заругает.

И она решилась.

— Дедушка? — она подошла к бомжу и даже дотронулась до него. — Дедушка! Вы есть хотите?

— А что? — вдруг очень низким голосом раздалось из груды одежды.

— Давайте я вас накормлю! У меня много!

— Что делать? — вдруг оживился бомж.

— Поедемте! Можно в подъезде будет переночевать! У нас все добрые, не выгонят! А у меня салаты есть и мясо! Новый год же, дедушка!

Автобус подрулил к остановке и открыл двери. Даша махнула рукой — ну!

Бомж посмотрел на нее, на автобус…

И вдруг неожиданно легко встал со скамейки и в последнюю секунду вскочил в закрывающиеся двери.

В хорошо отапливаемом автобусе отвратительное амбре от бомжа стало совсем невыносимым.

Даша постаралась отодвинуться от него как можно незаметнее, но он непрерывно и пристально смотрел на нее и на все ее попытки только усмехался. Она заметила, что у него все зубы на месте.

Или повезло с генетикой, или недавно на улице.

Что у него спросить? Как так получилось, что он на улице? Даша не считала, что это подходящая тема. Вдруг он обидится? Но других общих тем у них не было. Пока автобус ехал по бульвару мимо домов, в окнах которых вовсю мерцали новогодние гирлянды, они молчали. Но когда вышли на остановке и Даша махнула рукой в проход между забором и бойлерной:

— Нам туда!

Он вдруг спросил:

— Зачем тебе это?

Даша растерялась. В ее голове это выглядело лубочной рождественской картинкой. Она выносит нищим горячую вкусную еду, они благодарят ее, порываясь целовать руки, она возвращается домой и ест свой салат, вместо утки наслаждаясь ощущением своей доброты и тепла.

— Рождество же. Новый год, то есть, — растерянно ответила она. — Надо отдавать тем, кому повезло меньше.

— Что отдавать? — он спросил это грубо, полностью разбивая розовые мечты о благодарных униженных поцелуях рук.

— Ну… добро. Лишнее. То, что есть. Себя…

Даша вдруг почувствовала себя неуютно. Все шло не так, как мечталось. Может быть, отдать ему утку и попрощаться?

Хотя нет, человеку надо помыться, да и не готова еще утка.

Ей еще очень не понравилось, как по-хозяйски этот мужчина распахнул дверь ее подъезда, пропуская ее. Вроде бы галантно, но разве не она тут хозяйка положения?

В квартиру уже не хотелось пускать совсем. А вдруг у него блохи? Или сифилис? Но отказаться прямо сейчас было неудобно, и Даша решила принять свое решение как наказание за глупость. Что может случиться? Сейчас он помоется, поест и уйдет, а она больше никогда не будет поддаваться глупым порывам.

— Игнат.

Даша вздрогнула.

Она дрожащими руками пыталась отпереть дверь, но ключи не слушались, пальцы соскальзывали, а мужчина нависал над ней, заслоняя свет лампы на лестничной площадке.

Она уронила жалобно звякнувшие ключи, мужчина наклонился и поднял их. Ловко отпер дверь и снова распахнул тем же самым хозяйским жестом, пропуская Дашу внутрь, будто это он ее пригласил, а не она его.

— Что?..

— Меня зовут Игнат.

— Даша…

Игнат повесил ключи на крючок на стене прихожей и огляделся по сторонам.

— Раздевайся, Даша. У тебя балкон есть? Я там сброшу шмотки, чтобы не здесь оттаивали.

Квартира уже пропиталась запахом мочи, дешевого кислого вина, сладковатой гнили и прочим букетом бомжацких ароматов. Даше не хотелось снимать ботинки, хотелось выскочить за дверь и бежать со всех ног. Но она собралась, улыбнулась и показала направление:

— На кухне есть открытый балкон. Можете там все оставить, я сейчас поищу, у меня где-то чистые мужские джинсы были.

Она ускользнула в спальню, плотно прикрыв за собой дверь и принялась рыться в гардеробе. От бывшего действительно остались джинсы и несколько футболок. Она даже нашла толстовку, достаточно большую и чистую. Когда она вышла, в ванной уже шумела в вода, а в коридоре не так воняло. Или она уже привыкла?

Постучалась в дверь ванной. Та приоткрылась.

Игнат вытянул руку, и Даша вложила в нее найденные вещи. Дверь захлопнулась.

Даша посмотрела на нее растерянно и подумала, что как-то странно переменились роли. Вроде как не она его облагодетельствовала, а он распоряжается, что ему и как приносить.

Она пожала плечами и пошла ставить утку в духовку, а шампанское в холодильник.

До нового года оставался час.

Пока в ванной шумела вода, Даша отнесла в гостиную миски со свежезаправленными салатами, расставила тарелки и бокалы, положила салфетки.

На секунду она замерла, пытаясь понять, что и зачем делает. И погрузилась снова в это ощущение сострадания.

Ну и пусть он ее пугает.

Он же человек, который живет на улице. Кто угодно может пнуть его, плюнуть, обозвать.

Что ему ответить?

Он потерял все, что у него было и каждый день может потерять и жизнь. Тут неудивительно, что озлобишься и станешь недоверчивым зверем.

Но она, Даша, может сделать хотя бы один его вечер человеческим.

Даша прижала ладони к щекам.

Она повела себя странно и нелогично, сначала позвав Игната домой, а потом вдруг начав шарахаться от него. Сейчас, когда он выйдет, она просто будет относиться к нему как к обычному человеку, случайному знакомому. Так и будет.

И когда вода перестает шуметь в ванной, она подходит к двери, готовясь улыбнуться и пошутить что-нибудь на счет того, что он чуть не опоздал на встречу нового года.

Из кухни уже доносится запах пекущейся утки, и Даша встает напротив, когда замок в двери щелкает и появляется Игнат.

Слова примерзают к нёбу.

Он выходит в одних старых, заляпанных краской джинсах, держа футболку в руках, готовясь ее надеть.

Он отнюдь не так стар, как Даше показалось. Не больше сорока.

Мощное мускулистое тело, испещренное шрамами. Заветренная кожа, как у любого, живущего на улице.

Грубое лицо — его тоже пересекает шрам от подбородка до скулы, задевая рот из-за чего лицо приобретает брезгливое и жестокое выражение.

Черные глаза.

Влажные зализанные назад волосы.

Огромные мощные руки. Такими легко свернуть шею.

И на груди болтается на кожаном шнурке кулон в виде острого меча с грубой гардой — насмешкой, жестоким отражением христианского креста.

Все намерения рассыпаются в пыль.

Взгляд его настолько по-хозяйски наглый, что представить Игната несчастной жертвой обстоятельств не получается.

Даша стоит напротив, почти вплотную и невольно разглядывает мускулистое тело Игната. Глубокий рваный порез в районе печени, кучу почти выцветших шрамов на плечах, круглые следы от пуль и ожоги на предплечьях. И тонкий характерный шрам от аппендицита, совершенно неуместный среди боевых ран, но ведущий вниз, вниз, под низко сидящие джинсы.

Надо бы перестать на него глазеть, пока он молча наблюдает за ней, но Даше неловко. Она боится его обидеть.

— Ну что же ты, хозяйка. — слышится насмешливый голос. — Просто так пришла?

Даша вскидывает голову и встречается взглядом с Игнатом. Черные глаза сверкают в полутьме — иронично и мрачно.

На секунду ей кажется, что угрозу она придумала. Зачем этому человеку показывать себя хозяином, если он просто хочет поесть в тепле?

Она чувствует всепоглощающее сострадание.

Игнат делает шаг вперед и оказывается совсем рядом, вплотную. Его взгляд не отрывается от ее лица. Рот кривится в усмешке — кажется, он понимает, о чем она думает, и это ему не нравится.

— Молчишь? Ну!

— Я просто… хотела сказать, что мне вас очень жаль… — бормочет Даша, пряча глаза, и не замечает как при этих словах искажается гневом лицо Игната. Шрам превращает гримасу в уродливую жестокую маску.

— Жаль тебе?! — хрипло каркает он. — Решила кинуть подачку из своей чистой теплой квартирки убогому?

Даша не отвечает.

Все, кто ее знал, всегда говорили, что у нее самая светлая душа из всех. Жаль, что этого никогда не слышала она сама и ее гость.

Она протягивает пальцы к жестокому лицу Игната и касается кончиками пальцев шрама.

— Простите, — чистосердечно говорит она. — Я не хотела вас обидеть. Пойдемте в зал, скоро полночь, а там надо шампанское открыть.

И она разворачивается, чтобы уйти. На секунду или две Игнат кажется растерянным. На лице проступает осознание и понимание. Даже сострадание. Нежность?

Ему кажется, он давно забыл такие чувства, но вот внезапно они воскресли.

Он накидывает на себя футболку и бросает толстовку на стул. Вот-вот все пойдет своим чередом. Странно, но тепло и по-новогоднему.

Но Игнат смотрит Даше вслед — и все меняется. Она маленькая, худенькая. Надела домашние джинсы и белую блузку. Но осталась босиком.

Невесомые светлые волосы собраны в высокий хвост, он покачивается между худенькими лопатками, а под полупрозрачным шифоном видна застежка бюстгальтера.

Будь она чуть сильнее, Игнат смог бы справиться со своей натурой хищника. Но Даша сейчас слишком нежная и хрупкая. Маленькая удобная жертва, которую так и хочется сладострастно сломать.

— Зачем ты это делаешь?! — рычит он, не зная еще, чего хочет больше — услышать ответ, который успокоит его натуру зверя или услышать то, что оправдает его в своих глазах.

Даша останавливается, замирает на полпути из коридора.

Она не дура. Она понимает, что этот сломленный мужчина не примет ее жалости. Но все-таки она женщина. Жалеть людей, отдавать им себя — ее суть и природа.

В темных глазах Игната зажигается искра. Даша только сейчас понимает, что каким-то образом произнесла свои последние мысли вслух. Это пугает ее до самого сердца, адреналин выплескивается в кровь, и она впервые понимает, кого привела в свой дом.

Поздно.

Она дергается к двери ванной, но опаздывает на долю секунды. Игнат сильнее. И быстрее.

Ее тонкое запястье оказывается сжатым загрубевшими пальцами.

— Как часто дурочки ошибаются, принимая равнодушие за добрый характер. — говорит Игнат и стискивает ее руку до боли. — Ты забыла, что мужчина — это захватчик по сути своей!

Игнат ловит ее свободную руку и теперь сжимает своей огромной ладонью оба тоненьких запястья. Он поднимает их выше, заставляя Дашу вскрикнуть от боли в натянутых мышцах.

И в следующую секунду он уже прижимает ее к стене.

Вот теперь ее наполняет настоящий ужас.

Игнат склоняется к ней, хищно рассматривая ее испуганное лицо.

Дрожа, Даша поднимает взгляд и встречается с его черными глазами. В ее глазах — мольба. В его — равнодушие.

Все самое страшное уже началось, назад не повернуть.

Обезображенное шрамом лицо мужчины приближается к ее лицу, заслоняя остатки света своей чернотой.

Колючие обветренные губы касаются ее нежных губ.

Сначала осторожно, так робко, что Даше на секунду кажется, что сейчас он поцелует ее с любовью. Признается, что она понравилась ему с первого взгляда, но он никогда не решился бы заговорить с ней из своего положения. Но теперь, когда они почти на равных, должен сказать, что это любовь с первого взгляда…

Даша читала много романов и смотрела много фильмов, в которых все происходит именно так.

Особенно под Новый Год, когда одна одинокая душа обязана спасти другую.

Вдруг они с Игнатом предназначены друг другу судьбой?

Но реальность не похожа на сладкие сказки. Даше предстоит узнать это на практике.

Нежный поцелуй длится долю секунды, а потом Игнат жестоко прикусывает ее губу и рот наполняется кровью. Настырный язык мужчины раздвигает ее губы и завладевает маленьким розовым ртом.

Игнат целует ее жадно, страстно, без единого грамма нежности. Когда ты живешь на улице, последнее, что тебе нужно — нежность.

Ему нужно совсем другое.

Даше не хватает воздуха, но Игнат не отпускает ее, все сильнее вдавливая в стену и атакуя ее рот, засовывая язык все глубже в горло, словно хочет взять ее сначала так.

Когда он, наконец, отрывается от ее губ, Даша длинно всхлипывает, пытаясь отдышаться, и вдруг начинает рыдать под его острым взглядом.

Ее наивность умирает в эту секунду.

Она пытается понять, как могла быть такой светлой дурочкой, забывать о том, что он не только страдающий герой, но и мужчина. Жестокий, равнодушный, изломанный судьбой и безжалостный мужчина.

Как он сам сказал — захватчик. Воин, врывающийся в захваченные города, чтобы мародерствовать и насиловать. Благородный только по отношению к равным.

Игнат словно чует ее мысли и жестоко усмехается, не говоря ни слова.

Он проводит жесткими пальцами по нежной коже на шее, не отрывая взгляда от лица Даши. Страх и понимание на нем доставляют ему физическое удовольствие. Яйца поджимаются, подтягиваются, а член упирается изнутри в грубый шов джинсов. Но он не спешит его поправить. Скоро будет мягко и сладко, а пока немного дискомфорта позволяет только ярче почувствовать контраст.

Такой же, какой смуглые его пальцы с траурной кромкой навечно въевшейся под ногти грязи составляют с ее белоснежной кожей.

Он очень ласково, почти нежно, стаскивает с волос Даши резинку, и волосы невесомой легкой волной рассыпаются по ее плечам. Игнат может позволить себе поиграть с ней. Здесь больше никого нет и никто не спасет ее. Он чует это как дикий зверь, как привыкший к опасности монстр, спинным мозгом понимающий, когда жертве уже не спастись.

На мгновение лицо Даши расслабляется, и тогда он грубо рвет ворот ее блузки, обнажая все больше нежной кожи, по которой он ведет заскорузлыми грубыми пальцами, царапая мозолями. Пуговицы рассыпаются капелью по полу, обнажается край кружевного лифчика, и член Игната дергается, наливаясь кровью до железной твердости.

Даша начинает плакать. Одна за другой катятся слезинки из глаз. Без всхлипов, без гримас. Она боится слишком сильно дернуться и спровоцировать зверя, не понимая, что он уже спровоцирован.

Игнат наклоняется и слизывает ее слезы.

А потом снова кусает за губу до крови и грубо просовывает язык ей в рот. Она давится, протестующе мычит и пытается укусить его, но он не обращает на это внимания.

Его язык атакует ее, сталкивается с ее языком. Он прикусывает ее сильнее, засовывает язык глубоко в горло, перекрывая дыхание. Он кладет руку ей на затылок, с наслаждением перебирая шелковистые тонкие волосы и прижимает ее к себе, чтобы девушка и не вздумала отстраниться.

Это уже не поцелуй, это пытка.

И пока она длится, Даша не замечает, как свободная рука мужчины со сноровкой, добытой многими годами опыта, избавляет ее от бюстгальтера, прямо не снимая блузки.

Игнат снова дает ей вдохнуть и отстраняется. Мягкая, аккуратная маленькая грудь Даши с крошечными розовыми сосками смотрится чертовски развратно в обрамлении лохмотьев ее одежды. Игнат любит такие зрелища.

Ладонью он сдавливает ее грудь, сжимает, мнет, причиняя боль девушке, и не отводя глаз от ее лица. Мягкая плоть выпирает из резко и сильно сжатой руки как белоснежное тесто. Большим и указательным пальцем Игнат сдавливает маленький розовый сосочек со всей силы, заставляя девушку вскрикнуть и удовлетворенно улыбается.

Он выкручивает сосок по часовой стрелке, причиняя режущую скручивающую боль. Зато из нежно-розового тот становится ярко-красным. Да и вообще на груди проступают следы пальцев, и Игнат, втянув воздух сквозь сжатые зубы еще раз стискивает пятерней белую плоть.

Даша еще сильнее плачет от боли, понимая, что жалости ждать бессмысленно, именно ее страдания возбуждают Игната сильнее всего. Мужчина довольно усмехается.

Он отпускает ее запястья, чтобы освободить от остатков блузки и оставить совершенно голой сверху, в одних джинсах.

Даша быстро прикрывает руками истерзанную грудь.

Игнат обхватывает ее за плечи и прислоняет спиной к себе. Он отводит невесомые светлые волосы в сторону и впивается поцелуем в тонкую шею. Даша вскрикивает и пытается освободиться от его рук, но одно его предплечье шире ее раза в три и мощнее в десять. Пока девочка бьется в его объятьях, Игнат прикусывает ее плечо, оставляет багровый синяк на коже и сжимает зубами мочку ее уха.

— Не стоит прятаться, малышка — хриплый голос Игната сейчас особенно страшен, от него бегут мурашки по телу. — Ты же сама сказала что-то про то, что женщина должна отдаваться.

Запрокинув ее голову сильной рукой, другой рукой Игнат по очереди сжимает до боли ее груди, а потом опускается к промежности.

Тугие джинсы лишают его острого мужского удовольствия от задирания юбки насилуемой женщине, но он берет свое, потирая пальцами ее между ног, вдавливая грубый шов в ее щель.

Даша снова вскрикивает от боли. Там, под джинсами, на ней только тоненькие трусики, которые никак не могут защитить нежную плоть от такого обращения.

Широкая ладонь Игната накрывает ее лобок, сжимает между ног жестом хозяина.

Здесь и сейчас хозяин тот, кто сильнее. Однозначно это он.

Даша чувствует, как сзади затвердевает член мужчины.

Она пытается отстраниться, но он вжимает ее ягодицы в свой пах, пристраивая член между ними. Он такой большой, что даже через два слоя грубой ткани Даша ощущает его длину и толщину. И твердость, твердокаменную твердость, не оставляющую надежд, что ему может надоесть эта игра.

Игнат хрипло и громко дышит. По правде сказать, он начал это все только чтобы проучить глупую девчонку. Кто вообще мог додуматься тащить к себе домой незнакомого мужика? Давать мыться в своей ванне, отдавать одежду. Явно мужскую, но в ванной не было ни бритвенного станка, ни других признаков присутствия мужчины. Значит владелец джинсов и футболки уже ушел из жизни этой дурочки. Наверняка он ее трахал-трахал-трахал, драл маленькую светловолосую шлюшку, пока Игнат загибался от холода и болезней на улице. Уже за одно это он готов его убить, а девку…

Нет, он не был неблагодарной свиньей.

Просто хотел объяснить азы безопасности. На практике. Немного напугать. Совсем немного.

Но что-то пошло не так.

То, как она сказала про отдающуюся женщину, пробудила в Игнате ту тьму, которую он давно убаюкал в себе. Думал, что она больше не вернется. И так привела его на улицу, не могла же его врожденная жестокость и любовь к маленьким коленнопреклоненным девочкам испортить то единственное светлое, что случилось за последние годы?

Могла.

Вкус крови.

Маленькая нежная грудь, которую так и хотелось терзать.

Затуманенные глаза.

Ее стоны и всхлипы.

Игнат еще в состоянии оттягивать момент, когда возьмет свое. Но он не может его отменить.

Он снова разворачивает Дашу лицом к себе, в его глазах уже нет тех острых искр, которых она испугалась в самом начале.

Все гораздо хуже.

Глаза его мутные, запорошенные похотью. Даша нечасто видела таких мужчин, но знала, что после этого остановить их не может уже ничего. В них вселяется зверь, у которого есть только одна задача — засадить свой орган в женщину.

Игнат снова хватает ее за запястья, которые отзываются болью, и толкает на пол.

Где-то там в квартире есть диваны, кресла, кровати, но до них далеко, а светлая юная девочка — вот она, под ним. И он хочет ее сейчас же.

Мужчина склоняется над полуобнаженной Дашей, на секунду охватывая ее похотливым взглядом. Нежная грудь, разметавшиеся светлые волосы, тоненькие ручки…

Игнат не отказывает себе в удовольствии прикусить ее левый сосок.

До крови, разумеется. Сжимая крепкие зубы на мягкой плоти.

Даша всхлипывает от боли и ее мучитель вздрагивает, ощущая острое удовольствие. Он уже забыл, когда в последний раз его член был настолько напряжен.

Кажется, он не трахал таких юных красавиц уже много лет. Когда живешь на улице, тебе доступны только самые дешевые шлюхи, если есть деньги. И такие же бездомные как ты сам. Иногда они отдаются за полстакана, иногда нет и того, и приходится заваливать подругу несмотря на ее сопротивление. Игнат отменно трахается, они потом приходят за добавкой. Но все-таки они вонючие и грязные тетки, а он, в своей прошлой жизни, привык к юным красоткам.

Пару раз они со случайными собутыльниками караулили на темной улице в пятницу вечером бухих девиц, нетвердой походкой возвращающихся из кабаков.

Чистенькие, хорошо пахнущие, они быстро трезвели в процессе и начинали сопротивляться. Это было сладко, но опасно. Но таких свежих и наивных малышек, как эта, он не пробовал еще дольше. Может быть, и никогда, хотя многие из тех, кого он драл в лучшие годы более-менее успешно изображали невинность, так и текущую из Даши.

Сейчас он получит свое за все эти годы. За всю жизнь, когда он мечтал о настоящей невинной девочке.

Игнат нетерпеливо расстегивает джинсы Даши, резко дергает молнию и стаскивает их вместе с бельем.

Теперь перед ним распластался чудный ангел во всей своей молочно-белой красоте. Он проводит пальцами по светлому пушку на лобке Даши и снова стискивает ее между ног.

Такая нежная и такая хрупкая.

Он слишком темный для нее, слишком большой… во всех смыслах. Он вздергивает Дашу за руки, заставляя встать на колени, а сам выпрямляется и, наконец, высвобождает напряженный член.

Даша с ужасом смотрит на нечто огромное, темное, с бугрящимися венами.

Она не так уж невинна, но подобное видит впервые.

— Открой ротик, малышка, — хрипит Игнат. От предвкушения у него сводит все мышцы, а стоит представить ее розовые губки на своем стволе — и в яйцах закипает сперма. Он передергивал иной раз на картины куда менее аппетитные, но сегодня планирует получить удовольствие по полной, поиметь эту девочку во все щели. Но начнет с самого сладкого.

Даша мотает головой. Он слишком страшен. Кажется, такой размер она не видела даже в порно. Неудивительно — член Игната некрасив как и он сам. И так же жесток.

Мужчина хватает ее за волосы и нетерпеливо притягивает к себе. Ему нравится сопротивление, но не сейчас, когда он в секунде от желанного удовольствия.

Толстая головка упирается в окровавленные, искусанные им же губы Даши и продолжает давить. Даша пытается отвернуться, но грубая рука, сжимающая волосы, возвращает ее голову обратно, а бедра подаются вперед. Наполненные слезами глаза над уродливой его елдой только заставляют Игната возбудиться еще сильнее, что не делает Дашину задачу проще. Наконец она сдается и член проникает ей в рот.

Она округляет губы, растягивая рот как можно шире, чтобы он поместился, но все равно Даша задевает его зубами и съеживается от ужаса, когда слышит, как шипит от боли Игнат. Она уже получила и за меньший проступок, но тут он неожиданно милосерден:

— Не бойся, — усмехается он. — Я привык к боли и успел полюбить ее. Просто открой ротик пошире.

Даша честно старается, но Игнату не удается пропихнуть ничего, кроме головки. Та заполняет весь нежный рот Даши и ей становится трудно дышать. О том, чтобы не касаться ее зубами речи уже не идет. Совершенно бесполезно пытаться двигаться — ее горло просто не примет его диаметр, как ни старайся.

Дернувшись еще пару раз, Игнат с видимым сожалением освобождает рот Даши. На ее глазах выступили слезы — и от страха и от попыток дышать сквозь плоть, занявшую ее рот. Игнату не хочется лишать себя этого удовольствия совсем, поэтому он командует:

— Высунь язычок.

Даша послушно открывает рот и высовывает маленький, розовый как у кошки язык, и он, сжав член в руке, начинает водить по нему, по влажным розовым губам и по всему лицу Даши распухшей блестящей головкой, от напряжения уже почти фиолетовой.

— Лизни его.

Игнат останавливается и закрывает глаза, пока Даша старательно лижет гладкую плоть словно мороженое. Она находит край головки и сама догадывается провести под ним языком и потом потеребить им уздечку. Эх, какой была бы отменной соской, будь ее ротик чуть побольше!

А так достанется только маломеркам.

Он с досадой бьет ее членом по губам и открывшиеся ранки пачкают кровью член.

— Ну что ж, красавица… — Игнат вздергивает рукой подбородок Даши, глядя на девушку сверху вниз. — Как бы мне ни нравилось твое положение на коленях у моих ног…

Он не заканчивает, нагибаясь к ней, чтобы снова истерзать ее губы жестоким поцелуем.

А потом опускается на колени сам, а Дашу толкает на пол и тут же опускается сверху, придавливая хрупкую девочку всем своим весом.

Он все еще полностью одет, и грубая ткань царапает кожу Даши, заставляет ее чувствовать себя еще более уязвимой. Только член трется о ее голый живот, пачкая ее собственой слюной.

Губы Игната накрывают розовый крошечный ротик и он несколько раз грубо трахает ее языком как членом, засовывая его глубоко в горло.

Отклонившись, Игнат оглядывает хрупкое тело под ним хищным взглядом. Тоненькая, беленькая, со своими пушистыми светлыми волосами Даша похожа на нежного ангела.

Кажется, он не может возбудиться сильнее, но когда он проводит смуглой рукой по белоснежной коже, резко выкручивает сосок Даши и та стонет от боли, его член чуть не взрывается.

Грубые пальцы ныряют девушке между ног.

Даша пытается сжать бедра, но Игнат властно раздвигает ее колени, открывая взгляду вход во влагалище.

Обрамляющие его лепестки плоти складываются в прекрасную розу, такую нежную и беззащитную, что мужчине хочется ее истерзать.

Он раздвигает складки, находит клитор и с силой проводит по нему большим пальцем. Даша вскрикивает от царапающей боли, от слишком грубого воздействия на слишком нежную, самую нежную плоть.

Игнат усмехается и вгоняет два пальца внутрь Даши. Они заполняют ее узкое лоно целиком.

— Какая сухая. Мне нравится, — вновь ухмыляется он. — Не люблю развратных девок.

Даша извивается, пытаясь уползти от бесцеремонных рук, но с рычанием Игнат пригвождает ее свободной рукой к полу. Пальцы делают несколько движений вперед-назад в ее влагалище, и Даша резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Ей кажется, что ее тело истерзано и избито, и только изнутри еще ничего не болело — но теперь этот зверь нашел, как достать ее и там тоже.

Игнат резко выдергивает пальцы, вырывая еще один крик из нежных губ Даши. Но на секунду она испытывает облегчение, что он не стал продолжать.

Он наклоняется к ней, прижимаясь к ее телу своим. Его член такой горячий, кажется, что он сейчас оставит ожоги на ее коже. Он пугает и обжигает, но изуродованное шрамом лицо мужчины пугает Дашу еще больше. На нем написана жестокость и вожделение.

Даша ищет в себе свет и сострадание, которые заставили ее пригласить Игната в гости, но страх сильнее. В ней практически ничего не остается кроме страха и боли.

Даша хочет забыться, но жар внизу живота от прижатого к ней члена не дает.

Она даже не может закрыть глаза — каждое движение насильника заставляет их распахиваться только шире.

Сухие колкие губы вновь нападают на нее.

Игнат проводит ими по ее лицу, останавливаясь то на щеке, то на подбородке, чтобы коротко прикусить кожу.

Язык раздвигает ее губы, проламывается сквозь сопротивление зубов и снова хозяйничает у нее во рту.

Мужчина втягивает ее язык в свой рот, засасывает его и снова отпускает, чтобы ворваться своим языком, проводя им по ее гладким зубам, по ранам на губах.

Он снова прикусывает их и засасывает ранку — кровь возбуждает его.

Даша упирается ладонями в грудь Игната, силясь то ли оттолкнуть, то ли придержать его тяжелое тело и чувствует, как впивается в ладонь острый край меча на его шее.

Теперь этот символ видится ей совсем иначе. Не просто кулоном, возможно, памятью из прошлой жизни, но отражением сущности воина — жестокого оккупанта, ворвавшегося в сдавшийся город, чтобы насиловать и убивать.

Она отдергивает руку от меча, но пытается все равно нажать на грудь мужчины, чтобы отстранить его.

Игнат понимает ее возню по-своему:

— Решила приласкать меня, малышка? Нравится? — он сгребает рукой ее запястья, с легкостью приподнимает над полом и разворачивает к себе спиной. — Я не любитель нежностей, если только они не сопровождаются слезными мольбами.

Игнат ставит Дашу раком, заставляя ее упираться ладонями в холодный пол, а маленькую белую попку задирать выше головы.

Он стоит позади нее на коленях и гладит ее по бедрам.

Униженная девочка перед ним, раскрытый нежный цветок лона плачущей малышки — кому еще так повезет!

Его друзья думали, что разрушат его жизнь, если отберут все: богатство, власть, семью, дом, влияние, связи и возможность насиловать невинных малышек.

Думали, что если он опустится на самое дно, познает отчаяние и боль, он переродится. Что там, на дне, есть какие-то другие хищники, которые заставят Игната побывать на месте его жертв: униженных, избитых и потерявших все.

Думали, что если не дать ему вернуться обратно к нормальным людям, он поймет, что сам был ненормальным.

Очень зря.

Он всегда это знал.

И знал, что куда бы ни пришел, везде будут обычные люди. Опустившиеся и испуганные, готовые прислуживать тому, кто продемонстрирует свою власть.

Пусть Игнат не может скопить денег даже на бутылку коньяка, но он может держать в страхе целый район, чтобы ему приносили дешевую водку вместо этих омерзительных аптечных настоек.

Но этого было мало.

Теперь судьба подарила ему идеальную сладкую девочку, даже лучше тех, что были раньше.

Возьми свое, сказала судьба. Все, что ты любишь. Если это не подарок и не признание, то разве что он умер и попал в рай.

Он с силой шлепает Дашу по нежной попке, оставляя яркий отпечаток ладони. Та всхлипывает.

Потискав руками ее горящие после удара ягодицы, мужчина раздвигает их, раскрывая самые сокровенные места девушки своему взгляду.

Узенькое колечко ануса судорожно сжимается, когда он обводит его языком и потом повторяет ласку пальцем.

Тонкая кожа и загрубевшие мозолистые ладони воина смотрятся несовместимо и чужеродно. Он всегда любил контрасты.

Но пришло время десерта…

Игнат обхватывает свой член ладонью и приставляет его ко входу во влагалище.

Даша маленькая, узенькая, а член огромный, разбухший от наполняющей его крови, звенящий от напряжения.

Кажется, ему просто некуда поместиться в ней — здесь места еще меньше, чем во рту.

Двумя пальцами Игнат раздвигает складки ее плоти и начинает проталкивать головку сквозь узкий вход.

Даше кажется, что в нее пытаются воткнуть раскаленный прут.

Только прутья обычно тоньше.

Головка входит в нее наполовину, девушка мычит от боли и слезы брызжут у нее из глаз.

Игнат поглаживает ее попку, не переставая давить, проталкивать свое чудовищное орудие внутрь ее тела.

Когда головка входит внутрь, он останавливается, наслаждаясь тем, как плотно сжимают ее мышцы узенькой щели.

Даше кажется, что ее проткнули мечом. Но это иллюзия.

По-настоящему она чувствует, что ее проткнули мечом, когда Игнат, ухватив ее за бедра, со всей силы одним движением вгоняет в нее член.

У Даши сбивается дыхание и никак не удается заново начать дышать.

Пронзающая боль сбивает сердце с ритма.

Она кашляет, подавившись криком, когда обжигающе горячий член входит в ее лоно до предела. Смуглая рука хватает ее за волосы и оттягивает голову назад.

Все ее тело выгибается как тугой лук, дрожа от боли и страха, она все-таки набирает воздуха в легкие и пронзительно кричит.

Тяжелая рука мужчины удерживает Дашу от попыток отодвинуться, он впивается пальцами в ее бедра, удерживая жертву на месте. Другой рукой он обматывает ее волосы вокруг своего запястья и с силой тянет на себя.

Даше кажется, что изнутри она заполнена кипящей лавой, ее проткнул раскаленный меч, напряженный член Игната разрывает ее изнутри.

С губ насильника срывается стон удовольствия. Ему не нужно даже двигаться, содрогающаяся в рыданиях Даша сама елозит по его стволу достаточно, чтобы наполнить тело Игната острым темным удовольствием. Тем, что он так любил раньше.

Тем, что особенно сладко сейчас.

Пожалуй, сейчас даже лучше.

Тогда юных красавиц насиловал богатый и властный мужчина. Даже красивый. Шрама еще не было. Да, он был преступником, убийцей, изврашенцем. Но он был статусным извращенцем, а многим шлюхам толстые пачки бабла с легкостью компенсировали пару неудачных деньков в его постели.

Теперь же он опустившаяся грязная тварь, обитатель дна мира. Это добавляет унижения. Страха. Понимания, что ему совершенно нечего терять.

Даша — прекрасное блюдо на его столе из острых грязных эмоций.

Ее крики — лишь приправа к нему.

Даша падает грудью на холодный пол, и Игнат позволяет ее волосам укрыть зареванную мордашку девчонки.

Он сжимает бедра, раздвигает их и медленно тянет член обратно из глубин ее лона.

Он не может оторвать глаз от зрелища того, как увитый венами ствол выворачивает ее малые губы, выходя из нее. Он покрыт кровью. Игнат точно знает, что она не была девственницей, скорее всего он что-то ей повредил, но сейчас это мало его волнует.

Ей не грозит изнасилование десятком бездомных, не видевшими женщину год, а значит — выживет.

Член почти покидает тело Даши, внутри остается только головка. Игнат смотрит на то, какой он отвратительно огромный и темный, натянувший на себя сердцевину розового цветка и ему так хорошо, как никогда в жизни.

Для этого и созданы мужчины.

Даша поскуливает от боли, глотая слезы.

Ей кажется, мужчина разорвал ее пополам, между ног у нее одна сплошная рана.

Она почти ненавидит себя за ощущение облегчения от того, как член выскальзывает из нее.

Особенно ненавидит за мгновение веры в то, что все закончилось, в тот момент, когда с коротким выдохом Игнат снова вгоняет член на всю длину.

Сжимающие ее бедра руки просто приподнимают ее и начинают насаживать на пылающий ствол, раз за разом почти снимая с него и снова надвигая до упора.

Даше кажется, что член проникает в нее намного дальше влагалища, что он заполняет все ее тело раскаленной острой тьмой.

Игнату недостаточно.

Пока член раздирает нежные стенки вагины Даши своей сухостью и жаром, он все еще чувствует какое-то неудовлетворение.

Даже заполняя ее до конца, он все равно не входит полностью, мешает все еще надетая одежда.

Внезапно вытащив из девушки окровавленный член, он отталкивает ее и быстро начинает стаскивать штаны.

Зареванная Даша оборачивается через плечо, пытаясь разглядеть сквозь завесу волос, что он делает.

Игнат снимает футболку — меч под ней с вожделением дергается, как будто тоже хочет засадить красотке, но мужчина не привык делиться.

Заметив, что Даша смотрит на него, он жестко ухмыляется и вновь подтягивает ее к себе.

Игнат оглядывается по сторонам, находит в коридоре кресло и перемещается туда вместе с Дашей.

Схватив ее за волосы, он заставляет девушку приподняться и раздвинув ноги сесть к нему на колени, повернувшись спиной.

Вот только на пути у нее оказывается его член, на этот раз не ограниченный никакой одеждой, и Даша понимает это слишком поздно — когда насаживается с размаху на огненный меч. В эту секунду поддерживающие ее руки мужчины разжимаются. Под собственным весом она падает на всю его длину и он, упираясь во что-то внутри нее, добавляет к симфонии боли новые ноты.

Она хочет закричать, но тут широкая ладонь закрывает ей рот и Даша давится слезами и воплем. Она сидит на коленях мужчины, надевшись на его член и чувствует, как тот огненно пульсирует внутри нее, заполняя ее целиком.

Пальцы Игната сдвигаются, внезапно становясь почти нежными.

Он обводит ее рот подушечками, размазывает по лицу слезы. Потом засовывает палец между ее губ:

— Соси, — голос хриплый, но в нем уже пробиваются властные нотки.

Даша обхватывает губами палец, борясь с искушением укусить его.

Игнат закатывает глаза от удовольствия.

Другой рукой он терзает нежные груди Даши, сжимая соски, чувствуя, как она мычит от боли, но продолжает облизывать и обсасывать его палец.

Можно представить, что это его член — она отлично справилась бы с минетом, если бы смогла принять его член в свой кукольный ротик.

Но ничего, зато в другое место он влез отлично и теперь его плотно обхватывают шелковые стенки ее вагины, пульсирующей от попыток подстроиться под такой размер. Или от боли. Или от рыданий. Ему все равно, пока сладко-остро-соленая дрожь массирует его ствол внутри нее.

Игнат вынимает палец изо рта Даши и резко запрокидывает ее голову, чтобы заменить его своим языком.

Он уже удовлетворил первый голод и теперь просто наслаждается тем, как ее тело сжимает его член, как она дрожит, как плачет.

Он проводит грубой рукой по невесомым спутанным волосам малышки, ласково касается ее плечей, обводя следы своих укусов.

Игнат никогда не понимал этой современной моды на слабых сопливых мужчин. Женское тело, даже такое нежное и хрупкое, на самом деле на редкость выносливо. Оно способно выкормить собой не одного полноценного человека и полностью восстановиться после того, как этот человек выбрался наружу, причинив чудовищную боль своей матери.

Более того, женщины благословляют эту боль и любят ее.

Почему-то ненавидя мужчин за то же самое.

Глупость цивилизации. Разумеется, женское тело может вытерпеть вещи и похуже не только от ребенка.

От мужчины. Так задумано природой, что знакомство с мужской силой начинается через боль и кровь. И чем дальше, тем сильнее воздействие. Слезы, крики, стоны — это все то, что может дать мужчина самке. Дать себя — сильного самца.

А она может это выдержать.

Не бывает членов больше младенца. Не бывает мужчин жестче ребенка, рвущегося к жизни.

Вот и эта прекрасная девочка отлично приняла в себя его елду. Она плачет, но ее тело получает сейчас именно то, что задумано природой. Такого полного удовлетворения она не получит ни от кого другого.

Женская природа — подчинение и унижение. Только так она может понять, что ее мужчина — по-настоящему силен.

Но никакой игры.

Игнат кривится.

Он видел этих идиоток, которые притворяются, что им нравится боль ради призрачного шанса после "сессии" получить объятия и нежность.

Они терпят. А их недомужчины тужатся, ломая то, что само стелется под них.

Нет, ломать надо по-настоящему, без игр. Только тогда…

Он еще не понимает, как он прав.

Даша чувствует жгучую боль внутри себя.

Та растет и заполняет ее, путая мысли.

Или это жар его плоти?

Терзающее ее страдание доходит до какого-то крайнего предела, и она вдруг срывается!

С истерическим всхлипом, Даша кусает Игната за губу, отталкивается от него, втыкает острые локти куда получается и рвется в сторону.

В висках бьется пульс, внизу живота разгорается огонь, перед глазами мутная пелена.

Удивленный внезапным сопротивлением, мужчина ловит ее, скручивает, с силой бросает на пол и наваливается сверху.

Ее хрупкое тело бьется под ним, Даша кричит в истерике, мотает головой, не давая ему прикоснуться губами к ее губам. Игнату снова приходится захватить оба ее запястья одной рукой и задрать их за голову.

Другой он грубо раздвигает ее колени и уже без труда входит в ее лоно. Размашистыми толчками он продолжает двигаться внутри нее, чувствуя как накатывает горячая волна наслаждения.

Он рычит, понимая, что теряет над собой контроль, что за долгие годы потакания гневу разучился держать свои страсти в узде.

И теперь его накрывает тьмой и жаром.

Он ускоряет темп, лихорадочно вгоняя в Дашу свой член. С прокушенной губы на нее капает его кровь и обжигает как расплавленный воск.

Он, кажется, сам становится огнем.

А ее боль достигает того предела, где огонь превращается в лед, мрак в свет, страдание в наслаждение.

Она напрягается всем телом и, когда Игнат кончает, наполняя ее лоно огненной лавой, которой подобна его сперма, вдруг ощущает безумную легкость и пустоту.

Свет внутри нее перетекает в тьму, тьма превращается в свет.

Прикосновение к каждому истерзанному кусочку ее тела доставляет ей острое наслаждение.

Когда Игнат поднимается с ее оскверненного тела и за волосы вздергивает ее за собой, она стонет от резкого удовольствия.

Он с удивлением смотрит на девушку, чьи стоны уже не похожи на стоны боли.

Отпускает ее волосы и дает оплеуху.

Голова Даши резко мотается, а она вскрикивает, но не так, как кричат в таких случаях. Это больше похоже на крики женщины во время оргазма.

Игнат запрокидывает ее голову и смотрит в глаза.

Даша вновь погружается в бесконечную ночь его зрачков. Там, в абсолютном мраке, где-то есть искорка света.

И это искорка — она, Даша.

Она отдает свой свет тьме, чтобы тьма знала, куда идти. Она падает перед ним на колени, глядя с вожделением на мотающийся перед глазами так и не опавший член.

Она отдает себя — ему.

Чтобы он мог распоряжаться ею, как пожелает.

Даша открывает рот и слизывает с его члена остатки спермы вперемешку с ее кровью.

Она обводит острым язычком головку, собирает губами со ствола свой вкус и поднимает голову, преданно глядя в глаза Игната, ошарашенно наблюдающему за ней.

Он никогда такого не видел.

Даже шлюхи, которым сейчас заплатят безумные для них бабки, ненавидели его в этот момент сразу после. Испытывали облегчение, но за то, что он только что делал с ними — ненавидели. За унижение и боль, за ту степень отвратительного владения их телом, которой не добивался прежде ни один их клиент. Игнат умел трахнуть так, чтобы процесс был самым жутким, что случалось с ними в жизни.

Ни одна еще не выдерживала. Ни одна дура, желающая быть подружкой сильного человека, не приходила в следующий раз. Даже те, кто считал себя мазохистками и бдсмщицами. Потому что он не играл.

Он унижал их по-настоящему.

Больно, сильно и жестоко.

Ни одна женщина, даже самая безумная, этого не выдерживала.

Даша…

Наверное, тоже. Просто сошла с ума.

Игнат хмыкает и пристально смотрит ей в глаза.

Он подхватывает ее с пола, доводит до кухни, одним движением сметает все блюда, что стоят на столе и усаживает ее на столешницу.

Даша преданно смотрит ему в глаза.

Он избегает ее взгляда, заставляя ее откинуться на спину и раздвинуть ноги.

Сам встает на колени и пальцами проводит по растерзанному окровавленному цветку между ее ног.

Из влагалища вытекает его сперма.

Роза стала алой, и капли перемешанных крови и спермы блестят на ней как роса.

Игнат раздвигает пальцами складки и наклоняется, дотрагиваясь языком до клитора.

Даша вздрагивает и стонет — и уже не понять, от наслаждения или боли.

Лицо мужчины кривится — или это шрам ломает улыбку?

Он снова приникает к ее горячему влажному входу, сухими губами царапая и так истерзанную плоть. Он слизывает все, что течет из нее, не смущаясь своим вкусом, и засовывает язык в пульсирующее отверстие.

На вкус Даша как экзотический плод. К ее тонкому запаху примешиваются кислый запах спермы и железный вкус крови. Но Игнат любит кровь.

Он возвращается языком к клитору и теребит его, обводит кончиком языка, засасывает губами. Даша стонет. Игнат продолжает ритмичные движения, чувствуя, как горошинка клитора становится все тверже, а тело Даши вытягивается в напряжении.

Он приникает губами к ее нижним губам в извращенном поцелуе и накрывает ртом вход в ее лоно, согревая его дыханием.

Даша нетерпеливо стонет, и он снова возвращается к ритмичной и точной ласке клитора. Это всегда казалось ему похожим на спарринг в спортзале — только точные удары, только ритм битвы, не останавливаться, не тормозить, не прекращать атаку.

Даша выгибается, все ее мышцы натянуты как струны. Она не выдерживает и садится, запускает руку в волосы Игната и прижимает его к себе. Ее рот приоткрыт, но она не может ни вздохнуть, ни застонать.

Когда все тело девушки уже непрерывно дрожит от напряжения, Игнат решает проверить свою невероятную догадку и вместо нежной ритмичной ласки, резко прикусывает острыми зубами самую чувствительную часть, доставляя Даше безумную боль.

От которой она содрогается всем телом, наконец-то кричит, и внутри нее что-то взрывается, раскрываясь темными цветком наслаждения, боли, эйфории, ужаса, удовольствия.

Игнат выпрямляется и только удерживает тоненькое тельце, бьющееся в судорогах на твердой поверхности стола.

Взгляд его темен.

* * *

Утро первого января они встречают вместе. Игнат не может оторвать глаз от Даши. От скорчившейся на пропитанных потом простынях своей когда-то девичьей постели Даши.

В ее глазах звезды, плавающие в опалесцирующей влаге сумасшествия.

Ее одиночество закончилось. Ее боль превратилась в эликсир.

Что бы Игнат не делал с ней: он бьет ее тонким, остро свистящим проводом, оставляя на коже алые следы, он целует ее жарко, нежно и горячо, он возводит ее к пределу удовольствия своими губами, языком и пальцами раз за разом, он вбивает ее в кровать резкими фрикциями, он ведет по ее коже кончиками пальцев, он вылизывает каждый миллиметр ее тела, он оставляет кровавые следы зубов на белой коже груди, он трахает ее, сжав горло темной рукой — все она принимает со стонами наслаждения.

Она прошла дорогой боли и отчаяния, одиночества, пустоты и отречения от себя. Посмотрела в глаза чему-то, что страшнее смерти и за пределами боли — и прошла Ад насквозь, выйдя с другой стороны.

Ее больше нет. Она есть на каком-то совершенно другом уровне, принадлежащая этому мужчине полностью.

Мужчина же не может успокоиться, раз за разом тестируя ее границы — но их нет.

Темная страсть разгорается в сердце Игната — он нашел идеальную рабыню, богиню, шлюху и царицу. Он даст ей все.

Он поднимется обратно — и сотрет в порошок тех, кто посмел поднять на него свои грязные рожи.

Он будет убивать их своими руками, а потом трахать свою светлую девочку в их крови.

Он вознесет ее на вершину мира, чтобы унизить прямо там.

У нее будет все — а у него будет она.

Он начнет уже завтра. А пока он поиграет с ней еще немного.

* * *

…пальцы в узкую попку и растягивает ее. Она выгибается, но не может даже кричать, потому что мешает кляп. Смуглые пальцы движутся внутри нее, расходясь и сходясь вновь, заставляя ее дыхание прерываться то от боли, то от удовольствия…

Марк и Анечка

Денис пригласил меня домой.

«Выпить, расслабиться, попиздеть по-мужски».

Очень зря.

Есть давняя традиция не преломлять хлеб с врагом. Не есть и не пить с тем, кого ты собираешься уничтожить. Возможно, он что-то почуял и решил закрепить нашу «дружбу» попрочнее. Если он всерьез на это рассчитывал, то мне его жаль.

Вру. Не жаль.

Сегодня я иду его убивать.

Из нас всех он был самый осторожный.

Он первый начал носить бронежилет под деловым костюмом. Первый спрыгнул с криминала и замутил легальный бизнес. Первый купил квартиру в хорошо охраняемом элитном доме и усиленный «мерседес».

Игната уничтожить предложил тоже он.

«У меня подрастает дочь, не хочу даже думать, что она может столкнуться с таким ублюдком», — сказал он тогда. И мы все согласились, хотя у нас не было даже сыновей. По крайней мере тех, о которых мы бы знали.

Но никакая охрана и броня не помогут, если ты доверяешь врагу.

А мне он доверяет.

Настолько, что когда я получаю от него СМС: «Прости, задерживаюсь в офисе, откроет Анька, начинай без меня, весь бар твой», я могу только удивленно хмыкнуть.

Или его так расслабили последние десять лет сытой стабильной жизни?

Анька — та самая дочь, за которую он так испугался, когда увидел, что наш друг делает с молоденькими девицами, которые попадают ему в лапы. Не спорю, Игнат — больной ублюдок. Но он всего лишь чуть-чуть хуже нас, остальных. Настолько чуть-чуть, что мы далеко не сразу поняли, насколько он поехавший, потому что и сами творили дикие вещи с теми самыми девицами. После того, что он вместе со мной заставлял делать шлюх из дорогого эскорта в Лондоне, оставлять меня наедине с дочерью — плохая идея.

Весь последний месяц я толокся у него дома, якобы «обсуждая бизнес», хотя давно можно было понять, что моя фирма-прикрытие работает себе в убыток, только чтобы давать возможность прятать за красивым фасадом нашу основную деятельность. На самом деле мне нужно было прощупать почву, понять, есть ли шанс вернуть все назад, примирить Игната и Дениса и восстановить нашу старую компанию. А если нет — выполнить мой самый дорогой и сложный заказ.

Убить моего друга.

По заказу другого друга.

Увы.

Сегодня со мной не газовый пистолет, как весь этот месяц для усыпления бдительности охраны, а полноценный «Макаров». Глушитель брать не стал. У Дениса отличная звукоизоляция.

Охрана, впрочем, даже не чухнулась на завопившую рамку на входе. Первые пять раз они раздевали меня до трусов, получали на каждый нож разрешением в морду и вопли от Дениса за излишнюю бдительность. Сегодняшний урок вы запомните надолго — тот, кто показался вам опасным с самого начала, будет опасным и через месяц, неважно, сколько раз он проходил мимо, улыбаясь.

Дверь на этаже уже была открыта, я зашел и запер ее за собой. Дениса все равно пока нет, посижу, попью чая, дождусь.

— Дядя Марк, проходите в гостиную, я сейчас! — донесся звонкий голосок из глубины квартиры.

Это отец ей ляпнул при знакомстве: «Это Марк… дядя Марк для тебя», с тех пор Анька и травит. Я, конечно, старше ее в два раза, но забавно такое слышать от двадцатилетней созревшей девки.

Гостиная у них, как теперь строят, совмещена с кухней, так что я на правах «дяди Марка» налил чайник, подхватил какое-то печенье из вазы на столе и развалился на диване, всерьез жалея, что не могу проредить бар. Не пью на деле.

Этим печеньем я и подавился, когда в комнату впорхнула Анька: босиком по теплым полам, в коротких шортиках в обтяжку и крошечной маечке.

Я только недавно пообщался с Игнатом и еще помню, как выглядит человек, который вообще не сдерживает никаких своих порывов.

Я не такой.

— Как вас лучше звать? — Аня присела на подлокотник дивана рядом со мной, как будто не было другого места во всей гостиной. — Дядя Марк все-таки глупо звучит.

Она потянулась за печеньем, и прямо перед моими глазами маечка обрисовала ее роскошную небольшую упругую грудь с торчащими сосками. Той самой молодой формы которую потом не повторить никакой пластикой.

Она у себя дома и ничего не боится. Теплые полы, отопление, климатический контроль «умного дома». Зачем ей одеваться теплее, правда? Она меня не ждала, я пришел к отцу…

Тяжко уговаривать себя самого, что трущееся рядом молодое тело тебе никто не предлагает.

— Можно просто Марк, — я отложил надкушенное печенье и встал, чтобы налить себе чая.

— Просто Марк? — она тоже вскочила и прислонилась к кухонной столешнице прямо рядом со мной, так что я задевал ее локтем, заваривая пакетик чая кипятком.

— И на ты.

Отодвинул локтем и открыл дверцу, чтобы выбросить блестящую обертку от пакетика, напомнившую сейчас обертку от презерватива.

— Не могу на ты, вы все-таки… в отцы мне годитесь.

И она выгнулась в спине, демонстрируя мне все свои возможности.

Неужели они в свои двадцать не понимают, как действуют на нас, еще не очень старых козлов? Как эти блядские шортики, обтягивающие ее так, что я могу нарисовать ее пизду в подробностях, не раздевая, действуют на меня?

Как и маечка…

Член держу под контролем.

У меня охуенный самоконтроль, блять!

Я могу три дня сидеть на чердаке, карауля, пока объект выйдет из дома, чтобы снять его крайне аккуратно именно в том месте, где мне удобно, и где не отследить, откуда стреляли.

Я могу смотреть в глаза человеку, пока он пьет чай, в который уже подсыпана отрава.

Я могу целовать женщину, мужа которой только что убил смертельной инъекцией, пока он отходил в туалет.

Я проходил все проверки на детекторе лжи, потому что умею сплетать правду из неправды.

Я перетрахал сотни баб, и точно знаю, что ни у кого не поперек и радуги под юбкой тоже нет.

Я делал с ними такие вещи, за которые меня бы убил любой нормальный человек.

Но совершенно непонятно, почему меня так дергает это юное тельце, едва прикрытое двумя белыми тряпочками. Неужели старость пришла, бес в ребро, требуется молодуха для ярости духа?

Возвращаюсь с чашкой на диван, и Анька вновь пристраивается рядом, как будто уже застолбила место рядом со мной. Наклоняется вперед, тянется к вазочке с печеньем, и с моего места ее выгнутая спина и попка в форме сердечка, беззастенчиво выглядывающая из-под края шортиков образуют ровно такой вид, какой был бы, если б я ее ебал раком.

Член дергается: «Ну что ж ты, давай засадим!»

Пиздец. Никогда не говорил с Марком-младшим, считал это инфантилизмом.

Но сейчас у него явно свое, отличное от моего мнения.

Я хочу спокойно пустить пулю в затылок Денису и уйти в снятую двумя этажами выше подставную квартиру, вылежать там недельку, пока не угомонятся.

Он же хочет раздвинуть эти румяные сладкие булочки и ворваться в шелковую тесноту. Да так, что у меня дыхание перехватывает.

— Марк, а ты как с папой познакомился? — спрашивает Анька, выпрямляясь и раздвигая ноги, чтобы оседлать подлокотник как огромный толстый хуй. Ее бедро теперь трется о мое, но не это меня сейчас волнует сильнее всего.

Я вижу, как она трется промежностью о замшу и вижу едва заметный влажный след. И главное — чувствую запах ее возбуждения.

И вот от него конкретно сносит крышу.

Как я познакомился с ее папой…

Если я отвечу ей честно, она точно поймет, что я не просто симпатичный взрослый мужик, «папик», опытный и состоятельный дяденька, которого мечтают отхватить ушлые студенточки. Выгляжу я именно так: небрежная стрижка, потертые джинсы за пару штук евро, белая рубашка и плотный пиджак, скрывающий пистолет, дорогие часы, строгие ботинки.

Денис сказал, что у нас общий проект, уровень доходов отца она знает и делает соответствующие выводы. Неправильные. Потому что мы с ним ближе, чем коллеги. Мы знакомы с тех времен, когда ее еще и в проекте не было. С лихих 90-х.

Нас было шестеро: Никита, Вадим, Денис, Игнат, Сандро и я.

Сопляки, наглые мальчишки, которые распоясались, когда выяснилось, что стране больше не до своих граждан. Наверху шла грызня, на пути наверх все было покрыто кровью и вышибленными мозгами, а мы хотели быть свободными и жить, как хочется.

Кому в шестнадцать этого неохота?

Мы выживали по одиночке.

Денис торговал шмотьем.

Игнат дрался на подпольных боях.

Сандро был мошенником на доверии.

Вадим снимался в первом русском порно и работал вышибалой.

Никита вертелся у начинающих политиков.

Я убивал за деньги.

Так уж вышло, что у каждого из нас был свой собственный путь, но пересеклись они однажды в подпольном клубе из тех, куда девок пускают бесплатно и наливают на халяву, а мужиков подгоняют, когда те уже разогретые и бухие — за солидную входную плату. После того, как закрывается метро, там начинается самый жар. Там-то мы и познакомились, оказавшись вшестером в одной комнате, полной искательниц приключений на свои нижние девяносто. Даже когда тебе меньше двадцати, к концу ночи все-таки устаешь долбить одну дырку за другой. Хочется поговорить. Но разговаривать с той, которой только что спустил пятую порцию спермы за щеку, как-то западло. Вот и начали общаться друг с другом.

Выпили еще, отрубились на пару часиков прям там же, проснулись и отправились по второму кругу уже все вместе.

Проекты у нас тоже были. Некоторые крупные, так что хватало и на тачки, и на телок, и на первые накопления, которые Денис как самый нудный вкладывал в акции и недвигу, а остальные в основном просаживали, где придется. Я ничего не боялся, цены на мою работу только росли, а вот остальным пришлось покрутиться.

Жизнь поимела нас всех тогда, а мы хотели поиметь ее.

Никто из нас не был нормальным.

Мы насиловали девчонок, мы издевались над шлюхами, и нам это нравилось.

Больше всего Игнату, меньше — Никите. И мне.

Я наверное был холоднее всех. Мне нравится убивать. Это острее любого оргазма.

Вот и сейчас на Аньку наверняка стоит только из-за того, что сегодня вечером я вышибу мозги ее отцу. Либидо и мортидо — я отличный объект для изучения психиатрами, но Сандро не дамся, он больной.

— Мы учились вместе, потом жизнь развела, вот недавно опять встретились, — говорю самую скучную фразу на свете, которая убаюкивает ее бдительность.

Я скучный старый хрен, девочка. И я психопат. Но даже я не готов сначала выебать дочь, а потом убить отца. Это перебор.

Как я думал, мой ответ закрывает тему нашего знакомства с Денисом накрепко. Двадцатилетние красотки не любят скучных вещей. Только на это вся надежда. А еще на плотные джинсы, потому что член упирается в ширинку и это уже пиздец как больно. Но пока она выгибалась, я поправил его, прижав поясом. Так что ее взгляд, который шарит у меня между ног, не находит подозрительных выпуклостей, и на лице появляется разочарование.

— А где мама твоя? — снижаю я накал страстей.

— С подружками куда-то умотала, это до ночи, — она переводит взгляд на меня и смотрит своими серыми глазищами так, что я с трудом удерживаю чашку с чаем в руке. Особенно когда она обводит губки розовым язычком, и мой взгляд задерживается на них. Припухшая верхняя, маленький зазор в виде ромбика между ними. Как раз такой, что хочется увидеть, как туда пропихивается головка моего члена, как эти губы постепенно отодвигают залупу назад, принимая в себя только обнаженный ствол. Влажные, горячие, чуть неумелые, но старательные губки…

Не могу сказать, что я никогда не убивал людей со стояком в штанах. Даже без штанов. Единственный способ добраться до одного борзого депутата был — отправиться с ним в сауну и уже там, когда на его член насаживалась ртом совсем юная блондиночка, и он уже хрипел в секунде от того, чтобы кончить, он отпустил рукоять пистолета всего на пару мгновений.

Мне хватило.

Даже с учетом того, что ровно в тот же момент на моем хую прыгала близняшка той блондиночки, и я уже применил все свои способы, чтобы оттянуть финал.

Я подхватил его именную ТТ-шку и украсил его мозгами стену, а личико ахнувшей блондиночки — спермой. Это был самый охуенный оргазм в моей жизни.

Говорил же, что я психопат.

— А брат? — честно говоря, кровь отлила совсем к другой голове, но я помню, что у Дениса был еще старшенький. Видел пару раз, красивый парень и взгляд прям как у нас в юности — волчий.

— Уехал в Питер. А папа сказал, что у него до ночи дела, — предвосхищает она вопрос, сверкая глазами так, что понятно, что издевается. — Зато я готова тебя развлечь, пока ты ждешь.

И она, чтобы до меня уж окончательно дошло, на что так упорно намекается, одним движением пересаживается с подлокотника мне на колени, упираясь торчащими сосками прямо мне в грудь.

Я только и успел, что отвести чашку в сторону, чтобы не залить себя и ее чаем.

Слышу стук ее сердца, вижу, как расширены зрачки и запах… запах молодой самки, такой свежий и чистый с чуть островатой ноткой возбуждения. Такое ни с чем не перепутать. Она сама меня хочет.

Мои принципы трещат так же громко, как моя ширинка.

Но не могу допустить, чтобы малолетка меня поимела.

— Налей мне еще чаю, пожалуйста, — говорю я ей прямо в губы, с трудом удерживаясь от того, чтобы запихнуть язык ей в рот и оттрахать хотя бы так. — Этот остыл.

И я протягиваю ей свою наполовину полную чашку, невозмутимо глядя в расширившиеся от изумления глаза. Мала ты еще со мной игры затевать, девочка.

Мой член болезненно пульсирует, чувствуя, что всего два слоя ткани: плотный деним и тоненькая лайкра отделяют его от влажной глубины ее пизды. Он в принципе уже готов наплевать и ворваться туда и с намотанной тканью. Но ремень из плотной кожи с металлизированной прокладкой внутри, который таит в себе некоторые сюрпризы на случай проблем, хорошо его сдерживает. Прямо как намордник.

Она смотрит на меня, практически задыхаясь от возмущения, но я ничего не добавляю, просто жду. Встать красиво из такой позы невозможно, особенно если я не помогу, поэтому она неловко сползает на пол и бросает на меня взгляд, чтобы проверить реакцию. И я ее даю — насмешливую улыбку.

Анечка, милая наивная девочка, разворачивается и демонстративно идет включать чайник. Получается, кстати, не очень, она же босиком, а такие заходы лучше на каблуках.

Но она решает отомстить.

Прислоняется к столешнице, выгибается так, чтобы грудь была в лучшем ракурсе и спрашивает ехидно:

— А правда, что у мужчин после сорока начинаются проблемы с потенцией?

И смотрит мне на пах. Где сплющенный и пиздец как замученный член возмущенно дергается, бьется о железную свою клетку, но внешне этого не видно. Видно только, как я морщусь.

Сучка. Ну она у меня получит.

Она тем временем разворачивается ко мне спиной, опирается о столешницу и отклячивает жопу, рисуя ею восьмерки в воздухе. Якобы ждет вскипающий чайник. И мой ответ. И заодно демонстрирует, что я потерял.

Я медленно встаю и неслышным волчьим шагом приближаюсь к ней. Ее белые шортики чуть сползли, открывая ямочки на попе, ее половые губы набухли и еще больше выпирают, когда она стоит вот так изогнувшись в пояснице. Я мог бы засадить ей прямо в такой позе.

Но я подкрадываюсь и останавливаюсь прямо за ее спиной. Она не чувствует меня, я умею делать так. Поэтому так прекрасен ее испуганный возглас, когда я говорю ей прямо на ухо, тихо, но отчетливо:

— Неправда.

Она хочет отпрыгнуть, но некуда. Я не касаюсь ее, но стою сразу позади, не отойти, если меня не отодвинуть.

Ставлю руки по обе стороны от нее, запирая как в клетке. И продолжаю:

— Ты знаешь сколько мне лет?

— Да… — в ее голосе все еще испуг, но дальше уже вызов: — Сорок или сорок пять. А что?

— А сколько тебе? — я не ведусь на детские провокации.

Ее запах кружит голову. Я не любитель малолеток, всегда предпочитал ровесниц, но сейчас понимаю даже Игната. Запах ее тела — что-то охуенное. Он естественный, не перебитый отдушками дезодорантов и духов, она чуть вспотела от возбуждения и течет. Этот запах тела молодой самки орет мне: «Трахни, трахни, трахни!!!»

Мне хочется вдыхать его, я только для этого и подошел. Слушаться своих звериных инстинктов я не собираюсь.

— Двадцать! — она гордо поднимает голову.

— Это в два раза меньше, чем мне… — я уже почти прижимаюсь к ее крепкой попке, но руки держу на столе.

— Да… — она тоже чувствует меня. Я ненавижу сильные запахи, поэтому не стал использовать никакого дорогого одеколона или духов. У меня нейтральный гель после бритья. И еще я не потею. Что-то сломалось в эндокринной системе, и это очень помогало мне сбрасывать с себя собак-ищеек в тяжелые времена. У меня почти нет естественного запаха.

Кроме тех случаев, когда я пиздецки возбужден.

— У тебя были мужчины старше тебя? — пиздец крипотные вопросы я задаю. Уже не тянет на невинный разговор коллеги отца с его дочерью. Впрочем, эта игра сломалась, когда она меня оседлала.

— Да… На шесть лет… старше, — она не поворачивается ко мне, так и стоит, когда я толкаюсь пахом вперед и прижимаюсь к ней сзади, чувствуя, как упругие ягодицы пружинят о мой распухший от крови член.

Руки. На столе. Держать.

— На шесть… — мне уже не хватает воздуха и мозгов, чтобы вести эту беседу. Но я стараюсь. — То есть, взрослых у тебя не было?

— Таких… нет, — она упирается в стол руками и чуть-чуть присаживается и возвращается обратно, организуя мне нехуевых размеров атомный взрыв в штанах.

— И ты сама не представляешь, на что сейчас напрашиваешься… — мои губы у ее уха, а мой язык проскальзывает по изгибам ее ушной раковины и ныряет в темную глубину слухового прохода. Чистенькое розовенькое ушко маленькой дурочки. Она начинает часто дышать и непроизвольно ахает, когда я проделываю этот фокус еще раз.

— Знаю, — вдруг отвечает она почти нормально. И нагло. — У всех мужиков одинаковые херы, но каждый уверен, что его точно уникальный.

Я и не знал, что моя ярость может вскипеть так быстро и застелить мне глаза алой пеленой. Каждый, значит, уверен! Сколько же херов она перепробовала, чтобы ронять это с такой циничной небрежностью?!

Вот тебе и маленькая доченька друга!

Ничего, мой точно запомнит!

Она оборачивается, прикусывая пухлую губу, выпячивает попку и задирает одной рукой маечку так, что она застревает над грудью, открывая мне вид на две остренькие вершинки, упруго налитые соком и с ярко-розовыми крупными сосками со скукожившимися вокруг ареолами. Мой рот наполняется слюной от желания перекатывать их, сосать и прикусывать как сочные кисло-сладкие вишни.

Я выдыхаю и накрываю ее грудь ладонями, тараня попку пахом и вжимая дерзкую девчонку в твердый край столешницы. Она ахает и довольно улыбается, словно я наконец сделал то, чего она так долго добивалась.

Мои руки скользят по ее гладкой кожи от груди, по талии, по бедрам с выступающими косточками, сжимают крепкую попку. Я забираюсь пальцами под край ее шортиков, чтобы поймать в ладони упругие полукружия. От ощущения ее младенчески-нежной кожи в ладонях во рту становится сухо и больше всего хочется содрать с нее все и любоваться ею голенькой.

Но я еще в состоянии удержаться хотя бы от этого. Хотя уже трусь о нее сзади, стараясь, чтобы плотно сжатый джинсами член попадал между половинок ее такой охуительно сладкой попки, уже стискиваю ладонями мягкую грудь, зажимая между пальцами твердые соски, уже вдыхаю ее запах, утыкаясь в шею. Молодой чистый запах юной девочки, от которого меня аж потряхивает.

Лучше бы ей сейчас разозлиться, влепить мне пощечину, заорать, что она все расскажет отцу и убежать. Потому что еще минута — и будет поздно. Еще минута — и я расстегну ремень и выпущу на волю своего зверя. И я сейчас не про член.

Член, конечно, аж звенит от напряжения, когда я трусь о нее вверх-вниз, вверх-вниз, но справиться даже с такой взрывной эрекцией — дело двух минут в туалете.

Но я не хочу просто кончить.

Я хочу ворваться в нее, засадить по самые яйца, выебать до вывороченной пизды, чтобы у нее все хлюпало и чавкало от моей спермы, накачанной внутрь, чтобы она ползала и рыдала, но продолжала раздвигать ноги, предлагая мне себя.

Давно меня так не накрывало. Пиздец, давно.

Какой рычаг она во мне сорвала своей наглостью? Или все сразу?

Я сжимаю ее грудь грубо и сильно, так что белоснежная плоть просачивается сквозь пальцы как тесто, прикусываю шею там, где она переходит в плечо, бью бедрами в ее зад, еще и еще. Хер стонет от того, что между ним и такой желанной дыркой плотная преграда. Край столешницы наверняка больно втыкается ей в живот.

Но Анечка, нежный папин цветочек с прозрачной, так легко краснеющей кожей, мамино сокровище с наивными глазками, маленькая сестренка с надутыми губками, чудесная подружка со звонким смехом, вместо того, чтобы вырываться и бежать, запереться в своей комнате и умолять папу вернуться пораньше, выгибается в пояснице под моими руками, сознательно елозит своей задницей по моему паху и своими пухлыми розовыми губками заявляет:

— Ну же, Марк! Когда ты меня трахнешь уже?

Я резко дернул ее к себе, крутанул, поворачивая лицом.

Засунул руки в облегающие шортики, под которыми, конечно, не было белья, сжал пальцами ягодицы, прошелся между двух половинок. Нащупал влажную, сочащуюся смазкой щель. Она была такая горячая там, внизу, что мгновенно захотелось внутрь, натянуть ее на себя, ворваться, натащить.

Анечка тяжело дышала, привставая на цыпочки, чтобы мне было удобно лапать ее между ног, но и я с трудом усмирял пульс, грозивший сорваться в бешеный бег. Месил руками подставленную попку, раздвигая и сдвигая, терся о лобок пахом и прикусив шею, всасывал и теребил нежную кожу. Влажными от ее соков пальцами нащупал узкое анальное колечко, вдвинул туда мизинец. Она ахнула, мышцы быстро сжались вокруг него. Не готова. Ничего, сначала там, потом уже здесь.

Отстранил ее от себя, хриплым голосом потребовал:

— Подними маечку.

Она задрала ее и взяла в зубы край подола, открывая мне вид на стоячие сочные грудки, чтобы та больше не падала. Я окинул безумным взглядом всю эту красоту: крупные вишневые соски, прозрачную алебастровую кожу с венками под ней, подрагивающую плоть, которая так и просила моего языка. Совсем недолго грудь у девочек бывает такой молоденькой, остренькой, нежной, не захватанной. Скоро она набухнет, растянется, обвиснет, истерзанная мужчинами. После родов и вовсе превратится в развратные сиськи, в которых тоже есть своя прелесть, но таких много.

Со стоном обхватил губами твердый сладкий сосок, сдавил как ягоду, почти ожидая, что сейчас брызнет кислый сок. Анечка застонала сквозь сжатые зубы, запустила руки мне в волосы, прогнулась. Перекатывая между зубами сморщенную горошину, я приспустил ее шортики и накрыл ладонью гладкий лобок.

Современные девочки уничтожают там все под ноль, превращаясь совсем в малолеток, годных только для педофилов, я раньше предпочитал видеть, что женщина половозрелая. Но Анечке идет эта кукольная безупречность, шелковая гладкость под моими пальцами. Я раздвигаю ее половые губы пальцами и нащупываю набухший бутон ее клитора. По смазке пальцы скользят идеально, я обвожу его по кругу, все еще не в силах оторваться от посасывания то одной ее груди, то другой.

Мой язык тоже в восторге от нежной как шелк кожи, я втягиваю в рот вершинки ее груди, сходя с ума от невозможности облизать ее целиком.

Вот теперь. Теперь, когда она течет мне на пальцы, как сучка, елозит по ним, пытаясь насадиться, похныкивает, когда я убираю их в последний момент и выгибается, почти ломаясь, теперь приходит время.

Я с сожалением отрываюсь от ее груди, опуская маечку на место, обнимаю ладонью за затылок, накрываю ее рот, вталкивая внутрь язык и принимаясь сразу грубо таранить, засовывая по самые гланды. В это время расстегиваю свой пояс и рву молнию ширинки вниз. Облегчение от выпущенного на волю разбухшего члена само по себе чуть ли не сильнее оргазма.

Ловлю ее руки, потому что она их тянет совсем не туда, куда надо. Не надо меня обнимать, у меня под пиджаком кобура, и ей это знание лишнее. А вот пристроить нежные пальчики к делу было бы полезно, поэтому обхватываю ее ладонью ствол и… Пиздец! Рычу сквозь зубы, потому что такого охуенного ощущения я не ловил уже давно.

Зато Анечка почему-то цепенеет. Дергается, пытаясь прервать поцелуй.

Ощупывает меня, ведя от головки вниз.

И начинает меня отталкивать.

Выпускаю и удивленно на нее смотрю.

— Нет! — почти истерически взвизгивает она. — Нет!

— Что не так? — поднимаю брови. — Ты же видела сотни херов, как говоришь. У меня как у всех.

Она пытается отступить, но я хватаю ее, заламываю руки за спину и стискиваю запястья одной ладонью. Провожу пальцами по щеке. Глазищи у нее сейчас огромные, как будто увидала Годзиллу у меня в штанах, а не обычный, просто крупнее среднего, член.

Я ж не Вадим. Вот ему реально природа подгадила. Все мужики мечтают о хуе-монстре, как у негров в порнухе, но не подозревают, что за все надо платить. Бедняге не дают даже шлюхи, у которых между ног разъебанные черные дыры. Когда-то он снимался в первом русском порно, но с тех пор индустрия ушла вперед. Просто гигантского баклажана между ног недостаточно. Надо уметь кончать по команде, разыгрывать из себя папочку или сантехника, да и видов секса стало больше. А в рот и жопу его елду еще ни одна не рискнула.

Ему бы за рубеж, в большие студии, где снимают порно для извращенцев, но он не хочет уезжать из России. Так и живет годами без секса. Пару раз ребята делали ему подарочек: находили смелую деваху, растягивали ее сами и потом уже сажали на его кол. Но на второй раз никто не соглашался.

В общем, по сравнению с ним я просто щеночек с пипеткой. Стоит так нервничать?

— Что, у твоих мальчиков были поменьше? — ехидно-ласково интересуюсь я. — Ты, значит, только пиписьки детсадовцев видела в большом количестве?

Она прикусывает губу и молча вырывается, от чего ее грудь под маечкой так соблазнительно трясется, что я не выдерживаю и прикусываю торчащий сосок через ткань. Влажно облизываю его, а потом дую на мокрую майку. Анечка ахает.

— Ты слишком большой, я не могу… — хнычет она, стараясь не смотреть вниз, где мой дорвавшийся до свободы член чувствует ее сладенькое местечко буквально в сантиметрах от себя и рыскает из стороны в сторону как пес-ищейка, надеясь наконец попасть в тесную глубину.

— Так и ты уже большая девочка… — улыбаюсь я и ухватив ее за подбородок, впиваюсь в губы смачным поцелуем. — Такая дерзкая, с таким острым языком. Неужели испугалась?

Я вновь прижимаю ее к столу и тыкаюсь головкой прямо ей между ног, поверх шортиков, как будто и правда собираюсь выебать ее, не обращая внимания на преграду. Гладкая ткань приятно скользит по головке, но хочется обнимающего тепла и тесноты. Зажимаю стоящий член между нашими телами и смотрю в лицо Анечки, на котором паника.

— Пожалуйста, нет, — выдыхает она. — Марк, пожалуйста. Дядя Марк…

О, как мы заговорили. Скоро еще вспомнит, что я ее младенчиком видел.

— Как нет? — издеваюсь я. — Ты мне себя предлагала весь вечер, я наконец согласился. И считаю, что ДА!

То, что она там хнычет, мне уже неинтересно. Меня не вставляют их заплаканные мордочки и крики боли, я не Игнат. Но сопротивление все-таки заводит. И наказание за дерзость в виде вытраханных мозгов малолетки тоже отличная штука. Видит бог, я держался!

Разворачиваю ее спиной и толкаю к столу. Анечка спотыкается и падает на него животом как раз в идеальной позе и на идеальной высоте, мне лишь остается припечатать ее бедрами, вдавливая твердый край в низ живота, прижать ладонью ее голову к поверхности, чтобы не пыталась вывернуться и стянуть блядские шортики с белоснежной задницы.

Сглатываю, охватывая взглядом подрагивающие безупречной формы полушария и не удержавшись кусаю ее за левую ягодицу. Розовый отпечаток моих зубов придает ей особенную красоту.

Больше не могу сдержаться и вдвигаю свой член в ее узкую текущую щель.

Член входит в нее как по маслу, а я чуть не ору от того, как Анечка обнимает меня внутри всем своим шелком. Такая мокрая и податливая! И стоило орать. Все нормально приняла, до конца, до шлепка яиц по гладенькой заднице. Только напряглась всем телом, дернулась от меня и едва слышно пискнула, но я вдавил ее голову в стол и засунул пальцы в ее полуоткрытые губы. Она послушно и правильно тут же начала их сосать.

Все-таки есть у сучки опыт.

Стиснул пальцами ее бедро и погнал. Она и правда была тесненькая, не разъебанная, и это было приятно, вот так с трудом протискиваться, постепенно наращивая скорость, почти выходя и вновь вонзаясь до упора, утыкаясь в шейку матки. Она вскрикивала каждый раз, когда я толкался в нее, влагалище пульсировало вокруг моего члена, стискивая горячими стеночками.

Она что-то говорила и шептала, когда я убирал пальцы из ее рта, но в ушах стоял только гул собственной крови, я не слушал. Я разгонялся все сильнее и сильнее, чувствуя, как тяжелеет внизу живота и накопленный голод требует еще жестче, еще сильнее трахнуть эту малолетнюю блядь, показать ей, как ебут настоящие мужики, чтобы больше никогда в жизни не забывала, что их нельзя дразнить.

От моих пальцев на белом заду оставались наливающиеся кровью вмятины, но я не мог остановиться, трахал и трахал ее, повизгивающую. Убрал вторую руку, чтобы вцепиться обеими в бедра и нанизывать ее еще жестче, но она начала опираться на них и пытаться подняться со стола.

Снова заломил запястья ей за спину, вывернул суставы так, что любое лишнее движение причиняло ей боль и продолжил.

Скользящий внутри ее тела член просто пел. Наливался силой, наливался наслаждением от идеальной дырки, для которой как будто бы и был создан.

Я поглаживал ее по попке, играл с испуганно сжимающимся колечком. Каждый раз, как я вставлял внутрь мизинец даже на одну фалангу, Анечка вся сжималась, и стискивала мой член почти до боли.

Когда мышцы уже стали подрагивать, и в паху свело от удовольствия, я с сожалением вытащил из нее член, блестящий от смазки, дернул за руки на себя, развернул и нажал на плечи.

Она мгновенно поняла, что я от нее хочу, покорно упала на колени на теплый пол кухни, открыла рот и высунула язык. Я скользнул распухшей головкой по нему прямо в ее ротик, заполнив его целиком. Ей приходилось раскрывать губы максимально широко, чтобы обнимать мой ствол, но пару раз она все-таки царапнула зубами кожицу.

Ее огромные умоляющие глаза над торчащим во рту членом — это было что-то!

Даже в таких условиях сосала она отменно. Я прямо охуел, когда меня заволокло влажным теплом, острый язычок наконец пригодился тем, что оббежал по кругу головку, а потом Анечка с чмоканьем заглотила член еще глубже, а рукой сжала и оттянула вниз яйца.

Я застонал и едва успел выдернуться из сладкого плена прежде чем начал спускать ей на лицо, покрывая пухлые розовые губы, скулы с горящими пятнами румянца, прикрытые наглые глазища и маленький милый носик потоками жемчужно сияющей спермы. Немного попадает на даже на волосы.

Она не забывает сжимать мои яйца, как будто пытается выдоить из них еще немного, хотя видит бог, я и так постарался, залив почти все лицо семенем! Ей остается только собирать его пальцами и облизывать их, глядя в мои безумные глаза.

— Размажь по груди, — сипло прошу я. Да что там, я готов умолять!

Но она с готовностью ведет пальцами по шее, оставляя влажные следы и размазывает сперму по торчащим соскам.

Анечке настолько идет быть обкончанной блядью, что мне кажется, едва обмякнув, мой член твердеет обратно.

Сгорей сарай, гори и хата…

Если все равно оттрахал дочь бывшего друга перед тем, как убить его, то какой смысл теперь корчить из себя целку и останавливаться на половине, когда хочется большего?

— Давай-ка пойдем в твою комнату, там будет удобнее… — не застегивая ширинку, и так мой хер настрадался в заточении, я подхватил Анечку под живот, перекинул через плечо и вышел в коридор. — Показывай, куда.

Она ткнула пальцем, и я сгрузил свою ношу на широкую кровать, застеленную алым шелковым бельем. Явно свежим, даже новым. И рядом, на прикроватном столике, лежала пачка презервативов и тюбик лубриканта. Готовилась. Все-таки готовилась, маленькая стервочка. Ну, значит, и получила ровно то, что хотела.

Стащил с нее эти блядские облегающие шортики окончательно, оставил только топик, под которым выделялись твердые соски. Поставил раком, разведя бедра как можно шире. Она пискнула, но получила шлепок по жопе и заткнулась. Только вздохнула глубоко и томно.

Вжался лицом в ее промежность, с удовольствием вдыхая острый запах возбуждения. Она текла как маленькая сучка, как и положено течь только что выебанной блядовитой малолетке. С удовольствием прошелся языком по ее щели, вылизывая смазку, накрыл набухший клитор, исторгнув из Анечки переливчатый стон. У нее была аккуратная нежная пизда, с чуть припухшими большими половыми губками и красивыми, напоминающими лепестки роз, малыми. Дырочка хлюпала, так пока и не стянувшись после вторжения моего члена, я поиграл с ней немного языком и провел им выше, оставляя влажную дорожку к ее розовому тугому колечку. Засунул кончик языка и туда, на что девочка дернулась и возмущенно простонала:

— Марк…

Какая невинная, несмотря на всю свою браваду и оральные умения.

Засунул пальцы в ее влагалище, где было невероятно просто мокро, текла она божественно, зачем только смазкой запасалась. Но и достаточно свободно, два пальца входили спокойно. Хорошенько измазал их в ее соках и резко вставил средний ей в зад. Она дернулась и испуганно обернулась, глядя на меня своими глазищами.

— Спокойно, все будет хорошо, — улыбнулся я. — Ты же мне веришь?

И вогнал второй туда же. Внутри все запульсировало, стараясь исторгнуть захватчиков. Вот теперь вижу, что так она еще не баловалась.

Развел пальцы в стороны, растягивая ее колечко. Она захныкала и начала вертеться.

— Не надо, я так не хочу…

— Твое «не хочу» закончилось, когда ты села мне на колени, — назидательно сказал я. Мне нравилось, как внутри ее попки горячо и туго, аж яйца поджимались. Я снова зачерпнул ее соков из дырочки пониже и на этот раз воткнул большой палец до самой ладони. Тугие мышцы сжимали его у самого входа, но дальше было посвободнее. Тут главное — войти.

Анечка начала елозить, пытаясь отползти в сторону и похныкивать, еще не понимая, что если я принял решение, то передумать меня может заставить только крайне веский аргумент.

Кстати, вот смазка и пригодится. Я все-таки большой мальчик, ее природной на всю дорогу не хватит, даже с учетом того, какая она мокрая. Дотянулся до тумбочки, открыл тюбик и щедро залил в ее раскрытую задницу, пока она не успела захлопнуться после вынутого пальца.

— Нет! — запищала Анечка и начала сопротивляться уже всерьез, поняв, что ей грозит. — Я не смогу!

— Ты раньше тоже так говорила, — резонно возразил я. — И все смогла, и даже понравилось.

Я приставил член к ее входу, но она свела ноги, подтянула их к себе и замотала головой.

— Не буду!

— Прекрати! — я дернул ее к себе, уже начиная злиться. Она рванулась с кровати, грохнулась коленками об пол, и я поморщился, но подхватил ее и водворил обратно на алые простыни. Пришлось перехватить запястья и вновь развернуть ее задом, но она начала вырываться всерьез, и одной руки ее держать уже не хватало.

Сжал двумя, выкручивая суставы, опрокинул на кровать и рявкнул:

— Лежи смирно, блядь! Больнее будет!

— Нет! — она билась, не обращая внимания на боль в руках. — Отпусти меня, ты, урод!

— Полчаса назад ты требовала совсем другого.

— Извращенец! Мудак! Грязный ублюдок! — она орала и билась, защищая свою задницу как Форт Нокс.

— Советую придержать язык, я ведь и разозлиться могу, — я уже и так с трудом сдерживался, но моя работа и врожденный холодный темперамент позволяли, не моргнув глазом, терпеть и не такие оскорбления ради дела.

Но эта девчонка сегодня решила добраться до всех моих пределов!

— Насильник! Я тебя убью! — завизжала она, переворачиваясь на спину и отбиваясь руками и ногами. Задравшаяся маечка демонстрировала мотающиеся сиськи со все еще яркими сосками.

— Насильник?!

Красная пелена тут как тут. Насильник? Вот эта дрянь сначала вертит жопой и заявляет «Трахни меня!», а потом я у нее насильник? Я рос в криминальной среде еще по старым законам и такое там не прощают.

Я скинул уже не нужный пиджак, и ее глаза расширились, когда она увидела кобуру. Достал «Макаров» и, навалившись сверху, приставил к ее виску.

— Вот теперь, — проговорил прямо в розовые пухлые губки. — Теперь я буду насильником.

Ее глаза расширились еще больше, она сглотнула и замерла, пытаясь скосить глаза на ствол.

— Боевой, не волнуйся, — усмехнулся я, поднимаясь и утягивая ее за собой. — Встала раком! Сама! Быстро!

Моментально притихшая Анечка беспрекословно исполнила мой приказ. Вот почему они никогда не понимают по-хорошему? Она всерьез думала, что если мне как следует объяснить, что она действительно не хочет, она меня убедит, и я отступлюсь? Я прекрасно понимаю смысл слов «нет» и «не хочу». Просто он мне не нравится.

Подсунул подушку ей под живот, чтобы задница торчала повыше, надавил на холку, укладывая грудью на кровать. Одной рукой надрачивал себя, чтобы крепче стояло, другой не забывал держать пистолет в упор к ее голове.

Коленом раздвинул ее бедра пошире и вошел в ее вагину, шелковую и влажную. Такую нежную и розовенькую, что и не скажешь, сколько хуев в ней побывали, будто я первый. Несколько раз с наслаждением погрузился в хлюпающую глубину. Она даже начала подмахивать, надеясь, видимо, что я передумаю, но я уже нашарил потерявшийся в борьбе тюбик со смазкой, щедро полил сверху на сжимающееся колечко и приставил головку к отверстию.

С растяжкой было бы удобнее, но она сама себя ее лишила.

Сжал пальцами ее задницу, впился в сладкую белую кожу до алеющих вмятин и начал медленно погружаться.

Анечка сразу запищала, тоненько и жалобно, повизгивая, когда я продвигался еще на сантиметр. Не торопился, чтобы не порвать девочку. По скользкой смазке могу вогнать хоть на полную сразу, но она ж действительно не выдержит.

С каждым вдохом проваливался все глубже, чувствуя, как обнимает мой член ее тугая плоть. Хотелось уже вогнать по яйца, но я держался, а ее визги только сбивали.

— Заткнись! — для верности ткнул стволом пистолета в затылок. — Лучше стони, сучка.

Она попыталась, но голос сорвался на хрип и она заелозила подо мной — и я вломился, уже не заботясь о ее ощущениях.

Это было…. Ооооооо! Ааааааа!

Она завизжала, но мне было так охуенно, что я просто уткнул ее голову в подушку и начал остервенело трахать ее зад, несмотря на то, что она пыталась уползти от меня. Тугое колечко охуительно крепко скользило по стволу, сжималось, пульсировало вокруг, внутри было горячо и так тесно, что даже больно. Немного суховато, но я вылил остатки лубриканта и стал раздрачивать ее жопу сильнее.

Постепенно она притихла и только похныкивала сквозь зажатую в зубах подушку, когда я вгонял член особенно яростно. Но когда я навалился сверху и просунув руку под ее живот, начал теребить ее клитор, вдруг стала стонать и даже подаваться задницей на меня, сама насаживаясь на ствол.

— Я же говорил… — я облизал ее ухо, не переставая вгонять член в ее узкую кишку и теребить пальцами горошинку. — Еще и понравится, глядишь.

Все сильнее херачил пальцами по ее клитору, уже слабо контролируя свои движения. Хотелось ебать ее, ебать такую сладкую, горячую, узкую, ебать в ее маленький растянутый задик и чтобы поскуливала вот так подо мной от наслаждения.

Выпрямился, отложил пистолет, не выпуская из вида и убрал пальцы, вызвав у нее разочарованный стон.

— Давай, сама себе дрочи! — а сам вцепился в ее жопу и устроил охуенное родео, выходя до конца и со смачным шлепкой вонзаясь обратно. С оттяжкой и звоном, проскальзывая по всей длине одним махом.

Анечка уже верещала и подпрыгивала, ее пальчики так и сновали у нее между ног — и вдруг замерла, а потом кольцо вокруг моего хера резко сжалось. И снова. И снова. И снова. А она как-то по звериному завыла в подушку, уже просто лежа и подергиваясь подо мной. Я под это дело ускорился и спустя несколько смачных движений кончил в ее горячую жопу.

Сразу же вышел и смотрел, как судорожно сжимаются мышцы, пытаясь закрыть огромную дыру после моего члена и как медленно вытекают изнутри капли спермы.

Так красиво: на розовом колечке жемчужные капли.

— Охуенно… — задушенно пробормотала Анечка в подушку.

— Я же говорил! — шлепнул ее по попке, опрокидывая на простыни и сам заваливаясь на спину, не забыв подхватить пистолет. Вертел его на пальце, чувствуя, каким сладким звоном отдается истома в опустошенных яйцах.

Было так круто, что у меня не было сил даже убрать член и застегнуться. Так и лежал с вываленным. Закинул руки за голову и любовался тем, как Анечка, такая чистенькая и свеженькая, несмотря на две жестких ебли подряд, поворачивается, стягивает маечку, обнажая свою нежно-розовую грудь, морщится, трогая попку, тянется за влажными салфетками и протирает себе все между ног.

Выебанная и накачанная спермой сладкая девочка. Просто идеальная картина.

Она попыталась сесть, но захныкала и снова потрогала себя сзади.

— Тебе же понравилось, — заметил я. — А это пройдет.

— Мог бы и аккуратнее… — проворчала она.

— Меньше выеживалась бы, было бы аккуратнее. Это не только твоего анала касается.

— Поучайте лучше ваших паучат, — фыркнула Анечка. Она потихоньку веселела и снова становилась дерзкой. — Просто так девки не дают, только пистолетом и умеешь?

Я аж охуел и онемел. Ничему ее жизнь не учит? Только очухалась, уже опять распустила язычок? И на что она надеется? Что я после двух заходов уже не смогу ее выебать в наказание?

— Только пистолетом, говоришь… — я прищурил глаза, разглядывая ее стройное тело. Она лежала, расставив ноги, так что ее дырочки были доступны всем ветрам, взглядам и… — Могу и пистолетом.

Перекатился по кровати и прицелился ей между ног.

— Ой! Ты что! — она попыталась сдвинуть бедра, но я удержал их ладонью.

— Раздвинула ноги! — скомандовал, продолжая целиться черным стволом в розовое отверстие.

Она развела колени, и я помог ладонью растянуть бедра еще шире. Отменна растяжка у девочки, ух, как можно было бы… Ладно, потом.

Я не знал, куда смотреть: на ее испуганное лицо с округлившимся розовым ротиком или на пизду, которая подрагивала от ее страха. Зато анус сжался как надо после моего вторжения.

Медленно я приблизил ствол к ее промежности и облизнул губы. В паху все напряглось, а измотанный член слабо дернулся: «Опять?»

Но когда я коснулся стволом влажных складочек, возражений у организма уже не было, все затвердело мгновенно. Обвел по кругу ее дырочку.

Она, кажется, даже не дышала.

Разумно.

Мушкой пощекотал клитор и заметил, как набухли губки вокруг. Страх возбуждает.

И не только меня.

Прижался щекой к внутренней стороне ее бедра и медленно ввел пистолет внутрь нее.

Анечка ахнула, глубоко вдохнула и забыла выдохнуть.

Я улыбнулся. Посмотрел на ее лицо с горящими щеками и зажмуренными глазами. Какая разница, видишь ли ты, если ты чувствуешь. Как он входит внутрь, холодная сталь, острый конус мушки, пока не упираюсь скобой спускового крючка в тебя, моя Анечка.

Разворачиваю кисть, чтобы было удобнее и начинаю трахать ее, ловя страх во вновь распахнувшихся глазах.

Туда-сюда, хлюпающие звуки, снующий вороненый ствол, идеальное сочетание двух самых прекрасных вещей в мире: ебли и смерти.

Вынул его из нее и снял с предохранителя.

Вот так будет вернее.

Ствол с самовзводом: если потяну спусковой крючок посильнее, может и выстретить. Прямо в розовую пульсирующую глубину, внутрь сладкой девочки.

Это дико заводит, у меня стоит как каменный.

Словно трахая ее своим пистолетом, я присваиваю ее себе вернее, чем если бы трахал сам. Пистолет — моя душа, моя жизнь и судьба, смерть в моих руках. И я ебу ее всем своим существом.

Приподнимаю ее, чтобы задевать ту особую точку внутри и из нее просто потоком льется, заливая мои руки, оставляя пятна на простынях.

Ах, моя девочка.

Что ж, мой верный соратник насытился, а у меня снова стояк, и с этим надо что-то делать. Я попробовал две ее дырки и еще помню, как отменно она берет в рот. Самое время насладиться по полной.

Я встаю на кровати во весь рост и киваю на покачивающийся член:

— Соси.

Анечка, голенькая, влажная, распаленная Анечка с расплывшейся тушью под глазами, со спутанными волосами, невыносимо желанная и сексуальная в этот момент, послушно становится на колени и обнимает меня своими пухлыми губками.

Обхватывает, сжимает плотнее и начинает двигать головой, надеяваясь на мой ствол почти до середины. Это хороший результат для начала, и я откидываю голову назад и прикрываю глаза. Влажные нежные губы скользят по члену, ее маленькая ручка сжимает его там, куда губы не дотягиваются и расслабляющее удовольствие прокатывается от паха по всему телу. Кладу руку ей на затылок, но не для того, чтобы контролировать, а чтобы чувствовать каждое ее движение, как она подчиняется моему члену, входящему в глубину ее горячего рта.

Она старается изо всех сил: язычок внутри так и порхает, ротик раскрыт широко, чтобы не задеть зубами, движения такие точные и ритмичные… Но мне чего-то не хватает. Какой-то остроты, что ли. Просто кончить было бы слишком скучно.

Но тут Анечка вынимает мой член изо рта и поднимает на меня глаза.

— Приставь пистолет, — говорит она тихо.

— Что?!

— Приставь пистолет к голове, как тогда… — она оборачивается на измятую и залитую ее соками кровать. И я понимаю, о чем она. И мой член понимает, подпрыгивая и ударяя ее по губам. Она смеется, но снова смотрит всерьез.

— Тебя это заводит? — вкрадчиво спрашиваю я. Хочу это услышать.

— Да. Приставь.

Что ты будешь делать! Как не удовлетворить желание девушки. И когда ствол утыкается ей дулом в висок, я вижу в ее глазах восторг и страх. Они меня заводят так, что хер распухает, едва помещалась в ее рот. Но мне уже неважно. Вот она, моя острота. Даже простые касания ее язычка острее в сто раз, когда я вижу, как смещается черная сталь по нежным тонким волосикам на виске. Как косится Анечка на него и сосет с энтузиазмом, словно я действительно застрелю ее, если мне не понравится.

Одной рукой она вцепилась мне в ягодицу, а другую опустила себе между ног и теребит там свой клитор, одновременно с упоением вылизывая меня по всей длине, забирая в рот по одному яйца, присасываясь к мошонке и снова возвращаясь к члену. Она заглатывает его гораздо дальше чем раньше, давится, но продолжает. Изо рта текут слюни, она стонет сквозь мою звенящую от напряжения плоть во рту и снует губками все чаще и чаще, словно минет доставляет удовольствие и ей тоже.

Она с таким смаком и удовольствием присасывается, облизывает, прикусывает, чмокает и чавкает, что я чувствую, как в третий раз за сегодня я снова долго не продержусь. Мне хочется глубже, но я решил, что отдаю ей управление, поэтому просто наслаждаюсь. Но она решает эту проблему сама:

— Прикажи мне, — тихо говорит Анечка, когда я покидаю ее губы ненадолго. — Прикажи взять глубоко.

Я медленно улыбаюсь и перемещаю пистолет, целясь теперь ей в лоб.

Она заглатывает мой хуй до предела, давится, пытается взять глубже, но давится снова. Я кладу руку на ее горло и говорю:

— Соси, сучка! Соси так, чтобы твои гланды щекотали мою залупу!

Она вздрагивает, сглатывает, и я чувствую, как под моими пальцами ствол скользит в горле. А ее нос утыкается мне в пах. Не выдерживаю, наматываю ее волосы на кулак и вдвигаюсь еще немного, совсем до конца.

И выдыхаю… И только тогда отпускаю ее, позволяя глотнуть воздуха.

Повторяю.

Она кашляет, но я повторяю, и в этот раз она берет член в горло сама, а ее пальчики натирают клитор судорожными резкими движениями.

С чмоканьем мой член выходит из ее губ, и она начинает быстро-быстро работать ротиком в самом идеальном темпе, пока ее пальцы не чувствуют, как напрягаются мои мышцы и тогда она снова берет до предела, и я спускаю ей в горло, громко застонав.

— Анечка… — мне хочется сказать какую-нибудь сентиментальную херню, чтобы отблагодарить за этот охуенный отсос хоть так. — Анечка, моя хорошая… Моя…

Она дожидается, пока из меня вытекает последняя капля и выпускает член, и первое, что говорит на вдохе:

— Марк… — она продолжает повторять мое имя, потираясь о член лицом как кошка. Он оставляет на ней влажные следы, а она все твердит: Марк, Марк, Марк… Марк…

Я опускаюсь на колени рядом с ней, откладываю пистолет, прижимаю ее дрожащее тело к себе и, отстранив ее пальцы, в три движения довожу ее до взрыва.

— Марк… — выдыхает она мне в шею на самой высшей точке. — Марк!

Она ничего не видит и не слышит, оглушенная своим удовольствием. Зато я по профессиональной привычке отлично слышу, как открывается дверь квартиры. И шаги. Мужские.

Бля, Денис вернулся!

Последний раз я так подрывался примерно в возрасте Анечки. Вот так свяжешься с малолеткой — и снова старые, уже забытые проблемы. Устроить кровавую баню, пристрелив его прямо сейчас, чтобы кровь и мозги разбрызгало прямо на постели, где мы только что трахались — плохая идея. Сначала надо куда-то деть Анечку.

— Твой отец пришел, — говорю спокойно. Торопиться — это делать все то же самое, что обычно, но без пауз между действиями.

Хорошо, что я не раздевался. Остается только сунуть пистолет в кобуру, подхватить пиджак и поддернуть джинсы.

Пока Денис гремит чем-то на кухне, я выскальзываю из комнаты Анечки и ныряю в дальний санузел, «технический», где стоят стиральная и сушильная машины и унитаз с раковиной. Спускаю воду, поворачиваю кран и теперь уже не торопясь застегиваю ширинку и поправляю одежду. Пиджак чуть помят, но я это переживу, а Денис не заметит.

Перекладываю «Макаров» из кобуры за пояс джинсов на спине. Я так часто носил его там, что до сих пор тянусь на рефлексах. Сейчас у меня в голове бардак, вероятность остаться только с отточенными до автоматизма действиями чересчур высока.

Приглаживаю волосы, ополаскиваю руки и распахиваю дверь, стряхивая воду.

— Сколько раз тебе говорить — полотенце для кого повешено? — встречает меня Денис своим обычным ворчанием.

— Сколько раз отвечать, что я не знаю, кто из ваших гостей им пользовался, — возражаю я.

Денис хочет пожать мне руку, но моя мокрая, поэтому он ограничивается кивком и приглашает жестом на кухню.

— Анька, смотрю, тебя угостила уже?

Крошки печенья и чашка на столике. Быстро охватываю взглядом место нашего разврата. Нет, ничего вроде не выдает, что мы тут делали.

Денис распахивает бар, достает какую-то бутылку причудливого вида, разливает светло-янтарную жидкость по бокалам. Протягивает один мне и смотрит, как я его беру, делаю глоток, отставляю на столик.

Напряженные плечи моего бывшего друга ощутимо расслабляются.

Все-таки проверял. Знал, что на работе я не пью и проверял.

Какой он наивный… А вроде вместе шакалили в юности, похерив все правила матерых уголовников. Мы были дерзкие и наглые, просачивались туда, где нас никто не ожидал, потому что в те времена даже у бандитов были принципы. Зато у нас не было. С чего вдруг он решил, что я на старости лет ими обзавелся?

— Жрать хочешь? — спросил он, одним глотком приканчивая свой бокал. — Давай бутербродов наделаю, что ли. Без закуски как-то совсем нехорошо.

И налив себе еще, пошел к холодильнику. Выложил какое-то мясо, зелень, овощи. Эх, дружище, ты еще скажи, что бегаешь по утрам. Где твое гордое «мужики силосом не питаются»?

— Давай, — уже в спину сказал я ему, поднял свой бокал и понюхал. Какой-то коньячный ликер. Сделал еще глоток. Совсем будет треш, если я захвачу бутылку с собой после того, как закончу дело? Явился в дом друга, пожрал, выебал его дочь, пристрелил его и еще бухло забрал.

Денис резал овощи, стоя спиной ко мне, прямо на том столе, где еще недавно я драл его дочь. Если он присмотрится, то может заметить даже отпечатки ее молоденьких сисек.

Я потянулся за спину и достал пистолет. Отсюда будет удобнее всего.

Аккуратно прицелился…

Но мое острое обоняние шарахнуло меня разрядом на тысячу киловатт.

От тяжелой стали пахло ее соками. Молодой самочкой, желающей именно меня. Нежной Анечкой с остренькими грудками, кричащей, плачущей, стонущей подо мной.

Член дернулся и встал в четвертый раз за сегодняшний день. У меня такого либидо не было даже в восемнадцать. Снова захотелось в ее сладкую влажную глубину.

Но если я сейчас грохну Дениса, хуй мне, а не пизда моей Анечки. Не в ближайшее время точно, пока я буду отлеживаться после того, как засветился. Да и потом сомнительно, что она вновь подпустит меня к себе. А я понял, что у меня большие планы на все три ее отверстия. Хочу разъебать их в лохмотья, высосать ее сиськи, вытрахать мозги, выдолбить в ней такую пещеру, чтобы все остальные проваливались.

Хочу, чтобы она была только моей.

Всегда.

Что же делать…

Я медленно убрал пистолет в кобуру. Не сегодня, дружок. Сегодня ты получил кое-что послаще пороховых газов.

Денис вернулся к дивану с разделочной доской, на которой громоздились бутерброды. Сел, стянул с плеч пиджак.

— Все как с ума посходили. Запускаем новый проект, так ощущение, как будто народ вообще забыл, как все происходит. Звонят мне каждые пять минут, в кабинете проходной двор. Еле вырвался вот к вечеру, пришлось даже мобилу выключить, чтобы не доставали, — пожаловался он и с удовольствием впился зубами в сэндвич с мясом и маринованными огурчиками.

Я вдруг тоже почувствовал зверский аппетит. Еще бы, после трех заходов я должен вообще буйвола сожрать. До этого момента желудок просто не напоминал о себе. Во время работы я все еще нервничаю достаточно для того, чтобы все ненужные системы организма отключались. Но сейчас он был намерен взять свое.

Подхватил бутерброд с колбасой и оливками, разом откусил половину. Заодно будет предлог никак не комментировать вранье Дениса. Судя по запаху духов от него, задержался он явно на какой-то телочке.

— Угу.

— Так, слушай, я хотел с тобой перетереть за Игната. С нового года у нас тишина, парни не могут его найти. Как думаешь, может, сдох наконец?

И тут в дверях нарисовалась моя Анечка. Выпорхнула босая, свежая, как будто не ее оттрахали четыре раза подряд, в платьице в цветочек, обтягивающем все ее выпуклости.

Я чуть не подавился. Хороша, сучка, а!

— Смотри, кто к нам пришел, — просипел я сквозь вставший в горле колом кусок хлеба. Только не хватало нам Игната обсуждать при ней.

Особенно с учетом того, что раз я не убил Дениса, у меня с Игнатом тоже начнутся проблемы. И тут надо обмозговать, не переметнуться ли на другую сторону.

Денис, нахмурившись, обвел взглядом Анечкин легкомысленный вид. Крякнул, бахнул еще бокал и пожаловался:

— Пять лет только и делаю, что гоняю от этой вертихвостки парней. Никогда не думал, что это будет главная проблема с детьми. Сыном гордился, но боялся, что вырастет долбоебом. А он молодец. А с этой все только начинается. Веришь — вижу мужика и сразу думаю, что он хочет сделать с моей девочкой.

О, что я хочу сделать с его девочкой…

Я следил глазами за Анечкой, которая вне поля зрения отца полезла в какой-то шкаф, вставая на цыпочки так, чтобы платье задралось, обнажая ее идеально круглые полупопия. Нарочно ведь делает, зараза!

— Хорошо, что у меня нет таких проблем, — тактично ляпнул я.

У меня другие. Как бы у одного сурового отца из-под носа увести мою девочку. Налил себе, не отрывая от нее взгляда, сделал глоток…

— И кулаки сжимаются. Хоть тебя зови, но нельзя же перебить половину города! — посетовал Денис.

Я поперхнулся ликером. Ну давай, запали меня. Если она сложит два и два, то поймет, зачем у меня был с собой пистолет.

— Технически не половину, — поправил я, стараясь оставаться хладнокровным, пока одна сучка вертелась передо мной, трогая свои соски и облизывая губы. Стоит Денису повернуть голову в ее сторону… — Технически из всех мужчин надо вычесть не достигших половой зрелости и немощных, которым уже ничего не надо. Потом исключить геев. Потом тех, кто любит только жену. Тех, кто предпочитает женщин постарше. В общем, не так уж много остается.

Что я несу? Хотя я бы тоже с удовольствием перебил всех этих мужиков, чтобы не пялились на мою Анечку. У меня стоит как каменный, но я уже воспользовался лайфхаком и вновь загнал его под ремень брюк.

— Анька! — Денис обернулся к дочери, и она едва успела одернуть подол. — Налей нам чаю! Что-то мы больше жрем, чем бухаем все равно. Старость, что ли?

Она только кивнула и пошла наливать чайник. Кухня была в поле зрения Дениса, и я подумал, что на этом ее провокации закончатся, но не на ту напал. Пока она ждала закипающую воду, она оперлась руками на столешницу и выгнулась, живо напоминая мне, как я зажимал ее там.

— Замуж бы ее выдать поскорее, но за кого? — проворчал Денис. — Ни один сопляк ее не достоин.

Анечка принесла нам чашки, поставила на столик, наклоняясь так, что едва не терлась об меня грудью. Я сохранял каменное выражение лица, пока не заметил в ее волосах засохшие капли своей спермы.

Блядь! Забыл сказать!

Только бы Денис не заметил!

Иначе он и правда меня грохнет и даже не сядет, я-то давно в розыске!

— Почему сопляк? — решил я аккуратно прощупать почву. — Найди ей мужчину постарше, надежного.

— Думаешь, я мужикам постарше не захочу глотку за нее перегрызть? — жестко спросил Денис. — Да я даже тебя голыми руками убил бы, если б ты на нее позарился!

— Не волнуйся, — ухмыльнулся я, в упор глядя на Анечку, все еще стоящую у дивана. — Я не люблю малолеток.

На ее щеках вспыхнул алый румянец, а взглядом она попыталась прошить меня насквозь. Но я только улыбнулся.

— Только поэтому я спокойно впустил тебя в свой дом, — ответил ее отец. — Зная, что ты не клюнешь на ее авансы. Думаешь, я не вижу, как она перед тобой жопой крутит?

— Доверяешь, значит? — поднял я брови. — Неосторожно.

— Распустишь лапы — и тебя ничего не спасет, — отозвался Денис, глядя на меня очень серьезно.

Все-таки зря я его не грохнул.

Сандро и Лена

Лене повезло дважды.

Сначала она поступила на бюджетное отделение московского института. Поступила совершенно случайно, проскочив в последнюю закрывающуюся дверь: со следующего года число мест сокращали вдвое из-за низкого конкурса, в этом году было всего три человека на место, экзамен туда был устный, по литературе, а единственной нормальной учительницей в их крошечном городке была «русичка», преподававшая в том числе и литературу.

И билет достался невероятно удачный, по Эдгару По. Отец Лены очень любил «Ворона» и как напьется, все время его цитировал, и на русском, и на английском. Как подросла, Лена вышла в первый раз в интернет в местной библиотеке и первый ее запрос был про «Ворона».

Почему-то ей казалось, что в обстоятельствах жизни По или написания стихотворения она обязательно узнает причину пьянства отца и того, почему ее мать от него не ушла, а предпочла сбежать в долгую страшную болезнь, из которой она уже не выбралась.

Перечитав вдоль и поперек всю критику, она этого так и не поняла.

Но судьба подкинула ей "Ворона" совсем для других целей.

Повезло.

Второй раз ей повезло, когда она пришла устраиваться на работу на фудкорт большого торгового центра. На столбах висели объявления, что и точка с блинами, и с картошкой, и даже с суши всегда ищут работников, но девчонки говорили, что туда берут только тех, у кого есть опыт. И Лену бы не взяли, но как раз накануне в этом торговом центре нашли настоящую бомбу. Не муляж, не в шутку кто-то позвонил, а вот прямо полкило пластида грязно-белого цвета, ворох проводов и маленький передатчик.

Все, у кого была возможность, больше на работу туда не вышли. Прямо на следующее утро.

Менеджеры, сами бледные как смерть, носились по крошечным кухням с блинницами и печами для картошки и рвали на себе волосы — открываться надо было все равно.

Так Лену сразу взяли на работу, даже без стажировки. Кассу пока не доверили, но и с уборщицы быстро повысили до повара. Дел-то было — закладывать замороженные пироги в печь и доставать оттуда, как только сработает таймер.

Обещали через пару месяцев даже поднять зарплату. Лена посчитала и обрадовалась — если это будет действительно так, она сможет сразу снять угол в комнате в Подмосковье.

Пока же она жила у дальней родственницы, одинокой. Таких как она в родном городе Лены по привычке называли старыми девами. Или шлюхами.

Тут как повезет.

В большом городе не называли никак, тут это было обычным делом — ближе к сорока женщине не иметь ни ребенка, ни котенка, зато сразу трех любовников. Лена изо всех сил старалась не судить человека, который без вопросов выделил ей диван в гостиной, а фактически — целую комнату, потому что туда хозяйка не заходила, проводя время в своей спальне и на кухне.

Сложно представить, что могло быть еще лучше.

Лучше бывает только в романах в мягких обложках. Если бы все было как там, то Лена в первый же день, прямо в метро, когда тащила, обливаясь потом, огромную "челночную" сумку со всеми своими вещами, встретила бы молодого красивого миллионера, который влюбился бы в нее с первого взгляда и предложил выйти замуж.

Увы, именно в тот день ни один молодой красивый миллионер в метро не ехал.

Так что Лена, восемнадцатилетняя провинциалка в большом городе, студентка одного из гуманитарных вузов, работница предприятия быстрого питания, скромная девушка с надеждами на счастливое будущее, с оптимизмом смотрела в завтрашний день.

Он обещал быть светлым.

В уши ударил смех.

Лена поморщилась, но тут же изобразила улыбку. Она и так слишком сильно отличалась от своих однокурсниц, если еще и морду от них воротить, станет изгоем. Поэтому она все равно садилась поближе к "своей компании" и страдала от того, что их болтовня в перерывах между лекциями мешает ей заниматься.

— Я такая сделала несчастные глазки и говорю: "Дяденька, я же целочка еще, не губите!" — заржала Маринка.

— А он чо?

— Обложил меня матом и говорит: "Хули ты тогда соглашалась за натуру ехать?"

— А ты чо?

— А я такая: "Я же думала, вы картошку копать заставите!"

Девки совсем покатились, чуть не падая со столов.

Лена бледно улыбнулась.

У нее внутри все переворачивалось от тех отвратительных историй, что рассказывали ее одногруппницы.

Правы были у них в городе, что у московских никакого стыда нет. Ох, как правы. Здесь всем было восемнадцать-девятнадцать лет, но у них к этому возрасту было по два десятка мужчин. Причем считались только те, с кем секс был "по-настоящему".

— И чем кончилось-то? — шепотом спросила Маринку Ассель, когда в аудиторию зашел преподаватель и все быстренько затихли и расселись по своим местам. Из института выгоняли запросто, особенно бюджетников.

— Да ничем, отсосала я ему и отпустил, — отмахнулась та.

— Коврова, у вас есть какая-то новая интересная информация о славянской литературе, которую вы пересказываете Тумановой? — ядовито поинтересовался лектор.

Маринка встала и, притворно краснея и смущаясь, сообщила, что просто жаловалась Ассель на головную боль.

— Будете много болтать, Коврова, до сессии не доживете, — жестко заметил препод.

Но та упала на стул и подмигнула Лене.

О том, что сессию молодым преподам девчонки тоже планируют сдавать, пользуясь своими "женскими преимуществами" она была наслышана.

За два пролетевших незаметно суетных осенних месяца, Лена освоилась на работе. Она, прямо скажем, была не слишком интеллектуальной. Зато тяжелой, и домой девушка возвращалась совершенно без сил, быстро ужинала макаронами или тем, что ей оставила на плите тетя, если на ту напал стих заняться кулинарией, и ложилась спать.

Утром она вставала пораньше, чтобы сделать задания к семинарам, а потом ехала в институт.

Там дела шли не слишком хорошо. Дело было даже не в учебе: тут Лена брала упорством и прилежностью. А в том, что оказавшись среди сверстников, выросших в других условиях, она поняла, что возможно зря мечтала перебраться в большой город и чего-то достичь.

Все было даже хуже, чем показывали по телевизору.

Девушки не берегли свою честь и гордость, прыгали в кровать к кому попало. Парни, особенно со старших курсов, сидели обычно на входе на факультет и вслух обсуждали достоинства проходящих девушек и выбирали их как мясо на рынке.

Слово "любовь" она даже боялась произносить при них.

Девчонки были, кстати, совсем не плохие. Давали Лене советы, как пользоваться скидками, узнав, что она зарабатывает на жизнь сама, одалживали свои скидочные карты, рассказывали, где можно бесплатно поесть, развлечься или найти что-то полезное. Они много знали, намного больше Лены, у которой был только интернет и упорство, и не жадничали, делились своими знаниями и советовали, что почитать.

При этом все равно было странно слушать эту беспечную развратную болтовню и с легкостью брошенные "отсосала". Лена боялась, что краснела при этом как рак, очень уж странно на нее смотрели.

Но дело оказалось в другом.

— Хочешь скидочку в HM? Там еще распродажи. Могу с тобой сходить! — вдруг хмурым осенним днем подкатила к ней Марина.

— Зачем? — удивилась Лена, с трудом выныривая из сборника критических статей, который она читала со вчерашнего вечера.

— Ну, ты ходишь в том, в чем приехала, как-то странно. Красивая девушка, а за модой не следишь… — протянула Марина, втягивая живот. Еще бы, сама она одевалась так, что было нестыдно сфотографировать для лучших модных сайтов.

Лена ходила в обычных китайских джинсах и связанных бабушкой свитерах. На работе выдавали форму. Больше ей красоваться было незачем.

— Чего это ты вдруг озаботилась моей красотой? — подозрительно спросила она у Марины.

— Да слышала, что парни говорят, — нарочито беспечно отмахнулась она. — Что ты красотка, но одета как детдомовская. Так к тебе никто не подойдет.

— Мне и не надо…

— Ну как не надо, ты ж молодая девка, организм требует! У нас тут стандарты повыше, чем у вас в деревне, где ты такая, как есть, нравилась. Зато и возможностей больше.

И Марина так склонила голову и подмигнула Лене, что она не захотела уточнять, что за возможности. Опять какая-нибудь пошлость.

— У меня и времени на это нет, — попыталась она отмахнуться.

— Как хочешь, подруга, как хочешь… — протянула Марина. — Но вспомнишь меня и захочешь выглядеть нормально, сразу подходи, не стесняйся.

И словно накаркала. Лене захотелось, чтобы джинсы не сидели так мешковато, а бабушкин безразмерный свитер не добавлял ей толстое пузо, когда в конце дня, когда она шла в библиотеку, чтобы позаниматься часик перед работой, к ней подошел высокий светловолосый парень. В руках у него были две методички для пятого курса, и сам он выглядел уже вполне взрослым мужчиной. И взгляд… был такой, что Лена непроизвольно втянула живот и выпятила грудь, даже раньше, чем успела об этом подумать.

— Привет, я Влад, — сказал он очень просто, словно они снова дошкольники и знакомятся в песочнице. — Тебя ведь Леной зовут?

И он улыбнулся так светло, что Лена сразу поняла, почему все остальные девчонки сейчас пялились на них с такой нескрываемой завистью. Она-то не смотрела по сторонам, сразу решив, что работа и учеба ей важнее свиданий, а они наверняка уже заприметили Влада и сейчас гадали, почему он заговорил с Леной, а не с ними.

— Да, я Лена. Откуда ты знаешь?

— Я тебя еще в первый день учебы заметил, — он подхватил ее под руку и повел к выходу с факультета, хотя Лене надо было совершенно в другую сторону. Но она, завороженная этой улыбкой, светлыми его глазами и каким-то невероятно приятным и мужским запахом его одеколона, почему-то не стала возражать. — Но подумал, что такая красавица скоро соберет вокруг себя целую свиту, а я, знаешь, не люблю толкаться в очереди.

И он открыл перед Леной дверь, выпуская ее на улицу. Она растерянно вышла. Куртка была у нее в руках, сразу стало холодно. Но Влад заметил, что она дрожит, мягко, но непреклонно забрал куртку и надел ее на Лену ловко и аккуратно, со знанием дела.

Конечно, ее уже называли красавицей, и не раз. Она знала, что это стандартный прием тех, кто хочет познакомиться. Но мягким голосом Влада это звучало как-то очень искренне. И ей польстило, что он подумал, что вокруг нее будут виться парни.

— Я бы не стала… — начала она и вдруг замерла, потому что Влад сделал к ней шаг и протянул руку к ее лицу. Ей показалось, что он сейчас положит ее на щеку и поцелует ее, так интимно и нежно это выглядело. Он стоят вплотную, и она чувствовала его теплое дыхание на своем лице, а его светлые глаза не отрывались от ее глаз.

Но он только высвободил волосы из-под воротника куртки и поправил капюшон. Просто и заботливо.

— Конечно, нет. Я уже понял, что ты не такая, как другие девушки, — сказал он полушепотом, будто признаваясь в любви. — Только учишься, ни с кем не гуляешь, упорная и умная.

Его голос и слова словно гладили ее пушистой кошачьей лапкой по сердцу. Лене вдруг стало тепло и приятно. И даже не верилось, что вот так внезапно она встретила в этом городе человека, которому важно то же самое, что и ей.

— Куда ты сейчас? — вдруг спросил он, протягивая ей ладонь.

Лена оглянулась на дверь. Глупо говорить, что она шла в библиотеку.

— На работу! — сказала она. В конце концов, посидит на фудкорте, позанимается в уголке.

— Хочешь, прогуляемся, а потом вместе выпьем кофе? Я тебя доброшу до работы, — сверкнули светлые глаза, и Влад ухватил ее ладонь, которую она так и забыла вложить в его протянутую руку.

У Лены кружилась голова. Не верилось.

Не мог такой парень вдруг раз — и сразу обратить на нее внимание! Поспорил или хочет посмеяться над ней.

— Не могу, — прошептала она, забирая свои пальцы из его руки. Жаль было ужасно, но она знала, что искушения бывают разные, а ее жизнь — одна. — Надо спешить.

— А после работы? — настаивал Влад.

— После будет очень поздно, — Лена порылась в рюкзачке и нашла свою пушистую шапочку с помпоном.

Влад тут же забрал ее и аккуратно надел на голову Лены, осторожными нежными пальцами убирая волосы, чтобы они не падали на глаза.

— Будешь поздно возвращаться одна?

— Я привыкла, — она пожала плечами и отступила на шаг.

— Давай я тебя встречу и довезу?

— Нет, спасибо, Влад, правда. Мне так удобнее, — так твердо ответила Лена, что он опустил глаза и отступил, признавая свое поражение.

Но тут же вскинул глаза и улыбнулся:

— Ну что ж, в следующий раз!

И ушел с очень прямой спиной. Лене тут же стало совестно, что она подозревает его черте в чем.

Стоило ему скрыться с глаз, как из дверей факультета тут же выпорхнула Маринка. За ней другие девчонки — наверняка наблюдали за нами в окно. Лена поежилась. Даже если Влад искренен, не очень ей хотелось привлекать к себе такое внимание.

— Влад Доронин!

— Главный красавчик!

— Все по нему тащатся!

— Ну и повезло же тебе, Лен, а строила скромницу!

— Точно уверена, что не хочешь мою скидочную карточку и консультацию? — по-доброму спросила Маринка. — Ты, конечно, и так оказалась хороша, но ведь…

Лена знала, что она не договорила. Если он продолжит увиваться вокруг нее, все будут смотреть на них и гадать, что девушка из деревни забыла рядом с таким популярным парнем. Поэтому снова покачала головой:

— Нет, — твердо ответила Лена. — Если я ему не понравлюсь в моей одежде, то что ему, выходит, больше нужно — одежда или я?

Маринка покачала головой с легкой усмешкой.

Но и с некоторым уважением в глубине глаз. Она знала, что Лена права. Они все знали. Просто жизнь большого города таит в себе массу соблазнов, а выигрыш от скромности неясен.

Вот и просто выбрать другую жизнь, как у всех.

Даже Лена в этот момент сомневалась в своем решении, а она даже краешком не коснулась всех соблазнов.

С заполошно бьющимся сердцем и горящими щеками она решительно направилась к метро и поехала на работу. И хотя до смены был целый час, умудрилась так задумчиво делать пересадки и такими кругалями идти к торговому центру, что пришла как раз к началу. Даже чуть опоздала.

И пока восемь часов подряд вынимала из печи пирожки и ставила снова, протирала пол, улыбалась покупателям, убирала подносы со столиков, готовила салаты, мыла контейнеры и так далее, она трепетно улыбалась, вспоминая теплый взгляд светлых глаз.

Один раз даже чуть не обожглась, внезапно замечтавшись прямо в момент вынимания противня.

Ужасно рассердилась на себя за эти мысли и даже одернула. Не позанималась в библиотеке, плохо работала — всего один разговор, а она уже делает ошибки в двух главных делах своей жизни!

Но последнее, что она вспоминала перед сном, отвернувшись к стене в холодной гостиной своей тети — твердые руки, державшие ее под локоть и теплая близость мужского тела. И запах.

Лена влюбилась, хотя еще не была готова признаться в этом даже самой себе.

* * *

На следующий день внезапно отменили последнюю пару, хотя Лена была уверена, что видела преподавателя еще с утра. Но мало ли, вдруг он резко заболел или что-то случилось. Она не стала об этом задумываться. Тогда.

Особенно когда у дверей аудитории, из которой после десятиминутного напрасного ожидания выходили первокурсники, она увидела высокую фигуру и светлые волосы Влада.

Он стоял там со скучающим видом и явно ждал именно ее. На кокетливые приветствия других девушек, нарочито громкий их смех и "случайно" уроненные ручки, телефоны и сумочки он внимания не обращал. Зато когда завидел Лену, широко улыбнулся.

— Теперь ты точно не отговоришься тем, что занята! — заявил он, подхватывая ее ладошку так естественно, что Лена даже не успела сообразить, что это уже немного другой этап отношений.

Она не стала задумываться, как он узнал о том, что у нее не будет пары даже раньше, чем все студенты, раз успел подняться на второй этаж. В тот раз не стала.

Ей было приятно и немного щекотало гордость то, какими взглядами на нее смотрели ее однокурсницы.

— Давай сходим куда-нибудь, попьем кофе, — предложил он. — В "Шоколадницу"? Там днем тихо, можно поговорить спокойно.

— Прости, — смутилась Лена. — Мне не по карману…

Но договорить она не успела.

— Как ты вообще могла предположить, что тебе придется платить?! — округлил глаза Влад. — У вас там в деревне феминизм, что ли, вовсю?

Ее царапнуло про деревню, но совсем чуть-чуть. А как он еще должен был сказать, если серьезно рассердился на ее слова?

Они спустились к выходу, и Влад сразу забрал у Лены номерок, чтобы взять ее куртку, но надевать на нее не стал:

— У меня машина прямо под окнами и еще не остыла. Идем!

— Ты же сказал, что кафе недалеко? — насторожилась она.

— Ну не пешком же туда идти?

То есть, выходит, он приехал на факультет только для того, чтобы забрать ее? Все очень странно. Но Лена подождала с вопросами до момента, когда они устроились в удобных креслах в стильном зале кофейни, где и правда никого не было днем, поэтому официант подошел сразу, и Влад заказал ей капучино с пирожным, а себе эспрессо и все.

Лена первый раз была в таком месте. У нее и правда было очень мало денег и если бы она выбирала на что потратить излишки, она бы скорее действительно купила бы новую блузку на случай собеседования или приглашения на день рожденья, чем на вкусную, но слишком дорогую еду.

Но не похоже было, что у Влада есть проблемы с покупкой одной чашки кофе.

Лена провела ложечкой по пенке, слизнула ее и зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно? — спросил Влад с улыбкой.

— Очень! — отозвалась она.

— Тогда попробуй пирожное, оно еще лучше, — подвинул Влад к ней блюдечко с шоколадным тортиком.

Лена осторожно отломила его ложкой… И это правда было божественно.

Но ведь он ее сюда не вкусняшками привел кормить?

Она сделала глоток невероятно вкусного кофе, чтобы смягчить горло и все равно голос сорвался, когда она спрашивала серьезно и тихо:

— Зачем тебе это?

— Что? — уточнил Влад, хотя по глазам было видно, что понял.

— Поить меня кофе, кормить пирожными. Я ведь не самая главная красавица. И не такая интересная как другие. И… — она покраснела чуть-чуть, самую капельку, надеясь, что он не заметит. — Всего остального тоже дать не смогу.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Ты особенная. Другая. Мне нравится, что ты не такая, как остальные. Люди всегда ценят то, чего встречается меньше, иначе мы бы не любили драгоценные камни. Ты редкость.

— Но почему только ты это замечаешь? Если б это было так, у меня бы отбою от поклонников не было, — горько усмехнулась Лена.

Она была немного наивной в некоторых вопросах, но совсем не дурой.

— Твою ценность еще надо понять… — Влад вертел в руке ложечку, хотя так и не положил сахар в свой кофе. Вертел и вертел, будто гипнотизируя Лену. Она и в самом деле почувствовала, как тяжелеют веки. — Ты как неограненный алмаз среди пластмассовых стекляшек. Они так ярко сверкают на солнце, но только ценитель знает, что все по-настоящему важное с первого взгляда кажется невзрачным.

И Влад наконец отложил ложечку и отхлебнул свой кофе.

Лена сидела, завороженная его словами.

Пальцы влада спокойно лежали на мраморной столешнице. Так близко от ее руки, что еще чуть-чуть — и она бы почувствовала их тепло.

И в ту же секунду почувствовала.

Он накрыл ее своей ладонью, и руку совершенно не хотелось убирать.

Ничего особенного, он ведь уже держал ее за руку. Хоть и по пути на улицу, чтобы не потеряться в толпе.

— Не убегай от меня, прошу, — сказал Влад.

И одновременно с ним Лена пискнула:

— Мне пора на работу!

Они застыли, глядя друг на друга.

— Хотя бы пирожное доешь, — сказал Влад, убирая руку и откидываясь на стул. Он быстро допил свой кофе и махнул официанту. — И я тебя довезу до работы, даже не возражай.

Если это и было свидание, оно получилось каким-то скомканным.

Лена решила считать, что нет.

Остановив машину около названного Леной торгового центра, Влад заглушил двигатель, но остался сидеть. Ей тоже не хотелось выходить на осенний ветер, поэтому она позволила себе еще несколько минуток. В его обществе было волнительно и чуть тревожно, но волнение это было приятным.

Но он ее задержку понял по-своему. Она потянулась отстегнуть ремень безопасности, а когда подняла голову, он поймал ее губы в плен и поцеловал.

Очень умело поцеловал. Сначала слегка надавив на губы, поймав верхнюю своими губами, а когда Лена чуть приоткрыла рот, внутрь проник язык и обвился вокруг ее языка. И только секунду назад она упрямо сжимала губы и планировала, как будет заправлять первую партию пирогов в печь, а вот уже растаяла и отдается невероятно сладкому и порочному поцелую.

— Нет, нельзя! — воскликнула она и попыталась оттолкнуть Влада, едва он дал ей мгновение передохнуть от его атаки.

— Почему? — мурлыкающим тоном спросил он и снова напал на ее рот.

Это был не первый Ленин поцелуй, она уже, конечно, целовалась со своим одноклассником. Ради интереса и на спор. Именно поэтому она думала, что будет готова, но никак не могла предположить, что целоваться может быть так… жарко. Температура в машине будто поднялась на несколько градусов.

Она вновь освободилась от власти Влада и пискнула:

— Потому что я…

И закусила губу. Не надо этого говорить!

— Ты девственница? — удивленно спросил Влад, мгновенно достроив продолжение, что показывало его опыт.

Лене показалось, что вся кровь бросилась ей в лицо. Наверняка она безумно покраснела. Глаза зачесались от рвущихся слез стыда. Она начала дергать ручку двери, которая все никак не открывалась.

Влад с ленивой полуулыбкой, которую она уже не видела, небрежно тронул кнопку разблокировки дверей и позволил ей сбежать, даже не захлопнув толком дверь. Он перегнулся и закрыл ее сам, а потом с тем же странным хищным выражением лица смотрел ей вслед, пока она, спотыкаясь о каждую ступеньку, не скрылась наконец в дверях.

* * *

Следующие два дня Влад вообще не появлялся на факультете. Лена сначала боялась с ним столкнуться, высматривала его, высокого и блондинистого, в любой толпе, выглядывала в окна, чтобы заметить его машину. Но его не было.

И уже на второй день вместо опасений она почувствовала, что ждет его.

Скучает. И даже тревожится.

Если не сказать — ревнует.

Почему он не приезжает на учебу? Что-то случилось? Или он нашел себе другую, не девственницу, а ту, с кем можно хорошенько поразвлечься и занимается этим прямо сейчас? Ну и пошел тогда к черту!

А вдруг он заболел? И тогда злость Лены ничем не оправдана? Но как узнать?

Она маялась, стараясь не показывать этого никому — ни тете, ни девчонкам. Старалась выглядывать его в толпе не слишком заметно. Коситься на стоянку краем глаза. Но все-таки, как бы ей ни казалось, что она делает все аккуратно, она не замечала, какими взглядами обмениваются девочки поверх ее головы.

Маринка вновь завела разговор о новых вещах, но на этот раз Лену не втягивала, просто между делом сообщила, что собирается на грандиозную распродажу, где цены намного ниже обычных. И Лена практически против своей воли прислушивалась к ней.

Может быть, и правда купить какую-нибудь юбку? Чтобы казаться женственней?

Ох, как все сложно и все-таки…

Приятно? Волнующе?

Проблему нарядов неожиданно помогла решить тетя. Посмотрев на то, как мается Лена, то выходя на кухню за чаем, то возвращаясь к себе, то запираясь в ванной, то глядя больными глазами из окна на улицу, словно ожидая кого-то, она вздохнула и предложила:

— Слушай, я тут собираюсь шмотки отнести в переработку. Ну, знаешь, сдать, чтобы их или в секонды отправили или что полезное сделали. Может, посмотришь? Заберешь, что тебе надо, жалко, там брендовые вещи есть.

Лена не была наивной фиалкой. Конечно, она догадалась об этой хитрости. Но тетя вела себя так безупречно с точки зрения своей легенды, так натурально запихивала все, что "не подошло" Лене в мешок и выставляла к порогу, что та не удержалась и взяла не только запасные джинсы и даже совсем новые деловые брюки и белую блузку, но и пару длинных юбок, шерстяное платье чуть ниже колена, свитер с вырезом и совершенно очаровавший ее комплект из теплого кардигана, топа под него и клетчатой юбки с плотными чулками.

Чулки, толстые, зимние, Лену смущали особенно. Для нее они были символом разврата, но тетя только смеялась и говорила, что это просто удобно — не стаскивать колготки каждый раз, как идешь в туалет. Да и юбка накрывала их с лихвой.

"В конце концов", — говорила тетя. — Раньше все носили чулки, а колготки, наоборот, считались для девушек легкого поведения".

Зато как Лене все это пошло! Она раскраснелась, кусала губы, глаза блестели — и в красно-черной юбке и коричневом кардигане с темными глазами-вишнями она выглядела невероятно красивой.

Но в институт все равно надела юбку подлиннее. Она была еще не готова к таким переменам.

Только уже почти добравшись до факультета, она заметила, что запахивающаяся юбка коварно раскрывается, если она шагает слишком широко.

А семенить было уже нельзя — она и так опаздывала.

Влада снова нигде не было.

И машины тоже.

Радостный от обновок день словно разом погас.

Лена отсидела на двух лекциях подряд, даже не выходя из аудитории, и вышла на третьей только потому, что занятие было в другом кабинете. Обнимая руками стопку учебников, она спускалась по дальней лестнице даже не глядя по сторонам.

И вдруг попала в чьи-то руки!

Ее разом окружил волшебный цветочный запах — в руках у нее оказался пестрый букет из десятка разных цветов! Огромный! А ее удивленно распахнутый рот накрыли жаркие губы. Она чуть не вломила наглецу прямо этим букетом, но он уже оторвался от нее и рассмеялся. По смеху и узнала.

— Влад! Кто так делает?!

— Я! — жарко шепнул он ей на ухо и оставил остывать легкий поцелуй на шейке.

Он прижал ее к себе, накрыл ладонями попу под юбкой и одна тут же сползла вниз, безошибочно найдя разрез.

Лена быстро оглянулась — но на лестнице больше никого не было. И тут же покраснела, поняв, что ее больше обеспокоило, чтобы никто не увидел, чем сами действия.

— Нет, Влад, перестань! — одернула она его. — Я же…

— Я помню, — усмехнулся он, но руки убрал. Поймал ее пальчики и глядя прямо Лене в глаза, притронулся к ним губами. Невинный джентльменский жест, который он умудрился превратить в невероятно развратный. Просто одним касанием губ, медленным и порочным. И прямым взглядом.

— Ты сегодня слишком сладкая, чтобы я мог удержаться и не попробовать тебя на вкус. Хотя бы самый краешек, раз мне нельзя все.

— Влад! — ахнула Лена снова. — Что ты говоришь?

— Что чувствую, — пожал он плечами. — Мне почему-то все время кажется, что я давно с тобой знаком и ты знаешь меня, как хорошего парня и не будешь бояться. Все время забываю, что это я наблюдал за тобой несколько недель, успел изучить твои привычки и жесты, ты стала мне близка… А я для тебя всего лишь наглый незнакомец. Виноват.

И он сказал это так серьезно, что Лена почувствовала себя виноватой, что набросилась на него. Она знала такой эффект, и Влад был совершенно прав.

— Когда у тебя выходной? — тем временем спросил он.

И Лена, вся в смятенных чувстввах, забыла об обороне и выдала секрет:

— Завтра, но я хотела позаниматься…

— Давай покатаемся тогда завтра? Или сходим куда-то? На настоящее свидание, а? Хочешь? — Влад спустился по лестнице на пару ступенек и их глаза оказались на одном уровне.

— Я не люблю этого всего… с кафе, — смущаясь сказала Лена. — Я всегда любила просто гулять.

— Хорошо, — покладисто сказал Влад. — Будем гулять. В каком-нибудь красивом осеннем парке. А потом вернемся в машину и выпьем горячего глинтвейна, а?

— Мне пора! — спохватилась Лена, которая и забыла, куда изначально шла. — Лекция!

— Так да или нет? — вслед крикнул ей Влад.

— Да… — пискнула она тихо, но он услышал.

Вечером тетя смотрела на порядком подвядший за день букет, на Лену, которая снова носилась в ванную и из ванной, пытаясь придать своим скучным волосам интересную форму и в конце концов вздохнула тяжело и сказала:

— Не верю, что я это говорю. Но — будь осторожна, пожалуйста. Хорошо?

— Ой, он отличный, все в порядке! — отмахнулась Лена. — Он не такой, как остальные!

Но тетя только вздохнула еще раз.

И принесла ей темно-красную матовую помаду к тому самому комплекту с юбкой.

* * *

Лена настояла, чтобы свидание было днем, когда еще светло. На удивление, Влад легко на это согласился, сказав, что сам бы не хотел шляться по парку в темноте. Она опасалась, что он снова будет настаивать на какой-нибудь кофейне или ночном клубе, но встретив Лену горячим поцелуем, от которого у нее быстрее забилось сердце, Влад привез ее к парку, причем вполне цивилизованному, где было много людей, огней, киосков с горячей едой и кофе, носились как сумасшедшие дети и ездили целые семейства на прокатных велосипедах.

Она с облегчением выдохнула. Если бы он хотел чего-то плохого, попытался бы схитрить. Зря тетя на него наговаривает.

Выйдя из машины, Влад с одобрением покосился на ее красную клетчатую юбку и кардиган. Конечно, она надела все самое лучшее. В шерстяных чулках было действительно не холодно, несмотря на полоски голой по верхнему краю.

— Ты безумно секси, — одобрительно сказал Влад, приобнимая ее за талию. — Только не ходи так в институт, не хочу, чтобы на тебя пялился кто-то кроме меня.

Такая полусерьезная ревность отозвалась в сердце теплой волной.

Все-таки она ему нравится всерьез, иначе ему было бы все равно, кто там смотрит.

— Возьмем кофе? — Влад свернул по одной из аллей к яркому узнаваемому логотипу сети кофеен. Что-нибудь горячее с собой. Глинтвейн у меня тоже есть, но это потом, когда вернемся.

Красный стаканчик в руках грел пальцы, сладкий кофе с молочной пенкой — душу. Лена держала в одной руке кофе, а другую крепко сжимал Влад, неторопливо направляясь с ней в сторону от центральных шумных аллей. Яркие осенние листья устилали дорожки, прозрачный воздух пах осенью и счастьем. И немного пережаренным кофе. Длинные аллеи кленов просматривались насквозь на много-много метров.

— Давай свернем? — предложил Влад. — Здесь слишком много людей, а я хочу тебе кое-что сказать.

У Лены торопливо забилось сердце, словно она уже знала, предчувствовала, что именно.

Узкая тропинка вильнула между кустами с ярко-красными ягодами и побежала дальше, а Влад оглянулся по сторонам, убедившись, что никого нет, повернул Лену к себе и нежно коснулся ее носика губами.

— Хочу сказать тебе самую главную сегодня вещь, — его глаза потемнели, зрачки расширились, он тяжело дышал. — Я хотел немного подождать, потому что ты моя нежная пугливая девочка. Но я не могу больше держать это в себе.

Он явно тянул время, любуясь тем, как Лена распахивает глаза, нетерпеливо переступает ногами в осенних ботиночках. Не удержавшись, он погладил ее по бедру, укрытому клетчатой красной юбкой. Она хотела возмутиться, но он прервал ее нежным поцелуем прямо в розовые губки.

И сказал:

— Я тебя люблю.

Она ахнула, роняя стаканчик с остатками кофе. Как бы девушка ни готовилась и не ожидала такого, это всегла случается неожиданно. Влад подхватил ее, закружил, шепча на ухо: "Люблю, слышишь, люблю!" и прижал к толстому дубу, накрывая карамельные губы, пахнущие кофе своим ртом. Его язык пропутешествовал по ее зубкам, игриво переплелся с ее языком, он прикусил ее верхнюю губу, все сильнее вжимая ее всем телом в дерево, так что еще немного — и она смогла бы почувствовать кое-что…

Но в это мгновение, не дав ей ни шанса прийти в себя, он рухнул на колени перед ней.

— Счастье мое, сердце мое, — он поцеловал пальчики одной руки, потом другой. Сверкающие глаза смотрели на нее снизу вверх, блестя горячечно, словно при температуре. — Скажи мне, умоляю, что я тебе тоже не безразличен!

— Нет… — пролепетала Лена. Что еще она могла ответить на такое жаркое признание?

— Я тебе нравлюсь? — уточнил Влад.

— Да…

— Ты сделала меня счастливейшим человеком в мире! — он прижал обе ее руки к губам, уткнулся в них лбом.

Голова Лены кружилась, вокруг мелькали яркие пятна разноцветных листьев, и она сама не понимала, происходит все это в реальности или во сне. Она чувствовала невыносимое распирающее счастье, яркую как пузырьки шампанского радость, легкую вину неизвестно перед кем… Влад стоял на коленях, прижимаясь лицом к ее животу, и она перебирала пальчиками его волосы.

Неужели вот так это и случается — та самая любовь на всю жизнь?

Руки Влада сжимали ее бедра, он стоял, словно молясь ей как богине.

Но потом он чуть погладил ее, нащупывая край юбки, ладони скользнули под нее совсем незаметно, почти не чувствуясь через плотную шесть чулков. Только для него оказалось сюрпризом, что это чулки. Нащупав верхний их край, почувствовав нежную гладкую горячую кожу, Влад непроизвольно ахнул:

— Ух ты! А говорила девственница!

— Я и есть! — испуганно пискнула Лена, вдруг понимая как это выглядит — она стоит у дерева, а он шарит руками у нее под юбкой. — Не надо!

Но наглые пальцы уже гладили нежно и трепетно кожу бедер.

— Ты такая мягкая тут… — шептал Влад забываясь. — Ну что ты, я же тебя люблю… Ничего плохого не может быть.

Лену успокаивал этот шепот, пьянили его откровенные чувства и ласки. А он забрался под юбку уже целиком и шептал там в темные сладкие глубины, пахнущие еще не женщиной, но уже готовой к этому:

— Я просто поцелую тебя тут… — и губы касались внутренней стороны бедра. Пальцы стягивали резинку, чтобы дать языку прочертить узоры, а потом ложились на тонкую ткань трусиков и вжимали их в ее промежность до самой глубины, до влажности, чуть пачкаясь ее соками.

— Перестань! — Лена вывернулась из его рук, суетливо одергивая юбку и краснея. — Что ты делаешь такое!

Влад медленно поднялся на ноги, улыбаясь без намека на раскаяние. В его глазах плясали темные искры опасной похоти, которую узнала бы любая девушка, кроме той, у которой совсем не было опыта в таких вещах. Сейчас был последний шанс сбежать, но она этого пока не знала.

— Я не делаю ничего такого! — искренне ответил он, разводя руками. — Ничего такого, что бы тебе не понравилось…

Лена вспыхнула на секунду острым стыдом от того, что ей и вправду нравилось. Было запретно-сладко и почти не плохо, потому что они же любят друг друга. Это именно то, что делают люди, когда любят…

— Пойдем лучше гулять? — умоляюще попросила она. Сбившийся ритм сердца, отрывистое дыхание и красные пятна на щеках выдавали ее чувства ярче, чем если бы она сама рассказала о них.

Влад покачал головой.

— Ну пойдем.

Он ухватил Лену за пальчики и улыбаясь своей очаровательной улыбкой пошел дальше по тропинкам среди пламенеющей осенней листвы. Гулять. Как будто и правда ему нужно было только гулять, только она, только такие искренние настоящие чувства, которые предлагала эта девочка.

Тропинки в парке сплетались и разбегались, то и дело открывая беседку среди деревьев, маленькую спортивную площадку или старый, еще советских времен фонтан. Каждый раз лицо Влада мрачнело, словно ему не в радость были эти сюрпризы малой архитектуры.

Зато когда они забредали в густые заросли деревьев, где не было признаков цивилизации, он пользовался случаем, чтобы жарко поцеловать Лену, прижать ее к дереву и дерзко облапать за грудь или нагнать ушедшую вперед, притиснуться со спины и потереться возбужденным членом.

Каждый раз девушка ойкала, но он мгновенно прекращал свои домогательства и ей было даже нечего толком предъявить. Тем более, что между этими знаками сексуального внимания закрадывались и другие: тихий шепот "Я тебя люблю", будто бы пригрезившийся ей между берез в роще, согретые дыханием тонкие пальчики, то, как он подхватывал ее, чтобы перенести через лужи.

В одном из таких мест, где даже кроны деревьев смыкались над тропинкой, создавая полумрак, Влад прижал к себе Лену изо всех сил, так отчанно, будто боялся ее потерять, и простонал на ухо:

— Я просто схожу с ума от твоей близости, Ленка… Даже дышать не могу нормально. Чувствуешь?

Он положил ее ладонь себе напротив сердца, и она ощутила, как тяжело и гулко бьется оно под его плотной курткой.

— Влад… — она провела нежными пальчиками по его лицу, и он поймал их губами. Обсосал, глядя ей прямо в глаза — она испуганно выдернула руку. — Ты что?

— Я хочу тебя всю съесть! Чтобы ты была только моя! — засмеялся он.

Они прошли еще немного, впереди уже открывался просвет, ведущий к пруду, когда он остановил ее и сказал:

— Погоди.

Лена недоуменно посмотрела на него.

Его глаза лихорадочно сверкали.

— Поцелуй меня, — попросил он. — Сама.

Лена поднялась на цыпочки. Он стоял спокойно и ждал, пока она это сделает. Это было волнительно и как-то… правильно. Он давал ей возможность самой… все сделать самой.

Ее губы слегка коснулись его губ, и в этот момент его пальцы скользнули под задравшуюся юбочку, уже без труда находя и нежную кожу выше чулок, и край трусиков и влажное пятнышко на них.

Влад мгновенно скользнул губами по ее лицу ниже, к шее, коснулся ее змеиным своим языком, острым и горячим, жгуче расписал узорами, от которых у Лены с непривычки подогнулись ноги и зашумело в голове.

Наглые пальцы его тем временем забрались ей в трусики и гладили пушистый холмик, пока не порываясь проникать дальше.

— Дай мне тебя потрогать немножко, — попросил он почти жалобно. — Ты такая волшебная, нежная, сладкая моя Леночка…

— Пожалуйста… — попросила она тоже, не зная о чем, прекратить ли происходящее или взять то, что так сладко она отдает. — Влад…

Но когда пальцы раздвинули ее губки и коснулись влажной их стороны, она вздрогнула и одернула юбку, заставляя его выпрямиться:

— Там… люди! — показала она в сторону дорожки вдоль пруда.

Там действительно кто-то шел, и Влад кисло скривился.

— Действительно, люди… Ну пойдем…

Но прежде чем они двинулись дальше, он поднес пальцы, окунувшиеся в ее сок к своему носу и глубоко вдохнул ее запах, заставляя ее безудержно краснеть от стыда:

— Какая же ты чистая и вкусная, хорошая моя Ленка…

Влад обнял ее за шею рукой, чуть грубовато, словно готовясь опрокинуть на землю как в какой-нибудь борьбе. Он как будто захмелел, вдохнув ее запах. Пока они шли к прудам, которые обвивала дорожка, освещенная фонарями, с лавочками, на которых сидели немногочисленные в этой части парка другие гуляющие, что позволило Лене облегченно выдохнуть, Влад все больше и больше болтал. Какую-то ерунду о том, что она такая единственная, он и не слышал, что в Москве бывают такие девушки. Что красивая и у нее на лице написано, что невинна. Что влюбился в нее с первого взгляда: "Вот тут, в яйцах что-то екнуло и я понял, что ты в моей жизни сыграешь огромную роль".

Порывался целовать ее, но она шикала, показывая на людей. Просила не позорить ее, но он только смеялся и отвечал, что пусть завидуют.

Лене было одновременно приятно и неловко, но еще она чувствовала какое-то странное неудобство. Будто лучше всего было бы завершить это свидание сейчас. Но как ему это сказать? Он обидится. Она так долго отговаривалась работой и учебой, и в единственный свободный день, когда он подстроился под нее, вдруг в самом начале прогулки скажет, что надоело?

Несколько серых уток нахохлившись сидели в высохших камышах, на бурой ряске пруда красиво плавали кораблики березовых листьев. Лена могла бы полюбоваться природой, которую так любила в родном городе, а здесь почти не видела, передвигаясь на метро и автобусах между факультетом, домом и работой, но Влад тянул ее за собой вперед и вперед. Мимо одного пруда, маленькой плотины, мимо второго, мимо речки, убегающей в овраг.

— Пойдем посидим, — попросила Лена, завидев пустую лавочку.

Он резко остановился и посмотрел на нее нетерпеливым взглядом. Потом на лавочку, спрятанную в кустах.

— Хорошо, пойдем! — неожиданно радостно кивнул Влад, но Лена тут же пожалела о своем предложении. Потому что он настоял, чтобы она села ему на колени и под этим предлогом его ладонь легла ей на попу, под которой что-то твердое неудобно бугрилось и обжигало даже сквозь его джинсы и ее юбку.

Страхом обжигало.

Она была буквально в его руках и не успевала эти руки ловить, когда они быстро, ловко, чтобы не поймали и не изгнали, ныряли ей под юбку, чтобы погладить тут, сунуться здесь, коснуться голой кожи над чулками.

Лена уже поняла, что надеть их было ошибкой.

Она потерпела минут пять и спрыгнула с коленей:

— Все, я отдохнула, пошли!

Она постаралась не смотреть на бугор в его штанах, на котором только что сидела.

— Пойдем… — медленно ответил Влад и ухватил ее за руку, переплел их пальцы.

Они снова пошли куда-то, на этот раз вдаль от прудов, снова по тропинке. Лена словно торопилась, но понимала, что то, от чего она убегает — идет рядом с ней. И тяжело дышит. И перебирает ее пальчики — нежно и многообещающе.

Лена понадеялась, что в другую сторону они выйдут на широкую дорогу и потихоньку к метро, но места становились все более глухими, уже давно не было видно, ни людей, ни лавок, ни фонарец. Да и тропинка почти терялась временами.

Где-то на такой полянке, куда она завела, а дальше уже не шла, Влад вдруг остановился. Лена понадеялась, что для того, чтобы понять, в каком направлении идти, но ему было все равно. Он подошел к ней вплотную и положил ее руку, все еще прячущуюся в его руке, на бугор на своих джинсах.

— Потрогай меня немножко, — попросил он.

Что ты делаешь?!

Лена вырвала руку и хотела отскочить, но он поймал ее за талию, прижался к спине и положив подбородок на плечо, шепнул:

— Я же ничего не делаю, не бойся меня, Леночка.

Он развернул ее к себе и впился в ее рот. Властно и сильно, в одном поцелуе показывая, как мог бы ею владеть, но она все равно не поняла этого.

— Давай немножко, — он уперся лбом в ее лоб, и одной рукой удерживая ее за талию, другой тянул молнию своих джинсов вниз. В открывшуюся прореху тут же скользнул темный налившийся член. — Просто ты меня рукой чуть-чуть. А? Я тебя так хочу, что аж яйца ломит. Любовь — сильная штука!

Лена пыталась ускользнуть пальцами, не дать ему поймать их, но и не вырываться так явно.

— Если любишь — подождешь, — убежденно сказала она. — Пойми же, я не…

— Не такая, как они, я помню, — поспешно согласился он. — Я за это тебя и ценю. И подожду, сколько скажешь. Просто, чтобы легче было ждать…

Он наконец поймал ее руку и накрыв своей обнял ею член. Лена дернулась, как от ожога. Его орган был горячим, горячее его рук, каким-то мягким, там сдвигалась кожа и это было странно и противно.

— Тихо, тихо… — как в забытьи приговаривал Влад, водя ее пальцами вперед и назад и под ними крепло и напрягалось.

Совсем противно стало, когда из отверстия сверху выползла мутная капля и размазалась по ее руке.

Она выдернула ладонь и вытерла ее об юбку. Влад тяжело выдохнул, все еще держа ее твердой рукой рядом с собой.

— Ладно, не хочешь — не надо.

Лена было выдохнула, но теми же пальцами, что только что прижимали ее пальцы к упругой горячей его плоти, он нырнул ей под юбку и прямой наводкой забрался в трусики.

— Но можно тогда я тебя потрогаю? — прохрипел он. — Ничего такого, просто потрогаю. Ты такая горячая и мокрая…

— Влад! — Лена попыталась дернуться, но он запечатал ей губы насильным поцелуем и палец его провел прямо по ее клитору, заставив забиться в его руках от прикосновений неприличных, непристойных, там нельзя трогать!

Ему было все равно, как она пытается отпихивать его. Его пальцы уверенно и ловко водили круги вокруг маленькой завязи цветка между ее половых губ и Лена впервые почувствовала что-то странное. Такое тянущее и чем-то приятное. А главное, это чувство хотелось длить и длить, поэтому она замерла, вызвав улыбку на лице Влада. Невидимую ей улыбку.

— Тебе ведь нравится? — коварно шепнул он. — Скажи да.

— Да… — высохшими губами прошептала Лена, потому что необычное новое, стыдное, невыносимое ощущение захватило ее целиком.

— Ты ведь любишь меня? — снова шепнул он коварно, обводя клитор пальцем и теребя складочки над ним.

— Да… — это Лене было гораздо проще ответить.

— Хорошо… — удовлетворенно вздохнул Влад, подцепляя влажными от девичьих соков пальцами резинку трусиков и начиная стаскивать их с нее.

— Нет, что ты делаешь?! — очнулась Лена. — Прекрати, Влад!

У него была всего одна рука, чтобы ее держать и одна — тянуть дешевые хлопковые трусики, промокшие от того, что он делал, вниз по ее бедрам. Но он справлялся, а вот она, хотя сил опасность и прибавила, увы, уже нет.

Он не отвечал ей совсем. Ни когда она плакала, ни когда кричала, ни когда звала по имени и обещала потрогать его, только бы он перестал. Ни когда он захватническими своими движениями стащил беленькую тряпочку почти до колен.

Быстро оглянулся, убеждаясь, что вокруг никого нет.

И повалил ее на листья.

Лена наконец поняла, что происходит совсем беда и попыталась крикнуть, но он уже держал ее своим тяжелым телом, терся торчащим членом о край бедра под задранной юбкой и он просто закрыл ее рот свободной рукой, а второй стащил трусики с одной ноги и раздвинул ее колени.

Рукой направил член ей между ног и засадил с размаху, не церемонясь.

Она вскрикнула от пронзившей все тело резкой боли.

Он застонал от охватившей его неги.

— Какая же ты горячая, гладенькая там внутри, такая жаркая, моя любимая, — приговаривал Влад, резко двигаясь внутри ее уже не девственного тела. Пронзающий Лену член причинял ей боль, он словно корябал что-то внутри, неприятно растягивал, таранил насухую, едва протискиваясь в узкой, еще ни разу не опробованной никем дырочке.

Как легко оказалось потерять такую ценность! Еще секунду назад она была приличной и хорошей девушкой, а одно движение и уже стала той, кого называют презрительно "порванками". Она и сама таких презирала, думала, что легко убережется от соблазнов.

Но не представляла, что кроме соблазнов будет еще желание мужчины, не привыкшего себе ни в чем отказывать. И если для того, чтобы ему сейчас засунуть свой член куда-нибудь, ему надо сломать жизнь бедной провинциалочке Лене, он сделает это, не задумываясь. Даже не подумав о том, как она будет жить дальше.

Он наслаждался тем, что сделал, тем, что в узенькой щели был первым и даже гордился этим.

А что она плакала от боли, слезы катились по задранному в небо лицу, так не все ли равно. Девчонки любят пореветь. Тоже мне трагедия, ноги раздвинуть. Разочек можно.

— Какая узенькая, какая мокренькая… — продолжал он, накручивая самому себе возбуждение от ее беззащитности и невинности, сорванной им так походя. — Сладкая узкая целочка…

Лена била его по спине, но это не помогало, он только как заведенный сновал внутрь нее и наружу, внутрь и наружу, опираясь рукой о влажную землю, вдалбливал ее тело в ковер осенних листьев.

Влад вдруг остановился и вышел из нее целиком, прижав ее рукой за горло к земле, чтобы не дергалась. Полюбовался на кровь на члене и удовлетворенно сказал:

— Не спиздела. Ты, малышка, не плачь. Тебе в итоге это понравится, будешь еще ноги раздвигать с визгом. И лучше уж чтобы первым был я, чем какой-нибудь задрот или обсос. Я чистый, умелый. Лучший вариант для тебя. Будешь потом девкам хвастаться.

И он с размаху снова вогнал член в нее. Лена завыла, попыталась уползти, но он навалился на нее, размашисто трахая бедную девочку.

— Ну ты чего ревешь? Уже все, уже порвалась твоя пленочка… — Влад нашарил ее лобок ладонью и погладил. — Пушистенькая моя… Ты все-таки брей там. А то подумают, совсем деревня.

Он засунул палец между своим и ее телом, нашарил клитор и начал теребить в такт своим резким движениям. Но боль, еще терзавшая ее тело, была сильнее и удовольствия пока не получалось.

— Ааааа, сука, хорошо как… — он выдернул из нее член и стал спускать прямо на красную юбочку у нее на бедре. Сперма выливалась толчками и с каждым толчком он стонал. — А вот деточек нам не надо… — назидательно произнес Влад, вытирая член другой стороной юбки.

Он убрал руку, больше не держал ее на земле, но Лена уже не рвалась вставать. Все уже случилось.

Застегивая молнию на джинсах, Влад примирительно сказал:

— Ну давай, вставай. Не тащить же тебя обратно.

Но Лена лежала на холодной земле, свернувшись калачиком и слезы ее стекали прямо на листья, на которых она перестала быть девушкой.

— Слышь, ну ты чего? — Влад качнул ее, попытавшись поднять, но она только вяло откинула руку. — Это со всеми случается. Тебе со мной повезло, мог какой-нибудь урод трахнуть.

Но она не реагировала. Даже не поправляла юбку, так и валялась с полусползшими плотными черными чулками, в измятой, залитой спермой и кровью юбке, с белыми трусиками, так и болтающимися на лодыжке. Она была такой сладкой в таком виде, такой несчастной и бедненькой, что у Влада снова дернулся член, наливаясь кровью.

— Ты же охуенная девчонка, — он присел на корточки над ней. — Давай, гет ап, поехали ко мне, потрахаемся нормально, с душем, со всеми делами. Помогу тебе кончить. Я знаешь как куни делаю? Девки пищат! Тебе понравится.

Он нагнулся, чтобы расслышать, что она шепчет. Это было: "Нет, нет…"

Он вздохнул, поднялся и отошел. Снова вернулся.

— Ну что ж ты дура такая! — с досадой воскликнул он.

Присел, подхватывая ее подмышки, дернул вверх, усадил, прислонив к дереву. Но Лена была вялая, безвольная, утратившая волю к жизни.

Но такая сексуальная…

Маленькая, бедненькая девчоночка.

— Ай, не могу! — сказал Влад, вновь выпуская член наружу.

Он пальцами раскрыл ее рот и заставил раздвинуть зубы, принимая его член внутрь.

— Губы сожми, — скомандовал он. Она не послушалась, но он уперся головкой в ее щеку изнутри и стало отлично. Он толкался между ее губ и постанывал от необычности ощущений. Присел немного, дернул ворот кардигана, нырнул за пазуху, нащупывая маленькие острые сисечки под простым бюстгальтером и дело совсем пошло огонь.

— Сладенький ротик, аааааа… — выдохнул он, кончая еще быстрее, чем в первый раз. Немного вышел, чтобы она не захлебнулась, зато теперь струйка спермы стекала из уголка ее рта. Хоть фото делай.

Но он удержался. Мало ли кто их сольет, чего девке жизнь портить.

— Господи, ну и дурында. Будешь вставать? — деловито спросил Влад, во второй раз заправляя член в штаны. Трусов он не носил, и это было удобно для таких случаев. — Ладно, хочешь — оставайся тут. Ты взрослая, я за тебя не отвечаю.

И он ушел.

* * *

Лена сидела, неловко привалившись к дереву, пока не стемнело. Холод пробирался холодными пальцами внутрь подобно насильнику через дыру между расставленных ног. Ей казалось, что там открытая саднящая рана, тоннелем ведущая прямо куда-то во внутренности. Привкус горькой вязкой спермы на языке вызывал тошноту.

Ей очень хотелось умереть прямо тут, но замерзать было слишком долго, а молодой организм был сильным и выносливым, поэтому уже в полной темноте она наконец встала, шатаясь от боли в затекших ногах и между ними и побрела куда-то наугад.

На самом деле парк был совсем небольшим, особенно если не искать специально безлюдные места, как это делал Влад, поэтому Лена довольно быстро вышла на асфальтированную дорогу и побрела по ней куда-то, надеясь, что рано или поздно выйдет к цивилизации. Мимо редко проносились машины, иногда притормаживая рядом с ней, но в свете фар становились видны сползшие чулки и испачканная юбка, поэтому они тут же срывались с места. Ну его нафиг, еще обвинят, что это он ее изнасиловал.

В какой-то момент до нее дошло, что к людям так выходить нельзя.

Лена остановилась и с удивлением обнаружила, что при ней все еще была ее сумка. А в ней бумажные платочки. Она размочила их в луже и вытерла пятна крови на бедрах, подтянула чулки, отряхнула юбку. Рукавами стерла остатки косметики.

К счастью, от парка почти до дома ее тети шел трамвай. Она забилась на заднюю площадку, постаравшись спрятаться от взглядов, но все равно краем уха слышала комментарии про пьяную шалаву и пару раз чувствовала на себе масляные взгляды мудаков, которых привлекают раненые птицы.

Домой ввалилась уже на остатках силы воли и рухнула сразу же в коридоре, устав держаться. Тетя, которая пила чай на кухне, бросила на нее всего один взгляд и длинно витиевато выматерилась. Лена не слышала таких выражений даже от забулдыг из котельной.

Она подлетела к Лене, подняла ее на ноги, загнала в ванную, велев вымыться и сунула даже свой пушистый белый халат.

Лезть под воду не хотелось совершенно, но от крана потянула теплом, и упрямое тело потребовало согреться. Она встала под душ, глядя, как по ее ногам стекают розовые ручейки. Там, где теперь была черная дыра вместо ее девственности, захолодило и потянуло. Пришлось лезть туда пальцами, чтобы смыть следы окончательно. Было противно и страшно, хотелось плакать.

А при виде красной юбки со следами грязи, белыми пятнами спермы и бурыми — крови, она чуть не зашлась в истерике, но дверь дернула тетя и вошла со стаканом коньяка.

— Пей, — она сунула его Лене. — Залпом пей, не кривись, это лекарство.

Она покосилась на юбку, вздохнула, ушла и вернулась с мусорным пакетом.

Пока тетя собирала в него все эти красивые вещи, которые так воодушевляли Лену еще утром, она чувствовала, что ее жизнь вот так же сейчас достойна быть выброшенной в мусор.

Зубы стучали о край стакана, но горький огонь в нем вышиб из нее дух, окатил расслаблением и сразу согрел, как не удавалось и кипятку из крана.

— Может, в полицию? — спросила она тетю.

— Какую полицию, дура? — скривилась та. — Ты сама поехала? Сама пошла? Небось целовалась и лапать давала? Ну все, как ты теперь докажешь, что не сама дала, а потом испугалась? А менты будут твою историю по кругу слушать и друзей звать, чтоб подрочить. Так что пей коньяк и молись, чтобы не залететь.

— Не залечу, он… — и Лена наконец разрыдалась. Страшно, горько, размазывая слезы и сопли по лицу, и даже холодный душ, под который ее сунула головой тетя, не помогал.

Та вытащила ее из ванной в пушистом халате, налила еще коньяка и усадила на диван. Села рядом, ссутулившись и закурила прямо в комнате.

— Бедная ты моя девочка, — вздохнула она и с неожиданным сочувствием погладила Лену по голове. — Сейчас дам таблеточку, поспишь нормально.

Проспала Лена сутки. В университет не пошла. На работу тоже.

И на следующий день. И на следующий.

И через неделю.

Она лежала на своем диване-книжке в тетиной гостиной, где жила, и смотрела на ковер на стене. Его восточные узоры были интереснее любого сериала и всех лекций вместе взятых.

Тетя ничего не говорила. Оставляла ей бутерброды и вареный рис, которые Лена ела, потому что организм требовал выживать. Но если еды на табуретки у постели не было, так и продолжала лежать лицом в стену.

— Тебя из универа не попрут? — с беспокойством спросила как-то тетя на исходе третьей недели.

С работы Лену поперли куда раньше. За ее униформой забежала такая же скромная провинциалочка, еще сияющая счастьем от того, что закрепилась в большом городе. Тетя проводила ее печальным взглядом.

Лена не отвечала. Между ног перестало кровить на третий день. Забыть ощущение пронзающей ее чужой враждебной плоти, присваивающей себе, отнимающей у нее самой было куда сложнее.

К Лене большой город и мечта о любви оказались слишком жестоки.

— Вот что, дорогая, — как-то уже в декабре пришла в ее комнату тетя и села на кровать. — С этим надо что-то делать! У меня есть знакомый психотерапевт, он согласился с тобой пообщаться бесплатно, по доброте душевной. Посмотрим, что можно сделать. Может, таблеточки выпишет, может, придумаем как тебя в больничку положить.

— Я не хочу… — выдавила из себя Лена.

Особенно она не хотела, потому что психолог был "он".

— А жить хочешь, — кивнула тетя на остатки риса на тарелке. — Давай, сразу не потащу, но ты готовься.

Она приходила еще раз пять или шесть, пока Лена, утомленная этими разговорами, не согласилась поехать к этому психотерапевту.

Добирались на такси — тот жил в каком-то элитном поселке за МКАДом в большом частном доме.

— Проходите в кабинет, Лена, — ее встретил высокий стройный мужчина лет сорока с молодежной прической в виде собранных в гульку волос почти на макушке. — Здесь я принимаю личных клиентов, ни к чему вам портить жизнь записями в государственных диспансерах. Попробуем справиться сами.

Тетя проводила ее в большой кабинет, оформленный в серо-черных тонах, с огромным стеклянным столом, мягким кожаным диваном и парой уютных кресел рядом с торшером. Одну из стен от пола до потолка занимали книжные полки.

— Меня зовут Александр Александрович, — сказал он, усаживаясь в одной из кресел и надевая очки в тонкой металлической оправе. — Садитесь, Лена. А ты можешь идти, — кивнул он тете.

Та как-то быстро закивала и направилась к двери.

Лену охватила паника.

— Нет!!! — она вскочила и бросилась к тете. — Я не могу, я не останусь с ним! Пожалуйста, не надо, поехали домой!

— Леночка, ты же взрослая девушка, возьми себя в руки, — уговаривала ее тетя. — Ты же понимаешь, что здесь с тобой не случится ничего плохого?

— Елена, в самом деле, я вас уверяю, даже если бы я был маньяком-садистом, — Александр ухмыльнулся. — Я бы не стал делать этого со своей пациенткой. Это противоречит этике психотерапевта, меня бы изгнали из десятка ассоциаций. Поверьте, ни одна женщина не стоит того, чтобы разрушить свою жизнь, послав к черту семь лет обучения, двадцать лет практики и десятки тысяч долларов, потраченных на дополнительное образование.

— Видишь? Все, иди, — тетя проводила Лену к креслу и ушла за дверь. Лена вцепилась побелевшими пальцами в подлокотники, но Александр Александрович смотрел на нее сквозь стекла очков очень спокойно и терпеливо ждал, пока она успокоит дыхание, расслабит руки и будет готова к работе.

Это заняло у нее минут двадцать.

— Ну что ж, теперь ты готова, — улыбнулся он. — Начнем с начала. Если тебе становится страшно или тяжело, останавливайся и жди, сколько надо.

Весь разговор занял у них четыре часа.

Через неделю тетя отвезла Лену на второй сеанс, который шел уже два часа. Чем та занималсь, пока Александр Александрович со своим мягким голосом и умными глазами сшивали жизнь Лены обратно, она не знала. Но вроде бы не была особенно недовольна.

Поэтому для Лены оказалось сюрпризом, когда после третьей встречи, Александр Александрович попросил ее задержаться для уже не профессионального разговора.

Лене было так хорошо и спокойно в этом кабинете, что она с радостью согласилась. Тем большим шоком стало его предложение:

— Лена, не хочешь переехать ко мне?

На ее лице отразилось потрясение и страх.

— Нет, ты не так меня поняла, — он вздохнул и покачал головой. — Я просто предлагаю поселить тебя у себя, как ты сейчас живешь у тети, ничего больше. Ей стало тяжело тебя терпеть, когда ты не работаешь и целые дни проводишь дома. У нее же работа тоже на дому и посторонний человек отвлекает. Пока ты была на учебе и работе, ты ее совершенно не стесняла.

— Вот как… — Лена сжала руки, свела колени и села очень прямо. Вот и свершился кошмар любой провинциалки в большом городе — она всем в тягость, она приживалка. — Я тогда пойду искать работу, наверное. В прошлый раз быстро повезло. И в деканат схожу, узнаю, чем можно исправить пропуски. Спасибо, что сказали.

Вернуться домой, в деревню, к алкоголику-отцу и навсегда забыть о своей мечте стать кем-то большим? Тогда получится, что Влад действительно сломал ей жизнь.

— Постой, — он жестом остановил ее, когда она стала подниматься из кресла. — Вообще-то я имел в виду то, что сказал. Тебе еще рано возвращаться на работу, да и в институт тоже. Ты не готова, я тебе как врач говорю. И как врач не могу оставить тебя в таком состоянии. У меня большой дом, ты меня совершенно не стеснишь.

— Я даже не ваш пациент… — горько проговорила Лена. — Вы взяли меня из милости на несколько сеансов и уже дали больше, чем стоило.

— Я заключил с тобой терапевтический контракт. То, что ты не платишь, уже неважно. Я согласился на такие условия и не предлагал их пересматривать. Не бойся, мы остаемся в тех же отношениях, приставать я к тебе не буду, — он снова ухмыльнулся. — Могу показать по пунктам все, что потеряю, если это сделаю, раз на слово не веришь.

Лена заколебалась, оглянулась на дверь…

Но вариантов не было. Тетя и так помогла ей невероятно.

Она кивнула.

Вещи привезла тетя в тот же день.

Погладила ее по голове и сказала:

— Я поговорю с деканатом за тебя. Дадут академ. Все будет хорошо. Ты молодец.

Поселил Александр Александрович ее в маленькой комнатке на первом этаже. Его хозяйская спальня была на втором, за большими двойными дверями.

Дверь в гостевую комнату не запиралась, и всю первую ночь Лена, несмотря ни на что, провела настороже, так и не раздевшись.

Но в доме стояла полная тишина и никто не пришел тревожить ее.

* * *

Утром Лена едва дождалась приличных семи утра и отправилась на кухню. Александр Александрович предупредил ее, что она может хозяйничать там, как хочет, поэтому она нашла яйца, кофе и прочее необходимое и к моменту, когда он спустился, чтобы узнать, как там новая его жилица, приготовила полноценный европейский завтрак как в гостиницах или в кино.

— Спасибо, конечно… — удивленно сказал на это он, пьющий по утрам только черный кофе. — Но у меня есть домработница.

— Мне несложно, — потупилась Лена.

— Хорошо…

К счастью, она ушла к себе и не увидела, как он выбрасывает ее пышный омлет в кухонный измельчитель.

День прошел хорошо. Чем занимался хозяин дома, Лена не знала, сама она сидела над учебниками, надеясь все же вернуться в институт, не теряя год. Да, там ей придется видеть Влада, но терапия помогала хорошо, и она смогла бы спокойно смотреть на него, не впадая в истерику.

Всякое случается — людям и кирпич падает на голову. Она не виновата, что ей не повезло.

Вечером Александр Александрович позвал ее в гостиную смотреть кино и протянул даже большую кружку какао с маленькими зефирками в нем. Его приготовила домработница, но жест Лена оценила.

— А… сеанс? — удивилась она.

Ну мы не каждый день будем общаться. Психике нужно время, чтобы привыкнуть, — пояснил он. — Что будем смотреть? Комедию или мелодраму?

Лена передернулась.

— Понял! — рассмеялся он. — Значит какие-нибудь приключения.

И они вдвоем с удовольствием посмотрели старого доброго Индиану Джонса на домашнем кинотеатре.

Лена вдруг почувствовала себя в такой безопасности, как не чувствовала нигде и никогда до сих пор. Ни дома, с алкоголиком-отцом, ни уже тут, у тети.

— Спасибо, — сказала она Александру Александровичу, уходя к себе. Она имела в виду, что за все, хотя получилось, как будто за вечер.

Он кивнул — понял.

* * *

Лена закрыла дверь в свою комнату, села на односпальную кровать в лиловых тонах, как и все тут, и мечтательно улыбнулась.

Ей все еще было больно и страшно, и такое не забудется никогда. Но сегодня она подумала, что, возможно, дурные времена нужны для того, чтобы попасть в настоящее теплое место.

Она обняла себя за плечи и мечтательно прикрыла глаза.

Скрипнула дверь. Она подняла голову:

— Александр Александрович? — она удивилась, но совсем чуть-чуть. Он же хозяин дома, принес второе одеяло или что-то в этом духе.

— Знаешь, с сегодняшнего дня ты будешь звать меня Сандро, — ответил он ей, стягивая резинку с волос. Темно-русые с модным мелированием, они рассыпались по плечам, придавая его лицу совсем иное выражение. И взгляд…

Он потянул молнию на своих джинсах вниз.

* * *

спустя несколько недель

Утро нового года встретило Лену, вышедшую на террасу с чашкой кофе, пронзительно-белым снегом и редким солнцем на синем-синем небе. Она куталась в меховую накидку и держалась одной рукой за перила. Стоять было после вчерашнего тоже тяжело.

Но если не выходить на улицу, то могло показаться, что вся ее жизнь состоит только из черно-белого кабинета, в котором он вытягивает из нее самые потаенные мысли и страхи, заставляя переживать снова и снова все самое унизительное, что происходило в ее жизни, а потом ставит раком, кладет голой грудью на стеклянный стол рядом с собой и засовывает внутрь влагалища то пальцы, то свой золотой "Паркер", то статуэтку гольфера из малахита, пока работает над очередной книгой о женских психосексуальных травмах.

И еще подвала с нарочито грубыми бетонными стенами, где происходят вещи, о которых она старается даже не вспоминать, когда поднимается по лестнице в дом. Но они сами напоминают ей о себе как сейчас, когда дойти от спальни до террасы заняло у нее десять минут после вчерашней новогодней вечеринки.

Она не помнит даже, сколько их было.

Когда-нибудь Сандро заставит ее рассказать об этом в своем кабинете, и уж тогда она припомнит каждую каплю спермы, упавшую ей на лицо.

Сбежать она пыталась трижды.

Все три раза очень пожалела об этом.

Свадьба назначена на начало февраля.

Эпилог

Москва, 2020-й год, зима

В маленьком камерном зале совсем мало людей. Тихо играет совсем не торжественная музыка, остро и сладко пахнут белые цветы, стоящие тут повсюду.

У тяжелого круглого стола стоит женщина в строгом костюме и держат перед собой хрустальную подставку в виду двух лебедей. На ней лежат два золотых кольца.

Перед женщиной стоит невеста в неуместно пышном белом платье: с огромными объемными рукавами, широкой юбкой, стоящей колоколом, открытыми плечами и практически обнаженной грудью — под прозрачной вставкой видны темные соски. Белая фата тянется за ней трехметровым шлейфом, вуаль скрывает лицо.

Рядом с невестой — жених. На нем белоснежный костюм, мелированные волосы распущены, очки в золотой оправе сверкают так ярко, будто стекла из бриллиантов.

За спиной жениха стоят Вадим в дешевом неглаженом костюме, Никита в джинсах и рубашке, Марк в безупречно черном, Денис в простом деловом, как ходит на работу. На шаг позади — Артем с беременной женой.

Со стороны невесты только ее тетя, в черном, как на похоронах.

— Я должна спросить, — немного запуганно говорит регистраторша жениху.

Сандро кривится:

— Нет, не должны. Она согласна.

У Лены заторможенные движения, когда она проходит к столу, чтобы подписать документы.

Мужчины пока обсуждают дела.

— Короче, под новый год он нашел себе бабу с квартирой, продал ее и скрылся, — говорит Денис. — Найти не можем.

— Я и без того знаю, что скрылся. Но как ты его упустил? — хмурится Никита.

— Он захочет нам отомстить, — добавляет Вадим.

— Не ссы! — обрывает его Денис. — Первым он все равно придет ко мне.

Он косится на Артема.

Он предложил сыну поучаствовать в их делах до того, как Игнат прорвал окружение и скрылся от всех соглядатаев. Если он сейчас решит выщелкивать всех по одному, первым пострадает Артем с Юлей, потому что беременная жена — слабое звено.

Марк щурит глаза. Он знает, что Денис прав. Был прав. Но теперь для Игната опаснее всего он, Марк. После того, как он отказался убить бывшего друга, он знает слишком много об Игнате и его планах. Но к нему тоже не так легко подобраться.

Кроме того, их друг развил в себе поистине звериную интуицию и стал непредсказуемым.

— Что-то грядет… — говорит Сандро и идет подписывать документы.

— Если он начнет, я тоже начну войну, — говорит Никита. — Я его уничтожу первым.

Артем молчит. На самом деле ему страшно. Только-только жизнь повернулась лицом, удача раздвинула ноги и отдала ему его Юлю, как все может развалиться. Его самого могут убить. И ее тоже. Он уже жалеет, что согласился на предложение отца. Но потом вспоминает о том, каким был первый перевод за непыльную работенку и передумывает опять. Деньги ему нужны. Его жена должна купаться в золоте.

А друзья отца — опасные люди. Они справятся с любой бедой.

Жених и невеста обмениваются кольцами.

Никита кривится.

На лице Вадима зависть.

Артем прижимает Юлю ближе к себе.

Денис скучает, он видел слишком много свадеб.

Марк смотрит на Дениса и думает, что тот скажет, если он женится на Анечке тайком.

Сандро целует Лену.

Глубоко-глубоко, сминая ее губы, сминая платье, сминая букет белых цветов в ее руках, засовывая язык в ее рот, стискивая ладонью полуоткрытую грудь и наваливаясь так, что еще мгновение — и они упадут на пол в ворохе кружев.

Все, включая регистраторшу, отводят глаза. Впрочем, если бы Сандро захотел трахнуть свою свежеиспеченную жену прямо тут, никто бы и слова не сказал. Но он все-таки выпрямляется и обводит всех взглядом, в котором можно было бы заподозрить счастье, если бы друзья не знали его слишком хорошо.

— Объявляю вас мужем и женой! — говорит регистраторша куда-то в стену.

— Поздравляю!

— Молодец!

— Всех благ!

— Теперь детишек!

— Со свадьбой!

Все притворяются, будто не видят слез в глазах новобрачной.

— Желаю вам, парни, тоже встретить свою судьбу! — говорит Сандро, прижимая ладонь к груди. — А я уже нашел свое сокровище. Правда, дорогая?

В его голосе яд и сталь. Лена поспешно кивает и раздвигает губы в улыбке.

Вадим открывает шампанское.

Все они уже встретили свою любовь, но еще не знают, насколько роковой она может быть.

Встретил и Игнат.

И стал сильнее.

Опаснее.

Страшнее.

Скоро он начнет свой бой, и тогда победитель останется только один.

Кто?

Конец

Content

Марта Зверева
Жестокие страсти

Предисловие

Пролог

Денис, Никита, Вадим и Марина

Денис и Ольга

Артем и Юля

Игнат и Даша

Марк и Анечка

Сандро и Лена

Эпилог