Ричард Нолл

Тайная жизнь Карла Юнга

Я могу с уверенностью утверждать, что Карл Густав Юнг родился 26 июля 1875 года, а умер б июня 1961. Рожденный близ Базеля (Швейцария), в течение последних шестидесяти лет своей жизни он жил и работал (и умер) неподалеку от берегов Цюрихского озера. Нам известны даты многих из его путешествий за границу, публикаций, публичных лекций, а также незначительное количество иных фактуальных данных. У нас есть письма, которые он посылал Зигмунду Фрейду и получал от него; соответственно, мы имеем весьма полезное сообщение о внутренних и внешних проблемах в период с 1907 по 1913 год. Мы можем принять во внимание два опубликованных тома писем, написанных Юнгом начиная с тридцать первого года его жизни и вплоть до самой смерти, изданных с трудом и подобранных из его наследия таким образом, чтобы представить его в благоприятном свете. У нас есть двадцать с лишним томов его "Собрания сочинений" (Collected Works), а также опубликованные записи некоторых из семинаров, которыми он руководил. Как ученый, психиатр и психоаналитик он обрел мировое признание еще не достигнув сорокалетнего возраста, а ныне он считается наиболее знаменитым человеком из числа тех, кого когда-либо давала миру Швейцария. Его лицо украшает швейцарские почтовые марки.

В этом пункте след очевидности стирается. При внимательном рассмотрении мы приходим к неожиданному заключению: нам очень мало известно об историческом Юнге, особенно о первых шестидесяти годах его жизни (до 1936 г.). Большей частью юнговская жизнь остается тайной.

Об авторе

Ричарду Ноллу 38 лет. В настоящее время он работает преподавателем в департаменте истории науки при Гарвардском университете. Он получил образование в Аризонском университете (степень бакалавра политических наук — 1979 г.) и в нью-йоркской Новой школе социальных исследований (степень магистра общей психологии в 1982 г. и доктора философии по клинической психологии в 1992 г.). С 1984 по 1993 г. Ричард Нолл занимался частной и клинической психологической практикой. Его академическая карьера началась в 1990 г. За это время он работал: научным сотрудником в Институте истории науки и технологии при Массачусетском технологическом институте, инструктором при департаменте психологии Вэстчестерского университета (штат Пенсильвания) и помощником профессора в Кэмден Кантри Колледже (штат Нью-Джерси). В 1992 г. Ричард Нолл защитил диссертацию но теме "Когнитивные стили при параноидной и непараноидной шизофрении". Он был первым независимым западным исследователем, которому правительство КНР позволило проводить исследования среди этнических меньшинств Манчжурии и Внутренней Монголии. Ричард Нолл является автором пяти книг: "Арийский Христос" (1997), "Юнговский культ" (1994), "Энциклопедия памяти и расстройств памяти" (совместно с Кэрол Тёркингтон, 1994), "Энциклопедия шизофрении и психотических расстройств" (1992), "Вампиры, оборотни и демоны в психиатрических сообщениях XX века" (1992). В 1994 г. Ассоциация американских издателей признала книгу Ричарда Нолла "Юнговский культ: истоки харизматического движения" лучшей книгой года по психологии.

Введение

Скрупулезно изучать частную литературу минувших времен, письма и дневники, предназначенные исключительно для тех, кто ныне уже мертв, это все равно, что прислушиваться к разговору за соседним столом, притворяясь при этом погруженным в собственные размышления. При этом приходится подбирать лишь какие-то обломки, которые мы, подобно "барахольщикам", превращаем в нечто значительное. На самом деле мы не воссоздаем истории о прошлом, а создаем их в угоду настоящему. Мы воображаем, что умершие вернулись, что они передвигаются и болтают. Мы пытаемся убедить своих читателей в том, что эти люди находятся среди нас, намереваемся беззаботно отхлебнуть чая и услышать истории, рассказываемые где-то поблизости.

Если думать об этом в подобном ключе, то ремесло историка будет выглядеть почти как дадаизм. Удивительно, по факт: мертвые мертвы. Как мы можем реально услышать то, что они говорят? Откуда, это заблуждение, что сказанное и написанное ими было сказано и написано для нас? Тем не менее, мы постоянно считаем, что это именно так. Лучше нам от этого или хуже, но мы персонализируем прошлое. Мертвые становятся нашими. И мы расстраиваемся, становимся беспокойными, когда излюбленные нами истории об умерших воспринимаются и пересказываются другими людьми иначе.

Я рассказываю нижеследующую историю о Карле Густаве Юнге в атмосфере подобного раздражения.

"Колыбель качается над бездной,- писал Владимир Набоков в начале своей автобиографии, — и здравый смысл говорит нам, что наше существование не более чем краткий разряд искры между двумя вечностями тьмы"[1]. Но в случае с биографией, когда предметом является некто отличный от нас самих, часто имеет место обратная ситуация. Нам кажется, что мы видим освещенный путь событий, ведущих нас к рождению индивида и с всеведением слепого бога предсказывающих, что случилось потом. Часто историк или биограф с разочарованием обнаруживает, что дугу между рождением и смертью покрывает тень. Часто бывают утрачены (или намеренно сфальсифицированы самим героем истории или его близкими) сведения, необходимые для правильного вычисления траектории. И. конечно же, для того, чтобы рассказать правильную историю мы всегда хотим знать, почему А привело к В, а не к С.

Я могу с уверенностью утверждать, что Карл Густав Юнг родился 26 июля 1875 года, а умер б июня 1961. Рожденный близ Базеля (Швейцария), в течение последних шестидесяти лет своей жизни он жил и работал (и умер) неподалеку от берегов Цюрихского озера. Нам известны даты многих из его путешествий за границу, публикаций, публичных лекций, а также незначительное количество иных фактуальных данных. У нас есть письма, которые он посылал Зигмунду Фрейду и получал от него; соответственно, мы имеем весьма полезное сообщение о внутренних и внешних проблемах в период с 1907 по 1913 год. Мы можем принять во внимание два опубликованных тома писем, написанных Юнгом начиная с тридцать первого года его жизни и вплоть до самой смерти, изданных с трудом и подобранных из его наследия таким образом, чтобы представить его в благоприятном свете. У нас есть двадцать с лишним томов его "Собрания сочинений" (Collected Works), а также опубликованные записи некоторых из семинаров, которыми он руководил. Как ученый, психиатр и психоаналитик он обрел мировое признание еще не достигнув сорокалетнего возраста, а ныне он считается наиболее знаменитым человеком из числа тех, кого когда-либо давала миру Швейцария. Его лицо украшает швейцарские почтовые марки.

В этом пункте след очевидности стирается. При внимательном рассмотрении мы приходим к неожиданному заключению: нам очень мало известно об историческом Юнге, особенно о первых шестидесяти годах его жизни (до 1936 г.). Большей частью юнговская жизнь остается тайной.

Книга, которую вы держите перед собой, не является биографией Карла Густава Юнга. Я искренне сомневаюсь в том, что подлинная и исчерпывающая биография всей жизни Юнга будет написана в обозримом будущем. Для этого потребовалось бы, чтобы владельцы юнговского наследия сделали доступными для исследователей все материалы — частные дневники Юнга, все отправленные и полученные им письма, знаменитую "Красную книгу" с изображениями его видений и записями бесед с мертвыми[2], и, конечно же, все личные бумаги и письма его жены и сотрудницы Эммы Юнг, которая, хотя многие это и забывают, вне зависимости от своего мужа имела интересную и полнокровную жизнь. Всего что мы знаем об Эмме Юнг едва ли хватило бы для того, чтобы заполнить две или три страницы текста, и все останется неизменным до тех пор, пока ее личные бумаги не станут доступными для специалистов. Семья Юнга также должна была бы открыть доступ ко всем тем дневникам или бумагам сотрудницы и любовницы Юнга, Антонии Вольф, которые могут находиться в архивах, равно как и к документам, принадлежащим компаньону Юнга ранней поры И.Я.Хонеггеру, на которые юнговские наследники по закону не имеют никаких нрав. Как мы увидим, бумаги Хопеггера имеют первостепенное значение для вынесения суждений относительно характера Юнга и его интеллектуальной честности[3]. К сожалению, ныне здравствующие члены семьи Юнга, а также распорядители его наследства не проявили особого интереса к возможности внести лепту в историческое исследование".

Мы имеем, однако, посмертно опубликованную "автобиографию", известную как "Воспоминания, Сновидения, Размышления" (далее — MDR), считающуюся честным заявлением самого Юнга относительно своей собственной жизни. Это так лишь отчасти. Исследователь Алан Элмс был первым, кто документально показал, что данная книга является скорее не автобиографией, а конгломератом материалов, блестяще соединенных Аниэлой Яффе (ассистенткой Юнга в его поздние годы) при огромной поддержке со стороны американского издательства "Пантеон", выпустившего английский перевод еще до того как появился немецкий вариант[4]. Юнг написал первоначальный план первых трех глав, а затем еще одной, носящей название "Поздние мысли", в которой он размышлял о жизни и смерти, но они не предназначались для того, чтобы быть первыми главами автобиографии, хотя именно к подобной мысли должен был вести этот том в напечатанном виде. Более того, вопреки личным пожеланиям Юнга, его слова в этих главах были изменены в угоду тому его имиджу, которому отдавали предпочтение его семья и ученики. Яффе взяла юнговскую собственную долю, конспекты его поздних лекций, свои личные записи бесед с ним, изложила этот материал от первого лица и преподнесла его ни о чем не подозревающей публике в качестве автобиографии. Естественно, нелестный материал был выброшен, включая даже обычного рода факты, ожидаемые в биографии или автобиографии, так что в конце получилась необычная история об экстраординарном индивиде, каким-то образом прожившим вне времени и ускользнувшим от истории.

Юнг такой, каким он изображен в MDR, - это ясновидящий мудрец, чудесный труженик, богочеловек, достигший своего апофеоза благодаря своей встрече с мертвыми и с Богом. Это моралистическая сказка о мистической эволюции, о том, как его жизнь становится иллюстрацией к его собственным теориям, героической сагой о человеке, прошедшем "индивидуацию", пережившем ужасное столкновение с потусторонними существами (архетипами) из трансцендентной реальности (коллективного бессознательного). К несчастью, с момента их первой публикации в 1962 г. MDR служили основой для всех последующих "биографий" Юнга. До недавнего времени истинность этой привилегированной версии юнговского "мифа" не подвергалась сомнению. Имеется огромное сопротивление по отношению к изменению мифа, означавшему бы вовлечение Юнга во время и пространство, возвращение его в германский культурный контекст и унизительный спуск из мифопоэзиса в историю.

Истиной ли, ложью ли, но MDR стали одним из основных духовных документов двадцатого столетия. В качестве истории юнговского духовного перерождения, эта книга вызывает благоговение и надежду у своих читателей, преображая их миры. Это могущественная книга, и я помню как она озадачила меня в семнадцатилетнем возрасте — после первого из ставших затем регулярными прочтений. Как я понял из последующих критических прочтений Юнга и изучения его жизни, MDR и их подражатели на самом деле затемнили историю о Юнге, который сам по себе куда более интересен (а временами и ужасно порочен) ввиду своей человечности, а отнюдь не богоподобности.

В данной книге у меня нет желания диагностировать Юнга или продолжать традицию его идеализации в качестве бого-человека. И для составителей житий святых и для убийц имеется достаточно работы. На нижеследующих страницах под руководством голосов умерших, обращавшихся ко мне во время чтения рассыпавшихся в моих руках писем и дневников из разбросанных по Соединенным Штатам и Европе архивов (некоторые из этих текстов представлены здесь впервые), я попытаюсь восполнить некоторые утраченные главы из истории жизни Юнга.

Отойдя от стиля (но не от сути) моих предыдущих исследований по Юнгу, я написал этот том как своего рода нарративную историю. Составление истории в подобном стиле очень похоже на написание романа о людях и событиях, хорошо нам известных и которые мы можем подтвердить — "мертвых фактах", как называет' их историк Симон Шама. Однако в отличие от большинства нарративных историй, это не пересказ всей юнговской жизни и карьеры, а наоборот — ряд историй, выходящих за рамки официальной истории. Из этих эпизодов формируется альтернативный миф о развитии Карла Густава Юнга. В центре юнговской жизни — и в этом плане он неизменно прозрачен — всегда была одержимость экзистенциальными вопросами со всеми этими смыслами и бессмысленностями жизни, мистериями, сакральными вещами. Рассмотренные самим Юнгом как укорененные в вечных потоках и представленные в таком виде многими авторами его "автобиографии", его переживания в MDR — это скорее не откровение, а затемнение. Человек сам по себе, исторический характер его духовности, укорененность его идей в германской культурной почве — все это ускользает из поля зрения.

Многие сталкиваются с Юнгом в рамках определенною духовного сообщества и некоторые рассматривают личный миф К. Г. Юнга в MDR как современное евангелие, содержащее керигму нового завета. Подобным читателям я скажу: вы можете рассматривать книгу, которую в настоящий момент держите в своих руках, как апокриф. Однако это апокриф историка, и раскрытые на этих страницах тайны относятся скорее к истории, нежели к мистерии.

Эту историю рассказать не легко. В определенном плане Карл Юнг, которого я открыл, не так уж сильно отличается от Карла Юнга в MDR: историческая очевидность убедила меня в том, что Юнг сам верил в то, что он является религиозным пророком, наделенным необычайными силами. Я также уверен, что несмотря на наличие множества профессиональных масок (врач, психотерапевт и общественный критик), он сознательно посвятил свою жизнь поощрению развития религиозного сообщества, центром которого была его личность и его учение. Таков был его призыв и многие из самых ранних последователей, окружавших его в Цюрихе в годы Первой мировой войны, пошли за ним потому, что верили, что он был "новым светом", харизматическим пророком новой эры. В последующие годы, после изучения античных мистериальных культов и алхимии, Юнг открыто заявлял многим людям, что он и те, кто следуют его методам, призваны стать искупителями Бога. "Он говорил о своей миссии", — сказал Ойген Бёлер, швейцарский ученый, близко знавший Юнга с 1955 г. — "Он рассматривал свою жизнь как миссию, как служение функции сделать Бога сознательным. Ему надлежало помочь Богу сделать себя сознательным, причем не для нашего блага, а для блага самого Бога"[5]. Я уверен, что в этом сердцевина того, что представлял из себя Юнг. Большинство людей, считающих себя юнгианцами, не будут против этого возражать, а многие открыто признают свое участие в подобной мистерии. Лишь у тех, кто обеспокоен тем, как это отразится на восприятии публикой их мирской профессиональной принадлежности, которую они тотемически связали с именем Юнга, будут серьезные оговорки.

Я отважусь продолжить спор с помощью дополнительного наблюдения. После многих лет осмысления значительности юнговского воздействия на культуру и духовный ландшафт двадцатого столетия я пришел к заключению, что как личность он стоит в одном ряду с римским императором Юлианом Отступником (4 в. н.э.), расшатавшим ортодоксальное христианство и восстановившим эллинистический политеизм в западной цивилизации. Я осознаю, что это достаточно рискованное утверждение, свидетельствующее о дерзости историка, не устоявшего перед фантазией стать демиургом. Тем не менее, я уверен, что благодаря разнообразным историческим и технологическим факторам (среди которых наиболее важными являются средства массовой информации) Юнг преуспел там, где Юлиан потерпел поражение. В течение первых шестидесяти лет своей жизни (т.е. того периода его "тайной жизни", который в наибольшей степени утрачен для истории) Юнг был открыто враждебен по отношению к иудео-христианской ортодоксии, в особенности к иудаизму и Римскому католицизму. В то же самое время был практически полностью разрушен патриархальный монотеизм ортодоксальной иудео-христианской веры. Мы все чаще видим как протестанты, католики и иудеи, заполняя этот вакуум, принимают альтернативные, синкретические системы веры, которые часто обнаруживают свою основу в юнгианских "психологических" теориях.

Я помещаю термин "психологических" в кавычки потому, что уверен (и доказываю в этой книге), что эта маска была создана Юнгом преднамеренно и отчасти лживо - для того, чтобы сделать свое собственное магическое, политеистическое и языческое мировоззрение более привлекательным для секуляризированного мира, склонного признавать лишь те идеи, которые, как кажется, имеют оттенок научности. Я делаю это утверждение относительно Юнга не будучи ни христианином, ни иудеем, ни мусульманином (ни даже фрейдистом). Я считаю, что с позиций истории религии Юнг и юн-гизм являются примечательными феноменами — вот и все[6]. Нет ничего удивительного в том, что юнговский политеизм и предельно некритичный релятивизм сделали его прекрасным источником цитирования для нового поколения постмодернистских литературных критиков и классицистов.

Очевидность, а таковой предостаточно, разоблачает в Юнге абсолютно сознательного ересиарха, во многом похожего на Юлиана Отступника, с которым Юнг, как он сам считал, был посвящен в мистическое братство в традициях четвертого века. Как и Юлиан, Юнг в течении многих лет представлялся как христианин, но приватно практиковал язычество. Кроме того, даже в последние годы жизни он рассматривал иудео-христианскую ортодоксию в качестве своего личного врага и врага жизни как таковой. Р.Халл, основной переводчик юнговского "Собрания сочинений" на английский язык, выразил возмущение тем, как юнговская семья и Аниэла Яффе удалили или смягчили такое большое количество открытых высказываний Юнга "относительно христианской теологии" в его рукописных материалах для MDR. Халл, хорошо знавший Юнга в его последние годы, сказал: "Я абсолютно уверен, что все живое и творческое пришло к нему из глубин его языческого бессознательного"[7].

Тем не менее, какой бы ни была установка многих учеников Юнга и его близких, практически все исследования, посвященные ему и его работам, не заметили ту историческую емкость, в которой подверглась дистилляции его амальгама идей относительно языческой античности, а именно - германский культурный контекст его времени, эффектно иллюстрируемый взглядами, которых придерживались уважаемые Юнгом классицисты при рассмотрении места, занимаемого индо-европейскими язычниками и эллинистическими гностиками в рамках эволюции арийской расы.

Это возвращает меня к сомнениям по поводу манеры рассказа истории. Успех нижеследующего повествования полностью зависит от вашей готовности попытаться понять историю Юнга как актера, живущего целиком в категориях такого мира, каким он его знал. Его подход к реальности вписывался в рамки его веры в духовный мир и в способность прямого общения с мертвыми или бестелесными существами мистериального происхождения — скачок веры доступный не для многих. Менее трудно вообразить мир, в котором вера в миф является более важной, чем основанная на фактах история и в котором интуиция и чувства ценятся больше, чем доверие к рациональному мышлению. Те, кто знаком с популярными философиями американского мифолога Джозефа Кемпбелла или Ойгена Дрюермана из Германии поймут эти категории мифического или мистического восприятия. Однако наиболее затруднительная часть этой истории заключается в просьбе к тебе, читатель, сделать морально невозможное: вообразить мир германской культуры рубежа веков (fin-dc-siccle German Kultur), т.е. мир, в котором еще не существуют слова "Гитлер", "Нацист" и "Холокост", в котором духовность сплавлена с кровью, почвой и солнцем, в котором Арийский Христос может искать апостолов и искренне обещать спасение своим искупителям.

Часть первая ВОЗНИКНОВЕНИЕ

1. Внутренняя отчизна

Каменное сооружение, находящееся близ Цюрихского озера на безмолвном клочке земли в Боллингене и известное как юнговская Башня- (Тигт), по-прежнему остается местом паломничества. Юнг начал строительство небольшого, примитивного пристанища для своего одиночества в 1923 году. Позднее, с добавлениями, оно превратилось в башню и сакральное пространство, где он мог рисовать на стенах свои видения и сохранять их высеченными из камня. Оно также стало сексуальным пространством, алтарем языческого греха, где он, оставив свою жену и семью в Кюснахте, а учеников в Цюрихе, мог с оргиастической развязностью наслаждаться интимной близостью с Тони Вольф. На излучающей тревогу фреске, покрывающей всю стену спальни, изображен его духовный поводырь Филемон — трансперсональное существо, встреченное Юнгом в видениях в годы Первой мировой войны. Филемон — это пришелец из эпохи эллинизма, старец с длинной белой бородой и крыльями как у зимородка[8]. Именно в беседах с Филемоном (по крайней мере так гласят MDR) Юнг получил свои глубочайшие прозрения относительно природы человеческой психе. Его наиболее известные идеи, такие как коллективное бессознательное, о котором он впервые заявил в печати в 1916 г., и добавленные вскоре после этого архетипы (боги) этого самого бессознательного, были бы невозможны без наставлений Филемона[9]. Именно от этого гностически-митраического гуру, живущего в безвременном пространстве, которое Юнг называл Землей мертвых, он получил знание "Закона", эзотерический ключ к тайнам времен. Юнг описал эти уроки в своей "Красной Книге".

Привилегированным посетителям, приглашенным членами семьи Юнга, позволяется увидеть эту икону Филемона. Другая картина, находящаяся в другой части Башни, доступна лишь для близких. Обычно закрытая, возможно, дабы уберечь глаза непосвященных от созерцания изображенных на ней священных мистерий, она является изображением тонкого серповидного корабля (подобного тем, которые несут мертвых в египетской иконографии) с мужской и женской фигурами, смотрящими друг на друга. В центре юнгов-ского видения имеется большой рыжеватый солнечный диск, вызывающий в памяти страшный путь душ в подземный мир из Египетской Книги Мертвых.

Снаружи, в примыкающем к Башне дворике, стоят три каменные плиты, на которых, как рассказывает Юнг в MDR, "я высек имена моих предков по отцовской линии"[10]. Имагинальный мир предков — юнговская внутренняя отчизна — имел живое присутствие в его повседневном опыте. Согласно Юнгу, для всякого индивида Ahne-nerbe ("унаследованное от предков") является основой любого субъективного опыта. Мы обнаруживаем эту идею в центре его мировоззрения с самого раннего возраста — в той чужой части его детской самости, которую он называл "личностью номер два" (пожилой господин восемнадцатого века), и которая позволяла ему воображать себя "живущим одновременно в двух возрастах и являющимся двумя разными личностями"[11]. Он — индивид, но в его груди бьется второе сердце, священное сердце, качающее через его вены живительную кровь предков. Это ощущение также берет свои истоки в ностальгической культуре тех дней — эпохи, во времена которой наследственность, Kultur[12] и ландшафт слились с душой в безвременном и глубоко резонирующем понятии Volk[13] (этот термин намного богаче производного от него нашего скудного "folk"; немецкое написание будет сохранено и далее для того, чтобы подчеркнуть это различие).

"Вырезая имена на каменных плитах, — признавался Юнг, — я сознавал, что существует роковая связь между мной и моими предками. ... Мне часто казалось, что существует некая безличная карма, которая переходит от родителей к детям. И я всегда считал, что должен ответить на вопросы, которые были поставлены судьбой еще перед моими прадедами, что я должен завершить или по крайней мере продолжить то, что ими было не исполнено"[14].

Какие вопросы оставили нерешенными праотцы Юнга? Какие дела Юнг чувствовал себя обязанным завершить или продолжить? В чем заключалась семейная карма, предопределившая Юнга к определенной судьбе? В этих вопросах уже содержатся зерна ответов. То, к чему нам следует прислушаться в настоящий момент, суть предположения, стоящие за этими вопросами, специфика той реальности, которая дает возможность ставить подобные утверждения или вопросы на первое место. Это та сокровенная реальность, которую Юнгу суждено было сделать доступной для миллионов людей в двадцатом веке.

1817: Thing в Вартбурге

Колокольный звон производил самое незабываемое впечатление. Эйзенахские колокола, приглашавшие своим радостным звоном пришедших издалека молодых людей, навсегда отпечатывались в их памяти[15]. Собравшись в этом средневековом немецком городе вокруг покрытых красной черепицей домов, молодые люди зажигали факелы и начинали свою торжественную процессию по направлению к собору; их путь устилали красные и желтые осенние листья. Некоторые из этих молодых людей называли это собрание в Варт-бургском соборе словом Thing[16] — так древние германцы называли свои ежегодные племенные сходки. Некоторые из них были одеты в древнегерманские одежды, но большинство носили Trachten — традиционную народную одежду своих родных земель. Их заставляли это делать организаторы мероприятия, одним из которых был Фридрих Людвиг Ян (Jahn) — знаменитый "Turnvater Jahn", больше оставшийся в памяти как основатель гимнастических обществ (Turnvereinen). В 1817 еще не было Германии — лишь несколько дюжин княжеств, объединенных языком, культурой и общей исторической ролью быть недавно разгромленными наполеоновскими армиями. Яновские гимнастические общества были предназначены для того, чтобы зажечь искру германского национализма у побежденного, разобщенного и дремлющего населения. (Многие иностранные путешественники, посещавшие Германию в девятнадцатом веке, описывали немцев как весьма индифферентный, спящий народ, с радостью готовый поделиться хлебом, колбасой и пивом — в общем вовсе не племена кипучих воинов.)

Многие из молодых людей, шествовавших в этот день к Вартбур-гскому собору, были членами этих почетных гимнастических обществ. Остальные принадлежали к студенческим братствам, причем некоторые из них (известные под названием Burschenschaften) были тайными. Большинство были из Иенского университета. Эти студенческие братства в ту пору лишь только появились на свет, но им было суждено сыграть важную роль в германской культурной жизни девятнадцатого века[17]. Часть из этих молодых людей были приняты в старинное тайное общество вольных каменщиков (масонов), для которых роза с крестом превратились в значительный оккультный символ. Некоторые из участников Вартбургского фестиваля закутывались в полотна, раскраска которых включала цвета нынешнего флага Германии — черный, красный и золотой.

Совсем не случайным было то, что эти ритуалы нарождающегося германского национального пыла разыгрывались октябрьской ночью под стенами могущественной Вартбургскои крепости. Именно здесь Мартин Лютер придал Иисусу германский колорит. Лютеров-ский перевод Нового Завета на немецкий язык катализировал национальное чувство и совершил переворот в мире германской письменности. Генрих Гейне ухватил массу противоречий немецкой души в своем часто цитируемом описании Лютера как "не просто самого великого, но также и самого немецкого человека в нашей истории, в характере которого великолепнее всего соединились все добродетели и слабости немцев". Лютер был "как языком, так и мечом своей эпохи... бесстрастным схоластическим словоблудом и боговдох-новенным пророком, который проработав почти до смерти над своими трудоемкими догматическими различениями, по вечерам брал в руки флейту и, уставившись на звезды, растекался в мелодии и благоговении"[18]. Для многих молодых людей возвышавшиеся над ними внушительные стены Вартбургскои крепости были подобны погруженному в раздумья огромному призраку самого Мартина Лютера.

В октябре 1517 г. непокорный Мартин Лютер вбил клин-своих протестантских тезисов в двери церкви. Октябрь также отмечался как годовщина наполеоновского поражения при Лейпциге в 1813 г. И от воспоминания об этих двух победах у человека неизменно усиливалось ощущение себя немцем.

А кроме этого "ощущения" себя немцем ничего другого и не было, ибо слово "Германия" было идеей, а не реальностью. Немецкоговорящие народы жили в шаткой конфедерации, состоявшей из дюжины автономных государств разных размеров и значимости, объединенных в хрупкий организм под названием Великая Римская Империя германской нации. У них не было общей валюты или правовой системы, потребность в путешествиях и торговле между многими из них неминуемо натыкалась на стену запутанных налогов, таможенных пошлин и непредвиденных ограничений на личные свободы.

У подножия Вартбурга люди раскладывали один огромный пылающий костер, а вдобавок к нему зажигали еще несколько столбов пламени, которые могли видеть жители Эйзенаха. Окружив центральный костер, возбужденные чувством священного и ужасного, люди распевали традиционный гимн "Eine Feste Burg" ("Наш Бог — Могучая Крепость"). Затем один из предводителей делал несколько воодушевляющих замечаний относительно справедливости и взывал к важному для германцев символу дубовой рощи. Могучий дуб был священным для древних тевтонов и по сути являлся "крестом", на котором Вотан (Один) совершил свое спасительное самопожертвование. Ностальгические воспоминания о нем постоянно всплывали в течение более чем столетия германского духовного страждания.

Распевалось еще множество песен, произносились патриотические проповеди. Затем, перед заключительным гимном, возвещавшим конец формальной части ритуала, молодые люди, став вокруг костра, брались за руки и давали коллективную клятву в верности друг другу и своей группе {Bund). Они также обязывались сохранять чистоту Народа (Volk). Перед завершением Вартбургского фестиваля впервые в писанной германской истории "не-германские книги" подвергались осуждению и сжигались в большом центральном костре.

Карл (Karl) Густав Юнг — дед Карла (СагГа) Густава Юнга ~ считал участие в Вартбургском фестивале одним из возвышеннейших и значительнейших опытов в своей жизни. Ему было двадцать три. В память о днях своей студенческой активности он тщательно хранил черно-красно-золотую накидку, ставшую впоследствии одним из самых лелеемых достояний его внука.

"Там, где был Юнг, была жизнь и движение, страсть и радость"

Карл Густав Юнг (старший) родился в Мангейме в 1794 г. в семье врача Франца Игнаца Юнга и его жены Марии Йозефы, которые, согласно распространенным в последующих поколениях слухам, подверглись, как и вся Европа, значительнейшей атеизации. Очень мало известно о детстве Карла. Юнги были римскими католиками из Малица и потомками немецких врачей и юристов. Из сохраненного Карлом дневника мы узнаем, что его отец всегда оставался для него чем-то чуждым, а мать была склонна к припадкам депрессии. (Аналогичный родительский расклад описан внуком Карла в первых главах MDR) Историю юнговской семьи до ее проживания в Майнце отследить невозможно, ибо тамошние публичные архивы были сожжены в 1688 г. во время французской оккупации. В период наполеоновских войн Франц Игнац Юнг служил в лазарете. Его брат, Сигизмунд фон Юнг, был высокопоставленным баварским чиновником, женившимся на младшей дочери Фридриха Шлейерма-хера, являвшегося вероятно наиболее известной фигурой в религиозных и националистических кругах Германии тех времен.

На рисунке с изображением Карла, датированном февралем 1821 г., мы видим молодого человека с длинными локонами, чарующими глазами, тяжелыми веками и поистине орлиным носом; человек этот напоминает тевтонского Байрона[19]. В юности он был одновременно политическим активистом, поэтом, драматургом и врачом. За свою жизнь ему суждено было подарить своим трем женам тринадцать детей. Подвижный, экстравертированный, полный страсти к жизни, он пронимал, а порой и подавлял окружающих своей безграничной энергией. На его похоронах в 1864 г. его друг Шоенбрюм сказал: "Там, где был Юнг, была жизнь и движение, страсть и радость"[20]. На состоявшемся в 1875 г. открытии анатомического института (Vesalianum) при Базельском университете пожилой Вильгельм Хис напомнил о "не сломленных семейными горестями непрерывном оптимизме и непреклонном мужестве" Юнга. Этими горестями были ранние смерти как большинства юнговских детей, так и его первых двух жен. Одним из его потомков, доживших до взрослого возраста, был его последний ребенок'— тринадцатый счастливчик — Иоганн Пауль Ахиллес Юнг, произведший на свет сына Карла Густава (в 1875 г.) и дочь Гертруду (в 1884 г.).

Карл Густав Юнг (старший), так же как его отец и внук, был врачом. Он учился в Гейдельберге — известном университетском городе, являвшемся важным центром алхимии и символом розенк-рейцеровской учености. Он получил свою медицинскую степень в 1816 г., после чего перебрался в Берлин практиковать в качестве хирурга, ассистирующего офтальмологу. Берлин изменил его навсегда.

Место, ландшафт, почва — это центральные пункты, где конденсируется смысл, где пересекаются пути земные, по которым течет история; без осознания их как таковых совершенно невозможно понять имагинальный мир Юнга. Таковым местом был дом берлинского книготорговца и издателя Георга Андреаса Реймера — близкого друга Шлейермахера. Реймер был основателем Общества. Читателей — патриотического клуба, собиравшегося у него дома. Здесь подружился со Шлейермахером Эрнст Мориц Арндт - один из отцов-основателей националистического Народнического движения (V'olkstMmbezvegimg) в Германии. Во избежание преследований за антифранцузскую деятельность в сердце оккупированной Германии Арндт бежал в столицу Пруссии Берлин, где прожил в реймеровском доме с 1809 по 1810 г.[21]. В 1816-1817 гг. то же самое сделал Карл Густав Юнг.

У Реймера Юнг оказался в одном из основных инкубаторов немецкого Романтизма и национализма. Он вступил в контакт с устойчивым потоком идей, шедших от определенных людей (ряд которых были политическими изгнанниками), убежденных в идее Vol-kgeist, т.е. в неповторимом своеобразии или гении немецкого народа как единой нации, характеризующейся языком, климатом, почвой или ландшафтом, определенными экономическими факторами, и, конечно же, расой. Эти идеи нашли выражение в эссе И.Г.Гердера, Арндта, Яна и в речах Шлейермахера. Здесь Юнг повстречался с братьями Шлегелями (Фридрихом и Августом Вильгельмом) и с Людвигом Тиком — признанными писателями и основателями романтического движения. Трансформацию претерпело не только политическое сознание Юнга (что явствует из его вклада в Teutsche Liederbuch — антологию немецких националистических поэм-песен (Lieder)), но и его религиозное сознание. Пройдя конфирмацию, удостоверенную подписью Шлейермахера (еще одного предмета глубокой страсти со стороны его внука[22]), Карл Густав Юнг (старший) отрекся от римской католической веры и стал евангелическим протестантом с романтическим и националистическим оттенком.

Шоковые последствия юнговского отречения от веры предков по-прежнему весьма ощутимы для всех тех, кто касается жизни и работы его внука. Внезапное обращение деда, его акт измены, его гневное отрицание Рима могут не без основания считаться одной из главнейших детерминант судьбы К.Г.Юнга (младшего). Значимость этой семейной каиновой печати трудно преувеличить[23].

"Религия сердца"

Религия соединилась с германским национализмом в восемнадцатом столетии и вызвала у людей страсть под названием "Пиетизм"[24]. Эта страсть охватила Шлейермахера в юности, и хотя ему — как теологу и философу — удалось найти свой собственный путь, он говорил, что его идеи оставались очень близкими к этой "религии сердца". Для Шлейермахера высшей формой религии была интуиция (Anschauung) "Целого", непосредственное переживание всего отдельного в качестве части целого, каждой конечной вещи в качестве репрезентации бесконечного. Эта теология была вполне подстать эпохе одержимого природой Романтизма, и временами шлей-ермахеровская риторика, приукрашенная органическими метафорами порожденного природой целого, переходила в пантеизм и мистицизм. К 1817 г. он определенно заразил этим жаром Карла Юнга; то же самое он совершил с целым поколением молодых патриотов посредством своих проповедей, сочинений, а главным образом -посредством переработки реформированной протестантской литургии, которую он сделал более простой, праздничной и народной. В добавок к этому, в течении десятилетия, предшествовавшего его встрече с Юнгом, он опубликовал переводы Платона и — вполне по собственной воле — оказался под сильным влиянием платонизма. Об этом также следует помнить, фантазируя насчет того, что именно передалось исполненному воодушевления молодому неофиту от старшего духовного советчика.

Германский пиетизм был тесно связан с современными ему религиозными движениями, такими как квакерство и методизм в Англии и Америке, а также квиетизм и янсенизм во Франции. Пиетизму, однако, суждено было сыграть ключевую роль в становлении народнического самосознания и национального чувства в политически разобщенных германских землях. Как и идеологии Лютера, пиетизм родился из недовольства ортодоксией, догмами и иерархиями в традиционных протестантских конфессиях, что придавало ему вид радикального лютеранства. Пиетисты отважились усомниться в авторитете и в иностранных интерпретаторах христианства. Они называли свою веру Herzensreligion — "религией сердца". Это было духовное движение, делавшее акцент на чувстве, интуиции, сущности, а также на личном переживании Бога[25]. Функция мышления (т.е. сам разум) была умалена, к ней относились с недоверием. Для того, чтобы пережить Бога нужно было принести в жертву интеллект. (Например, согласно графу Николаусу Людвигу фон Цинцен-дорфу, видному пиетисту восемнадцатого столетия, оказавшему влияние на Шлейермахера, а также на таких деятелей нашего века как Рудольф Отто и Герман Гессе, лишь атеисты пытались постичь Бога собственным умом; верные же искали откровения[26].)

Мистическое воодушевление пиетистов отражено в некоторых из излюбленных ими метафор по поводу экстатического опыта. Вообще-то внутри должен зажечься огонь Святого Духа, но часто говорилось, что "должно воспламениться сердце". Взамен бездушной, автоматической веры в догму "Христа для нас", они придавали особое значение пламенному опыту "Христа в нас". Некоторые едва уловимые различия имели глубокие последствия для немецкого национализма, ибо вера вырастала не как нечто внешнее, существующее для индивида, а из чувства групповой идентичности и мистического кровного союза на основе общего внутреннего опыта. Отсюда пиетистский акцент на служении другим как способе служения Богу.

Пруссия — наиболее абсолютистское из многих немецких политических образований — приглашала пиетистов в Берлин. Прельщенные тем, что последние отрицали лютеранскую церковную иерархию (угрожавшую легитимности их государства), прусские правители восемнадцатого века признали религиозную философию пиетизма и предоставили убежище многим лидерам этого движения, находившимся в изгнании. Будучи движениями популистскими и бросающими вызов политическому "статус-кво", пиетизм и пангер-манский национализм, несли угрозу как монаршим властителям дюжин германских государств, так и лютеранским церковникам. В свою очередь Пруссии, как сильнейшему из германских государств, была уготована вполне очевидная судьба — быть объединителем Германии, и потому ее краткосрочные цели совпадали с целями этих движений. Николаус Бойль, один из биографов Гете, описал колоссальную значимость этого сближения для двух последующих столетий германской религиозной жизни и политической истории:

Специфической чертой пиетизма, делающей его привлекательным для нас, является его природная симпатия к государственному абсолютизму. Религия, концентрирующая свое внимание на чувстве тревоги (но вовсе не ипохондрии), на этих внутренних переживаниях по поводу сухости или обильности, безнадежности или, наоборот, несомненности любви со стороны Бога, из которой индивид может вывести утверждение о бессмертии своей души; религия, представители которой предпочитают встречаться не публично, а частным образом, в сообществах, группирующихся вокруг харизматической личности, которой совершенно не обязательно иметь духовный сан; религия, игнорирующая все земные (а в особенности церковные) чины и ранги и считающая своей подлинной ролью в реальном мире благотворительную активность, максимально гармонирующую с господствующим порядком... — такая религия была просто таки предназначена для той государственной системы, все члены которой, независимо от ранга, должны были в равной степени служить одной цели, в которой древние права и отличия были упразднены, и в которой церковная оппозиция была особо нежелательной, независимо от того, исходила ли она со стороны самоуверенных прелатов или крикливых энтузиастов, неспособных сохранить свои собственные религиозные жизни[27].

К середине восемнадцатого века германский национализм столь тесно сплелся с пиетизмом, что в литературе тех времен стерлось различие между внутренней и внешней Отчизнами[28]. "Внутреннее Царство Небесное" стало идентичным с духовной почвой германских предков — тевтонской "Землей Мертвых". В этих патриотических религиозных трактатах жертвенные смерти тевтонских героев, таких как Арминий (Херманн Германский, победивший римлян в тевтобергском лесу) и мифический Зигфрид, сопоставлялись с распятием Христа, что уравнивало языческих и христианских спасителей. К началу девятнадцатого века эта идентичность стала еще более явной. Согласно Морицу Арндту, субъективное переживание "Христа внутри" превратилось в немецкую народническую метафору. В своем памфлете 1816 г. Zur Befreiung Deutschlands ("Об освобождении Германии") Арндт взывал к немцам: "Храните в своем сердце немецкого Бога и немецкую добродетель"[29]. Они так и поступили. К концу девятнадцатого века немецкий Бог пробудился ото сна. и после тысячелетнего междуцарствия востребовал свой трон обратно.

Первоначальная литература о пиетизме состояла из дневников и автобиографий, по большей части порожденных психологическим обращением вовнутрь, расценивавшимся как путь к достижению царства Божьего. В этих исповедальных текстах в центре внимания находится духовная эволюция их авторов. В каждом рассказе драматически акцентируется описание того, что Шлейермахер назвал "тайным моментом", т.е. того потрясающего субъективного переживания, которое полностью поменяло направление жизни индивида и стало центральной и самой яркой вехой в его или ее вере. Это переживание было известно как Wiedergeburt — "возрождение" или "перерождение". Порой эти переживания сопровождались или шли вслед за видениями. Несколько наиболее известных текстов, таких как автобиография Генриха Юнга-Штиллинга, стали частью обязательного чтива среди образованных немцев девятнадцатого века.

Некоторые из этих духовных автобиографий находились в библиотеке того дома, в котором рос К.Г.Юнг (младший) и он цитировал их (например, работу Юнга-Штиллинга) в MDR и на своих семинарах[30]. Хотя в целом MDR совершенно непохожи на обычные биографии или автобиографии, рассказанная в них история о духовном путешествии Юнга во многих аспектах схожа с исповедями пиетистов о пережитом ими Wiedergeburt. MDR — это действительно история о юнговском возрождении, однако, в одном пункте эта книга пугающе нетрадиционна: вместо того, чтобы свидетельствовать о его обновлении в качестве "вновь рожденного христианина", MDR являются замечательнейшей исповедью Юнга о его языческом перерождении.

Тюрьма и изгнание

Через два года после Вартбургского фестиваля Карл Юнг (старший) был арестован прусскими властями, после того как его друг убил государственного чиновника. Обвиненный в политической демагогии, Юнг провел последующие тринадцать месяцев в берлинской тюрьме.

Сидя в своей грязной камере, пропитанной смрадом человеческих отходов, он оплакивал тот печальный факт, что его медицинская карьера в любимой Отчизне завершилась, так и не начавшись. Теряя с каждым месяцем надежду, он боролся с искушением истолковать свое Длительное тюремное заключение как месть Создателя за дерзкое отступничество. Его настойчивое желание участвовать в политическом, культурном и духовном союзе народников, его ненависть к Папе и папистам, его пиетисткое возрождение в объятиях Шлей-ермахера — все эти недавно расцветшие ветви были внезапно и безжалостно обрублены со ствола его живой души, на всю жизнь оставив его один на один с мучительными фантазиями, вращавшимися вокруг вопросов, на которые ему не суждено было ответить и героических задач, которые ему уже не суждено было разрешить.

В 1821 г. высланный из Пруссии, не имеющий возможности работать в большинстве германских земель ввиду наличия криминальной статьи, Карл Юнг бежал в Париж — столицу недавних угнетателей немецкого народа. Это могло бы выглядеть как абсолютная капитуляция, однако данному отступлению в самое сердце его врага и вступлению на путь отрицания всех своих представлений о том, кем он был и хотел бы быть, суждено было принести неожиданные плоды. Юнг умерил свой народнический романтизм и националистический активизм и перенаправил свое внимание и витальность на медицинскую практику. Религиозное рвение неофита, переполнявшее его в Берлине, в римско-католической Франции пришлось поневоле отставить на задний план. Он женился на француженке, научился быть более политически осмотрительным. Место народнического утопизма заняли карьера и дом.

В Париже ему посчастливилось встретиться с Александром фон Гумбольдтом, по известности являвшимся в те времена вторым после Гете научным мужем Германии[31]. На Гумбольдта молодой врач произвел хорошее впечатление и по его рекомендации Юнг получил должность хирурга в знаменитом Hotel Dieu. В 1822 г. Гумбольдт написал для Юнга рекомендательное письмо на медицинский факультет Базельского университета в Швейцарии, куда тот прибыл, чтобы получить кафедру хирургии, анатомии и акушерства, а потом за один год прошел путь от доцента до ординарного профессора.

Должность, полученная Юнгом, была отнюдь не самой престижной в Европе. С 1806 по 1814 гг. Базельский университет выпустил лишь одного доктора по медицине. В течение многих лет здесь на медицинском факультете был лишь один преподаватель, лекции часто читались для единственного студента по медицине и нескольких цирюльников, нуждавшихся в очень кратком курсе по кровопусканию, стрижке ногтей и стрижке волос. К чести своей, Юнг преуспел в модернизации медицинского образования и исследовательской работы в данном заведении, и его многолетняя популярность в Базеле была следствием этих пионерских усилий. В 1828 г. Юнг был назначен ректором университета. Для Базеля он стал легендарной фигурой, и многие знавшие старого Профессора Доктора Карла. Юнга были свидетелями того, как в этом же городе рос и-получал медицинское образование в университете ( в конце 1890-х) его внук.

Однако в 1822 г. душа Карла Юнга (старшего) все еще была глубоко укоренена в его германской родине и поначалу он чувствовал себя чужаком среди швейцарцев. Он очень тосковал по родине, а ввиду того, что швейцарцы говорили на своем особом диалекте немецкого языка, он к тому же испытывал немало трудностей с пониманием. Он прибыл в Швейцарию как изгнанник, зная, что, по всей вероятности, ему никогда не удастся вернуться домой. Хотя географически Базель расположен недалеко от Германии, психологически он очень удален, почти как иной мир — "на отшибе, вдали от Отчизны". Вероятно наиболее болезненной была утрата национальной идентичности: "Я больше не немец", — стенал Юнг-стар-ший[32].

Погрузившись в создание новых госпиталей и клиник (включая и клинику для психически больных), Карл Юнг завязал новые связи, стал известным гражданином и относительно зажиточным человеком. Дабы вновь разжечь в себе чувство принадлежности к братству идеалистов, утрата которого далась ему столь дорогой ценой, Юнг вступил в могущественное тайное общество. Со временем он стал его главой на территории Швейцарии.

Воспроизводя храм Соломона с помощью философских камней

Карл Юнг впервые познакомился с масонством в годы своего студенчества. В Париже была масса процветающих лож, но вступить в них у него как у немца практически не было возможности. Однако в Швейцарии таких возможностей было предостаточно. Как чужак в чужой стране, Юнг естественным образом тяготел к местному масонству, дававшему ему возможность ассимилироваться в швейцарском обществе. Тогда, как и теперь, масонство предоставляло уникальные возможности заводить друзей и продвигаться по службе посредством контактов с представителями самых разных социальных, политических и религиозных кругов. В Швейцарии, как и где бы то ни было, масонские ложи были местами, где люди могли встречаться не в качестве членов своей семьи, представителей своей церкви или подданных своего государства. Движимые этическим идеализмом Просвещения, масонские ложи зачастую оказывались местами, где могли объединяться и вступать в сговор националисты, где могли излить свою злобу антипаписты, а также где могли планироваться и осуществляться филантропические проекты. Юнговс-кие проекты по госпиталям и клиникам в Базеле тоже, вне всяких сомнений, были реализованы благодаря его связям с тайным масонским братством[33].

Однако у масонства была и другая сторона: его эзотерический подход к религии. За не столь уж тайными обрядами и ритуалами, званиями и степенями сквозил совершенно иной порядок. Масоны верили, что достичь духовного роста наилучшим образом можно лишь в тайном обществе, состоящем из идущих по освещенному пути и посвящающих тех, кто менее просвещен.

Когда Карл Юнг впервые столкнулся с масонством в Германии, это было движение, все еще не восстановившееся после запрета, наложенного на него в 1794 г. баварским правительством, заявившим о раскрытии в среде представителей высших кругов масонов-иллюминатов радикального республиканского заговора. Бавария установила смертную кару за вербовку в это тайное общество новых членов и большинство германских правительств последовали ее примеру. В Германии и Швейцарии масоны продолжали собираться и совершать ритуалы под личиной патриотических клубов и филантропических обществ. Не удивительно, что в годы наполеоновских войн они оказались действенными центрами по организации антифранцузского сопротивления.

Традиционно, германские масоны были расколоты на два, порой дискутирующих между собой, лагеря. Одни отстаивали в качестве организационной цели развитие у немецкого народа таких добродетелей Просвещения, как свобода, равенство и этический универсализм. Их идеологические конкуренты — фракция, в целом относившая себя к Розенкрейцерам — рассматривали себя в качестве носителей факела древней теологии, полученного первыми масонами из рук prisci theologi ("первотеологов"), от которых пошла вся мудрость[34]. Хотя в Германии масонство не объединялось ни с одной из сил вплоть до 1740-х годов, масонские розенкрейцеры утверждали, что они являются хранителями оккультного знания, переданного им древними розенкрейцерами, символом которых был христианский крест, увитый розами. Мудрость древних передавалась в тайне — от человека к человеку — посредством серии ступеней посвящения, званий или степеней. Великие Мастера были подлинными адептами, знатоками тайн и, как утверждают, обладали целительными способностями и вторым зрением.

Со времени своего возникновения в середине семнадцатого века масонство было связано с розенкрейцеровской мифологией, хотя и нет никаких свидетельств в пользу того, что подобное тайное общество когда-либо существовало[35]. Увлечение розенкрейцерством может быть прослежено вплоть до появления двух анонимных памфлетов, опубликованных в Касселе — Fama (1614; на немецком) и Confessio (1615; на латыни); а также немецкой книги иод названием Chymische Hochzeit Ghristiani Rosencreutz ("Химическая свадьба Христиана Розенкрейца"), написанной Иоганном Андрэ и вышедшей в свет в 1616 г. В обоих манифестах рассказывается история об "Отце Х.Р.К". (также известном как "Христиан Розенкрейц") — основателе древнего ордена или братства (символами которого являются красный крест и красная роза), прежде бывшего тайным, но ныне разыскивающего новых членов. Появление этих таинственных приглашений породило массу домыслов, и вскоре были созданы секретные общества-подделки, многие из которых претендовали на роль подлинных хранителей розенкрейцеровского пламени. Рождение масонства было обусловлено этой розенкрейцеровской манией.

Одна легенда, услышанная Карлом Юнгом в начале девятнадцатого века, и по сей день в большой степени является базисом тайного масонского знания; она гласит: первые масоны были каменщиками, строившими Храм Соломона в Иерусалиме. Во время строительства некоторые из них были посвящены в космические мистерии, связанные с геометрией, математикой и, как было сказано позднее, алхимией. Каждый камень, использовавшийся ими при постройке Храма, был не просто камнем, а алхимическим Философским Камнем. Это знание, в течении столетий в тайне передававшееся от масона к масону, дошло до членов средневековых гильдий, построивших великолепные соборы. Соответственно, эзотерической целью каждого из масонских братств было метафизическое воспроизведение священного Храма Соломона в рамках каждой ложи. В масонском знании Философский Камень имел множество имен. Иногда его называли Словом Божьим, а путь просветления описывался как поиск утраченного Ковчега Завета. Мы постоянно обнаруживаем бесчисленное множество выражений коллективной фантазии о совместном странствии, поиске Священного Грааля. Но прежде всего, ключом к духовному росту индивида была способность хранить тайну.

На самом деле, масонство, по всей вероятности, возникло в гильдиях каменщиков, где у мастеров действительно были некоторые тайные приемы и зашифрованное знание, которое новичкам знать не следовало. Из этих гильдий искусных ремесленников и образовались впоследствии тайные общества, транслировавшие философии, дававшие строительству моральную и мистическую интерпретацию. В конце концов, в рамках своих профессиональных гильдий эти "спекулятивные каменщики" ритуализировали процесс передачи знаний и практику хранения секретов, позволявшую мастерам опознавать "своих".

В отличие от своих собратьев на севере, швейцарские ложи не были закрыты в ходе чистки конца 1780-х и потому служили пристанищем для всех немецких масонов: как иллюминатов, так и ро-зенкрейцеровцев. Когда Карл Юнг познакомился с ними, все они, независимо от своих степеней, продолжали традиции вольных каменщиков: были передовыми поборниками гражданских добродетелей эпохи Просвещения, а также членами оккультных братств, объединенных символами розы и креста. Тайные ритуалы посвящения требовали ношения специальных шапочек и передников, декламации специальных арканных заклинаний и мастерства в эзотерическом толковании символов трансформации, извлеченных из герметизма, неоплатонизма и особенно из алхимии — оккультных философий, столь хорошо знакомых Великому Мастеру Юнгу (старшему). Даже его личный образ бога как "вечного Пространства" вызывает в памяти масонские образы внутреннего пространства в Храме Соломона. На самом деле самоидентификация с вольным каменщиком была для него настолько важна, что он даже добавил к юнговскому семейному гербу такой традиционный масонский символ как алхимическая золотая звезда. В двадцатом веке его внук нарисует эти масонские эмблемы с семейного гербового щита на потолке своей Башни в Боллингене. Другие арканные символы, знакомые его деду, он высечет на стенах и специальных монументах, обрабатывая каждый камень своими собственными руками и в весьма преклонном возрасте.

Роза, крест и мистерии

В этом пункте в нашу историю вступает Гете, не столько как видение, а скорее как посещение со стороны бога.

Между этими двумя современниками — Карлом Густавом Юнгом и Иоганном Вольфгангом фон Гете — было много общего. Гете также был вольным каменщиком, но в отличие от Юнга, он недолго оставался пылким приверженцем этого покрытого тайной братства.

Говорится, что в 1780 г. в Веймаре Гете обратился с просьбой о принятий его в ложу Амалии. К 1782 г. он уже дорос до степени Мастера, а в феврале 1783 г. оказался во внутреннем круге — среди самых высокопоставленных иллюминатов. Освоив все секретные приемы, масонские мифы об истоках, алхимические метафоры о личной трансформации и росте, а также последовательность оккультных символов, соответствующих каждой ступени (таких как шкатулка с находящейся на ней печатью Соломона или образ Ковчега Завета) он выразил неудовлетворенность, а точнее досаду от того, что оказался столь наивным, чтобы поверить в то, что какая-то великая тайна могла быть открыта, ему лишь за то, что он достиг этого внутреннего круга. Через несколько недель после последнего посещения этого круга, Гете сказал своему другу: "Они говорят, что лучше всего можно узнать человека за игрой, и вот я достиг Ковчега Завета, и мне нечего больше добавить. Для мудрого все вещи мудры, для глупого - глупы[36].

Впоследствии Гете примешал порции полученных им у масонов арканных знаний и символизма в своего "Фауста", но прямым следствием его игры с "братией" были два. других литературных произведения. Первым из них была масонская комедия Der Gross-Cophta, написанная им в 1790 г. Протагонист этой пьесы, юный рыцарь, вступает в особое братство, утверждающее, что оно служит лишь наиболее духовным и самым благородным целям. И в самом деле, это альтруистическое братство верит, что его делом является спасе-ние введенного в заблуждение человечества. Однако юный рыцарь вскоре осознает, что он был обманут и что у братства имеются значительно более приземленные и меркантильные мотивы. Исполненный миссионерского рвения уберечь души близких ему людей от разрушения, он задумывается над тем, что делать с его растраченным впустую идеализмом. Умудренный опытом, юный рыцарь осознает: "Счастлив тот, кто по-прежнему в состоянии найти себе жену или друга, которых он может непосредственно одарить тем, что ранее предназначалось для всего рода человеческого"[37].

Гетевское освобождение от иллюзий по поводу своего вовлечения в масонство открыто выражено в ранящей слух мудрости юного рыцаря. Однако его гуманистический идеализм и прежние упования на настоящий Священный Орден Розы и Креста, способный объединить род людской в одно духовное братство, проявляются во втором произведении (так никогда и не завершенном), озаглавленном Die Geheimnisse ("Мистерии")[38]. Оба Юнга — и дед и внук — приняли его глубоко к сердцу.

Действие, как и во всех инициациях, начинается с поиска. Некий Брат Маркус, путешествующий по горам во время страстной недели, ищет приюта, на ночь в незнакомом монастыре. Как только солнце исчезает за верхушками гор, внезапно начинают звонить монастырские колокола, придающие ему надежду и утешение. Приблизившись к воротам, он видит христианский крест. Внезапно он осознает, что это не обычное распятие, а нечто весьма примечательное и никогда прежде им не виденное: крест, туго обвитый розами. "Кто обвил розами этот крест?" — недоумевает он. Ворота башни открываются и Брата Маркуса приветствует и приглашает вовнутрь мудрый старец, чья открытость, невинность и жестикуляция делают его похожим на человека из иного мира. Вскоре Брата Маркуса приглашают в общество седовласых рыцарей, которые хоть и слишком стары для приключений, но тем не менее исполнены гордости как люди, прожившие свою жизнь сполна. Они решили провести остаток своих дней в мирном созерцании; они также не принимают в свое братство тех, кто еще "молод и чье сердце привело к отречению от мира слишком рано".

Но не все ладно в их монастыре. Его основатель и мастер, Брат Хуманус, сообщил собратьям, что вскоре покинет их. Брат Маркус слышит дивные рассказы о детстве Хумануса, наполненном такими чудесами как, например, высечение ручья из сухого камня после удара по нему мечом. Он очарован мудростью Хумануса ("Он святой, он мудрец, он наилучший из людей, которых мне приводилось лицезреть"), однако, слышит, как тот рассказывает нечто непостижимое:

Von der Gewalt, die all Wesen bindet, Befreit der Mensch sich, der sich ueberwindet

От той силы, что связывает все существа Освобождает себя тот, кто превозмогает, себя.

Брата Маркуса ведут в большой зал и показывают то, что редко можно увидеть: похожую на часовню ритуальную комнату с тринадцатью сиденьями вдоль стен — одно для мастера ордена и двенадцать для рыцарей. Позади сиденья каждого из рыцарей висит уникальный герб с незнакомыми символами далеких земель. Брат Маркус видит, что сиденья расположены вокруг креста с обвитыми около него ветвями розы. По комнате также разложены мечи, копья и другие виды оружия. Это священное место, но совершенно непохожее ни на одну из когда-либо виденных им часовен[39].

Той же ночью Брат Маркус всматривается в окно и видит "странный свет, блуждающий по саду". Затем его изумляет вид одетых в белое и держащихся поодаль друг от друга трех молодых людей с факелами. Кто они? Этого мы не узнаем никогда, ибо как раз в этом месте гетевский фрагмент преждевременно обрывается.

Гете решил опубликовать его именно в таком виде, однако в ответ на появившиеся 9-го апреля 1816 г. во влиятельной газете Morgan-blatt вопросы, он напечатал описание того, как должны были бы закончиться Die Geheimnisse. Двенадцать рыцарей должны были представлять различные религии и национальности, и каждому из них предстояло рассказать историю о замечательной жизни Хума-нуса. Взятые вместе, эти истории должны были охватить весь спектр человеческого религиозного опыта, единство которого символизирует этот Орден Розы и Креста. Гете сообщил, что поэма должна была завершиться, пришедшейся на Пасху, смертью Хумануса, заменить которого предстояло Брату Маркусу — естественно, в качестве великого мастера ордена.

Ровно сто лет спустя, после того как Die Geheimnisse появились в печати, Карл Густав Юнг (младший) стоял перед эпохальным собранием своих последователей в Цюрихе и держал вдохновенную речь, практически полностью посвященную духовным предметам, таким как самообожествление, преодоление, беспокойство мертвых и эта поэма[40]. Делал он это по случаю основания Психологического Клуба, базирующегося на новых психологических теориях, которыеон создал благодаря прозрениям, полученным им в собственных видениях и в ходе встреч со своим духовным мастером Филемоном.

Для того, чтобы описать, как он представлял себе их коллективную цель, Юнг вызвал в памяти своих слушателей образы рыцарей Грааля из вагнеровского "Парсифаля" и розенкрейцеровского братства из этой фрагментарной фантазии Гете. Юнг сплачивал Психологический Клуб вокруг этих древних германских мотивов священных рыцарских орденов, занятых поисками оккультного знания, целительных способностей и, прежде всего, духовного освобождения. Упоминая эту поэму и пробуждая дух Гете, Юнг также отдавал дань почтения своим предкам, своей укорененной в них душе. Я говорю об этом в нескольких смыслах: это было почтение к мертвым как таковым, к его собственным предкам, а также к прародителям его Отчизны — духам, прошедшим теми же путями в поисках того же самого Грааля. Далее, вполне вероятно то, что державший эту инаугурационную речь Карл Густав Юнга (младший)действительно верил в то, что его дед, Карл Густав Юнг (старший), был внебрачным сыном великого Гете. Для представителя эпохи и культуры, одержимых идеями о том, что на индивида определяющее воздействие оказывают наследственность и расовая принадлежность, возможность считать Гете своим прадедом была могущественной фантазией.

Однако ближе к концу своей жизни Юнг видоизменил историю. Теперь он стал не просто кровным родственником величайшего гения, рожденного германским народом (Volk). Он был уверен, что является вечным возвращением, ававтарой, пришельцем с того света. Карл Юнг верил, что он в буквальном смысле является реинкарнацией Иоганна Вольфганга фон Гете.

Атавизмы и иллюминаты

Семейная басня, которую все, включая порой и самого Карла Юнга (младшего), с удивленной улыбкой пропускают мимо ушей, живет в традиции всех мифов об эротическом союзе смертных женщин с богами. Многие люди, как из семьи Юнга, так и со стороны, могут при некоторых обстоятельствах украдкой рассказать эту историю, наслаждаясь своим участием в жизни знаменитости посредством распространения слухов о том, что якобы мать профессора, доктора Карла Юнга имела, как говорят немцы, "залет на стороне",то есть внебрачную связь с Гете, приведшую к рождению Карла, и т.д. Правда это или нет, но Карл Юнг (младший) любил рассказывать этот анекдот в течение всей своей жизни. Происхождение этой басни неизвестно, но есть все основания подозревать, что она существовала еще при жизни Карла Юнга (старшего). Его внук говорил, что впервые услышал эту историю от посторонних еще будучи школьником, что должно быть только усилило в его глазах вероятность того, что это нечто большее, нежели легковесная семейная басня.

Карла Юнга (младшего) изумляло сходство между его дедом и Гете. Оба были витальными, энергичными, продуктивными личностями, доминировавшими над другими людьми и интеллектуально и психологически. Оба были как учеными, так и поэтами, находившимися в юности под влиянием пиетизма и разочаровавшимися в нем в зрелые годы. Оба были немцами и масонами-иллюминатами, и, что самое главное, до конца остались подлинными романтиками. Оба казались большими, чем жизнь, более похожими на силы природы, чем на людей.

Карл Юнг (младший) знал, что он унаследовал многие особенности темперамента своего деда (и, соответственно, Гете). Согласно его собственному признанию, будучи юношей, он постоянно соразмерял себя с легендой своего деда, а отнюдь не с живым примером своего отца.

На семинаре, который он проводил в 1925 г. в Цюрихе, Карл Юнг выразил уверенность в существовании "одержимости предками", т.е. в том, что при известных обстоятельствах в жизни определенного человека могут активизироваться некоторые наследственные структуры, позволяющие духу его предка, "управлять" действиями этого человека. Юнг привел в качестве примера случай "гипотетического нормального человека", внешне никогда, не проявлявшего способности к лидерству, но в котором, после того, как он оказался у власти, пробудилась "наследственная структура" лидера из семейного прошлого[41]. Эти наследственные структуры были созвучны с находившимися к тому времени уже на грани вымирания биологическими теориями девятнадцатого века и не имели ничего общего с генетикой. Юнг также использовал это понятие в спиритуалистическом смысле. Не очень сложно представить его фантазирующим о своем деде, а возможно и о Гете, в подобных терминах. В течение первых шестидесяти лет юнговской жизни биология и спиритуализм были у него смешаны так, что нам это даже трудно (и даже неприятно) себе представить. Таким образом Юнг-ученый несомненно нашел опору в выживших в рамках немецкой биологии ламаркиан-ских тенденциях, сохранявших открытой возможность того, что унаследованные им личностные черты его прадеда — эти сверкающие лучи гетевского гения — струились и от его собственной личности.

Но Юнгу-ученому суждено было навеки остаться всего лишь своей "личностью номер один", своим дневным аспектом, своим компромиссом со скептическим миром, настаивающим на устранении из жизни магии, т.е. требовавшем подвига, столь же неосуществимого для ночного аспекта юнговской личности, как и желание убрать звезды с вечернего неба. Его вера в реинкарнацию — один из проигрышей мелодии вечного возвращения, звучавшей повсюду в его внутренней и внешней жизни.

Юнг почувствовал особое родство с Гете в пятнадцатилетнем возрасте, после первого из своих многих прочтений "Фауста". "Он полился в мою душу как чудодейственный бальзам", — рассказывал он[42]. Фауст — ученый специалист, получивший множество докторских степеней, но "не ставший более мудрым, чем прежде" — это искатель истины, жертвующий интеллектуальным миром, чтобы заняться магическим вызыванием духов для достижения оккультной мудрости. Юнг считал, что гетевский "Фауст" является новым заветом, плодом откровения, вкладом в мировой религиозный опыт и новым священным текстом. В 1932 г. он написал в письме, что "Фауст" — это самая недавняя опора в перекинутом через топи мировой истории духовном мосту, начинающемся с эпоса о Гильгамеше, "И Цзин", Упанишад, "Дао-де-Цзин", фрагментов Гераклита и продолжающемся в Евангелии от Иоанна, посланиях апостола Павла, сочинениях Мейстера Экхарта и Данте"[43]. В его глазах Гете стал "пророком", особенно по части подтверждения автономной реальности "зла" и "мистической роли, играемой последним в избавлении человека от тьмы и страдания"[44].

Публичное выражение позиции Юнга по вопросу о реинкарнации, которое можно найти в MDR в главе "Жизнь после смерти", состоит в том, что "он сохраняет свой разум свободным и открытым" и не "собирается принимать какую-то определенную точку зрения", но в то же время некоторые таинственные страницы посвящены "намекам" на его прежние жизни. И правда, в одном месте Юнг говорит: "Однако в последнее время у меня были сны, которые, как мне кажется, описывали процесс реинкарнации одного моего покойного приятеля". После замечания о том, что ему "никогда не приходилось слышать о каких-нибудь похожих снах у других" и что у него "нет возможности сравнивать", Юнг отказывается углубляться в данную проблему. Однако он признается: "после этих снов я стал иначе относиться к проблеме реинкарнации"[45]. Но из архивных материалов нам известна его приватная точка зрения, согласно которой его сны подтверждали, что в своей предущей инкарнации он был Гете[46].

"У меня нет ответа на вопрос о том, является ли карма, по которой я живу, результатом моих прошлых жизней, или скорее саккумулированным во мне наследием моих предков", — признается Юнг в MDR. "Являюсь ли я комбинацией жизней этих предков и воплощаю ли я эти жизни вновь? Жил ли я в прошлом как отдельная личность и достиг ли я в той жизни достаточного прогресса для того, чтобы пытаться найти решение. Я не знаю"[47].

Но ведь реинкарнация подразумевает множественность существований, и в своих метафизических поисках основ Юнг не остановился на Гете. Отвечая на вопросы о своих прошлых жизнях, Юнг иногда заявлял, что он был Мейстером Экхартом[48], родившимся в Эрфурте в 1260 г. и считающемся одним из наиболее философичных и оригинальных христианских мистиков. Экхарт (как и Юнг) пользовался средствами поэтической выразительности и парадоксами при изложении смысла своих представлений о Боге, которые можно смело истолковывать как пантеизм. В 1329 г. Папа Иоанн XXII запретил часть его сочинений, признав их еретическими.

От того, что рядом с Гете оказывается Экхарт, еще более актуальной становится проблема юнговской внутренней Отчизны. Тот факт, что Юнг верил в бессмертие души, в жизнь после смерти или даже в реинкарнацию, для его читателей или для тех, кто читал написанное в MDR между строк, откровением не является. Как настаивал сам Юнг, вера в подобные вещи всегда глубоко субъективна и чрезвычайно личностна, и потому-то его спекуляции по поводу собственных прежних жизней будут оставаться столь разоблачительными и трудными для восприятия до тех пор, пока мы не поймем те миры, в которых он жил, т.е. его внутреннюю и внешнюю отчизны.

Наибольшую важность представляет этнический паттерн его инкарнаций. Это его собственные логические рефлексии, идущие от его культуры и потому весьма прочные, не подлежащие обсуждению и расистские: Юнг является совершеннейшим результатом эволюции его предков, чье наследие сфокусировалось в нем. И это всегда германский Гений, гений его народа (Volk).

2. Вызывая духов

За месяц до своего двадцатилетия и, соответственно, ровно через два года после официального зачисления в медицинскую школу, Карл Юнг (младший) начал свой первый официальный диалог с мертвыми. В июне 1895 г. он и группа его родственниц (точно как на шабаше ведьм) тайно собрались для того, чтобы контактировать с духовным миром. К этому моменту Юнг уже обрел те черты, которые характеризовали его в течении большей части его последующей жизни: командирскую стать и бросающуюся в глаза тяжеловесность. Его волосы были пострижены в прусском стиле: по-военному коротко. Несмотря на свою юность и неуверенность в себе, большинству людей он казался непреклонным и отчасти даже заносчивым. Те, кто знали его получше, понимали, что за его суровыми, порой пренебрежительными высказываниями о людях и событиях, а также за. его достаточно вольными замечаниями (в особенности в сторону женщин и относительно них) скрывается чувствительный мальчик, играющий в мужчину. Девушек очаровывал его рост и широкие плечи, его пронзительный интеллект и восхитительное остроумие, а также его перспективность в качестве мужчины и супруга. А женщины, которые были немного постарше этого вундеркинда, любовались этим и не только этим, ибо они ощущали его тонкую эмоциональную чувствительность, ту его специфическую притягательность (почти что ауру), которая ставила его особняком в ряду прочих мужчин. В свою очередь, Юнг и сам чувствовал себя комфортабельнее в обществе женщин, а не мужчин, и начиная с этого важного месяца он еще не раз оказывался в роли руководителя группы женщин, многие из которых перед ним преклонялись.

Хотя в своих опубликованных работах Юнг, порой даже наперекор самому себе, опустил многие детали этих юношеских встреч, его опыт, связанный со спиритизмом, имел для его позднейшего мировоззрения и психотерапевтических техник куда большее значение, чем то, о чем он хотел бы сообщить людям, не входившим в его внутренний круг[49]. Во время Первой мировой войны (когда Юнг развивал основные понятия своих психологических теорий) происходило возрождение популярности спиритизма, но для многих, а особенно из академических и профессиональных медицинских кругов, он все еще был запятнан своей историей, переполненной случаями мошенничества и скандалами. Тем не менее, публичные высказывания Юнга по данной теме всегда имели надежное защитное прикрытие в виде психиатрического и философского жаргона. Впоследствии он, конечно, мог утверждать, что его собственные теории сформировались под влиянием философий Канта, Шопенгауэра и Вильяма Джемса или же психиатрических теорий Пьера Жане, Теодора Флурнуа или Зигмунда Фрейда, однако то были лишь интеллектуальные маски для того невыразимого, паранормального феномена, который он непосредственно и зримо ощутил на себе сам.

Юнговские ранние столкновения с миром духов принесли свои плоды в ходе его позднейшей психиатрической карьеры (особенно после его окончательного разрыва с Фрейдом в январе 1913 г.), но влияние спиритизма на его раннюю мысль заметно уже в лекциях, прочитанных им для содружества студентов-медиков под названием "Зофингия", к которому в свои студенческие годы принадлежал еще его отец. Как отметил известный историк психиатрии Генри Элленбергер, "зародышевая клетка аналитической психологии Юнга может быть обнаружена в его дискуссиях с членами студенческой ассоциации 'Зофингия' и в его экспериментах со своей юной кузиной-медиумом Хелен Прейсверк"[50]. Следовательно, события 1895 г. означают открытие дверей, которыеполностью уже никогда больше не закрывались, приглашение, адресованное к бесчисленному множеству бесплотных голосов и ясновидящих существ, с которыми Юнгу предстояло консультироваться (а также учить других делать это) до конца своих дней. Спиритические техники визуального транса не только вели Юнга к его почившим предкам, но также и к духам и богам Земли Мертвых, которые под разными псевдонимами, сочиненными на психологическом жаргоне, оставались его напарниками в странствиях по жизненным тропам. Юнг никогда не терял свою, выражаясь словами Вильяма Джемса, "волю к вере", и это привлекает к нему последователей даже в наши дни.

Но июнь 1895 г. изменил юнговскую судьбу и в ином плане. Он принес ему первые сладостные и горькие ощущения вожделения и любви. А вскоре также и смерти. Юнг пригласил четырех своих родственниц для участия в эксперименте в свой дом, находящийся за пределами Базеля, где его отец был пастором. В то время когда заговорщики собрались для проведения своего первого сеанса спиритизма, Его Преподобие Пауль Юнг лежал в постели смертельно больной — точно как король Амфортас из вагнеровского "Парси-фаля". Осенью ему суждено было в последний раз лечь туда самостоятельно. Но в отличие от Амфортаса, Пауль Юнг так и не дождался исцеляющего прикосновения со стороны рыцаря-спасителя и 28 января 1896 г. он испустил последний вздох. Шестью месяцами раньше, также после продолжительной болезни, смерть настигла Рудольфа Прейсверка — старшего брата и покровителя матери Карла Юнга. Дядя Рудольф был отцом двух юных участниц сеансов. Мучительные смерти Рудольфа Прейсверка и Пауля Юнга были приметами, предвещавшими разрушение тонкого барьера, отделяющего живых от мертвых.

Возможно именно надвигающиеся кончины Рудольфа Прейсверка и Пауля Юнга побудили группу заняться экспериментами со спиритизмом, или же эту функцию выполнило происшествие с вертящимся столом, вызвавшее любопытство у группы людей, и до того веривших в бессмертие души и в мир духов, а затем просто получивших тому прямое подтверждение. Ясно одно — члены этой конкретной группы к тому времени вполне созрели для подобных экспериментов, а Юнг жаждал показать им, как это делается.

К девятнадцати годам, как утверждает Юнг в MDR, он уже пережил серьезную диссоциацию собственного чувства "самости", зная (или догадываясь) при этом, что помимо его повседневной наличной "самости" или "личности номер один", внутри него находится более глубокая, старшая по возрасту, можно сказать даже более древняя, личность. Эта более мудрая и зрелая "личность номер два" была неким образом связана с его предками, с мертвыми и с духовными таинствами. Чем же она была — частью его нынешней самости, его предыдущей инкарнацией или же овладевшим им духом ныне усопшего человека? Юнг был заинтригован своим опытом переживания множественности личности и превозмог свой страх перед ним с помощью открытого поиска ответов, сперва, в книгах, а потом в своих собственных занятиях спиритизмом.

Самой старшей участницей сеансов была сорокасемилетняя Эмилия Прейсверк-Юнг, имевшая, как говорил Юнг, как минимум две разные личности. Когда Эмилия повстречалась с Паулем Юнгом, Прейсверки, как и Юнги, были одной из известнейших семей в Базеле. Но в отличие от Юнгов, находившихся в Швейцарии лишь с 1821 г., Прейсверки могли похвалиться своими корнями, уходящими в прошлое их страны на пять столетий. Однако у Карла Юнга (младшего) немецкая культурная идентичность вытеснила, цивили- зующие воздействия его швейцарского и христианского воспитания[51]. В эпоху, когда наследственность считалась роком, он был биологически предопределен осуществить свою кармическую судьбу как потомок знаменитой немецкой семьи и представитель Народа (Volk). Но сколь бы ни была значительна миссия, унаследованная им от предков по линии отца, тем не менее, именно благодаря отброшенному им материнскому миру, благодаря своей швейцарке матери и ее родственникам Юнг уверился в том, что он наделен даром второго зрения. У Прейсверков он научился техникам для своих собственных медиумических трансов, т.е. той практике, которую он узаконил в 1916 г. в Цюрихе под названием "активное воображение".

Дед Юнга по материнской линии, Его Преподобие Самуил Прейсверк, был человеком со множеством талантов[52]. Он был главой протестантской общины в Базеле, профессором экзегезы Ветхого Завета и восточных языков в евангелистском институте в Женеве, признанным специалистом по ивриту, поэтом, сочинителем религиозных гимнов, а также человеком, регулярно разговаривавшим с духами. Духи умерших были повсюду, где были живые, и к ним можно было обращаться, но только при условии знания их языка. Он верил в то, что иврит был языком небес (ив этом он был не одинок!) и всерьез расчитывал поговорить с ветхозаветными пророками и со своим спасителем на их божественном наречии. Во исполнение библейского пророчества Самуил Прейсверк настойчиво искал пути для возвращения евреев на их родину в Палестине, а Теодор Герцель признал его ранним сионистом. Согласно семейным легендам, он мог, погрузившись в глубокие раздумья, беседовать с духом своей покойной первой жены во время еженедельных сеансов, вызывавших смятение у его второй жены и восхищение у его детей, включая его любимицу Эмилию. Он приучил ее и других своих детей стоять у него за спиной и отгонять от него духов в то время, когда он читал свои проповеди, поскольку он сам и его семья искренне верили в то, что воздух вокруг них кишмя кишит мертвыми. Эмилия верила, что у нее есть второе зрение и в течение всей жизни у нее были сны-предвидения и иные паранормальные переживания, которые она квалифицировала как послания мертвых. Она вела, дневник (ныне находящийся в распоряжении семьи Юнга), в котором описывала эти случаи ясновидения[53]. Карл Юнг никогда не делал тайны из того факта, что его мать была не только истеричкой, но также и экстрасенсом, и очень даже неплохим.

Эмилия была самой младшей из двенадцати детей второй жены Самуила Нрейсверка, Аугусты Фабер — прорицательницы и духовидицы, чьи экстрасенсорные способности проявились в двадцатилетнем возрасте, после того как она, переживая кризис диссоциации, словно мертвая пролежала тридцать шесть часов в состоянии каталептического транса. Она пробудилась от состояния забытья в тот момент, когда в соответствии с лечебными методами тех времен к ее темени был приложен конец накаленной до красна железной кочерги. Говорили, что сразу же после пробуждения она начала бормотать пророчества. Этот паттерн провала в состояние транса с последующим пробуждением, сопровождающимся передачей информации из потустороннего мира, повторялся в ее жизни вновь и вновь. Карл Юнг был уверен в том, что его мать и его дочь Агата унаследовали свои экстрасенсорные способности от его бабки Аугусты.

Эмилия Прейсверк-Юнг была в самых близких отношениях со своим братом Рудольфом, ставшим официальным крестным отцом первого выжившего ребенка Эмилии — Карла Густава Юнга. Количество детей самого Рудольфа исчислялось двузначной цифрой, и в их числе были две участницы юнговского спиритического кружка: Луиза (по прозвищу "Лагги"), которой во время проведения первого сеанса был двадцать один год, и Хелен, которой было тринадцать с половиной лет.

Хелен Прейсверк (известная как "Хелли") родилась в 1881 г. и была одиннадцатой из пятнадцати детей Рудольфа. Для всех было очевидно, что она не такая как все. Она была сонливым, временами трудным, обособленным и к тому же весьма умелым ребенком. Чувствительная и сильфидоподобная, она имела большие и очаровательные коричневые глаза, удерживавшие взгляды других с почти гипнотической неотступностью. Принимая во внимание созданную дедом и бабкой магическую атмосферу, вовсе не удивительным выглядит то, что многие представители семьи Прейсверков проявили интерес к спиритическому буму, начавшемуся в пятидесятых годах того века. Для Хелли встреча со спиритизмом означала перемену всей ее жизни.

"Среди нас имеется одаренный медиум"

В своей книге 1975 г. C.G.Jungs Medium Стефани Замстейн-Прейсверк (племянница Хелен) сочетает информацию из неопубликованных семейных документов с воспоминаниями своего отца (старшего брата Хелли), матери (школьной приятельницы Хелли) и других Прейсверков и Юнгов с целью создания полуфантастического повествования о карьере своей тетки в роли Трильби на службе у Свенгали-Юнга.[54] Основная информация в данной книге совпадает с тем, что нам известно об историях семей Прейсверков и Юнгов и данное в ней описание жизни Юнга в период с 1895 по 1903 гг. выглядит заслуживающим большего доверия, нежели то, что сообщалось ранее; эта книга и, в самом деле, больше соответствует фактам, чем какое-либо из замечаний самого Юнга относительно данного эпизода из его жизни.

Сеанс, произошедший той фатальной июньской ночью 1895 г., по своим результатам превзошел все возможные ожидания. Юнг сидел в окружении женщин около большого круглого деревянного стола, при этом юный руководитель заметно нервничал. В соответствии с традициями столовращательных групп, он поставил в центре стола стакан с водой. Колыхание воды должно было бы тотчас же сигнализировать о любой, даже самой незаметной подвижности стола. Юнг дал распоряжение, чтобы все осторожно положили свои руки на. стол и держали их, мягко касаясь поверхности кончиками пальцев. После нескольких мгновений, прошедших в полной тишине, в воздухе внезапно раздался глухой электрический треск. Без всякого предупреждения вода в стакане начала сильно трястись. Потерявший контроль над собой Юнг был испуган не меньше остальных. С огромным трудом он выговорил: "Среди нас имеется одаренный медиум"[55]. В этот момент Хелли раскинула руки и с тяжестью упала на спинку своего стула. Ко всеобщему удивлению она начала говорить.

"Нас посещает дедушка, — произнесла она мрачно, словно была чужой по отношению к самой себе и к окружающим. — Я должна отправиться в странствие. Спросите, куда, он меня посылает. Это место, которое я должна занять". После этого ее тело обмякло и она упала на пол. Перепуганные Юнг и Лагги подняли ее и переложили на софу.

Юнг первым пришел в себя. "Где Хелли? — спросил он у впавшей в транс девушки. — Эй ты, дух, отвечай мне, ты похитил ее!"

Внезапно девушка встала. Ее открытые веки била дрожь и она начала отвечать. Но ее голос по звуку напоминал старческий. "Не пугайся!" хрипло скомандовал ее голос. — Я с тобой каждый день. Я твой отец Самуил, который живет с Богом. Помолись Богу и попроси его проследить за тем, достигнет ли своей цели моя внучка, находящаяся в настоящий момент на льдине на Северном полюсе. Это кратчайший путь в Америку". Старый священник Самуил Прейсверк вселился в тринадцатилетнее тело свой внучки. Старику Пре-йсверку предстояло быть основным оратором в ходе каждого из трех сеансов 1895 г., выступая в качестве духовного поводыря или "контролера" Хелли.

"Почему в Америку?" — спросил Юнг совершенно серьезно. Полученный им ответ сделал очевидным тот факт, что у Хелли, словно у древнего шамана, душа покинула тело и отправилась в "магический полет" с целью уберечь душу другого.

"Вскоре Хелли достигнет Сан-Паоло. Сейчас она пролетает над Панамским перешейком. Она должна помешать черным (метисам) овладеть Бертой [старшей сестрой Эмилии и теткой Юнга, Хелли и Лагги]".

Но было слишком поздно. Душа Хелли прибыла в Бразилию слишком поздно, чтобы пытаться помочь Берте. Низким голосом старый Прейсверк наказал им всем молиться за Берту, ибо она уже "родила маленького негритенка" ("Berthi hat soeber ein kleines Ne-gerlein geboren"). В 1893 г. Берта эмигрировала в Бразилию и на самом деле родила там черного ребенка от брака с мужчиной смешанной расы. Говорят, что до своего первого транса Хелли ни о чем подобном не знала.

Хотя оба патриарха семей Юнгов и Прейсверков были фатально больны, возможное появление у Берты "маленького негра" (что означало введение в семейную линию "дегенеративного" штамма) выглядело как еще более значительная семейная травма. И вот теперь дед Прейсверк, который был благочестивым христианским воином даже в могиле, явился во время первого сеанса, дабы наказать всем присутствовавшим на нем молить Бога о прощении его падшей дочери.

Второй сеанс состоялся в июле. Для того, чтобы предохранить Хелли от впадения в еще один глубокий транс, в ходе которого ее душа вновь далеко улетит от ее тела, Юнг изменил технику. На этот раз он выдумал своего рода доску для письма, сильно напоминающую нынешние планшетки для спиритических сеансов. Пустой стакан должен был действовать подобно планшетке, двигаясь из центра стола по разложенным вокруг маленьким полоскам бумаги, содержащим буквы и цифры. Предполагалось, что слова будут появляться буква за буквой до тех пор, пока не станет ясным послание. Хелли уверяла Юнга, что в ходе второго эксперимента она "больше не хочет путешествовать в такую даль". Она была изнурена, после первого сеанса и на этот раз хотела, чтобы при появлении "Деда" не она, а кто-то другой изложил ему суть ее желаний. Хелли опасалась, что она может умереть, если во время одного из этих трансов самопроизвольно лопнет тонкая нить, связывающая ее душу с телом.

В этот раз Хелли поместила два пальца своей правой руки на опрокинутую емкость. Стакан внезапно начал плясать по столу, стремительно двигаясь от буквы к букве; Юнг вел запись. Дед Прейсверк еще раз представился и попросил их не бояться. На сей раз он привел с собой "Карлова деда — профессора Юнга", остававшегося безмолвным в течение всего сеанса.

После этого сообщения Хелли откинулась на спинку стула в полусознательном состоянии. Юнг передвинул ее к софе, где ощупал у побледневшего медиума пульс. Через некоторое время она своим собственным голосом рассказала всем, что видела деда Прейсверка и деда Юнга держащимися рука об руку и общающимися как два старых приятеля. Это спровоцировало Юнга на замечание: "А я думал, что эти два духа при жизни не смогли бы даже находиться рядом и что они вряд ли узнали бы друг друга".

Затем Хелли начала причудливый рассказ о том, как она повсюду вокруг себя видела духов, включая того, который вложил ей в руки розы. Затем она. полностью пробудилась, надулась, сказав Юнгу, что ему следовало бы уйти и что "он не заслуживает цветов". Второй сеанс был завершен. В целом он был значительно менее драматичным, чем первый, и, по настоянию Юнга, члены группы согласились встретиться вновь.

Неделю спустя, жарким июльским субботним вечером, спиритический кружок снова собрался около старого деревянного стола в принадлежавшем некогда старому Прейсверку доме приходского священника в Кляйнхюнингене. На этом заседании Хелли почти сразу же, в полном смысле слова, впала в транс. Юнг положил ее на софу. Вскоре она приподняла, голову и сказала, что ему нужно покинуть комнату. "Я должна сообщить нечто такое, что не предназначено для его ушей".

Не собираясь выполнять ее требование полностью, Юнг удалился из комнаты и стал недалеко от двери, где он был вне поля ее зрения. Хелли встала и пылко жестикулируя заявила, что ее старшая сестра Дини (Челестина) ужасно согрешила и отпала от благодати. (Дини недавно вышла замуж, но ей предстояло скандальное рождение ребенка вскоре после церемонии бракосочетания.) Сделав это заявление, Хелли начала терять сознание. Со вздохом она погрузилась в глубокий сон, неподвижно застыв на софе бледная как труп. Но это было еще не все.

"Вы простите свою сестру? — произнесла она голосом, который был известен всем как голос деда Прейсверка. — Согрешило ее тело, а не дух". Вслед за этим дед Хелли сделал ужасное пророчество: "Однако ребенок должен умереть. Я не могу его сохранить". Это оказалось жуткой правдой (по крайней мере, согласно семейной легенде), ибо в конце августа 1895 г. Дини родила физически недоразвитого ребенка, умершего вскоре после рождения. После второй подобной трагедии в следующем году было Обнаружено, что Дини больна сифилисом. Будучи не в силах этому поверить, Дини настаивала на том, что ее заколдовала свекровь.

Этому третьему сеансу суждено было оказаться последним на ближайшие два года. После того как в сентябре умер ее отец, о юнговских экспериментах узнал ее дядя Самуил (первенец старого священника), запретивший Хелли принимать в них участие. Предлогом послужила религиозная подготовка Хелли к конфирмации: в те времена это был длительный процесс. Предполагалось, что в течение традиционного двухлетнего периода, завершавшегося принятием первого причастия, юношескую распущенность заменяла чистота, а специальное обучение предотвращало возможность превращения этого мероприятия в простое представление, позволяющее вести себя словно медиум на сеансе. Хелли прошла это обучение у Самуила, который был строгим пиетистом. Он также возражал против этих шалостей с привидениями и не разделял увлечения общением с мертвыми, охватившего большую часть его семьи и его противного племянника Карла.

Юнг был в ярости. Он тщательно спланировал стратегию сеансов и производил детальные записи. Ему казалось, что было бы ужасной несправедливостью прервать его эксперименты на половине пути. Вопреки (а может быть и благодаря) тому факту, что его отец был пастором, Юнг редко посещал воскресные церковные службы и вместо этого проводил этот день за книгами. Однако материал для чтения он выбирал, как мы увидим ниже, совершенно неортодоксальный.

В основном Юнг читал литературу по спиритизму и об исследовании паранормальных психических явлений (предназначенное для развития научного изучения данного феномена Британское общество Психических Исследований, существовало начиная с 1882 г.). Использование Юнгом этой литературы в качестве модели, а также его практика скрупулезного документирования сеансов с Хелли свидетельствуют о его намерении воспользоваться этим материалом или даже его опубликовать. Прекращение сеансов поставило под угрозу эту долговременную цель.

В свою очередь, Хелли хотела продолжать сессии с Юнгом и в течение длительного времени обнаруживала склонность к квазитрансовым состояниям и интуитивным сообщениям о привидениях в его доме. Дабы распалить у своих кузин увлечение спиритизмом, Юнг посылал Хелли и Лагги множество книг по данной теме, делая на них надписи с датами и ободряющими посланиями. Он не собирался отпустить своих кузин слишком надолго. Хелли была ему нужна как медиум; а в Лагги он просто влюбился. Но поскольку она. была его старшей кузиной, этому цветку было не суждено расцвести полностью.

Однако другие события затмили эти неприятности[56]. Во второй половине 1895 г Юнг стал посещать занятия в медицинской школе и собрания общества "Зофингия". В январе 1896 г. умер его отец, оставив Юнга, его мать и его младшую сестру без каких-либо средств- для существования. В MDR Юнг об этом не говорит, но ведь факт, что он получил значительную финансовую поддержку для обучения в медицинской школе от семьи Прейсверков, впоследствии к тому же и давших ему возможность (такую, например, как распродажа части семейного антиквариата) заработать деньги для того, чтобы вернуть долг. Когда в апреле на место Пауля Юнга нашелся новый пастор, семья покойного была вынуждена покинуть занимаемый ею дом в Кляйнхюнингене. Эдуард Прейсверк, который сам был пастором в Сан-Леонгарде, не дал семье оказаться на улице, разместив ее в своем собственном доме. Юнги жили здесь вместе с сестрой Эмилии Аугустой, — юнговской "тетей Густели" — которая была для него как вторая мать. Юнг оставался там вплоть до своего переезда в Цюрих в декабре 1900 г.

Читая философию, разыскивая духов

Нет сомнений в том, что в годы своего обучения в медицинской школе Юнг был уверен в способности людей общаться с бесплотными существами или представителями иных миров. Хотя обычные обоснования спиритических практик в рамках христианской веры трогали его мало. Его общее разочарование в христианской догме и ритуале порождало в нем скептицизм на счет правдивости посланий, обычно получаемых из загробного мира — уж слишком они были христианскими. А может быть есть нехристианский духовный мир? И если да, то как это скажется на истинной природе религии и ее месте в повседневной жизни людей? Как согласовать монотеизм его собственной иудео-христианской цивилизации с реальностью полидемонического мира духов? И какими были бы главнейшие послед- ствия подобной реальности для природы индивидуального человеческого существования? Его неослабевающее любопытство к данной проблематике в столь раннем возрасте повлекло за собой выбор весьма нетрадиционного пути.

Юнг осознавал, что ему нужно поставить медиумический феномен Хелли в более широкий по сравнению с традиционной христианской мыслью интеллектуальный контекст. Он начал жадно глотать литературу по самым разным темам, явно весьма далеким от тех медицинских текстов, которые ему надлежало изучать. Его читательский кругозор особенно расширился после смерти отца в январе 1896 г.; его интересовали: традиционная протестантская теология тех дней, неортодоксальные теологические сочинения (такие, например, как книги Давида Фридриха Штрауса и Эрнста Ренана об "историческом Иисусе"), христианский мистицизм (Мейстер Экхарт, Якоб Бёме, Николай Кузанский, спиритическая теология Эммануэля Сведенборга, романтический мистицизм Густава Фехнера), пиетисткие автобиографии (Юнг-Штиллинг), философия (Иммануил Кант, Артур Шопенгауэр, Эдуард фон Гартман, Платон, Плотин, Гераклит, Эмпедокл и — к 1898 г. — Фридрих Ницше), немецкая романтическая натурфилософия (Гете, Карл Густав Карус, Ф. В. Й. Шеллинг) и эволюционистская биология (Ламарк, Дарвин, Эрнст Геккель).

Психиатрические тексты, в первую очередь работы таких французских психиатров из школы "диссоцианистов" (изучавших гипноз, истерию и расщепление личности), как Ж.М.Шарко, Пьер Жане, Т.Рибо, Альфред Бине и Теодор Флурнуа, составляли малую часть в его внеклассном чтении. Естественно, они переместились в центр внимания с момента формального начала юнговской психиатрической карьеры в декабре 1900 г., когда он получил пост в клинике психических расстройств в Бургхельцли.

Однако приоритетными оставались такие темы, как оккультизм, месмеризм, исследования паранормальных психических явлений и спиритизм, т.е. те, которые касались его глубоких личных переживаний. Вопросы, связанные с существованием человеческой души и ее выживанием после смерти, оставались открытыми и по-прежнему требовали разрешения, и, соответственно, героями Юнга в годы его обучения в медицинской школе были исследователи паранормальных состояний психики, подходившие к этой проблеме по-научному; среди них были: Вильям Крукес, И.Зольнер, Чезаре Ламброзо, Ф.Майерс и Вильям Джемс[57]. Все они рассуждали о медиуме, находящемся вне временных рамок и за пределами трехмерного пространства, а также о причинности, лежащей в основании таких явлений, как передача мыслей и предвидение. Некоторые из них утверждали, что очевидность такого рода феноменов также свидетельствует и в пользу гипотезы о посмертной жизни и существовании иных реальностей, сосуществующих с нашей. Так, например, Зольнер в своей книге "Трансцендентальная физика" (1879 г.) выдвинул гипотезу о существовании у реальности "четвертого измерения" — места, из которого в наш эмпирический мир через фильтр символических содержаний наших собственных воспоминаний случайно попадают "четырехмерные существа"; в течение всей своей жизни Юнг вновь и вновь возвращался к этой идее, рассуждая по поводу парапсихологических феноменов[58]. Итак, нам ничего не остается как заключить, что и состоявшаяся в годы Первой мировой войны встреча Юнга с его духовным гуру Филемоном была следствием его юношеского желания общаться с такого рода четырехмерными существами, о вероятном существовании которых заявлял Зольнер.

Юнг был весьма целеустремленным в достижении знания специфического типа. Оказывается, что даже его интенсивное чтение философских книг было мотивировано в первую очередь потребностью правильно понять человеческую душу и условия, при которых возможно ее посмертное существование. Он чувствовал, что мнения почитаемых философов легитимировали его нетрадиционные увлечения, благодаря которым он отдалился от многих своих коллег-студентов и от большинства представителей научного сообщества. Утверждая в течение всей своей жизни, что наибольшее влияние на его идеи относительно бессознательного разума оказали Кант и Шопенгауэр, он имел в виду в первую очередь их сочинения о мире духов, а отнюдь не те их основные работы, которые традиционно принято изучать. Юнг никогда не был слишком уж искушенным студентом по философии, свои основные философские знания он получил из вторичных источников и это были лишь знания, касающиеся жизни человеческой души вне тела и трех измерений сознательного опыта.

Кантовский анализ пророческого опыта шведского ясновидца Эммануэля Сведенборга — его небольшая книжица под названием "Грезы духовидца" (1766)[59] — был особо любим Юнгом в течение этих лет и он упоминал об этом в своих лекциях для "Зофингии" и в своих ранних публикациях. Кантовское обсуждение вопроса, о том, как вопреки априорным категориям пространства, времени и причинности можно достичь переживаний будущего в настоящем, послужило основой для всех последующих дискуссий о паранормальных феноменах, происходивших на протяжении девятнадцатого века. В случае с Шопенгауэром Юнг, по всей видимости, наилучшим образом был знаком с его "Опытом о духовидении" (1851 г.), подтверждавшим достоверность феноменов гипнотизма и ясновидения. Шопенгауэр выдвинул теорию о том, что предвидения будущих событий являются "аллегорическими или символическими"[60], т.е., что они проходят через фильтр личных воспоминаний и символической системы отдельного ясновидца. Более того, согласно Шопенгауэру, все видения, в которых присутствуют мертвые, являются принадлежащими самому ясновидцу видениями "прошлого" (эту способность Шопенгауэр называет "ретроспективным вторым зрением"), которые не следует рассматривать как подтверждение реальности мира духов[61]. Но поскольку Шопенгауэр исходит из очевидности того факта, что "воля" действуег вне времени и пространства и может воздействовать на других на расстоянии, он, таким образом, оставляет возможность для независимого от тела духовного существования.

Юнг-Штиллинг, животный магнетизм и мир духов

В популярной культуре Германии и Франции тех времен процветала теория животного магнетизма и практика вызывания транса, излечения и изгнания нечистой силы с помощью магнетизма. Многие немецкие натурфилософы начала девятнадцатого века, зачастую являвшиеся врачами по образованию, экспериментировали с месмеризмом для того, чтобы разобраться с природными и космическими силами, не прибегая при этом к спиритическим техникам. Однако, более широко читаемые исследователи все же использовали месмеризм для изучения мира духов, и именно с этой литературой Юнг познакомился в годы своего студенчества. Из его собственных опубликованных высказываний и из книжных каталогов тех времен мы знаем, что две книги, написанные в этом жанре, имели для него исключительное значение.

Первая из них, написанная пиетистом Иоганном Генрихом Юнгом под псевдонимом Генриха Юнга-Штиллинга, появилась в 1808 г. под названием Theorie der Geister-Kunde (что звучит приблизительно как "Теория спиритизма")[62]. Это занятная книга, смешивающая христианскую догматику со спекуляциями по поводу мира духов, вторящая в этом плане работам Сведенборга. Анекдотичная, почти фольклорная, она на целых три четверти заполнена дивными рассказами о втором зрении, сбывшихся пророчествах, снах-предвидениях и, особо, об историях с привидениями. Оставшаяся четверть посвящена его собственному столкновению с животным магнетизмом и пятидесяти пяти тезисам, сформулированным им на основании своих исследований[63].

Юнг-Штиллинг сообщает о своих экспериментах с животным магнетизмом, о введении в транс и наблюдении следующих за этим феноменов. Для Юнга-Штиллинга (пиетиста и специалиста по психологическим техникам направления внимания на мир своих собственных внутренних фантазий) "магнетические видения", вызывавшиеся с помощью месмеристких процедур, были очень близки. Многие все еще считали животный магнетизм вполне жизнеспособной научной теорией, способной объяснить определенные психологические феномены, которые согласуются с будоражащими научное сообщество новейшими знаниями о гальванизме, электричестве, магнетизме и светоносном эфире. Как утверждал Карл Юнг в своей лекции 1897 г., Юнг-Штиллинг указывает на научную очевидность месмеристких и паранормальных феноменов как на свидетельство в пользу того, что человеческая душа способна существовать независимо от тела. Девятый тезис обширной теории Юнга-Штиллинга гласит: "Животный магнетизм, безусловно, подтверждает наличие в каждом из нас внутреннего человека, души, созданной из божественной искры, бессмертного духа, обладающего разумом и волей, а также неотделимого от него светового тела"[64], в тринадцатом тезисе он уверяет своих читателей в том, что все его положения являются научными, так как они сформулированы на основании "определенных заключений, полученных мною в ходе экспериментов с животным магнетизмом". Более того, "эти важнейшие эксперименты, бесспорно, демонстрируют тот факт, что душе, когда она находится в значительно более совершенном состоянии, не требуются никакие органы для того, чтобы видеть, слышать, обонять, осязать и ощущать; но с тем важным отличием, что, находясь в подобном состоянии, она пребывает в значительно большей связи с духовным, а не материальным миром"[65]. Согласно Юнгу-Штиллингу, человеческий опыт (включая даже опыт трансцендентного) опосредован нашей психической реальностью пяти чувств и потому духи и прочие потусторонние "существа" из "сотворенного мира" являются нам не в своем подлинном виде (поскольку они по-иному "устроены"), а отражая нашу собственную психологическую "организацию" реальности. Однако в двадцать третьем и двадцать четвертом тезисах Юнг-Штиллинг все же предупреждает, что было бы грехом использовать эти трансы для предсказания будущего или для общения с духами, хотя и они дают для этого возможность. К тому времени, когда Карл Юнг начал свои собственные эксперименты со спиритизмом, эта мнимая "греховность" уже не имела для него никакого значения.

Юнг-Штиллинг отличает "реальный" опыт узрения мертвых от "простых" видений, являющихся снами наяву и существующими лишь в воображении и потому "нереальными". Однако, как заявит столетием позднее Юнг, есть люди, которые предрасположены к видениям, но их склонность также открывает доступ к иным измерениям реальности, что позволяет им видеть призраков и предсказывать будущее. "Истерические и ипохондрические личности склонны к видениям, — написано у Юнга-Штиллинга, — они имеют их по поводу и без повода... [Они] развивают свою способность предчувствия и таким образом легко входят в контакт с невидимым миром. Тогда все смешивается в одну кучу и требуются большие знания и опыт для того, чтобы отличить видение от реального узрения"[66].

Когда в конце девятнадцатого века, в рамках господствовавших тогда медицинских теорий, психиатры и психологи начали изучать спиритических медиумов, такие термины как "истерия", "гипноз", "диссоциация" и "раздвоение личности" использовались для объяснения патологической основы личностей медиумов и их трансов. Даже Юнг, посвятивший в 1902 г. данной теме свою докторскую диссертацию, верил, что независимо от того, имеют спиритические медиумы подлинные паранормальные способности или нет, все они страдают истерией. Понятно, что Юнг установил эту связь между гипнозом, истерией и спиритизмом задолго до того, как он прочитал первый учебник по психиатрии.

Преворстская Провидица

Долго пребывавшая в забвении книга Юнга-Штиллинга является важным ключом к ранним представлениям Юнга относительно природы личности. А еще в океане причудливой литературы по спиритизму имелась, рассказанная Юстином Кернером, обширная история о ясновидящей женщине из немецкого города Превороста, ставшая для Юнга образцом при публикации его первой работы по психиатрии. В то же самое время, эта книга — Die Seherin von Prevorst (1829) — стала для Хелли учебным пособием по совершенствованию техники медиумического транса[67]. Юнг преподнес ее своей кузине в день ее пятнадцатилетия в 1896 г. Хотя Хелли и не была заядлой читательницей, кернеровский рассказ о наиболее известном медиуме начала девятнадцатого века она перечитывала многократно.

Нетрудно понять, почему Карл Юнг и его кузина были так увлечены данной книгой. Кернер использует язык, имеющий оттенок психологичности. В его детальном описании "внутреннего мира" Провидицы и ее "внутренних глаз", позволяющих ей свидетельствовать о наличии привидений, мы обнаруживаем предвестие позднейших попыток Юнга в своих публичных высказываниях редуктивно психологизировать паранормальный опыт и в то же самое время в частном порядке заниматься поисками возможности общаться с мертвыми. Истоки многих из позднейших парадоксальных воззрений Юнга по поводу напряжения, существующего между природой "психической реальности" (т.е. переживаемой нами психологической реальности) и подлинной реальностью духов и мира духов могут быть прослежены вплоть до этой самой книги, хотя ее содержание практически неизвестно большинству людей, интересующихся Юнгом и его идеями.

Юстин Кернер — импрессарио Провидицы — был муниципальным врачом города Вайнсберг, что в немецкой земле Вюртемберг. Он также был второстепенным романтическим поэтом, устроителем салона, собиравшим в своем доме философов, теологов, писателей, поэтов и даже членов королевской семьи для вдохновляющего общения. Время от времени его медицинская терапия включала в себя "магнетизирование" пациентов, и в том случае, если им казалось, что они одержимы духами, он совершал свои собственные экзорцизмы.

25 ноября 1826 г. двадцатипятилетняя замужняя дама по имени Фредерика Хоффе была доставлена к Кернеру на дом; она была смертельно больна: окостеневшая, бледная, едва дышащая и укутанная словно монахиня в белую накидку. Он уже лечил ее однажды в ее родном городе Преворсте, но без какого-либо успеха. В течение предыдущих пяти лет она перенесла множество физических и психологических заболеваний неизвестной природы: у нее были периодические мигрени и другие телесные боли, она корчилась в своей постели в "спазматических" припадках, ее лихорадило, она покрывалась испариной во время сна, страдала от поносов, вопила, у нее кровоточили десна до тех пор, пока она не потеряла все свои зубы, жила затворницей и, что самое таинственное, у нее были случаи сомнамбулизма или чего-то похожего на. транс. Во время этих "магнетических" фаз заболевания она регулярно могла видеть около себя духов мертвых, а особенно — членов своей семьи и жителей своего городка. Иногда она видела сны, предсказывавшие чью-то смерть, и, к примеру, в одном из случаев видение гроба, в котором находился ее дед по отцу, произошло за шесть недель до его смерти. Сходным образом она предсказала и свою собственную смерть (за три недели до того, как это произошло). Местные врачи производили над ее телом "магнетические манипуляции" и пробовали применять гомеопатические лекарства; некоторое время это ей помогало, но потом случилось несчастье. В феврале 1823 г. она родила своего первого ребенка, но в августе он умер, от чего она "огорчилась до такой степени, что стала холодной и бесчувственной словно труп" и впала в депрессию, доведшую ее почти до коматозного состояния. Обмывание и прочие стандартные для того времени лечебные процедуры позволяли ей выжить, но, согласно Кернеру, "она все время лежала как во сне"[68].

В течение трехлетнего периода, непосредственно предшествовавшего ее доставке на дом к Кернеру, Хоффе начала развивать в себе таланты, которые в итоге трансформировались в более поздние манифестации, принесшие ей известность как Перворстской Провидице. Например, лежа дома в постели, она заявляла, что "слышит и чувствует происходящее на расстоянии", а поскольку она стала "столь чувствительной к магнетическим воздействиям", пришлось удалить из стен в ее комнате все гвозди, потому что они ее раздражали. Она также стала гиперчувствительна к свету и избегала его любой ценой, передвигаясь только в закрытых экипажах. В течение этого периода она также развила дар духовидения, начавший проявляться с того, что "она стала видеть другое лицо позади человека, на которого в этот момент непосредственно смотрела", при этом в компании живых она часто замечала мертвых в роли стражей или "духов-охранителей"[69]. Она утверждала, что у нее нет никаких собственных сил и что она выживает лишь за счет того, что посредством глаз и кончиков пальцев "магнетически" черпает жизненную силу у других. "Она допускала, что наибольшую силу она получает из глаз могучих мужчин"[70]. В ее присутствии другие люди чувствовали себя энергетически истощенными, как будто они оказались жертвами психического вампира.

После того, как другие врачи безуспешно пытались лечить ее то "магнетически", то с помощью специальных порошков и амулетов, наконец-то обратились к Кернеру. Относясь ко всем предыдущим попыткам лечения (в особенности к магнетическим) с подозрением, он заявил, что применение подобных методов будет приостановлено до тех пор, пока он тщательнейшим образом ее не осмотрит. Он отправился в Преворст с неохотой, потому что слышал немало пересудов о ней и сомневался в том, что он может ей чем-либо помочь, ибо, как ему казалось, она была безнадежным симулянтом. "Прежде я никогда ее не видел, — пишет Кернер, — но слыхал множество лживых и перевранных историй о ней, и, должен сознаться, разделял эту общую точку зрения и отдавал дань признания этой мирской лжи"[71]. Кернер приехал и уехал, оставив местным врачам инструкции насчет нового режима лечения. Вскоре стало ясно, что прописанные им специальные тонизирующие средства не работают. Ее друзья на свой лад пытались заговорить ее от "демонического влияния" с помощью длительных молитвенных бдений. "В конце концов, — говорит Кернер, — во многом против моей воли, они привезли ее в Вайнсберг посмотреть, нельзя ли сделать что-нибудь для нее здесь".

Фредерика Хоффе оставалась в приемном покое Кернера на протяжении почти трех лет. Никто не мог и предположить, что между доктором и пациентом разовьются такие удивительные терапевтические взаимоотношения, что этот опыт радикально изменит обоих — и врача и его пациента — и сделает их одними из наиболее известных людей девятнадцатого века.

История их замечательного сотрудничества началась с совершенного Кернером терапевтического нововведения, ставшего впоследствии стандартным психотерапевтическим методом: пациенту было позволено выражать свои собственные мысли и потребности. В один прекрасный день, когда Хоффе впала в состояние диссоциативного транса, у Кернера появилась мысль, что он может общаться с разумным началом в самой пациентке, не особо беспокоясь о том, что она о себе при этом думает. Он попросту спросил ее, какой курс лечения, по ее мнению, был бы для нее полезен, а затем начал лечить так, как предписывал ее собственный провидческий паттерн. Нет ничего удивительного в том, что она часто рекомендовала месмерис-тское лечение, которое на следующий день приводило к определенному восстановлению сил. Кернер тщательно записывал ее реакции на различные материалы, такие как намагниченная и размагниченная вода, паутина, металлы, лавровые листки, минералы, растения, драгоценные камни и даже имеющие целительные свойства части животных, такие как слоновья стопа (вызвавшая у нее эпилептический припадок), конские соски и клык шерстистого мамонта.

То немногое, что нам известно о личной истории Хоффе, не дает достаточного количества ключей для понимания истоков ее позднейшего жизненного пути. Кернер рассказывает нам о том, что она была дочерью преворстского егеря. Помимо знаний, почерпнутых ею из Библии и псалтыря, у нее было очень скромное образование. Кернер указывает на это особо, потому что изощренные пророчества этой Провидицы, а также ее стихотворные произведения явно не согласуются с этим отсутствием серьезного формального образования. Кернер и остальные считали это неоспоримым подтверждением способности людей в состоянии транса иметь доступ к древним духовным мистериям и к более высоким формам знания. (Юнг делал сходные, хотя и не внушающие такого доверия, оговорки по поводу отсутствия у его пациентов формального образования или предварительного воздействия со стороны оккультного символизма или мифологической тематики, выдвигая аргументы в пользу существования надличностного или коллективного бессознательного, которое, как он верил, и было подлинным источником подобных символов.)

После того как у Хоффе обнаружилась удивительная способность диагностировать физическое состояние других людей, глядя им в левый глаз, и предписывать эффективный курс лечения, к ней за консультациями огромными потоками хлынул народ. Даже будучи прикованной к постели, она наслаждалась неоднократными визитами к ней теологов Давида Фридриха Штрауса и Фридриха Шлейермахера, равно как и встречами с философами Фридрихом Шеллингом, Жозефом Жорресом, Францем фон Баадером, Адамом Карлом Аугустом фон Эшенмайером и Готтлибом фон Шубертом. Многие из этих посетителей впоследствии написали о тех впечатлениях, которые у них вызвала Провидица. Они воспринимали ее феномен как совершенно достоверный, некоторые из них учли в своих собственных теориях истоки и значимость того, что им довелось наблюдать. Юнг читал эти комментарии и в большинстве случаев с ними соглашался.

Одной из наиболее интересных психологических теорий, выдвинутых самой Хоффе, была идея о том, что субъективные психологические состояния могут транслироваться вовне и восприниматься — символически — как привидения. Хоффе утверждала, что у каждого есть свой "дух-хранитель", все время стоящий за ним; в ее случае таковым был дух ее покойной бабки. Однако, когда она наблюдала привидений, паривших вокруг других людей, то "иногда это были их духи-хранители, а в других случаях — образ их внутренней самости"[72]. Позднее, в своих официальных публичных заявлениях Юнг всегда высказывался в пользу "психологического" объяснения духов и привидений, а также, по всей видимости, и ясновидения. Но в частном порядке он говорил совсем иное.

В числе наиболее загадочных высказываний Преворстской Провидицы — ее абсолютно неортодоксальные метафизические теории относительно духовной природы человеческих существ. Как-то раз, позаимствовав у Кернера циркуль, она нарисовала ряд искусно выписанных концентрических кругов для того, чтобы изобразить оттенки духовного существования и протекания времени. Там было восемь очень своеобразных "солнечных кругов" и один "жизненный круг", изображавший ее собственную жизнь. Границы этих кругов частично совпадали с зонами "магнетического" воздействия на теле. Во многом они походили на диаграммы планетарных орбит солнечной системы или Земли в поперечном сечении. Эти диаграммы произвели огромное впечатление на Хелли Прейсверк и ее старшего кузена, который в ближайшие шесть лет опубликовал ряд подобных иллюстраций.

5 августа 1829 г., не оправившись после одного из своих многочисленных физических кризисов, Преворстская Провидица скончалась. Следующей ночью Юстин Кернер увидел ее вместе с двумя женскими образами во сне, в котором она успокоила его, сказав, что в мире духов она "полностью восстановилась"[73]. Вскрытие показало наличие аномалий в сердце, печени и желчном пузыре, но Кернер поспешил заверить своих читателей, что в ее мозге и нервной системе никаких аномалий обнаружено не было.

Кернеровское описание экстраординарных состояний сознания Провидицы (т.е. таких состояний разума, которые, как казалось, дают надежду на установление прямого контакта с мертвыми или открывают доступ к гениям) вызвало у любопытствующих или скучающих, верящих или сомневающихся соблазн распахнуть двери своего восприятия[74]. Некоторые из них — такие как Хелли Прейсверк или Карл Юнг — открыли двери, которые, как они вскоре обнаружили, уже никогда не удастся закрыть.

Возврат к "пограничным зонам"

Осенью 1897 г. духи вернулись к Юнгу в дом.

Успешно пройдя христианскую конфирмацию, Хелли получила возможность вернуться к той важной роли, которую она играла в юношестве. Она особо жаждала вновь оказаться в центре юнговского внимания. У нее не было и тени сомнения на счет предложения Юнга продолжить сеансы, хотя она и испытывала значительное давление со стороны своего дяди и матери, советовавших держаться от таких вещей подальше. Но в той ситуации требовалась дополнительная уловка. Согласно воспоминаниям ее племянницы, Хелли воспользовалась тем предлогом, что она идет к Юнгу домой для того, чтобы поработать в саду[75].

Их первые попытки были чисто экспериментальными и разведочными, но с тех пор Юнг освоил спиритическую литературу и получил достаточную научную подготовку для того, чтобы осознать огромные возможности, содержащиеся в данном проекте. Ведь он уже прочитал две лекции для общества "Зофингия", которые продемонстрировали прогресс в его теоретических воззрениях относительно спиритических феноменов[76]. В такого рода сферах он чувствовал себя достаточно уверенно и это давало ему основание рьяно отстаивать огромную религиозную и научную значимость подобных идей в кругу своих коллег. Для того, чтобы превратить сеансы из салонной игры в более серьезное мероприятие, Юнг иногда приглашал на них своих соучеников по медицинской школе, дабы те могли воочию засвидетельствовать феномен Хелли и вынести на этот счет свое собственное суждение.

В новой серии сеансов трансы Хелли приобрели совершенно иной характер. Дед Прейсверк, доселе выполнявший по отношению к Хелли функцию "духа-распорядителя", уступил место скопищу усопших персонажей, взявшихся говорить с группой. Некоторые из них вели свое происхождение от реальных исторических лиц, другие же, утверждавшие, что они являются баронами и баронессами, носили, по всей видимости, вымышленные имена. Однажды Хелли медиумически вызвала прабабку Юнга, в свое время совращенную Гете.

Но независимо от этого обилия новых контактов, ведущую роль в трансах Хелли в конечном итоге захватил дух, известный под именем "Ивен". Ивен описывали как небольшую, чувствительную еврейскую женщину, которая была морально чистой ("белоснежной"), мудрой и зрелой личностью. Новшеством, проявившимся в этих сеансах общения с Ивен, была теория реинкарнации. Через Хелли Ивен утверждала, что она является Преворстской Провидицей, а также женщиной пятнадцатого столетия, которую, как она говорила, сожгли, привязанной к столбу, как ведьму, а кроме того — христианской мученицей, казненной во время правления Нерона, и возлюбленной Царя Давида. Она утверждала, что во всех этих инкарнациях у нее было множество детей и в своих "романсах" (как их впоследствии назвал Юнг) она выдала детальную генеалогию и массу изумительных историй о своих прошлых жизнях. Ивен даже утверждала, что ей доводилось путешествовать по звездному небу и посещать Марс; она детально описала марсиан и их высокоразвитую цивилизацию. В этом пункте у Юнга зародились подозрения насчет Хелли.

В девяностых годах девятнадцатого века популярностью пользовалась книга Камиллы Фламмарион, содержавшая псевдонаучные спекуляции по поводу марсианской цивилизации, якобы создавшей те знаменитые каналы, которые, как утверждали многие астрономы, виднелись на поверхности красной планеты[77]. Когда Юнг осознал, что Хелли склеивала свои романсы из услышанного и прочитанного, вся его возникшая благодаря сеансам вера в мир духов, оказалась расстроенной.

Юнг понял, что во многом личность Ивен основывалась на образе Преворстской Провидицы из книги Кернера. Подарив Хелли экземпляр этой книги, он сам, того не ведая, создал Ивен. Он получил ценный урок относительно власти "скрытых воспоминаний" и способности текстуального материала проявляться в сознании в абсолютно новой форме. На самом деле, "забытый" материал может вновь появляться в мыслях, фантазиях или сновидениях, обладая при этом всей той эмоциональной силой и визуальной четкостью, которые свойственны для действительных воспоминаний. На рубеже столетий этот вполне естественный феномен получил название "криптомнезии", что буквально означает: "скрытые воспоминания". В случае с Хелли Юнг впервые увидел, что при определенных обстоятельствах сплав забытых воспоминаний может быть преобразован в иную личность, которая производит впечатление имеющей собственную аутентичную жизнь, независимую от эго индивида. Однако, не взирая на тот факт, что наблюдая за даваемыми Хелли представлениями Юнг уже знал о их связи с криптомнезией, он тем не менее не использовал для их оценки подобную психологическую терминологию вплоть до завершения своего медицинского обучения. А еще более важно то, что позднее он стал отрицать совершенно очевидные случаи криптомнезии, которые, признай он их, привели бы к разрушению его основных теорий.

Чудесные взрывы, акты любви, акты мошенничества

Осенью 1898 г. стол, около которого Юнг и Хелли проводили свои спиритические сеансы, внезапно треснул посредине[78]. Через несколько недель неожиданно раскололась на четыре куска хлеборезка, доставшаяся матери Юнга от ее отца. Впоследствии Юнг вставил эти куски в оправу и хранил их в сейфе у себя дома как живое напоминание о могущественных силах, вызванных им и его родственницей в ходе их сеансов.

Сеансы были внезапно прекращены по нескольким причинам. Во-первых, согласно Юнгу, Хелли в него влюбилась, и ему стало ясно, что в большинстве случаев она мошеннически имитировала манифестации своих трансов, дабы сохранить у него интерес к себе[79]. Во-вторых, растущая осведомленность Юнга в естественных науках вела его к переоценке своего крайнего антиматериализма. Он начал видеть более биологически-ориентированный исходный пункт для своих собственных раздумий о спиритизме в таком понятии девятнадцатого века как "жизненная сила"[80]. Но третьей (и наиболее важной) была следующая причина: мать Хелли была обеспокоена изнуренностью дочери и тревожилась за ее здоровье. Она обвинила Юнга и его мать в причинении Хелли вреда. После периода депрессии Хелли покинула Базель и отправилась учиться шитью сначала, в Монпелье (Франция), а затем в Париж. Хотя Юнг и встречался с Хелли в Париже, ему так никогда больше и не удалось наладить отношения с Прейсверками и впоследствии он писал о них с насмешкой.

Хелли умерла от туберкулеза, за несколько дней до своего тридцатилетия в ноябре 1911 г. Хотя впоследствии Юнг утверждал, что в течении последних нескольких месяцев болезни ее сознание постепенно деградировало и Хелли регрессировала до уровня двухлетнего ребенка, Прейсверки это отрицали. Согласно ее племяннице Стефани Замстейн-Прейсверк, "она умерла от разрыва сердца"[81] — сердца, которое Карл Юнг, как мы увидим, разрывал не единожды.

Итак, что же нам делать с этим ранним спиритическим периодом в жизни Карла Юнга? Кое-что кажется совершенно очевидным.

Юнг воспринял эти спиритические эксперименты настолько серьезно, что некоторые возникшие в ходе них идеи властвовали над ним значительно дольше, чем инструкции, полученные им в медицинской школе. Нет сомнений в том, что по его мнению посредством медиумических трансов он получал знание из находящегося вне самой Хелли интеллигибельного источника. Когда бы ни появлялись все те личности, которые возникли в процессе представлений Хелли, Юнг признавал их реальными и пытался вступить с ними в диалог. По крайней мере, в течении некоторого периода времени Юнг рассматривал некоторые из этих опытов как случаи подлинного контакта с бестелесными существами[82]. Да, он осознавал, что большая часть всего этого могла быть просто криптомнезическим продуктом психики самой Хелли. Но его глубоко личное отношение к персонификациям или осколочным личностям (или духам) Хелли впоследствии оказалось определяющим для его концепции бессознательного человеческого разума. В то время как Фрейд относился к продуктам бессознательного разума как к иероглифам, подлежащимдешифровке, Юнг всегда рассматривал их как исходный пункт для начала диалога. Для Юнга бессознательное навсегда останется источником более высокого знания, находящегося по ту сторону границ времени и трехмерного пространства; ему всегда будет казаться, что каждый может установить личные отношения с голосами и образами собственного бессознательного, собственной Земли мертвых.

Но задолго до начала Первой мировой войны (когда Юнг вновь повел других в Землю мертвых) он выдержал несколько лет научных сомнений и относительного скепсиса по поводу реальности духов. В течение этих первых лет своей психиатрической карьеры (безжалостно построенной на принесении в жертву общественной репутации Хелли) духи претерпели трансформацию. Юнг переименовал их. Духи стали "комплексами", а мир духов — "бессознательным". Но лишь до тех пор, пока в 1916 г. в Цюрихе это бессознательное вновь не оказалось в доме предков, во внутренней отчизне, в мире богов.

3. Скрытые воспоминания

Die Kunst blilht, dei Kunst ist an der Herrschaft, die Kunst streckt ihr rosenumwundenes Zepter liber die Stadthin und lachelt....

Mtlnchenleuchtete.

Искусство процветает, искусству принадлежит власть, искусство, улыбаясь, простирает над городом свой увитый розами скипетр....

Мюнхен светился.[83]

Томас Манн, "Glaudius Dei"[84]

Обычно в начале декабря в Мюнхене свежо. Царственно голубое баварское небо ни в какое другое время не кажется столь распахнутым. Но небеса были серыми и дождливыми в те первые декабрьские дни 1900 г., когда Доктор Карл Густав Юнг прибыл туда из своего сонного Gasthaus, волнуясь от сознания того, что он находится в наиболее богемной из культурных метрополий германского мира западнее Вены.

Ведь он лишь второй раз в своей жизни был за границей. (Однажды, будучи учеником гимназии, он бродил по сельской местности во французском Эльзасе, пытаясь разыскать фортификационные сооружения в Бельфоре, построенные Вобаном[85].) Но сходя с прибывшего в Мюнхен поезда он (только что сдавший государственные экзамены по медицине) вступал в короткий, но решающий период своего развития, в точку пересечения двух жизней.

Вплоть до этого момента он был просто студентом в провинциальном Базеле, живущим со своей матерью и сестрой на грани нищеты и выживающим лишь благодаря получаемой от Прейсверков милостыне. Теперь же он находился в космополитическом Мюнхене, вдали от своего прежнего существования, будучи абсолютно новым человеком. Он испытывал удовольствие от того, что зарегистрировался в своих скромных апартаментах как доктор и трепетал, когда их хозяин обращался к нему именно как к доктору. Он думал о предстоящей второй декаде декабря, когда он, как ожидалось, получит свою первую настоящую работу в качестве врача в знаменитой клинике по исследованию психических расстройств в Цюрихе. Но сперва он хотел удовлетворить в Мюнхене свою страсть к искусству и археологии.

Тогда, как и сейчас, традиционное сердце Мюнхена было расположено вдоль большой Людвигштрассе с идущими одно за другим желтыми и бежевыми имперскими сооружениями, построенными в течение девятнадцатого века баварскими королями: королевской библиотекой, различными королевскими государственными учреждениями и университетом. Вверху Людвигштрассе увенчивала "Арка Победы", очень похожая на "Арку Константина" в Риме. К северу и к западу от "Арки Победы" находился пользовавшийся дурной славой "артистический" район Швабинг, кишевший молодыми художниками, поэтами и романистами, а также авантюристами, создававшими в своих студиях новые художественные стили и измышлявшими в своих кофейнях утопические планы. В течение первой декады двадцатого столетия здесь жили Пауль Клее, Рейнер Мария Рильке и Стефан Георге; здесь было множество русских эмигрантов, таких как Василий Кандинский и Владимир Ульянов-Ленин, которого иногда можно было увидеть с кием в руках в старинных бильярдных салонах на Шеллингштрассе. Естественно, Швабинг привлек двадцатипятилетнего Юнга — иллюстратора со средними способностями и художника, рисовавшего любительские акварельные пейзажи[86].

Людвигштрассе заканчивается у Одеонплац, перед королевским дворцом. На Одеонплац имеется монумент, известный как Фельдхеррнхалле или "Маршальская галерея" — большая арочная галерея во флорентийском стиле, прикрывающая статуи двух баварских военных героев. В ту зиму, когда Юнг посетил Мюнхен, в числе крупнейших городских представлений были военные парады с марширующими оркестрами, происходившие трижды в неделю в полуночное время перед Фельдхеррнхалле. Юнг увлекался военными сооружениями и ритуальными воинскими церемониалами с самого детства, а периодическая военная подготовка в швейцарской армии лишь усилила его любовь к военным парадам и музыке. У Фельдхеррнхалле он смог воочию лицезреть могучую демонстрацию имперской военной доблести Кайзера и относительно новой германской нации.

К западу от Фельдхеррнхалле — на Кенигсплац — расположена группа музеев. Там в величественном сооружении, напоминающем древнеримский храм, стоит Глиптотека — всемирно-известный музей, выманивший Юнга из дома в такую даль. Здесь он был в присутствии богов[87]. Фантастические, обольстительные, пугающие статуи, барельефы и бюсты ассирийских, египетских, греческих, этрусских и римских божеств переполняли каждую из отделанных под мрамор комнат. Некоторых богов он знал из книг по археологии, которые читал с самого детства, а также из иллюстраций, которые, будучи еще школьником, пытался копировать на уроках рисования. Это были древние божества, оживленные Гете и Шиллером, Гейне и Ницше. Но никогда прежде старые боги не казались столь реальными, столь возможными.

В зале Вакха он увидел знаменитую греческую статую, известную как Фавн Барберини, а также неотразимые фигуры гермафродитов и изображения дионисийских оргий, на которых виден бог, повелевающий экстатически танцующими и обезумевшими молодыми женщинами, называемыми менадами, на шумном и продолжительном пиршестве. Здесь также были изображения сатиров и великого бога-сатира Пана, на лике которого основывались христианские изображения дьявола. Как ни трудно это было для Юнга с его провинциальным протестантским воспитанием, но тем не менее он почувствовал, что рядом с ним нечто непристойное и запретное — нечто ницшеанское[88].

Затем Юнг пошел на север вдоль Аркиштрассе по направлению к художественным музеям, известным как Alte Pinothek и" Neue Pinothek. В Alte Pinothek он увидел множество знаменитых картин и рисунков Рембрандта, Микеланджело, Гольбейна, Рафаэля и да Винчи, о которых раньше только читал. Здесь он также увидел гравюры и картины глубоко почитаемого немецкого художника Альбрехта Дюрера, включая его знаменитый автопортрет 1500 г., на котором Дюрер похож на Христа.

В Neue Pinothek Юнг изучил много примеров современного искусства, исполненного в манере, известной в Германии как Jugen-dstil или "юношеский стиль" (назван так потому, что его популяризировал мюнхенский культурологический журнал Jugend). Здесь также были репрезентативные работы некоторых из членов художественного сообщества "Мюнхенский Раскол", чьи фантастические и эротические темы сигнализировали о сознательной реакции против традиционного для Баварии римско-католического социального порядка, сведшего свободу художественного самовыражения до минимума[89]. Лидером данного движения был мюнхенский художник и скульптор Франц Штук, работам которого суждено было еще долго воздействовать на Юнга[90].

В девяностых годах девятнадцатого века Штук ошеломил публику своими декоративно-символическими картинами на мифологические темы, многие из которых были откровенно эротическими. Он обыгрывал традиционные религиозные мотивы и делал их более созвучными с неоромантическим и неоязыческим духом времени. В 1891 г. на картине Pieta (которой не было в Neue Pinothek в 1900 г.) Штук придал изображению убитой горем Марии, стоящей около тела Иисуса, народнический (Volkish) оттенок, дорисовав Христу такие же светлые волосы и бороду, как у вагнеровского Зигфрида[91]. В 1898 г. он построил огромное неоклассическое здание (известное как Villa Stuck) на Принцрегентштрассе. В этом прибежище духовности он жил, любил и придавал форму своим фантазиям. Он создал в нем, как он выражался, свою собственную фантастическую вселенную, заполнив потолки и стены дома своими фресками и поставив внутри мраморную конструкцию (она тоже была украшена им собственноручно), которую он назвал своим "Алтарем Греха". В центре этого алтаря находилась копия картины, вызывавшей наибольшее притяжение у посетителей Neue Pinothek в 1900 г. — копия его пугающе эротической работы под названием Die Sunde (Грех).

На картине Die Sunde (которую музей купил и выставил для показа сразу же после того, как она была написана — в 1893 г.) изображена затемненная верхняя часть обнаженной фигуры женщины, пристально смотрящей на нас; ее частично оттеняет толстая черно-зеленая змея, обвивающая ее тело. Юнг упомянет об этой картине в первой части своих знаменитых "Метаморфоз и символов либидо"[92], а христианские мотивы изгнания из рая с картины Штука вновь появятся в серии трансформационных видений, пережитых Юнгом в декабре 1913 г. Эта картина, которую можно было увидеть лишь в Мюнхене, имела на него сильнейшее воздействие.

Такими были образы, питавшие фантазию Юнга в то время, когда он отправился в Цюрих начинать новую жизнь: фантасмагория из богов, нимф, сатиров и греха.

Но ненадолго — очень ненадолго — он их забыл.

Постриг в миру

Юнг начал свою психиатрическую карьеру 10 декабря 1900 г. в клинике Бургхельцли, которую он покинул весной 1909 г.[93] На протяжении этих лет он, так же как и четверо или пятеро других врачей клиники, включая и знаменитого Ойгена Блейлера (который в 1908 г. впервые ввел термин "шизофрения")[94], жил в апартаментах в здании клиники (его молодая жена Эмма переехала туда в 1903 г.). За годы юнговской работы в клинике, в ней перебывало множество иностранных врачей, приезжавших в Бургхельцли с целью освоить новейшие психиатрические техники; в их числе было много врачей, эмигрировавших из России, немало немецких, австрийских, венгерских, британских и американских медиков, ряд которых в последующие десятилетия стали заметными фигурами в психоаналитическом движении.

Юнг ассистировал Блейлеру в его пионерских клинических исследованиях dementia ргаесох (заболевания, впоследствии получившего название "шизофрения"), маниакально-депрессивных расстройств, алкоголизма и, несколько позднее, истерии. Среди пациентов было достаточное число страдавших от так называемого "общего паралича здравомыслия" — психотического и органического расстройства, возникающего на поздних стадиях сифилиса. Именно здесь, среди стационарных обитателей крупнейшего в Швейцарии приюта для душевнобольных, Карл Юнг научился диагностировать, а позднее и лечить психические расстройства.

Поскольку в то время считалось, что многие (если не сказать почти все) психические расстройства являются заболеваниями, отчасти вызванными наследственной дегенерацией, можно сказать, что Юнг и его коллеги по двадцать четыре часа в сутки находились в заточении в самом настоящем рассаднике человеческого вырождения. В подобном приюте взору врачей-новобранцев представали такие вещи, о которых мало кто из посторонних мог бы даже подумать. Постоянное столкновение с причудливыми уловками и галлюцинациями психотических индивидов, с грузом и мусором человеческого существования, с откровенной демонстрацией половых актов и нескрываемой похоти, с иррациональными ответами на рациональные вопросы — все это не могло не иметь пускай и с трудом уловимого, но тем не менее весьма обольстительного действия на скованных, чрезмерно интеллектуализированных, буржуазных молодых людей, являвшихся типичными знаменосцами западноевропейской цивилизации в ее борьбе против вырождения. Для того, чтобы уберечь их целомудрие и здравомыслие персонал клиники брал с них обет воздержания от алкоголя и сосредоточивал их внимание на научной работе, что Юнг назвал "постригом в миру". Хотя такая перестройка была затруднительна, Юнг все же присоединился к ним, "дав обет верить лишь в возможное, обычное, заурядное, [при котором] все, что имело значение — исключалось, все необыкновенное — редуцировалось, сводилось к обыкновенному"[95]. Такая одержимость не могла не принести экспериментальным психиатрическим исследованиям в Бургхельцли всемирную известность в течение нескольких лет, и уже к 1906 г. (т.е. всего через шесть лет после прибытия) Юнг сам стал известен в Европе, Англии и Америке как видный молодой ученый.

Основной темой, которой были одержимы исследователи в Бургхельцли, являлась человеческая память. Особенно их интересовало, как можно было экспериментальным способом измерить определенные расстройства памяти. Проанализировав образцы данных, они использовали это знание для развития техник дифференциальной диагностики психических расстройств. Они были на верном пути. Как подтвердили современные исследования в когнитивной неврологии, законы, управляющие процессами человеческой памяти, являются также и ключами для раскрытия тайн человеческого сознания. Наш, протекающий во времени, сознательный опыт своей самости зависит от процессов памяти, и любое нарушение нормального функционирования человеческой памяти может также нарушить и наше обычное чувство самоидентичности. Поскольку подобные нарушения были общими для всех психических расстройств, появился прекрасный повод сосредоточиться на них.

Память также считалась центральной проблемой науки о наследственности и эволюционистской биологии. Почему дети похожи на своих родителей? И почему они отличаются от них? Какова "биологическая память", передаваемая одним поколением другому? Проблема эволюции вскоре превратилась в проблему искажений в биологической памяти. Рихард Шемон, сотрудник Юнга по Бургхельцли, приступил к исследованию проблемы унаследованных воспоминаний (с помощью машины, называвшейся "мнеме" и близкой по духу к нашим современным представлениям об "отпечатках памяти") и опубликовал свои теории в 1904 и 1909 гг.[96] Подобно Геккелю и многим другим, включая Фрейда и Юнга, Шемон был ламаркианцем, верившим в наследование приобретенных признаков. Он верил в то, что человеческая память и механизмы наследования являются двумя аспектами более глубокого процесса "органической памяти", первую теорию которого сформулировал в 1870 г. немецкий психофизиолог Эвальд Геринг[97]. Ввиду того, что до 1909 г. такая теоретическая конструкция как ген еще не получила всеобщего признания в качестве биологической единицы, являющейся передатчиком наследственности в каждом клеточном ядре, а молекула ДНК не фигурировала в этой картине вплоть до пятидесятых годов нашего века, становится понятно, почему биологический механизм передачи наследственной информации от поколения к поколению для Юнга так и остался тайной за семью печатями почти до конца его жизни. Юнговские спекуляции относительно органического, генетического или наследственного фундамента его теорий (даже созданной в 1916 г. теории коллективного бессознательного) разрабатывались в рамках концептуальной схемы, предложенной Рихардом Шемоном и Эвальдом Герингом.

10 декабря 1900 г. Юнг был встречен на железнодорожной станции Блейлером, а в течении нескольких последовавших за этим часов он получил от своего нового руководителя задание научиться использовать тест, который потом применялся на протяжении как минимум десяти лет. Это был знаменитый словесно-ассоциативный тест, в котором испытуемого просили давать состоящие из одного слова, непродуманные, спонтанные ответы наслова-стимулы[98]. Третий человек (порой таковым был пользовавшийся доверием пациент) фиксировал с помощью хронометр,а сколько времени потребовалось для того, чтобы среагировать на каждое слово-стимул. Дополнительные данные получали посредством подсоединения испытуемых к устройствам, измерявшим кожно-гальванический эффект (электрическое напряжение на коже), частоту дыхания и сердцебиения, которые, как предполагалось, являются физиологическими параметрами тревоги и возбуждения. Возникла мысль (и Юнг был инициатором проведения ряда подобных исследований), что подобные тесты могли бы иметь применение в судебной практике, и ведь наши современные детекторы лжи созданы на основании технологии, блестяще отрегулированной в Бургхельцли. С 1901 по 1909 гг. Юнг руководил программой экспериментальных исследований с использованием словесно-ассоциативного теста, при этом в роли "нормальных" испытуемых, фигурировавших в опубликованных отчетах об экспериментах, порой выступал он сам и его коллеги.

Юнговские исследования расстройств человеческой памяти в конечном счете вели его назад — к опытам с его кузиной Хелли и к утраченному им миру духов.

"Так называемые" оккультные феномены

У Юнга появилась новая цель — стать университетским профессором; но для ее достижения ему нужно было сначала написать, получив на это добро от Блейлера, докторскую диссертацию. Послеобсуждения этого вопроса со своим шефом Юнг решил преподнести анализ личности своей кузины Хелли как случай изучения спиритического медиума. Поскольку Блейлер и сам всю жизнь интересовался спиритизмом (вместе с Юнгом он даже исследовал медиумов в Бургхельцли), а также в свете того, что многие ведущие представители французской психиатрии интересовались "диссоциацией" личности у спиритических медиумов, он благословил своего молодого ассистента[99]. В то время как для Юнга этот проект в конце концов стал его первой публикацией и помог ему успешно начать психиатрическую карьеру, для его кузины он оказался гибельным.

В появившейся в 1902 г. юнговской диссертации "О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов"[100] были изменены многие детали спиритических сеансов, которые он проводил с Хелли, но вероятно наиболее примечательным аспектом работы является производимое ее автором безжалостное клиническое препарирование так называемой патологической личности медиума "S.W". (псевдоним для Хелли). В данной истории она охарактеризована как страдающая истерией. Юнг интерпретирует все феномены ее медиумического опыта — трансы, смены голоса и характера, обморочные приступы (которые он называет "припадками истерии"), "автоматизмы", утраты идентичности и памяти — как симптомы диссоциативного процесса, как "расщепление" нормального потока сознания на несколько различных каналов. В этом плане он сопоставляет ее способность идентифицироваться во время своих трансов с чужим духом (в частности, с существом по имени Ивен) с клиническим феноменом "дуальной" или "множественной личности", который в конце прошлого века был пунктиком у таких французских исследователей как Пьер Жане, Теодал Рибо, Альфред Бине и особенно Теодор Флурнуа. Однако он решает отказаться от какой-либо аналогии со случаями "двойного сознания". Вместо этого он выражает уверенность в том, что в случае с Хелли/Ивен на самом деле имеет место менее серьезный клинический феномен и что "мрачные черты лица, склонность к печали, а также ее мистическая судьба ведут нас к историческому прототипу Ивен — "Пре-ворстской Провидице" Юстина Кернера"[101].

Согласно Юнгу, "[Хелли] вкладывает всю свою душу в роль пророчицы, пытаясь таким образом создать идеал добродетели и совершенства.... Она делает Ивен такой, какой она надеется стать через двадцать лет — уверенной, влиятельной, мудрой, милосердной и благочестивой дамой.... [Хелли] выстраивает отличную от себя личность. Нельзя сказать, что 'она занимается самообманом', скорее она мечтает о своем приближении к идеалу". Уже в этой своей первой публикации Юнг выдвигает идею о том, что бессознательный разум имеет перспективную, а временами и пророческую функцию, способную давать сознательному разуму и его эго советы на счет того, какие психические структуры следует иметь в виду. Вместе с Шопенгауэром, фон Гартманом и многими выдающимися авторитетами в области парапсихологических исследований Юнг разделяет ту точку зрения, согласно которой бессознательный разум может иметь способность к предвидению.

Его опыты с Хелли соответствовали аналогичным опытам Юстина Кернера с Преворстской Провидицей и, очевидно, что проводя их, Юнг отождествлял себя с Кернером (он часто упоминается в диссертации), но мы то знаем, что во времена Кернера еще не существовало психиатрии. Поскольку же Юнгу необходимо было создать медицинский трактат, основывающийся на современном состоянии психиатрического знания, то он решил построить технический анализ в своей диссертации на примере, предложенном Теодором Флурнуа в его исчерпывающем исследовании спиритического медиума.

Книга Des Indes a la planete Mars была клиническим анализом случая с фантастическими историями и суррогатными языками, возникавшими в ходе трансов у медиума, фигурирующего у Флурнуа под псевдонимом "Элен Смит"[102]. Во время спиритических сеансов медиум сообщала о ряде своих прежних жизней на Земле (в качестве высокопоставленной особы в Индии) и на Марсе. Иногда она говорила на необычном языке, который по ее словам был языком "марсиан", но Флурнуа обозначил его как "глоссолалия" (феномен, обычно называемый "многоязычием"). У Флурнуа имелся ключ к окончательному анализу: он был в состоянии рационально доказать тот факт, что большая часть этих фантазий может быть прослежена вплоть до "скрытых воспоминаний". Таковыми были воспоминания об информации, которую медиум до этого уже слышала или читала, но временно "забыла". Однако возникнув в ходе сеансов вновь, эти истории показались медиуму совершенно новыми. Она в полном смысле слова забыла, что уже знала об этом материале прежде; пользуясь современной терминологией, можно сказать, что у нее была "амнезия источника".

Подобная "криптомнезия" в наши дни обозначается более широко как "имплицитная память" и подразумевается при обсуждении таких современных проблем как "синдром ложной памяти" в случаях мнимого совращения малолетних, мнимого "ритуального изнасилования детей" сатанистами или же их мнимого похищения и пыток инопланетянами[103].

Начиная с 1902 г. в своих профессиональных публикациях Юнг называл духов "бессознательными личностями", "расщепленными личностями" или "комплексами". Иными словами, духи и прочие паранормальные феномены стали всего лишь "так называемыми", а вовсе не настоящими. Поскольку комплексы действуют бессознательно, местоположению "мира духов" пришлось дать новое название — "бессознательное".

Под термином "комплекс" Юнг подразумевал ряд образов, аффектов и идей, группирующихся вокруг тематического ядра, которое при определенных обстоятельствах может иметь свое собственное осколочное сознание и вести себя как другая личность, как это бывает в случаях с множественной личностью. В эти ранние годы в комплексах не было ничего трансцендентного, наследственного или сверхъестественного — они состояли из личного опыта отдельного индивида. Его словесно-ассоциативные тесты многократно подтвердили наличие комплексов в функционировании человеческой памяти. Например, когда слово-стимул вызывало у человека очень сильную эмоцию (возможно это было недоступное для сознания скрытое воспоминание), психофизиологические устройства, присоединенные к испытуемому, могли регистрировать изменения, соответствовавшие его субъективному чувству тревоги, а также время реакции на те слова-стимулы, которые вызвали задержку. Подобные комплексы считались присущими всем людям и ответственными за целый ряд значительных поступков и установок конкретного человека. Более того, Юнг и его коллеги считали, что наиболее важным комплексом является само эго. В поле сознания нормальных людей оно было ядром, которое образовалось из телесных воспоминаний и из развивавшегося с самого рождения чувства собственной идентичности. Взаимодействие между эго и другими комплексами придавало каждой индивидуальной человеческой личности динамичность и уникальность.

Если учесть, что эта принципиальная модель нормальной человеческой психики базировалась на идее о том, что все мы в глубине своей являемся высоко интегрированными множественными личностями, то неудивительно, что она привлекла Юнга, явственно наблюдавшего разделение на личности "номер один" и "номер два" в самом себе, в своей матери и в Хелли. Но в то время как обеим женщинам он поставил диагноз "истерия", аналогичные опасения относительно себя самого он приберег для своих частных размышлений. Нет сомнений, однако, что его выбор сферы клинических исследований был связан с поисками тайн его собственной личности.

А для Хелли публикация юнговских тезисов была гибельной. Весть о них быстро распространилась в узком кругу "немецких мандаринов" в Базеле, вызвав небольшой скандал, который привел в ярость достопочтенное семейство Прейсверков. Ввиду того, что такие заболевания как истерия считались следствием "плохой крови" в вырождающейся семье, Хелли и ее младшие родственники сразу же оказались изгоями[104]. Говорят, что после того, как потенциальный жених Хелли прочитал юнговское описание случая своей возможной невесты, все разговоры о браке были спешно прекращены. Она так никогда и не вышла замуж.

Мы можем лишь гадать о том, что Хелли думала о юнговской диссертации или что она могла ему о ней сказать. Атмосфера их парижской встречи, состоявшейся уже после опубликования, была сердечной[105]. У нас нет ни малейшего представления, никакого достоверного сообщения относительно того, каким именно образом Юнг подверг ее подобным испытаниям. И поныне его мотивация остается тайной.

Влияние скрытых воспоминаний прошлого опыта на нынешнее поведение продолжало интересовать Юнга в течении всех лет, проведенных в Бургхельцли. Однако покинув клинику в 1909 г., он создал новую теорию природы бессознательных воспоминаний — теорию, основные посылки которой не просто решительно противоречили всем его предыдущим исследованиям данного процесса человеческой памяти, но на самом деле полностью их аннулировали. Тем не менее, проблема криптомнезии преследовала его всю оставшуюся жизнь.

Юнг заметил, что криптомнезия не только играет заметную роль в порождении содержаний "общения с духами" у медиумов или симптомов у больных истерией или психозом, но также и вносит весомый вклад в творческий процесс. В написанном в 1905 г. очерке под названием "Криптомнезия" он утверждал, что многие творения писателей, поэтов, художников и т.д. явились конечным продуктом бессознательной переработки информации, полученной задолго до этого[106]. Ни один творческий акт — даже в случае с гением — не появляется "из ничего". Гений, так же как и истерик, располагает идеи в нетрадиционном порядке. Новые комбинации воспоминаний, состоящих из пережитых прежде событий или узнанных прежде фактов, являются неистощимым источником для творчества. Однако даже подлинный гений (будь то он или она) забывает об истинных истоках своего произведения и ошибочно считает его собственным творением.

Криптомнезия также ответственна и за такой феномен, как бессознательный плагиат. В последней части своей диссертации Юнг помещает рядом большие фрагменты из "Так говорил Заратустра" Ницше и из очерка Юстина Кернера дабы показать их удивительное сходство. Юнг сообщает, что он связывался с сестрой Ницше с целью узнать, читал ли тот когда-либо Кернера, и сестра ответила, что такая книга была у него в юности. Юнг убедительно показывает, что воспоминания о некогда прочитанных или услышанных вещах продолжают оказывать мощное воздействие на наши мысли даже десятки лет спустя, когда мы уже давно позабыли об изначальном источнике этого материала. Всего за несколько лет Юнг и сам "позабыл" этот аргумент.

"Религиозная секта, научная гипотеза"

Юнговское монашеское погружение в научно-экспериментальный мир Бургхельцли привело его к новому, более зрелому, скептицизму относительно спиритизма. В эти годы при поддержке Блейлера он подошел к данному предмету со своим новоявленным научным ригоризмом. Как он сказал слушателям в Бернуллиануме по возвращению в Базель 5 февраля 1905 г.: "За прошедшие несколько лет я исследовал восемь медиумов — шестерых женщин и двух мужчин". Учитывая семейный скандал, вызванный публикацией случая Хелли, Юнг не исправил, а только ухудшил положение, добавив, что "медиумы, как правило, имеют легкие психические отклонения" и что семеро из его восьми подопечных демонстрировали "легкие" симптомы истерии. Однако он объяснил своим слушателям, что из этих занятий он так ничего по сути и не узнал. Он не был свидетелем никаких магических парений или демонстраций ясновидения — вообще, не было ничего паранормального или сверхъестественного. Тоном, наполненным характерными для людей науки нотками убежденности и скепсиса, двадцатидевятилетний Юнг сообщил аудитории следующее: "Все, что может рассматриваться как научно установленный факт, относится к сфере психических и церебральных процессов и оно может быть полностью объяснено в рамках законов, которые уже известны науке".

Но несмотря на все это, ядром юнговского выступления было обсуждение сообщений об экстраординарных феноменах животного магнетизма, ясновидения, а также о видениях; причем сообщения эти воспринимались вполне серьезно. Для Юнга спиритические феномены по-прежнему оставались легитимным полем для исследования. Он демонстрировал эту непоколебимую веру в течение всей свой жизни, и был частично вознагражден, когда в 1934 г. американский исследователь Дж.Райн опубликовал результаты проведенных в Дюковском университете экспериментов, подтверждающих гипотезу об экстрасенсорном восприятии (ESP)[107].

Спиритизм, однако, это явление уникальное в человеческой истории, — объяснил Юнг своим слушателям. Спиритическая "секта" основывается на "религиозной вере в подлинное и осязаемое вторжение мира духов в наш мир". Таким образом, религиозная практика данной секты становится "практикой общения с духами". Ссылаясь на широкий массив литературы, предназначенной для подтверждения реальности общения с миром духов, спиритическая секта заявляет, что ее религиозная практика научно обоснована. Юнг говорит, что спиритическая секта является уникальной ввиду своей двойственной природы: "с одной стороны это религиозная секта, а с другой — научная гипотеза"[108].

Он не забыл уроки, полученные им при изучении этого влиятельного массового движения — религиозной секты, успех которой проистекал из ее заявлений о том, что в ее основании лежит научная гипотеза.

4. Религию может сменить только религия

Из всех замечательных людей, которых Юнг повстречал за годы своей работы в Бургхельцли, никто не был с ним связан так тесно, как Зигмунд Фрейд. Юнг узнал о его работе вскоре после своего прибытия в Бургхельцли в 1900 г. Он прочитал "Толкование сновидений" Фрейда в первый же год своего пребывания там, но заявил, что книгу он не понял[109]. В 1904 г. он столкнулся с новой пациенткой, страдающей истерией (молодой еврейкой из России по имени Сабина Шпильрейн), и начал экспериментировать с методами "психоанализа" в том виде, в котором он их понял по фрейдовским описаниям. 25 сентября 1905 г. он написал Фрейду свое первое письмо с изложением случая данной пациентки и предложением заняться ее дальнейшим лечением. Мать пациентки так и не передала это письмо Фрейду[110]. Первый официальный письменный контакт между этими двумя людьми состоялся в 1906 г., а встретились они впервые в квартире Фрейда в Вене 3 марта 1907 г. В январе 1913 г. они обменялись письмами, в которых выразили согласие прекратить личные взаимоотношения.

Одной из известнейших историй двадцатого века является мифический рассказ о Фрейде и Юнге. Большинство людей знает по крайней мере его подлинную структуру: что Фрейд и Юнг были известными психоаналитиками; что Фрейд, отец психоанализа, помазал Юнга на царствие как своего очевидного наследника; что Юнг, по всей вероятности, как неблагодарный сын, отверг своего ментора и после ужасного конфликта пошел своим собственным путем. Юнгианцы переделывают эту историю, заявляя о том, что Юнг не мог принять фрейдовскую исключительно сексуальную теорию жизни и порвал с ним дабы создать теорию, которая принимала бы во внимание принципиальную религиозную или духовную природу людей. Для тех, кто был склонен к тому взгляду на историю, который сформировали последователи Фрейда, юнговский уход был настоящим отступничеством, отрицанием психоаналитической науки, сопровождавшимся скатыванием Юнга к нарциссизму, психозу, мистицизму и антисемитизму. В обеих этих версиях имеются элементы истины.

Здесь нет возможности вынести окончательный вердикт по поводу мифа "Фрейд-Юнг". Эти отношения обсуждались в таком огромном количестве книг и обычно со столь явным оттенком личной пристрастности, что я даже не решусь начинать обзор точек зрения и отсеивать свидетельства за и против той или иной аргументации. Мой личный идиосинкразический взгляд на миф о Фрейде и Юнге таков: я уверен, что настало время перешагнуть через этот важный, но весьма ограниченный интеллектуальный контекст и освободить двух этих людей от обязанности быть в истории постоянно вместе. Я уверен, что этот подход особенно важен для понимания Юнга. Его психоаналитические годы лучше всего рассматривать как переходный период, а не как основной источник его позднейших идей (как ошибочно считали многие). Период с 1907 по 1913 гг. был промежуточным эпизодом, за время которого проблемы, интересовавшие его до знакомства с Фрейдом, были наспех синкретизированы с психоаналитической мыслью. После 1913 г. эти проблемы пробудились с новой силой, в результате чего появились теории, благодаря которым Юнг наиболее известен; это теории психологических типов (1913, 1921), коллективного бессознательного (1916), его "доминант" (1916-1917) или "архетипов" (1919) и индивидуации (1916).

Раз в юнговской жизни этот период символизирует переход, то и в данной главе мы временно прервем нарративную историю с тем, чтобы сосредоточиться на факторах, важных лишь с точки зрения последующей карьеры Юнга.

Я уверен, что на первых порах фрейдовский психоанализ привлекал Юнга своей клинической полезностью. Но после встречи с самим Фрейдом, после выступлений в защиту его самого и дела психоанализа на профессиональных конференциях в те времена, когда фрейдовские сексуальные теории воспринимались с огромным скептицизмом, Юнг почувствовал, что психоанализ начинает претендовать на роль Weltanschauung или тотального мировоззрения. Фрейд предлагал ключи, открывавшие не только тайны психопатологии, но и человеческой личности, культуры и истории, и даже жизни как таковой. В свои последние годы в психоаналитическом движении Юнг, как и многие другие, начал воспринимать психоанализ как мощный двигатель для социальных перемен и культурной ревитализации находящегося на рубеже веков (fin-de-siecle) мира вырождения и упадка. Я считаю, что данная интерпретация психоаналитического движения наилучшим образом отражает его подлинное историческое значение в двадцатом веке. Юнг, однако, не мог смириться с имевшейся в нем тенденцией к секуляризации и в рамках психоаналитического движения он за короткое время узрел научную религию будущего.

В присутствии гениев

В течении всей своей жизни — в автобиографических заметках, на семинарах и лекциях, а также в интервью, записанных в пятидесятые годы на кинопленку, — Юнг неизменно признавал величие Фрейда. По многим аспектам Фрейд представлял собой первое столкновение Юнга с кем-то таким, кого он считал живым гением. Тут существуют очевидные параллели со взаимоотношениями Фридриха Ницше с Рихардом Вагнером. В присутствии гениев они оба — и Ницше и Юнг — пристально наблюдали, впитывали и подражали. Гениям традиционно свойственны непостоянство и переменчивость, а после регулярного воздействия со стороны гения и его вечно меняющихся взглядов, сияние божества вскоре меркнет. Именно регулярные личные контакты с Вагнером, достигшие апогея в атмосфере культа воодушевляемого своим окружением Мейстера, заставили Ницше покинуть его с чувством неприязни. В случае с Юнгом, в 1907 и 1908 гг. контактировавшим с Фрейдом лишь периодически, тех семи недель, которые он провел с Фрейдом, путешествуя вместе с ним в Америку и обратно осенью 1909 г., оказалось достаточно для того, чтобы почитание венского мудреца начало терять для него свою прелесть[111]. И, разумеется, как только он почувствовал искру гения в самом себе, отпала всякая нужда оставаться в учениках.

Что привлекало Юнга к Фрейду и его идеям в течении восьми лет и вызывало у него такое рвение? Помимо его тяготения к харизме Фрейда как гения, тут может быть еще несколько альтернатив, которые редко обсуждаются.

Юнг был заинтригован терапевтическими возможностями психоаналитического метода. Психоанализ стал путем, идя которым можно было обойти или преодолеть стигматы наследственного вырождения у его стационарных пациентов и у него самого. (Он сообщил в MDR, что в первые годы своей работы в Бургхельцли он тайно вел статистику "наследственности" у своих коллег, включая, разумеется, и распространение истерии в своей собственной семье, с целью понять "психиатрическую ментальность"[112].

Как отметил историк психиатрии Гилман, Фрейд в своих теориях "отверг модель вырождения"[113]. Юнг хорошо осознавал данное преимущество фрейдовской теории: она перемещала акцент с наследственных биологических факторов (таких как вырождение) на факторы психологические. Благодаря этому "плохая кровь" в семье больше не обрекала отдельного ее представителя на пожизненные страдания и болезни. По сути, психоаналитическое лечение обещало облегчение и обновление. Это делало психоанализ особо привлекательным для тех, кто считался "запятнанным" своей национальностью, например, для евреев.

Клиника Бургхельцли, как и другие психиатрические лечебницы и тогда, и теперь, была тем местом, где в подавляющем большинстве случаев требовался постоянный уход и наблюдение без надежд на какое-либо улучшение. Хотя с прогрессом в психофармакологии условия несколько улучшились, в дни Юнга большая часть времени все еще уходила на постановку диагноза, а не на само лечение, ибо методы последнего были крайне неэффективны. Как штатный врач клиники, Юнг предписывал такие методы лечения, как длительные ванны, электротерапия, трудовая терапия, опиаты[114] и барбитураты. Порой требовались средства физического сдерживания, например, пациентов заворачивали во влажные простыни, засовывали кисти их рук в муфты или руки целиком — в смирительные рубашки.

На рубеже столетий подобные лечебницы были самыми настоящими музеями человеческого вырождения. Заявления Фрейда о терапевтическом успехе его психоаналитического метода, должно быть, воспринимались сочувствующими своим пациентам врачами (такими, например, как Юнг, который чувствовал себя таким же заточенным в отдаленные палаты приюта, как и его пациенты) как луч надежды. Юнг в наибольшей степени запомнился своими склонностями к философствованию и теоретизированию, но очень часто забывается, как важно было для него найти этим идеям практическое приложение в виде психотерапевтического вмешательства. Все, что подавало хоть какую-то надежду на излечение от составлявшего сферу его клинического интереса заболевания dementia ргаесох (определявшегося как прогрессирующее дегенеративное расстройство)[115], рассматривалось с величайшей серьезностью.

Интересен тот факт, что в 1904 и 1905 гг., когда Юнг экспериментировал с психоанализом на своей пациентке, ставшей впоследствии его любовницей, в сочинениях самого Фрейда было очень мало информации о том, как же именно это делать. Юнгу и его коллегам приходилось вычитывать между строк нечто такое, что позволило бы им применить на практике свою версию того метода, к созданию которого еще только приближался находившийся в Вене Фрейд. С самого начала этот метод казался до конца понятным только его создателю. Блейлер и его штатные работники чувствовали себя все более заинтригованными. В 1904 они начали переписку с Фрейдом, часто советуясь с ним на счет того, как лечить того или иного пациента. Этим они лишь способствовали психоанализу и его первооткрывателю.

От медицинского лечения к культурному движению

Поначалу Фрейд задумывал психоанализ как новую форму медицинского лечения и обещал лучшее существование (свободу от симптомов и самопознание) тем, кто успешно прошел анализ. Ключом к подобной ревитализации был свободный доступ к памяти, в том числе и инфантильной, сексуальной, и, прежде всего, личной. Истерики, как утверждали Фрейд и его наставник Йозеф Брейер в их совместной книге 1895-го года "Исследование истерии", страдают от "воспоминаний"[116]. Психоанализ, в том виде, в котором Фрейд начал его развивать с 1896 г., предоставлял магический справочник для обуздания силы таких аффективно заряженных воспоминаний после того, как они освобождались от своих бессознательных цепей.

Фрейд столь сильно вознесся в двадцатом веке, что мы порой склонны забывать, сколь малой известностью он пользовался в начале своей карьеры. До Первой мировой войны средний статистический гражданин Австро-Венгерской империи, вероятно, даже не знал его имени. (В сегодняшней Австрии его изображение имеется на денежных купюрах.) Вплоть до 1902 г. Фрейд по большей части работал в "царственном уединении" и, по сути, сам и был психоаналитическим движением. В том решающем году четверо венских врачей (большинство из которых были терапевтами) еврейской национальности встретились у Фрейда в квартире, где потом в среду по вечерам стали проводиться знаменитые заседания Венского психологического общества. Этими врачами были: Альфред Адлер, Вильгельм Штекель, Макс Каган и Рудольф Райтлер. К тому времени, когда Фрейд с Юнгом начали свою переписку, количество членов общества выросло до семнадцати. Еще через два года(в 1908 г.) сорок участников из шести стран посетили первый конгресс Международной психоаналитической ассоциации в Зальцбурге.

Приход швейцарского контингента из Бургхельцли легитимировал психоаналитическое движение в масштабах Европы. Тот факт, что психоанализ, рассматривавшийся до тех пор как чисто еврейское событие, привлек внимание Блейлера и его шатата, состоявшего преимущественно из швейцарцев-христиан, был большой удачей для Фрейда и расширил его влияние.

Юнг был главным организатором движения, а когда в 1910 г. была основана Международная психоаналитическая ассоциация, он стал ее первым президентом. В психоанализе его по всей видимости привлекала возможность быть агентом культурной ревитализации посредством развития таких основных ницшеанских тем как обнажение, разрывание цепей, иррациональность и сексуальность. И в этом он был не одинок.

Человеком, ознаменовавшим превращение психоаналитического движения в мировоззрение, был коллега Юнга по Бургхельцли Франц Риклин. В 1908 г. в публикации, которая также была представлена им на конгрессе в Зальцбурге, Риклин использовал психоаналитическую теорию для интерпретации сказочных историй[117]. Примечательно, что в данном случае анализ впервые был сосредоточен не на материале пациента. Вскоре появились другие книги, в которых анализировались вагнеровские оперы, мифы, легенды, художники и их картины и т.д. Претензии психоанализа на научность основывались на применении метода в клинических условиях, где аналитические гипотезы могли быть проверены на свободных ассоциациях живых людей. Когда же теория начала прилагаться к сказочным историям и другим произведениям культуры, психоанализ тут же превратился в мировоззрение, с помощью которого может быть понята вся человеческая история. Искусство, религия и музыка, точно так же как до этого свободные ассоциации пациента в ходе анализа, стали продуктами бессознательного и, соответственно, удобным объектом для истолкования. С этого момента все большее число представителей гуманитарных наук начали проявлять к психоанализу активный интерес, чем создали ему привлекательный имидж в глазах литераторов и художников, включая таких людей, как Лу Андреас-Саломе, которая навсегда стала другом Фрейда.

Безусловно, основной проблемой данного приложения психоаналитической теории была безответность инертного материала. Клинические гипотезы не поддавались проверке, как это было в случае с двухсторонним взаимодействием между аналитиком и пациентом. У произведения искусства, сказочной истории, героического мифа или вагнеровской оперы было лишь новое, "подлинное" значение, найденное в нем, написавшим об этом, аналитиком. Любые претензии на верифицируемость психоаналитических суждений рассыпались в прах. В связи с подобными затруднениями такие современные критики психоанализа как Фредерик Круз могут с полным правом утверждать, что психоанализ создал больше прихожан, чем приходов.

Психоанализ — опасная религия?

С самого начала многие американские психологи выражали озабоченность по поводу претензий Фрейда, Юнга и психоанализа на научность. Их также тревожил тайный характер социальной структуры, предназначенной для подготовки аналитиков, а также активная, харизматическая природа движения. Многим американцам, не чуждым данной проблематике, психоанализ представлялся как религиозное ревиталистское движение, а возможно даже как культ или псевдонаучная религия. Джон Уотсон, впоследствии совершивший в американской психологии "бихевиористскую" революцию, говорил в 1912 г., что психоанализ является "новым культом", приверженцам которого не удалось "отстоять интеллектуальную свободу в рамках своей системы" и потому они "стали помехой для научного изучения методов Фрейда и Юнга". Хотя Уотсон выражал надежду на то, что со временем психоанализ докажет свое право на "медицинскую практику, психологию и легальную процедуру", он тем не менее вменял ему в вину тот факт, что "психоаналитик использует свои методы совершенно неудовлетворительным образом. Он воздвигает грандиозное сооружение, не заботясь о его фундаменте"[118]. Роберт Вудворт — выдающийся экспериментальный психолог из Колумбийского университета — заявил, что фрейдовский психоанализ является "опасной религией"[119]. Другой знаменитый психолог Найт Данлеп утверждал, что "психоанализ пытается подкрасться, надев на себя научную униформу, а затем удушить науку изнутри"[120]. Атеистический, материалистический и во многих аспектах еврейский характер фрейдовского психоанализа делал его особенно непривлекательным.

Подобно тому как в свое время спиритизм снабдил Юнга определенными гипотезами относительно альтернативной или трансцендентной реальности и методов для осуществления с ней контактов, точно так же и психоаналитическое движение предоставило ему модель социализации, которую он принял после того, как в 1913 г. основал свое собственное движение. По своей природе оно тоже было явно религиозным[121], но прежде чем просто завести речь о юнговских попытках сакрализировать психоанализ, мы должны задаться вопросом: Помимо Юнга, были ли во фрейдовском харизматическом движении иные значительные фигуры, которые сознательно сочувствовали его религиозной или культовой природе? Если психоанализ не является наукой в современном смысле слова, не являлся ли он и не является ли ныне религией?

Эти интригующие вопросы долгое время дебатировались, а особенно активно (и выразительно) — в книге Филиппа Райфа "Триумф терапии" (1966) и в появившемся в 1995 г. замечательном исследовании Ричарда Уэбстера с провокационным названием "Почему Фрейд был не прав"[122]. Из них двоих именно Уэбстер подходит к этому сложному вопросу без околичностей и приходит к ряду неожиданных заключений. Он проштудировал автобиографии первых психоаналитиков и обнаружил там наличие религиозных метафор, использовавшихся для описания того пыла, который испытывали эти люди благодаря своему участию во фрейдовском движении. Учитывая тот факт, что фрейдовский венский кружок практически полностью состоял из врачей еврейской национальности, которые либо ассимилировались, либо были агностиками или атеистами, вполне понятным и не таким уж удивительным оказывается факт использования ими христианских метафор, позаимствованных у доминирующего населения Австро-Венгрии. Макс Граф, который, подобно многим другим, был изгнан из движения как "еретик" (это слово Фрейд применил в 1924 г. по отношению к Адлеру и Юнгу)[123], показал как сильно те психологические вечера по средам напоминали сходку сектантов:

Собрания проходили согласно определенному ритуалу. Сперва, одному из членов общества надлежало представить статью.... После пятнадцатиминутного общения начиналось обсуждение. Последнее и решающее слово всегда произносил сам Фрейд. В той комнате царила атмосфера создания религии. Фрейд был ее пророком, показавшим несостоятельность господствовавших дотоле методов психологического исследования. Его ученики — все как один вдохновленные и преданные — были его апостолами... Однако после начального романтического периода, сопровождавшегося безусловной верой со стороны первой группы апостолов, настало время основания церкви. Фрейд взялся за это дело с огромной энергией. Он был серьезен и строго спрашивал со своих учеников; он не допускал никаких отклонений от своих ортодоксальных учений[124].

Согласно Уэбстеру, Фрейд вполне сознательно был "мессианской" фигурой и относился к психоанализу как к "мессианскому культу" или как к "преимущественно религии", которую "нужно принимать как таковую"[125]. Он считает, что силой, державшей этих людей вместе, был тот простой факт, что Фрейд и другие аналитики из числа высших чинов этой социальной иерархии знали слишком много личных, сексуальных, а порой и откровенно грязных подробностей из частной жизни других. Последние отнюдь не безосновательно страшились "отлучения" от движения, поскольку это могло привести к публичному разглашению подобной информации. Во фрейдистких кругах было хорошо известно о том, что некоторые аналитики поддерживали сексуальные отношения со своими пациентками и такого рода "конфиденциальная" информация в качестве слухов постоянно появляется в письмах Фрейда, Юнга, Эрнста Джонса, Шандора Ференци, Карла Абрахама и других представителей узкого круга адептов. История психоаналитического движения омрачена рядом самоубийств и, вероятно, эта удушливая атмосфера тотального шантажа сыграла в них свою роль.

Уэбстер сравнивает фрейдовский "аналитический час" с "конфессиональным ритуалом", проводя неоспоримую параллель с обрядом, предназначенным для подтверждения властных отношений в рамках сановной структуры Римской католической церкви. Именно в ходе аналитических сеансов собиралась и фиксировалась та самая скандальная информация; делали это аналитики, которые затем поставляли ее непосредственно Фрейду. Уэбстер резок в своей оценке темной стороны внутренней динамики "психоаналитической церкви":

Из того факта, что Фрейд поместил в самую сердцевину психоаналитического движения то, что на самом деле было конфессиональным ритуалом, явствует, что он, вопреки своей собственной вере, вовсе не занимался научным нововведением. Скорее он занимался бессознательной институционализацией своего собственного глубоко религиозного традиционализма и в то же самое время создавал для себя ритуальную ступень, на которой он мог бы во имя спасения осуществить до конца свой "комплекс Бога" по отношению к пациентам, которых он считал своими подданными. Подобно тому как с помощью своей истории инфантильной сексуальности он преподносил в замаскированной форме доктрину Первородного греха, он точно так же под клинической маскировкой возрождал важнейший церковно-иерархический ритуал, который обычно подкреплял эту доктрину и помогал создать психологическую зависимость среди тех, кто взял на себя бремя хранения конфессиональной тайны[126].

Религиозный или культовый характер социальной структуры и образцов взаимодействия в рамках психоаналитического движения с момента его зарождения комментировался некоторыми специалистами по психоанализу, социологами, защитниками и оппонентами данного течения. Социолог Георг Вейц отметил, что фундаментальными характеристиками психоаналитического движения в плане его социальной организации были: "групповой элитизм и чувство исключительности, сочетавшиеся с предельной подозрительностью и враждебностью по отношению ко внешнему миру; эсхатологическое восприятие реальности, которое делало верность группе необходимым условием для религиозного обращения; и, что более важно, преувеличенное поклонение перед основателем, выходящее за рамки обычной научной авторитарности"[127].

Большой знаток Дарвина и Фрейда, Фрэнк Саллоуэй замечает: "Немногие научные теории могли бы сравниться с психоаналитическим движением по части обилия признаков культа и воинственности, а также всепроникающего присутствия религиозной ауры". Он приходит к выводу, что "такая дисциплина как психоанализ, которая постоянно вызывала у своих приверженцев заметный религиозный пыл, становилась все более похожей на религию и в своей социальной организации"и у нее появилось свое собственное "светское духовенство в виде целителей души"[128].

Социологи религии Родни Старк и Уильям Симе Бейнбридж, ставшие пионерами в исследовании новых мировых религиозных движений и культов, отмечают, что "культы имеют особенно сильную тенденцию появляться там, где большие группы людей ищут помощи в разрешении тяжелых личных проблем. Обширные зоны психотерапии, реабилитации и личностного развития были особенно плодородны для культов"[129]. Далее они говорят: "Многие психотерапевтические службы, включая и те, которые были созданы некоторыми из непосредственных последователей Фрейда (т.е. включая Юнга — добавил бы я), переросли в культовые движения". Ниже, вынося психоанализу уничтожающий вердикт, они определяют его как "культ клиента":

Фрейд и его последователи регулярно отмечали, что все религии были массовыми иллюзиями, коллективными неврозами или даже коллективными психозами.... Бесспорно, фрейдовский круг состоял из хорошо образованных и весьма секуляризированных личностей, гордившихся своей научной установкой. Но мы предполагаем, что основной причиной этой враждебности по отношению к традиционной религии был тот факт, что психоанализ сам являлся культом клиента, стремившимся утвердиться у самой границы религии. Несомненно, он предлагал набор компенсаторов, часть из которых слишком сильно выходила за рамки господствовавшей христианской культуры. Атакуя традиционные религии, психоанализ недвусмысленно намеревался занять их место. Для многих последователей Фрейда (для его наиболее знаменитых учеников, неприлично выделявшихся из общей массы) психоанализ действительно превратился в религиозный культ[130].

Я цитирую этих критиков психоаналитического движения вовсе не для того, чтобы усилить аргументы против Фрейда и его прямых потомков (хотя я действительно разделяю эти сомнения), а лишь для того, чтобы показать, с какой легкостью любой, кто был бы похож на пасторского сына К. Г. Юнга и так же как и он был бы с детства захвачен экзистенциальными вопросами, мог распространить базовую модель психоаналитического движения на то, что уже изначально было более религиозным и спиритическим. Действительно, после сравнения с многолетним процессом социализации в случае с такой организацией как психоаналитическое движение Фрейда, легче понять, каким образом Юнгу удалось увидеть необходимость в замене господствующей иудейско-христианской ортодоксальной религиозности чем-то иным, чем-то более живым, чем-то таким, что тоже было религиозным в самой своей сердцевине.

"Религиозное обожание"

С тех пор как Юнг встретился с Фрейдом в марте 1907 г., его благоговение перед своим старшим коллегой постепенно переросло в своего рода влюбленность, в чем он вполне отдавал себе отчет. Прогрессируя как психоаналитик, Юнг очень скоро начал приписывать этим чувствам сексуальную основу. Но интересен тот факт, что он вдобавок поставил данное благоговение в религиозный контекст, признав Фрейда богоподобной фигурой или духовным гуру.

Юнг признался в этом в часто цитируемом письме к Фрейду от 28 октября 1907. В нем он сознался Фрейду: "Мое восхищение вами носит 'религиозно-мечтательный' характер". Уже одно это высказывание явственно показывает, каким именно Юнг хотел бы видеть свое участие в психоаналитическом движении, но ниже он еще более откровенен: "... это, правда, не доставляет мне никаких неприятностей, но из-за своего несомненного эротического подтекста кажется мне противным и смешным. Это мерзкое чувство восходит к детским годам, когда я стал жертвой гомосексуального посягательства со стороны одного ранее уважаемого мной человека"[131].

Юнговское примечательное признание, к сожалению, явилось поводом для ложных спекуляций со стороны некоторых комментаторов, строивших свои интерпретации данного инцидента на слухах. В частности, говорилось, что хотя в момент данного столкновения на сексуальной почве, Юнг был подростком, тем не менее, учитывая его внушительные физические размеры и рост, можно предположить, что он поддался гомосексуальному "совращению" добровольно[132]. Однако в настоящее время у Юнга невозможно найти какие-либо иные свидетельства, которые способствовали бы более точному выяснению обстоятельств данного события.

Уклоняясь от прямого цитирования, эти комментаторы используют в качестве источника интервью с Иоландой Якоби — одной из его ближайших последовательниц и самых первых учениц конца тридцатых годов, руководившей "Проектом по исследованию биографических архивов К.Г.Юнга" (программой, которую финансировала ныне уже несуществующая организация, проинтервьюировавшая и переведшая воспоминания ста сорока трех людей, лично знакомых с Юнгом). Интервью, данное Якоби в Цюрихе в 1969 г., несомненно является наиболее откровенным документом во всей этой коллекции.

В начале интервью разговор в основном вращается вокруг флирта Якоби с Юнгом после встречи с ним в 1927 г., а также содержит значительные отступления по поводу давно замеченной неспособности Юнга завязывать длительные и доверительные взаимоотношения с другими мужчинами. В одном из фрагментов данного интервью Якоби утверждает:

Я поняла, почему Юнг в то же самое время боялся мужчин, боялся рассматривать кого-либо из них в качестве своих лучших друзей или лучших учеников. Однажды он рассказал мне, что когда ему было восемнадцать лет его лучшим другом был пятидесятилетний мужчина — один из ближайших друзей его семьи. И вот, ему было восемнадцать, он очень гордился этой дружбой, ему казалось, что в этом человеке он нашел друга, относящегося к нему по-отцовски (вы знаете, что у Юнга были трудности с отцом), друга, с которым можно обсуждать все что угодно. Но в один прекрасный день ... [тот] изъявил гомосексуальные притязания. У Юнга это вызвало такое отвращение и испуг, что он тут же разорвал эти взаимоотношения. Когда Фрейд захотел, чтобы Юнг стал его особо приближенным (а Фрейд был на двадцать лет старше Юнга), у него это вызвало аналогичные чувства: "Не позволяй себя словить". Я думаю, что, подвергшисьвытеснению, все это впоследствии имело большое влияние на Юнга и на развитие его взаимоотношений с мужчинами[133].

В ноябре 1912 года Фрейд поставил Юнга перед этим самым фактом. После того, как Юнг попытался защититься от обвинений в предательстве (знаменитый инцидент с "крейцлингекским жестом"), Фрейд в письме от 26 ноября рассказал Шандору Ференци следующее:

Я ничего от него не скрыл и прямо сказал, что не могу поддерживать с ним дружеские взаимоотношения, что он сам дал повод для интимности, которую сам же и безжалостно разрушил; что у него не все в порядке в отношениях с мужчинами — не только со мной, но и со многими другими. Он всех от себя отталкивает. Все те, кто сейчас со мной, отвернулись от него, потому что он отвергал их. Когда он ссылается на свой печальный опыт с Хонеггером [покончившим жизнь самоубийством в 1911 г.], он напоминает мне гомосексуалистов или антисемитов, ставших таковыми, разочаровавшись в женщине или еврее[134].

Якоби утверждает, что Юнг рассказал ей об этом "гомосексуальном нападении" по той причине, что она часто просила у него совета на счет того, как интерпретировать характеры ее гомосексуальных пациентов. Согласно Якоби, "Юнг постоянно отказывался" помочь ей с этими пациентами.

И.Я.: ...В один прекрасный день он рассказал мне то, что я теперь рассказываю вам [интервьюеру — ЖенеНамеш]. Он также объяснил мне, что он испытал аналогичное чувство, когда Фрейд попытался сделать его своим сыном и наследником: "Нет, нет, нет, я не хочу никому принадлежать. Я не хочу быть в чьих-то объятиях". Это сообщение очень интересно, ибо оно проливает свет на его проблему с мужчинами, которая, судя по всему, была для него скорее бессознательной, чем сознательной. Будь она для него сознательной, он никогда бы мне об этом не рассказал. В тот раз он впервые заговорил со мной в связи с моим интересом к гомосексуальности...

Ж.Н.: Ему было восемнадцать, а мужчине — пятьдесят?

И.Я.: Что-то около этого — так он мне сказал, мне кажется... лет сорок-пятьдесят.

Ж.Н.: Да, да. Это как-то...

И.Я.: Вероятно он был другом его отца. Он не назвал мне его имени — вообще ничего[135].

Подтвердив тот факт, что, по всей вероятности, это событие произошло когда Юнг был еще студентом, Якоби повторяет: "И он сказал, что он верил в этого человека и испытывал по отношению к нему очень дружеские чувства, а произошедшее было для него ужасным шоком, потому что до этого он абсолютно ничего не знал о гомосексуальности как таковой. Вы можете себе представить, как на это смотрели в столь благочестивой семье"[136].

Показание Якоби, которое согласуется с письмом Юнга к Фрейду, является веским свидетельством по крайней мере в пользу того, что имело место совращение (непонятно — сексуальное или какое-то иное). Однако из переписки между Юнгом и Фрейдом явствует, что психоанализ преподнес Юнгу соблазн иного рода — соблазн духовного совращения, и противиться ему он был не в состоянии.

"Мы должны ... проникать к людям из многих центров"

Публикация в 1974 г. переписки между Зигмундом Фрейдом и К.Г.Юнгом была колоссальным событием. Специалисты, давно интересовавшиеся подлинными отношениями между этими двумя гигантами, внезапно столкнулись с обилием новых свидетельств, которые предстояло оценить, истолковать и оспорить. Джон Гедо и Питер Хоманс были в числе многих, кто сразу же осознал, что в некоторых своих письмах к Фрейду Юнг, начиная с 1910 г., открыто выразил желание трансформировать психоанализ в своего рода религиозное движение, которое с помощью своих могучих прозрений смогло бы освободить целую культуру[137]. Историк психоанализа Джон Керр тоже документально подтвердил наличие у Юнга и у других швейцарских представителей психоаналитического движения этой тенденции к "спиритуализации", тенденции, в конечном счете приведшей к исключению многих швейцарцев (включая Юнга, Риклина и Блейлера) из движения, в котором все больше доминировал Фрейд со своим энергичным и очень шумным венско-еврейс-ким контингентом[138]. Как показал на широком материале Ф.Шаре, напряжение в отношениях между Фрейдом и Юнгом в известной степени проистекало из непрекращающегося интереса Юнга к спиритизму и паранормальным феноменам и из фрейдовского пренебрежения к жуткому увлечению Юнга мертвыми и "оккультизмом"[139]. В своей книге "Юнговский культ" я продемонстрировал, что Юнг действительно имел подобные намерения и со временем преуспел в создании харизматического религиозного культа, сосредоточенного вокруг его собственной личности и учения, сулящего современным индивидам возможность возродиться "духовно" (этот процесс он назвал "индивидуацией") и дающего им шанс стать частью избранной духовной элиты.

Были написаны целые тома о содержащихся в переписке Юнга с Фрейдом свидетельствах склонности Юнга к религиозному строительству. С учетом целей настоящего исследования два юнговских письма стоят особняком. Примерно через четыре месяца после того, как Юнг погрузился в исследование мифологии и археологии, он 11 февраля 1910 г. написал ответ Фрейду, упомянувшему в письме к нему от 13 января того же года о полученном им приглашении вступить в "Интернациональный орден за этику и культуру", который по замыслу его основателя Альфреда Кнаппа должен был стать форумом по внедрению в человеческое сообщество прагматических изменений. Предполагалось, что это будет светская организация, призванная заполнить этический и культурный вакуум, образовавшийся вследствие отмирания мировоззрения-суеверия, развивавшегося иудео-хритианскими религиями. Фрейд сказал Юнгу, что психоанализ мог бы получить выгоду от подобной ассоциации и спросил его мнения на этот счет. Но Фрейд не мог даже представить, какой он получит ответ.

Юнг написал, что он также получил подобное приглашение, но лично его этот проект привел в ужас. Он посетовал на то, что кнап-повская организация была бы "искусственной", поскольку "религию может сменить только религия"[140].

"Разве 'Интернациональный орден' в состоянии дать нам нового Спасителя?" — спрашивает он. "Каким новым мифом, в котором мы могли бы жить, он нас одарит? Только мудрецы с их интеллектуальным высокомерием знают, что такое этика, остальным не обойтись без вечно подлинного мифа".

Смысл юнговских слов понятен: даже психоанализ может быть подлинным лишь в том случае, если он предлагает другим "вечную правду мифа". Более того, Юнг был уверен в том, что мифические сексуальные прозрения психоанализа могли бы стать катализатором культурного обновления и возрождения, живой заменой христианству. "Этическая проблема сексуальной свободы поистине необозрима и достойна усилий всех честных ученых. Две тысячи лет христианства должны получить равноценную замену [в виде столь же мощного массового движения]".

Таким массовым движением могла бы стать новая религия современности — психоанализ.

Юнг написал:

Я считаю, что у психоанализа куда более прекрасная и обширная задача, чем слияние с этическим орденом. Психоанализу, думается мне, надо дать время, чтобы он мог из многих центров проникнуть в сознание народов, снова пробудить у интеллигенции вкус к символам и мифам, осторожно вернуть Христу образ пророчествующего бога виноградной лозы, каким он когда-то был, и таким образом впитать в себя экстатическую энергию христианства, свести все к одному концу, сделать из культа и священного мифа то, чем они были, а именно пьяняще-радостный праздник, в котором этическое и животное начала в человеке слиты воедино. Именно в этом и заключалась великая целесообразность древней религии.

Даже если бы данное письмо заканчивалось в этом самом месте, оно все равно было бы достаточно ошеломляющим. Но Юнг еще настаивал на том, что этическое развитие, которое было бы корректным с биологической и эволюционной точки зрения, должно вырасти из христианства и "довести до завершения свой гимн любви, свою боль и свое восхищение умирающим и возрождающимся богом, мистическую силу вина и антропофагическое благоговение причастия — только такое этическое развитие подчинит себе жизненные силы религии". А закончил он это письмо выражением желания "породнить [психоанализ] со всем, что когда-либо было живым и действенным. Таким вещам нужно давать возможность расти".

Если бы мы задались целью установить момент, начиная с которого Фрейд стал испытывать глубокие сомнения в Юнге как в своем сыне и явном преемнике, то таковой наступил вскоре после прочтения им данного письма. Бурное излияние христианской и дионисий-ской образности, видение психоанализа в качестве "непреодолимого массового движения" и живого заместителя ортодоксального христианства не могло не напомнить Фрейду о некоторых ницшеанских, вагнерианских и народнических (Volkish) неоязыческих темах, обращенных в первую очередь к германским христианам — арийцам.

Ответ Фрейда имел форму выговора. Его явно обескуражил юнговский фанатизм. "Но вы не должны рассматривать меня как основателя религии", — сказал Фрейд. — "У меня нет столь далеко идущих намерений.... Я не ищу замену религии. Эта потребность подлежит сублимации"[141].

Юнг вскорости ответил (20 февраля 1910 г.), попросив у Фрейда извинения за "еще один из тех приступов фантазии, которые я себе время от времени позволяю"[142]. Однако в том же году он снова вернулся к фантазиям по поводу превращения психоанализа в новую религию. В августе 1910 г. он написал Фрейду, что противники психоаналитического движения "высказывают очень интересные вещи, способные раскрыть нам глаза на многое"[143]. Эти критики утверждали, что психоаналитическое движение было скорее мистической сектой или культом, тайным обществом со степенями посвящения (как у масонов), нежели медицинской или научной программой. Юнг не отвергал эти обвинения. "Заслуживает внимания то, что говорится о секте, мистике, тайном жаргоне, таинствах посвящения и т.д". Он был согласен с тем, что противники направляли свой критицизм против того, что действительно "имеет все черты религии". Вместо того, чтобы отвергать обвинения в культе, Юнг предложил заняться защитой тайной социальной структуры движения.

"В конце концов, психоанализ и процветает-то исключительно в узком кругу единомышленников. Сокровенность для него подобна теплому дождю. Поэтому его еще долго нужно будет охранять от амбиций общественного мнения". Полностью знать все тайны может только элита, состоящая из особо избранных, посвященных в мистерии психоанализа — т.е. самих аналитиков. По мнению Юнга, психоаналитическое движение должно действовать не взирая на общественные условности и не предлагать публике ничего кроме обещания восстановления жизненных сил и возрождения для тех, кто пойдет на лечение. Как и в масонстве, где особое знание, принадлежащее исключительно иллюминатам, передается только иносказательно, психоанализ, по мнению Юнга, "штука слишком подлинная, чтобы быть немедленно признанным общественностью. Сперва в изобилии предлагаются сфальсифицированные экстракты и разжиженные растворы". А затем, после фантазий насчет отсеивания сторонников психоанализа в крупнейших университетах, он с воодушевлением провозглашает: "И тут начинается золотой век".

Но не прошло и двух лет как Фрейд и Юнг перестали даже разговаривать друг с другом. А "могучее массовое движение", которое должно было объединить венцев и швейцарцев, рассыпалось на несколько обособленных центров.

Часть вторая МИСТЕРИЯ

5. Полигамия

Нет сомнений в том, что ко дню своего тридцатидвухлетия в 1907 г. у Юнга были все основания испытывать чувство удовлетворенности. Он дорос в Бургхельцли до должности Oberarzt, т.е. стал вторым после Блейлера человеком в клинике. Его экспериментальные исследования по применению словесно-ассоциативного метода были признаны значительным новым достижением, помогающим поставить психиатрию на научный фундамент. Именно сообщения об этих экспериментах были переведены в основных английских, французских и итальянских научных журналах, благодаря чему он получил международное признание в области психиатрии. Он установил отношения с такой противоречивой фигурой как Зигмунд Фрейд и помог его движению стать до такой степени заметным, что этого уже нельзя было не замечать. Как впоследствии подтвердило голосование членов этого движения, Юнг прочно занимал второе место (после самого Фрейда) в команде психоаналитиков. Фрейд недвусмысленно продемонстрировал завистливым венцам, что он готов передать Юнгу право быть его харизматическим преемником, если тот того захочет. Теперь мы все знаем, что он этого не захотел.

По всем внешним признакам весна 1908 г. была для Юнга продолжением череды радостных триумфов и в личной жизни. Он отметил пятую годовщину свадьбы вместе со своей женой Эммой [урожденной] Раушенбах из Шаффгаузена и их двумя детьми (Агатой и Грет) в своих апартаментах в Бургхельцли. К концу этой весны Эмма вновь забеременела, и их единственный сын Франц Карл появился на свет в начале декабря того же года!. Юнг время от времени совершал поездки в Мюнхен для того, чтобы посовещаться с Эрнстом Фихтером — архитектором, строившим для них новый дом в Кюснахте — на берегу Цюрихского озера. Взглянув на юнговскую семью, любой увидел бы в ней завидный образец юношеской энергии, внутренней законченности и перспективности в финансовом плане.

Юнг (и это правда) успешно организовал буржуазное существование, к чему он, как "германский мандарин" и потомственный член немецкого образованного среднего класса, стремился с первых своих шагов. Событиям 1908 г. как ничему иному суждено было поставить под угрозу обуржуазивтше юнговской психики и направить его по пути, глубоко изменившем его взгляд на жизнь. Многие идеи, которыми он впоследствии отличался от Фрейда и остальных, уходили своими корнями в этот год. А его благополучной буржуазной жизни вскоре суждено было прийти в полный беспорядок.

Большинство историй традиционно (и ошибочно) указывают на Фрейда как на единственную наиболее влиятельную личность в жизни Юнга. Как демонстрирует недавно появившийся из архивов новый материал, эта заслуга с полным правом может быть приписана каждой из трех личностей, все из которых были его пациентами и коллегами: Отто Гроссу, Сабине Шпильрейн и Антонии ("Тони") Вольф. Гросс был коллегой Юнга по психоаналитическому движению еще до того, как он стал его пациентом в Бургхельцли весной 1908 г. Шпильрейн и Вольф сначала были у него пациентками, а затем стали его любовницами и сотрудницами. Именно опыт с Гроссом решительно перевернул юнговскую судьбу, а также предопределил сначала участь Шпильрейн (с которой Юнг к тому времени уже был знаком), а позднее — Вольф.

Они сообща и вполне сознательно искали формулу высвобождения внутри себя (как в химической реакции) бессознательных творческих сил и даже гения. Они преуспели в этом. Эта четверка синтезировала из элементов своего личного опыта все те идеи, которые мы сегодня называем "юнгианскими".

А их катализатором была полигамия.

Отто Гросс

По всеобщему признанию, Отто Гросс был наиболее опасным представителем своего поколения — угрозой для буржуазно-христианского универсума германской Европы[144]. Он никогда не буйствовал, скорее наоборот. Но он обладал ужасной способностью подстрекать других вести себя распутно, поддаваться инстинктивному импульсу. Гросс был великим разрушителем связей, пакостником, а также любимцем армии женщин, которых он хотя бы на короткое время доводил до умопомешательства. Он довел одну свою пациентку-любовницу до самоубийства, а чуть позднее и другая его пациентка умерла при сходных обстоятельствах. Современники описывали Гросса как блистательную, творческую, харизматическую и беспокойную личность. Он был врачом-ницшеанцем, психоаналитиком-фрейдистом, анархистом, высокопоставленным жрецом сексуального освобождения, мастером оргий, врагом патриархата, а также безудержным потребителем кокаина и морфия. Его любили и ненавидели с одинаковой силой, для одних он был источником заразы, а для других — целителем. Он был рыжевато-белым Дионисом.

Зигмунд Фрейд считал его гением. Юнгу он однажды сказал: "Вы, на самом деле, единственный, кто может внести свой оригинальный вклад; не считая, быть может, только О.Гросса, но, к сожалению, ему не достает здоровья"[145]. Эрнст Джонс встречался с Гроссом в 1907 и 1908 гг. в Мюнхене с целью получить от него начальные инструкции по методам психоанализа. Джонс говорил, что "из всех тех людей, которых я когда-либо встречал, Гросс был наиболее близок к романтическому идеалу гения и одновременно являлся подтверждением предположения о сходстве гениальности и умопомешательства, поскольку он страдал явным психическим расстройством, которое на моих глазах переросло в убийство, помещение в психиатрическую больницу и в суицид"[146]. Для Юнга он был чем-то значительно большим, но ни он, ни его последователи никогда этого не признавали. Перерабатывая в течении всей своей жизни свои напечатанные работы, Юнг старательно удалял оттуда упоминания о коллегах, ставших жертвами скандала или самоубийства. Отто Гросс явно был одним из них. Тем не менее, юнговское катастрофическое столкновение с Гроссом является критическим эпизодом в истории его тайной жизни.

Криминальный разум

Никакую историю об Отто Гроссе не расскажешь, не упомянув о его антиподе — его собственном отце Гансе Гроссе, который в свое время был известен во всем мире как создатель современной научной криминалистики. Получив юридическое образование, Гросс-старший на протяжении многих лет был следователем, разъезжавшим по всей Австрии и занимавшимся исследованием и анализом криминальных улик. Его практический опыт розыска преступников приучил его ценить современные научные техники, предлагаемые химиками, биологами, бактериологами, токсикологами, врачами (особенно психиатрами), инженерами и специалистами по пиротехнике. Он признал важность юнговской работы со словесно-ассоциативным тестом для определения потенциальных преступников и лжесвидетелей. Он был профессором криминального права в Черновцах, Праге и Граце. Он написал первый современный учебник по раскрытию преступлений и создал первую многоцелевую лабораторию для анализа улик из сцен преступлений.

В своем знаменитом Институте криминалистики он сохранил коллекцию случаев, имеющую образовательную ценность и для современных борцов с преступностью, включая и такой незабываемый экспонат, как череп убитого мужчины. Он также сохранил шкаф, в котором вместе со смертоносными ядами, огнестрельным оружием и пулями, тростями с вкладными шпагами и заточками находились сонники, любовные зелья, астрологические карты и магические заклинания, дававшие ключ к пониманию суеверного криминального разума. Ганс Гросс был уверен в том, что оккультные увлечения, особенно у цыган, являются поведенческим выражением дегенерации. Он приложил значительные усилия для того, чтобы привлечь внимание к этому, касающемуся общественного здоровья, пункту у юридической публики, а румынское и цыганское население Австро-Венгрии, согласно его рекомендациям, вело неудовлетворительный с точки зрения более гигиеничного и цивилизованного общества образ жизни.-Будучи римским католиком, несколько смягчившимся благодаря научному образованию, он расследовал слухи о том, что евреи занимаются похищением детей и убийством младенцев-христиан. Но легальные занятия подобными случаями вызвали сомнения в его беспристрастности[147].

В 1914 г. Ганс Гросс сказал репортеру из журнала McClure, что криминалист должен быть эрудитом:

Он должен быть лингвистом и чертежником... Он должен знать, что может сказать ему врач, что ему следует у этого врача спросить; он одинаково хорошо должен знать ухищрения как браконьера, так и биржевого спекулянта; он должен заметить, как было подделано завещание, и какой была последовательность событий в железнодорожной катастрофе; ему следует знать, как мошенничают профессиональные игроки и как взорвался паровой котел... Он должен знать жаргон подземелья, быть в состоянии перевести зашифрованные послания, а также знать методы и инструменты, которыми пользуются все умельцы[148].

Отпечатки ног и пальцев, кровавые пятна и фотографические трюки тоже должны входить в сферу компетенции криминалиста, сказал он. Ганс Гросс адресовал свои взгляды более совершенному миру. В этом мире наука будет служить инструментом в руках той силы, благодаря поддержке которой государство и общество смогут создать прочный законопорядок[149].

В годы, предшествовавшие первой мировой войне, многие воспринимали эту диаду отец-сын как символ огромного напряжения между полюсами в культуре Центральной Европы. Это переросло в титанический и предельно публичный конфликт между признанными лидерами буржуазно-христианского и богемного миров, между идеалами патриархата и матриархата, а также между силами подавления и освобождения (как сексуального, так и политического). И Фрейд, и Юнг ввязались в эту драку на стороне отца.

Знаток жизни и творчества Отто Гросса Микаэль Рауб показал, что в начале своей медицинской карьеры Гросс-младший был самым настоящим сыном своего отца. Его первая книга была простым медицинским руководством, а годом позже в заметке о "филогенетическом" основании этики он предложил эволюционистское объяснение тому, что он обозначил как "антикриминальный импульс", имея в виду отвращение, испытываемое большинством нормальных людей по отношению к антиобщественному и криминальному поведению[150].

Хотя всего через несколько лет Отто Гросс отверг взгляды своего отца, эта заметка демонстрирует важный аспект его стиля мышления, доминировавший и в его позднейшей философии: обнаружение филогенетического базиса в современном поведении людей. Гросс доказывал, что как духовное, так и интеллектуальное существование не определяются свободной волей индивида, а оба являются результатом филогенетического развития инстинктов. Он использовал эволюционистскую теорию для апологии буржуазных социальных обычаев, а позднее он апеллировал к логике эволюционистской теории и взывал к крови предков с целью отбросить репрессивные механизмы, обещая как физическое, так и психологическое освобождение для тех, кто стал последователем его новой этики. Научные прозрения, особенно те, которые принадлежали Ницше и Фрейду , должны были стать новыми инструментами в руках той силы, с помощью которой будут ниспровергнуты патриархальное государство и общество.

Начиная с 1898 г. Гросс экспериментировал с веществами, воздействующими на психику[151]. Во время морского путешествия в Южную Америку в 1900 и 1901 гг. он разгонял тоску с помощью наркотиков, которые он имел при себе как судовой врач. Поначалу он глотал небольшие порции опиума и морфия, но начиная с 1902 г. он стал принимать морфий в значительно больших дозах, а уже к апрелю ему нужно было делать это как минимум дважды в день просто для того, чтобы быть в состоянии исполнять свои служебные обязанности в психиатрической клинике в Граце. Вскоре он уже не мог исполнять даже самые основные из них. Он проводил дни в кофейнях, сидя в которых, он думал и писал. Благодаря усилиям со стороны отца, его послали на лечение в Швейцарию, а к концу апреля он был принят в психиатрической клинике Бургхельцли в Цюрихе. Хотя Юнг был там в то время и должен был знать о его поступлении, в имеющихся записях нет сообщения о том, кто был его лечащим врачом.

В Бургхельцли Гросса приняли как человека, злоупотребившего морфием. Согласно имеющимся клиническим записям, при поступлении он утверждал, что "причиной его приступа морфинизма была несчастная любовь"[152]. Ему поставили диагноз — "морфинизм". Пронаблюдав его в течении нескольких месяцев, неизвестный член медицинского персонала установил окончательный диагноз — "сильная психопатия". В июле его выписали.

И вскоре он вернулся в кофейни, где снова думал, писал.

"Доктор Асконас?"

Интерес к работам Фрейда развился у Отто Гросса не раньше 1904 г. В 1907 г., после недолгого пребывания в знаменитой клинике Эмиля Крапелина в Мюнхене, он опубликовал книгу, в которой идеи Фрейда сравнивались и противопоставлялись концепции Крапелина о "маниакально-депрессивном умопомешательстве" . Эта небольшая книжица понравилась Фрейду, и вскоре Гросс стал желанным гостем в венском психоаналитическом кружке. Фрейд рассматривал Гросса в качестве особенно выгодного приобретения — ведь тот имел известность и, так же как и Юнг, был арийцем.

В 1906 г. Гросс вместе со своей женой Фридой (с которой он вступил в брак в 1903 г.) перебрался в Мюнхен. В течение последующих лет он все глубже впадал в хроническое употребление морфия и кокаина. Как и многие представители поколения fin-de-siecle, он проникся работами Ницше и увлекся поисками практических методов для изменения не только подавленных индивидов, которых он лечил, но и всей патогенной, патриархальной, авторитарной структуры общества в целом. Согласно Гроссу, Ницше предоставил нам метафоры, а Фрейд — технику.[153]

В Швабинге он познакомился с писателями, художниками и революционерами, которые помнили о нем даже через десятки лет. Его "место" — Cafe Stephanie — было средоточием культурной истории тех лет, и в те времена Гросс правил богемой из-за своего маленького столика, окутанного густым туманом из табачного дыма. Рихард Зивальд рассказывает, что в годы, предшествовавшие первой мировой войне, там собиралось множество так называемых гениев и потому в народе его называли "Cafe Grossenwahn" — "Кафе мегаломанов"[154]. Здесь Зивальд познакомился с будущими дадаистами Эмми Хеннингс и Хьго Боллом, Генри Бингом (рисовавшим карикатуры для авангардистких журналов Jugend и Simplicissi-mus), писателями Иоганнесом Бехером, Эрихом Мюземом (Mtihsam) и Густавом Мейринком, а также с "несчастным сыном знаменитого психолога-криминалиста д-ром Гроссом в жилете, испачканном кокаином"[155].

Леонард Франк, который в течении многих лет был другом Гросса, говорил, что "Cafe Stephanie было его университетом... а [Гросс] — профессором с академической кафедрой у стола около печи"[156]. Франк вспоминал, что Гросс знал всего Ницше наизусть. В Cafe Stephanie он вел ночные дискуссии о том, какое значение имели для всего мира работы Ницше и Фрейда, выражая при этом уверенность в том, что они проложили путь к человеку нового типа. Франк вспоминает, что за каким бы столом ни появлялся Гросс, там всегда вспыхивала дискуссия о ниспровержении существующей политической и социальной структуры и о необходимости сексуальной свободы. Гросс проводил импровизированные психоаналитические сеансы, длившиеся всю ночь и державшие аудиторию в завороженном состоянии. Командуя пациентами с помощью своих голубых глаз, он беспрерывно настаивал: "Nichts verdraengen!" — "Ничего не подавляй!"

Они повиновались.

Эрих Мюзем — архетипический богемщик, писатель, анархист, революционер, асконский оргиаст и бисексуал — никак не мог до конца преодолеть в себе вытеснения, возникшие у него вследствие буржуазного воспитания, полученного им в Любеке, до тех пор, пока Гросс не прозанимался с ним анализом шесть недель кряду день ото дня. Мюзем был настолько потрясен этим опытом, что написал письмо к Фрейду с благодарностью за изобретение психоанализа[157]. Мюзем высказывал Фрейду изумление перед тем фактом, что он пережил облегчение, отследив свои симптомы вплоть до их первоначальных истоков: "Я имел возможность наблюдать, как в один прекрасный момент, благодаря вопросу врача и моему на него ответу с соответствующими ассоциациями, внезапно отвалился весь болезненный нарост". Пройдя анализ, Мюзем говорил, что метод, которому он научился у Гросса, работал "автоматически". Хотя первоначально он боялся, что в ходе анализа он лишится своих творческих способностей, произошло прямо противоположное: его поэзия и проза стали только лучше. Его описание прохождения анализа проливает свет на гроссовский неортодоксальный (но, видимо, весьма эффективный) клинический стиль:

Для меня как писателя, конечно же, особый интерес представляло функционирование вашей системы. Я обнаружил, что основная задача врача состоит в перемещении пациента на позицию врача. Пациента побуждают самого диагностировать свое заболевание. На основании им самим поставленного диагноза, он затем сам осуществляет свое лечение. Его ставят в такое положение, когда он интересуется уже не собой как страдающим от какого-то заболевания, а самим заболеванием. Он объективизирует свое состояние. Теперь он представляет себя не в качестве достойного жалости, мучимого эмоциями пациента и ищущего исцеления истерика, а в качестве врача, т.е. того, кто больше не ощущает заболевание, а воспринимает его. Процесс исцеления заключается в трансформации субъективных ощущений в объективные факты.

Эрнст Джонс вспоминал о своем наблюдении за Гроссом во время работы в кафе "Пассаж", "где аналитическое лечение исцеляло всех"[158]. В последующие годы Джонс вспоминал о магии этого человека следующим образом: "Но подобную всепроникающую способность раскрывать внутренние мысли других мне не доводилось видеть больше никогда, да это вообще явление, которое не поддается описанию".

Вскоре Гросс вступил в длительную фазу богемной жизни, проходившую в переездах из Швабинга в Цюрих и в Аскону — деревню в итальянской части Швейцарии, ставшую духовным эпицентром контркультуры[159]. В период с 1906 г. по 1913 г. Гросс практически все свое время проводил между Швабингом и Асконой. Его занятия в эти годы породили контакты с писателями, которые впоследствии опорочили его образ в своих романах и рассказах. В рассказе Макса Брода он негативно описан в образе диктатора под именем "Доктора Асконаса"[160].

Благодаря Отто Гроссу психоанализ впервые перешел от буржуазии к богемной контркультуре, пробудив у литераторов и художников увлечение Фрейдом, длящееся и по сей день. Но в 1908 г., когда Юнг впервые познакомился с Гроссом и его средой, это все еще была чужая страна, крайне чуждая буржуазным сантиментам людей типа Фрейда и Юнга. Фрейд не испытывал счастья от того, что Гросс привел в лоно психоанализа "безумных художников" и прочих "подобного рода" личностей. Ганс Гросс зашел еще дальше — ведь он был уверен, что подобные альтернативные образы жизни способствуют вырождению и являются еще большей угрозой для выживания здорового общества, чем преступность. В течении 1908 г. он все чаще стал смотреть на своего единственного сына Отто с таким же осуждающим взглядом.

"Замкнутость сексуального сообщества является ложью"

Социолог Макс Вебер и его жена Марианна были непосредственными свидетелями харизматического воздействия Гросса и оба не приняли поддерживаемую им теорию культурной ревитализации посредством сексуального раскрепощения. "Было бы ошибкой превращать определенные психиатрические прозрения в пророчество о всемирном искуплении"[161], — безуспешно предупреждали Веберы своих друзей, наблюдая как на их глазах разрушаются и гибнут семьи.

В 1907 г. Гросс отправился в Гейдельберг, где вокруг Макса Вебера сформировался один из активнейших интеллектуальных центров Германии. Вебер был живым образцом буржуазно-христианской респектабельности и рассматривался многими как один из лучших умов Европы.

Гросс обычно останавливался у близкого сотрудника Вебера — Эдгара Яффе. (Его жена Эльза и ее сестра Фрида Уикли больше известны как сестры фон Рихтофен[162].) Гросс установил близкие отношения с некоторыми людьми из этого круга, с рядом из которых он был знаком по Cafe Stephanie. В ту пору Гросс проповедовал евангелие сексуального освобождения, которое, как он утверждал, базировалось на прозрениях Ницше и Фрейда. Психоанализ (по крайней мере, в той "дикой" редакции, в которой его проповедовал Гросс) способен снять оковы подавления, наложенные на индивидов этим неестественным "цивилизованным" обществом. Будучи продуктами длительного эволюционного процесса, люди не приспособились к цивилизованной жизни и социальным условностям. Созидательная жизненная сила — сексуальность — сильно страдает в искусственном окружении цивилизованного мира. Наиболее детальное описание философии Гросса имеется в мемуарах Марианны Вебер:

Молодой психиатр, последователь Фрейда, обладатель магически-блистательного ума и сердца добился заметного влияния. Он толковал новые прозрения своего учителя на свой собственный лад, делал из них радикальные выводы и провозглашал сексуальный коммунизм, в сопоставлении с которым так называемая "новая этика" представлялась совершенно безобидной. Вкратце его доктрина выглядела примерно так: жизнетворная ценность эротизма столь велика, что он должен оставаться свободным от каких-либо обсуждений и законов, и, особенно, от интеграции в повседневную жизнь. Раз брак пока еще продолжает существовать как средство защиты женщин и детей, любовь должна праздновать свой экстаз за пределами этой институции. Мужья и жены не должны ограничивать друг друга, какой бы кому не представился эротический стимул. Ревность является чем-то убогим. Точно так же как некто может иметь нескольких друзей, он может и иметь с некоторыми людьми сексуальный союз в течении любого периода времени и быть "верным" каждому из них. Но всякая вера в постоянство чувств по отношению к отдельному человеческому существу иллюзорна, и поэтому замкнутость сексуального сообщества является ложью. Сила любви обязательно ослабевает, будучи постоянно направленной на одного и того же человека. Сексуальность, на которой основывается всякая любовь, требует многостороннего удовлетворения. Моногамные ограничения "подавляют" естественные влечения и ставят под угрозу эмоциональное здоровье. Поэтому, прочь от оков, мешающих человеку осуществиться в новых опытах; свободная любовь спасет мир.

Вебер с грустью добавляет: "Этот фрейдист преуспел и его послание нашло своих верующих. Под его влиянием как мужчины так и женщины осмелились рискнуть духовным благополучием — своим и своих партнеров"[163].

О чем Марианна Вебер не сообщила в своих мемуарах, так это о степени личного участия Гросса в посвящении ее друзей в практику полигамии. Он имел связь с обеими сестрами фон Рихтофен, причем Эльза от него забеременела. А Фриду ее незаконная сексуальная связь с Гроссом переменила столь сильно, что она сохранила его любовные письма и осуществляла на практике его доктрину свободной любви в течении всей своей жизни, даже во время своего продолжительного номадического брака с Д.Лоуренсом. Гроссовские любовные письма были под стать его философии жизни (Lebens-pkilosophie): "Ты знаешь мою веру в то, что всегда вне декаданса, — писал он, — и в то, что новая гармония жизни создает сама себя"[164]. В 1907 г. и Фрида Гросс, и Эльза Яффе каждая родили от Отто Гросса по сыну. Обе матери дали своим сыновьям имя Петер.

Хотя Веберы и были шокированы и озадачены явно безумным поведением своих близких друзей, они не осуждали их за принятие гроссовского деструктивного "психиатрического этоса". "На самом деле, — признает Марианна Вебер, — нам следовало восхищаться храбростью тех, кто рискнул собой, сначала впав в грех, а затем его преодолев"[165]. Одним из тех кто рискнул (ив связи с этим претерпел колоссальное личностное превращение) был К.Г.Юнг.

Сохранение психоанализа посредством цивилизации Отто Гросса

Весной 1908 г. Ганс Гросс обратился к Блейлеру и Юнгу с просьбой разрешить ему вновь привести своего сына на лечение в Бургхель-цли. Ганс Гросс пообщался с женой Отто (Фридой) и был очень обеспокоен тем, что происходило в Мюнхене. Поскольку теперь у него был внук, он опасался, как бы Отто не разрушил заодно и жизнь ребенка. 4 апреля он написал Блейлеру еще одно письмо, в котором сообщил, что по словам его невестки Отто якобы готов подчиниться лечению (если имеется в виду психоанализ), но только не от своей наркомании; Отто сильно обиделся на Фриду за ее тайные переговоры с его отцом. Ганс Гросс попросил Блейлера зарезервировать для Отто место в клинике. Блейлер переадресовал эти послания Юнгу[166].

На некоторое время Юнг отложил их в сторону. Он имел для этого основание: ему не слишком нравился Отто Гросс.

Они познакомились в сентябре 1907 г. в Амстердаме на конгрессе по нейропсихиатрии, на котором Юнг впервые публично выступил в защиту Фрейда. По его окончанию он написал Фрейду письмо, в котором содержались некоторые разоблачительные (а какие еще возможны?!) наблюдения по поводу полигамии. Сначала Юнг рассказал Фрейду, что он завидует "свободному высвобождению полигамного инстинкта" у психоаналитика и "пустозвона" Макса Эйтингтона, также присутствовавшего на конгрессе. Затем он перешел к Отто Гроссу.

"Д-р Гросс сказал мне, — написал Юнг, — что для невротика подлинно здоровым состоянием является сексуальная аморальность. Поэтому вы ассоциируетесь у него с Ницше". Юнг с этим не согласился. Как человек, который в 1907 и 1908 гг., по крайней мере, номинально считал себя христианином, а также как врач и политически консервативный член буржуазного класса, он в этот момент своей жизни все еще считал цивилизацию в высшей степени позитивным процессом. Вскоре его ожидали перемены. Но в тот момент он сказал Фрейду: "Мне кажется, сексуальное вытеснение — чрезвычайно важный и необходимый фактор культуры, хотя для многих неполноценных людей оно несет в себе риск заболевания. Без пары-другой вредных привычек в мире не обойтись. Вся культура — плод превратностей. Я думаю, Гросс и новейшие исследователи слишком далеко заходят в использовании сексуального фактора, который не требует ни особого ума, ни вкуса; он отличается удобством применения и потому может быть чем угодно, только не культуропорождающим моментом "[167].

В психоаналитическом движении знали о болезненном интересе Юнга по отношению к Гроссу. После того как он наконец согласился лечить Гросса в Бургхельцли, а Гросс выразил ответное согласие, Эрнст Джонс написал Фрейду 13 мая 1908 г. письмо, в котором высказал свои сомнения на этот счет. Джонс в то время все еще очень любил Гросса. "Я слышал, что Юнг намерен заняться его психиатрическим лечением, — сообщил он, — и, что вполне естественно, испытывает по этому поводу некоторые затруднения, ибо ему — Юнгу — нелегко скрывать свои чувства, а к Гроссу у него просто таки сильнейшая неприязнь; в добавок к этому, у них имеются некоторые фундаментальные расхождения по поводу моральных вопросов. Однако нам лишь остается надеяться на лучшее"[168].

Фрейд настоятельно просил Юнга сотрудничать с Гроссом. В психоаналитическом движении отдавали должное его интеллектуальной одаренности и осознавали важность наличия в своих рядах сына такого человека как Ганс Гросс. Ведь самый первый конгресс Международной психоаналитической ассоциации планировалось провести в Зальцбурге. Экстраординарные методы по сохранению Отто Гроса сразу же стали приоритетными.

Фрейд убеждал Юнга помочь Гроссу отказаться от употребления опиума и кокаина. Затем Юнг мог бы приступить к начальному психоанализу. Фрейд очень просил Юнга оставить Гросса на свободе до октября, когда его можно было бы перевезти в Вену, где Фрейд сам смог бы заняться более глубоким психоанализом.

На зальцбургском конгрессе Фрейд и Юнг уговаривали Отто пойти на лечение. Выглядевший исхудавшим и слегка растрепанным, находившийся, по всей вероятности, под воздействием кокаина, Отто Гросс, тем не менее, сделал краткое выступление, которое по всеобщему признанию было блистательным. Вильгельм Штекель вспоминал впоследствии, что "в своей вдохновенной речи [Гросс] сравнил Фрейда с Ницше и провозгласил его разрушителем старых предрассудков и расширяющим психологические горизонты научным революционером"[169]. Щтекель был единственным из числа прежних коллег Гросса, кто написал о нем хвалебный отзыв после того, как в 1920 г. Гросс умер в полном одиночестве на улицах Берлина. И мая 1908 г. Юнг сообщил Фрейду, что Гросс прибыл в Цюрих вместе со своей женой. Он выглядел ужасно. Юнг сразу же начал заниматься постепенным снижением у него опиумной зависимости и тем самым ввел его в болезненную фазу отвыкания.

Юнговские заметки о пациенте Отто Гроссе

Юнг провел длительное собеседование с Фридой Гросс с целью получения детальной истории болезни Отто[170]. В истории болезни, сообщенной "фрау д-р Гросс", Юнг записал, что Фрида и Отто поженились вскоре после состоявшейся в 1902 г. выписки из Бургхельцли. Вскоре после бракосочетания он снова начал употреблять морфий. В 1904 г. Фрида захотела иметь ребенка и поэтому Отто отправился в Аскону, где с успехом отучился от употребления каких-либо наркотиков. После удачного зачатия (о дальнейшей судьбе ребенка в юнговском сообщении не говорится), употребление наркотиков возобновилось. От морфия он перешел к опиуму и кокаину. Он ежедневно нюхал концентрат из анестетиков и кокаина и глотал до пятнадцати граммов чистого опиума. Его сон был крайне нерегулярным. Порой он мог проспать целых шестнадцать часов, а порой он не мог спать вовсе. Он был совершенно не в силах.долго сидеть, ему нужно было часто вставать и расхаживать кругами. Наихудшим для Фриды было его "непрестанное теоретизирование" и постоянное вопрошание. Он настаивал на проведении у нее анализа, но она противилась ему, часто предлагая при этом свои собственные контргипотезы. Находясь в состоянии фрустрации, он утверждал, что это "сопротивление ее комплексов". В наиболее мрачные моменты он пытался совершить самоубийство. Временами она уходила от него на несколько недель, ибо только так могла восстановить свои силы. Фрида слегка пожаловалась на имевшую место в прошлом году связь Гросса с "еврейкой" Региной Ульман. Ульман была писательницей, а Гросс был убежден, что он в состоянии "освободить ее гений посредством анализа". Фрида решительно противилась этой связи, и, наконец, ей удалось ее прервать. К тому времени он потреблял опиум в огромных количествах. Это "лечение" он осуществлял исключительно в состоянии глубочайшего возбуждения. Анализ обычно длился в течении всей ночи и он настаивал на том, что от этого зависит вся его судьба. Он порицал Фриду за отсутствие у нее интереса и тяги к научной работе. Она сказала, что вся его энергия уходила на ночные сеансы в кофейне, где он анализировал всевозможных неудачников (деклассированных элементов). Наконец Отто пообещал ей, что попытается лечиться в соответствующем учреждении. Юнг завершает свое сообщение сочувственным утверждением о том, что решение Гросса отправиться в госпиталь на лечение "стоило его жене героических усилий".

Юнговские заметки о ходе лечения очень хаотичны, но все же в них можно разобраться[171]. Здесь мы уже видим зарождение у него интереса к тому, как в художествах пациента проявляется информация о бессознательном разуме. К 1916 г. стал применять эту терапевтическую технику ко всем своим пациентам.

18 мая, по истечению первой недели лечения, Юнг сообщил в своей первой заметке, что "пока опиума употребляется не больше 6,0 [граммов] в день. В самую первую ночь пациент устроил ужасную сцену, говоря, что не может переносить ночью никакого света. Затем он сказал, что должен уходить и что его нужно немедленно отпустить. С величайшей подавленностью он сказал, что кто-то его здесь запер__Ежедневный многочасовой анализ". 23 мая Юнг записал, что доза опиума понизилась до трех граммов в день — "без всяких значительных симптомов отвыкания" и "при продолжающемся анализе". Но это еще не все: "благодаря ежедневным напоминаниям он хотя бы по разу в день моет руки и перестал пачкать свою одежду пищей и пеплом от сигарет. Во время, свободное от анализа, он не занимается ничем, кроме рисования младенческих картинок. Он рисует "движение" не то чтобы скверно, а явно как дилетант". Согласно Юнгу, Гросс абсолютно не осознавал низкую художественную ценность своих произведений.

Запись продолжается: "Он настаивает на том, что у него огромный талант к рисованию. Пишет на стенах: ассоциации и другие заметки. Постоянно ложится в постель в одежде и обуви и, не взирая на теплую погоду, носит толстые кальсоны и 5-6 маек. Непрерывно нюхает кокаин и анестезин [анестетик]. В его комнате всегда царит величайший беспорядок. Все спички, сигареты и т.п. бросает на пол. Повсюду оставляет для всеобщего обозрения свои личные письма". Хотя в начале века были несколько иные представления на счет лечения наркомании, тот факт, что Гроссу все это время разрешалось продолжать нюхать кокаин и анестетики, не может не вызвать ряда сложных вопросов по поводу юнговской оценки данного случая.

28 мая Юнг сообщил, что "принятие опиума полностью прекращено". В письмах, написанных Юнгом Фрейду в период лечения, постоянно подчеркивается, что Гросс "добровольно" согласился на уменьшение и последующее прекращение потребления опиума в ходе лечения. Однако клинические заметки рассказывают иную историю. Гросс, судя по всему, хотел, чтобы опиум попадал к нему со стороны, даже если бы для этого требовались угрозы и шантаж по отношению к ассистенту врача. Юнг просто написал: "Ни малейшего понимания того, что это невозможно при психоаналитических взаимоотношениях" .

Отчет о прогрессе, достигнутом к этому дню, Юнг завершает добавлением ряда деталей, которые никогда не всплыли в его сообщениях, адресованных Фрейду: "В последние дни постоянно привлекал к себе внимание другой ужасный всплеск: рычал как животное, если на его вызов не приходили немедленно, катался по полу. Худшие симптомы отвыкания часто исчезали во время общения и без возобновления прежних доз опиума. Опиум заменен кодеином — 4,0 [грамма] в день. Однажды — в ярости — сломал стул".

С 28 мая по 12 июня Юнг постепенно уменьшал дозу кодеина, параллельно вызывая типичные симптомы отвыкания. Гросс усиленно протестовал против дальнейшего снижения дозировки, но безуспешно. К 12 июня он был свободен от каких-либо наркотиков и чувствовал себя намного лучше. Хотя в письмах к Фрейду, написанных Юнгом в эти недели, давалась роскошная и оптимистическая картина, в которой его анализ с Гроссом представал как интеллектуально стимулирующее взаимодействие между двумя коллегами, в кратких клинических отчетах об анализе содержалось более реалистическое впечатление о неимоверно больном человеке, отвыкающем от сильнодействующих наркотиков. Психоанализ фигурировал в этих заметках как нечто такое, что было "прописано" Отто Гроссу — словно он сам (психоанализ) был сильнодействующим терапевтическим наркотиком.

Отношения между этими двумя людьми становились все более интенсивными. В эти теплые летние дни Отто Гросс стал все больше заинтриговывать Юнга, который порой проводил с ним круглосуточные сеансы. "Я пожертвовал ему дни и ночи", — сказал он впоследствии Фрейду[172]. С ним действительно что-то случилось.

"После интенсивного анализа комплексов [Komplex-analyse] пациент признал, что ему становится все хуже", — отметил Юнг 2 июня. Неделю спустя Юнг триумфально сообщил о своем первом терапевтическом успехе: "Под постоянным анализом [его] состояние заметно улучшилось. Младенческая раздражительность [Aufregnn-деп], а также детские жалобы и позывы в настоящий момент прекратились". Но эти первые дни без наркотиков были по-прежнему трудными. 12 июня Юнг написал: "Здоров, но не отвык. Дружелюбен, но очень неустойчив, легко довести до крика, говорит и смеется жалобным голосом. Легко разозлить. Абсолютно убежден, что уже излечен. Строит самые оптимистические планы на будущее: четырехкомнатные апартаменты с прислугой, арендуемые в Мюнхене по соседству с клиникой Крапелина, с табличкой: 'Д-р Гросс, австрий-ский дипломированный врач, психотерапевт'. Младенческая эйфория при обсуждении финансовых затруднений". Юнг явственно осознавал, что Гросс совершенно игнорирует реальность и близок к мании величия. Далее у Юнга написано: "Изрисовал наружную сторону двери в свою комнату странными рисунками. Иногда расхаживает по кругу, а так обычно проводит целый день сидя или лежа на кровати в любой позе, какую только можно вообразить, например: голова под подушкой или ноги на ней. Совершенно непродуктивен".

Затем Юнг делает примечательное открытие относительно того, что в настоящий момент вызывает у него интерес: "Вернул мне толстую книгу по мифологии, заявив, что прочитал ее". Гросс должно быть позаимствовал эту книгу у Юнга, и учитывая, что доктор и пациент были коллегами, нам следует предположить, что Юнг увидел определенную уместность мифологии для понимания бессознательного разума. Раньше считалось, что интерес к подобным сопоставлениям появился у Юнга годом позже, но этот факт свидетельствует об ином.

Однако, несмотря на уверения Гросса в том, что он излечен, юн-говские заметки показывают, что Гросс по-прежнему испытывал некоторое ослабление умственных способностей и отсутствие психологического видения. "Он все время пишет, но вовсе не письма. Несмотря на многократные требования, он не в состоянии изложить результаты своего анализа в письменной форме. Лишь раз он смог сформулировать пару предложений, имеющих психологический смысл". Юнг снова комментирует грязь и беспорядок в гроссовской комнате и его растрепанный вид.

14 июня своего мужа проведала Фрида Гросс. "Впервые он вел себя спокойно и любезно". Однако вскоре он снова стал возбужденным и ребячливым. Были предприняты усилия для предотвращения более серьезного всплеска. Фрида вновь пришла к нему на следующий день, но Гросс учинил "ужасную сцену" из-за того, что его жена отказалась немедленно забрать его из госпиталя. Юнг записал, что Гросс "считал себя абсолютно излеченным и говорил, что у него разовьется невроз тревоги, если его сейчас же не выпишут. Он вел себя словно маленький ребенок. Под конец он сказал своей жене, что ненавидит ее и что с этого момента они живут отдельно". Вскоре он утихомирился.

На следующий день его настроение качнулось к противоположному полюсу: "Сегодня, — написал Юнг, — он единодушен со своей женой. Он абсолютно уверен, что может изменить ее сознание с помощью анализа". Гросс утверждал, что его жена считала себя безупречной и реагировала на его попытки проанализировать ее, задавая ему ряд, как ему казалось, "незначительных" вопросов. Юнг с радостью сообщил, что настроение Гросса улучшилось и он почувствовал, "что завершил бесценный анализ, вновь отвоевал свою жену, и в настоящий момент все складывается к лучшему". В юнговских заметках, однако, выражается скептицизм по поводу этого внезапного выздоровления.

Утро семнадцатого июня началось с обычного сеанса анализа. Юнг сообщает, что Гросс "выразил желание отправиться после выписки в длительное путешествие со своей подругой. От предложения вновь провести полгода в качестве судового врача он отказался. Он утверждает, что поскольку у него так много дел и его голова полна таким количеством идей, эта поездка невозможна. Сейчас он должен вернуться к работе, ибо он переполнен продуктивной энергией и находится в творческом состоянии духа. [А оно у него] все время очень неустойчивое, говорит он очень эмоционально, вибрирующим голосом". Больше этим двум людям общаться не довелось.

Поскольку Отто Гросс выглядел и чувствовал себя лучше, ему разрешили самостоятельно прогуляться по прилегающей к госпиталю территории. "В четыре часа дня он перелез через стену на участке А-2 и сбежал", ~ записал Юнг. "Он мог свободно попасть на этот участок. При нем не было никаких денег".

Через два дня Юнг получил от него письмо. Гросс находился в Цюрихе и просил Юнга прислать какие-то деньги. Юнг послал Фриде телеграмму, в которой проинформировал ее о побеге, но больше никаких шагов он не предпринимал. Она сообщила ему, что он обратился с просьбой дать ему деньги к своей подруге и в настоящее время, вероятнее всего, движется в сторону Мюнхена или Гей-дельберга. Мы можем лишь высказывать догадки на счет того, что думала Фрида: возможно она считала, что Гросс отправился в Мюнхен, чтобы навестить своих богемных друзей, или в Гейдельберг, чтобы воссоединиться с Эльзой Яффе.

Юнговская последняя заметка (от 19 июня 1908 г.) заканчивается просто: "Aufenthalt unbekannt" — "Местонахождение неизвестно"[173].

Но только не для Эрнста Джонса. В мае-июне 1908 г. Джонс находился в Мюнхене и проходил там практику у Крапелина — презиравшего психоанализ и выгнавшего безответственного Гросса. 27 июня он сообщил Фрейду следующее:

Я не знаю, насколько вы осведомлены о деле Гросса. Он на прошлой неделе сбежал из Бургхельцли, перебравшись через стену и на этой неделе вернулся сюда. Я видел его вчера. Он выглядит намного хуже, почти как параноик (отключен от внешнего мира) и уже начал снова принимать кокаин. Он хочет возбудить судебный процесс с целью доказать ценность психоанализа, привлечь к ответственности Крапелина и продемонстрировать свое пренебрежение перед миром! Он крайне euphorisch und aufregregt [возбужден]. Это дурное занятие. Я надеюсь, что его жена намерена прибыть в Грац на следующей неделе[174].

"В Гроссе я обнаружил множество аспектов моей подлинной натуры"

Из клинических заметок Юнга явствует, что его опыт лечения Гросса далеко не всегда был для него приятным. Ведь лечил он человека, который ему не нравился; а не нравился он ему в первую очередь тем, что, отвыкая от употребления сильнодействующих наркотиков, он вел себя крайне нестабильно, а временами и враждебно. Даже его личная гигиена была ужасающей. Но это еще не все неприятности: анализ закончился провалом, так как Отто Гросс сбежал. Юнг намеревался сохранить его душу для Фрейда и для будущего психоанализа. Но его ожидало фиаско . Его окончательный диагноз — dementia praecox — был явным клеймом, базировавшимся в большей степени не на клинической проницательности, а на личной неприязни[175].

Как бы то ни было, но именно Юнг, а не Гросс очень сильно изменился под действием анализа, в ходе которого его установка по отношению к последнему претерпела примечательную трансформацию. Анализ не был однонаправленным. На самом деле, как мы знаем из писем Юнга к Фрейду в мае-июне 1908 г., оба этих человека анализировали друг друга на протяжении многих часов, пока не проваливались в сон в полном изнеможении.

Юнг намеревался расширить применимость психоаналитического метода путем ускорения лечения. Ему хотелось впечатлить Фрейда своими огромными исцеляющими потенциями. Под конец рвение, с которым Юнг пытался разрушить все сопротивления Гросса, лишь усугубило у его пациента чувство тревоги — о чем Юнга пытался предупредить и сам Гросс. В лучшем случае, юнговское лечение прошло для Гросса безрезультатно, а в худшем — Юнг мог поставить своего пациента на грань деструкции.

Однако Юнг больше уже никогда таким не был. "Где бы я ни появлялся, он [Гросс — Ред.] анализировал меня", — сказал Юнг Фрейду 25 мая, т.е. в самом начале лечения[176]. "В этом плане речь шла о пользе уже для моего собственного психического здоровья". Оптимизм Юнга в эту первую неделю лечения выглядит преувеличенным. "[Гросс] - прекрасный малый, в сопоставлении с которым можно попутно понять и свои собственные комплексы". Затем Юнг неожиданно сообщает Фрейду, что он "вчера закончил анализ" и что осталось устранить лишь "небольшие и малозначительные навязчивые идеи". Клинические записи ничего подобного не отражают, а наоборот — описывают Гросса как все более вырождающегося индивида, балансирующего около точки, с которой уже нет возврата.

Юнг признавал, что его опыт лечения Гросса был "одним из суровейших за всю мою жизнь", но одновременно он признавал и то, что что-то в нем самом очень сильно изменилось. "Невзирая ни на что, он мой друг, — сказал Юнг в письме к Фрейду, датированном 19 июня, — ибо в своей основе он очень добрый и прекрасный человек с необычным умом ... ибо в Гроссе я обнаружил множество аспектов моей подлинной натуры, причем в таком количестве, что порой он выглядит как мой брат-близнец (если не считать dementia praecox)"[177].

От буржуазно-христианского к современному сознанию

Зная, каким человеком был Отто Гросс, а также имея в виду краткое изложение его мировоззрения Марианной Вебер, мы можем воссоздать сценарий его исторического общения с Юнгом. Гросс пленил Юнга своей теорией сексуального освобождения, своим ницшеанством и своими утопическими мечтами о переустройстве мира с помощью психоанализа. Юнг, должно быть, услышал истории о мире, в который он не мог отважиться проникнуть, о царстве богемы, противоречащем всему, что, как ему казалось, он ценил. За эти долгие часы он узнал о гроссовских сексуальных эскападах в Гей-дельберге. Он услышал о совращении сестер фон Рихтофен, о внебрачных детях, о вегетарианстве, опиуме и оргиях. Он услышал о простирающемся от Швабинга через Цюрих и до Асконы контркультурном круге, а также с удивлением выслушал информацию Гросса о неоязычниках, теософах и почитателях солнца, организовавших свои колонии в его родной Швейцарии.

А еще, конечно же, было блистательное теоретизирование самого Отто Гросса. Из его ранних психиатрических публикаций мы знаем, что Гросс интересовался взаимосвязью между биологической эволюцией, эволюцией культуры и нынешним опытом. В годы, непосредственно предшествовавшие его столкновению с Юнгом, Гросс очень заинтересовался теорией Иоганна Якоба Баховена о том, что наши отдаленные предки жили свободной, инстинктивной, полигамной жизнью, небольшими кочующими стаями, имевшими тенденцию к матриархату. Баховен, утверждавший, что у него есть археологические подтверждения этих теорий, оказал очень глубокое воздействие как на Гросса, так и на Юнга[178].

В пятидесятые годы девятнадцатого века Баховен посетил собрания греко-римских древностей в Италии и начал замечать в их символизме некоторые детали, на которые до него никто не обращал внимания. Он пришел к убеждению, что это свидетельства утраченного периода человеческой истории, предшествовавшего всем известным цивилизациям в Европе. После многих лет, потраченных на расшифровку скрытых посланий, содержащихся в знаках и символах на погребальных монументах и в других источниках, он выдвинул свою теорию в книге, опубликованной в 1861 г. Озаглавленная Das Mutterrecht ("Материнское право"), она имела лишь минимальный успех и о ней мало кто знал вплоть до ее переиздания в 1890-х. Последующие издания привлекли внимание богемы Швабинга и Асконы. Философ-ницшеанец и графолог Людвиг Клагес прочитал книгу Баховена в 1899 г. и представил ее своим друзьям из так называемого Космического Круга последователей, сгруппировавшихся вокруг немецкого поэта Стефана Георге в Мюнхене. Гросс знал некоторых членов этого круга и, вероятно, благодаря им у него и развился интерес к матриархату и Баховену.

Девятнадцатое столетие было великой эрой "фазовых моделей" культурной эволюции. Фридрих Энгельс, например, основываясь на работе Баховена, развил теорию, согласно которой самые ранние человеческие общества были матриархальными и лишь впоследствии они трансформировались в патриархат[179]. Сам Баховен выдвинул гипотезу о том, что человеческая раса прошла как минимум три фазы культурной эволюции:

Первая фаза была известна как "безбрачие". В этот доисторический период люди жили небольшими кочующими, коммунистическими и свободными от каких-либо норм группами. Как правило существовала полигамия (как в форме многомужества, так и многоженства). Оба пола жили инстинктивной и свободной жизнью, но в то же время — согласно современным стандартам — по-варварски. Не было сельского хозяйства, брака и других социальных учреждений, женщины не знали, от кого зачаты их дети. Баховен называл эту фазу человеческой истории "теллурическим" ("земляным") периодом и утверждал, что для него был характерен символизм земли.

Вторая фаза была известна как стадия подлинного матриархата {Mutterrecht). В течении этого периода появилось сельское хозяйство и животноводство, а вместе с этими нововведениями пришли и первые рудиментарные социальные учреждения. Сообщество этих древних людей строилось на эгалитарных ценностях и почитании Матери-Земли, а страшнейшим преступлением, которое только можно было совершить, было матереубийство. То была эпоха почитания человеческого тела. Баховен считал, что знаменитые Элевсин-ские мистерии зародились приблизительно в те времена, а Деметра была более поздним воплощением первоначальной богини земли и материнства.

Для третьей фазы человеческой истории (в которой мы живем) характерен патриархат. (Баховен считал, что очень короткий переходный период от матриархата к патриархату характеризовался бисексуальным богом Дионисом.) В период господства патриархата на первый план вышел интеллект и управление обществом с помощью права. Господствующим символом стало солнце, принявшее у греков облик Аполлона. Баховен был уверен в том, что с момента установления патриархата систематически уничтожались все признаки предыдущего матриархального периода. Однако сохранилось (по крайней мере, так казалось Баховену) достаточное количество свидетельств, позволивших Баховену догадаться об истинном положении вещей.

Подобные теории были очень популярны в среде германской контркультуры на рубеже столетий. В идее доисторического матриархального общества (которое было эгалитарным и возможно даже полигамным) многие видели базис для критики патриархальной структуры цивилизованной жизни. Многие из тех, кто сбежал в Швейцарию (и особенно в Аскону), чтобы уклониться от воинской службы, мечтали об эгалитарном и пацифистском обществе. С их точки зрения было бы вполне логично заменить господствующий патриархат матриархатом, если только под этим подразумевается возвращение к более гуманному существованию.

Гросс и Юнг пытались найти подтверждение теории Баховена в эволюционистской биологии. Если верно то, что в течении десятков тысяч лет наши древнейшие человеческие предки жили маленькими кочующими и полигамными группами, то у современных людей не успели развиться все необходимые механизмы для адаптации в условиях урбанистического, индустриального окружения. Поскольку адаптация развивается лишь постепенно с течением времени, последние пять тысяч лет (или что-то около этого) писанной истории были недостаточны для того, чтобы с помощью естественного отбора полностью изменилось население земли. В качестве современных социобилогов и "эволюционистских психологов" Гросс и Юнг были уверены в том, что в плане репродуктивных стратегий люди остаются с биологической точки зрения крайне примитивными.

В связи с этим полигамия рассматривалась как идущий от предков сильнейший импульс, который способен управлять даже современными людьми. Цивилизация, невзирая на множество ее замечательных качеств, имеет тенденцию приносить людям ущерб путем создания социальных условностей, вынуждающих их подавлять свою подлинно варварскую натуру. Для того, чтобы восстановить у людей физическое и психологическое здоровье, необходимо свести до минимума компромиссы, на которые они идут в угоду социально-этическим нормам. Инстинктивная, творческая энергия, утраченная ввиду репрессивного воздействия со стороны общества, может быть восстановлена посредством разрушения общественных правил, особенно когда речь идет о "созидательной жизненной силе" сексуальности. Необходимо сломать семейные, общественные и религиозные кандалы. Если мы будем любить свободно, инстинктивно, невинно и щедро (т.е. жить полигамией), то сможем высвободить древние созидательные энергии тела и бессознательного разума и вывести людей на новый уровень бытия.

Это то, во что верил Гросс и что ненавидел Юнг в ту пору, когда они в мае 1908 г. начали анализировать друг друга в Бургхельцли. И это также то, во что к концу лечения верили они оба и что они оба активно пытались претворить в жизнь в последующие годы. Гросс пытался сделать это став анархистом, а в последние годы жизни — своеобразным коммунистом. Юнг же — создавая в течение всей своей оставшейся жизни спиритический и мистериальныи культ обновления и возрождения и защищая полигамию.

Сегодня, задним числом, мы в состоянии увидеть, что после этого столкновения претерпели изменение некоторые фундаментальные аспекты личной и профессиональной жизни Юнга. Он осознал, что те установки и импульсы, которые он раньше приписывал богеме, а не такому профессионалу, христианину и главе семейства как он сам, на самом деле есть и у него. За то время, что они провели вместе, Гросс предложил Юнгу запретный плод. После мучительных раздумий Юнг был окончательно отравлен. Изменилось его понимание того, что является "грехом": "причинение зла" может оказаться полезным для личности, освободив ее от "односторонности" и позволив ей соприкоснуться с эдемским инстинктивным существованием. Юнг пришел к убеждению, что неуступчивость по отношению к сильному сексуальному импульсу может привести к болезни или даже смерти. Всякий, кто знал Юнга хоть какое-то более или менее продолжительное время, мог услышать как он убеждал в этом остальных.

Как только Юнг поддался предложенному Гроссом искушению, тотчас же произошли глубокие изменения в понимании им места сексуальности и религии в жизни людей. Поскольку религия очернила тело и сексуальную активность (особенно после священного для него матриархата), отныне он считал репрессивных христианских ортодоксов первейшими врагами жизни. Сексуальность должна быть возвращена в лоно спиритизма. К 1912 г. Юнг нашел другую модель — спиритизм языческой античности, для которого секс был сакрален. Хотя Гросс не разделял юнговского увлечения спиритизмом или оккультизмом, его "религия" пыталась омолодить или даже спасти род человеческий с помощью освящения раскрепощенного секса. Юнг вскоре познал духовную сакральность секса на своем личном опыте и молил других прислушаться к голосу плоти.

Своими понятиями экстраверсии и интроверсии Юнг также обязан Отто Гроссу. Это фундаментальные идеи его теории "психологических типов", к развитию которой он приступил после своего разрыва с Фрейдом в 1913 г. и которые пользуются известностью даже сегодня[180]. Эти понятия также оказались базисом для гипотетической черты "экстраверсия-интроверсия", которая является наиболее научно достоверной в так называемой "большой пятерке" личностных черт, как считается, лежащих в основе всех человеческих личностей; всегда, когда речь идет о генетической основе личности, есть масса свидетельств, указывающих на то, что экстраверсия-интроверсия является генетически самой основной. Понятное дело, современные учебники по поведенческой генетике за эти идеи воздают хвалу Юнгу, но можно доказать, что они принадлежат Гроссу[181].

Юнг сказал об этом сам. В своей книге 1921 г. "Психологические типы" он пространно обсуждает книгу Гросса 1902 г. Die Cerebrate Secunddr-funktion ("Церебральная вторичная функция"), где описаны основные понятия, которые Юнг впоследствии назовет экстраверсией и интроверсией. Юнг щедро подытоживает: "Даже мои термины — "экстраверсия" и "интроверсия" — находят оправдание в свете его концепций"[182].

Гросс так никогда и не освободился от употребления наркотиков. 9 декабря 1913 г. Гансу Гроссу удалось словить его в Берлине и принудительно направить на лечение в австрийскую клинику. Произошедший скандал потряс богемный мир и превратил Отто Гросса в своего рода мученика. Венское культурное общество распространило в Мюнхене, Берлине, Вене, Цюрихе и в других городах десять тысяч листовок с призывом: "Свободу Отто Гроссу!" В газетах и журналах комментировалась война между буржуазным отцом и богемным сыном. Гансу Гроссу при поддержке Фриды Гросс (и возможно даже Макса Вебера) удалось найти способ стать легальным опекуном сына Отто — Петера.

После того как Отто Гросс по собственному согласию прошел психоаналитическое лечение у Вильгельма Штекеля, он в 1914 г. вышел на свободу. Во время Первой мировой войны он служил врачом в австро-венгерской армии. Об этом периоде его жизни известно немного, хотя в письме, датированном 5-9 февраля 1918 г., Шандор Ференци указывает Фрейду на то, что война не заставила Гросса отказаться от идей социально-сексуальной революции:

Один молодой коллега привел ко мне свою жену, которую я не мог принять. Он пришел в психоанализ тем же путем, что и Д-р Отто Гросс. Сам же Д-р Гросс предположительно работает в госпитале по инфекционным заболеваниям в Ungvar придворным полковым врачом. Естественно, он и здесь собрал вокруг себя последователей, которые, между прочим, все без исключения обязаны вступать в половые отношения с его любовницей по имени "Mieze". За то, что молодой коллега счел это занятие отвратительным, они, судя по всему, заклеймили его как "морально ненадежного" . Между прочим, не так давно этот молодой коллега получил сообщение о смерти Д-ра Гросса, которое, однако, не подтвердилось. Он так и будет выскакивать то здесь, то там, словно 'Толем"[183].

Ференци справедливо опроверг сообщение о смерти Гросса. Тот вскоре всплыл в Праге, где познакомился с Максом Бродом и Францем Кафкой (который вместе с Гансом Гроссом слушал в Праге курс по праву), а затем в Берлине, где он писал анархистские и неортодоксальные коммунистические статьи для политических изданий, а также подружился со многими представителями берлинского дада-истского движения. Но в один прекрасный день его — больного и находящегося в одиночестве — нашли на заброшенном складе в Берлине. Он умер 13 января 1920 г. в санатории в Панкоу (северный Берлин) — вероятно от пневмонии.

Сабина Шпильрейн

Перед самым прибытием Гросса в Бургхельцли личная жизнь Юнга пришла в беспорядок. У него появилась эротическая страсть по отношению к небольшой темноволосой двадцатидвухлетней еврейке, приехавшей из России. Она просто искрилась, была чрезвычайно чувствительна и сексуально привлекательна. Она была глубоко влюблена в Юнга и ее не заботило то, что у него есть жена. Она была его пациенткой в Бургхельцли, истеричкой, его "первым успехом" в качестве психоаналитика, а в настоящий момент — студентом-медиком. Их объединяла любовь к музыке Рихарда Вагнера. Она мечтала иметь от Юнга еврейско-арийского ребенка, вагнеров-ского героя-гения, которого она бы назвала Зигфридом. Когда в июне 1908 г. Отто Гросс перемахнул через стену, она была рядом с Юнгом — создавала последнему уют. И, по сути дела, Гросс открыл Юнгу путь к ней.

В конце 1908 г. или в 1909 г. Шпильрейн писала по этому поводу (вероятно Фрейду): "Я сидела и ждала в глубокой депрессии. И вот он приходит, сверкает от удовольствия, и очень эмоционально рассказывает мне о Гроссе, о только что пришедшем к нему замечательном прозрении [имеется в виду полигамия]; он больше не хочет подавлять свое чувство по отношению ко мне, он признал, что я была его первой и самой дорогой подругой и т.д. и т.п. (его жена, разумеется, не в счет), и что он хотел бы рассказать мне все о себе"[184].

Вступали ли Юнг и Шпильрейн в половую связь до этого момента — неизвестно. Но данное независимое подтверждение факта принятия Юнгом философии жизни Отто Гросса делает это предположение более вероятным. Связь продолжалась до 1912 г. Затем Сабина Шпильрейн покинула Цюрих, вышла замуж за русского врача, хотя есть некоторые свидетельства в пользу того, что она и после этого продолжала поддерживать с Юнгом любовные отношения.

Практически все, что мы знаем о Сабине Шпильрейн, получено из тайника с ее личными бумагами, обнаруженного в 1977 г. в подвале Palais Wilson в Женеве[185], В последние годы появился новый материал о Шпильрейн. Вероятно, наиболее значительными находками были: оригиналы клинических заметок Юнга о его первоначальном лечении Шпильрейн в Бургхельцли в 1904 и 1905 гг., равно как и до этого неизвестное письмо к Юнгу, в котором он подвел итог ее лечению. В этом письме, датированном 25 сентября 1905 г., Юнг утверждал: "Пользуясь вашим методом, я тщательно проанализировал ее заболевание", и с "очевидным успехом"[186].

Юнг передал Шпильрейн на лечение к Фрейду по настоянию ее матери, которая знала, что ее дочь влюбилась в Юнга и страшилась последствий. Юнг все же сообщил Фрейду, что "к несчастью, в ходе лечения пациентка влюбилась в меня", и поставил об этом в известность ее мать. Но в этом же письме Юнг утверждает, что "и отец, и мать являются истериками, особенно мать", что может служить объяснением тому факту, почему фрау Шпильрейн так никогда и не передала это письмо Фрейду.

Эти документы не дают никакой новой информации о неоформившихся отношениях между Юнгом и Шпильрейн. Из письма Юнга к Фрейду ясно, однако, что после столкновения с Гроссом мысли о полигамии очень сильно захватили его. Если первоначально Юнг встретил идеи Гросса с отвращением, то в письме к Фрейду от 7 марта 1909 г. он обсуждает свою связь с Шпильрейн и признает наличие у себя "полигамных компонентов"[187]. Он сказал Фрейду, что по его мнению скандал со Шпильрейн "принес мне моральные качества, которые мне еще не раз понадобятся в будущем". Он уверял Фрейда, что его отношения с Эммой стали "неимоверно прочнее и глубже". Однако, 3 января 1909 г. он сообщил Фрейду, что его жена "устраивает сцены ревности — без всяких на то оснований" и что "предпосылкой для счастливого брака, как мне кажется, является разрешение быть неверным. Я научился очень многому на собственном опыте"[188]. Шпильрейн по-прежнему очень сильно занимала его мысли, однако вскоре рядом с ней появились другие пациентки и коллеги женского пола.

Начиная с 1912 г. Юнг обменялся со Шпильрейн несколькими письмами, но нет никаких свидетельств в пользу того, что с момента начала Первой мировой войны они еще когда-либо виделись друг с другом. Как и в случае с Гроссом, Юнг вскоре прекратил о ней говорить и перестал цитировать ее работы в своих публикациях[189]. К 1969-1970 гг. из ста сорока трех лиц, проинтервьюированных Жене Намеш для Проекта биографических архивов К.Г.Юнга, о Шпильрейн не упомянул никто. Она абсолютно исчезла из устной юнгианской традиции — выпала из памяти[190].

Полигамия

Как показывает переписка, Юнг был склонен дезинформировать Фрейда на счет реальностей своей личной жизни. Учитывая имевшуюся у него в то время потребность в сохранении своей буржуазно-христианской маски, а также его желание оставаться с Фрейдом в любезных отношениях, легко понять его склонность подслащивать правду. Как мы знаем теперь, "полигамные компоненты" в конце концов все же возобладали в личности Юнга. С тех пор как он оправдал эти импульсы по отношению к Сабине Шпильрейн, практика полигамии стала его спутницей на всю оставшуюся жизнь. В случае с Отто Гроссом мы видели расхождение между его письмами к Фрейду и клиническими заметками, и точно так же было с другими пациентами: Юнг был склонен вводить Фрейда в заблуждение относительно того, что он на самом деле с ними делал и говорил. Начиная с 1909 г. он открыто рекомендовал своим пациентам мужского пола центральный принцип философии Гросса — полигамию.

Первое указание на это имеется в описании случая того пациента, о котором Юнг упоминает в своем судьбоносном письме к Фрейду от 7 марта 1909 г., где он также допускает и наличие у себя "полигамного комплекса". Описав ситуацию, сложившуюся со Шпильрейн, он говорит Фрейду: "Судьба, которой явно по душе безумные игры, привела к моему крыльцу хорошо известного американца (приятеля Рузвельта и Тафта, владельца нескольких крупных газет и т.д.) в роли пациента. У него, на самом деле, были те самые конфликты, которые мне в свое время удалось разрешить, и поэтому я мог быть ему весьма полезен, причем по многим аспектам. Это было словно бальзам на ноющую рану. На протяжении последних двух недель я настолько сильно увлекся этим случаем, что забыл обо всех своих остальных обязанностях"[191].

Этим американским пациентом был Медилл Маккормик из знаменитого семейства Маккормиков из Чикаго. Его семья владела газетой Chicago Tribune. В Цюрихе он безуспешно лечился у Юнга в конце 1908 г. и в марте 1909 г. Он вновь встретился с Юнгом для короткой консультации в сентябре 1909 г. в Нью-Йорке, во время посещения последним (совместно с Фрейдом) конференции в Кларковском университете. Маккормик страдал периодическими припадками алкоголизма и депрессии, а Юнг в качестве средства для того, чтобы тот смог превозмочь отчаяние и сохранить свою душу, прописал ему полигамию.

После последней консультации с Юнгом, Маккормик написал своей жене Рут Ханне Маккормик 21 сентября 1909 г.: "Юнг советовал мне не быть слишком добрым и особенно интересовался чувствую ли я себя свободно. Он советовал мне слегка пофлиртовать и сказал, что я должен иметь в виду, что для меня было бы целесообразно иметь любовницу, что я очень опасный и дикий человек, что я не должен забывать свою наследственность и свои инфантильные влияния, что я потеряю свою душу, если ее захватят женщины"[192].

Даже Отто Гросс не смог бы сказать об этом лучше.

Юнг, должно быть, поделился этим советом со многими своими пациентами-мужчинами и учениками. Например, Элайн Валангин, молодая женщина, у которой были проблемы во взаимоотношениях с пожилым мужчиной, за которого она не хотела выходить замуж, в 1915 г. прошла у Юнга несколько сеансов, а когда он был призван на военную службу, начала писать ему письма. Вскоре Юнг направил ее к ассистенту — д-ру Герберту Очepeтy(Oszeret), тут же приказавшему ей прекратить писать Юнгу. Он хотел, чтобы перенесение было направлено только на него. Спустя несколько лет она почувствовала эффект от лечения у д-ра Очерета, ибо "он начал вести анализ совершенно необычным образом. К тому времени он создал из своих пациенток настоящий гарем. Да, это было действительно ужасно"[193]. Д-р Тина Келлер, одна из его более поздних последовательниц, возложила ответственность за подобные деяния его учеников на самого Юнга, объяснив, что когда Юнг "пытался разорвать путы условностей, он впадал в излишества, и поначалу новые свободы понимались им и окружающей его группой превратно и вели к злоупотреблениям"[194].

Еще один пример такого рода лечения можно обнаружить в случае с другим американцем — Генри Мюрреем, познакомившимся с Юнгом в Цюрихе. Впоследствии ему предстояло стать известным психологом и теоретиком личности в Гарвардском университете. Историк Форрест Робинсон зафиксировал тот факт, что в 1925 г. Юнг в качестве альтернативы разводу рекомендовал Мюррею полигамию[195]. После этого Мюррей, в ту пору просто трепетавший перед Юнгом, стал жить одновременно со своей женой и любовницей — Кристианой Морган. С последней он давал волю разнообразным сексуальным фантазиям и сменам сексуальных ролей с целью развить психологические компоненты иных личностей. Рациональным обоснованием для этого была юнговская теория "психологических типов", гласящая, что для достижения здоровья необходимо развивать потенции противоположного пола, которые мы часто в себе подавляем.

В последующие годы Мюррей, в подражание Юнгу, построил в Массачусетсе свою собственную "Башню", которую он вместе с Кристианой Морган украсил своими мистическими рисунками и надписями. Мюррей и Морган верили, что совершают важную для всего человечества духовную работу, а также создают новую форму религии. Они создали свой собственный пантеон богов, в котором символом высшего божества было солнце. Его они нарисовали в центре потолка в главной ритуальной комнате своей башни. Помимо алкогольных и сексуальных оргий, они также не отказывали себе и в совершении магических ритуалов, включавших и декламацию работ Юнга[196]. Занимаясь строительством своей башни, а также десятилетиями поддерживая внебрачные отношения, Генри Мюррей лишь следовал образцу, который ему дал "Старец" (так он называл Юнга).

К тому времени, когда Мюррей встретил их (в 1925 г.), Юнг и Тони Вольф были любовниками уже более десяти лет. Они тоже были убеждены, что основали новую религию. Они познали новую веру, в которой прежние грехи и злодеяния понадобились для духовного возрождения. Их бог (уже не Единый) мог являться в личных видениях или во время автоматического письма под видом разнообразных природных сил и сущностей, которые могли быть как добрыми, так и злыми.

Это была религия, основанная на полигамии.

Тони Вольф

В 1910 г. двадцатидвухлетняя представительница одной из старейших цюрихских семей была приведена своей матерью на лечение к Юнгу, который к тому времени уже вылечил сына друга семьи. Хотя ему было всего лишь тридцать пять лет, он выглядел намного старше этой молодой женщины. Они увидели друг в друге что-то дорогое, что-то такое, чего оба вскоре страстно возжелали. В той или иной роли — как пациентка, любовница, товарищ и сотрудник, а также как "вторая жена" в полигамной троице — Тони Вольф поддерживала интимные отношения с Юнгом более сорока лет. Можно с уверенностью сказать, что она знала о нем больше, чем кто бы то ни был, и была с ним в более близких отношениях, чем любой иной друг или его собственная жена.

По общему мнению Тони Вольф попала к Юнгу из-за депрессии, возникшей в 1909 г. — после смерти ее отца. Однако ее сестра Сюзанна Вольф Трюб (Trub) относится к этому скептически и напоминает, что "с самых ранних лет Тони была трудным ребенком, даже когда ей было всего два года". Действительно, "у нее все время были осложнения. И я не могу сказать, усилились они или ослабились после смерти отца"[197]. Как утверждает Сюзанна, другая сестра Тони — Эрна Вольф Нафф — "прочитала ее дневники и считает, что после его смерти ей стало тяжелее"[198]».

Начиная с 1910 г. Тони Вольф не мыслила своей жизни вне юнговского круга. Ее сестра вспоминает о ней как об интеллектуальной даме (значительно более интеллектуальной, чем она сама или Эмма Юнг), но довольствовавшейся лишь тем формальным образованием, которое ей дал Юнг. Она особо увлекалась японским искусством и культурой. Но в ее характере было нечто изначально скверное, не изменившееся даже после анализа у Юнга. На протяжении всей жизни она не могла позаботиться о самой себе. "Тони была совершенно непрактичным человеком". — вспоминала СюзаннаТрюб "Она никогда не смогла бы жить в браке... Каким-то образом ей удавалось все время быть не совсем в этом мире". Она прожила со своей матерью вплоть до ее смерти в 1940 г., а затем перебралась в квартиру, находящуюся в доме ее сестры, где и прожила до своей собственной смерти в 1953 г. "Она никогда о себе не заботилась; это за нее делали другие. А позднее, когда она перебралась в дом моей сестры, она забрала с собой служанку моей матери"[199].

Вольф была пациенткой Юнга в течении как минимум двух лет. Однако, уже к концу лета 1911 г. она стала его ассистенткой. Она руководила поисками библиографии, необходимой Юнгу для написания второй части его работы о "Метаморфозах и символах либидо" (вышла в свет в 1912 г.: Wandlungen und Symbole der Libido), Его расположение к ней становилось все большим, а ее эмоциональная поддержка ему понадобилась после двух трагических смертей — его двадцатипятилетнего ассистента Хонеггера, совершившего весной 1911 г. самоубийство посредством передозировки морфия, а также его кузины Хелли, умершей в ноябре того же года от туберкулеза.

Вольф все больше становилась его коллегой. В письме, датированном 19 августа 1911 г. он в шутливой форме информирует Фрейда о составе психоаналитической конференции, которая должна пройти в сентябре этого года в Веймаре: "на этот раз феминный элемент будет иметь ощутимую подпитку из Цюриха: сестра Мольцер, д-р Хинкль-Иствик (чародейка из Америки), фройляйн д-р Шпильрейн (!) и мое новое открытие — фройляйн Антония Вольф, замечательная умница, отлично чувствующая религию и философию, и, наконец, моя жена"[200]. Сабина Шпильрейн не принимала участие в Веймарской конференции, а на знаменитой групповой фотографии, на которой большинство представителей юнговской "цюрихской школы" столпились справа от Фрейда и Юнга, в переднем ряду мы видим молодую Тони Вольф, отделенную от Эммы Юнг двумя людьми и пристально смотрящую на нас. Нет сомнений в том, что Юнг имел сексуальные отношения как минимум с тремя (а если правдивы некоторые сообщения о Марии Мольцер, то может быть даже и с четырьмя) из пяти дам, составлявших "феминный элемент" на Веймарском конгрессе 1911 г. Лишь американка Беатрис Хинкль не имела с ним связи.

К 1913 г. Юнг официально закончил анализ Вольф. Страшась обжигающих всплесков свой любовной связи со Шпильрейн, он прекратил с последней всякие отношения. Она впала в депрессию. А он постоянно грезил о ней. Ибо он отчаянно в ней нуждался. В декабре 1913 г. он начал экспериментировать с диссоциативной техникой, которой он научился еще во время своих опытов с Хелли. У него начались сильнейшие и тревожные видения, он стал слышать голоса, общаться с незримыми существами. Он нуждался в помощи. Он нуждался в Вольф.

Приблизительно в это время ему приснился сон, в котором он вместе с Вольф путешествовал по Альпам. Они были в низине, усеянной камнями. Приблизившись к горе, они услышали пение эльфов. К его ужасу, она пошла по направлению к этой волшебной горе и исчезла в ней. Он проснулся в состоянии паники[201].

Понимая, что он ставит под угрозу свой брак и карьеру, что он рискует хрупким душевным состоянием своей недавней пациентки, которая, к тому же, еще и была в него влюблена, Юнг, тем не менее, пошел с ней на контакт. Они начали встречаться. Они разговаривали, обсуждали содержание своих снов и не более того. Юнг даже начал было удивляться, как долго он сможет подавлять свои подлинные побуждения. Он боялся, что такой "односторонностью" он чего доброго сам себе навредит. Опыт со Шпильрейн был болезненным, но одновременно и освобождающим. Ему открылись такие тайны жизни, которые иначе он так никогда бы и не узнал, а благодаря этому он стал лучше понимать своих пациентов. Судьба поставила на его пути еще одну молодую, темноволосую, интеллектуально притягательную женщину, которая к тому же была очень похожа на него: у нее были религиозные видения, она знала как читать астрологические карты и увлекалась теософскими публикациями и содержащейся в них перегонкой западной оккультной мудрости и восточных философий. Шпильрейн такой не была никогда. Она была слишком умной, слишком еврейской.

В своих подготовительных дискуссиях с Аниэлой Яффе по поводу MDR Юнг очень много говорил о Тони Вольф. Однако, невзирая на ее огромную значимость для Юнга, в самой книге она не обсуждается ни разу. Но в стенограммах интервью Яффе сообщается история, пересказанная им своим ученикам с целью показать им "опасность односторонности". Во время памятного частного сеанса с д-ром Тиной Келлер он сказал:

Он плавал по Цюрихскому озеру. Он был отличным пловцом. Однако в один прекрасный день его схватила судорога, из-за которой он чуть было не утонул. Затем его осенила догадка: судорога была символическим выражением акта насилия, совершенного им по отношению к самому себе. Как только он решил не противиться приливу жизни, который он прежде пытался контролировать с помощью волевого усилия, судорога тут же прошла. Он пришел к выводу, что существуют ситуации, в которых человек не имеет права ставить искусственные заграждения на пути жизненного потока[202].

Мораль этой часто рассказывавшейся Юнгом истории такова: если ты не будешь следовать своим внутренним позывам, "бессознательное" среагирует на подобное невнимание угрозой твоей жизни. Сексуальные отношения с Тони Вольф начались у Юнга сразу же после этого, и вместе с ней он переступил грань здравомыслия и сексуальной сдержанности.

В последующие годы он еще не раз расскажет своим ученикам, что именно с Тони Вольф он впервые открыл "мистическое" или "духовное" значение сексуальности. Порой, при первом знакомстве, он мог быть еще более откровенным. Джон Лайярд — британский антрополог, который в то время был последователем Юнга — сообщил Жене Намеш, что во время своего первого аналитического сеанса с ним Юнг искренне рассказал ему о Вольф:

ИНТ: Что он рассказал вам о Тони? В ходе ваших первых встреч вы все время разговаривали о ней? ДЛ: Лишь о том, сколь чудесна она была в постели. ИНТ: Это правда?

ДЛ: Во многом, и о том, как она была великолепна. Я не мог всего запомнить, потому что мне очень хотелось поскорей начать свой собственный анализ, я слушал лишь краем уха[203].

Тони Вольф была рядом с Юнгом в те решающие годы, когда он создавал все те концепции, которые мы нынче называем "юнгианскими": свои знаменитые теории индивидуации, коллективного бессознательного и его доминант, впоследствии названных им архетипами. В эти годы сформировалась, используемая и по сей день, специфическая юнгианская терминология, включающая такие термины как "тень", "анима", "анимус", "персона". Тони Вольф была глубоко вовлечена в процесс создания им типологии личности и написания книги под названием "Психологические типы".

Вольф стала для него неотъемлемым компонентом творческой работы. Он также вскоре позволил ей анализировать других пациентов, и она внесла значительную лепту в их сотрудничество. Они оба были убеждены, что занимаются поисками скрытых измерений человеческого духа. Она помогала ему в основании Цюрихского Психологического Клуба в 1916 г., который он впоследствии назвал "необъявленным экспериментом по групповой психологии". В последующие годы, когда к Юнгу со всего света начали стекаться последователи, дабы пройти у него специальный "марочный" анализ-посвящение, она дала ему прозвище — "Епископ"[204].

Однако Эмме Юнг жилось в эти годы не так хорошо. Ее муж был недосягаем, эмоционально неустойчив, с ним было трудно разговаривать. Сюзанна Трюб, ставшая ее подругой, вспоминала по прошествии лет: "Поначалу ей было трудно понять юнговскую работу с коллективным бессознательным. Ей было тяжело принимать в ней участие. Это действительно очень трудно для женщины с маленькими детьми". Повторяя сказку, имевшую хождение в юнгианских кругах в те ранние годы, Трюб добавила: "Моя сестра Тони была настолько важна для него, потому что он работал над коллективным бессознательным. А у нее было необходимое для этого понимание. Возможно, она могла его воодушевить и тем самым придать ему веру. Фрау Юнг была не в состоянии сделать это. Когда у вас пятеро детей, это невозможно"[205]. Для Эммы Юнг полигамия не была результатом свободного выбора. Просто ее супруг поставил ее перед свершившимся фактом. В лучшем случае, она по своей воле решила к этому факту приспособиться.

Каким-то образом Юнгу, Эмме и Вольф удалось достичь взаимопонимания, позволившего этому полигамному образованию просуществовать как минимум до сороковых годов. Случившийся у Юнга в 1944 г. сердечный приступ и последовавшая за ним длительная болезнь дали Эмме больший простор для контроля за своим супругом, и в течении остатка своих лет она имела возможность ограничивать доступ к нему Тони Вольф. Но это было позднее, а до этого они составили весьма буржуазное расписание для своей крайне богемной ситуации. Юнг мог регулярно ездить к Вольф в Цюрих по вечерам в среду, а она могла провести воскресный день в Кюснахте с Юнгом и его семьей у них дома. Время от времени она могла сопровождать его в коротких поездках, совершаемых им без Эммы.

После того как в начале двадцатых годов Юнг построил в Боллингене свою "Башню", они каждое лето имели возможность проводить там наедине недели. И Юнг, и его жена не раз обсуждали со своими наперсниками идею развода, однако, так ничего и не решили.

За время их связи у Юнга и Тони Вольф были для этого достаточно веские поводы и порой они на несколько месяцев расставались. Иногда причиной тому были увлечения Юнга другими женщинами. Так в 1925 г. он предпринял длительное путешествие в Африку с целью посетить туземцев Кении и Уганды. В поездке его сопровождала Рут Бейли — молодая женщина, с которой он познакомился в пути. Во время их совместного сафари Юнг, которому было пятьдесят, и Бейли, которой было тридцать, вполне могли иметь сексуальные отношения. Огонь любви продолжал пылать, невзирая на время. После того как в 1955 г. умерла Эмма Юнг, Рут Бейли переселилась к восьмидесятилетнему Юнгу, чтобы заботиться о нем. Вот как описывал это коллега Юнга Карл Майер: "Он достаточно долгое время был увлечен Рут Бейли и даже будучи очень пожилым человеком, он мог позволить себе заниматься петтингом и еще всякой всячиной. Я, на самом деле, слышал одну из этих историй от того, кто это видел. Но он был уже очень старым человеком. И большинство из этих историй были просто выдуманы [окружавшими его] женщинами для своего престижа"[206]. Что касается Тони Вольф, то, по слухам, она лишь раз позволила своим чувствам отвернуться от Юнга. На некоторое время у нее возникло романтическое чувство к Генриху Стайгеру, работавшему некогда секретарем Психологического Клуба.

Безусловно, среди учеников Юнга в последующие годы ходило множество сплетен, и некоторые из них были вызваны завистью по отношению к близости Тони Вольф к Юнгу. Джон Лайярд сообщает, что одна его ученица (предположительно, Иоланда Якоби) "с чисто венским любопытством подсматривала за тем, как он купался, а затем сказала, что он был не очень уж большим"[207]. Очень трудно представить, чтобы подобного рода сплетни ходили среди приверженцев Фрейда.

Полигамия высвободила внутри индивида не только древние сексуальные силы природы, но также и энергию бога предков — единственного истинного бога, являющегося неукротимым источником всякого света, тепла, либидо и жизни. Нет сомнений в том, что однажды решившись принять учение своего богемного Иоанна Крестителя (Отто Гросса), Юнг уже оказался на пути к собственной смерти и перерождению.

6. Поклонение солнцу

Если почитают бога солнца или огонь, то почитают свое влечение или libido.

К.Г.Юнг, "Метаморфозы и символы", 1911

Даже самые недавние научные открытия..., рассказывающие нам о том, как мы живем, как движемся, как связано наше существование с солнцем, как мы его палим, как им дышим, как им питаемся, не дают нам ни малейшего представления о том, .что этот источник света и жизни, этот молчаливый странник, этот величавый правитель , этот умирающий друг или погибающий герой сделал со своим дневным или ночным путем для пробуждения человеческого сознания. Люди удивляются, почему древняя мифология арийцев является до такой степени солнечной — но какой же ей, спрашивается, быть?

Фридрих Макс Мюллер, "Лекции о возникновении и развитии религии", 1878

А теперь я готов рассказать о том, что считаю наиважнейшим для всего того, "что дышит и движется по земле", но, в первую очередь, для меня самого. Ибо я последователь Царя Гелиоса. И этому у меня есть подтверждения, ведомые лишь мне одному и передать которые я никак не смогу. Но, по крайней мере, не будет кощунством, если я решусь сказать, что с самого детства в моей душе поселилось томление по божественному сиянию.

Юлиан, Римский император, "Гимн Царю Гелиосу", 362 г. н.э.

Кто в состоянии понять подлинный источник древних восстановительных энергий, пульсировавших в душе К.Г.Юнга в годы после его столкновения с Отто Гроссом и Сабиной Щпильрейн? Да, он был испуган нахлынувшей на него волной сексуальной энергии, но это еще не все: в его дневных фантазиях и в ночных снах царили ужасающие, явно вагнерианские, видения таких тевтонских фигур, как Вотан и Зигфрид, а также картины космических драм из греческой мифологии. И это у того самого человека, который некогда гордился своим умением все рационально осмыслить, своей способностью сохранять самообладание перед лицом психоза, у того самого человека, который заклеймил спонтанную жизнь фантазии как нечто слабое, болезненное и отталкивающее. Но вскоре он обнаружил, что не в состоянии управлять новоявленным хаосом в своей собственной душе.

В период с сентября 1909 г. (когда стало ясно, что период трансформации уже начался) по сентябрь 1912 г. (когда Юнг опубликовал свою исповедь о том, что он потерял веру во Фрейда и в иудео-христианского бога) отношение Юнга к бессознательному разуму претерпело глубокие изменения. Будучи поначалу уверенным в том, что бессознательное является хранилищем исключительно личных воспоминаний индивида, он впоследствии стал рассматривать его как передатчик желаний и намерений предков (и даже их опыта), унаследованных нами биологическим путем: с помощью своего рода живого механизма — универсальной жизненной силы, названной либидо. К сентябрю 1912 г. он довел до ведома Фрейда и своих цюрихских сподвижников, что данной могучей жизненной энергией жизни является вовсе не одно лишь сексуальное влечение, как утверждал Фрейд, и поэтому ее следует рассматривать как более универсальную природную силу, чьи потоки передают по биологическим каналам духовные упования предков.

За эти годы Юнг сформулировал идею о том, что бессознательное является результатом длительного, филогенетического, эволюционного процесса. Человеческая психе, точно так же как и тело, является живым музеем истории эволюции. А поскольку наиболее важными для человека являются религиозные идеи, то в глубинах бессознательного разума каждого индивида нам надлежит открыть духовные символы наших предков. А с точки зрения эволюционного развития человеческого рода, самыми недавними из них и, следовательно, наиболее сильно воздействующими на нынешний человеческий опыт должны быть те, которые имеют расовое или племенное происхождение. Согласно новым воззрениям Юнга, религиозные потребности имели биологическую основу. Духовный мир представителей языческой античности, стоявших значительно ближе к нашим доисторическим предкам, восхвалял сексуальность, и потому они меньше страдали от неврозов и психозов, чем современные европейцы. Из этих гипотез Юнг создал теорию, согласно которой жизнь отдельного человека может иметь смысл лишь в том случае, если его религиозные убеждения и сексуальные практики созвучны убеждениям и практикам его расовых предков.

Полигамия открыла путь лучам этого внутреннего источника света и тепла, столетиями затмевавшегося монотеизмом и моногамией, которые неумолимо внедрялись иудео-христианством. Этому его научил Отто Гросс, но Гросс смешал знание о том, что полигамия разъедает устоявшуюся мораль, с попытками вызвать соответствующие изменения в политическом сознании, и на основании этого занимался поощрением революции и анархии. Вместо этого Юнгу хотелось создать дополнительные психотерапевтические методы, которые вызывали бы духовное возрождение. Он искал новые мощные символы трансформации для того, чтобы вызвать изменения в сознании у большого числа людей. Он все сильнее осознавал, что ему предназначено принести человечеству подобное освобождение, но никак не мог понять, какими средствами этого можно достичь. После того, как сон указал ему путь, он понял, что искомая тайна скрывается в рассказах о языческом перерождении.

А после того как Юнг однажды встал на этот путь, уже ничто не могло его остановить. Нет сомнений, на этой стезе у него было множество предшественников. В ту пору в германской Европе целые легионы ученых и художников, представителей богемы и буржуазии искали во многом того же самого. И внимательно прислушиваясь к их голосам, мы можем сквозь какофонию исторических событий (вполне упорядочившуюся начиная с 1933 г.), расслышать слабый отзвук распеваемых ими гимнов солнцу.

"Часто мне кажется, что я в одиночестве странствую по незнакомой стране"

Все началось со сна, приснившегося ему на борту корабля, на котором он вместе с Фрейдом возвращался в Европу после посещения конференции в Кларковском университете в сентябре 1909 г. В этом сне Юнг шаг за шагом (и в пространственном и во временном отношении) приближался к фундаменту большого старинного здания. Как гласит история, рассказанная в MDR, Юнг спустился из находившегося на верхнем этаже "салона в стиле рококо" на первый этаж, где было жилое помещение пятнадцатого или шестнадцатого века!. Затем, спускаясь по каменной лестнице, он оказался сначала в комнате "римской эпохи", а потом — на самом глубоком уровне — в "находящейся в скале пещере", в которой он обнаружил останки примитивной культуры: глиняные черепки, разбросанные человеческие кости и "два человеческих черепа".

В MDR Юнг утверждает, что этот сон впервые натолкнул его на идею о коллективном бессознательном. В прочитанной в 1925 г. лекции, в которой он изложил совершенно иную версию произошедшего, Юнг сообщил своим слушателям, что у него "в связи с этим сном было совершенно надличностное ощущение", указав, что, по крайней мере, для него, этот сон был не столько продуктом его личного бессознательного, сколько чем-то похожим на послание, пришедшее из загробного мира[208]. А еще через некоторое время он рассказал Э.Беннету нечто такое, что поставило под сомнение мистический характер его предыдущей интерпретации. Как сообщает Беннет, Юнг связывал этот, как предполагалось, "надличностный" материал из коллективного бессознательного с очень личными мыслями. "Размышляя над этим сном, — пишет Беннет, — он позднее обнаружил, что здание ассоциируется у него с очень старинным базель-ским домом его дяди, построенным над старым крепостным рвом и в котором было два подвала; самый нижний подвал был очень темным и напоминал пещеру"[209]. Как бы то ни было, этот сон задел в Юнге нечто такое, что направило его по совершенно иному пути.

Сразу же по возвращении из Америки, Юнг начал посещать места, где он мог наблюдать как производятся археологические раскопки. Он также начал интенсивно изучать мифологию и эллинистические спиритические практики по классическим на тот день трудам. "Археология или скорее даже мифология захватила меня в свои объятия", — написал он Фрейду 14 октября 1909 г.[210] И это стало одной из основных тем в их переписке в течение последующих двух с половиной лет.

В детстве Юнг хотел стать филологом-классиком или археологом. Новоявленный проект заново пробудил эти детские фантазии. "Все мои восторги по поводу археологии (некогда похороненные на годы) вновь возвратились к жизни", — сказал он Фрейду[211]. Вскоре, однако, его занятия мифологией превратились почти в одержимость, мифологические фигуры стали вторгаться в его дневные фантазии и ночные сны. 20 февраля 1910 г. он написал Фрейду: "Во мне варятся всякие разные вещи, и в особенности мифология"[212]. К 17 апреля у него появилась обеспокоенность насчет того, как могут сказаться эти исследования на его психическом состоянии: "В настоящий момент я занимаюсь своими мифологическими снами почти с аутоэротическим наслаждением, лишь вскользь намекая о них своим друзьям... Часто мне кажется, что я в одиночестве странствую по незнакомой стране и моему взору предстают удивительные вещи, которых до меня никто не видел и не хотел бы увидеть.... Я еще не знаю, что из этого получится. Видимо, мне нужно довериться этому потоку, уповая на то, что где-то я в конце концов увижу берег"[213]. А к 15 февраля 1912 г. он был просто в панике: "Я веду ужасное сражение с гидрой мифологической фантазии и еще не все ее головы удалось отрубить. Иногда, когда хаотичность материала подавляет меня с особой силой, мне кажется, что я взываю о помощи"[214].

Но юнговские усилия были не напрасны. Уже на исходе ноября 1909 г. стало ясно, что он сформировал новую психоаналитическую теорию, которой в будущем суждено было иметь глубокие расовые импликации.

Филогенетическое бессознательное

Весной 1909 г. Юнг оставил свой пост в Бургхельцли и с этого времени принимал пациентов в частном порядке в приемной своего нового дома в Кюснахте, что приблизительно в семи милях на юго-восток от Цюриха. Расстояние не слишком большое чисто физически, но очень большое для Юнга психологически. Из своего нового дома на Цюрихском озере в письме к Зигмунду Фрейду Юнг сразу же набросал контуры своей новой расистской теории бессознательного:

Я все сильнее ощущаю, что окончательное понимание психе (если таковое вообще возможно) достижимо лишь посредством истории или благодаря ей. Точно так же как понимание анатомии и онтогенеза возможно лишь на основании филогенеза и сравнительной анатомии. По этой причине древность теперь предстает для меня в новом и существенном свете. То, что мы в настоящий момент обнаруживаем в индивидуальной психе (в сжатом, зачахшем и одностороннем виде), в прошлом предстает во всей своей полноте. Счастлив тот, кто способен читать эти знаки. Беда лишь в том, что наша филология столь же беспомощно неумела, как и наша психология. Они ужасно подводят друг друга[215].

К Рождеству он взял к себе в ассистенты одного молодого психиатра из Бургхельцли по имени Иоганн Якоб Хонеггер. Фрейду он сказал (25 декабря 1909 г.), что доверил Хонеггеру все, что знал, "так что из этого может что-нибудь и выйдет". К этому моменту Юнг был еще больше убежден, что он близок к прорыву, поскольку благодаря "прекрасным видениям" ему открылись "широкие взаимосвязи, которые я пока не в состоянии охватить". Он подтвердил Фрейду новое направление своих мыслей: "Последнюю загадку неврозов и психозов нам не решить без мифологии и истории культуры, теперь это для меня совершенно ясно, так же как и эмбриология немыслима без сравнительной анатомии[216].

Одной из сильных сторон Юнга (по сути — его "гением") была его замечательная способность синтезировать крайне сложные и на первый взгляд никак между собой не связанные области исследования. На заре своей карьеры Юнг,пытался воспользоваться уроками, полученными в ходе экспериментальных исследованиях, применяя словесно-ассоциативный тест для объяснения феномена истерического "вытеснения" в психоанализе и измененных личностей "духов", возникавших в ходе медиумических трансов. Сперва всеобъемлющим объяснением для подобных феноменов служила его теория о том, что нормальная человеческая психика состоит из бессознательных комплексов — полуавтономных скоплений образов, мыслей или чувств, образовавшихся вокруг специфического мотива или тематического ядра. Позднее, впервые сознательно идентифицировав себя с Фрейдом и психоаналитическим движением, он в целом ряде публикаций (наиболее известной из которых была его небольшая книга о психологии dementia praecox) попытался интегрировать данную теорию комплексов с психоанализом[217].

К ноябрю 1909 г. клинический опыт подтолкнул Юнга раскинуть свою интеллектуальную сеть еще шире. Он вполне осознал, что его интеллектуальный "проект" был не чем иным, как великим синтезом психоанализа с эволюционистской биологией, археологией и сравнительным языкознанием. Тот факт, что Юнгу удалось найти способ интегрировать психоанализ с такими общепризнанными дисциплинами , которые в конце девятнадцатого века почитались всем миром как замечательнейшее достижение немецкой науки, можно было считать огромным успехом психоаналитического движения. Это могло служить подтверждением заявлений Фрейда и Юнга о том, что психоанализ является наукой, способной подстегивать развитие других дисциплин. Психоаналитические техники, в которых в качестве метода для раскрытия прошлого индивида выступал анализ его словесных ассоциаций, очень сильно напоминали приемы сравнительного языкознания, предназначенные для восстановления изначальных культурных и лингвистических форм. В свою очередь филологов, так же как и психоаналитиков, интересовало, каким образом языковые правила могут быть взаимосвязаны (или даже идентичны) с законами, по которым функционирует психика. Неудивительно поэтому, что Фрейд поощрял Юнга в его поисках. Другое дело, что этому проекту суждено было окончательно расколоть психоанализ (по крайней мере, в Швейцарии) по этническим и расовым вопросам.

Юнг не терял время. Он поручил ассистентам заняться активным чтением работ классицистов, археологов и филологов, посвященных мифологическим системам языческой античности. Двое из них — Сабина Шпильрейн и Жан Нелькен — опубликовали статьи, в которых подробно сообщалось, как они применили свое знание мифологии к анализу галлюцинаций и бредов пациентов, страдающих dementia praecox. Хонеггер был первым, кто публично представил результаты своих изысканий на состоявшейся в 1910 г. конференции. Четвертым последователем был Карл Шнайтер (работавший в лечебнице, находившейся за пределами Цюриха), который дополнил картину чуть позднее, опубликовав в 1914 г. сходное подтверждение юнговских взглядов[218].

Юнг предписал своим ассистентам заняться исследованием прошлого их лечебницы и собирать мифологический материал у психотических пациентов, словно каждая новая галлюцинация или бред были новым экзотическим видом флоры или фауны, который необходимо проанализировать и занести в каталог. А ведь до тех пор, пока Юнг не поручил читать им книги по мифологии, эти молодые врачи навряд ли когда-либо занимались систематическим изучением мифологии или археологии. Вооружившись новыми знаниями, они двинулись в путь и нашли именно то, за чем их посылал Юнг: древних языческих богов в бессознательном пациентов.

И, в полном соответствии с предписаниями Юнга, теми, кого они чаще всего находили у наиболее "регрессировавших" психотических пациентов, были разнообразные дохристианские солярные божества: боги Солнца.

Wandlungen und Symbole der Libido

Ассистенты Юнга поставляли ему клинический материал, который подтверждал наличие дохристианских мифологических мотивов у психотических пациентов. Юнг тут же заносил эту россыпь свидетельств в свой magnum opus, которому предстояло принести всемирную известность и ему и психоанализу. Первоначально опубликованные в виде двух больших статей в психоаналитическом журнале в 1911 и 1912 гг., Wandlungen und Symbole der Libido ("Метаморфозы и символы либидо") годом позднее вышли отдельной книгой[219].

Это странная книга. Такую оценку она получила еще в те времена, и остается таковой по сей день. Без специфических ключей для ее расшифровки читатель оказывается беспомощным и потерянным. Однако, последователями Юнга, равно как и мистически настроенными представителями богемы, она воспринималась как ошеломляющее откровение, гимн неоязыческому бытию.

Эта книга преследует, по крайней мере, две цели и, соответственно, ее следует исследовать, по крайней мере, по двум направлениям: во-первых, как попытку синкретизировать психоаналитическую методологию с такими признанными науками, как сравнительное языкознание, сравнительная мифология и эволюционистская биология; во-вторых, как сплав разнообразных философий перерождения и возрождения. Психоанализ, таким образом, стал не только наукой, но также и способом культурной и индивидуальной ревитализации, т.е. тем, чем он стал для Юнга к моменту начала работы над книгой в 1910 г.[220]

Создание книги отражало протекание у самого Юнга трансформационного процесса, результатом которого явилась утрата им христианской идентичности и формирование в качестве компенсации нового витального опыта Бога. Исходным пунктом для Юнга была опубликованная неизвестной американкой мисс Фрэнк Миллер небольшая статья, в которой содержался ряд поэтических размышлений и сообщений о ее собственных видениях[221]. Она обладала всеми способностями спиритического медиума, и знала об этом. Многие из ее видений и переживаний могли быть истолкованы как доказательство реинкарнации или духовного мира. Однако, после учебы в Женеве (в одно время с Теодором Флурнуа), она приняла решение написать статью, демонстрирующую, что весь этот материал, который спонтанно возникал в ее "творческом воображении", можно объяснить вещами, которые она уже прежде видела, читала или слышала. На самом деле, статья была написана в поддержку тезиса Флурнуа о том, что все творческие произведения являются результатом новой комбинации материала, который некогда оказался в памяти, но чей источник давно забыт, т.е., иными словами, результатом криптомнезии.

Юнг взял видения и поэзию Миллер и начал доказывать прямо противоположное: что они никак,не могут быть результатом новых комбинаций скрытых воспоминаний, а, наоборот, являются подтверждением наличия в бессознательном разуме филогенетического пласта, способного продуцировать дохристианские символы языческой древности. С тех пор как в 1911 г. в журнале появилась первая часть Wandlungen, Юнг уже никогда не допускал возможным, чтобы мифологическое содержание в снах или психотических симптомах его пациентов было чем-то иным кроме как подтверждением филогенетического или "коллективного" бессознательного пласта в человеческом разуме.

Онтогенез вкратце повторяет филогенез

Главная теория Wandlungen базируется на известной формуле: "онтогенез вкратце повторяет филогенез", ставшей популярной в конце девятнадцатого века благодаря немецкому зоологу и биологу-эволюционисту Эрнсту Геккелю, едва ли не в одиночку представившему дарвинизм германской публике. Геккель активно пропагандировал прогрессивность и целесообразность эволюции. Его биологические теорий объединяли дарвинизм, ламаркианство и старинную германскую романтическую биологию Гете. Геккель первым заявил, что биология является первой и главнейшей исторической наукой, воспользовавшейся историческими (а не экспериментальными) методологиями эмбриологии, палеонтологии и, особенно, филогенеза. То же самое впоследствии сделал с психоанализом Юнг.

В годы обучения в медицинской школе Юнг больше всего любил заниматься сравнительной морфологией и эволюционистской теорией, т.е. теми областями, в которых доминировал Геккель. Однако, юнговское увлечение Геккелем восходит к еще более ранним годам. В MDR он рассказывает сон, в котором он в зарослях кустарника увидел большую лужу, а в ней "странное существо: круглое с разноцветными щупальцами, состоящее из бесчисленных маленьких клеточек. Это была гигантская радиолярия, и в ней было около трех футов поперек"[222]. Согласно Юнгу, этот сон был пророческим посланием извне, предрекающим ему судьбу быть естествоиспытателем и врачом. Геккелевские изысканные цветные иллюстрации радиолярий имелись в научно-популярных книгах и журналах, а мы знаем, что, будучи подростком, Юнг читал такую литературу. Он мог почерпнуть свои знания о радиолярии лишь у Геккеля[223].

Что удивляет в этом сне, это его несообразность с реальностью, так и не объясненная ни в MDR, ни в каком-то ином юнговском пересказе этой волшебной истории. Радиолярия является крошечным морским организмом, заключенным в замысловатый сферический (и очень красивый) экзоскелет. Но это микроскопический организм; никто не может отчетливо разглядеть радиолярию невооруженным глазом. Радиолярий размерами в три фута, таких как это сакральное чудовище из юнговского сна, не бывает. Превращение простого природного феномена в гиганта (т.е., иными словами, спектакль) — прием, весьма характерный для Юнга. Его применение "биогенетического закона" Геккеля к стадиям эволюции культуры и человеческого сознания — лишний тому пример.

Геккелевский биогенетический закон, согласно которому "онтогенез вкратце повторяет филогенез", является плодом его исторических исследований в биологии, а повлиял он не только на эволюционистскую биологию, но и на теории психики в психологии, психиатрии и психоанализе. Идея о том, что стадии индивидуального развития (онтогенез) могут последовательно повторять стадии развития человечества, начиная с самых примитивных форм жизни (филогенез), представляла собой неопровержимую теорию. Это и к ней привлекло как Фрейда, так и Юнга, хотя они оба редко ссылались на Геккеля.

Юнг был уверен, что трансформации, которые либидо претерпело по ходу своего исторического развития, могут быть поняты с помощью исследования древних религий и культур. Если бы ему удалось выделить определенные стадии этого трансформационного процесса, соответствующие тем трансформациям, которые претерпевает в ходе своего развития либидо отдельного человека, психоанализ мог бы с полным правом заявить, что он раскрыл тайны жизни и истории. Юнг знал, что сделать это предстоит ему.

Повсюду в Wandlungen, ссылаясь на мифологию, Юнг в конечном счете пытается путем соединения идей Геккеля, Фрейда и Ба-ховена создать новую модель человеческой психики: все фрейдовские стадии психосексуального развития (инфантильный период полиморфной перверсивности; пред-эдиповский, инфантильный период сильной привязанности к матери; фаллическая стадия; и, наконец, генитальная фаза) кажутся соответствующими баховеновс-ким описаниям стадий эволюции культуры (безбрачие; матриархат; переходный дионисический период; патриархат). А геккелевский закон предоставляет объединяющий биологический и эволюционистский ключ.

Вычленив основной скелет, Юнг хотел показать наличие у современных пациентов и в культурах прошлого такого символического содержания, которое соответствовало бы каждой из этих стадий.

"Мощное божество, солнцеподобное, живет в каждом, и кто познает его, становится бессмертным"

Вероятно, основная черта Wandlungen состоит в том, что эта книга переполнена религиозным символизмом, который в большинстве случаев тем или иным образом связан с солнцем. Если человек наугад откроет любую страницу в этом массивном томе, то скорее всего на него тут же посыпятся или солярные мифы или мифы о солнечном герое или солярно-сексуальные интерпретации. Юнг рассматривал эти древние мифы как исторические свидетельства трансформации либидо и утверждал, что наиболее подходящей метафорой для духовно-сексуальной энергии или жизненной силы является солнце. "Сравнение libido с солнцем и с огнем есть 'аналогия по существу'".

В первой части Wandlungen количество солярных ссылок резко возрастает, начиная с главы под названием "Песня о моли". В ней Юнг попытался проанализировать небольшую романтическую поэму, озаглавленную "Моль к солнцу". Он истолковал ее в религиозном ключе, заявив, что стремление моли к "звезде" на самом деле является томлением поэтессы по Богу. После рассмотрения цепочки ассоциаций он пришел к выводу, что и Бог, и звезда, и солнце суть одно и то же; но на этом он не остановился. Интерпретируя эту поэму, он еще ближе подошел к идее, которая обуревала его с 1910 г. и до самого конца жизни: на самом деле, Бог — это не удаленное, трансцендентное, абсолютное божество иудео-христианства, а либидо, живущее в каждом из нас.

Во втором стихотворении, где томление прорывается более открыто, таким символом не является непосредственно земное солнце. Так как стремление отвратилось от предмета внешней действительности, то предметом его становится прежде всего нечто субъективное, именно бог. Психологически же бог является именем, обозначающим комплекс представлений, группирующихся вокруг одного очень сильного чувства (сумма libido); чувство же есть то, что наиболее характеристично и действенно в комплексе. -Атрибуты и символы божества могут с полным правом быть отнесены к чувству (к страстному томлению, любви, libido и т.д.). Если почитают бога солнца или огонь, то почитают свое влечение или libido. Сенека говорит: "Бог близок к тебе, он у тебя, в тебе"[224].

В этом отрывке слышны отзвуки священных текстов пиетистов. Пиетисты, такие как граф Цинцендорф (упоминаемый в Wandlungen) или даже Шлейермахер, были очень увлечены идеей "бога внутри" как пылающего огня. У читателя просто голова идет кругом от рассыпаемых Юнгом в огромном количестве метафор насчет того, что можно обнаружить, взглянув вовнутрь себя; он утверждает, что "божественное видение — это чаще всего не что иное, как солнце или свет", а также часто напоминает о "внутреннем свете, который суть солнце мира иного". Он даже говорит, что "мощное божество, солнцеподобное, живет в каждом, и кто познает его, становится бессмертным"[225]. Страница за страницей идет непрекращающийся анализ мифов о солнечных героях: иногда — это герои эллинистического язычества, иногда — тевтонские герои, такие как Зигфрид или Арминий, но все они неизменно символизируют тему возрождения и искупления. Даже Христос анализируется как солнечный бог и на этом основании отождествляется со всеми этими, приносящими себя в жертву германскими богами-героями.

В конце первой части Юнг приводит высказывание филолога-компаративиста Эрнеста Ренана, некогда бывшего студентом-теологом, но затем под влиянием филологических изысканий утратившего веру и ставшего знаменитым после публикации в 1863 г. шокирующей книги Vie de Jesus ("Жизнь Иисуса"), в которой Иисус трактовался как историческая фигура, а не богочеловек. Филологические исследования побудили самого Ренана и многих других вполне серьезно заняться рассмотрением спиритических верований дохристианских народов и доказательством того, что их поклонение солнцу куда больше соответствует современному научному миру, чем иудео-христианская ортодоксия. В цитируемом Юнгом отрывке из его Dialogues et fragments philosophiques (1876) Ренан делает следующее утверждение: "До того, как религия дошла до провозглашения, что бога надо искать в абсолютном, в идее, то есть вне мира, существовал лишь один разумный и научный культ: это был культ солнца"[226].

Арийцы и семиты

За время, прошедшее с момента публикации первой части Wand-lungen осенью 1911 г., до появления осенью 1912 г. второй части книги, неимоверно усилилось напряжение в отношениях между Юнгом и Фрейдом. Юнговское увлечение идеей соединения религиозных и мифологических импульсов с культурными и терапевтическими целями психоанализа, столь заметное в первой части Wand-lungen, лишь ускоряло их расхождение по национальным, религиозным и расовым вопросам.

Нет сомнений, что Зигмунд Фрейд, будучи ассимилировавшимся евреем и атеистом, жившим в преимущественно христианской Австро-Венгрии в период активизации политического антисемитизма, не мог не видеть опасность, таившуюся в фантазиях Юнга относительно открытой спиритуализации психоаналитического движения. В свою очередь, Юнг воспринимал ту сдержанность, с которой Фрейд неизменно оценивал подобные идеи (равно как и такие близкие его сердцу темы, как спиритические и паранормальные феномены), как проявление все большего деспотизма, догматизма и авторитарности. Юнг, который никогда не был склонен повиноваться авторитету, возмутился позицией Фрейда и решительно дистанцировался от своего учителя в своих публичных заявлениях. К лету 1912 г. все участники этого процесса со страхом ожидали раскола, причем не только между Юнгом и Фрейдом, но также и между Цюрихом и Веной. Во имя его предотвращения были сделаны половинчатые жесты и осторожные предложения перемирия; но они не сработали.

Вероятно, наиболее печальным следствием раскола явилось усиление этнической напряженности и обвинений в антисемитизме. Подобные варварские предрассудки существуют во фрейдистских и юнгианских сообществах даже в наши дни. В определенном смысле именно этого и ожидали от Фрейда и Юнга. Культурные, лингвистические и, как утверждали многие, биологические различия между европейскими евреями и арийцами базировались на фактах, обнаруженных в девятнадцатом веке в рамках сравнительной филологии и ламаркианской эволюционистской биологии. В те времена существовало твердое и широко распространенное убеждение в том, что эти исторические факторы повлияли на психологию современных людей. Такого рода расистское мышление определяло когнитивные категории, которыми оперировала образованная публика тех времен, и оно было не лишено определенного смысла в эпоху fin de siecle, ибо еще не несло на себе несмываемого пятна гитлеризма. Надо сказать, что народнические (Volkish) пропагандисты (не только пангерманисты, но также и панслависты и сионисты) превратно истолковывали научную литературу, исходя из своих собственных целей, и никто (включая Фрейда и Юнга) не имел иммунитета от такого рода допущений относительно человеческой природы.

Как-то раз проблема различий между арийцами и семитами случайно встала в переписке Фрейда с Юнгом. Нам известно, что они обсуждали эту тему во время прогулки по "Сентрал Парк" в Нью-Йорке в 1909 г. В своей многотомной переписке со своими коллегами-евреями, такими как Карл Абрахам и Шандор Ференци, Фрейд постоянно напоминает, что они нуждаются в швейцарцах-христианах для развития движения и, что, как бы то ни было, Юнг, по его мнению, является человеком будущего. Но лишь после его разрыва с Юнгом стало очевидно, что в психоанализе началась поляризация на христиан и иудеев, арийцев и семитов.

К июлю 1912 г. Фрейд вполне осознал, сколь опасными и разрушительными стали филогенетические гипотезы Юнга. К этому времени Юнг уже убедил большинство своих швейцарско-немецких и христианских коллег в том, что органическая память об импульсах предков более важна, чем индивидуальная память. Вот как Фрейд выразил свое недовольство в письме к Шандору Ференци от 28 июля 1912 г.: "Теперь они сомневаются в важности инфантильных комплексов и уже готовы объяснять теоретические расхождения, апеллируя к расовым различиям. Сейчас у Юнга должно быть пышный невроз. Чем бы это ни закончилось, у меня исчезло намерение объединять евреев и гоев на службе у психоанализа. Они несовместимы как масло и вода"[227].

Был ли тому подлинной причиной невроз или психоз — не важно, но нет сомнений в том, что написание Wandlungen вылилось для Юнга в непредвиденное духовное и личностное изменение. Закончив в 1912 г. вторую часть, он уже не был фрейдистом. Не был он отныне и христианином или монотеистом.

То было начало арийской психоаналитической науки в Цюрихе. То было начало юнговского возвращения к своему Народу (Volk) и к внутренней отчизне.

В сентябре 1912 г. Юнг прочитал серию лекций в Фордхамовском университете в Нью-Йорке, где он публично дистанцировался от исключительно сексуальной теории либидо Фрейда. Параллельно с этим в психоаналитическом журнале появилась вторая часть Wandlungen. Фрейд прочитал ее и был ошеломлен. Там было не только подтверждение юнговского отступничества; читая ее, Фрейд впервые начал осознавать, что юнговская разработка теории бессознательного, основанная на расовых или филогенетических факторах, толкнула его в опаснейшее культурное движение.

Вторая часть начинается достаточно невинно: с того самого, чем заканчивается первая часть — с солярной мифологии и поклонения солнцу. Здесь его проза более пространна, пышна и мистична. С ним явно что-то случилось. На первой странице он, на миг забыв о психоаналитическом характере работы, становится поэтом, говорящим языком пророка или религиозного мистика. А его упоминание о солнце как о символе "зримого бога" мира сего напоминает "Гимн Царю Гелиосу" Юлиана Отступника, использующего образ, в последующие столетия позаимствованный пантеистами, в числе которых были Джордано Бруно, Гете и Геккель. Юнг пишет:

Солнце есть, как замечает Ренан, собственно единственный разумный образ бога..., стоим ли мы на точке зрения доисторического варварства или современной естественной науки.... Солнце более чем что-либо способно изображать собою видимое божество этого мира, т.е. действенную силу нашей собственной души, именуемую нами libido. Что это сравнение не есть пустая игра слов, этому учат нас мистики; когда они сосредоточиваются внутри себя (т.е. интровертируют) и спускаются к глубинам своей собственной сущности, то они обретают "в сердце своем" образ солнца; они находят свою собственную любовь или libido, которая по праву, мне хочется сказать, по физическому праву, именуется солнцем, так как источником нашей энергии и нашей жизни является именно солнце. Наша жизненная сущность, рассматриваемая как энергетический процесс, есть целиком солнце[228].

К кому же обращался Юнг на подобном языке?

В Wandlungen Юнг демонстрирует свое великолепное владение литературой девятнадцатого века по сравнительной филологии и классической археологии. Эти взаимосвязанные дисциплины считались сокровищами германской науки. Они также были академическими дисциплинами, легитимировавшими утверждение о том, что имеются научные подтверждения значительных культурных, лингвистических и биологических различий между арийской и семитской расами.

Именно в рамках сравнительной филологии выросли такие когнитивные категории как "индо-арийство" (в настоящее время — "индо-европейство") и "семитизм"[229]. В первой половине девятнадцатого века, еще до того как в физических и биологических науках достигли огромных успехов экспериментальные методы, образцом для всех дисциплин служили систематизирующие методы философии и, особенно, филологии. В Германии филология стала влиятельной вследствие глубокого увлечения идеей о том, что немцы во всем похожи на греков. Будучи нацией, разобщенной политически и объединенной лишь культурой (Kultur), немцы рассматривали культуру древних греков как высшее достижение арийских народов и стремились быть их преемниками. Эта грекофилия или, как говорили ученые, "тирания Греции над Германией" породила неисчислимое количество "фантазий, ориентированных на язычество" у немецких романтиков и других представителей германской культуры[230]. Для того, чтобы понять поэмы Гете и Шиллера, которые полагалось знать на память, школьникам сначала нужно было выучить сказания как из греко-римской, так и древнегерманской мифологии. В MDR Юнг вспоминает, как на уроках рисования его "принуждали копировать головы греческих богов с незрячими глазами"[231]. Как и многие другие, Юнг боролся против классического образования, в котором ведущую роль играли греческий и латынь. Эрнст Джонс без малейшего стеснения признался в своих мемуарах, что в его первых контактах с Юнгом и Фрейдом его больше всего поражало регулярное и беспорядочное цитирование ими "по памяти латинских и греческих отрывков в ходе общения и удивление тем фактом, что в ответ на это я молчал"[232]. Языческие боги обитали в бессознательном многих образованных немцев.

Сравнительная филология играла ведущую роль в научном поиске изначальных оснований человеческого рода на протяжении десятилетий, пока Дарвин и Геккель не поставили в центр исследования эволюционистскую биологию и этнологию. Считалось, что сравнивая и анализируя сходства и различия между языками можно установить первоначальные человеческие группы. В девятнадцатом веке наиболее исследованными семействами были индо-арийская и семитская группы.

Более того, такие филологи-компаративисты как Ренан и Фридрих Макс Мюллер — два человека, которые в наибольшей степени ответственны за придание культурным и лингвистическим (но не биологическим) различиям между арийцами и семитами статуса научной легитимности — были уверены, что с помощью филологического анализа можно определить даже мысли, чувства и культурные (а, особенно, религиозные) представления доисторических групп. Филологи были убеждены, что повседневный язык содержит следы, оставшиеся от наших предков, словно сумей кто-то в наши дни обнаружить лингвистический ключ для расшифровки тайного кода для проникновения в прошлое, то можно было бы получить точный образ события, произошедшего миллионы лет назад.

Мюллер призывал искать этот ключ к мудрости. Юнг позаимствовал эту идею и применил ее к к галлюцинациям, бредом, фантазиям и снам своих современников. "После завершения работы над [Wandlungen] у"меня был особенно яркий момент, когда я осознал как далеко я зашел, — вспоминал Юнг в 1925 г. — Я подумал: 'Теперь у тебя есть ключ от мифологии и ты в силах отворить любую дверь'"[233]. В настоящий момент у нас нет никакого иного способа до конца понять эту странную книгу или те расистские предпосылки, на которых она базируется, кроме как, обратившись к работам Мюллера и его "мифологов-соляристов", все же попытаться понять, на что он опирается. С 1856 г. и вплоть до своей смерти Мюллер вместе со своими мифологами-соляристами развивал теорию (более того, "науку") мифологии, которая в конце девятнадцатого века стала господствующей[234]. Так же как и фрейдовский психоанализ в двадцатом столетии, мюллеровская солярная мифология была тотальным мировоззрением и системой интепретации, пытавшейся найти языческих небесных и солнечных богов, присутствующих живыми и здоровыми в каждом произносимом нами слове. "Ведь каждый раз, когда мы говорим 'Доброе утро', мы повторяем солярный миф", — говорил Мюллер[235]. Он и его коллеги утверждали, что присутствие или отсутствие солнца и поклонения ему как источнику жизни было подлинной основой всех мифологических систем прошлого, но, в особенности, мифологической системы арийцев — расы, которую они исследовали больше всего. Поклонение солнцу было первоначальной естественной религией древних арийских народов. Поскольку за последние несколько тысячелетий арийская раса овладела всей Европой, в истоках всех дохристианских религий жителей этого континента можно отследить поклонение солнцу. Это верно и в отношении предшествовавшего иранской, индийской, греческой, римской и германской цивилизациям их древнеарийского прототипа — "мифопоэтического века", как называл его Мюллер.

"Действительно ли все суть Закат? Действительно ли все суть Солнце?" — вопрошал Мюллер в знаменитом отрывке. — "Я многократно задавался этим вопросом еще до того как его задали мне другие... но я вынужден сказать, что мои собственные исследования вновь и вновь приводили меня к закату и к солнцу как основной теме в мифах арийской расы"[236]. Согласно Мюллеру, солнечный бог древних арийцев присутствует в языках их потомков.

Согласно же Юнгу, Бог у нас в крови, и это дает основания для поисков и обнаружения солярных мифов в симптомах психотических пациентов в Бургхельцли и у мисс Фрэнк Миллер, которую он считал находившейся на грани психоза, даже ни разу не встретившись с ней. У пациентов с сильными нарушениями, процесс психического расстройства, имеющий биологические корни, подрывал нормальное функционирование репрессивных защитных механизмов, ряд из которых, как он считал, был биологически унаследован ими (в квази-ламаркианском ключе) от столетий цивилизации и христианства. Эрозия толстых масок защитных механизмов высвобождает архаический материал из самых глубоких слоев бессознательного разума. Учитывая, что Юнг и большинство его пациентов были арийского происхождения (т.е. представителями этнической группы, отличающейся от более древних и более "цивилизованных" семитов тем, что до произошедшей лишь тысячу лет назад окончательной христианизации в ней практиковалась собственная естественная религия солнца и неба), не удивительно, что символы солнца возникали у них вновь и вновь. Этот факт согласовывался с филологической наукой в том виде, в котором она была ему известна по книгам Ренана и Мюллера. Это также согласовывалось с биологией и расой.

"Он, кажется, мнит себя Христом"

В декабре 1912 г. Эрнст Джонс пожаловался Фрейду, что "Юнг намеревается спасти мир, будто он новый Христос (естественно, сюда добавляется антисемитизм)"[237]. Фрейд его поддержал: "Я благодарен вам за очень точные замечания относительно Юнга. Он на самом деле ведет себя как абсолютный глупец, он, кажется, мнит себя Христом, а в том, что он говорит и делает постоянно есть что-то [плутовское]"[238].

После формального прекращения личных отношений между этими двумя людьми в январе 1913 г., Цюрих и Вена отдалились друг от друга как никогда прежде. 8 июня Фрейд написал Ференци: "Вы правы. Наш дорогой швейцарец сошел с ума". А ниже, подтверждая, что источником раздоров в движении была попытка примешать туда религию и расизм, он заметил:

По поводу семитизма: действительно, имеются существенные отличия от арийского духа. Мы убеждаемся в этом каждый день. Да, у них вполне могут быть различные мировоззрения и различное искусство. Но не должно быть особой арийской или еврейской науки. Результаты должны быть одинаковыми, а варьироваться может лишь форма их подачи. Безусловно, мое замечание относительно "Толкования сновидений" следует рассматривать в этом ключе. Если подобные различия присутствуют в концептуализации объективных научных связей, значит что-то тут не так. Мы не хотели препятствовать их мировоззрению и религии, но нам казалось, что мы способствуем развитию науки. Вы слышали, что в Америке Юнг провозгласил, что [психоанализ] является религией, а не наукой. Это отражает наше глобальное различие. Но в данном пункте еврейский дух, к сожалению, не может к нему присоединиться[239].

К концу 1913 г. Юнг, однако, уже не разделял просвещенческого мнения Фрейда о том, что не может быть специфически арийской или семитской науки. Психоанализ должен был поднять человеческое сознание на более высокий уровень с помощью религиозного мировоззрения. Единственная проблема состояла в том, что в такой концепции психоанализа больше не было места для евреев.

Начало арийского психоанализа

Последний психоаналитический конгресс, на котором присутствовал Юнг (четвертый по счету, состоявшийся в 1913 г. в Мюнхене, на котором он был переизбран на пост президента международного движения), подтвердил распад прежних личных связей и рождение новых альянсов. Одним из распавшихся союзов была пылкая внебрачная связь между Лу Анреас-Саломе и шведским врачом и психоаналитиком Паулем Карлом Бьером. Они встретились у общего приятеля во время ее визита в Швецию в 1911 г. Сравнивая его со своим предыдущим возлюбленным — поэтом Рейнером Мария Рильке — она записала в своем личном дневнике: "Оба блондины с чувственными губами, роскошными бровями, а в остальном — скорее непохожи"[240].

Фрейд познакомился с Бьером в январе 1911 г. и сообщил Юнгу, что швед "достаточно сух и лаконичен, но... основательный и глубокий мыслитель"[241]. В появившейся в 1916 г. книге по истории психоанализа Бьер открыто критиковал Фрейда за преувеличение значения сексуальности[242]. Хотя Бьер способствовал созданию первого шведского психоаналитического общества, он, тем не менее, стал для Фрейда и венцев персоной "поп grata". Сегодня о его работах помнят лишь в Швеции.

После того, как Бьер подтвердил, что в войне с Фрейдом он симпатизирует юнговской стороне, их личные взаимоотношения пошли в гору. 10 ноября 1913 г. Юнг написал Бьеру письмо, в котором жаловался последнему на то, что Фрейд недавно попытался дискредитировать его[243]. Хотя мы не имеем точной информации о том, что именно сказал Фрейд Медеру, Юнг выразил свое недовольство по этому поводу в своем письме от 27 октября[244]. Юнг продолжал выражать Бьеру свои сетования по поводу обвинений в ведении партизанской войны против венцев на мюнхенском конгрессе и подчеркивал свое желание вывести на новый уровень свои усилия во имя всеобщей пользы. Венцы по-прежнему оставались для него серьезной болячкой. Ближе к концу письма, Юнг сделал заявление, проливающее свет на его внутренние мысли и определившее тон, в котором он руководил своим собственным движением в последующие годы — годы, в которые его движение приняло облик исключительно арийского культа искупления и возрождения. Это был первый случай, когда в ходе его ранней карьеры на поверхность вышло его расистское мировоззрение. Паулю Бьеру он просто сказал: "Ich war zuvor kein Antisemit, jetzt werde ich es, glaube ich"[245].

"До сих пор я не был антисемитом, [но] отныне я им стану, я уверен".

Солнцепоклонники в Германской Европе

Более подходящего периода для появления юнговского грандиозного гимна солнцу в германской культурной истории не подыщешь. Повсюду вокруг него — в таких землях как Бавария, Тюрингия, Аскона — немецкоязычная молодежь была на марше. Молодые люди путешествовали пешком, распевали немецкие народные песни, читали Новалиса, Гете, Вильгельма Беше (Bolsche), Гессе и мадам Блаватскую, носили вымпелы со свастикой и руническими кольцами, купались голыми средь бела дня, а также танцевали вокруг праздничных костров в дни летнего солнцестояния (древнегерманского фестиваля "смены солнца (Sonnwendfest)). Они держали флаги, на которых было изображено древнеарийское "солнечное колесо" — символ бога, который в исконных землях арийцев (в Иране и, особенно, в Индии) можно встретить в форме кольцеобразных мандал. А также они пели гимны, восхваляющие солнце.

Результатом длившихся десятилетиями спекуляций по поводу плодов деятельности таких филологов как Мюллер и Ренан было пробуждение необычайного интереса не только к символизму солнцепоклонничества, но и к его практике[246]. Естественная религия древних арийцев (а если достаточно углубиться в данную тему, то и всего человечества) возрождалась бесчисленным множеством групп повсюду в Германии, Австрии и, особенно, в Швейцарии, где культовые и еретические секты процветали столетиями. В некоторых из них на самом деле совершались групповые ритуалы в честь солнца.

Но поклонение солнцу было всего лишь одним из элементов в том клубке противоречий, которыми мучалась Германия в течении тридцати лет, предшествовавших Первой мировой войне. В политической жизни — и на расистском правом и на анархистском левом флангах — переживало подъем движение так называемой "прогрессивной реакции" против индустриального капитализма. Всем ценностям, составлявшим основу индустриального порядка (таким как репрессивный иудео-христианский антигедонизм, утилитаризм и рациональное мышление), были противопоставлены новые философии жизни, или подлинного существования, предпочитавшие миф истории, импульсивное деяние — сознательной рефлексии, а также чувство и интуицию — рациональному мышлению. Эта "прогрессивная реакция" (обозначение историка Джоста Херманда) была проявлением чувства глубокой утраты — чувства, согласно которому духовное единство с природой и космосом было принесено в жертву ради становления более механизированной, индустриализированной и урбанизированной цивилизации[247].

Чаще всего чувство утраты выражалось с помощью метафор вырождения и упадка. Цивилизация погубила людей, сделав их рабами неестественного, сковывающего, урбанистического окружения. Многие места стали рассадниками физических и психических заболеваний, а согласно медицинской науке тех дней, подобные нарушения могут передаваться последующим поколениям. Расовое обновление, как для отдельного индивида, так и для общества в целом, ассоциировалось с новыми подходами к сексуальности и эротизму. Основным лозунгом было восстановление на месте выродившихся индустриализированных масс мистического союза Народа {Volk) с его кровью и ландшафтом. Для того, чтобы восстановить подлинную культуру, изначальную почву души, то бишь Volk, необходимо было вырваться из железной клетки "цивилизации" — иудео-христианских верований и прочих политических и аксиологических систем. Имелось лишь одно решение: восстановить внутри себя "древнего человека", совершив омолаживающее возвращение к хтоническим силам райского арийского прошлого[248].

Вовсе не по случайному совпадению эти же самые идеи неоднократно высказывались К.Г.Юнгом, особенно в течении первых шестидесяти лет его жизни.

У многоликого народнического движения (Volkstumbewegung) имелись обширные планы относительно немецкого общества: на уровне индивида средствами для устранения чувства глубокой утраты, от которого страдало огромное множество людей, были: курсы лечения, умеренность в алкоголе, нудизм и вегетарианство, употребление здоровой пищи, общение с предками посредством спиритических практик, а также пешие странствия на Природе; а на уров-не культуры предлагалось очищать арийскую расу с помощью евгеники и депортаций.

Инспирированное Гер дером, Шлейермахером, Эрнстом Морицем Арндтом и Тенватером (Turnvater) Яном, данное движение, по мере того как немцы на протяжении девятнадцатого столетия искали себе место под солнцем, становилось все более и более влиятельным. После объединения Германии в 1871 г. усилия народников были направлены на учреждение бесчисленного количества лож, клубов, обществ и т.п., общей целью которых было обновление. Некоторые из этих групп были движимы мистицизмом крови и фантазиями о реформе посредством возвращения к поклонению древним арийским богам.

Еще в 1814 г. Арндт предложил, что в качестве способа вернуть политически разобщенных немцев к их культурным и религиозным корням можно использовать возврат к празднованию летнего солнцестояния. Будущим вождям оставалось лишь воплотить эту мечту в реальной жизни. Одним из них был Ойген Дидерих — знаменитый иенский издатель многих новых текстов этого мистического, народнического и неоромантического движения. Он лично, начиная с 1904 г., стал совершать со своими молодыми последователями ритуалы поклонения солнцу. Его слова — "Мое представление о боге заключается в том, что я рассматриваю солнце в качестве источником всей жизни"[249] — выражали веру многих из них. Юношеская организация Monistenbund (вдохновляемая и руководимая Гекке-лем) финансировала проведение во время ежегодного летнего солнцестояния фестивалей, посвященных поклонению солнцу. Сам Гек-кель неоязычество не практиковал, но ему был по вкусу дух этого движения. В 1910 г., т.е. тогда же, когда Юнг, писавший Wandlun-деп, затерялся в мифах о солнечном герое, в журнале Monistenbund был воспроизведен этот гимн солнцу:

Все мы — дети солнца. Из его чрева родилась наша планета. Извечные законы природы велят нам быть в сфере его влияния. Космические просторы холодны, а также безжизненны, а наша искрящаяся мать-солнце, согревающая и позволяющая вызреть нашим плодам, представляется подлинным и неразложимым элементом жизни. Наши предки знали это издавна. Отсюда и их оправданное ликование по поводу того, что солнце совершило свой медленный победный круг по небосводу. Они также помнили, что все те деревья, которые сохраняли свою зелень в зимнюю пору, были освящены богом Вотаном[250].

Иным для их народнического (Volkish) неоязычества требовались вагнеровские фокусы. Они закутывались в медвежьи шкуры и приносили животных в жертву Вотану, Тору, Бальдеру и другим тевтонским божествам. Они изучали символы древних нордических рун и в своих видениях отправлялись на поиски членов древнего духовного братства. Были десятки подобных групп — больших и малых. Они были убеждены в том, что им предначертано (точно как и граальским рыцарям в вагнеровском "Парсифале") отыскать и защитить Священный Грааль, символизировавший для них духовную чистоту арийской крови. Наиболее известным среди них было Танненбергское общество генерала Эриха Людендорфа, героя войны, а впоследствии (в 1923 г.), участника провалившегося путча Адольфа Гитлера. Символом организации Людендорфа был молот Тора. Как и многие другие представители германской культуры на рубеже столетий, Людендорф хотел искоренить христианство и заменить его арийской верой. Как заметил один из исследователей неозыческого движения в Германии, "В соответствии с программой Танненбергского общества по восстановлению древнегерманской религии, генерал Людендорф, в сопровождении нескольких молодых людей, время от времени мог отправиться в расположенные поблизости от Мюнхена леса, где зажигался праздничный костер и в жертву богу грома Тору приносился конь"[251].

Юнг был осведомлен об этих группах, но навряд ли принимал в какой-либо из них участие. Начиная с 1913 г. он редко выходил из роли вождя своего собственного племени в Кюснахте и Цюрихе. Но участие в культах его сотрудников по клинике, а также пациентов, которых они лечили в стенах госпиталя, либо в своих частных консультационных кабинетах, остается под вопросом.

"Попытка использовать старые культы для достижения новых религиозных возможностей"

В богемных кругах во всех уголках света книга Wandlungen und Symbole der Libido имела такой успех в качестве явления контркультуры, что вскоре после появления ее немецкого издания в 1912 г. и английского перевода (в 1916 г. под названием "Психология бессознательного") к Юнгу из всего мира стали стекаться духовные пилигримы с просьбой помочь им раскрыть мифические пласты своего собственного бессознательного разума. Согласно Франческе Грэфин цу Ревентлов, которую Людвиг Клагес назвал "языческой святой", швабингско-асконская контркультура была "духовным движением, niveau, направлением, протестом, новым культом, а еще точнее — попыткой использовать старые культы для достижения новых религиозных возможностей"[252]. "Фанни" (так ее называли) была приятельницей и возможно даже любовницей Отто Гросса, а также автором слегка завуалированного автобиографического романа, известного под названием Неггп Dames Aufzeichnungen. Онбыл написан в то время (с декабря 1911 г. по лето 1912 г.), когда Юнг работал над второй частью Wandlungen, а вышел в свет в 1913 г. В то самое время когда в юнговских снах кружились образы Диониса, ужасной Великой Богини-Матери, а также таких солнечных героев, как Зигфрид, Фанни Ревентлов уселась за письменный стол и вызвала к жизни свои переживания за целое десятилетие. В волшебном театре своей души она стала свидетелем того, как в швабингских кафе протекали жаркие дискуссии о мистической природе расы и крови — носителях "предвечных языческих субстанций", всплывавших в снах современных индиви-дов[253]. То были времена, когда в молодых женщинах, ходивших по улицам Мюнхена и танцевавших обнаженными в священных рощах Асконы, происходила реинкарнация дионисийских вакханок и ба-ховеновских"гетер. Она вспоминала костюмированные балы во время масленицы и ритуальные жертвоприношения Великой Богине-Матери.

Простым ли совпадением было то, что Юнга захватили те же самые темы в тот же самый момент истории? Простым ли совпадением было то, что именно в это время Юнг тоже стал язычником, сказав, что старые боги по-прежнему живут внутри нас?

А в артистической среде новым пророком язычества был Карл Хёппнер, более известный как Фидас[254]. Ни одному другому художнику не удалось с такой силой пленить юношеские сердца контркультуры. На протяжении первой четверти двадцатого столетия практически повсюду — в таких теософских журналах как Simpli-cissimns и Jugend, на почтовых открытках и плакатах — можно было встретить созданные им завораживающие образы поклонения солнцу. Обнаженные, длинноволосые, белокурые молодые арийцы (порой на них были украшения с нанесенными руническими символами или свастиками) смотрели в небо, вознося руки к солнцу. Образ этот чаще всего ассоциировался с Фидасом — изображением обнаженного мужчины со сведенными вместе ногами и руками, поднятыми вверх в форме буквы "Y". Это мотив Lichtgebet или "молящегося свету", основанный на так называемой нордической Le-bensrune или "руне жизни".

Образы Фидаса могут рассказать нам очень многое о неоязыческой культуре в германской Европе на рубеже столетий. Арийские образы поклонения солнцу, рунические символы, свастики, высокие столбы пламени объединяются с мужскими и женскими фигурами, часто обнаженными, символизирующими великие космические принципы Мужского и Женского. Традиционно имеются полярные противоположности, объединенные внутри и непосредственно под кругом, символизирующим бога в виде солнца — первоначала всего сущего. В одной книге, проиллюстрированной Фидасом в 1897 г., Мужское и Женское объединены в бюсте, имеющем сходство с Янусом и изображающем арийские идеалы мужской и женской красоты. Эта сизигия (соединение противоположностей) окружена солнечными лучами и увенчана закругленной свастикой, она является солярным символом перерождения и вечного возвращения. Фидас поместил эту и ряд аналогичных иллюстраций в серии публикаций берлинского теософа Макса Фердинанда Зебальда фон Верса, посвященных сексуальной магии и сексуальной религии древних арий-цев[255]. В богемных кругах были популярны арийские и оккультные теории, согласно которым вселенная была создана из первобытного огненного хаоса, а вышедшими из него первыми двумя принципами были Мужское и Женское. Лишь благодаря напряжению между этими двумя полюсами, благодаря вечному соединению и разделению этой двоицы, могла проявляться созидательная сила, первичная энергия солнца или огня. На уровне индивида, лишь интеграция в его душе Мужского и Женского принципов может привести к восстановлению связи с внутренним солярным огнем. В сочинениях Зебальда и других народнических (volkish) мистиков эта пылающая первичная энергия ассоциировалась также и с кровью. Следовательно, для того, чтобы высвободить творческие потенции целой расы, должна была потребоваться евгеника, которой предстояло создать чистых прототипических арийских мужчин и женщин, потомки которых будут с каждым поколением все более совершенными.

За исключением явной поддержки евгеники, все эти символы присутствуют в Wandlungen и составляют метафорическое ядро юнгов-ской теории психологических типов, его знаменитых понятий анимы и анимуса, а также его идей относительно структуры и динамики психе.

Среди асконцев, читавших Юнга (а в особенности — Wandlungen), а также проходивших лечение у него или у его ассистентов в Цюрихе, были Герман Гессе и Рудольф фон Лабан. Лабан прочиталWandlungen и поделился впечатлениями с обитателями своей колонии дионисийских танцоров в Асконе, в том числе и с Мэри Вигман, у которой впоследствии развилась интеллектуальная страсть к психоаналитической литературе. Ее "Пляска ведьмы" бросала в дрожь мюнхенских зрителей и вызывала трепет у асконских язычников. Оккультист Элистер Кроули, также ненадолго заехавший в Аскону, прочитал "Психологию бессознательного" и нашел в ней источник вдохновения для своих собственных сочинений по магическим ритуалам[256].

В годы войны, а особенно после 1916 г., когда разнеслась молва о новом богемном превращении, которое претерпела аналитическая психология, асконцы просто наводнили консультационные кабинеты юнговских коллег. В творческом вместилище, каковым по замыслу Юнга должен был стать терапевтический кабинет, они демонстрировали свои сны и рисунки, свои поэмы и танцы. Они были язычниками и приглашали других стать язычниками. В цюрихских кафе они обсуждали своих аналитиков, беспорядочно анализировали сны друг друга, передавали из рук в руки новейшие теософские и антропософские публикации, смешивали кофе, кокаин и тонизирующие средства.

Проза юнговского Гимна солнцу сияла со страниц его книги с силой, достаточной для того, чтобы завлечь тех, кто испытывал духовный голод. Его убежденность поддерживалась его личным опытом такого грандиозного, такого космического масштаба, что и у других вполне могло возникнуть желание пережить нечто подобное. Но о каком собственно потрясающем опыте идет речь?

7. Мистерия обожествления

Мистерии вызывают трепет, в особенности это касается мистерии обожествления. Последняя была важнейшей из всех мистерий. У прошедшего через подобное посвящение возникало особое ощущение.

К.Г.Юнг, 8 июня1925г.

В приписываемой Юнгу автобиографии имеется знаменательное преднамеренное упущение[257]. Информация, которую Анидла Яффе не включила в MDR, является решающей для понимания самого Юнга, метафор, которые он избирал для своего метода психотерапии, а также ранних этапов развития аналитической психологии. Более того, в ней содержится ядро его "личного мифа", элементы которого он хранил в тайне, но которые в настоящий момент можно обнаружить посредством контекстуального анализа данного важного материала.

Главу, известную под названием "Встреча с бессознательным", Аниэла Яффе составила из "[многочисленных] фрагментов проведенного [с марта по июль] 1925 г. семинара, на котором Юнг впервые говорил о внутреннем развитии"[258]. (К тому времени Юнг читал лекции исключительно на английском языке.) Обширные конспекты были составлены и напечатаны Кэри Ф. де Ангуло, проверены Юнгом, а затем, в ноябре 1925 г. размножены и предоставлены участникам семинара. Но до тех пор, пока в 1989 г. не появилось полное издание конспектов этих лекций, те, кто изъявляли желание познакомиться с этим примечательным документом, должны были получить на это специальное разрешение от аналитика, пройдя у него перед этим как минимум сточасовый "санкционированный" анализ.

Что же было такого в конспектах Кэри Ф. де Ангуло, о чем Аниэла Яффе предпочла умолчать в MDR и что утаивалось от многих последователей Юнга на протяжении более чем шестидесяти лет? Почему в них были какие-то тайны о Юнге, которые столь долгое время считались запретным плодом?

Утраченным оказался целый эпизод из жизни Юнга, и, как может быть доказано, эпизод, имеющий первостепенное значение.

В декабре 1913 г. Юнг намеренно и неоднократно вызывал у себя состояния транса, используя методы, которым он научился во время своих занятий спиритизмом. Эта техника, которую он впоследствии назвал "активным воображением", инициировала серию интенсивных визуальных переживаний, которые Юнг истолковал как свое однозначное мистическое посвящение в один из древнейших языческих мистериальных культов эллинистического мира.

Он был посвящен в это братство в момент удивительного прозрения.

У него появилась львиная голова и он превратился в бога. Он стал Deus Leontocephalus — львиноголовым богом, изображение которого было обнаружено в святилище мистериального культа Митры (1-4 вв. н.э.). Юнг стал богом, который известен нам как Аион.

В последние годы жизни (в 1951 г.) он опубликовал книгу о "феноменологии самости" с именем этого бога в виде заглавия и выразительной фотографией Deus Leontocephalus на фронтисписе. Нам ничего не остается как заключить, что тайна его посвящения не давала Юнгу покоя в течении всей его жизни. Для него это было откровение его тайной самости, "бога внутри", великой и несказанной мистерии imago dei.

После того как в декабре 1913 г. Юнг пережил мистерию обожествления, значительные изменения претерпела его профессиональная и личная жизнь. В течение нескольких месяцев он ушел с поста президента психоаналитического движения и отказался от должности преподавателя в университете. Он продолжал заниматься частной практикой в Кюснахте, а его сексуальные отношения с Тони Вольф стали более интенсивными. Он также продолжал исследовать видения и изучать мифологию и историю религии. Он собрал вокруг себя своих преданнейших последователей и читал им специальные лекции о "психологии комплексов", психологических типах и мифологии. К 1916 г. он начал учить своих последователей тому, что анализ является посвящением в мистерии надличностного, трансперсонального или коллективного бессознательного. А к 1917 г. те фантастические существа, с которыми он повстречался в своих видениях, были трансформированы им в элементы его новой поэтической редакции аналитического психоанализа.

Он создал для своего собственного движения такую модель, которая поставила его особняком от всех прочих форм психоанализа, психотерапии и каких-либо иных светских форм лечения. Юнг строил социальную и психотерапевтическую практику "Цюрихской школы" на основе древних мистериальных культов эллинистического мира. Благодаря Юнгу его последователи научились принимать участие в древнейших мистериях, которые корнями своими уходили в мифопоэтический век.

Определяющий момент в тайной истории жизни Юнга и его движения пришелся на день, в который он стал богом. Нам следует понять, почему это так, и постичь глубинное значение той интерпретации, которую Юнг дал древним мистериям. Если мы сорвем фальшивую маску идеализации, созданную его последователями, то нам предстанет темный лик того бога, которым он действительно стал.

"Почему ты поклоняешься мне?"

В самой сердцевине MDR имеется глава "Встреча с бессознательным"[259]. Для многих современных читателей Юнга, видящих в MDR евангелие или новый духовный завет, эта глава — святая святых. В рассказах о юнговских визуальных странствиях в декабре 1913 г., а также о его пророческих видениях и снах подспудно моделируется процесс трансформации, который, по мнению Юнга, обязателен для каждого, кто действительно хочет стать индивидом. В этой главе дается обещание возможности подобного волшебного опыта для других. Юнг настаивает на том, что подобное испытание очень опасно и не каждому дано его пережить. Однако в официальной версии юнговских видений 1913 г. не упоминается основной ингредиент рецепта для достижения индивидуации, опыт, для переживания которого и были предназначены все его психотерапевтические техники, а именно: переживание бога посредством самообожествления.

Давайте сравним версию Яффе (в MDR) с признанием самого Юнга, сделанным в ходе семинара 1925 г. Версия Яффе составлена в основном из кратких замечаний, брошенных Юнгом в конце лекций 11 мая и 1 июня 1925 г. Юнг вызывал в сознании измененное диссоциативное состояние и совершал визионарный "спуск" в бессознательное, которое он обозначил как Землю мертвых. Однажды он повстречался в этой иной реальности с белобородым старцем и слепой девушкой. Старец представился как Илья. Юнг был "шокирован", узнав, что девушку зовут Саломея. Старец заверил его, "что они вместе уже целую вечность". При них была большая черная змея, которой Юнг пришелся по душе. "Я старался держаться ближе к старику, он казался мне наиболее разумным и здравомыслящим из всей этой компании. Саломея не внушала мне доверия"[260].

В финальной части семинара Юнг амплифицировал эти фигуры, обратившись к мотивам из мифологии и символизма. Он объяснил, что змея ассоциируется с мифами о герое. Саломея является "фигурой анимы". Илья выражает "мудрого старого пророка", а также "фактор разума и знания". Но, как добавляет Юнг, "намного лучше оставить их такими, какими они тогда мне представлялись, а именно — как события, переживания"[261].

Единственным пунктом, в котором эти две версии расходятся, является важная фигура Филемона — воображаемого юнговского гуру. В MDR он утверждает, что эта фигура "язычника", вызывающего "египетско-эллинское настроение с оттенком гностицизма" и являющегося развитием фигуры Ильи в последующих фантазиях[262]. Изображения старого мудреца Филемона не только покрывают практически всю стену в герметической боллингенской Башне Юнга, но также и украшают рукописные страницы его тайного трансформационного дневника — "Красной книги". На семинаре 1925 г. о Филемоне не было произнесено ни слова.

За первым путешествием в подземный мир последовало второе: долго скрываемая история о юнговском обожествлении.

Юнг сказал своим слушателям: "В один из последующих вечеров я почувствовал, что могу продолжать. Итак, я снова попытался совершить ту же процедуру, но спуск не начинался. Я оставался на поверхности"[263]. Он чувствовал, что ему мешает идти вниз его "внутренний конфликт". Разрешив его, он почувствовал, что может отправляться в путь.

Юнг огляделся по сторонам. Он увидел Илью среди гряды округлых валунов, которые, как ему подумалось, образуют стены "святилища друидов". Старец взобрался на сделанный в виде насыпи друидский алтарь, а после этого и алтарь и Илья начали съеживаться, тогда как стены, наоборот, стали увеличиваться. Юнг заметил крошечную ("словно кукла") женщину, которая оказалась Саломеей. Он также увидел миниатюрную змею и дом.

А стены вокруг него принимали все большие размеры. Внезапно он осознал, что спуск уже произошел. "Я оказался в подземном мире", — сказал он.

Когда они все достигли дна, Илья усмехнулся над ним и сказал: "Почему все одинаково — как вверху, так и внизу?"

А затем свершилось.

"Саломея очень заинтересовалась мной, она предположила, что я могу излечить ее слепоту. Она начала молиться мне. Я сказал: 'Почему ты поклоняешься мне?' А она ответила: 'Ты — Христос'".

Юнг отпирался. Но Саломея упорствовала. Она настаивала на том, что он является Христом.

Юнг сказал ей: "Это безумие". По его словам, его "переполняло скептическое сопротивление". Но события очень скоро подтвердили ее правоту.

Затем я увидел, что ко мне приближается змея. Она подобралась ближе и начала меня обвивать, сдавливая своими кольцами мое туловище. Эти кольца дотянулись до уровня сердца. Борясь с ней, я осознавал, что имею в виду позу распятия. В агонии борьбы я так сильно взмок, что со всех сторон с меня градом полилась вода. Затем Саломея поднялась и теперь она могла видеть. Пока меня сдавливала змея, я почувствовал, что мое лицо приняло облик животного, на которого принято охотиться — льва или тигра[264].

После этого Юнг предложил своим ошеломленным слушателям несколько шаблонных интерпретаций данного переживания в терминах теории типов. Но по ходу чтения лекции он всего лишь на несколько минут многозначительно обратил внимание на сравнение этого опыта с древними мистериями. "Вы не сможете сознательно разобраться в этих бессознательных фактах, не отдавшись им сполна.... Эти образы обладают такой реальностью, что могут говорить сами за себя, они имеют такой глубокий смысл, который не может вас не захватить. Они составляют часть древних мистерий; по сути дела, из этих фигур и создавались мистерии".

Юнговская интерпретация понятна: его видения были опытом посвящения в мистерии языческой античности. Эти мистериальные культы дали все те трансформационные символы, которые необходимы индивиду для обновления и возрождения. Кроме того, они находятся на глубочайшем уровне бессознательного разума, доступного лишь тем, кто намерен спуститься в бессознательное предков или отправиться в героическое "ночное морское странствие" сквозь мрачные глубины. Там их поджидают боги.

Однако, кульминацией посвящения в мистерии была "мистерия обожествления", дававшая "уверенность в аморальности". Весьма примечательно юнговское утверждение о своем собственном обожествлении:

У прошедшего через подобное посвящение возникало особое ощущение. Важный факт, ведший к обожествлению, состоял в том, что меня обвила змея. Обожествлением были и действия Саломеи. Животное обличие, в которое, как я чувствовал, превратилось мое лицо, было знаменитым [Deus] Leontocephalus из митраических мистерий. Эта фигура представлена в виде мужчины с обвившейся вокруг него змеей, голова которой покоится на его голове, а лицо у этого мужчины как у льва. Данная статуя была обнаружена лишь в мистериальных гротах (подземных храмах, последних остатках катакомб). Первоначально катакомбы были вовсе не убежищами, а предназначались для символического спуска в подземный мир[265].

Сообщив несколько исторических фактов относительно митраизма, Юнг сказал своим слушателям: "Практически нет сомнений в том, что в этих мистериях символический ритуал обожествления играл существенную роль". Затем он признал Leontocephalus "Лионом или вечным существом", произошедшим, как он сказал, из иранского божества, чье имя обозначает "бесконечную длительность".

Он описал виденный им однажды музейный экспонат — митраическую амфору, на которой с одной стороны было изображено пламя и лев, а с другой — змея. Согласно Юнгу, их следует интерпретировать психологически — как "мировые противоположности, пытающиеся соединиться с помощью примиряющего символа". Важно то, что "лев — это молодой, жаркий, сухой июль в момент кульминации света, а также лето. Змея же — сырость, темнота, земля, зима".

Юнг завершил свою замечательную лекцию возвращением к инициационному апогею обожествления в древних мистериях. "В ходе этой мистерии обожествления вы превращаете себя в сосуд и становитесь сосудом творения, в котором примиряются противоположности".

Кто-то из слушателей спросил Юнга, когда был этот "сон", и Юнг ответил: "В декабре 1913 г. Все это от начала до конца — митраический символизм"[266].

Для того, чтобы понять подлинный смысл юнговского посвящения, нужно ответить на ряд вопросов: Что Юнг имел в виду, говоря о древних мистериях? Как он пришел к мысли о том, что в моменты высшего апогея ритуалов посвящения в этих древних мистериальных культах простой смертный становился богом? В чем заключались эти митраические мистерии и почему Юнгу пришло в голову фантазировать о своем посвящении в них? Что было основным источником этих замечательных видений? Почему митраические мистерии считались столь важной моделью для подражания в кругу его цюрихских последователей? И что означал тот факт, что в своем самообожествлении Юнг смешал элементы христианства и язычества? Чтобы получить эти ответы, нам придется приостановить повествование и углубиться в забытый мир классических штудий эпохи fm-de-siecle, который был отражением ментальности, сильно отличающейся он нашей собственной.

Юнговские источники по древним мистериям

Пожалуй, лучше всего начать с исследования наиболее вероятного источника юнговских комментариев по поводу посвящения. Весной 1925 г., после того как Юнг окончательно изложил историю о своем спуске в Землю мертвых и встрече с существами иного мира, он сказал своим слушателям: "Перед тем как у меня появилась эта фантазия, я прочитал множество книг о мифологии и эти фигуры были конденсацией всего того, о чем я прочитал"[267].

Быть может этим самым Юнг допустил оплошность и признал, что в порождении содержания его видений и снов определенную роль играла криптомнезия? Быть может эти переживания были скорее личными, чем трансперсональными, скорее мирскими, чем мистическими?

Годы, в которые происходило созревание Юнга, характеризовались необычайно сильным сближением семейных и культурных забот с духовным наследием арийской древности, наследственностью, эволюцией, памятью, превосходством непосредственного опыта или интуиции над разумом, а также с прямыми контактами с предками или мертвыми. Как и для многих представителей его поколения, стать "современным" означало для Юнга усомниться в самих основаниях его буржуазно-христианской идентичности и скорее всего отбросить их.

Юнг, безусловно, в общих чертах был знаком с древними эллинистическими мистериальными культами еще того, как после поездки в Америку в 1909 г. его охватила страсть к археологии и мифологии. Но в основном его фантазии по поводу ритуалов из этих культов базировались на трудах шести ученых, четверо из которых были его современниками. Все метафоры, которыми он впоследствии пользовался для описания своих теорий и методов лечения, а также потустороннего мира коллективного бессознательного и его архетипов, базировались на этой литературе.

Ницше

Еще в 1890-е годы, будучи студентом-медиком, Юнг впитал в себя работы Фридриха Ницше, который, до того как обратился к философии, был профессором классической филологии в Базельском университете. От него Юнгу впервые передалось упоение мистериями крови и сексуальности и тайным посвящением в древние культы Диониса. Кроме того, Ницше, изобразивший в Also Sprach Zarat-hustra (эта книга, как впоследствии утверждал Юнг, была сообщением об "одной из первых предпринятых в новейшие времена попыток возвратиться к непосредственному, индивидуальному посвящению"[268]) фигуру одноименного пророка, послужил источником его первоначального увлечения зороастризмом и древнеиранской духовностью.

Крейцер

Если говорить об основном немистическом источнике юнговских концепций филогенетического и коллективного бессознательного, то это сочинения Фридриха Крейцера, профессора античной литературы в Гейдельбергском университете в девятнадцатом веке[269]. 8 ноября 1909 г. Юнг написал Фрейду: "Сейчас я читаю старый четырехтомник Крейцера, который таит в себе массу материала"[270]. Крейцеровский четырехтомник Symbolik und Mythologie der alten Volker, besonders der Griechen, впервые опубликованный в 1810-1812 гг., был первым по-настоящему всеобъемлющим научным источником на немецком языке о духовном мире античности, а, особенно, о греко-римских мистериальных культах. По этой причине, содержащаяся в нем информация имела широкое распространение в течение всего девятнадцатого и в начале двадцатого веков. Центральным пунктом крейцеровского труда была гипотеза, на которой базировалось большинство немецких исследований девятнадцатого века; суть ее состояла в том, что греческая мифология является наилучшим образцом (парадигмой), с учетом которого нужно подходить к изучению всех языческих религий, независимо от места их происхождения. Крейцер, как и многие другие, был уверен в том, что греческая мифология была искаженной формой доисторического духовного мировоззрения — Urreligion всего рода человеческого, существовавшей за тысячи лет до того, как произошло разделение языков и культур. Крейцер (подобно Баховену, Блаватской и многим другим) был убежден, что с помощью тщательного изучения сохранившихся артефактов языческой старины можно обнаружить ключевые элементы скрытой "тайной доктрины" наших общих доисторических предков. Юнг разделял эти взгляды Крейцера и сделал чтение его работы обязательным для своих ассистентов. Таким образом, личные пристрастия Крейцера стали образцом мифологических данных, которые выискивались в бредах, галлюцинациях и снах стационарных пациентов с психотическими расстройствами. Они также стали образцом для материала, который следовало игнорировать, вследствие чего такие прилежные ассистенты как Хонеггер, Шпильрейн и Нелькен вынуждены были отбрасывать все то, что с точки зрения Крейцера (и Юнга) не было "мифологическим".

Альбрехт Дитерих

Начиная с 1890-х годов, классическая археология переживала ренессанс. Классицисты заинтересовались древними мистериальными культами и их особой близостью к личной религии, что, вне всяких сомнений, было отражением интеллектуального климата эпохи fin-de-siecle. В каком-то смысле это новое направление исследований отражало интерес культуры к иррациональному и переживаемому на собственном опыте, но оно также было и отражением начавшегося с 1875 г. огромного увлечения античными мистериями под влиянием мадам Блаватской и ее Теософского общества. Блаватская утверждала, что она была посвящена в мистерии богини Исиды, а социальная структура теософского движения, так же как и масонства, была построена в точном соответствии с процессом посвящения в древнюю оккультную мудрость. Эти новые исследования античных мистерий были способом научного открытия реальности подобного рода культов.

Юнг очень многое позаимствовал у Альбрехта Дитериха. В книгах последнего об античном гностическом боге по имени Абраксас, о героическом "ночном морском странствии", о культе Матери-Земли, а также о фрагменте из греческого "Магического Папируса" (известного как "Митраическая Литургия") Юнг нашел множество метафор, которые близки юнгианцам и по сей день[271]. Вполне вероятно, что именно из книги Дитериха о митраической литургии Юнг вынес убеждение о том, что посвящение в мистерии Митры предполагает процесс самообожествления. Дитерих считает центральными литургическими образами митраических таинств мистический союз "человека в боге и бога в человеке", а также unio mystica (эротический союз) людей с богом.

В наши дни никто не читает Дитериха, но о нем невозможно не вспомнить, пытаясь реконструировать скрытую жизнь К.Г.Юнга и занимаясь поисками первоначальных источников многих его идей.

Рихард Райценштайн и Франц Кьюмон

Во введении к своей книге "Античные мистериальные культы" Вальтер Бёкерт — классический филолог и ведущий современный специалист по древнегреческой религии — характеризует Рихарда Райценштайна и Франца Кьюмона как "задававших тон" в исследовании эллинистических мистерии на рубеже столетии[272]. Из них двоих бельгийский ученый Франц Кьюмон оказал на Юнга значительно большее влияние[273]. Кьюмон был специалистом не только по митра-ическим мистериям, но и по использованию астрологии во времена античности. Но все же наибольшую известность ему принесли его сочинения о митраических мистериях, оказавшие очень плодотворное воздействие на Юнга[274].

К.Х.Э. Де Йот

Вероятно наиболее забытым из всех ученых, идеи которых Юнг впитывал во время своих интенсивных мифологических штудий, был голландский классицист Карел Хендрик Эдуард Де Йонг, преподававший в Лейденском университете и создавший в 1909 г. один из долго пребывавших в забвении классических трудов по эллинистическим мистериям — Das Antike Mysterienwesen in religionsge-schichtlicher, ethnologiscker wad psychologischer Beleuchtung ("Античные мистерии в свете истории религии, этнологии и психологии")[275]. Эта книга очаровала Юнга и для этого имелись все основания: это была подробная диссертация, где предлагалась этнологическая и психологическая интерпретация опыта, пережитого теми, кто прошел посвящение в античные мистерии. Читая ее, поневоле поражаешься близости ее автора духу тех работ, которые Юнг стал создавать начиная с Wandlungen (где он цитирует Де Йонга).

Книга Де Йога является шедевром междисциплинарного исследования и ко времени ее появления не существовало ни одной подобной работы по античным мистериям. После обзора основных эллинистических мистериальных культов (элевсинских, Исиды, Митры и Диониса) ее автор обращается к классической литературе по египетской и греческой магии. Однако, основная часть книги посвящена его объяснению необычайных переживаний посвящаемого в античные мистерии в терминах современного феномена. Де Йонг был увлечен литературой по измененным состояниям сознания, и для того, чтобы найти ключ к пониманию поведения древних, он произвел обзор клинической литературы по гипнозу и истерии. Он воспользовался оккультной литературой по теософии, а также литературой по исследованию паранормальных психических явлений (особо его интересовали состояния спиритического транса у медиумов). Де Йонг даже процитировал юнговскую докторскую диссертацию 1902 г., посвященную Хелли Прейсверк[276]. Он исследовал феномен таких спиритических дисциплин и оккультных наук, как йога и каббала, а также проработал этнографическую литературу по примитивным культурам Африки, Азии, Австралии, Северной и Южной Америки с целью найти ключ к практикующемуся там (особенно среди шаманов) религиозному использованию состояний трансов.

Короче говоря, книга Де Йонга была основным стимулом для синкретизации психоанализа, психологии, спиритизма, первобытной религии и эллинистических мистерий в теориях, которые Юнг развивал начиная с 1913 г. Юнга отличало от Де Йонга то, что превратил эти открытия в посягательство на природу реальности и разработал техники, дававшие его пациентам и коллегам возможность непосредственно ощущать трансформирующую силу мистерий.

Так чем же именно были эти мистерии?

Mysteria

Mysteria были тайнами вечности, передаваемыми посредством посвящения в специфический мистериальный культ греко-римского или эллинистического мира (с 4 в. до н.э. по 4 в. н.э.). Каждый мистериальный культ строил свою разновидность ритуалов посвящения на нарративных элементах своего hieros logos, или "священного мифа" — основной истории своего божества или божеств. Эта мистериально-культовая легенда обычно включала героические странствия культового божества, которые затем ритуально воспроизводились в публичных шествиях (таких как спонсировавшееся государством величественное шествие из Афин в Элевсин) или танцах (таких как танцы менад во время мистерий Диониса).

Независимо от того, в какие именно мистерии — Диониса, Элев-сина (греческого города, в котором обитали Деметра и Персефона), Великой Матери, Исиды, Митры, Сабазия или кабиров — проиходило посвящение, цель по сути своей всегда была одной и той же: духовная и психологическая трансформация, возрождение или обновление посвящаемого, а также возможность достижения лучшей жизни с помощью непосредственного контакта с трансцендентным миром богов, порой посредством ритуального спуска в подземный мир. Этим подземным миром была Земля мертвых, царство предков, или же, согласно немецким ученым-народникам (Volkish) девятнадцатого века, "внутренняя отчизна". Как отмечали многие ученые-классицисты нашего столетия, посвящение в античные мистерии было своего рода личной религией и выполняло в языческом мире определенную психотерапевтическую функцию[277].

Согласно Вальтеру Бёкерту, "Мистерии были ритуалами посвящения, имевшими произвольный, личный и тайный характер и направленными на изменение сознания посредством переживания священного... [Они] были своего рода личной религией, зависящей от частного решения и направленной на определенного рода спасение посредством близости к божественному"[278]. В отличие от известных нам организованных религий, участие в мистериях не было обязательным или неизбежным. "Мистерии следует рассматривать как особую форму поклонения в более широком контексте религиозной практики... В рамках политеистической религии мистериальные посвящения были необязательной деятельностью, сравнимой, скажем, с паломничеством в Сантьяго-ди-Компостела в рамках христианской системы", — объясняет Бёкерт[279].

Мистериальные посвящения были ритуалами перехода, во время которых посвящаемый отделялся (символически и физически) от привычных социальных связей или норм поведения. Во время процесса посвящения кандидат сперва рассматривался как находящийся в переходном, пороговом состоянии, в котором стирались границы между сакральным и профанным. Затем, посвящаемый проходил через стадию агрегации или "повторного включения"[280].-После этого он или она вновь обретали общественные права и обязанности, соответствующие типу их новой принадлежности. У посвящаемого менялся его или ее личный статус в отношениях с конкретным божеством, а не общественное положение. Во многих случаях инициации превращались в процесс возрождения. Это верно в отношении элевсинских мистерий, многих центров мистерий Диониса, а каждые двадцать лет (или что-то около этого) — и в отношении мистерий Великой Матери.

При проведении мистерий или наблюдении за ними происходил переход из одного состояния в другое. Вот слова человека, ставшего свидетелем элевсинских мистерий: "Когда я вышел из зала, в котором проводились мистерии, я сам себе казался чужим". Но что именно представало взору участников инциаций, так и остается тайной, ибо секретность была основным элементом подобных культов, а история подтверждает, что хранить секреты древние умели великолепно. Хотя античные мистерии и давали посвящаемым чувство лучшей жизни (особенно в подземном мире), они, тем не менее, не были религиями спасения, поскольку их вообще нельзя назвать религиями в нашем смысле слова. Бёкерт проницательно замечает, что "постоянное привлечение христианства в качестве модели для сравнения при обсуждении так называемых мистериальных религий ведет к искажениям, а также к косвенному подтверждению того, сколь радикальным является различие между ними"[281]. Особо повинны в этом были Кьюмон и Райценштайн. Кьюмон однажды сослался на "утрату текстов языческой литургии" как на наиболее прискорбное последствие "великого кораблекрушения", приведшего к утрате такого огромного количества памятников античной литературы. В свою очередь, Райценштайн был уверен, что эти "восточные религии" были связаны между собой четкими, систематизированными пунктами веры. Хотя каждый мистериальный культ и строился на своем-центральном мифе, который, вполне возможно, хранился в форме записи вместе со священными ритуальными инструментами в cista mystica ("тайный ларец"), нет никаких свидетельств в пользу того, что когда-либо существовали какие-либо связные изложения символа веры или языческие теологические труды[282].

Тем не менее, античные языческие мистерии продолжали занимать воображение европейского человечества, которое было христианским лишь номинально. На протяжении столетий их символы и ритуалы посвящения, их боги и богини, демоны и гении никуда не исчезали, все они нашли путь проникновения в оккультный андеграунд — в традиции гностицизма, герметизма, алхимии, астрологии, каббалистики, ритуальной или церемониальной магии, масонства, розенкрейцерства, что особенно выразилось в расцвете оккультизма в девятнадцатом и двадцатом веках. Они живы в работах Юнга и тех, кто практикует терапию, носящую его имя.

Эллинистические мистерии

Юнг начал всерьез заниматься исследованием античных мистерий в октябре 1909 г., а то их разумение, которое он пронес через всю жизнь, основывалось на доступных на тот момент классических исследованиях. Как и большинство ученых, он в разные фазы своей жизни в соответствии с изменениями своих интересов читал специальную литературу. Анализируя его опубликованную корреспонденцию, посвященные ему библиографические исследования, а также даты издания книг из его личной библиотеки, мы приходим к выводу о том, что после 1912 г. Юнг прочитал очень мало новых материалов относительно эллинистических мистериальных культов. На самом деле, он прочитал значительно больше литературы по гностицизму (в первую очередь, книги теософа Дж.Р.С.Мида)[283], христианской патристике, а также древнегерманской мифологии и религии. К концу двадцатых годов у Юнга преобладал интерес к алхимии, и в его более поздних работах вместо характерных для его раннего мышления символов эллинистических mysteria появились алхимические метафоры. Однако он ввел в свои алхимические исследования основные темы античных мистерий, исходя из убеждения, что сходство было не только в символах, но и в том, что как мистерии, так и алхимия были по сути своей тайными, подпольными, анти-ортодоксальными христианскими духовными движениями, сулившими индивиду спасение и возрождение.

Юнг рассматривал древние эллинистические мистерии в качестве предтечи виталистических движений его эпохи, в рамках которых непосредственное переживание и развитие интуиции ставились выше чистого разума. Его совершенно не интересовали ни детали публичных ритуальных процессий, ни политический, социальный и экономический контекст эллинистических мистериальных культов. Этот факт наглядно показывает, каким был общий подход Юнга к использовавшимся им в своих работах исследованиям других ученых. Этими ненужными деталями были исторические факты, скрывающие, по его мнению, подлинное, живое, вечное значение мистерий. Хлебом насущным была мистерия, а не история.

Аспектами древних мистерий, не интересовавшими Юнга, были сообщения посвящаемых о непосредственном переживании трансцендентального царства богов и ассоциирующаяся с подобными экстраординарными переживаниями таинственная символика. Он с особой любовью относился к знаменитому отрывку из "Метаморфоз" Апулея, в котором тот сообщает о кульминационном моменте своего посвящения в мистерии Исиды. Нижеприводимый отрывок демонстрирует характерную для мистерий страсть к секретности:

Может быть, ты страстно захочешь знать, усердный читатель, что там говорилось, что делалось? Я бы сказал, если бы позволено было говорить, ты бы узнал, если бы знать было позволено. Одинаковой опасности подвергаются, в случае такого дерзкого любопытства, и рассказчик и слушатель. Но если ты объят благочестивой жаждой познания, не буду тебя дольше томить. Итак, слушай и верь, что я говорю правду. Достиг я пределов смерти, переступил порог Прозерпины и снова вернулся, пройдя все стихии, видел я пучину ночи, видел солнце в сияющем блеске, предстоял богам подземным и небесным и вблизи поклонился им. Вот я тебе и рассказал, а ты, хотя и выслушал, остался в прежнем неведении.

Но передам то единственное, что могу открыть я, не нарушая священной тайны, непосвященным слушателям..[284]

Тут мы встречаем мотив, который вызывал у Юнга наибольший интерес: образ солнца (или звезды) в пучинах в качестве основного изображения "бога внутри".

Воображая Митру

Представление Юнга о митраизме во многом совпадало с кьюмо-новской христианизированной версией данного культа: Митра был древнеиранским солнечным богом (подобно Гелиосу), а также богом правильного поведения и порядка (подобно Аполлону). Он известен как Sol Invictus — "невидимое солнце". Митраизм возник из древнеперсидской дуалистической религии маздеизма, но затем прижился в Римской империи. Хотя в мистериях митраизма могли принимать участие лишь мужчины, его широкое географическое распространение "от берегов Черного моря до гор Шотландии и границ великой пустыни Сахары" могло быть свидетельством того, что он являлся основным конкурентом христианства[285]. Кьюмон считал это предположение истинным на том основании, что рост влияния обеих религий пришелся приблизительно на одно и то же время. Более того, он считал, что пойди события чуть-чуть иным путем, то сегодня западный мир был бы митраическим, а не христианским. Возможно имелась даже обширная митраическая литургия, родственная христианской церкви, но не пережившая античность.

Существовало семь ступеней посвящения в митраические мистерии, включавших сакраментальные празднества, в ходе которых освящались хлеб и вода и приносилась в жертву кровь; последняя церемония предполагала участие одетых в мантии жрецов, читавших молитвы, распевавших гимны и звонивших в колокола (точно как в Римской католической Церкви) и приходилась на самый священный момент ритуала, наступавший тогда, когда на обозрение выставлялся образ, имевший широчайшее распространение. Это был образ Митры, убивающего быка {тавроктония)[286].

Недавние исследования поставили под вопрос практически все основные предположения Кьюмона относительно иранских истоков и "сакраментальных" церемоний митраизма. Используя археологические и текстуальные свидетельства, которые собрал сам Кьюмон, но одновременно отслеживая новые факты и развивая новые теории, современные исследователи митраизма предлагают совершенно иные интерпретации мистерий. Основное затруднение весьма банально: несмотря на наличие обширного и хорошо сохранившегося (по той причине, что митрариумы строились под землей) археологического материала, нет ни единого письменного сообщения об основном митраическом мифе; митраическая иконография тоже не в состоянии сообщить нам эту историю. Поэтому любая интерпретация мифа о Митре является фантазией, реконструкцией.

Если бы в декабре 1913 г. Юнг действительно прорвался в вечное царство филогенетического, или коллективного бессознательного и пережил подлинно митраический процесс трансформации, то в структуре его тогдашних видений должны были бы проявиться некьюмоновские элементы. Этого не произошло. Все элементы юнговского посвящения могут быть выведены из работ Кьюмона или других ученых, с которыми он был знаком. Это в очередной раз заставляет задуматься на тем, не основывались ли все его переживания на криптомнезии. Если это так, то коллективное бессознательное может, конечно, продолжать существовать, но лишь на полках личной библиотеки Юнга.

Однако, обзор тех аспектов митраизма, которые касаются личных юнговских символов трансформации, проливает новый свет на тайны, никогда Юнгом открыто не признававшиеся и имевшие для него такое глубокое личное значение, что в своих публичных высказываниях он мог лишь намекать на них. Частично они связаны с Зигмундом Фрейдом.

Жертвоприношение: убийство быка

Следуя стандартным установкам ученых своей эпохи, Юнг интерпретировал Митру исключительно как бога солнца. Более современные интерпретации Митры и митраического символизма тавроктонии (умерщвления быка) предполагают, что Митра играл куда большую роль — космократора, правителя всего космоса, божества, способного менять расположение звезд, созвездий и планет. Исследователь митраизма Дэвид Улансей (Ulansey) приводит убедительные аргументы в пользу астрономической и астрологической интерпретации митраической иконографии[287]. Согласно Уланссю, Митра был могущественнее солнца, а митраическая иконография содержит множество так называемых "сцен введения во владение", в которых бог Гелиос преклоняет перед Митрой одно колено[288]. Однако, имеется также много изображений, на которых Митра и Гелиос вместе обедают или скачут в колеснице, а поскольку в греко-римском мире роль космического правителя чаще всего приписывалась солнцу, Митру и Гелиоса можно уравнять. В Wandlungen und Symbole der Libido Юнг проводит в качестве параллели взаимоотношения между Христом и Петром. Юнг также установил связь между Митрой и Ильей-пророком только на том основании, что оба они изображены возносящимися в огненной колеснице, повторив при этом спекуляции Кьюмона о том, что "ранние христианские изображения вознесения Ильи частично основываются на соответствующих митраичес-ких изображениях"[289]. В этом ключе он находит возможным пренебречь культурным контекстом и вопреки всякому историцизму представить Митру, Илью и Христа как две стороны одной и той же медали.

Справедливости ради нужно признать, что Юнг все же попытался дать историческое объяснение, небезосновательно утверждая, что христианство (отчасти непреднамеренно) позаимствовало и переименовало языческие мотивы с целью привлечь к себе недовольных язычников. Полюса поменялись местами на тот короткий чудесный миг, когда язычество взяло у христианства реванш, пережив свое финальное воскрешение. Когда в 361 г. Юлиан Отступник воскресил политеистическое язычество в качестве религиозной философии Римской империи, он предложил взамен христианству митраические мистерии. По крайней мере, в этом был убежден Юнг. В письме к Фрейду от 2 июня 1910 г. он написал, что "Юлиан Отступник повторно ввел их в качестве эквивалента христианству"[290]. Как было известно Юнгу, Юлиан в своем "Гимне Царю Гелиосу" намекал на знание тайн, касающихся бога солнца.

Мы не должны забывать, что в юнговских видениях 1913 г. Илья фигурирует не только в качестве советчика и мудреца, но также выступает в роли космократора, когда указывает Юнгу путь во время повторного спуска на дно мира, Вероятно, выразительные страницы мистериальной "Красной Книги" Юнга могли бы пролить больший свет на идентичность Ильи и Митры, но нам остается лишь ждать дальнейших свидетельств на счет того, что думал сам Юнг (или его воображаемый духовный гуру Филемон) об этих инициационных видениях и почему они от начала и до конца были митраическими.

Какое значение мог иметь для Юнга и его тайного тождества с Митрой образ последнего, умерщвляющего быка? Давайте сперва представим себе классическую тавроктонию — единственный образ, обнаруживаемый во всех культовых местах митраизма и являющийся основной митраической иконой: Митра обычно изображен с фригийской шапкой на голове (подобная войлочная шапка свидетельствовала о том, что ее носитель из восточных провинций Римской империи). Его левое колено находится на спине быка, которая сильно им придавлена. Своей левой рукой он удерживает голову быка за ноздри, а правой он умерщвляет быка, погружая в его шею кинжал или копье. Накидка Митры обычно вздымается у него за спиной в искривленной форме и на ее поверхности порой нанесены семь звезд — семь планет, известных античному миру. Обычно имеется изображение скорпиона, атакующего яички быка, но представлены также и другие фигуры, а именно: змея, собака, ворон и иногда лев и чаша. Кончик хвоста быка имеет форму пшеничного зерна. Два факелоносца — Каут и Каутопат — одеты подобно Митре и держат факелы направленными вверх (Каут) и вниз (Каутопат).

Весьма занятной теорией относительно значения тавроктонии является астрономическая интепретация, предложенная Улансеем. Ее ключевым компонентом является тот факт, что весеннее и осеннее равноденствия приходятся на период одного из двенадцати зодиакальных созвездий и снова проходят по зодиаку приблизительно каждые две с половиной тысячи лет. Начиная приблизительно с 4000 г. до н.э., предварение весенних равноденствий передвинулось из Тельца через Овен к Рыбам, а вскоре окажется в Водолее. Открытие предварения равноденствий привело стоиков из Тарсы к "предположению о существовании божества, ответственного за этот новый космический феномен, божества, способного изменять структуру всего космоса и потому обладающего великой властью"[291]. Этим божеством был Митра и он изображается убивающим быка потому, что этот акт символизирует конец космической эры Тельца, непосредственно предшествовавшей эпохе рождения Митры.

Митраическая тавроктония неоднократно исследуется автором Wandlungen в роковой главе под названием "Жертва". Этот образ очевидно имел для Юнга глубокое значение. Его интерпретация заключалась в том, что Митра одновременно является "и приносящим жертву, и самой жертвой", но "он приносит в жертву лишь свою животную природу, свою инстинктивность"[292].

Но в тексте содержится и иной слой значения. В MDR Юнг сообщает, что раздумывал два месяца перед тем как начать писать эту главу, потому что понимал: его новые идеи относительно природы либидо приведут к окончанию его взаимоотношений с Зигмундом Фрейдом. К 1912 г. Юнг уже в течении как минимум двух лет был занят непрерывными поисками смысла тавроктонии, и на некоторое время эта проблема увлекла и Фрейда. Этот образ встречался повсеместно: от Шотландии до Италии и Анатолии; он явно что-то означал. Убийство быка, скорпион, бьющий его яички и т.д. были символами, требовавшими психоаналитической интепретации.

Как показывает их переписка, Фрейд и Юнг не могли прийти к согласию по поводу значения митраических мистерий. А их расхождение во взглядах на тавроктонию послужило явным признаком того, что в личной символической системе Юнга митраизм доминировал над психоанализом. В письме, посланном в июне 1910 г., т.е. через месяц после первой публичной лекции Юнга о психологическом истолковании мифологического и митраического материала, Фрейд предложил ему свою собственную интерпретацию умерщвления быка. Это было "убийство животного эго человеческим эго, подобно мифологической проекции вытеснения, при которой сублимированная часть человеческого существа (сознательное эго) приносит в жертву (с сожалением) свои могучие влечения"[293]. Юнг не согласился. Вместо этого он сказал Фрейду: "должно быть что-то чрезвычайно типичное в том факте, что основной символ плодородия, полезное и всеми признаваемое (а не подвергающееся цензуре) alter ego Митры (бык) убивается другим сексуальным символом. Самопожертвование совершается и добровольно и вынужденно (тот же самый конфликт, что в случае со смертью Христа)"[294].

Здесь мы видим зарождение у Юнга вежливого, но непоколебимого отрицания Фрейда: он отказывается от психоаналитического подхода к бессознательному как к цензору, предотвращающему осознание инстинктов и вместо этого выдвигает более языческую интерпретацию, рассматривающую митраического быка в качестве признанного alter ego Митры.

Но для Юнга тавроктония имеет и другое, еще более задевающее его, значение, которое, на самом деле, составляет часть тайны, заключенной в cista mystica его жизни и работы. В том же самом письме (от 26 июня 1910 г.) Юнг замечает, что "миф о Митре был приспособлен к календарю"[295]. Этим обнаруживается, что Юнг прочитал Кьюмона и тоже заметил в митраическом символизме астрономическую и астрологическую основу. Вполне может быть, что Юнг первоначально взялся за изучение астрологии именно для того, чтобы расшифровать митраический символизм. "По вечерам я занят в основном астрологией, — написал он Фрейду 12 июня 1911 г. — Вычисляю гороскопы с целью найти ключ к сути психологической истины"[296]. В 1911 г. в жизнь Юнга вошла Антония Вольф, о которой считают, что будучи его ассистенткой, она в то же время являлась его учительницей по астрологии.

Он знал, что астрологическим солнечным знаком Зигмунда Фрейда, родившегося 6 мая 1857 г., был Телец, т.е. бык. После этого помещение митраическои тавроктонии в центр рассмотрения в главе "Жертва" приобретает новое значение: оно символизирует триумф юнговской более широкой концепции либидо над узко инстинктивной (сексуальной или венерической) теорией либидо Фрейда. Таким образом, о его окончательном разрыве с Фрейдом оповещалось в любом упоминании об "убийстве быка" в "Жертве". Мы точно знаем, что во время работы над "Жертвой" в начале 1912 г. Юнг увязал митраическую тавроктонию с астрологическим знаком Тельца и сексуальностью в очень содержательном примечании к разделу, в котором было произведено детальное обсуждение тавроктонии: "Телец в астрологии — Domicilium Veneris"[297] Дом Венеры (лат.). — Прим. перев.

Этим, Юнг, вне всяких сомнений, подал своим читателям еще один намек на то, что в данной главе содержатся завуалированные указания на его сознательное принесение в жертву своих отношений с Фрейдом и фрейдовской теории либидо.

Не это ли увлечение Юнга митраическим образом умерщвления быка породило у Фрейда опасения на счет того, что Юнг желает его смерти? Фрейд мастерски владел языком символов и должен был подметить любое наваждение, особенно у своего приближённого последователя, у которого вполне могло затаиться тайное желание умертвить отца.

Leonthica: Юнг-лев/Юнг-Leontocephalus

Если повнимательнее присмотреться к тому как в мистериях Митры происходил процесс посвящения, то можно обнаружить один факт, касающийся жизни Юнга, который оставался скрытым от взора более восьмидесяти лет.

Основываясь на некоторых замечаниях христианского апологета Иеронима, а также на археологических свидетельствах (в первую очередь, из митрариума Фелицимусс, что близ римского морского порта Остия), мы знаем, что в мистериях Митры обычно существовало семь ступеней посвящения. Ими были (в восходящем порядке): согах (ворон), nymphus (зародыш), miles (воин), leo (лев), perses (перс? сын Персея?), heliodromus (вращающий солнце), pater (отец). Большинство дошедших до нас упоминаний касаются льва (/ео), и отца {pater), а о perses и heliodromus мы не знаем ровным счетом ничего. Согласно античному свидетелю Палласу (Pallas) (которого цитирует Порфирий), в то время как представители ступени согах назывались "слугами", те, кто находились на ступени leo (их называли львами) имели доступ к мистериям на правах полноценных "участников". На самом деле, как заметил исследователь Р.Л. Гордон, достижение ступени leo означало "серьезное изменение статуса, переход с подготовительной ступени на уровень 'членства'"[298].

В свете данной информации я пришел к следующему выводу: Даже в 1925 г., т.е. через двенадцать лет после своих первых экспериментов с активным воображением, Юнг продолжал интерпретировать свои переживания как посвящение в митраические мистерии на ступень, которая называлась leo. Этот особый уровень посвящения в митраические мистерии был известен как Leonthica. Юнг, однако, публично этот факт ни разу не раскрыл.

Для того, чтобы убедиться в том, что Юнг имел предварительное знание о значении ступени leo, нам не нужно далеко ходить, достаточно будет обратиться к первоначальному источнику его вдохновения, то бишь к Францу Кьюмону. В своей книге "Мистерии Митры" Кьюмон написал: "На основании отрывка из Порфирия мы можем заключить, что прохождение первых трех ступеней не давало права участвовать в мистериях... Лишь те мисты, которые прошли "леон-тику", становились Участниками... и именно по этой причине ступень Leo упоминается в надписях чаще других"[299]. Во всех своих сочинениях Юнг лишь дважды подтвердил, что он был осведомлен о ступени leo: в сноске к Wandlungen (1912), а также в своей книге Mysterium Coniunctionis (1955-56), где он сопоставил митраические ступени посвящения со стадиями алхимического опуса: "Каждая из этих стадий обозначает новый уровень озарения, мудрости и посвящения, точно так же, митраические орлы, львы и посланники солнца символизируют степени посящения"[300].

Что значило стать одним из львов в мистериях Митры? И что означал статус leo непосредственно для самого Юнга?

Предметы, ассоциирующиеся со ступенью leo, которые изображены в виде мозаики на полу в митрариуме Фелицимусс в Остии, дают нам ряд ключей: кочегарная лопата, sistrum ("священная трещотка" , связанная с Египтом и привезенная оттуда как один из ритуальных инструментов культа Исиды), а также стрела молнии. Пламя (с которым связана кочегарная лопата) ассоциируется со ступенью leo в такой же степени, как и с астрологическим знаком Льва, который был солнечным знаком Юнга. Стрела молнии была символом Зевса, а в классическом мире созвездие Льва находилось под покровительством этого бога[301].

В эллинистическом мире львы имели среди животных особый статус. Считалось, что их можно рассматривать в двух плоскостях: как человеческих существ, наделенных разумом и моральной проницательностью, а также как богов, способных вершить божественное правосудие. Более того, львы считались "полными огня и непосредственно связанными с солнцем", а их могучее пламенное дыхание было носителем божественной кары, ибо пламя служило очистителем. Соответственно, посвящаемый, достигавший статуса leo, приобретал способности, приписываемые львам.

Таким образом, ряд символов, ассоциировавшихся со статусом leo, отражал такие связи львов: солнце/пламя/чистота/ посредничество (между людьми и богами)/созвездие Льва. Произведя в ходе семинаров 1925 г. амплификацию львиных качеств львиноголового бога и особой митраической амфоры, Юнг тем самым продемонстрировал свое знание данного символического ряда. А как мы знаем из его более поздних работ, эти символы также составляют значительную часть трансформационного процесса в рамках алхимического опуса.

В своем видении 1913 г. Юнг стал в позу распятого Христа, а затем превратился в львиноголового бога. Не могли ли эти отрывки из прочитанных им книг по археологии и мифологии предоставить ему те основные элементы, которые затем — в ходе видений — криптомнезически "сконденсировались", как говорил он сам, в его "обожествление"? Судя по всему, так и было.

А если мы все же будем склонны поверить Юнгу и примем его идею о существовании филогенетического, или коллективного бессознательного, якобы являющегося подлинным источником подобных переживаний, то нам придется столкнуться с проблемами, решить которые он даже не пытался. Речь идет о криптомнезии и культурной диффузии мифов и символов. Юнг так ни разу и не попытался сознательно оспорить эти гипотезы, хотя они составляют вескую альтернативу его филогенетическому или коллективному бессознательному.

Мистерия обожествления

Мы знаем достаточно мало о ритуалах митраического посвящения и о связанных с ними верованиях, поэтому не можем окончательно утверждать, что кульминацией леонтики (Leonthica) было превращение посвящаемого в Deus Leontocephalns. Но нам, осведомленным о юнговском чтении Кьюмона, а также об археологических исследованиях, произведенных Юнгом при подготовке к написанию Wandlungen, ясно, что сам он считал процесс "самоотождествления с богом" апогеем процесса посвящения в митраические мистерии. Для Юнга это означало, что он становится тождественным с Митрой, а надев львиную маску (согласно описанию Кьюмона) — еще и с Deus Leontocephalus.

Прочитав Кьюмона, Юнг был убежден, что индивид, ставший "участником" мистерий на ступени leo, обретает статус вечности. Об этом можно догадаться благодаря специфической форме, которую принимает львиноголовый бог в случае с эллинистическим богом вечности Лионом.

В серии лекций, прочитанных в Англии в 1935 г. Юнг дал свое описание данного божества:

В культе Митры есть особый бог — это бог ключа Аион, присутствие которого никак не удавалось объяснить; мне, однако, оно кажется вполне понятным. Он представляет собой существо с наделенным крыльями человеческим телом и головой льва; вокруг него, поднимаясь вверх, обвивается змея.... Это само Длящееся и Бесконечное время; он высший из богов в митраической иерархии, создающий и разрушающий все на свете__ Это солнечный бог.

Лев — зодиакальный знак, в котором солнце находится летом, тогда как змея символизирует зиму или сезон дождей. Поэтому Аион, этот львиноголовый бог со змеей вокруг тела, также выражает единство противоположностей: света и тьмы, мужского и женского, созидания и разрушения. Он предстает перед нами со скрещенными руками, держа в каждой из них по ключу. Это духовный отец св.Петра, который также изображается держащим ключи. Ключи Аиона — это ключи от прошлого и будущего[302].

Как заметил ученый Говард Джексон, "ключевыми свойствами" львиноголового бога являются "обвитое змеей тело, крылья и сжатые в руках ключи"[303]. В том опыте обожествления, который пережил сам Юнг, не было ни крыльев, ни сжатых ключей, но эти аспекты присутствовали в самой ранней манифестации развившейся из Ильи-пророка воображаемой фигуры юнговского гуру по имени Филемон. BMDR Юнг сообщает, что как-то раз, уже после декабря 1913 г., ему впервые явилась во сне фигура Филемона — "парившего в небе крылатого существа". Это был "старик с рогами быка", что, видимо, является еще одним указанием на зависимость от Митры. "В руках он держал связку из [четырех] ключей, один он сжимал так, будто намеревался открыть замок. Крылья его окрасом напоминали крылья зимородка"[304].

Теперь понятно, что юнговский духовный гуру Филемон скорее всего базируется на элементах, традиционно ассоциирующихся с Лионом, хотя в сознании Юнга, судя по всему, произошло смешение митрических и гностических элементов. К 1916 г. он начал связывать свою самоидентичность и личное предназначение с гностическими ересями и в необычном трактате, который мы будем рассматривать в следующей главе, даже взял для себя псевдоним (чуть ли не голос) ведущего гностика второго века Василида из Александрии.

Таким образом, ставшие столь важными для Юнга мифологические и археологические познания о митраизме и гностицизме сконденсировались в образе Филемона, явившегося вторым символом его самости — трансформированным imago dei, который начал доминировать в его жизни, после того как он стал переходить от своего увлечения митраизмом (приблизительно в1910-1914 гг.) к гностицизму (приблизительно в 1916 г.). В тридцатые годы Юнг включил их в грандиозную символическую систему алхимии.

"У меня были переживания, которые являются... 'невыразимыми', 'тайными'"

До тех пор, пока в распоряжение специалистов не будут предоставлены личные бумаги Юнга и его "Красная книга", у нас не будет никакой иной информации относительно того, что он на самом деле думал и чувствовал по поводу своего посвящения в мистерии Митры. Но в письме, написанном Юнгом Бернхарду Баур-Целио (Baur-Celio) 30 января 1934 г., мы можем найти своеобразное подтверждение того, что он действительно верил в реальность данного опыта.

В своем письме к Юнгу Баур-Целио спросил, обладает ли он некоторым "тайным знанием", помимо того, о котором он уже написал. Юнг послал ему крайне провокационный (и, соответственно, таинственный) ответ. Это на самом деле весьма примечательное письмо.

Юнг признался: "У меня были переживания, которые являются, так сказать, 'невыразимыми', 'тайными', ввиду того, что о них никогда не удастся рассказать полностью, а также ввиду того, что никто не в состоянии их понять. (Я даже не знаю, насколько точно понял их я сам)"[305]. Он признал и то, что эти переживания были к тому же "опасными", ибо за их разглашение его с полным правом можно было бы назвать сумасшедшим. Они также "катастрофичны", ибо после их публичного оглашения "вызванные этими рассказами предубеждения могли бы закрыть другим людям доступ к живой и дивной тайне". На них было наложено такое же "табу", как и на древние мистерии; а упомянув о греках, Юнг заявил, что его переживания были "святилищем", охраняемым "страхом перед богами".

Далее Юнг все же намекнул на то, какими были эти переживания, процитировав выразительный отрывок из гетевского "Фауста" (часть вторая, акт 5, заключительная сцена):

Глубочайшая пещера дает убежище

Львам в безмолвии вокруг бродящим.

Дружелюбные и ручные

Защищают святую землю

Святилища любви.

А затем, в точно таком же стиле, как и другие посвящаемые (от апулеевского Луция до Юлиана Отступника), Юнг отрезал: "И так уже слишком много сказано".

Однако в оставшейся части письма Юнг отверг понятие простой веры в опыт божественного в пользу постижения живой реальности подобного опыта. Он также напрямую связал встречу с бессознательным с тем обещанием обновления, которое давали античные мистерии: "по сути дела, исследование бессознательного открыло древний, извечный путь посвящения... Теперь это не просто моя "вера", а наиболее значительный и интенсивный опыт в моей жизни: будучи крайне неприметной боковой дверцей на не вызывающей никаких подозрений и с легкостью пропускаемой тропинке (узкой и неопределенной, ввиду того, что лишь немногие на нее ступали), эта дверь [в бессознательный разум] ведет к тайне трансформации и обновления". Таким образом, и спустя два десятилетия после своих первоначальных видений, Юнг по-прежнему интерпретировал их в контексте митраизма. Юнг рассматривал свой опыт видений как путь к искуплению, (или к "индивидуации", как он стал называть этот путь начиная с 1916 г.), которому можно научить других. Анализ стал процессом посвящения, погружением в бессознательный разум с целью вызвать процесс индивидуальной трансформации с помощью непосредственного столкновения с трансцендентальным царством богов. Подобно тому, как центральным событием, на котором было построено таинство причастия в Римско-католической мессе, оказалась Тайная вечеря, юнгианский анализ стал ритуализированным воспроизведением собственной внутренней драмы Юнга, истории о его героической борьбе с богами, тщательно сберегавшейся в качестве священного мифа аналитической психологии. Тем, кто пережил столкновение с богом (или богами) у себя внутри, Юнг обещал возрождение в качестве подлинного "индивида", свободного от репрессивных механизмов конвенциональных суеверий относительно семьи, общества и божества. Те, кто успешно пережил подобное языческое перерождение, становились вторично рожденными — существами, "достигшими индивидуации" и обладающими более высокой духовностью.

Однако в данном случае Юнг о многом умалчивает. В тревожные годы Первой мировой войны, когда Юнг выдумывал свои мистерии, последние имели куда более глубокое значение для группы его последователей, костяк которой составляли швейцарцы по рождению, но немцы по крови и почве.

"Древнее арийское божество"

Ключ к пониманию юнгианских мистерий и их исторических корней (по крайней мере, в том виде, в котором их представлял себе сам Юнг) может быть найден в Wandlungen und Symbole der Libido. В этой книге Юнг разделял с Кюмоном (и с его предшественником — Эрнстом Ренаном) ту ностальгическую точку зрения, согласно которой если о бы исторические события пошли чуть-чуть иным путем, и сегодня западный мир мог бы быть не иудео-христианским, а митраическим. Он ссылается на культурную и духовную войну между "двумя великими антагонистическими религиями — христианством с одной стороны и митразмом с другой"[306]. Согласно Юнгу, величественный солярный, астрономический и астрологический символизм митраизма является отражением такого поклонения природе, которое не могло быть продуктом более поздней цивилизованной жизни людей. Мистерии Митры являются поклонением природе "в лучшем значении этого понятия, в противоположность первичному христианству с его отвержением красоты мира сего"[307].

Юнговское насмешливое отношение к христианству как к продукту цивилизации еще более заметно в следующем обвинительном пассаже: "В истекших двух тысячелетиях христианство выполнило свою работу и соорудило преграды в виде вытеснений, которые загораживают нам вид на нашу собственную "греховность". Элементарные позывы и движения либидо стали нам неизвестными, так как они протекают в бессознательном; оттого и вера, которая ведет борьбу с ними, стала пустой и плоской. Кто не соглашается с тем, что от нашей религии осталась только личина, то пусть пойдет и посмотрит на наши современные церкви, из которых стиль и искусство давно уже исчезли"[308].

Митраизм значительно древнее христианства, возникшего лишь в первом веке нашей эры. Его солярный символизм и шаманические ритуалы обожествления, в ходе которых посвящаемые приобретают животные силы, были непосредственно связаны с изначальной природной религией всего человечества.

Юнг был абсолютно уверен, что мистерии Митры вели его прямиком к древним арийцам. Кьюмон говорил о Митре как о "древнем арийском божестве", обнаруживаемом под новыми именами и в новых обличиях в религиях древней Индии и древнего Ирана[309], т.е. тех областей, которые считались прародиной арийцев. Вероятно, именно по этой причине Юнг придавал мистериям Митры такое значение и уделял этому культу куда большее внимание, чем другим (менее арийским) эллинистическим мистериям.

Не удивительно, что в период с 1909 по 1914 гг. Юнг и его помощники (Хонеггер, Шпильрейн, Нелькен и Шнайтер) пришли к выводу, что мифологические элементы в психотических симптомах их пациентов были остатками древних арийских культур Индии, Ирана, Греции, Рима и древних тевтонов. У этих же пациентов они ни разу не встретили примеров чисто семитского символизма, если не считать ряд случайных ссылок на Библию. Это согласовывалось с научно-исследовательской программой Цюрихской школы, ибо для подтверждения достоверности филогенетической гипотезы требовалось, чтобы у психотиков немецкой национальности господствовали мифологические символы из арийских источников.

Юнг интерпретировал открытия Цюрихской школы следующим образом: внутри каждого коренного европейца имеется живой дохристианский слой бессознательной психе, порождающий религиозные образы эллинистических языческих мистерий или даже более архаических по природе религий древних арийцев. Филогенетическое бессознательное вместо того, чтобы продуцировать чисто христианские символы, предоставляет языческие образы, такие, например, как образ солнца в качестве бога. Если удается расшатать осадок двух тысячелетий иудео-христианской культуры (что и происходит при таких психотических расстройствах с физиологическими компонентами, как dementia praecox), то устраняется эта семитская "маска" и на поверхность выходят биологически подлинные образы изначального "бога внутри" — бога природы, возможно — бога солнца или звезд (такого как Митра) или же матриархальных богинь луны или крови, или же фаллических или хтонических богов из недр Матери Земли.

Юнга больше всего интересовали именно те образы, которые преобладали в древних эллинистических мистериях, т.е. в мистериях Митры, элевсинских мистериях, мистериях Диониса, Великой Матери, а также Исиды-Осириса. Многие из этих образов частично совпадали с мистериями древних тевтонов (существование этих мистерий находится под большим вопросом) и возможно даже с арийской Urreligion[310]. По мнению Юнга, мистериальные культы античности сохранили живые следы доисторической религии природы и поэтому являются эффективным средством в борьбе с такими изобретенными цивилизацией отравителями религии, как иудаизм и христианство.

Юнг рассматривал христианство как еврейскую религию, безжалостно навязанную народам Европы. Поскольку иудаизм был продуктом более древней цивилизации, которая находилась на более высоком уровне развития, чем европейские язычники, то ему удалось отделить людей от природы. Европейские арийцы, особенно германские народы, подверглись влиянию цивилизации лишь тысячу лет назад и поэтому находятся значительно ближе к своим предкам и их Urreligion солнца, неба и священных рощ. Семитские культуры оторваны от извечного источника жизни, лишены мистерий, в которых с помощью ритуалов посвящения можно достичь непосредственного переживания богов. Поэтому им недоступно обновление и возрождение, даваемое арийцам этими мистериями. В своей книге о митраической литургии Альбрехт Дитерих сопоставляет функционирование центрального образа возрождения в древней Индии, мистериях Исиды и других арийских культурных контекстах, но замечает при этом, что "у евреев этого образа нет"[311]. Лишь арийцам доступно таинство искупления.

Юнг часто говорил об античных мистериях как о "тайных", "скрытых" или "подпольных" религиях, а об их социальных организациях — как о тайных или скрытых церквях, сохранивших живую божественную искру первых мгновений творения. Это приводит нас к очевидному заключению. Оказавшись в ходе своих переживаний посвящения тождественным с Лионом, Юнг в своем воображении стал не просто полноправным участником мистерий Митры, но также и пережил непосредственное посвящение в наиболее древние мистерии своих арийских предков. Его новая наука о психоанализе стала проводником этих мистерий в двадцатом веке. Но самым важным было следующее: в связи с тем, что его опыт посвящения включал принятие позы распятого Христа, превратившегося в Лиона, сам Юнг при этом стал фигурой, питавшей фантазии тысяч немецких народников, а также европейских и американских антисемитов начала столетия; он стал арийским Христом.

Арийский Христос

На первый взгляд, это выглядит как парадокс. Арийский Христос? Разве это ни противоречие по определению? Но по личным и культурным причинам (а тут имел место явный резонанс внутреннего и внешнего) этот символ парадоксального божества придал Юнгу значение на таких основаниях, которые понять сегодня очень трудно. В качестве волшебника, целителя и, что самое главное, искупителя, богочеловек Христос увлекал и одновременно отталкивал Юнга с самого детства. Тем не менее, с того момента как Юнг начал грезить о своем руководстве движением, призванным духовно ревитализировать человечество (сперва посредством психоанализа, а затем — его собственного движения), живое присутствие Христа в его душе (полученной им от предков) стало бесспорным образцом. Это осталось верным и после того, как в декабре 1913 г. Юнг обрел свою новую языческую идентичность. Вполне понятно, что в эпоху, отмеченную широким распространением народнического (volkish) мировоззрения, юнговское самообожествление должно было принять именно эту форму.

В течение многих десятилетий, предшествовавших осознанию Юнгом того, что он является арийским Христом новой эпохи, в германской культуре происходили широкомасштабные дебаты не только относительно исторической реальности Иисуса из Назарета, но также и относительно того, был ли он стопроцентным евреем. В кругах народников циркулировали всевозможные басни о не-семитских племенах, якобы являвшихся изначальными обитателями Святой Земли и возможными кровными предками Иисуса, а также о его подлинном биологическом отце, который был римским центурионом.

Хьюстон Стюарт Чемберлен, вошедший в число членов внутреннего байрейтского круга уже после смерти Рихарда Вагнера, являлся на рубеже столетий признанным во всем мире защитником подобных взглядов. Его наиболее известная работа — двухтомник 1899-го г. Die Grundlagen des Neunzehnten Jakrhunderts ("Основания девятнадцатого столетия") — широко читалась и обсуждалась. В ней Чемберлен доказывал, что в христианских догматах, а также в личности Христа уж слишком много индо-европейских, индо-иранских или арийских элементов, противоречащих убеждению в том, что Христос или его идеи были во всех отношениях еврейскими. Используя филологические и исторические свидетельства, Чемберлен утверждал, что было бы ошибкой считать, что в годы, предшествовавшие рождению Иисуса, в Галилее были лишь представители семитской расы. Он заявил, что в те времена тамошнее население не обязательно было сплошь семитским, и поместил туда "эллинов". И, как он заявил, учитывая арийские черты Иисуса и его идей, а также тот факт, что раса, по всей видимости, является важнейшей хактеристикой личности, современный взгляд на Иисуса требует пересмотра. При определении национальной принадлежности, особенно в случае с Христом, место языка и культурной истории должна занять биология расы. В одном весьма характерном отрывке Чемберлен сказал:

Не так-то просто будет отбросить расу как некоторую малозначимую величину; еще труднее будет делать относительно нее откровенно ложные высказывания и превращать подобную историческую ложь в не подлежащую обсуждению догму. Всякий, кто утверждает что Христос был евреем, является невеждой или лицемером; невеждой, если он смешивает религию с расой, и лицемером, если он знает историю Галилеи и при этом частично утаивает, а частично искажает чрезвычайно запутанные факты в угоду своим религиозным предубеждениям или, что тоже вполне возможно, чтобы принести пользу евреям. Вероятность того, что Христос не был евреем и что в Его крови не было ни капли подлинно еврейской крови столь велика, что об этом можно говорить как о достоверном факте. К какой расе Он принадлежал? Это вопрос, на который вообще невозможно ответить[312].

Но утверждения типа "Христос ... стал богом молодых, энергичных индоевропейцев" не оставляют никаких сомнений в том, что по мнению Чемберлена он был высшим продуктом арийской расы[313].

Естественно, многие теологи возражали против этого ревизионизма, но подобная расистская философия была крайне популярна и считалась имеющей подлинно научные основания. Даже Юнг приводит цитату из этой работы в примечаниях к Wandlungen und Symbole der Libido[314]. Учитывая тот факт, что Чемберлен пользовался славой ведущего расистского мыслителя и антисемита, эта цитата наверняка должна была привлечь внимание Фрейда и его еврейских коллег. И действительно, Фрейд начал высказываться о Юнге как об антисемите именно с 1912 г., т.е. сразу же после появления второй части Wandlungen.

Рихард Вагнер был склонен доверять подобным рассказам о наличии у Иисуса арийских расовых элементов. Его опера "Парсифаль" переполнена подобной образностью: молодой рыцарь Парсифаль — это чистой воды языческий Христос и искупитель. Юнг пережил вагнеровские мистерии "Парсифаля" еще в юности и они его глубоко тронули. В центре этой истории находится священный рыцарский орден, которому надлежит охранять Священный Грааль. Эта чаша, наполненная кровью Христа, была могучим народническим (volkish) символом: считалось, что это емкость, наполненная чистой арийской кровью. Духовное искупление и обновление проистекало из мистической силы крови, которую нужно было защитить любой ценой. К моменту появления на сцене Парсифаля, все разладилось в братстве рыцарей Грааля. Священное копье, которым было пронзено тело Христа (и которое по этой причине обладает удивительными исцеляющими свойствами), украдено злым волшебником Клингзором с помощью соблазнительницы Кундри, которая по ее собственному признанию является еврейкой. Повелитель королевства Грааля Амфортас, которому Клингзор нанес своим волшебным копьем незаживающую рану, пребывает в беспрерывной агонии. Ввиду этого Грааль является беззащитным и уязвимым перед Клингзором. Парсифаль — чужак среди рыцарей — внезапно оказывается в роли героя, возвращает копье, исцеляет Амфортаса концом этого копья, спасает падшую Кундри посредством акта любви и восстанавливает порядок в королевстве. В финальной сцене, под аккомпанемент "трансформационной музыки" Вагнера, Парсифаль размахивает Священным Граалем над головами тевтонских рыцарей Грааля и вместе со всеми выкрикивает заключительные мистические слова драмы: "Чудо высшего исцеления/Искупление искупителю!"

Основываясь на информации, содержащейся в дневниках Козимы Вагнер, многие комментаторы утверждали, что данная заключительная строка подразумевала, что Иисус, спаситель и бог, сам нуждался в искуплении собственного еврейского происхождения[315]. Другие с этим не соглашались. Но несомненно, "Парсифаль" является народнической (volkish) эпифанией и наивысшим драматическим выражением томления по арийскому Христу. Да и сам Байрейт — единственное место, где до 1913 г. можно было увидеть полное представление "Парсифаля" — был провозглашен энтузиастами народнического движения в качестве нового мистериально-культового очага, где великим арийским мистериям надлежит достичь своего полного выражения[316].

На рубеже столетий такого рода убеждений придерживалось множество образованных людей, причем не только в рамках германской культуры, но и во всем иудео-христианском мире. Но даже для тех из них, кто случайно впал в антисемитизм (подобно Юнгу и многим другим немецким ученым и теологам), было не так-то просто стереть из памяти следы христианства, даже несмотря на его семитские истоки. Миф об арийском Христе был очень удобной альтернативой для тех буржуазных членов Volk'a., которым было нелегко перейти к поклонению солнцу или удалиться в Тевтобургский лес, чтобы приносить там животные жертвы Вотану или Тору. Как отмечает Джордж Мосс в своем авторитетном анализе этого движения, "иная тенденция народнического (volkish) движения" заключалась в "замещении личности и функции Христа образом Народа (Volk)"[317]. Перестановки и замещения, выходившие за границы всякой логики, выдавались за решения проблемы расового очищения тела Христа.

"Научи нас тайным рунам!"

Некоторые ученые-народники и их читатели черпали свое вдохновение из замечательного манускрипта, написанного на древнесаксонском языке приблизительно в 830 г. н.э., но впервые опубликованного в новейшей Германии лишь в 1830 г. Эта безымянная рукопись, которую ее издатель выпустил под заглавием Хелианд (He-Hand — Спаситель), является первым переводом новозаветного евангелия на язык древних германцев[318]. В данном саксонском евангелии Иисусу отведена весьма германизированная роль предводителя группы воинов-соратников (апостолов). Поскольку автор этого текста девятого века пытался апеллировать непосредственно к сердцам и душам своих северо-европейских современников, которые во многом были все еще язычниками, Иисус получает в нем многие атрибуты Вотана. Подобно Вотану, Христос-предводитель является волшебником и ему известны тайны рун. По аналогии с Вотаном, у которого на плечах сидят вороны Нунин и Хугин (память и душа), на плечи Христа-предводителя часто усаживается голубь — символ Святого Духа.

Юнг был в особенных отношениях с Вотаном, которого он считал подлинным богом германских народов Европы. Вотан явился к Юнгу во сне в облике дикого охотника: то был знак, что он забирает душу его матери с собой в Землю мертвых[319]. Вотан появлялся под разными личинами в течении всей жизни Юнга. Ойген Бёлер, который начиная с 1955 г. находился в особо доверительных отношениях с Юнгом, пересказывал, что у того "было несколько случаев предвидения смерти — смерти его матери перед Первой мировой войной и смерти его жены. В обоих случаях присутствовал Вотан — германский бог, который, как считается, является основным в Северной Европе. Ему приснился Вотан, скачущий по небу... Вотан это также и психопомп, тот, кто ведет души умерших, подобно Гермесу". Бёлер добавил: "Ему также несколько раз приснился Вотан, парящий, так сказать, рядом с ним — над озером, на берегу которого он жил (Боллинген)[320]".

Возможно Юнг был прав, говоря, что Вотан является живым богом германских народов. В его родной Швейцарии среди пейзажей внутренних районов кантона Люцерн можно и сегодня увидеть двунаправленные Turstkreuze (кресты Вотана), ожидающие возвращения дикого вотановского охотника за душами[321].

В девятнадцатой песне "Хелианд" Тот Самый могучий предводитель, Избавитель, Сын Правителя, Защитник Страны, Предводитель Рода Человеческого находился на горе в окружении своих воинов-соратников[322]. Они напряженно ожидали от него указаний. Он разговаривал с двенадцатью героями, рассказывая им множество дивных вещей, но слов им было мало.

"Gerihti us that geruni!" — выкрикнул тот из мужчин, который был поразумнее: "Научи нас тайным рунам!"

Могущественный сказал: "Когда вы захотите обратиться к Богу-Повелителю, к сильнейшему из всех королей, скажите то, чему я вас сейчас научу". Магическое заклинание, которому он их научил, нам известно (в несколько измененной форме) как Молитва Бога.

8. Цюрих 1916: Абраксас и возвращение языческих богов

Sermo VII

Но когда настала ночь, мертвецы вновь приблизились с жалобным видом и сказали: Есть еще одна вещь, о которой мы забыли упомянуть. Наставь нас о человеке.

Человек — это врата, сквозь которые из внешнего мира богов, демонов и душ вы проникаете во внутренний мир; из большего мира — в меньший мир. Человек мал и преходящ, он уже позади вас, и вы снова оказываетесь в бесконечном пространстве, в меньшей или внутренней бесконечности.

На неизмеримом расстоянии в зените стоит одинокая звезда.

Это — единый бог этого единого человека. Это его мир, его Плерома, его бесконечность.

Внутри этого мира человек есть Абраксас, создатель и разрушитель своего собственного мира.

Эта звезда есть бог и цель человека.

Это единственный бог, который его направляет. В нем человек уходит на покой. К нему ведет долгий путь души после смерти. В нем сияет, подобно свету, все, что человек приносит из большего мира. Лишь этому богу молится человек.

Благодаря молитве свет звезды делается ярче. Она перебрасывает мост через смерть. Она готовит жизнь для меньшего мира и умеряет безнадежные желания меньшего мира.,

Когда больший мир остывает, звезда горит.

Между человеком и его единым богом не остается ничего, как только человек отрывает взгляд от пылающего зрелища Абраксаса.

Человек здесь, бог там.

Слабость и ничтожество здесь; там — вечная творящая сила.

Здесь — лишь тьма и пронизывающе-холодная влажность.

Там все — солнце.

После этого мертвые замолкли и вознеслись ввысь, как дым над костром пастуха, стерегущее свое стадо в ночи.

Филемон, через [врата], известные как К.Г.Юнг[323], лето 1916 г.

В окончательном литературном варианте "Septem Sermones ad Mortus"' Юнг отождествил себя с гностиком Василидом из Александрии. Однако в MDR имеется информация о том, что эти "Семь наставлений мертвым" были высказаны Юнгу его вымышленным гуру по имени Филемон".

Весной 1916 г., когда за пределами Швейцарии полыхала Первая мировая война, а Цюрих оправлялся от недавней ужаснейшей эпидемии гриппа, сорок с лишним напряженных душ собрались вокруг Юнга дабы услышать логос — слово о законе. Это выглядело так словно они после совершения трудного подъема по крутому и тайному пути оказались у обрыва, на краю старого зона и были еще не в состоянии постичь ту блистательную перспективу новой эры, которая предстала их взору.

Лишь позднее они узнали, что им суждено стать первыми в новой духовной расе спасителей. Лишь позднее они узнали, что работа, которую они проделывали со своими личными душами, приведет человечество на более высокий уровень сознания. Многие были призваны, но немногие были избраны для специального искупления, произошедшего в Цюрихе как раз в то время, когда брат пошел на брата и Смерть триумфально шествовала по Европе. "Великие проблемы человечества еще никогда не решались посредством всеобщих законов, но всегда решались лишь посредством обновления установки отдельного человека", — написал Юнг в декабре 1916 г.[324] Именно в Цюрихе, именно с них и должно было начаться духовное обновление человеческой рода.

Почти на всех, кто в тот день был в этой комнате, лежала печать швейцарской и христианской цивилизации (историческое недоразумение, обусловленное местом и временем рождения), но по своей культуре, языку, а также ввиду неразрывной связи общей крови, ландшафта и Судьбы все они были немцами. Их предводитель, их "Новый Свет" харизматический Доктор Юнг говорил с ними на языке их предков, на общем немецком языке их Народа (Volk), он произносил звуки, которые резонировали с глубинными воспоминаниями в их коллективной душе. Он говорил им о вещах духовного порядка, о необходимости спуска, самообожествления и возрождения, о Священных Орденах, подобных тем, чьими ведущими символами трансформации были Священный Грааль (распятие, увитое розами) или Древо Жизни, на котором повесился Вотан для того, чтобы узнать тайны рун.

Юнг говорил медленно, осторожно и с особой торжественностью. 1916-й год принес ему воздаяние за годы ужасающих снов и видений, поставивших его на грань безумия и самоубийства. В течении тех лет он практиковал крайне диссоциативные техники вызова состояния транса, которые давали ему возможность отправиться в царство богов и общаться с такими существами как его духовный гуру Филемон, служивший для него таким же духовным руководителем, как Ивен для Хелли Прейсверк. За это время он также установил непрерывный диалог со своим внутренним женским голосом, который он впоследствии назвал анимой. Иногда он мог позволить этому женскому существу завладеть своими собственными голосовыми связками и целыми вечерами занимался его изучением, задавая вопросы своим собственным голосом, а отвечая фальцетом этого существа, которое, как он сперва думал, является одним из древних женских божеств доисторического матриархата. Впоследствии анима стала многими вещами: его "душой", голосом вечной Женственности, о которой Гете говорил в последних строках Фауста; образом Персефоны, жившей в подземном "царстве Матерей" (т.е. бессознательном) и являвшейся взору посвящаемых в Элевсинс-кие мистерии; живым символом Совсем Иного или бессознательного как такового; а также отброшенными феминными аспектами его собственной натуры, которые он хотел интегрировать со своей односторонне мужской идентичностью для того, чтобы посредством психологического гермафродитизма достичь состояния целостности.

"У Юнга была очень сильная индивидуальность, которая не могла подчиниться личному Богу"

Его прежние коллеги по психоаналитическому движению нынче были в рядах врагов. Они безжалостно распространяли о нем слухи (многие из которых были основаны на фактах) и совершали на него тонко завуалированные нападения под личиной научных статей. В одной из таких статей, написанной Эрнстом Джонсом в 1913 г., ему был поставлен диагноз: страдает "колоссальным нарциссизмом", ввиду своего "комплекса бога"[325]. Джонс дал жуткое описание человека с комплексом бога, верящего в то что он сам является богом и имеющего "фантазии о возрождении" и сны об обновлении мира. Этот человек, как утверждал Джонс, намеренно окутал свою личность "клубами тайны" и был одержим "фантазиями о всемогуществе". Вдобавок к этому Джонс сказал, что у подобного рода людей интерес к религии вырождается в мистицизм, и что, будучи столь богоподобными, они "не в состоянии пережить существование какого-либо иного бога". Эта топорная работа была направлена против Юнга, но она содержала элементы истины.

Альфонс Медер знал это лучше многих. Его — коллегу и союзника Юнга в годы психоаналитического движения, а также на заре эпохи Цюрихской школы и Психологического Клуба — сперва привлекла, но затем оттолкнула именно юнговская установка по отношению к религии. На состоявшейся в 1913 г. в Мюнхене конференции оба они представили доклады, в которых в противовес каузальному и редуктивному подходу венцев была выдвинута идея о "перспективной" и целенаправленной природе бессознательного разума. Это, в частности означало, что бессознательное рассматривается как имеющее пророческую функцию, т.е. как способное предугадывать будущее развитие личности. Оперируя подобными предположениями, аналитик оказывался своего рода пророком или ясновидцем, способным рассказать пациенту его будущее. Это ставило аналитика в положение, аналогичное тому, в котором находится духовный советчик или гуру, и психоаналитик явно переходил на позиции магии и религии. А именно это в первую очередь и привлекало к Юнгу такое количество людей, включая и самого Медера.

Но в годы Первой мировой войны тем, кто был рядом с Юнгом, становилось все более очевидно, что используя для изложения психоанализа метафоры, связанные с христианской духовностью, он, на самом деле, испытывает глубокую враждебность по отношению к христианскому образу жизни. "Я думаю, что у Юнга была очень сильная индивидуальность, которая не могла подчиниться личному Богу", — сказал Медер. "Я имею в виду, что религиозность, помимо этого конкретного фактора, была для него очень и очень серьезна и важна". Медер сказал также, что "Вплоть до самой смерти у него был комплекс против Церкви и ее миссии. Он никогда не мог про-изнести слово "Церковь" без ругани; это напоминало самый настоящий комплекс отца"[326].

Последствия юнговского отречения от фрейдизма и христианства были суровыми. Дикие видения изнутри и оскорбительные нападки извне начали наносить ему тяжелый урон. Юнг стал временами параноидальным, эмоционально неустойчивым, склонным к внезапным припадкам гнева и ярости. Его последователи, особенно его сотрудники мужского пола, стали замечать нетерпимость по отношению к своим собственным идеям и потому он стал для них нестерпимым. Многие из них с ним порвали. Он держал около своей постели заряженный пистолет и торжественно поклялся размозжить им мозги, стоит ему только почувствовать, что он окончательно потерял свой рассудок. В эти тяжелые времена ему помогла Тони Вольф, но отчасти он сделал это и сам.

В тот день в 1916 г. он говорил торжественно и с осторожностью, ибо речь шла о его сокровеннейших переживаниях, священных ритмах его души. Он показал, что вступил на путь посвящения, самообожествления и исцеления, а в настоящий момент впервые публично делится со своими последователями собственной формулой перерождения. Однако сделав это, он прямо на себя не указал. Он был не готов публично обнародовать свой опыт самообожествления вплоть до 1925 г.

Тем не менее, в частном порядке (в замкнутом пространстве аналитических сеансов со своими наиболее поверенными пациентами) Юнг без сопротивления признавался в содержании своих видений. Иногда он демонстрировал пациентам свой волшебный рукописный том с разукрашенными страницами, на которых его видениям и снам придавалась конкретная форма; в этом томе содержалось изобилие (почти на шестистах страницах) его фантазий и бесед с Филемоном и другими бесплотными существами. "Красная книга", как впоследствии была названа эта языческая библия или трансформационный журнал, была начата в 1914 г. и завершена в 1930 г. Его пациенты могли лишь с трепетом взирать на то, как Юнг делился с ними своей книгой жизни. Эта Доверительность только усиливала их веру в то, что Юнг действительно был святым человеком, пророком новой эры, и они были счастливы тем, что находятся рядом с ним.

Среди находившихся здесь в тот день ранних сподвижников Юнга были Тина и Адольф Келлер. Адольф был пастором и автором книг, в которых религиозная мудрость была соединена с психоаналитическими открытиями, а Тина впоследствии стала врачом и психотерапевтом. Ее анализ у Юнга начался в 1915 г. и в продолжался, то прерываясь, то опять возобновляясь, в течение некоторого времени.

Тина Келлер входила в число привилегированного меньшинства, поскольку ей во время аналитических сеансов с Юнгом удалось заметить проблески его оракула. "Это было во время Первой мировой войны, д-р Юнг мог случайно упомянуть о том или ином из своих несметных переживаний, — рассказывала она в своих мемуарах, написанных в 1968 г. для проекта по биографическим архивам К.Г.Юнга[327]. — Однажды он вспомнил, что из-за них поседели его волосы; в другой раз рассказал о том облегчении, которое он испытал, узнав о начале войны, ибо это свидетельствовало, что его видения крови и разрушений, поначалу вызвавшие у него опасения возникновения психоза, были на самом деле предвидением этого события". Этот рассказ произвел на молодую женщину, по ее признанию, сильно захваченную религией, глубокое впечатление. "Всегда, когда д-р Юнг рассказывал о подобных переживаниях, я могла чувствовать его возбуждение. В те времена, приходя на анализ, человек попадал в очень специфическую атмосферу".

Юнг также поделился с Тиной ранними изображениями своих видений, которые составляли разукрашенные страницы его "Красной книги". "Д-р Юнг в те ранние годы, безусловно, набирался опыта, — сказала она. — То, что он говорил, было гипотетичным, и я уверена, что он достаточно часто ошибался. Он нередко говорил о себе и своем собственном опыте. Иногда он мог показать картинку, которую он нарисовал для того, чтобы проиллюстрировать то, чем он занимался. Человек чувствовал себя охваченным очень специфической атмосферой открытия внутреннего мира и его тайны. Не удивительно, что это его очаровывало".

Воспоминания Тины Келлер об этих захватывающих временах дают нам почувствовать дух того круга, в центре которого был Юнг, и подтверждают ту роль, которую сыграла Первая мировая война в интенсификации у этих людей чувства, что они являются частью движения, которое может спасти мир от безумия. "Я находилась в группе, собравшейся около исследователя, пытающегося проникнуть в суть мистерий жизни, — рассказывала она. — Мы слушали с острым предчувствием. Во время первой мировой войны, когда было в разгаре ощущения катастрофы, когда разрушались культурные ценности, во время всеобщего испуга и утраты иллюзий, небольшая группа, собравшаяся вокруг Юнга, участвовала в его видении разверзающегося внутреннего мира".

Однако она добавила: "Впоследствии многие из нас испытали разочарование. Видение было слишком пространным и устремленным в будущее". Келлеры, Альфонс Мед ер, Ганс Трюб и другие в конце концов дистанцировались от Юнга по причине того, что не могли отречься от христианства. Они не могли разорвать с верой своих семей. Они не могли последовать за Юнгом в его неоязыческую землю обетованную, сколь бы прекрасным им не казалось это царство богов, богинь и предков.

Но другие смогли.

Весной 1916 г. Юнгу было всего лишь сорок лет, но для многих он уже тогда был мудрым старцем. По всеобщему признанию, он обладал необычайными исцеляющими способностями. Он действительно приносил свет и жизнь в души многих, кто вступал с ним в контакт. В качестве ведущего светила Психологического Клуба Юнг являлся инкарнацией духовного принципа их священного ордена. И он обещал искупление своим искупителям.

"Борьба с мертвыми и спуск в ад неизбежны"

Первые слова, слетевшие с юнговских уст на собрании 1916-го года, относились непосредственно к его эпифании, состоявшейся в декабре 1913, когда он стал арийским Христом[328]. "В символе Христа заложена идентификация личности с прогрессивной тенденцией коллективной души", — сказал Юнг. В 1916 г. термины "коллективная душа" и "коллективное бессознательное" были взаимозаменяемыми. Юнг сказал, что в коллективной душе имеются "разнообразные аспекты", как плохие так и хорошие, как женские так и мужские. Одним из этих аспектов является регрессивная тенденция, "представленная Ужасной Матерью". Другой "содержит в себе символы искупления для страждущего человечества" и символизируется Христом. Юнг объяснил, что как человеческое так и божественное объединяются в Христе, который потому-то и Христос, что является "Богочеловеком".

А индивида, особенно такого, который мучим видениями и снами, а также одолеваем внутренними мифологическими символами, вылетающими из коллективного бессознательного, Юнг предупредил об опасности, заключающейся том, что "подобная идентификация личности с коллективным бессознательным всегда проявляется в феномене самообожествления". Но это неизбежный первый шаг на пути к индивидуации. "Следовательно, проблема заключается в преодолении самообожествления, что сопоставимо со смертью Христа, смертью, сопровождающейся величайшими мучениями". Это преодоление чувства грандиозности и инфляцированного образа самости, возникающих благодаря переживанию 'бога внутри' (и даже отождествлению себя с богом), является вторым и наиболее решающим шагом при прохождении этих ужасных испытаний.

Юнг сказал, что "освобождение личности" от власти бессознательного является "одной из самых болезненных задач, с которыми нужно справиться для развития полной индивидуальности". Но поступая так, пытаясь преодолеть свое новое состояние богоподобия, человек вызывает "хаос, тьму и сомнение во всем, что есть или может быть". Юнг сказал, что ад сам открывает свои врата. "Этот момент приносит чувство огромной опасности. Человек вполне осознает, что он стоит на грани смерти".

Но данное отделение личности индивида от коллективной души "по-видимому беспокоит филогенетически устоявшиеся картины и образования в бессознательном — процесс, который мы по-прежнему очень слабо себе представляем, но который требует величайшей осмотрительности во время лечения". Что же это за картины и образования? В этой публичной лекции Юнг был достаточно осторожен и не признался, что на самом деле он имеет в виду трансперсональных существ или богов, подобных тем, с которыми он регулярно встречался в своих собственных видениях и которые переживались многими его пациентами. В большей части своей речи Юнгу удавалось оставлять нераскрытой маску, с помощью которой он прикрывал подлинную сущность описываемого им феномена.

Однако затем он сказал нечто ужасно интересное.

Процесс трансформации личности становится космической драмой, в ходе которой индивид борется с духами мертвых. Но пациент/посвящаемый выступает также и в роли поводыря или психопомпа (подобно Гермесу или Вотану), способного отвести мертвого туда, где тот обретет вечное успокоение. Другими словами, Юнг сказал своим слушателям, что работа, которую они проделывают со своими собственными душами во время психотерапевтического лечения, не только принесет им исцеление и сделает их целостными индивидами, но также и даст им возможность принести искупление своим предкам.

"Борьба с мертвыми ужасна..., — сказал Юнг. — Здесь продолжается параллель с Христом. Борьба с мертвыми и спуск в ад неизбежны. Мертвые требуют огромного терпения и величайшей заботы. Некоторых нужно отвести на вечный покой, другим предназначено отвести нас, и к этому нам следует быть готовыми. Мертвым требуется время для того, чтобы они могли полностью осуществить свое назначение; лишь после того, как долг перед мертвыми исполнен до конца, человек может спокойно вернуться к своей наново созданной личности. Таким образом, эта.новая индивидуальность содержит в себе все витальные элементы в новой констелляции".

Должно быть повсюду вокруг себя Юнг увидел изумленные и очарованные лица своих людей.

"Изучая спуск Христа в ад, я был очень удивлен, обнаружив, насколько близко традиция совпадает с человеческим опытом. Следовательно, эта проблема не нова, это проблема всего человечества, и, вероятно, и по этой причине ее символизирует Христос". Нет сомнений в том, что Юнг изучал спуск Христа в ад с помощью своих собственных спусков в ходе видений. (На этом собрании, в присутствии людей, которых он мог знать не очень хорошо, Юнг, надев на себя маску христианина, был очень осторожен в обращении с христианскими метафорами.) Античные мистериально-культовые посвящения всегда предполагали своего рода спуск и тяжкое испытание перед тем как посвящаемые могли увидеть бога или стать им. Юнг знал это из своего собственного опыта. Для него это уже было не предметом веры, а предметом знания, но он не был уверен, стоит ли обнародовать это именно сейчас. В 1916 г. в Цюрихе юнговскому социальному эксперименту успех не был гарантирован. Его новый соперник, новый Иуда вполне мог находиться в этом Клубе. Ему следовало быть осторожным.

Юнг сказал, что он попытается "более полно осветить данную проблему в работе о Трансцендентальной функции". Он действительно написал подобное эссе в 1916 г., но оно оставалось неопубликованным вплоть до 1957 г., хотя и тогда оно появилось лишь в небольшом, напечатанном в частном порядке буклете. Это одно из важнейших эссе, написанных Юнгом за всю его жизнь, поскольку в нем он дает детальное описание своего метода анализа сновидений, а также своих медиумических психотерапевтических техник.

Большая часть эссе посвящена технике, которую Юнг называл активным воображением; она заключалась в приостановке действия критической функции сознательного эго с тем, чтобы из бессознательного разума могли проступить образы. Тем же способом можно было обнаружить собственный внутренний голос, а также, подобно медиуму, начать с ним говорить, а впоследствии и установить длительный диалог с этим выразителем более высокого интеллекта, находящегося в бессознательном разуме (независимом от времени и пространства). Автоматическое письмо, которое Юнг называл также "письмом из бессознательного", стало одним из его характерных предписаний для пациентов. Активное воображение могло также принять форму черчения и рисования, изготовления вещей своими руками или же (подобно асконским танцорам) использования телодвижений для передачи посланий, идущих от мертвых или других существ, находящихся в бессознательном. С помощью подобных техник можно было высвободить инстинктивного, архаического "человека", а как только между сознательным и бессознательным разумами устанавливался диалог, в дело вступала трансцендентная функция. В те времена это называлось медиумической техникой или канализированием. Согласно Юнгу, трансцендентная функция является процессом интеграции бессознательных содержаний с сознательным разумом, что ведет к созданию Нового Человека — духовного Ubermensch, которому предстоит искупить остальное человечество. В 1916 г. Юнг определил этот процесс создания духовного Сверхчеловека (Ubermensch) как становление целостным человеком ("Menschwerdung") и назвал это "процессом индивидуации".

Прекрасно осознавая, какие именно духовные метафоры могут произвести наибольшее воздействие на его швейцарско-христианскую аудиторию, Юнг обратился к вагнеровскому "Парсифалю". Но в то же время, он вновь сослался на свои инициационные видения мудрого старца Ильи и эротичной еврейки Саломеи, только теперь они превратились в таких оперных персонажей как Гюрнеманц (старый рыцарь Грааля) и Кундри (еврейская искусительница, вину которой искупает Парсифаль). Юнг привел своим слушателям следующий пример: "На великую пятницу Парсифаль идет назад в Граальсбург [крепость, в которой живут рыцари Грааля, охраняющие святую чашу]. Он одет во все черное, что является символом смерти, и у него закрыто забрало. Его покинула вера в то, что он в состоянии выполнить дело, за которое так долго боролся, но именно Гюрнеманцу и Кундри (сильно изменившимся) удается освободить его от безумия и показать дорогу в Граальсбург".

Став арийским Христом, Юнг нашел свой Граальсбург. Его вели туда Илья и Саломея, но в конечном счете он достиг его по собственной воле, во многом точно так же, как в момент апогея вагнеровской оперы ариец Парсифаль присвоил себе волшебные исцеляющие силы Христа.

Из всех, кто слушал Юнга в тот день, лишь несколько самых приближенных последователей знали о том, что приводя пример с Парсифалем, он имел в виду свой собственный процесс обожествления. Остальные, которым было трудно перечеркнуть свое протестантское наследие (в те ранние годы в составе Клуба кроме нескольких французов не было ни одного католика, не было там и ни одного еврея), могли лишь с восхищением следить за тем, как он раз за разом обращается к христианским темам. В это время он провел аналогию между членами Клуба и апостолами Христа. "У каждого индивида коллективная душа может быть приведена к констелляции по-своему, но в принципе все эти манифестации идентичны, — сказал Юнг. — После того как на пятидесятницу апостолам явился Святой Дух, они заговорили на разных языках, что означало: каждый говорит по-своему, каждый славит своего Бога на свой собственный лад, но при этом все славят одного и того же Бога". Следовательно, в пределах коллектива Клуба каждый мог оставаться индивидуальностью, трудящейся во имя достижения общих духовных целей. Все они могли быть подлинными апостолами одного и того же учителя, несмотря на то, что каждый из них мог следовать его учению по-своему.

Вскоре юнговские утопические взгляды относительно подобного сообщества аналитиков стали очевидны: "Лишь после преодоления самообожествления, лишь после того как человек открылся себе самому и осознал себя как часть человечества, мы можем говорить о настоящей аналитической коллективности — коллективности, которая стоит над типологическими и половыми различиями". Лишь после того, как благодаря своим манифестациям через индивида был сполна пережит бог внутри, могут быть преодолены типологические и половые ограничения. После этого, сообщество подобных боголюдей будет проявлять свою трансцендентную функцию в коллективной форме. Последователям Юнга предстоит быть первыми, кто попытается сделать нечто такое, чего до них никто за всю историю человечества не делал: освободить род людской от вызванных типологическими и половыми ограничениями ошибочных оценок и даже актов насилия. Но Юнг предупредил своих учеников о том, что им предстоит еще много поработать в рамках своего аналитического коллектива, прежде чем они смогут изменить человеческую участь.

"Но мы еще не так далеко ушли, мы лишь на пути к Menschwer-dung. Осознание и принятие личной жизненной задачи ведет к Меп-schwerdung. Осознание того, что каждый должен выполнить свою особую задачу и причем своим собственным путем, вызывает уважение к индивиду и к его особому пути", — сказал Юнг. "К Анализу приходят лишь те, кого их собственные индивидуальные законы побудили встать на свой особый путь и тем самым вступить в конфликт с господствующими традициями". Под "господствующими традициями" Юнг подразумевал религию. Таким образом, анализ представлялся Юнгу особым духовным путем, на который можно встать лишь отказавшись от веры, полученной от рождения.

Завершая эти вводные замечания относительно своей теории духовной трансформации (тут Юнг вообще не пользуется такими словами как психология , психологический или психотерапия , вместо этого он говорит на языке духа и своих мистерий), Юнг высказал свои соображения по поводу принципов нового клуба. Он сказал, что аналитическое сообщество должно будет всегда "относиться с уважением к индивиду и к его личным целям". "Первоначальные группы", из которых состоит аналитическое сообщество, сами претерпят свое специфическое развитие и в них должна быть "абсолютная свобода для построения бесконечного числа небольших подгрупп". Если возникнут затруднения, то их "нужно будет преодолевать согласно аналитическим принципам". А если эти затруднения сохранятся, — сказал Юнг, — "то их нужно представить перед аналитическим трибуналом". Остается лишь недоумевать о том, осознавал ли Юнг, сколь сильно последнее замечание созвучно духу институций и инквизиций Римской католической церкви.

Заключительные слова, с которыми Юнг обратился к своим последователям, были весьма красноречивы. В них открытым текстом формулировалась юнговская "руководящая фикция" или групповая фантазия, которой предстояло стать для них опорой[329]. В них не было ни слова ни о культурной деятельности группы, ни о ее интеллектуальных, психологических или медицинских целях. Вместо этого мы обнаруживаем в этих замечаниях руководящую фантазию священного ордена или тайного общества, трудящегося над искуплением духа. Тут мы также обнаруживаем возвращение Юнга к своему деду: он завершает строительство духовной арки между ним и собой, используя для этого слова Гете, оккультные символы масонов и розенкрейцеровцев. Здесь мы вновь встречаем упоминания о Вагнере, Древе Жизни и солнце. Юнг сказал:

Ничто не ново под солнцем. Нашу цель — идеальное аналитическое сообщество — Гете видел и обсуждал в своей поэме "Geheimnisse". Если бы для этого не требовалось слишком много времени, я бы с радостью вам ее прочитал — вероятно, не все из вас с ней знакомы.

Поэма была написана в 1816 г. и, вне всяких сомнений, значительно опередила свое время. В ней описывается братство, основанное на принципе религиозного приятия индивидуального пути и Меп-schwerdung. Символом этого Монастыря является увитый розами Крест — символ возродившейся жизни, тангейзеровский мотив расцветающего посоха, Кедра или Древа Жизни.

Древние говорили о Древе Жизни: "Благородное Древо посажено в саду с редким умением. Его корни достигают дна Ада, а его крона касается божественного Трона, его широко раскинутые ветви прикрывают Землю. Древо стоит во всей своей красе и его листва великолепна".

Это Древо является выражением коллективной функции, являющейся творением Анализа и жизни.

После этого заключительного предложения Юнг получил вполне заслуженные аплодисменты. В этой очень краткой речи ему удалось не только точно объяснить, в- чем заключается процесс индивидуации, но также и сформулировать руководящую фикцию, согласно которой они были членами мистического ордена, занятого созданием человеческого существа нового типа (более совершенного духовно) и утопического общества, которое возвысится над половыми и типологическими различиями.

С этого момента официально начался процесс всемирного искупления. Анализ стал посвящением. Прихожане подверглись вторичному обращению. Еще недавно мирские и духовно несостоятельные жизни приобрели космическое измерение. Они были на пути.

Decknamen

Для Юнга это были тяжелые времена. Перед ним возникла угроза утраты всего того, что он с таким усердием строил годами. Принятие им полигамии угрожало его браку и семейной жизни. Его решение практически полностью отойти от внешней профессиональной деятельности (от работы в госпитале, чтения лекций в университете и президентства в психоаналитической ассоциации) привело к тому, что к концу 1914 г. у него осталась лишь частная практика, да еще несколько наиболее преданных последователей. Останутся ли они через пять лет? А через десять? Не было никаких гарантий, что его решение основать собственное движение за духовную ревитализа-цию приведет к успеху.

Но сердце подсказало ему, что нужно принять ту мантию, которую ему предложила судьба. Он был посвящен в древнейшие мистерии и стал богом. Боги открыли ему тайны жизни и человеческой истории, позволили заглянуть в будущее и увидеть Нового Человека. Он убедился в абсолютной ложности христианской догмы и проповедуемых ею верований в единственного, недосягаемого бога. Тех, кто был от природы наделен способностью к возрождению, а именно — арийцев, он мог спасти путем возвращения их к их же собственным языческим корням, ко все еще находящемуся в них архаическому человеку. Он мог спасти мир. Кто кроме него, осчастливленного непосредственным знанием божественного, мог быть пророком новой эры?

Юнг знал, что несмотря на то, что он оставил большинство своих профессиональных занятий, ему следует сохранять хотя бы минимальное достоинство. Ведь несмотря ни на что, он был врачом, всемирно признанным ученым, а также человеком, которого все больше воспринимали как того, кто предложил духовную альтернативу еврейской атеистической науке Зигмунда Фрейда. Он от случая к случаю продолжал выступать перед профессиональными собраниями врачей в таких местах как Англия, Шотландия и Америка. Иногда он писал статьи, которые печатались в солидных научных журналах. И, конечно же, он был убежден, что ему следует продолжать писать и публиковать глубокомысленные исследования.

Для того, чтобы обеспечить успех своему движению, он должен был принять как минимум три ложных обличил или маски. В своих профессиональных выступлениях, профессиональных публикациях и книгах (по крайней мере до 1930 г.) он высказывался весьма двусмысленно. Если он хотел, чтобы на каком-то публичном форуме его восприняли всерьез, он просто не говорил о живой мистерии богов или предков. Во избежание подобных затруднений он создал несколько туманную, но вместе с тем достаточно поэтичную псевдонаучную терминологию, за которой ему удавалось скрывать подлинное содержание своего опыта. Термины, которыми он пользовался в печатных работах, а также в лекциях 1916 г. ("личное бессознательное", "коллективное бессознательное" и "персона") были на самом деле decknamen или псевдонимами, скрывающими от посторонних подлинную природу соответствующего феномена. В этом Юнг мог соперничать с алхимиками, создавшими детально разработанный словарь символов и метафор для того, чтобы скрыть от своих соперников подлинные наименования химических элементов и процессов. Только те адепты, которых авторы подобных работ посвящали в их тайный код, могли их понять[330]. Юнг до некоторой степени изменил функцию этих псевдонимов: он придумал "научные" термины для того, чтобы затуманить непосредственный опыт живой мистерии, которую он предлагал посвящаемым в нее посредством анализа. Таков Юнг на страницах его "Собрания сочинений" и в изложении многих его апологетов, продолжающих настаивать на том, что его идеи с полным правом можно отнести к научным.

У тех, кто в 1916 г. составлял ядро первоначальной группы его сторонников, имелись в распоряжении две работы, предоставляющие им терминологию, с помощью которой они могут общаться с посторонними. Первой из них был французский перевод речи, произнесенной в клубе в 1916 г. на тему: "Понятие бессознательного", где впервые в печатной форме были использованы термины "коллективное бессознательное" и "личное бессознательное"[331]. В этой публикации (членам клуба, по всей видимости, был доступен ее немецкий вариант) Юнг многократно и открыто говорит о процессе обожествления и о необычайном мистическом опыте, который он может пообещать тем, кто будет лечиться его методом. Юнг прельщал духовно страждущих высказываниями следующего рода: "Полнота возможностей коллективной психики сбивает с толку и действует ослепляюще. С растворением в ней персоны следует высвобождение непроизвольных фантазии, которые, по всей видимости, суть не что иное, как специфическая деятельность коллективной психики. Эта деятельность поставляет сознанию содержания, о существовании которых до того не было известно ничего. [Открывается богатый источник мифологического мышления и чувства]"[332].Ну разве мог кто-либо не заинтересоваться подобными вещами?

В начале 1917 г. небольшой том, озаглавленный Die Psychologie der Unbewussten Prozesse (Психология бессознательных процессов), превратился в своего рода учебник для членов юнговского круга[333]. Это первое печатное изложение теории и методологии того типа лечения, который мы и по сей день считаем юнгианским. Обложка первого издания данной книги была оформлена соответствующим образом: на ней была изображена чаша — Священный Грааль — с находящимся прямо над ней пылающим солнцем.

В этих публикациях и лекциях Юнг был все время начеку и при их написании и чтении производил кодировку. Земля мертвых, вечное царство богов, по сути все божественное царство эллинистического мира стало коллективным бессознательным. Смертная оболочка, под которой внутри нас скрывается бог, — персоной или маской ложной индивидуальности. Сами же боги, включая и таких инородных существ, как Илия, Саломея и Филемон, были названы "доминантами" коллективного и надличностного бессознательного. Впервые введя этот термин, Юнг даже написал: "доминанты... это господствующие силы, боги"[334]. Юнг сказал, что доминанты (в 1919 г. — "архетипы") — суть факт "психологической реальности", которая на самом-то деле и сама являлась deckname (т.е. псевдонимом, который и по сей день очень часто используется юнгиан-цами), за которым скрывался опыт непосредственного переживания мира духов или богов. Из всего этого слеплена первая юнговская маска.

Находясь в более привычной обстановке, например, читая лекцию в Психологическом Клубе, Юнг не стеснялся с особой настойчивостью намекать на метафоры духовного плана. Начиная примерно с 1930 г. его боязнь публично говорить на подобном духовном языке ослабла, но он все еще не раскрывался полностью и оставлял в своем лексиконе христианские метафоры, скрывавшие глубинную языческую струю в течении его мысли. Это была его вторая маска.

В интимной обстановке (во время аналитических сеансов) он мог в некоторых случаях быть совершенно откровенным по поводу mys-teria, ожидающей пациента, если тот встанет на путь посвящения, который должен привести его к новому переживанию богов. Но даже в эти интимные моменты самораскрытия Юнг по-прежнему оставался верен своей роли религиозного пророка и лидера харизматического культа, за спиной которого стоят индивиды, ждущие от него указаний. Это была его третья маска.

Эти три слоя персоны, эти три лика Юнга скрывали его дальнейшие мистические опыты от всех посторонних, за исключением, быть может, одного человека — Тони Вольф. О том, как далеко зашел Юнг в своем язычестве, знала лишь она одна. Да, Юнгу все еще были нужны родственные христианские метафоры, но лишь для того, чтобы отвлечь от христианства тех, кто искал возрождения. Иногда он обращался к малопонятным христианским еретикам, которых мы называем гностиками. И он даже учил мертвых этим гностическим ересям.

Год 1916-й был отмечен не только повторным появлением языческих богов в снах и личных взаимоотношениях, сексуальности и духовности паломников, стекавшихся в его приемный кабинет, но также и появлением у порога юнговского дома мертвых христианских рыцарей. А они были сердиты.

"Мы возвратились из Иерусалима, где не нашли того, что искали"

История, которую Аниэла Яффе сообщает устами Юнга в MDR, является одной из самых незабываемых во всей книге[335]. Летом 1916 г., в середине воскресного дня начал "неистово" звонить его дверной звонок. Все, кто находился в доме, выглянули из окна, но никого не заметили. Сам Юнг сидел поблизости от дверного колокольчика и "не только слышал его звон, но и видел, как он покачивается". Дом был населен призраками!

"Поверьте мне, все это казалось тогда очень странным и пугающим!" — сказал Юнг. "Я знал, что что-то должно произойти. Весь дом был полон призраков, они бродили толпами. Их было так много, что стало душно, я едва мог дышать. Я без конца спрашивал себя: "Ради бога, что же это такое?" Они отвечали мне: "Мы возвратились из Иерусалима, где не нашли того, что искали".

В течении последующих трех ночей, "почувствовав внутреннюю необходимость сформулировать и выразить то, что могло быть сказано Филемоном", Юнг написал свои знаменитые "Семь наставлений мертвым".

"Семь наставлений" написаны в тоне оракула, под псевдонимом известного эллинистического гностика по имени Василид из Александрии — христианина второго века н.э., который в конце концов был признан еретиком. Хотя до нас не дошло в оригинале ни одно из его сочинений, на магических мадельонах и камнях можно обнаружить изображения одного из его важнейших божеств — Абрак-саса. То был размахивающий кнутом могущественный бог с петушиной головой и змеями вместо ног. Однако иногда можно встретить Абраксаса с головой льва. Абраксас считался повелителем сотен других богов, являвшихся его рабами, и, следовательно, верховным божеством (демиургом) этой планеты, в котором соединены все противоборствующие силы и противостоящие божества.

Мертвые пришли к Юнгу домой за помощью, ибо в Иерусалиме они "не нашли того, что искали", а именно — обетованную землю спасения. Духами были христианские крестоносцы, которые только после смерти осознали, что в Святой Земле их не ждет никакое искупление. Они почувствовали, что с бессмертием их грубо обманули. Они были введены в заблуждение ложной религией.

Юнг читал им проповеди в форме семи наставлений. К концу седьмого наставления он обратил этих разочарованных христиан в свою собственную языческую философию и религию Абраксаса — бога, который является одновременно и добрым, и злым. Это ужасный, тайный бог, которого люди не могут воспринимать непосредственно. Абраксас является создателем и разрушителем мира, добра и зла, света и тьмы. Абраксас — "гермафродит, находящийся у самых истоков". Абраксас — это взаимодействие всех богов и дьяволов, а также "мир, его становление и развитие". Нет более могущественного божества.

В седьмом наставлении Юнг говорит рыцарям, что они напрасно отправились в Иерусалим искать спасения вне самих себя. А на самом деле подлинная тайна возрождения может быть найдена лишь во "внутренней бесконечности". Лишь заглянув вовнутрь, они увидят, что на отдаленном внутреннем горизонте "единственная звезда стоит в зените". Эта внутренняя звезда является "предводительствующим богом" и "целью человека". Пробуждая знакомые языческие верования, Юнг рассказывает воющим христианам, что после смерти душа отправляется вовсе не в христианскую Землю Обетованную, а к находящемуся внутри богу-солнцу (или звезде). После этого откровения языческого пути искупления мертвые умолкают и исчезают в ночном небе, отправившись на поиски вечного успокоения.

Идея о том, что "бог внутри" переживается как солнце или звезда на внутреннем горизонте, является одной из центральных идей юн-говского учения той ранней поры. В 1916 г. Юнг даже нарисовал изображение, которое он впоследствии интерпретировал как выражение его личности[336]. Это ряд концентрических кругов, находящихся внутри одного самого большого. Различные уровни кишат неведомыми богами и демонами. Но важнее всего то, что в самом центре (подобно магме в центре Земли) находится пылающее солнце.

Начиная с 1918 г. он стал называть подобные изображения "мандалами". Санскритское слово mandala означает "круг" и считается, что оно относится к солнцу. Всю свою оставшуюся жизнь Юнг неизменно указывал на индийскую (арийскую) мандалу как на лучшее символическое выражение целостности или полноты у индивида или же верховного Бога, в котором соединены все противоположности.

В седьмом наставлении имеются заключительные слова Юнга в адрес мертвых, где он инструктирует их относительно человечества. Седьмое наставление является интерпретацией мандалы, которую Юнг нарисовал в 1916 г. Благодаря ей мы можем увидеть внутренний пантеон богов и демонов, которых пережил внутри себя Юнг. Мы видим, что солнце или звезда является ядром его существа, верховным божеством, скрытым за всеми остальными.

На самом краю солнечного круга юнговской души, на самой удаленной окружности мы видим демиурга — dominus mundi или властелина физического мира. Это Абраксас, а лучи солнца сияют ореолом вокруг его головы. Это Абраксас Leontocephalus, львиноголо-вый вариант гностического бога.

Часть третья ДЕЯНИЯ АПОСТОЛОВ

9. Фанни Боудич Кац: "Анализ — это религия"

Было много таких, кому сердце сказало, что им пора начать рассказывать о тайных рунах, Слове Божьем, славных подвигах, которые могущественный Христос, находясь среди людей, подтверждал словом и делом.

Было много мудрых, захотевших воздать хвалу учениям Христа, священному Слову Божьему, а также собственноручно написать блистательные книги, рассказывающие о том, как сыны человеческие собираются выполнять Его повеления.

Heliand, песнь 1, около 830 г. н.э.

Поначалу участниками юнговских мистерий, точно так же как и в случае с древними культами Диониса, становились в основном женщины. Мучимые духовным томлением, лишенные в рамках иудео-христиаской веры какого-либо влияния и власти, доведенные до экстаза десятилетиями, проведенными на спиритических сеансах и за теософскими текстами, многие иностранки покидали свои дома и поселялись в Швейцарии во имя того, чтобы быть неподалеку от Карла Густава Юнга. Юнг был их "новым светом", их духовным советчиком и пророком, швейцарским врачом и ученым, который к тому же еще и являлся учителем оккультной мудрости и волшебства. Они пришли к Юнгу затем, чтобы исцелиться самим и научиться исцелять других с помощью воображаемого контакта с трансцендентным царством богов и богинь. Две из них (обе — американки из богатых семей) жили неподалеку от Юнга по много лет, а затем, вернувшись домой, столкнулись с ужасными проблемами в отношениях со своими супругами. Эти супружеские проблемы были усугублены самим Юнгом. Третья — незамужняя англичанка, врач, достигшая успеха своими собственными силами — осталась в своей родной стране и со временем избавилась от юнговскрго притягательного воздействия, но лишь благодаря тому, что стала последовательницей найденного ею нового экзотического мудреца.

Все три женщины — Фанни Боудич Кац, Эдит Рокфеллер-Мак-кормик и Констанция Лонг — в одно и то же время оказались в первой группе апостолов, собравшихся вокруг Юнга. Это был критический период в процессе утверждения юнговской аналитической психологии и формирования его культа, и поэтому эти три женщины оказали долгосрочное воздействие на будущее юнговского международного движения, а также на его место в истории.

Давайте начнем с истории, рассказывающей о женщине, которая оставила нам наиболее полное сообщение (являющееся, на самомделе, самым ранним из дошедших до нас сообщений подобного рода) о том, на что была похожа психотерапия в руках Юнга в годы, последовавшие непосредственно за его разрывом с Фрейдом.

Беспокойная душа Фанни Боудич

Холодной бостонской зимой 1911 г., после неудачной борьбы с болезнью Паркинсона, на семьдесят первом году жизни скончался Генри Пикеринг Боудич. Он имел длительную и выдающуюся карьеру экспериментального психолога в Гарвардской медицинской школе. Его хороший друг — философ и психолог Вильям Джемс — умер годом раньше. Работа в современно оборудованной лаборатории Боудича вдохновила Джемса на создание в середине 1870-х при Гарвардском университете первой в Америке лаборатории по экспериментальной психологии. Даже после того как Джемсу наскучила экспериментальная психология и он возвратился к философии, эти двое мужчин оставались близкими друзьями и продолжали иметь много общих нетрадиционных интересов.

Одним из них был спиритизм и весь тот ряд парапсихологических феноменов, которые ассоциировались с ним. Не одно десятилетие они изучали "экстраординарные психические состояния", как обозначил их Джемс, и связанные с ними феномены, такие как автоматическое письмо и черчение, вызванные трансом множественные личности и происходящие в состоянии бодрствования галлюцинации с живыми и мертвыми.

Главным образом они занимались изучением медиумов во время спиритических сеансов. За двадцать пять лет с момента основания ими Американского общества психических исследований, Боудич и Джемс совместно посетили множество спиритических сеансов. В своих, имевших газовое освещение домах, в Кембридже и на Биконхилл эти два старых приятеля частенько проводили вечера в обществе женщин, которые, как казалось, впадали в глубокие трансы и говорили низкими, порой жуткими, но чаще комическими голосами мертвых. Они оставались скептичными, хотя их и связывало увлечение трансцендентальными и духовными предметами.

Гарвардские профессора философии и медицины, исследователи паранормальных психических явлений и их похожие на привидения медиумы, длящиеся до глубокой ночи обсуждения Великих вопросов о жизни и жизни после смерти, формировали среду, в которой начала свою необычную жизнь дочь Генри — Фанни Пикеринг Боудич.

Фанни всегда была крайне застенчива. Она постоянно казалась сомневающейся, страшащейся жизни, неуверенной в себе. Она была уязвимой, чуткой ко взглядам и словам других людей и не проявляла никакого особого интереса к интеллектуальным предметам. У нее нередко бывали депрессивные эпизоды. Однако, время от времени, она могла быть достаточно своенравным, и даже злобным ребенком. К ней, как к дочери известного профессора и ученого, предъявлялись очень высокие требования, а жизнь в центре социальных событий и ритуальные полуденные чаепития в обществе элиты причиняли ей боль. Она старалась, насколько это было возможно, скрываться в подполье, но ее маска невидимки не срабатывала. Она не была красива и знала это. У нее было мало ухажеров и не было мужа. Жизнь была рутинной и пустой: никаких радостей, лишь бы как-нибудь перетерпеть. К 1905 г. стало ясно, что болезнь Паркинсона подтачивает сердце д-ра Боудича. Способа его вылечить не было, и в течение нескольких последних мучительных лет его жизни Фанни, которая по-прежнему жила дома, изо дня в день ухаживала за отцом. Когда он умер, Фанни впала в столь глубокую депрессию, что ее устраивала лишь мысль о самоубийстве. Ее мать — Сельма — хотя и была убита горем, но все же сумела почувствовать, что жизнь дочери висит на волоске и обратилась за помощью к одному из дальних кузенов Фанни.

"Кузеном Джимом", Как его называла Фанни, был не кто иной, как Джеймс Джексон Патнэм из Гарвардской медицинской школы; его и по сей день считают отцом американской неврологии, а в 1909 г. он был одним из активнейших пропагандистов психоанализа в Америке[337]. Его престиж в научном и медицинском мире способствовал проявлению у американских врачей доверия к Фрейду. Осенью 1909 г. Фрейд и Юнг чудесно провели время с Патнэмом. После того, как в 1913 г. между Фрейдом и Юнгом началась война, Патнэм до самой своей смерти в 1918 г. оставался более близок к фрейдовскому кругу.

Побеседовав с Фанни и осознав глубину ее расстройства, Патнэм порекомендовал ей отправиться в Швейцарию для прохождения обширного психоаналитического лечения у Юнга. Ее мать была за это всей душой. Эта перспектива вызывала у Фанни ужас, но какой-то частью своей души она осознала, что ей пора попробовать зажить по-новому: ей почти тридцать восемь лет, не замужем, у нее навязчивая идея совершить самоубийство, уйти некуда, кроме как в забвение. Швейцария явно была наилучшей из имевшихся альтернатив. При таких обстоятельствах в начале 1912 г. Фанни Боудич прибыла в Цюрих и практически сразу же начала лечение у д-ра Юнга.

"У вашей дочери... должен произойти процесс созревания ее характера"

В Цюрихе Фанни нашла себе друзей и почувствовала себя вновь ожившей. После трудного периода приспособления она наконец приняла свою новую роль в качестве члена сообщества людей, объединенных общей системой верований и ощущением того, что делаемая ими совместно работа в один прекрасный день приведет к духовному спасению мира.

В феврале того же года Юнг и Франц Риклин создали новую организацию, которая состояла из аналитиков и пациентов и получила название "Общество психоаналитических усилий". Эта новая организация пошла еще дальше, чем венское окружение Фрейда: она выступала спонсором лекций и курсов по приложению психоанализа в качестве интерпретирующего мировоззрения ко всей культуре. Все ее члены были объединены общим опытом психоаналитического лечения, научившего их описывать свою жизнь с помощью нового языка — тайного лексикона, который был одновременно сексуальным, клиническим и раскрепощающим.

Когда Фанни начала ходить на сеансы, у нее были трудности с немецким языком. Для того, чтобы облегчить ее лечение, Юнг сделал то, что он обычно делал со своими пациентами из Америки и Великобритании: поставив первоначальный диагноз, он направил ее для прохождения параллельного лечения к своему ассистенту и коллеге Марии Мольцер. Мольцер была медсестрой из Голландии, вошедшей в юнговское окружение еще в 1910 г. Она была первым переводчиком фордхамовских лекций Юнга и в течении многих лет оставалась единственным аналитиком из его круга, свободно говорящим по-английски. Мольцер была дочерью владельца знаменитого завода по изготовлению спиртных напитков в Нидерландах, а медсестрой стала в знак протеста против злоупотребления алкоголем. Юнг впервые упомянул о ней в своем письме к Фрейду, датированном 8 сентября 1910 г., в котором заявил, что она и другая его последовательница женского пола — Марта Боддингауз — "ревнуют меня друг к другу"[338]. Она присутствовала на веймарской конференции в сентябре 1911 г., но на известной фотографии участников она сидит в первом ряду, слева от большинства представителей цюрихской школы. Ее изображение весьма расплывчато, но со своими собранными сзади темными волосами она производит впечатление достаточно строгой, а возможно даже суровой женщины.

Занимаясь первоначальным диагностированием Фанни, Юнг раскрыл свой взгляд на психотерапию как на процесс созревания, при котором во время прохождения курса терапии происходит органический "рост" отдельной личности, напоминающий рост растений или кристаллов в природном мире. Ясно, что Юнг рассматривал Фанни как страдающую от слабого развития ее личности. Юнг написал ее матери Сельме, что у Фанни "должен произойти процесс созревания ее характера, покуда ее личность не достигнет полной независимости".[339]. Иными словами, он предупреждал, что, возможно, она никогда не восстановит свое здоровье. Хотя этот процесс и мог показаться таинственным, он убеждал Сельму в том, что способен помочь ее дочери.

Но позднее, в 1912 г. с анализом Фанни произошло что-то очень скверное. Появились парадоксальные чувства, вызвавшие у нее ощущение тревоги, амбивалентности, смущения, раздраженности и незащищенности. Отчаянная потребность получить одобрение со стороны Юнга и Мольцер смешивалась с паническим побуждением бежать от них и от их явных нападок в ее адрес, особенно от тех, которые шли со стороны Юнга. Фанни ни с кем не чувствовала себя настолько уязвимой, как с этими странными, но очаровательными людьми, разрушавшими ее прежнее представление о себе. Нуждаясь в совете, она написала письмо к своему кузену Джиму и излила ему свою душу.

В сентябре Юнг был в Нью-Йорке с целью прочитать лекции в Фордхамовском университете, а также познакомиться с коллегами и пациентами в других американских городах; там же он заверил Патнэма, что лечение Фанни протекает благополучно, на нем никак не сказывается раскол, произошедший в психоаналитическом движении. В своем ответном письме к Фанни, датированном 12 октября, Патнэм сказал ей: "Я подозреваю, что чрезвычайно мастерские методы д-ра Юнга на некоторых его пациентов могут оказать куда большее действие, чем ему самому кажется, и ты не должна попадать в сильную зависимость от него или стремиться сформировать о нем критическое суждение. Несколько дней тому назад я съездил в Нью-Йорк для того, чтобы встретиться с ним...и заодно мы поговорили о тебе, после чего я пришел к убеждению, что ты стоишь на верном пути"[340].

Патнэм имел достаточный опыт в психоаналитическом лечении, чтобы осознать психологическую динамику ситуации. Фанни очень характерным образом реагировала на ранние стадии терапии. Уже начинал устанавливаться перенос, но она сопротивлялась. Он знал, что всю свою жизнь Фанни была очень замкнута и сейчас впервые бросает себе вызов. После аналогичного кризиса в июне она хотела уехать, но затем Патнэм убедил ее, что ей следует остаться. Уходить было еще слишком рано. Альтернатива была крайне жестокой, чтобы о ней можно было хотя бы подумать; и они оба знали это. 1 декабря Патнэм послал Фанни следующий совет:

Я считаю, что ты принимаешь слишком близко к сердцу анализ с д-ром Юнгом и Schwester[341] M. и напрасно считаешь себя мухой на липкой бумаге. Помимо всего прочего, они ведь просто люди, имеющие, как и мы с тобой, недостатки и слабости, и ты не обязана видеть в анализе что-то сверх того, что ты действительно видишь. Я надеюсь, что мог бы с тобой об этом поговорить и понять, что у тебя на уме.

Ты не находишь, что твоя потребность в помощи, которую Цюрих якобы должен тебе предложить, слишком уж сильна и желанна, а ведь, может быть, она в большей степени выдумана для интеллектуальных и социальных целей, нежели для тебя самой. Недостаток д-ра Юнга (entre nous) заключается в том, что он слишком самоуверен и я подозреваю, что он лишен некоторых необходимых способностей к воображению, что он, на самом деле, сильный, но тщеславный человек, который может сделать и действительно делает немало добра, но также и имеет тенденцию подавлять пациента. У него можно поучиться, но не стоит следовать всем его указаниям.

Патнэм подметил тот аспект личности Юнга, который Юнг и сам осознал в последующие годы. Он не раз говорил своим последователям, что оказывал на людей необычайное действие, что у них "мое присутствие либо вызывает инфляцию, либо полностью их подавляет"[342]. Весьма показателен тот факт, что Патнэм для того, чтобы описать пагубность воздействия юнговской личности на других, использует тот же самый глагол ("подавлять" — перев.), что и сам Юнг.

В конце своего письма к Фанни, Патнэм предложил ей что-то типа собственной философии: "Жизнь является или должна была бы быть делом каждого человека, делом каждого из нас, чем-то, что контактирует с изначальными силами вселенной (которая, вследствие этого, оказывается личной вселенной) [ ] большого достоинства и силы во всех их проявлениях, проявляющими симпатию и оказывающими инсайт, но отказывающихся обманывать посредством младенческой любви к защите[343]. Я не уверен, что у тебя достаточно знаний о самой себе, но [тебе] нужно чувствовать себя покрепче (извини за не очень литературное выражение), не в агрессивном, а в высоком смысле слова".

В соответствии с пожеланиями своего кузена, она не прекратила лечение. Под руководством Юнга и Мольцер ей, отбивавшейся от анализа в течение 1912 и 1913 годов, предстояло еще многому научиться.

Приблизительно в это же время, все более отдаляющиеся от Юнга, его бывшие коллеги по психоаналитическому движению разглагольствовали по поводу истинной природы его взаимоотношений с Мольцер. Так 26 декабря Эрнст Джонс в своем письме к Фрейду сказал, что Юнг "сорвался с цепи словно бешеный, утверждая при этом, что он совсем не невротик и что он прошел [психоаналитическое] лечение (у Мольцер? Я думаю, вы можете себе представить, что это было за лечение)"[344]. За три дня до этого Фрейд написал Ференци: "[Юнг] ведет себя как напыщенный глупец и грубый малый, да, в общем-то, таковым он и является. Специалистом, анализировавшим его, могла быть лишь фройляйн Мольцер, а он настолько глуп, что даже гордится этой работой, проделанной той самой женщиной, с которой у него связь. Вероятно именно она стимулировала его, начиная с того самого времени, как он вернулся в Цюрих"[345]. Хотя вероятнее всего, что женщиной, возбуждавшей Юнга в конце 1912 г., была не она, а Тони Вольф, тем не менее, слухи о его связи с Мольцер дошли даже до следующих поколений его учеников. В интервью для Проекта биографических архивов К. Г.Юнга Иоланда Якоби сказала: "Я слышала от других, что перед тем как он [Юнг] встретился с Тони Вольф, у него там в Бургхель-цли была любовная связь с девушкой по имени — минутку, сейчас вспомню — Мольцер"[346]. Однако, поскольку эту сплетню Якоби услышала спустя целых двадцать лет, более вероятно, что этой "девушкой" была Сабина Шпильрейн.

Имел ли Юнг связь с Марией Мольцер? Действительно ли он согласился проходить психоанализ под ее руководством? До тех пор, пока историки не имеют доступа к личным бумагам Юнга, относящимся к этому периоду его жизни, или же пока внезапно ни появятся личные бумаги Мольцер, мы не в состоянии ответить на эти вопросы. По крайней мере, из утверждения Фрейда о том, что анализировать Юнга могла только Мольцер, понятно, что он считал ее наиболее подходящей для этой роли среди всех цюрихских аналитиков.

Одним из самых замечательных аспектов юнговской терапевтической философии тех времен было делаемое им ударение на интеллектуальном образовании пациентов. Это имело особое значение для женщин, которые попадали в орбиту его влияния без какого-либо формального образования по психологии, психоанализу или же истории религии и сравнительной мифологии. Юнг регулярно проводил семинары для широкого круга людей (имевших отношение к Цюрихской школе), их посещали многие пациенты, в том числе и Фанни. По мере того как у Юнга изменялась жизнь, а вместе с ней и интересы, то же самое происходило и с материалом, который он представлял на занятиях. К декабрю 1912 г. он уже знал, что больше не является христианином, и активно пытался найти в политеизме языческой античности новый миф для себя самого и для всего человечества. Семинары, которые посещала Фанни, отражали этот сдвиг в сторону более открытого выражения религиозной ориентации. Например, первый семинар, на котором присутствовала Фанни (в мае 1912 г.), был посвящен "Психоанализу". Ее конспект данного занятия показывает, что на нем достаточно откровенно объяснялись основные принципы психоанализа, которые иллюстрировались многочисленными материалами из его словесно-ассоциативных исследований и из случаев его пациентов. Интерпретация сновидений также объяснялась с помощью материалов из его клинической практики. В изложении его идей присутствовало и несколько откровенных ссылок на религию. Но уже летом 1913 г., когда Юнг стал читать новый курс по введению в психоанализ, психоаналитические понятия излагались вперемешку с замечаниями по истории религии и даже алхимии. Предчувствуя грядущее увлечение Юнга алхимией, Фанни сделала в своем дневнике следующую краткую запись, обобщающую его замечания: "Alchemie — die Geheimnis des Wie-dergeburt zu finden" ("Алхимия — чтобы раскрыть тайну возрождения"). Это самое раннее свидетельство того, что Юнг интерпретировал алхимию с точки зрения духовности и искупления.

Очарование Фанни ее цюрихским опытом росло пропорционально тому, как в течении 1913 г. в рамках аналитической психологии все сильнее артикулировались ее религиозные элементы. Все вокруг были заняты расшифровкой своих излюбленных мифологических отрывков из Wandlungen und Symbole der Libido. Могли ли в один прекрасный день эти изумительные, хотя и пугающие, переживания богов и богинь, а также излучающего мощь Бога солнца и либидо стать так же и ее переживаниями? Фанни, как и многие другие, жаждала получить подтверждение трансцендентного царства, но ее не покидало опасение, что она не сможет его пережить. Многие надеялись, что благодаря исходящим от Юнга витальности и блистательному интеллекту, они когда-нибудь смогут стать такими же интересными людьми как и он. Может быть и можно было пройти такое тяжкое испытание...

А еще, несмотря на то, что Юнг постоянно ссылался на Бога и на вещи духовного порядка, его взгляды могли привести в замешательство кого угодно, и Фанни не была исключением. Современная жизнь породила кризис смысла, религиозный кризис, которому можно было противодействовать лишь с помощью религии. Юнг, будучи пасторским сыном и целителем, представлялся именно тем человеком, который сможет углубить их христианскую веру и вдохнуть новую жизнь в их упования на новую жизнь и спасение. В течение многих лет Юнг именно этим и занимался, но с тех пор как он принял политеистическое язычество в качестве своего личного мифа, ему было все труднее скрывать это с помощью христианских метафор, позволявших ему находить общий терапевтический язык при общении с коллегами и пациентами, которым не удалось (еще!) отказаться от своего монотеизма. Понимая, что еще не время раскрывать свое новое языческое мировоззрение, он запутал (или, можно даже сказать, неумышленно ввел в заблуждение) свою паству.

Пророческие сны

В январе 1913 г. Сельма Боудич написала Юнгу письмо, в котором спросила о том, когда Фанни вернется домой. Глубоко проникшись популярной историей о Свенгали и его гипнотической рабыне — целомудренной девушке по имени Трильби, — некоторые близкие американских пациенток начали беспокоиться насчет того, что именно держит их родственниц в Цюрихе. Юнг заверил Сельму, что у Фанни произошел значительный прогресс — настолько значительный, что он вскоре сможет "освободить" ее от лечения. Однако, как подчеркивал Юнг, желание оставаться в Цюрихе принадлежит самой Фанни.

В Цюрихе Фанни, возможно, и не была в полной мере счастлива, но к идее возвратиться домой она была абсолютно амбивалентна. Как бы то ни было, но именно в Бостоне она стала свидетельницей смерти своего отца и захотела покончить жизнь самоубийством. Она последовала совету Юнга и стала искать в своих снах предзнаменования будущего. Предполагалось, что бессознательное функционирует как высший разум, как оракул, который способен увидеть будущее и указать благоприятный момент. Юнг и Альфонс Медер обучали своих пациентов тому, как пользоваться этой "проспективной" функцией сновидений таким образом, чтобы с помощью нее принимать решения в своей повседневной жизни. Юнг зашел еще дальше и утверждал, что некоторые сны являются пророческими. Подобно древним библейским пророкам, он толковал сны своих пациентов как послания, идущие от Бога или из будущего; то же самое могли делать, по его мнению, и остальные. Фанни держала Патнэма в курсе происходящего в Цюрихе; ее информация вызывала у него все большую тревогу. Второго сентября 1913 г. в своем письме к Эрнсту Джонсу он выразил сомнение относительно юнговских "пророческих снов", а также указал на расхождение между профессиональной научной теорией Юнга и той мистической практикой, которую он на самом деле осуществляет со своими пациентами. Фанни получила обозначение "бывшей пациентки":

Они [коллеги Юнга] говорят, что Юнг уделяет значительно большее внимание "реальности"; но хотелось бы знать, так ли это на практике. Он, судя по всему, положительно относится к пророческим снам. В прошлом году он лечил одну мою бывшую пациентку и использовал ее сны как инструмент для принятия решения о том, следует ли ей на некоторое время вернуться в Америку. Это выглядит странно, тем более, что во время его недавнего отсутствия, она анализировала свои сны самостоятельно и пришла к выводу, что им нужно было дать совсем иное толкование![347]

Осенью 1913 г., после завершения семинаров, Фанни отправилась в Бостон. Она не была дома почти полтора года, а вернулась туда значительно более зрелой женщиной. Это были тяжелые полтора года. Во время анализа Юнг был агрессивен и враждебен по отношению к ней. Она искала защиты у своего кузена Джима, однако Патнем, несмотря на то, что у него у самого появились серьезные сомнения насчет Юнга, открыто встать на ее сторону не решался. Будучи по-прежнему убежденным в том, что у Фанни имеет место обычное сопротивление переносу, он уклонялся от каких-либо высказываний, которые могли бы помешать терапевтическому процессу. Почувствовав нерешительность Патнема, Фанни так и не рассказала ему полную историю своего лечения.

А не рассказала она о том, что во время сеансов Юнг многократно и без всяких стеснений называл ее трусливой лгуньей. Это вызвало у нее негодование, ибо до сих пор с ней никто так не разговаривал. Тем не менее, она осознала, как высоко ценит Юнга Патнэм, и уже в конце сентября 1913 г. вновь отплыла из Америки, а в середине октября прибыла в Цюрих. Там она сразу же встретилась с Юнгом и передала ему содержание всех своих личных бесед с Патнемом. Юнга, должно быть, шокировало сообщение Фанни о том, что она поделилась с Патнемом всеми связанными с ним (Юнгом) негативными впечатлениями. В те смутные времена мнение всемирно признанного гарвардского невролога имело для Юнга большое значение и он не мог так просто позволить Патнему перейти на сторону Фрейда. Фрейд, Джонс и Ференци тоже добивались расположения со стороны Патнема, и в ноябре-декабре 1912 г. в переписке между собой они многократно говорили о Патнеме, его отношении к Юнгу, а также о том, принадлежит ли он к лагерю фрейдистов или нет. Они даже обсуждали между собой содержание писем Патнема (не ставя его об этом в известность) к Джонсу. Они нуждались в нем и вполне это осознавали.

В ноябре 1913 г. Юнг все еще был номинальным президентом Международной психоаналитической ассоциации, но он и его швейцарские коллеги прекрасно понимали, что раскол не за горами. (Фрейд и Юнг прервали переписку в январе 1913 г.). Лояльность Джемса Джексона Патнема должна была стать определяющим фактором с вопросе о том, какой тип психоанализа — фрейдовский или юнговский — станет господствующем во всем мире, особенно в такой ключевой стране как Америка. Юнг имел преимущество, поскольку у него в руках была (по крайней мере, ему так казалось) родственница Патнэма. Таким образом, Фанни Боудич стала крайне важной пешкой в куда более масштабной политической игре, на кону которой были будущее психоанализа и личная карьера Юнга. Юнг понимал, что именно сейчас, когда у Фанни, судя по всему, зародились столь разрушительные для него взгляды, он никак не может позволить ей уйти. Поэтому он убедил Фанни в том, что ошибалась именно она и что именно она согрешила против него. Благодаря этому она была снова возвращена в лоно Цюрихской школы. А затем — восемнадцатого ноября 1913 г. — она послала Патнэму потрясающее признание:

С тех пор как шесть месяцев назад я покинула Америку, я не раз думала о вас и хотела написать, но не представлялось благоприятного момента, ибо дела шли не так хорошо, как хотелось бы.

Вскоре после отплытия я почувствовала слабость и ко мне со всей прежней силой вернулись и ощущения нереальности, и депрессия, и навязчивые мысли; я просто была не в том состоянии, чтобы писать. Я хотела дождаться того момента, когда я встречусь с д-ром Юнгом и смогу поговорить об Америке и о возникших у меня с ним проблемах.

Теперь я уже месяц с ним и успела рассказать ему очень многое о моем с вами общении и о различных моих переживаниях.

Он помог мне понять, как все обстоит на самом деле, что я, пускай отчасти и ненамеренно, выставила его перед вами в ложном свете, а также насколько вероломной я была по отношению к нему — настолько, что теперь с моей стороны единственно честным поступком по отношению к вам и по отношению к нему будет написать вам и признаться в моей нечестности.

Кузен Джим, я знаю, что вы поверите мне, если я скажу вам, что просто не ведала, что творила — но мое неведение было совершенно непростительным после полутора лет анализа.

Я должна была бы понять, как я понимаю это сейчас, что я рассказывала вам о кризисе, имевшем место в июне сего года вовсе не для того, чтобы — как казалось мне тогда — показать вам, что я в ужасном состоянии и что анализируя меня, д-р Юнг на самом деле борется со мной, а лишь для того — как мне стало ясно теперь — чтобы завоевать в ваших глазах симпатию и вызвать сопереживание по отношению к моим израненным чувствам — т.е. вместо того, чтобы искренне признать свою ошибку, сознаться в содеянном и взглянуть правде в глаза, я возложила всю вину на самом деле, что я набралась смелости рассказать вам ужасную правду (что может быть в последствии принесет пользу) и готова идти дальше, чего бы это мне ни стоило, ибо окончание анализа для меня важнее, чем моя жизнь. Я готова пожертвовать ради этого всем, чем угодно. Поймите, я еще никогда не встречалась с правдой и абсолютной честностью. Д-р Юнг говорит — а я-то знаю, насколько он прав — что мне придется потратить всю жизнь на их поиски; за несколько последних дней я спустилась так глубоко, как никогда прежде, и вскоре, безусловно, должен произойти подъем; чудесное ощущение "Wiedergeburt" ["возрождения"], ведущее к ужасному страданию и борьбе за более достойную жизнь.

В настоящий момент (и так будет всегда) я исполнена благодарности перед д-ром Юнгом за то, что он руководит мною с такой искренностью и серьезностью — в своей новой жизни я, наверное, еще лучше пойму, какое огромное значение имели для меня его усилия.

Я пока не могу ничего сказать по тому вопросу, который мы в свое время так свободно обсуждали, ибо я еще не успела его в достаточной степени обсудить с д-ром Юнгом, но могу сказать, что и в этом случае я сообщила вам неподлинные впечатления и дала им превратное истолкование. Как только смогу, я напишу об этом и все объясню — но, кузен Джим, меня переполняет глубочайшее раскаяние в связи с моим пребыванием в Америке: я допустила множество ошибок, а в настоящий момент моя душа в смятении, а нередко — даже на грани отчаяния.

Я не могу себе простить того, что породила недопонимание в отношениях между вами и д-ром Юнгом и не успокоюсь, пока не смогу их наладить; но я только могу себе представить, какое впечатление я, должно быть, произвела на вас. Теперь, когда я думаю о своих разговорах, они кажутся мне немыслимыми и невыносимыми — вы представляете, как это было, не так ли? Единственное, чего я хотела, так это не быть трусливой, потому, что слово "Feigling" ["трусливый"], которое я так часто слышала в ходе анализа, очень сильно запало мне в душу, и единственное, чего я хотела, это причинить себе вред и приобрести храбрость (тогда я думала, что знаю себя), но теперь я понимаю, как глубоко я заблуждалась.

Все это делает меня безумно несчастной. Во избежание каких-либо недопониманий в будущем, я прочитаю это письмо д-ру Юнгу перед тем, как пошлю его вам.

Премного вам благодарна за все, что вы сделали для меня, за вашу заботу и сочувствие. Это письмо рассказывает очень многое о том, как в 1913 г. юнговская разновидность терапии встала на путь спиритуализации. Анализ ведет к возрождению (Wiedergeburt) — тому самому, которое было обещано пиетизмом восемнадцатого века и древними мистериальными культами. Говоря "я спустилась так глубоко, как никогда прежде", Фанни пользуется метафорой спуска или ката-базиса. Также в согласии с античными мистериальными культами, обещающими посвящаемым лучшую жизнь после смерти, Фанни рассматривает свое лечение у д-ра Юнга как подготовку к новой жизни. Он соглашается продолжать анализ не во имя нее, а во имя его "долга перед человечеством".

Через несколько дней после того как Фанни показала это письмо Юнгу, он дал ей указание написать новое письмо Патнэму и изложить в нем самые последние изменения в ее анализе, а именно: появление у нее всепоглощающего, почти океанического, чувства любви по отношению к нему. Спустя всего лишь месяц после своего возвращения из Америки, она качнулась от чувства подавленности Юнгом в сторону чувства приподнятости, возбужденности и даже переполненности божественной любовью к своему учителю. 23 ноября Фанни написала следующее добавление и послала его в одном конверте с первым письмом:

Д-р Юнг прослушал это письмо и сказал, что, по его мнению, оно полностью правдиво, но ему хочется, чтобы я добавила к нему рассказ о своих новейших переживаниях, поэтому мне придется еще раз испытать ваше терпение — вы уж меня простите.

Вы понимаете, что это письмо было написано во время [ ] я по собственной воле отказывалась от прохождения анализа, ибо мне нужно было разобраться с самой собой. Лишь после дней борьбы и конфликтов я смогла заставить себя осознать, сколь е бесчестная на самом дел: я постоянно выдумывала себе оправдание и пыталась стереть из памяти болезненную правду.

То, что я писала вам и сестре, а также ходила к д-ру Риклину и рассказывала ему о том, что анализируемая им фройляйн Герцель является моей приятельницей (я боялась, что это может принести ей вред), конечно же, помогло мне достичь более глубокого понимания, но независимо от всего этого, меня одолевало чувство, что я не способна любить себя саму так, как, согласно моему разумению, я должна была бы это делать. Я не могла этого понять и была в бедственнейшем состоянии; у меня все время присутст- вовали сильнейшие сопротивления и ненависть по отношению к д-ру Юнгу, что выражалось в фантазиях о том, что я стреляю или бью его ножом, и были моменты, когда я всерьез подумывала о том, чтобы прекратить анализ у него и перейти к д-ру Риклину. Было бы ужасно, если бы я на самом деле так и поступила, но я ведь была в отчаянно^ душевном состоянии и это представлялось мне единственной возможностью. Кузен Джим, это было кошмарно, и лишь благодаря огромнейшему усилию я смогла заставить себя подумать об этом и написать вам. У меня были мрачнейшие мысли и подозрения насчет д-ра Юнга, а как-то раз он меня ни с того, ни с сего жутко испугал, что было для меня чем-то совершенно новым, а еще меня часто одолевали мысли о моих переживаниях в Америке. Я плохо спала, и дважды за этот период я так пронзительно вопила во время сна, что даже будила мисс Бейкер [Сара Б.], находившуюся в соседней комнате и за закрытой дверью.

Затем наступил вечер последней среды, а в пятницу я должна была вновь увидеться с д-ром Юнгом. Я отчаянно пыталась создать порядок из хаоса и смутно чувствовала, что помимо признания в своей бесчестности мне следует принести и иную жертву, куда большую, чем те, которые мне доводилось приносить прежде, и что только после этого я смогу себя полюбить. Но я никак не могла разобраться, чем именно я должна пожертвовать, и насчет этого у меня были самые разнообразные экстремистские идеи, причем некоторые из них были совершенно фанатическими.

И вот, кузен Джим, когда я в тот вечер ложилась в постель, ко мне внезапно явилась истина. Я поняла, что мне нужно отказаться от своей гордыни, ибо невзирая на то, что в начале анализа я уже сделала уступку д-ру Юнгу, я так и не отказалась от своей гордыни — именно это я и должна была принести в жертву. После этого мне стало ясно, что я вовсе не ненавидела д-ра Юнга, а испытывала по отношению к нему глубокую и всеохватывающую любовь; что мой страх перед ним был, на самом деле, искаженной любовью, и что впервые в своей жизни я оказалась способной к бескорыстной любви, ибо я могла его любить, даже не надеясь на дружбу или расположение с его стороны, а мое жертвоприношение заключалось в том, чтобы рассказать ему об этом.

Мне ничто не давалось с таким трудом, как это письмо к вам, но д-р Юнг сказал, что вы должны об этом знать, поэтому я пытаюсь писать об этом, невзирая на свои чувства.

Это внезапное раскрытие истины было чудеснейшим переживанием, столь всеобъемлющим и неописуемым, что мне захотелось молиться (а подобное со мной за всю мою жизнь случалось очень редко), и я поняла, что достигла того, чего я жаждала и за что боролась всю свою жизнь.

В ту ночь я снова звала во сне, но на этот раз не от боли: мисс Бейкер проснулась от того, что услышала, как я выкрикиваю: "О, я так рада, я действительно существую", после чего я издала два вздоха, выражающих утешение — она услышала это через закрытую дверь, но я ничего об этом не знала.

Д-р Юнг показал мне, что, во-первых, моя гордыня мешала мне получить то, чего я желала всю свою жизнь, а, во-вторых, что обретение способности к бескорыстной любви является первым шагом на пути к пониманию религии. О, кузен Джим, теперь-то я понимаю, сколь сильно я заблуждалась относительно д-ра Юнга, насколько он значительнее и прекраснее, чем я со своей узостью могла только вообразить.

Все это очень всеобъемлюще, и я не могу с уверенностью сказать, что в настоящий момент полна надежд на то, что все будет хорошо, ведь и сейчас мои страдания и смешение мыслей слишком велики, но я уже сделала шаг для того, чтобы оказаться в состоянии показать д-ру Юнгу мою душу такой, какой она является на самом деле, и я твердо верю в то, что со временем преодолею свои ошибки, даже если они столь ужасны. О, я надеюсь, что в это поверите и вы!

Я все это прочитала д-ру Юнгу и он говорит, что все правильно.... Я шлю это письмо с радостью, кузен Джим, и я готова отвечать за последствия, каковы бы они ни были. Обязательно напишите мне: это ужасно тяжело — быть вынужденной ждать слишком долго.

Мне пришлось заново переписать это письмо, поскольку оригинал не годился для отправки.

Прочитав эти письма, Патнэм ужаснулся действиями Юнга и задумался о психологической независимости и безопасности Фанни. За несколько недель Юнг совершил с ней религиозно-эротическое обращение и сделал ее еще менее уверенной в себе, чем когда-либо прежде. Патнэм осознал культовую природу ее новоявленного поклонения перед Юнгом. Он также почувствовал опасность, таящуюся в юнговском контроле над их с Фанни общением. Некоторые из его американских коллег-психоаналитиков утверждали, хотя Патнэм не мог сказать ей об этом в своем ответном письме (поскольку это все равно прочел бы и Юнг), что Юнг вследствие своего разрыва с Фрейдом сошел с ума.

10 декабря Патнэм написал Фанни пространный ответ.

На левом краю своего эмоционального письма Патнэм сделал трудно читаемую надпись: "Я не смогу писать без стеснения, пока не уверюсь в том, что это для тебя одной". Показала ли Фанни это письмо Юнгу или нет — неизвестно, но в нем Партнэм явно выражает свои сомнения и даже оскорбления в его адрес.

Я только что прочитал твое письмо и оно, естественно, ко многому меня подтолкнуло....

Я бы не хотел, чтобы ты показывала это мое письмо д-ру Юнгу или даже говорила ему о нем (просто из опасения по поводу возможных недоразумений), поэтому, если ты все же действительно хочешь это сделать, пожалуйста, оставь его непрочтенным. Но только не бойся, что что-либо, сказанное тобой, вызовет у меня ложное впечатление о д-ре Юнге. Я все прекрасно понимаю.

Я хочу тебе сказать в первую очередь вот что: я убежден, что твоя нынешняя реакция, выражающаяся в самоотречении и самобичевании, является излишней и потому — неразумной и вредоносной. Пусть даже десять раз будет истиной то, что тобою руководило чувство мести по отношению к д-ру Юнгу и что за этой мстительностью скрывалась любовь.

Тем не менее, даже если это так (что вполне может быть), даже если ты это поняла, тебе следовало бы реагировать на это с невозмутимостью и разумной сдержанностью, а вовсе не посредством самоуничижения. Заниматься самоуничижением "слишком легко", и на поверку выходит, что это своего рода самооправдание (то же самое происходит, когда занимаются аскетизмом). К чести твоей, у тебя прекрасный ум и спокойный характер, что со всей очевидностью проявилось прошлым летом, и твоим долгом перед самой собой было бы сохранить самоуважение, которое должно было бы выжить даже в том случае, если бы ты открыла в себе неискренность, сколь бы велика последняя ни была.

Кто из нас абсолютно искренен? Никто, включая даже д-ра Юнга. Несомненно, мы можем содействовать друг другу, но это как с тем слепым, который помогает другому слепому, давая ему слабую, но зато новую крупицу прозрения. Я совершенно уверен в том, что д-р Юнг вполне сознательно пытается тебе помочь, но ты не в состоянии понять его собственные слова о том, что твой случай его больше не интересует, потому что ты внушила себе, что в отношениях с ним тобою руководило чувство мести. Ему положено знать (и я действительно немало слышал об этом от него самого) то, что известно каждому, кто занимается подобной работой, а именно, что подобные чувства имеют всеобщее распространение. Нет сомнений, от них нужно избавляться, но ведь не ценой же потери самоуважения.

Мы должны жить своим лучшим, а обнаружив, что мы поступаем иначе, нам следует критически, но сохраняя спокойствие, взглянуть на себя со стороны и без лишнего шума скорректировать свою линию поведения.

Я помню, как во время самой первой нашей конференции в Цюрихе д-р Фрейд дал мне понять, что я являюсь убийцей! Подумай над этим. Но неужели он думал, (или мне казалось, что он думал), что я должен уйти, прыгнуть за борт или отдать себя в руки бандита? Ни в коем случае. Я должен был с того самого момента стать более внимательным к вопросам здоровья, более счастливым и суметь перестать быть убийцей. Ты, конечно же, понимаешь, что твои суицидальные тенденции или мысли являются (по крайней мере, отчасти, т.е. настолько, насколько мы вообще в состоянии до такого дойти) своего рода самооправданием, и — снова таки — излишней попыткой найти легкий путь к определенной стабильности и удовлетворенности.

Но нет никаких легких путей и никаких излишних реакций подобного рода (во многом — за исключением твоей нынешней реакции, характеризующейся уничижением, религиозным неистовством или же любовью, которую ты называешь бескорыстной), которые были бы в согласии со здравым смыслом и могли бы изменить чье-то сердце. Ты не можешь и не сможешь изменить нашу дорогую Фанни Боудич, которую мы все любим, не сможешь превратить ее ни в какое другое создание никак иначе, кроме как посредством медленного, разумного и спокойного роста (впрочем, я говорю это без особой надежды на то, что мои слова кто-то примет к сердцу), и, хоть и не имею на это права, но все же подозреваю, что ты отчасти страдаешь от влияния личности д-ра Юнга и от его склонности воспринимать все слишком личностно. Возможно, я не прав, но вреда особого не будет от осознания того, что он тоже не бог, а всего лишь слепой, пытающийся вести слепых, и что ты столь же вольна критиковать его, как и он волен критиковать тебя....

Напоминание Патнэма о том, что Юнг не является богом, примет вид жестокой иронии, если мы вспомним о том, что именно на той неделе Юнг начал переживать серию религиозных видений, кульминацией которых стало его посвящение в мистерии Митры и его собственное самообожествление. К тому времени, когда Фанни получила это письмо, ее аналитик уже стал Арийским Христом.

Что она могла об этом узнать в последующие месяцы? Как могли эти явившиеся Юнгу мистические откровения повлиять на стиль ее лечения в течении тех месяцев, которые последовали за данным кризисом?

Один ключ к пониманию того, как Юнг обращался с сильнейшим эротическим переносом Фанни и с ее религиозным рвением, можно обнаружить в письме Эрнста Джонса к Зигмунду Фрейду от 27 июля 1914 г.: "Вы, вероятно, хотели бы узнать о новейшем методе обращения с Ubertragung [переносом]. Пациентка преодолевает его посредством осознания того факта, что она на самом деле не влюблена в аналитика, а просто впервые в жизни борется за постижение Универсальной Идеи (с заглавных букв) в платоновском смысле; но, оказывается, что после того, как это сделано, Ubertragung может сохраниться"[348]. Ференци узнал об этом несколькими днями позднее и сказал Фрейду (в письме от 31 июля 1914 г.): "Платоновская идея в качестве переноса — это любопытно. Юнг, кажется, пользуется и словом imago для обозначения чего-то столь же бесплотного"[349] .

Тина Келлер, проходившая анализ у Юнга в 1915 г., описывает то, как Юнг поступил с ее "любовью" к нему, примерно в той же манере, что и Джонс:

Д-р Юнг никогда не говорил о "переносе" и запрещал мне признавать тот факт, что я была "влюблена". Было бы легче, если бы для этих целей использовался технический термин. Теория д-ра Юнга состояла в том, что я была "влюблена" в определенное свойство (или архетип), которое соприкасается с моей психе и выразителем которого являлся он сам. По мере того, как я буду осознавать наличие в себе этого качества или неизвестного элемента, я буду освобождаться и от него как личности. Он имел твердое представление о значении подобного проявления, и говорил, что я привнесла такого рода открытость, которая обязывает его приписать мне особую духовную значимость, способную оплодотворить мою психе и превратить мою "индивидуацию" в рождение "духовного младенца"[350].

Тина Келлер, испытывавшая в связи с анализом определенные затруднения в отношениях со своим мужем Адольфом, не купилась на это соблазнительное обещание духовного оплодотворения. "Это звучало убедительно, — сказала она. — Он искренне так думал, но это не подтвердилось". Юнговская еретическая терапия была не в силах отобрать Тину у христианства или у ее мужа. "В тот ужасный период, когда мой супруг находился то в гневе, то в печали, а я все время была несчастна, я по-прежнему знала, что вышла замуж за "настоящего" человека"[351]. (Семья Келлеров и Альфонс Медер в конце концов порвали с Юнгом и Психологическим клубом и пережили обновление своей христианской веры в рамках Оксфордского движения.) За постижение чего могла бороться Фанни? Ее ужасно интересовало, каким именно образом она оказалась захваченной или одержимой "богом" (пользуясь приватной языческой метафорой Юнга), каким образом ею овладел Urbild (предвечный образ) из филогенетического бессознательного. Для всякой "проекции" требуется "зацепка" и проекции Фанни на Юнга действительно имели основание в реальности — по крайней мере, в личной реальности Юнга. На самом деле она была влюблена вовсе не в Юнга-человека. Она была влюблена в Юнга-бога. По крайней мере, таким должен был быть ход ее мыслей. Ввиду того, что каждый имел возможность соединиться с "богом внутри", в юнговском методе психотерапии основное внимание стало уделяться таким техникам, которые позволяли бы этому внутреннему божественному существу разговаривать с собой.

Учитывая тот факт, что в ноябре-декабре 1913 г. у Фанни был травматический кризис в отношениях с Юнгом, и то, что ее кузен Джим посоветовал ей смотреть на Юнга более критично, вполне возможно, что в 1914 г. ее основным аналитиком стала Мария Моль-цер. К февралю 1915 г. относятся первые свидетельства того, что Юнг и его окружение настоятельно рекомендовали своим пациентам делать зарисовки собственных снов и фантазий. Хотя Фанни оставила после себя очень небольшую коллекцию рисунков, некоторые из них датированы именно 1915 г. (хотя, по их виду этого не скажешь). 15 февраля 1915 г. Фанни напечатала на машинке свою собственную психологическую интерпретацию той серии рисунков, которую она представила Мольцер. Пускай сами рисунки не сохранились, но благодаря ее собственному анализу мы можем увидеть, что в юнгианском лечении окончательно возобладала тенденция к спиритуализации и что основным подспорьем для интерпретации были ссылки на вагнеровского "Парсифаля" и масонскую тайную оперу Моцарта Die Zauberflote ("Волшебная флейта").

"Содержание моих рисунков очень архаично и очень возвышенно, — так Фанни выразила те ассоциации, которые вызывали у нее собственные художества. — Я должна научиться понимать их — понимать, как следует переживать каждый из этих рисунков. Некоторые архаические тенденции и духовные устремления не могут быть пережиты по причине их чрезмерной низости или высоты (как в "Волшебной флейте"). Осознать элемент Кундри. Возможность перехода от очень низкого к очень высокому. О ценности и значении осознания своих архаических тенденций в качестве собственной составной части — их нужно любить как часть своей собственной души". Фанни упоминает о св. Франциске Ассизском, который "любовно разговаривал с волком" и вел беседы с птицами. "Новая бессознательная идея на первых порах кажется сознанию общим местом, банальностью, а затем подвергается спиритуализации".

По сути дела, в этих нескольких предложениях содержится резюме юнговской ревизии личных воспоминаний и "инфантильных комплексов": ни одно внутреннее переживание, ни одно воспоминание или психический образ не может быть чисто личным ("банальным"), в самой своей сути оно на самом деле является коллективным и трансцендентным. Заметки Фанни по поводу ее ассоциаций дают нам возможность ввести их в исторический контекст развития юнговской мысли. Они являются самым ранним свидетельством того, что Юнг вновь обратился к своей прежней психофизиологической теории разума, основанной на личных комплексах (наличие которых он установил экспериментальным путем — с помощью словесно-ассоциативных исследований), и перевел ее в трансцендентальный план, вследствие чего вместо некогда досаждавших нам комплексов (которые заставляли нас забывать вещи или слова, делать скверные вещи, которые мы, находясь в нормальном состоянии, никогда бы не сделали) нашим поведением стали руководить "предвечные образы" или "доминанты" или "боги" или "архетипы". Еще раз в своей жизни Юнг обнаружил универсальное в частном, священное в мирском.

В 1915 г. его теория предполагала наличие лишь двух психологических типов — экстраверсии и интроверсии. Но в них содержались и смутные прообразы того, что Юнг впоследствии назвал соответственно чувственным и мыслительным типами. Эти понятия были связаны с тем, в каком направлении у индивида движется либидо (экстраверты проецируют себя вовне, а интроверты — во внутренний, субъективный мир). К 1916 г. при поддержке Тони Вольф сюда было добавлено понятие интуиции. В ходе продолжительных и тяжелых обсуждений проблемы типов в переписке с Гансом Шмидом, Юнг пришел к выводу, что имеются две "функции", которые у каждого человека могут быть развиты в большей или меньшей степени, а также четыре типа, распадающихся на две биполярные пары: мышление-чувство, ощущение-интуиция.

В течении этих первых лет развития аналитической психологии основным пунктом, отличавшим Венскую школу от Цюрихской, был акцент, делаемый последней, на типах личности. Фанни Боудич была, можно сказать, классическим примером интроверсии, буквально таки взятым из учебника. Вторым таким случаем была Мария Мольцер. И ей, и Фанни еще не раз предстояло убедиться, что их жизни во многих аспектах шли параллельными путями.

Начиная с последних месяцев 1914 г. Юнга регулярно (каждый год) призывали на несколько месяцев в армейский медицинский корпус для выполнения воинского долга. Независимо от того, что случилось между ними в связи с продолжением анализа, но теперь Фанни виделась с Юнгом реже. В его анализе с Фанни возник застой и по другой причине. Вероятно, ввиду того, что Юнг плохо справлялся с лечением Фанни Боудич, он лишился поддержки Пат-нэма, которым он, тем не менее, продолжал очень сильно восхищаться. К 1915 г. Патнэм вступил в прочный союз с Фрейдом и его движением. Начиная с письма от 22 февраля 1915 г., на котором он нарисовал две руки в дружеском рукопожатии, Патнэм стал начинать свои послания к Фрейду словами "Дорогой Фрейд". Фрейд же, наслаждавшийся новой близостью, отвечал ему аналогичными приветствиями. С этого момента Фанни, которая и так уже постепенно переходила под опеку Мольцер, была Юнгу больше не нужна.

Фанни Боудич продолжала проходить анализ у Мольцер и просто таки расцвела на глазах (ни о чем подобном она прежде и мечтать не могла). В 1915 г. из Нидерландов прибыл очаровательный молодой психиатр, поступивший на лечение к Юнгу и Альфонсу Медеру. Его звали Иоганн Рудольф Кац, и Фанни влюбилась в него. К концу 1917 г. они обосновались в Амстердаме, где Кац имел психиатрическую и аналитическую практику.

Их роман начался весной 1916 г. В мае Кац подарил Фанни девять красных роз, перевязанных золотой тесьмой. Она уже достаточно долго пробыла среди юнгианцев, чтобы понять, что окраска этих цветов имела сексуальное значение. Этот букет был соблазном, вызовом, а также подтверждением того, что она находится на пороге перемен. В случае с Фанни — девушкой сорока двух лет — выход из состояния девственности и за пределы защитной оболочки того психологического мира, в котором правят законы матери-дочери, происходил с огромным опозданием. На языке окружавших ее юнгианцев это означало: индивидуацию тормозит перенос на принцип Велико» Богини-Матери, а поэтому, будучи якобы взрослой, она по-прежнему остается ребенком. И вот нашелся мужчина, предоставивший ей возможность стать полноценной женщиной. Но сперва должно было произойти жертвоприношение: роль девственницы, за которой она так долго скрывалась, должна была умереть.

Жертвоприношение ее девственности Вотану

2 июня 1916 г. Фанни напечатала на машинке "фантазию", которую впоследствии разыграла в реальной жизни. Она была похожа на завсегдатаев швабингских кафе, изображенных Фанни зу Ревентлов при описании ею великих языческих культов Матери-Земли, Великой Богини-Матери, народнических (Volkish) символов солнца и древа жизни, могучего дуба. 29 августа 1917 г. Фанни Боудич упомянула в своем дневнике о "чтении перед членами Клуба своей фантазии о Клубе"; этот документ вполне мог быть основой для ее краткого выступления. Подобные выступления были в каком-то смысле подтверждением, свидетельством исцеляющего действия юн-гианского анализа. Она написала:

Мне пришло в голову, что для разрушения переноса (а это разрушение предполагает разрыв тех связей, на которых строилась вся моя жизнь, т.е. связей, державших меня в зависимости от принципа великой матери: в роли зависящего от нее ребенка) я должна приложить все силы моей личности, отдать все, что у меня есть, и, прежде всего, сделать этот процесс прекрасным. А затем у меня появилась фантазия, которую обязательно нужно было пережить наяву, и в тот же день я пережила реальное проявление того великого изменения, которое нынче происходит во мне.

В вазе около моего стола все еще стоят три красные розы — последние из тех девяти роз, которые имели для меня величайшее и глубочайшее символическое значение, так мною полностью и не понятое; таинственность их значения только усиливает их прелесть. Три увядшие розы — это символы смерти, я повязала их той же золотой тесьмой, которой они были соединены с самого начала, когда они были еще свежими и прекрасными. Я взяла с собой лопатку и... пошла в лес. Я никогда не видела лес столь прекрасным, столь соответствующим моему настроению. Он казался мне одним из величайших даров, преподнесенных природой человеку, духом "Waldeinsamkeit", проникшим во все мое бытие, я ощущала утешение и приподнятость.

Я искала дубовое дерево (символ прочной силы) и хотя было множество других деревьев, казалось, что именно дуба найти не удастся. И вот я одиноко странствовала, отдавшись томительному поиску, ничего не находя, но все время чувствуя, что где-то в этой прекрасной роще должно стоять то дерево, которое имеет для меня куда большее значение, нежели все остальные — то самое дерево, которому отныне суждено быть защитником моих роз и символом новой силы, новой жизни, родившейся благодаря жертве и смерти.

В конце концов Фанни нашла свое дубовое дерево, или, как она выразилась, "судьбе было угодно, чтобы я нашла свой дуб". Она положила розы в имевшуюся в его стволе полость — почти около "прохладной земли". Имевшийся у Фанни томик со стихами Уолта Уитмена лишь добавил романтики к ее описанию того блаженства, которое она испытала, став на колени для того, чтобы помолиться могучему дубу — этому священному символу Вотана, которому она в обмен на его защиту предложила величайшую жертву: свою бессмертную душу.

Как только я стала на колени и все вокруг наполнилось торжественными мыслями о смерти и жизни (о любви и жертве), мне в глаза ударил солнечный луч... Весь день небо было пасмурным и темно-серым, но теперь, словно намереваясь дать мне все, чего желало мое сердце, засияло солнце, и в этот момент я поняла значение числа девять! Тут были все элементы: подо мной — Мать-Земля (символ великого материнского принципа и прародитель нашей жизни), за мной — ручей, в котором течет любовная вода (символ вечного изменения и движения или вечно текущей мысли), повсюду вокруг меня — всезаполняющий воздушный элемент (символ духа и разума, а некоторые из нас, стремящиеся ввысь — к божественному — называют его Богом). А также сияющее сквозь тучи великое и живое солнце — символ божественной силы и мощи, прародитель и разрушитель любой жизни.

А еще там была я — единственное человеческое существо, одиноко стоящее среди великой природы, единственное человеческое существо, маленькое, совершенно одинокое и вполне осознающее наличие внутри себя некоего простора, чего-то колеблющегося в такт со всей природой, чего-то, что прекращается и начинается вновь, что живет и должно жить, а будучи живым — является частью Бога.

Ее воспоминание заканчивается выражением: "Ветка дуба по-прежнему стоит в вазе около моего стола".

Фанни Боудич, подобно большинству американок и многим англичанкам, приехавшим на лечение к Юнгу, очень слабо разбиралась в мифологии, и все, что они узнавали об этом предмете, проходило через фильтр Юнга и его последователей. Мы можем лишь отвлеченно рассуждать о том, зачем она разыгрывала народную (Volkish) фантазию о ритуальных жертвоприношениях Вотану, некогда совершавшихся древними германцами. По ее мнению, она приносила в жертву собственную девственность в обмен на то, что Древо Жизни возьмет под свое покровительство ее сексуальную жизнь и развитие ее индивидуации. Посвященные Вотану жертвоприношения дубу, считались предтечей нашего современного обычая украшать рождественские елки. Фанни совершенно не помнила об этих более глубоких народных (Volkish) нюансах, превращавших ее жертвоприношение дубу в столь насыщенный смыслом языческий акт.

Однако Юнг сознательно создавал сценарии или руководящие фикции, согласно которым его последователи разыгрывали свои исполненные самопожертвования встречи с Богом или богами. Тот способ, которым конкретизировала или разыграла свои фантазии о совершении жертвоприношений Фанни Боудич, имел для Юнга и его окружения особое значение. Это было возвращение к древним языческим культам для обретения новых религиозных возможностей. И хотя Фанни в полной мере и не понимала все аспекты этой народнической (Volkish) философии, она вскоре начала понимать, что христианство имеет свои пределы. Оно подавляло ее сексуальность, заставляло ее бояться природного мира и самой жизни. Анализ должен был освободить ее от старой веры и дать ей возможность возродиться для новой жизни.

Фанни, подобно многим абсолютно беспомощным американским и британским последовательницам Юнга, вероятно даже не осознавала специфическую культурную природу внедряемого в них народнического (Volkish) неоязычества, но Джеймс Патнэм прекрасно видел таящиеся в нем опасности и попытался предупредить об этом свою кузину. В одной заметке (без даты — судя по всему, она была написана в качестве дополнения к более критическому обмену мнениями) он сказал:

Не кажется ли тебе, что ты находилась под чрезмерным воздействием со стороны небольшой группы самоуверенных людей, одержимых массой навязчивых идей (новых для и тебя и потому непреодолимых) и по этой причине не в состоянии трезво оценить их значение? Не является ли это заменой старых предрассудков новыми, старых чар новыми?

Мне кажется, что все это предстало бы перед тобой в совершенно ином свете, если бы ты вновь сменила эти твои немецкие спектакли на те спектакли, которые ты видела у себя в Новой Англии, а своих немецких приятелей с их традициями — соответственно, на своих приятелей из Новой Англии с их традициями. Никого не следует убеждать в том, что его поведением обязательно руководит трусость. Это может быть как правдой, так и ложью. Боязнь быть трусом — это тоже трусость или, по крайней мере, может быть таковой.

Тем самым Патнэм подверг критике одну из тех техник, с помощью которых Юнг и его аналитики привязывали к себе своих пациентов: они настаивали на том, что те не знают самих себя и страшатся этого знания. А кроме того, им всем вменялась в вину "боязнь бессознательного". Считалось, что тот, кто не принимает обоснованные интерпретации аналитика, является трусом. Учитывая тот факт, что Юнг синкретизировал свой метод лечения с немецким мистицизмом, эллинистическим язычеством и гностицизмом, не удивительно, что у многих пациентов, являвшихся представителями зарубежных культур и получивших христианское воспитание, было сильное сопротивление по отношению к принятию нового мировоззрения. Те, кто были послабее (такие как Фанни), в конце концов сдались под напором непрерывных атак на их прежние религиозные верования и позволили заменить свою прежнюю персону или сознательную самоидентичность, превратившись в членов нового чудесного духовного движения, руководимого харизматическим Юнгом.

К тому моменту, когда после четырехлетнего пребывания в Цюрихе Фанни разыграла языческое жертвоприношение Вотану, она (осознавала она это или нет) уже была заколдована аналитиками. И даже предупреждавший ее об этом Патнэм был не в состоянии ее вызволить из-под действия этих чар.

Абраксас 1916: "Анализ — это терапия, а также религия"

В своем дневнике за лето 1916 г., а именно, в субботу 1 июля 1916 г., Фанни написала: "Анализ — это терапия, а также религия — [ ] отход от христианства". Теперь Фанни вполне осознавала тот факт, что она состоит в руководимом д-ром Юнгом религиозном движении, которое основывается на восстановлении языческой духовности, рассматриваемой в качестве метода для искупления или возрождения. В ее записях вновь и вновь проявляется христианство в арийской обработке (такое, каким оно представлено в "Парсифале"), свидетельствуя о том, что эти вагнеровские и народнические (Volkish) мотивы были составной частью того "общегреческого языка" (койне), на котором говорили посвящаемые в юнгианскую субкультуру и в ее mysteria.

По заметкам Фанни мы можем отслеживать зарождение новой юнговской религии. Мы обнаруживаем в них руководство по новой языческой космологии и призыв снова приносить жертвы древним языческим богам. И мы вместе с Фанни приходим в замешательство, встречаясь с Абраксасом.

Язык Фанни на первых страницах ее дневника за июнь 1916 г. очень напоминает текст анализа Германа Гессе, начавшегося в то же самое время. Она сделала ряд бессвязных (и часто неразборчивых) записей о своих сеансах с Мольцер:

[ ] это идет из "das innere Erlebnis" ["внутреннего опыта"] и таким образом подтверждается, что это является единственно верным. Это тот образ жизни, которым следует жить; [ ] прозрение в глубочайший смысл жизни — узрение лежащего перед ним Пути [ ] или Пути, которым он должен идти, или быть виновным в непростительном грехе — грехе против собственной высшей самости. Этого "innere Erlebnis" достигали благодаря религии — анализ является религией. Логос это абстрактная мысль, которую невозможно выразить с помощью слова "логос", его нужно пережить, а не только помыслить — следовательно, существо, которое его пережило, становится "das Fleisch gewordene Word" ["Слово создало плоть"] — Христом.

Мы все становимся Христом, освобождая наши жизни с помощью das innere Erlebnis, — проживая его — но это несет с собой [ ] ответственность. Мы не можем жить как прежде, но зато мы можем жить в его духе, что означает: каждый живет согласно своему собственному внутреннему духу, своему высшему [ ].

Говоря о боге, она [Мольцер] рассказала о концепции д-ра Юнга об "Абраксасе" — Urlibido, с которой она согласна [ ]. Абраксас является великой космической силой, стоящей за спиной у любого Бога (бога можно увидеть лишь видя дьявола [в Боге?]) — Абраксас — монотеистическая концепция — принятие. Очень трудно понять, удалось запомнить лишь немногое. Мне кажется, она говорила о дуалистической концепции в [ ], свет и тьма, день и ночь, добро и зло и т.д.

Таким образом, монотеизм должен развиться значительно позднее — когда уже существует функция мышления, также [ ] является интеллектуальной концепцией и может возникать вследствие осознания того, что в отношении ребенка к отцу имеется преимущество в силе.

Принять идею о множестве Богов...

В комментариях, даваемых Фанни в дневнике за 1916 г., то здесь, то там по разным поводам появляется Абраксас. Она сконструировала фразу: "регрессия к Абраксасу", а также уравнение: "Абраксас-любовь-ненависть". В записи, вероятнее всего сделанной в июле, Фанни сообщила: "Абраксас — ценный для меня — этот эпизод с Парсифалем".

Нам следует помнить, что летом 1916 г. Юнг обратил этих усопших христианских крестоносцев в свою неоязыческую космологию, а в своих "Семи наставлениях мертвым" сообщил им истину об Абраксасе. Судя по всему, Юнг не смог удержаться от того, чтобы поделиться своим знанием об ужасном львиноголовом боге Абраксасе со своими последователями, которые тут же начали делать инъекции этого нового откровения своим пациентам.

К осени 1916 г. Фанни, пережившая терапевтический и духовный успех с Мольцер, а также обретшая возможность подлинных любовных отношений с Кацем, уже не испытывала столь сильной эротической привязанности к Юнгу. Он, действительно, начал ей казаться просто человеком. Но затем, на произошедшей однажды вечером встрече в Психологическом Клубе, случилось нечто ужасное, заставившее очень многих, включая и Фанни, изменить свое отношению к Юнгу.

Тина Келлер вспоминает о том, что на людях Юнг чурался ее, "потому что д-р Юнг мог быть столь саркастичным" и потому что "он бессердечно развлекался с людьми"[352]. "С самого начала меня потрясало то, как д-р Юнг может говорить о людях, и я также слышала выражения недовольства от тех, кто сперва с ним общался, но затем впал в разочарование", — сказала Келлер. "Внутри Психологического клуба существовали конфликты и из него ушли некоторые весьма ценные члены. Я привыкла к тому Д-ру Юнгу, которого я видела во время психологических сеансов, и старалась не посещать какие-либо общественные собрания, на которых д-р Юнг мог быть вульгарным и отвергать меня"[353]. Келлер также не могла смириться с установкой тех членов Клуба, которые ловили каждое его слово и, видимо, просто не замечали его более мрачных сторон.

Вероятно, то был первый большой клубный банкет осенью 1916 г. После ужина Альфонс Медер произнес речь, в которой изложил свое мнение о " ведущей роли врача-медика, в противовес психоанализу, в котором бессознательное раскрывается врачом, к тому же являющимся аналитиком". Медер впоследствии пересказывал, что он "воспользовался словами 'ведущий' и 'ведущая роль'. Юнг же по этому поводу обратился к членам клуба с рядом очень резких замечаний". Это вылилось в ужасный спектакль, вероятно, именно тот, свидетелем которого стала Фанни: "Однажды между нами произошла ужасная ссора: он сказал нечто такое, во что я не могла поверить! Он сказал: "Сейчас прольется кровь!" Так и было... но сперва я должна рассказать, почему он это сказал. Я сказала ему: "Вы ведь, на самом деле, здесь солгали!" Я сказала это перед всем Клубом; это действительно было ужасно; это был полный кошмар! Он никогда ни о чем не заботился. Он был взбешен; он вышел из комнаты. Я пошла вслед за ним и он сказал мне: "Сейчас прольется кровь!"[354]

Созерцание того, как над одним из его наиболее поверенных коллег нависла угроза физического насилия должно было открыть ей глаза. Независимо от того, идет ли речь об одном и том же событии или нет, ясно, что во время одного из вечеров в Клубе Фанни оказалась свидетелем чего-то такого, что полностью разрушило в ее глазах образ юнговского богоподобия. Сразу же после этого события она послала Юнгу письмо с просьбой увидеться с ним для того, чтобы заняться анализом ее чувств. Юнг ответил отказом. "Я рад узнать о том, что вы чувствуете в связи с субботой", — сказал он Фанни в своем ответном письме, датированном 16 октября 1916 г., но, тем не менее, настойчиво порекомендовал ей анализировать свои сопротивления по отношению к нему вместе с мисс Мольцер. Лично заниматься проблемами Фанни Юнг не хотел.

А она, по-прежнему обеспокоенная, на следующий день опять написала ему, сказав, что предыдущее письмо было одобрено Мольцер:

Я получила ваше письмо и чувствую, что мне следует написать снова и объяснить, почему я просила вас позволить мне проработать этот вопрос именно с вами. Очень давно вы сказали мне, что в том случае, если пациент покидает Анализ, испытывая по отношению к вам чувства горечи и обиды, вы понимаете, что с его Анализом произошло что-то неладное — это ваше замечание в последнее время очень часто приходит мне на ум, и мне кажется, что для меня было бы очень важным вновь вернуться, если это только возможно, к тем добрым взаимоотношениям, которые были у нас в прошлом, но которые в настоящем могли бы обрести куда более прочную основу.

В ту пору я была еще слишком нереалистичной, а также находилась в таком замешательстве, что реальные жизненные обстоятельства имели для меня слишком малое значение, а мой перенос на вас основывался почти исключительно на сексуальном возбуждении — и вот, в конце концов, настал тот вечер в Клубе, о котором я говорила в субботу, в связи с чем у меня раскрылись глаза на то, как все обстоит на самом деле, и я увидела вас в новом свете — я впервые увидела вас во власти ваших собственных комплексов, и после этого осознала (обсудив эту проблему), под каким нажимом был создан Клуб, а также, что даже среди цюрихских аналитиков нет никакой гармонии.

Д-р Юнг, подобные вещи должны отражаться на психологии пациентов и они не могут не затруднить им поиск гармонии с самими собой — и именно по этой причине мне кажется предельно важным, чтобы сопротивления, подобные моим, приносились в штабы и полностью прорабатывались, даже если это слишком болезненно и для аналитика, и для пациента. Я не могу смотреть на это как на простой "факт", для меня это скорее ситуация, которую следует разобрать со всей возможной искренностью и честностью, не исключая того, что обе стороны в каких-то элементах могут быть правы, а в других — не правы. И именно потому, что вы и фройляйн Мольцер символически выражаете различные ценности, которые я хотела бы внутри себя привести к гармонии, я ощущаю столь сильную необходимость разобрать этот фрагмент моего развития — без этого мой Анализ никогда не будет полным.

Я прочитала это письмо фройляйн Мольцер и посылаю его вам с ее разрешения.

В своем ответе от 22 октября Юнг пообещал ей выполнить ее просьбу и встретиться с ней, но только после своего возвращения с воинской службы — в начале декабря. Он в очередной раз возложил на нее вину за то, что она не достигла внутренней гармонии, и заявил, что, вероятно, для нее было бы лучше "развенчать" его и таким образом переместить свои проекции с него и его работы на свою собственную индивидуальность. Юнг сказал, что он знает, что ей нужно было "явственно понять". "Но, — написал он ей, — ваш взгляд прояснится лишь в том случае, если вы прислушаетесь к своему собственному сердцу"[355].

Как прояснились отношения Фанни с д-ром Юнгом? Тут в наших исторических свидетельствах имеется брешь. А дальше — тишина__

"Я признала богохульство"

1917 г. принес Фанни более глубокое осознание собственной творческой самости посредством живописного изображения своих фантазий. Поначалу, в ее журнале появлялись крошечные зарисовки, изображавшие ее фантазии и диалоги с их персонажами.

Ее дневник за 1917 г. был начат в феврале. В нем все реже встречаются упоминания об Абраксасе. Но на первых порах она пользуется языком, который вполне сознательно является юнгианским: "тень", "персона", "индивидуация", "трансцендентная функция" и"коллективная психе". Мы узнаем, что Мария Мольцер начала признаваться Фанни о трудностях в ее собственной личной жизни и в отношениях с Юнгом. Мольцер поделилась со своей пациенткой не только собственными рисунками, но также и своей "Библией", образцом для которой была иллюстрированная "Красная Книга" Юнга.

На самой первой странице Фанни написала: "Мои [ ] фантазии [ ] достижения истока всех вещей, т.е. создание Личного Бога — альфа и омега — всех и Всего — мое рисование является зачаточным, каковым ему и надлежит быть, это зародыш такого Бога — мое собственное осознание религии — несущее с собой четыре измерения". Благодаря своим собственным рисункам и фантазиям она наблюдала эволюцию своей внутренней самости в качестве "бога внутри", что было религиозным продуктом юнгианского анализа.

4 мая Фанни начертила в своем дневнике три панели, отражавшие, судя по всему, три фазы, из которых состояли ее видения необычного человека. На первой панели он сидит на вершине пьедестала, ноги скрещены в медитативной позе, голова и верхняя часть туловища наклонены вперед — как в молитве. На второй панели он лежит на кровати, а над ним парит существо с большими крыльями (похожими на крылья летучей мыши). На третьей панели он стоит, одетый в широкие одежды, а все его тело обрамляет пламенный ореол. Над ним находится нечто с крыльями, которое, кажется, вцепилось в какой-то предмет. Из ее заметок об аналитических сеансах мы узнаем, что Мольцер научила ее оживлять эту маленькую фигурку и вести с ней беседы. Юнг обозначал подобное выражение маскулинного у пациентов женского пола словом анимус, что на латыни значит "дух". У мужчин женским двойником была анима или "душа". Юнг был убежден в том, что вступление в диалог с подобными существами равносильно контактированию с самым глубинным ядром жизни как таковой. Данная техника активного воображения имеет явное сходство с бытовавшими в эллинистическом мире магическими процедурами оживления статуэток с целью предсказания будущего. Фанни описала свои попытки обучиться подобной магии и получить указания от своего внутреннего голоса:

[Я] все еще в глубокой интроверсии и очень напряжена. Было ощущение, словно [ ] я могла бы оставаться в этом состоянии в течении получаса.

[три рисунка]

Она говорит, что я должна оставаться очень спокойной, делать лишь то, что необходимо для того, чтобы не потерять мой контакт с жизнью и ждать — пытаться заставить мужчину вновь заговорить.

Он, видимо, выражает мой интеллект [ ] интеллект полностью выражался в моем неврозе. Женщина [ ] чувства, души. — И то, и другое — символы того, чего я лишилась в своей жизни.

В более поздней майской записи Фанни сказала, что она должна продолжать хранить верность "жизни и религии, а не только интеллекту, науке, ибо ведь и посвящение играет роль". Под этим утверждением она нарисовала две скрещенные волнистые линии (напоминающие старые изображения радиоволн), проходящие через находящийся в середине рисунка большой толстый крест. В центре этого креста находится круг, который, как показывает стрелка-указатель, должен быть красным. По обоим сторонам от креста имеются еще два круга, и вполне возможно, что, взятые вместе, эти три круга символизируют три психологических типа, которые существовали в теории Юнга к 1917 г. Непонятно, какой из кругов соответствует той или иной функции. В левом углу имеются буквы "М.М"., указывающие на то, что данная схема была навеяна Марией Мольцер. Под ней Фанни написала: "Наука относится к искусству так, как искусство относится к жизни. Тут имеются две функции, объединенные в Логосе. Красный круг в центре является символом жизни, крови, огня — он [ ] огонь, жертва, это сама сущность жизни".

Здесь мы снова видим, что среди последователей Юнга основным символом божественного было солнце, которое, будучи взятым вместе с жизнью и кровью, считалось основным выражением "бога внутри". В ассоциациях, возникших у Фанни в связи с ее картинами, должны были появиться и вагнеровские элементы, и в записи от 26 мая она упомянула о Граале, Лоэнгрине и т.п. В других пассажах она упоминала о золотых кольцах и Альберихе. Но в данном пассаже мы обнаруживаем убеждение Фанни в том, что, работая над своей психе, она участвует в создании новой религии, а также что она должна использовать свои собственные видения в качестве откровения, которое впоследствии составит основу новой светозарной книги — новой Библии. Фанни написала: "Я признала богохульство, т.е. я отказалась от моего прежнего представления о религии и создаю новое. С прежней точки зрения, это не что иное, как богохульство. Это обнаруживается в начале моей Библии!"

Признание богохульства вполне могло быть идеалом для Фанни как индивида, но попытка установить прочную связь с напарником, который сам хотел заставить всех идти по своему уникальному пути, могла привести лишь к разочарованию.

"Я должна сделать для Р. то же самое, что она делает для д-ра Ю.!"

Взаимоотношения Фанни с Иоганном Рудольфом Кацем несли на себе отпечаток чрезмерного напряжения. Они поженились, но испытывали серьезные затруднения. Фанни его боялась, она боялась полностью раскрыть ему свое сердце, и у нее были на то основания: она не могла (и не смогла бы) уступить его "полигамным склонностям".

16 июля она сказала о своем "переносе" по отношению к "д-ру Кацу" и предприняла попытку пространно проанализировать, что именно в нем столь сильно ее привлекает. После аналитического сеанса с Мольцер Фанни написала: "Имела с ней длительный разговор о Р. [Каце], который был трудным как для нее, так и для меня. Он абсолютно не понимает ее, а также нечестен с самим собой (не признает своих переносов и т.п.) и не осознает своего желания жить в соответствии со своими полигамными склонностями, а также проецирует все на других. Его это, якобы, слишком мало беспокоит и он не ищет себя. Все это не настоящий д-р Кац, его основной целью является [ ] — нам нужен религиозный дух".

Мольцер помогла ей поставить личные взаимоотношения с Кацем в более грандиозную, более космическую перспективу. Личные проблемы двух индивидов были вовсе не какой-то чепухой; они рассматривались с точки зрения их более значительной роли в развитии человеческого сознания. Мольцер вновь убедила Фанни в том, что аналитическая работа облагораживает ее душу и делает ее одной из тех избранных, которые собираются принести изменение в сознание всего рода человеческого:

[ ] развивая посредством этого мою субъективную жизнь и обнаруживая мою душу — что отношение означает обнаружение моего приспособления к коллективу — и именно это я делаю с Р. — это невозможно сделать в одиночку — обнаруживая свое отношение к нему, я обнаруживаю отношение к коллективу — это также и преодоление героя.

Она очень красиво говорила об этом новом отношении к жизни — о тех, кто заходит дальше других — о тех, кто достигает цели — и других, зашедших так далеко, что они способны увидеть то, что будет сделано следующим поколением — доживем ли мы до этого — не важно, главное — сохранить дух живым.

Но Фанни была реалистична (а в некотором плане даже профетична) в отношении своего будущего вместе с Кацем. "Впереди у нас с Руди тяжелый отрезок жизни", — написала она, а позднее добавила: "Его склонность к полигамии настолько сильна, что это может вызвать конфликт". Мольцер, которая, как мы вскоре увидим, сама находилась в аналогичной ситуации, сказала Фанни: "имеется иной путь, заключающийся в том, чтобы осуществлять прогрессивную тенденцию в религии, и больше никакой полигамии. Хотя для многих женщин из юнговского окружения замещение мужских полигамных инстинктов религией могло представляться идеальным решением всеобщих проблем, тем не менее на практике все складывалось несколько по-иному. Не произошло этого и в случае с Юнгом — аналитиком Каца.

После длительной беседы со своим аналитиком (Мольцер) Фанни вновь обрела надежду. Она была на пути. "У меня началась индивидуация", — призналась она в своем дневнике, — "я постигаю свою внутреннюю жизнь".

Фанни встречалась с Мольцер два дня подряд — в понедельник (30 июля) и во вторник (31 июля). Записи об этих сеансах стали одними из самых драматичных во всем ее дневнике. Перед первым из этих сеансов Фанни написала для самой себя: "Я также должна заставить себя поговорить с ней о моих глубочайших чувствах". Ее конфронтация с Кацем в связи с его полигамными инстинктами пробудила у Мольцер, если пользоваться их общим языком, ее собственный комплекс. Фанни со своей ситуацией попала в самую точку. Мужчиной, чьи полигамные тенденции вызывали у Мольцер такую печаль, был ее учитель — К.Г.Юнг.

Сперва Мольцер возвеличивала Юнга и свои отношения с ним, ведя себя так, словно они были новыми Адамом и Евой, намеревающимися принести духовное искупление всему миру. Услышать такое от женщины, которую Фанни сделала своим идолом, было совсем не легко.

В этот час мне трудно писать — я встретила полное взаимопонимание и оставалась с ней почти два часа — под конец у меня было такое чувство, словно я встретилась с другой женщиной и, можно сказать, находилась в присутствии божества. Она говорила замечательно, словно охваченная вдохновением, и я, лучше, чем когда-либо, поняла, над чем именно она работает — что означает ее борьба с д-ром Юнгом. Как прекрасно она говорила о той работе, которую они с д-ром Юнгом должны были сделать, для которой они всего лишь орудия [ ] в огромном космосе, о нашей обязанности жить, о преодолении себя во имя всеобщего блага — в настоящий момент все эти чувства нахлынули на меня с невиданной прежде силой. Она говорила о происходящей в мире борьбе, великой агонии, являющейся коллективным выражением индивидуальной борьбы.

Затем Фанни привела цитату из письма своего кузена Джима: "Способность выстоять самому и отдать свои лучшие силы обществу суть великая, но труднодостижимая цель".

Ее следующий сеанс с Мольцер был не менее значительным, но по совершенно иным причинам. На нем Мольцер призналась, что у них обеих в жизни имеются аналогичные трудности с мужчинами-полигамистами:

На следующий день мы проговорили почти час — час в обеденной комнате...

Скоро ли я это забуду? Она говорила о том, что ходила в Chateau d'Or для того, чтобы повидаться с д-ром Ю. [находящимся там на воинской службе] и поговорить о его несправедливости по отношению к ней [ ] с одной стороны он прекрасен, а с другой — подобен шарлатану, ищущему дешевой популярности.

Его установка по отношению к их различиям — установка мужчины-интеллектуала — исторического мужчины — и она считает, что Руди, должно быть, точно такой же — и это меня потрясло — поскольку я почувствовала, что было [ ], чего недостает д-ру Ю.

А затем она сказала — о, как она это сказала — с таким дивным взглядом в глубине ее глаз — о том, что, по ее мнению, все обстоит значительно серьезнее [и что] между ею и мной может быть сходство — из чего следует, что я должна сделать для Р. то же самое, что она делает для д-ра ЮЛ Этим для нее объясняется значение того, что я подарила ей столь ценную вещь, как фигурка из слоновой кости. Она [ ] чувствует, что Р. имеет огромную ценность, обнаружить которую могу я — она также сказала о том, что для этого, нужно преодолеть себя — у нее явно [что-то] есть с д-ром Юнгом!

Могу ли я оправдать ее ожидания!

"Каждый должен написать свою собственную Библию"

Фанни проходила последние стадии анализа. Она научилась фиксировать свои сны и записывать возникавшие в связи с ними ассоциации. Она научилась искусству рисовать те образы, которые появлялись у нее во сне и во время бодрствования. Теперь она с легкостью обсуждала те образы, которые были нарисованы ею в дневнике, а также сообщала диалоги, которые она вела со своим внутренним голосом. Кац учился делать то же самое. Фанни узнала, что внутри нее вырастает личный бог — более высокий разум, с которым она может общаться посредством своих рисунков и автоматического письма, а также и то, что техническим термином для обозначения подобного общения является "трансцендентная функция".

Она научилась мыслить в терминах типов и компенсации, признала правильным суждение Юнга о том, что самым непростительным из всех грехов является чрезмерная односторонность и нежелание прожить свою жизнь со всей возможной полнотой, пускай даже другие считают это злодеянием. Сама она была слишком интровертирована, слишком чувственна, поэтому за время своего пребывания в Цюрихе ей нужно было развить свой интеллект. Кац был ее противоположностью во многом: интеллектуал, гражданин мира, экстравертирован в большей степени, чем она. Она нуждалась в нем для того, чтобы нормально функционировать в более широком мире, выходящем за пределы того инцестуального поля, которое образовалось вокруг Юнга. Кац же нуждался в ней — по крайней мере, так ей сказала Мольцер — как в своей "вдохновительнице", делающей его более зрелым и ведущей его к более полному сознанию на благо всего человечества. Она также признала и то, что в одном боге имеется множество богов и этим одним является Абраксас, который одновременно и добр, и зол.

С помощью Марии Мольцер она научилась составлять и читать свой астрологический гороскоп. Астрология являлась важным аспектом юнгианской терапии, начиная с самых ранних дней. Если правильно читать астрологические карты, то можно обнаружить ключи к пониманию логоса, т.е. судьбы. К 1920 г. Юнг представил своим последователям "И Цзин" как метод для предсказания изменений, сказав, что с помощью подобных приемов с людьми разговаривают боги.

17 августа 1917 г. Мольцер сообщила Фанни о значительном прогрессе в их совместной работе:

Она говорила, что между моим сознанием и моим бессознательным все еще существует значительное расхождение — бессознательное столь богато содержанием, при этом его так мало в сознании — здесь я пошла абсолютно против своего гороскопа, указывающего на наличие обильного материала в сознании — это оттого, что я развила свой интеллект. Иногда ей казалось, что у меня мужской интеллект —нужно развивать свои мысли, совершенствовать свои рисунки. Стой на своем и придет просветление, а это будет для меня куда ценнее, чем мой гороскоп — это непосредственно [ ] из [ ] бессознательного.

Каждый должен написать свою собственную Библию [ ]. Я найду способ приспособиться к Р. — когда у находящегося на Пути возникло чудесное чувство мира.

Если бы мой гороскоп был написан с более глубоким пониманием транс, [цендентной] функции, то не было бы никакой речи о моем заболевании, вызванном моими проекциями — если бы я нашла серединный путь, я бы не болела.

О ее [Мольцер] книге, ее Библии — рисунки и все с надписями—я тоже должна этим заниматься.

На аналитическом сеансе, состоявшемся 20 августа 1917г., Фанни продемонстрировала Мольцер некоторые сделанные ею рисунки, на которых было изображено пылающее солнце. Благодаря интерпретации Мольцер мы можем получить общее представление о том, как выглядел стандартный юнговский метод во времена, когда все образы рассматривались как выражения "бога внутри", внезапно проступающего в художествах пациентов из наиболее древних слоев их бессознательного. И точно так же как в распространенном тогда арийском солярном мистицизме (представленном, например, в иллюстрациях Фидаса), в солнце, рассматриваемом в качестве Бога, объединялись великие принципы Мужского и Женского: "Бог Жизни, из которого возникают принципы Мужского и Женского (а в особенности, из коллективного либидо, претерпевающего индивидуализацию в бессознательном, и потому вспыхивающего в виде пламени [ ], Бога мысли, духа), является огнем, разрушителем, равно как и очистителем. Агни — Бог Огня. Мысли появляются благодаря мучениям, претерпеваемым в ходе жертвоприношения".

Хотя на духовном уровне индивидуация у Фанни протекала весьма гладко, физический аспект ее брака вызывал беспокойство. "Судя по всему, у меня есть бессознательные трудности с браком", — записала Фанни в своем дневнике 29 августа. Она была в недоумении, почему определенные паттерны, переживаемые ею с Кацем, были, как она говорила, "бегством от моего внутреннего развития". В тот день Мольцер попыталась еще раз переубедить Фанни, поделившись с ней своими взглядами относительно причин того, почему для достижения женщиной индивидуации посредством анализа требуется столь длительное время: Некоторых пациенток можно излечить за короткое время — за час, за несколько месяцев и т.п. Но у других женщин, у которых для того, чтобы дать им новые ценности [ ], приходится создавать новую функцию, это должно [ ] отнять годы — функция должна вырасти. Ей кажется, что может пройти несколько лет [ ], прежде чем я сумею обнаружить все то, что у меня есть — на подобное развитие может уйти 6-8 или даже 10 лет. Я никогда не смогу получить удовлетворение, если откажусь от подобной внутренней жизни. Я стану ожесточенной, а тем временем ту работу, которую следовало бы выполнить мне самой, будут делать другие. Говоря о своей регрессивной тенденции по отношению к жизни, я допускала ошибку, и теперь потеряла веру и религию. Великой опасностью для меня является бегство в экстраверсию. Яснее об этом и не скажешь, и совершенно понятно, где пролегает мой путь. Совершенно необходимо, чтобы я тратила на это время и занималась развитием своей внутренней жизни. [Она на этом настаивает.]

Она [Мольцер] говорила об Искусстве, настоящем Искусстве, являющимся переживанием Религии.

В сентябре 1917 г. Фанни в последний раз встретилась с Мольцер для проведения формального сеанса терапии. К тому времени они знали друг друга уже более пяти лет. Настало время для того, чтобы Фанни пошла своим собственным путем. Но сперва она хотела по-настоящему начать собственную Библию. "Я обязана написать книгу, просто для самой себя — [ ] излагающую мой жизненный путь и иллюстрируемую моими рисунками", — написала она 1 сентября. Мольцер "чувствует, что наша с ней работа близится к концу, хотя для того, чтобы я поняла абсолютно все, может потребоваться еще несколько лет".

В то время, когда они подошли к завершению своего сотрудничества, Фанни пережила очень интенсивное видение (спуск в подземный мир), очень похожее на те видения, которые были у Юнга и Гессе. Хотя в дневнике у Фанни нет детального изложения ее визионарного спуска в грот, зато там есть ее ассоциации. Нам остается лишь догадываться, действительно ли Фанни пережила этот катабазис самостоятельно или же в подземелье она была приведена под руководством своего аналитика и благодаря своим с ним занятиям. "Я была права", — взволнованно написала она 11 сентября, — "мой опыт в гроте был реализацией Логоса, лед был символом смерти, а в храме Священного Грааля умирает Кундри — чем Кундри является для меня?" Для нее "Кундри — это недифференцированное либидо — пример "Treib"[356] в коллективном смысле, принадлежащего земле и имеющего животный характер".

14 сентября Фанни Боудич Кац сделала последнюю запись в своем дневнике. Ее визионарный спуск в грот явился кульминацией ее анализа — реализацией сакрального логоса. Грот стал Храмом Священного Грааля, а Грааль и был логосом. В Храме Священного Грааля находился гермафродит, являвшийся важным символом в рамках того типа анализа, который производился Юнгом и его окружением. "В гроте", — написала Фанни, — "вместо того, чтобы реализовывать свои видения и фантазии, я попыталась понять интеллектуальное значение гермафродита".

"Логос [ ]. Логос является религиозным переживанием".

На этом пункте собственная Библия Фанни Боудич Кац приходит к своему завершению.

"У каждого имеются свои собственные мистерии"

Закончив анализироваться, Руди и Фанни Кац осенью 1917 г. покинули Цюрих и отправились в Амстердам. Руди возобновил свою психиатрическую практику, а Фанни продолжила осуществление своей собственной программы образовательного развития. Она сохранила свое членство в Психологическом Клубе и ее имя, так же как и имя Марии Мольцер, имелось в списке его членов по состоянию на февраль 1918 г. Мольцер осталась в Цюрихе и анализировала многих из тех англоязычных пациентов, которых сам Юнг не желал больше видеть. В число ее пациентов входили многие из тех, чьи имена станут для нас особо близкими: Эдит Рокфеллер-Маккормик, Гарольд Ф. Маккормик, их дочь Мюриель Маккормик, Беатрис Хинкль и Констанция Лонг.

Фанни испытывала трудности в связи с прекращением анализа. Она продолжала делать рисунки и посылала их Мольцер для аналитической интерпретации. Она также могла отправить Мольцер немецкий текст (дошедший до нас) видения "гомункулуса", в ходе которого она, подобно гетевскому Фаусту, спустилась в "царство Матерей". Однако, в своем видении Фанни регрессировала все дальше и дальше вглубь эволюционной истории — покуда она не стала "мельчайшим зародышем, простой живой клеткой — круглой и маленькой" и ей в голову пришло "воспоминание о полученном под действием анестетика переживании, о котором я никогда не говорила с д-ром Юнгом"[357].

В ноябре 1917 г. Фанни написала в письме к Мольцер о ряде видений, интересуясь тем, не было ли это переживанием трансцендентальной функции. Мольцер ответила: "Благодаря вашей интро-версии вы вновь вступили в контакт с Божественным и в связи с этим осознали трансцендентальную функцию в качестве функции, с помощью которой божественное выражается в человеческой форме. Таким образом, трансцендентальная функция является "Mittler"[358] между Богом и Человечеством". Благодаря этому ценному определению трансцендентальной функции мы узнаем, что последняя была еще одним псевдонимом, изобретенным Юнгом для обозначения процесса самообожествления.

Вскоре после своего прибытия в Амстердам, Фанни получила извещение о том, что умерла ее мать. В первые недели марта 1918 г. Юнг и Мольцер послали ей короткие письма с выражениями соболезнования. А к ней вернулись все те старые депрессивные чувства и мысли о самоубийстве, которые, как ей казалось, были устранены в ходе пятилетнего анализа. К тому же, она чувствовала ужасную вину за то, что начиная с 1913 г. так ни разу и не съездила в Америку повидаться со своей матерью. Она сразу же написала Мольцер, излив всю свою скорбь. Она послала ей свои самые последние рисунки, которые были сплошь серыми и черными. Мольцер ответила ей 4 апреля. В отличие от ее предыдущего письма, выражавшего опечаленность, данное послание оказалось далеко не самым сочувственным из всех тех писем, которые она когда-либо писала. Ее ответ демонстрирует, сколь сильному обезличиванию (с последующим возведением в ранг события, имеющего космические масштабы) подвергались у последователей Юнга даже обычные выражения скорби.

Меня не удивило то, что после смерти вашей матери к вам возвратились прежние симптомы, хотя они и не имеют непосредственного отношения к этому факту. Вполне возможно, что смерть вашей матери означает не что иное, как смерть прошлого, смерть вашей юности и детства... В этот момент во имя того, чтобы все продолжалось, вновь должна возникнуть религиозная проблема, ибо лишь с помощью религиозной установки по отношению к жизни вы сможете по-настоящему справиться с жизненными затруднениями. Пускай живя вместе, мы, тем не менее, ввиду различия наших личностей, остаемся одинокими, пускай мы в силах принять жизнь лишь при условии того, что примем это одиночество и эту нашу самобытность. Хотя все мы принимаем участие в общем подсознании, но, тем не менее, его облик столь своеобразен и находится в столь сильной зависимости от индивидуальных предпочтений, что у каждого имеются свои собственные мистерии.

Мне кажется у вас настал такой момент, когда я вряд ли смогу вам еще чем-то помочь. Только вы сами в состоянии понять, что означает ваш последний рисунок и объяснение для него вы сможете найти лишь в вашем собственном подсознании.

Относительно испытываемого Фанни чувства вины за то, что она не повидалась со своей матерью по причине свой зачарованное™ юнговским культом, Мольцер сказала: "Мне кажется, что вам не следует столь сильно винить себя в том, что вы так больше ни разу и не повидались со своей Матерью, ибо, уверяю вас, она все равно никогда бы вас не поняла".

Фанни и дальше поддерживала отношения со своей духовной советчицей и время от времени посылала ей свои рисунки. В июле 1918 она прослышала о том, что Мольцер ушла из Психологического Клуба. Желая узнать подробности, она послала Мольцер письмо и оптимистичный рисунок. В своем исполненном радости ответе Мольцер назвала этот рисунок "лучезарным" и сказала, что "лучезарность является первым проявлением безграничности, которую мы можем ощутить". Более того, в связи с Абраксасом Мольцер сказала: "Я совершенно убеждена в том, что Бог и Дьявол являются двумя проявлениями одного и того же принципа" и оба они "испытывают потребность друг в друге". "Мы должны вновь научиться ценить дьявола. Христианская религия его изгнала. Но он требует, чтобы его снова восстановили в правах".

Мольцер подтвердила, что она "настойчиво работает" и что: "да, я ушла из клуба".

Я больше не могла жить в той атмосфере. Я рада, что поступила так. Я думаю, что к тому времени, когда Клуб действительно станет чем-то, он (Клуб) будет признателен мне за то, что я поступила именно так. Мой уход не вызвал много шума. Дело в том, что, судя по всему, такой уж мне предначертан путь: мне не нужно открытое признание или высокая оценка того, что я делаю для развития всего аналитического движения. Я всегда работаю во мраке и в одиночестве. Такова судьба и ее нужно принять. Если предпринятые мной психологические шаги принесли благо другим, мне следует смириться с этим и жить в мире, что я и делаю.

Руди

Брак Фанни с Руди Кацем оказался сложным. Взяв себе за образец взаимоотношения Юнга с Тони Вольф, Руди начал встречаться с женщиной, которая была намного моложе его жены. Будучи старше своего супруга, являясь менее искушенной в любви и жизни и по-прежнему испытывая затруднения с самооценкой и уверенностью в себе, Фанни позволяла ему это делать. Тем не менее, она все же давала знать о своем негодовании на публике. Мария Моль-цер оказалась свидетелем подобного выражения негодования, увидевшись с ними в Брюсселе в январе 1920 г. и сразу же написала об этом Фанни. Она посоветовала ей принять эту новую форму брака как знамение новой эпохи. Отказавшись от своей задачи убедить Юнга и других в том, что полигамные тенденции должны быть преобразованы в религиозный пыл, Мольцер в конце концов приняла швабингско-асконскую модель Отто Гросса. Говоря Фанни: "[вы] смотрите на все те затруднения, которые вы испытываете со своим мужем, очень узко", Мольцер переносила всю ответственность на саму Фанни и инструктировала ее насчет того, что ее личная ситуация имеет более масштабное космическое значение. Она написала:

Ваши затруднения огромны; да, это так, но... Вы же не ушли — вы позволили более молодой женщине жить с вашим мужем. Таким образом, вы сами создали для себя трудности. Да, сейчас у вас есть повод для мести [ ], но месть была бы скверной игрой. [В отношении их брака она] должна была сама встать на путь жертвоприношения. Этот путь заключается в том, что [ ] биологическая женщина должна приносить жертву за жертвой для того, чтобы в конце концов обрести новую форму жизни и новую основу для брака. Ту самую форму, которая так нужна в наши времена.

Затем Мольцер упомянула о книге, составленной Руди из его собственных рисунков, картин и автоматических записей и выражавшей голос его души. По всей вероятности, перед тем как с благословения Мольцер их брак получил продолжение, Руди показал эту свою Библию как Фанни, так и ее аналитику.

Я думаю, что вы должны — а ведь вы должны делать то же самое, что и ваш супруг — написать книгу и увидеть сон, где будет показан тот самый путь, которого требует новая форма брака.

Но пока вы не примете брак на новом основании, вам не написать такой книги. [ ] что вы еще не нашли новой формы брака. [ ] Я считаю: тогда, когда ваш супруг будет способен признать свою "жертву" и текст своих рисунков — там об этом сказано столь ясно.

Вероятно, Руди пообещал в своей книге пожертвовать своими склонностями к полигамии в том случае, если продолжится его брак с Фанни. В конечном счете, как обнаружил Юнг, это была вовсе не та жертва, которая могла бы позволить ему последовать совету своего внутреннего голоса, ведущего его к индивидуации. Возможно, Руди попросту последовал совету самого Юнга не совершать "непростительный грех", заключающийся в односторонности.

Весной 1925 г. Мария Мольцер послала Руди три письма, в которых попыталась убедить его изменить образ жизни. Она сказала, что он должен сделать выбор между своей работой и своей склонностью к внебрачным связям. Мольцер не стеснялась в выражениях: она сказала Руди, что его измены чреваты огромной опасностью и, более того, могут довести его до безумия.

Потом было еще одно письмо к Фанни (в 1934 г.), в котором она сказала: "Я хотела бы увидеть ваши рисунки... Они являются частью вашего мира". После этого следы Марии Мольцер стираются. За исключением спекуляций по поводу ее возможной связи с Юнгом, ее имя никогда не появляется на страницах исторических книг. Большинство юнгианцев о ней никогда не слышали. Она была забыта даже своим собственным племенем.

Руди умер в 1938 г., положив таким образом конец беспокойному браку, отмеченному множеством расхождений и схождений, сопровождавшихся клятвами не сходить с пути.

Фанни провела остаток своих дней в Дареме (штат Нью-Гэмпшир) в окружении своих изображений мандалы и других рисунков. Она ездила на встречи квакеров и собирала газетные вырезки с информацией о Юнге. Друзья называли ее "даремской герцогиней". Она умерла в 1967 г. в девяностотрехлетнем возрасте.

Лишь ей было известно, осталась она на пути или нет. Но многие люди говорили, что она частенько рассказывала о тех диких цюрихских годах с Юнгом и его командой как о лучшем, что у нее когда-либо было.

10. Эдит Рокфеллер-Маккормик Рокфеллер-психоаналитик

Без нее он, возможно, так никогда и не достиг бы успеха. Благодаря ей он стал известен всему миру. Но даже несмотря на то, что она и сама пользовалась заслуженной славой, лишь очень немногие знают о судьбоносном сотрудничестве Рокфеллер-психоаналитика и К. Г. Юнга.

Эдит Рокфеллер-Маккормик и по сей день остается загадкой для своей собственной семьи. Она была беспокойной дочерью Джона Д. Рокфеллера, личное состояние которого в годы Первой мировой войны составляло 2 процента от всего валового национального продукта Соединенных Штатов.

В 1913 г. Эдит прибыла в Цюрих на лечение к Юнгу. Путь, на который она встала с подачи Юнга, освобождал ее от исполнения супружеских и материнских обязанностей и вел прямиком в магическое царство богов, астрологии и спиритизма. После 1913 г. Эдит стала чужой не только по отношению к своему отцу и родным братьям и сестрам, но даже и по отношению к собственному супругу и детям. На самом деле, именно Юнг способствовал этому разрыву Эдит с ее прежней жизнью и поощрял развившуюся в качестве компенсации интеграцию этой женщины в сообщество своих последователей. Эдит стала аналитиком юнгианского типа, волшебником-целителем, интерпретировавшим сны своих пациентов и обнаруживавшим божественные элементы в их художественных произведениях.

Юнговский магический мир должно быть оказался в ту пору чрезвычайно притягательным для Эдит. Она переживала утрату двоих детей и испытывала эмоциональное отчуждение по отношению к своему мужу и оставшимся детям, которые были еще очень молоды. Она нуждалась в помощи и нашла ее в Цюрихе. Она впервые почувствовала себя ожившей. Ее прежняя жизнь, ее прежняя страна не шли ни в какое сравнение с возможностью участвовать в спасении мира и рождении нового бога.

Эдит Рокфеллер-Маккормик оставалась в Цюрихе вплоть до 1921 г.

Несчастная среди счастливцев

Из всех детей Джона Д. Рокфеллера Эдит казалась самой несчастной. По своей природе она была интеллектуалом, однако, как и многие другие светские дамы на рубеже столетий, не могла найти возможности для удовлетворения своих интересов. У нее было мало друзей и она редко принимала участие в семейных делах, даже в тех, где требовалось ее присутствие. Она предпочитала находиться в одиночестве. Она не демонстрировала свои эмоции, часто казалась отрешенной и неразговорчивой, смотрела на остальных критично, свысока, ей все было не по вкусу. Лишь изредка она все же решалась улыбнуться, сделать комплимент или немного поговорить, а ее упрямство и неспособность уступить, действовали на окружающих обезоруживающе или оставляли их безразличными. Вероятно, все это было маской, скрывающей непреодолимый страх перед внешней реальностью, который после ее тридцатилетия перерос в жуткую агорафобию[359] — Прим. перев.Всеми этими чертами она очень сильно походила на своего отца.

Естественно, она вышла замуж за человека, который был ей полной противоположностью. От рождения Гарольд Фулер Маккормик имел первоклассный темперамент и второсортный интеллект. Он был миротворцем, утешителем и человеком, привыкшим скользить по поверхности. Его стихией были загородные клубы, теннисные турниры, парусные регаты и филантропические торжества. Во время своей учебы в Принстонском университете он ничем особо не отличился. В 1895 г. он получил там степень бакалавра. Ему предстояло стать наследником состояния его отца и главой компании, занимавшейся производством комбайнов и ставшей впоследствии международной промышленной империей. Для Гарольда это была вполне подходящая колея, ибо он был человеком преданным, заслуживающим доверия и угодливым. Его изысканные манеры и жизнерадостная поверхностность делали его классическим американским руководителем. Гарольда Маккормика любили все без исключения.

Его отцом был Кир Халл Маккормик (1809-84) — изобретатель одноименной жатвенной машины, революционизировавшей сельскохозяйственное производство. Кир был задумчивым и малоконтактным человеком. Родившись в условиях, близких к нищете, он сумел построить вокруг себя прочный панцирь, способствовавший в дальнейшем достижению им славы и богатства. Он умер, когда Гарольду было двенадцать лет. Мать Гарольда — Нэнси (Нэтти) Фулер Маккормик — по отношению к своим детям была глубоко религиозной, ужасно назойливой и властной. Из пятерых ее детей двое были сумасшедшими: ее дочь Мэри Виржиния и сын Стэнли. По достижению совершеннолетия Гарольд и его сестра Анита (тоже весьма сильная личность) провели еще немало лет в беспрерывной медицинской заботе за своими более молодыми братом и сестрой. Старший брат Гарольда — Кир — полностью самоустранился от подобных занятий. Гарольд вел семейные дела и постоянно кого-то примирял: то своих родственников, то враждующие между собой команды врачей, приглашенных для лечения его брата и сестры. По сути дела, Стэнли Маккормик перелечился у многих знаменитейших психиатров со всего мира, а история его болезни, безусловно, может считаться одним из замечательнейших документов подобного рода в двадцатом веке[360].

Как только Гарольд и Эдит объявили о своей помолвке, газеты, быстро смекнувшие о какой негласной сделке идет речь, просто завопили от радости. Они назвали Эдит "нефтяной принцессой", а Гарольда — "международным комбайновым принцем". К моменту их женитьбы (26 ноября 1895 г.) Гарольду и Эдит было по двадцать три года. Ее описывали как "застенчивую маленькую блондинку с высоким лбом, серыми глазами и множеством колец на шляпе"[361]. Это было скромное мероприятие — частная церемония, произошедшая в гостиной отеля "Бэкингем" в Манхэттене. В мае того года Гарольд закончил Принстонский университет и ему уже было предложена должность в компании его отца. К 1898 г. он стал вице-президентом, а в 1918 — президентом Международной комбайновой компании. Эдит, получившая образование у частных преподавателей, была предоставлена своим собственным интересам. Фактически, она нашла свою первую работу лишь в годы Первой мировой войны, когда занялась психоанализом. Гарольд сблизился с ее отцом и до самого конца его жизни (даже после развода с Эдит) регулярно писал Джону Д. Рокфеллеру и обращался к нему как к "Отцу". В свою очередь, у Эдит было очень мало общего с родителями Гарольда и она под любым предлогом старалась их избегать. У Эдит был аналитический склад ума; Гарольд тяготел к синтезу и все пропускал через свои чувства. Сосредоточенное рациональное мышление было ему чуждо. Он читал газеты, а не книги. Эдит плавала, каталась на коньках и велосипеде, скакала на лошадях, но, в основном, предпочитала оставаться дома, где занималась чтением и обучением. А Гарольд никак не мог вдоволь наиграться в теннис и пинг-понг. Неудивительно поэтому, что они с Эдит вскоре осознали, что им не так то просто найти время для общения. Последнее обстоятельство только усиливало самоуглубленность Эдит.

Тем не менее, в 1897 г. у них родился первый ребенок. Дед новорожденного Джона Д. Рокфеллера-Маккормика просто души в нем не чаял, но в 1901 г. его любимец-внук умер от скарлатины. Затем появились другие дети. В 1898 г. родился Гарольд Фулер Маккормик (младший), прозванный Фулером, а за ним — еще три сестры: Мюриэль (в 1902 г.), Эдита (в 1903 г.) и Матильда (в 1905 г.). После того как умерла годовалая Эдита, ее мать впала в депрессию, выйти из которой своими силами она так и не смогла. Большую часть времени она была лишена каких-либо чувств, но казалась беспокойной — "нервной". Гарольд не мог этого не замечать и ему было трудно спать. Она вставала по ночам, а днем спала. Когда она боролась с терзавшими ее настроениями, слуги и гувернеры были тут как тут. Она боялась далеко уходить от их семейного особняка в Чикаго — массивного здания из серого камня с конической башней, который сама Эдит прозвала "бастионом". Гарольд со своей жизнерадостной установкой сделал очень многое для того, чтобы уменьшить то пагубное влияние, которое имела на их детей медленная деградация Эдит, однако она так навсегда и осталась для них чем-то чуждым.

До смерти сына она принимала достаточно активное участие в общественной жизни Чикаго, но потом все изменилось. В качестве основного спонсора Чикагской Оперы Эдит перед самым началом каждого оперного сезона должна была, надев свое жемчужное колье за два миллиона долларов, устраивать короткие обеды для ряда избранных гостей, причем время подачи очередного блюда отсчитывали украшенные драгоценными камнями часы, стоявшие возле ее тарелки. Однако Эдит была не в состоянии удержать позицию первой хозяйки Чикаго. С 1905 по 1907 гг. она страдала от туберкулеза почек, который после длительного лечения все же удалось излечить. В 1911 г. она намеревалась устроить кадриль, но внезапно и совершенно неожиданно отозвала все 120 приглашений. Слухи о ее странном поведении распространились очень быстро. Многие разглагольствовали о том, что она страдает от нервного потрясения. Молва была недалека от истины.

Вскоре Гарольд понял, что она нуждается в профессиональной медицинской помощи. Найти врачей для Эдит ему помог его опыт по уходу за своими умалишенными братом и сестрой, однако она упорствовала и зачастую отказывалась от его предложений лечиться. Но и в тех немногих случаях, когда она пыталась лечиться (главным образом, в санаториях лдля богатых неврастеников), изменения были невелики.

Одной из тех мер, на которых Гарольду удалось настоять, было путешествие по Венгрии (главным образом — по Трансильвании) в июле-августе 1910 г.[362] Эта экскурсия была наполовину развлекательной, а наполовину деловой, поскольку Гарольд занимался поисками места для размещения новой фабрики. В конце концов, Эдит согласилась совершить автомобильное путешествие по Европе. Однако она нашла эту поездку утомительной и изъявила желание вернуться домой — "в бастион". Возвратившись в Америку, Эдит прямо из Нью-Йорка отправилась в Чикаго, даже не заехав в исконный рокфеллеровский особняк в Кливленде на празднование дня рождения собственной матери. Как обычно, Гарольду пришлось сглаживать всякие недоразумения, вызванные асоциальным поведением Эдит. "Дорогой Отец", — написал он Джону Д. Рокфеллеру 22 сентября 1911 г., — "очень жаль, что мне не удалось принять участие в праздновании дня рождения матери, и еще более жаль, что там не смогла быть Эдит. Вы можете не сомневаться (да в общем-то об этом и нет особой нужды говорить), что Эдит глубоко огорчена тем фактом, что ей не удалось приехать в Кливленд. Сейчас она отдыхает дома на 1000 Lake Shore Drive[363], изолировавшись от каких-либо внешних контактов и проводя от пяти до восьми часов ежедневно на свежем воздухе; мне кажется, что в настоящий момент это должно ей помочь лучше, чем что-либо иное, лишь бы она продолжала этим заниматься достаточно долго"[364].

Не желая отказываться от Эдит, Гарольд стал консультироваться с членами своего обширного семейства. Наиболее обещающее предложение поступило от его кузена Медилла — представителя той ветви Маккормиков, которая владела и руководила газетой Chicago Tribune. Медилл дал высокую оценку швейцарскому психиатру, лечившему его от депрессии и алкоголизма. Этим психиатром был К. Г. Юнг.

Медилл впервые повстречался с Юнгом в Цюрихе в конце 1908 г.[365] Находясь под сильным впечатлением от нового метода лечения, известного как психоанализ, он в течении первой недели 1909 г. безуспешно пытался получить консультацию у Фрейда. Юнг, который в "сентябре того же года был в Нью-Йорке, провел немало часов с Медиллом и, как мы помним, в один из моментов, во имя того, чтобы тот смог сохранить свой рассудок и душу, посоветовал ему стать полигамистом. Богатый американец был просто-таки находкой для еще неоперившегося психоаналитического движения, и как Юнг, так и Фрейд были в полном восторге от этого трофея, символизировавшего их международный успех.

А Юнг вскоре поймал еще более крупную добычу для психоанализа и для себя самого — дочь того самого человека, которого многие считали самым богатым во всем западном мире: Эдит.

К началу 1912 г. Эдит все еще пребывала в изоляции, начавшейся двумя годами раньше — после путешествия по Венгрии. Но Гарольд был полон надежд. "Эдит права в своей решимости извлечь все возможное из множества разнообразных занятий, она явно сводит свою жизнь к более естественному и удобному состоянию"[366].

Но вот, в один фатальный день поздней весной 1912 г., Эдит узнала о легендарных исцеляющих способностях К.Г.Юнга. И ее почти неотступно стала преследовать фантазия о том, как она поедет к нему в Цюрих на лечение. Она надеялась, что Швейцария станет для нее той землей обетованной, на которой ее ждет спасение. Ни разу даже не повидавшись с ним, Эдит начала грезить о Юнге как о своем единственном спасителе.

Однако Гарольд хотел испробовать хотя бы еще одну попытку лечения в Америке. Он поехал с Эдит в Элленвиль (штат Нью-Йорк) с целью "попробовать полечиться" в клинике д-ра Фурда. О сложившейся ситуации Гарольд сообщил своей матери. "Пока что Эдит не дала согласия на лечение, но я думаю, что у нее это вызывает определенное доверие, или, по крайней мере, у нее нет особых негативных чувств; таким образом, она с чуть-чуть большей покладистостью начинает делать то, что от нее просят". Эдит была трудным, упрямым пациентом. "Я останусь тут до тех самых пор, пока у доктора ни сложится определенное представление о том, что он сможет сделать, если Эдит согласится на сотрудничество"[367].

Но Гарольд прекрасно осознавал, что Эдит может так и не дать своему американскому врачу ни единого шанса достичь успеха. И сердцем и душой она была уже в Цюрихе. А Гарольд не мог ничего с этим поделать. Я думаю, что это прекрасное место для того, кто болен или нуждается в лечении. Но для того, кто в порядке, это самое унылое место во всем мире. В настоящий момент д-р Фурд мне нравится сильнее чем когда-либо, я считаю, что он может сделать для Эдит чудеса. Но, на самом деле, ей очень трудно ему подчиниться. Точь в точь как вы сказали в своем письме. Возможно она рассчитывает на то, что после попытки лечения здесь будет признано, что она была неудачной и мы сядем на пароход, скажем, 1 августа или примерно в это время, и понесемся в Швейцарию. Этого мне бы вовсе не хотелось. Если кто-то туда и поедет, так только я и Эдит. А я не думаю, что было бы правильно или справедливо отказаться от вас всех после того, как вы так удачно всё устроили.

Я уверен: Эдит кажется, что если она все сейчас бросит, то сразу же окажется в Цюрихе. Она не учитывает того факта, что Юнг может все это время отсутствовать и появиться там лишь к последним двум-трем неделям нашего пребывания в Цюрихе. Если бы я набрался смелости (или если бы я имел для этого достаточные основания) сказать Эдит, что этим летом наша поездка в Европу отменяется, это, наверное, очень помогло бы ей принять решение остаться здесь[368].

Находясь в Элленвиле, Гарольд получил письмо от Вудро Вильсона (тогда еще губернатора штата Нью-Джерси), который незадолго до этого, благодаря поддержке Уильяма Дженнингса Брайана, стал кандидатом в президенты от демократической партии. "Я уверен, что он станет безопасным и разумным президентом", — написал Гарольд своему тестю. Тем не менее, когда в своем официальном послании Вильсон обратился к нему с личной просьбой поддержать его на выборах, Гарольд от этого уклонился[369]. (Дело в том, что Медилл был приятелем оппонентов Вильсона — президентов Уильяма Тафта и Тедди Рузвельта.) Отплытие в Европу на встречу с Юнгом могло позволить Гарольду уйти со сцены в самый критический момент компании.

В конце концов, Эдит согласилась на лечение у д-ра Фурда и Гарольд почувствовал достаточную уверенность для того, чтобы вернуться в Чикаго. Фурд осознал остроту тех фобий, которые были у Эдит (особенно, ее агорафобии), и посоветовал ряд здравых мер для смягчения их ослабляющего действия. После этого Эдит послала своей свекрови телеграмму следующего содержания: "Не могли бы вы прислать мне свой автомобиль и шофера, но так, чтобы об этом не знал Гарольд. Доктор хочет, чтобы я начала учиться безбоязненно выходить из дома. Эдит"[370]. Вскоре Фурда постигла та же участь, что и многих ее предыдущих врачей: Эдит отказалась от его услуг.

Через три дня после того, как Эдит отправила эту телеграмму (7 сентября 1912 г.), К.Г.Юнг отплыл в Нью-Йорк. Это должно было навсегда переменить жизнь Эдит.

Эдит встречается с д-ром Юнгом

Эдит постоянно думала о Юнге, но то же самое делали мать и сестра Гарольда, хотя и по совершенно другой причине — в связи со Стэнли. Нэтти Маккормик остановилась в отеле "Плаза" с целью попросить Юнга отправиться в Санта-Барбару (штат Калифорния) и оценить состояние ее сына. Он страдал кататонической разновидностью dementia ргаесох и был настолько неуправляем, что начиная с 1906 г. его приходилось связывать постельными простынями. 8 октября 1912 г. Юнг написал Нэтти, что он сможет осмотреть Стэнли Маккормика в Калифорнии "в конце октября"[371].

Получив эту информацию, Нэтти возвратилась в Чикаго и связалась со своей дочерью Анитой Маккормик Блэйн, находившейся в северной части штата Нью-Йорк. Не согласится ли она встретиться с Юнгом и обсудить с ним возможность лечения Стэнли? "В вопросе о том, стоит ли встретиться с Юнгом в связи с С, я разбираюсь не больше, чем ты", — сообщила Анита своей матери. "Тебе стоило бы посоветоваться с д-ром Фэвиллом (Favill) [основным врачом Стэнли]. Ничего другого я сделать не могу"[372]. Но спустя три дня Гарольд послал Аните телеграмму, в которой попросил ее встретиться с Юнгом. "Почему бы тебе не съездить в Нью-Йорк и не побеседовать с Юнгом. Ты в состоянии составить о нем свое первое впечатление, а он сможет поделиться с тобой своим опытом и идеями. Поверь мне, это не будет зряшной тратой времени"[373]. Но он думал не о Стэнли, а об Эдит. А Эдит, по-прежнему находившаяся в Элленви-ле, решила прервать свое затворничество и впервые за долгое время взяла инициативу в свои руки.

Она пригласила Юнга посетить семейную усадьбу Рокфеллеров в Покантико Хиллз с целью получить от него ряд предварительных консультаций. Неподтвержденная легенда гласит, что Эдит настаивала на том, чтобы Юнг переехал в Америку со своей семьей и стал ее личным врачом. Говорят, она предлагала купить дом для него и его семьи и обещала щедро оплачивать его услуги. Юнг отказался и вместо этого настаивал на том, чтобы Эдит приехала в Цюрих для прохождения у него длительного анализа. Она согласилась.

Возвратившись в начале ноября домой, Юнг направил в Америку Марию Мольцер для руководства предварительным анализом Эдит. Вероятно, Мольцер покинула Цюрих в декабре 1912 г. или в январе 1913 г. 2 февраля 1913 г. Зигмунд Фрейд написал Шандору Ференци: "Юнговское письмо [к Ференци] звучит слегка элегически; наверное, его Эгерия[374] уже покинула его. Ей предстоит съездить в Америку и привезти в Цюрих дочку Рокфеллера"[375]. Фрейд, подозревавший о том, что Юнг имеет со своей ассистенткой сексуальную связь, не случайно назвал ее Эгерией — нимфой из римской мифологии, являвшейся любовницей и советчицей легендарного царя Нумы Помпилия и олицетворявшей силу, стоявшую за его троном.

Возможно, заключив договор с Эдит, Юнг пошел на компромисс. Мольцер была единственным абсолютно лояльным к нему аналитиком, свободно говорившим по-английски. В конце 1912 г. Юнг по-прежнему не был уверен в лояльности большинства из его окружения, включая и единственного американского аналитика, который мог бы лечить Эдит — нью-йоркского психоаналитика Беатрис Хинкль. Хотя в свое время Хинкль была единственным юнгианцем, практиковавшим в Америке, у нее была склонность к эклектизму. Кроме того, она была слишком независима. Мольцер могла служить куда лучшей приманкой для того, чтобы подцепить Эдит и держать ее на крючке до тех пор, пока ею не сможет заняться Юнг.

То ли благодаря лечебным источникам д-ра Фурда, то ли благодаря визиту д-ра Юнга или попытке психоанализа с Марией Мольцер, но к концу 1912 г. Эдит начала испытывать улучшение и предпринимать робкие шаги по возвращению в общественную жизнь Чикаго. В конце января 1913 г. она и Гарольд приложили немало сил для организации грандиозного " выездного" банкета по случаю ее задержки в Чикаго.

1913

В первую неделю февраля 1913 г. Эдит покинула Чикаго (вероятно вместе с Марией Мольцер) и вскоре прибыла в Нью-Йорк, где провела следующие несколько недель, занимаясь приготовлениями к своему путешествию в Швейцарию. Анализ у Мольцер оказался неудачным. Юнг был вынужден самолично забирать Эдит в Цюрих.

Ввиду этого нового поворота событий Эдит стала объектом пересуд между Зигмундом Фрейдом и его союзниками. "По их словам, Юнг снова на пять недель поехал в Америку для того, чтобы повидаться с этой дамой из рокфеллеровского семейства", — написал Фрейд в письме к Ференци 7 марта 1913 г.[376] В своем ответе Фе-ренци польстил Фрейду и оскорбил Юнга: "Я не пожелал бы Вам быть вызванным к Рокфеллерам, — написал он 9 марта. — Американцы этого просто еще не заслуживают"[377].

После почти трех недель ежедневных аналитических сеансов с Юнгом, Эдит удостоилась такого же внимания еще и на борту их океанского лайнера. Прибыв в Швейцарию, Эдит, ее двое детей, учитель Фулера и гувернантка Мюриэль поселились вместе в комфортабельном отеле "Ваиг аи Lac". В этих апартаментах Эдит предстояло жить, работать, преподавать и заниматься психоанализом вплоть до осени 1921 г.

Как и в случае с Фанни Боудич, Юнг, скорее всего, всячески поощрял участие Эдит в учебных семинарах по психоанализу, проводившихся им осенью 1913г., так же как и в семинаре по истории религии, которым руководила профессор Ирена Хощер (Hausheer). Судя по всему, именно тогда Эдит впервые в жизни получила хоть сколько-нибудь формальные инструкции по данным вопросам. Поскольку она жаждала интеллектуальной стимуляции, эти занятия показались ей благоприятными для изменения ее прежней жизни в роли скучающей и страдающей агорафобией светской дамы из Чикаго.

В июне и июле Фулер, вместе со своим учителем и лучшим приятелем совершал путешествие по Италии. Он возвратился в Цюрих к концу июля и почувствовал себя очутившимся не в своей тарелке. "Дорогой дедушка", — написал он Джону Д. Рокфеллеру 10 августа 1913 г., — "это очень странное место. Этим летом здесь почти беспрерывно идет дождь и происходят какие-то непонятные природные явления.... В Цюрихе есть еще немало странных вещей, о которых лучше не вспоминать"[378]. Из многих дошедших до нас писем ясно, что между Фулером и старым Рокфеллером была особо тесная связь, что не ускользнуло и от внимания Юнга. Он прекрасно знал, что Фулер был самым любимым рокфеллеровским внуком. Поэтому Юнг неизменно обращался с ним с особой добротой, что не могло не вызвать сильную ревность у его собственного сына Франца. Юнг настолько успешно производил постепенное "усыновление" Фулера, что тот со временем пришел к убеждению, что находится рядом с богом.

После окончания Второй мировой войны Фулер стал одним из лучших друзей Юнга. В интервью для Проекта по биографическим архивам К.Г. Юнга Фулер признался: "В юности он был для меня 'фигурой отца'... с особо сильным характером. По своему значению словосочетание 'фигура отца' является очень нечетким термином, ибо по желанию его можно заменить выражением 'фигура Бога'"[379].

Однако в сентябре 1913 г., еще не так сильно привязавшись к Юнгу, Фулер отплыл в Америку. Ему суждено было встретиться с матерью и Юнгом лишь спустя два года.

8 конце октября в Цюрих прибыли Гарольд и Матильда. Гарольд надеялся, что пробудет там совсем недолго и Эдит возвратится вместе с ним. А Эдит уже более шести месяцев проходила анализ у Юнга. Ее родственники по обеим линиям регулярно слали ей послания с просьбами вернуться. Так что же заставило семью Гарольда задержаться в Европе на столь долгий срок?

На самом деле, все семейство было пристроено: Эдит ежедневно занималась с Юнгом; Мюриэль училась в "немецкой школе" и брала частные уроки; Матильда, страдавшая от частых простуд и боровшаяся за сохранение своего веса, вскоре оказалась в специализированном санатории "Schweizerhof Davos-Platz", занимавшемся физическим "восстановлением" и интеллектуальным развитием. "Это замечательно, быть вместе, — сказала Эдит в письме к Нэтти, — и я очень высоко оцениваю эти дни"[380].

По мере приближения Рождества, Гарольд осознавал, что в обозримом будущем ни о каком совместном отъезде речи быть не может. Первоначально он планировал забрать с собой Мюриэль, но потом отказался от этой затеи. Она была импульсивным и своенравным ребенком, которого было легко разозлить, а также вела непрерывную войну со своими родителями, учителями и гувернантками. Гарольд решил не разрушать сложившийся порядок и оставить ее в немецкой школе и со своей матерью.

9 декабря 1913 г. Гарольд поделился своими беспокойствами с матерью:

Конечно, с одной стороны я очень разочарован тем, что не вернусь к Рождеству. Но, безусловно, все было бы иначе, если бы здесь не было Эдит. Ее намерения по-прежнему не прояснились, но по ее настоянию я решил остаться тут на рождественские праздники.... Эдит хотела бы, чтобы я задержался здесь подольше, а сама она этой зимой, вероятно, не уедет__ Итак, я с легкостью позволил себя задержать. С другой стороны, она сказала: до Рождества и не дольше. То есть, это полностью ее план.

Я на денек заеду к семье Эдит и сообщу им.... Эдит продолжает испытывать улучшение, ей с каждым днем все лучше и лучше. Сегодня она ездила на поезде — полтора часа туда и полтора часа обратно — то есть путешествовала целых три часа. Поверь мне, это не так легко[381].

Ни Эдит, ни Гарольд не знали о том, что 12 декабря (т.е. спустя всего лишь три дня после того, как Гарольд написал только что приведенное письмо) Юнг начал серию своих спусков в Землю мертвых, кульминацией которых явилось его самообожествление в качестве арийского Христа.

По возвращению в Штаты Гарольд спешно написал письмо к Джону Д. Рокфеллеру, в котором дал описание не только характерной для Юнга формы лечения своих пациентов посредством повышения их образованности, но и своих собственных благосклонных впечатлений о швейцарском докторе. На самом деле, Гарольд, судя по всему, имел достаточно мощный терапевтический опыт с Юнгом и после этого он стал абсолютно по-новому смотреть не только на свою жену, но и самого себя и свой брак. На первых порах при описании юнговских методов Гарольд во всех своих письмах использовал спиритические и мистические метафоры. Заверив Рокфеллера в том, что у Эдит были "вполне разумные" основания остаться в Цюрихе и что она выразила "определенную опечаленность тем, что ее работа требует от нее оставаться за границей", Гарольд произнес следующие замечательные слова:

В настоящий момент достаточно сказать, что сделанное ею приносит и еще принесет огромный прогресс, и что она не успокоится прежде, чем можно будет говорить о завершившемся лечении. Между прочим, кажется, что в ее случае это слово обозначает обычное мирское занятие, ибо это скорее изучение, нежели что-то связанное с медициной или гигиеной; ведь ее не просто потчуют усовершенствованиями, наоборот, чаще всего она сама дает себе психические рецепты.... Одним словом, Эдит становится более подлинной и честной по отношению к себе, она занята поисками (и я уверен, что они будут успешными) своего пути. Из этих слов будет составлен текст. Анализ будет вестись во многих направлениях.

В любом случае она находится в очень надежных и честных руках, ибо из всех когда-либо живших на свете людей не было никого, прекраснее д-ра Юнга. Он вызвал у Эдит сильнейшее восхищение и к настоящему моменту уже убедился в том, что ему еще никогда не доводилось иметь дело со столь упрямым пациентом. Сперва он сомневался в успехе и недоумевал по поводу того, что собственно ему следует искать. Но сейчас он понимает, что перед ним замечательная личность, способная захватить его полностью и подвигнуть на самые отчаянные усилия. Он понимает, что она заслуживает куда большего внимания!...

Я самым удивительнейшим образом провел там время. Это было вовсе не развлечение, наоборот, у меня это вызвало сильное утомление, а Эдит приходилось выносить далеко не только одного меня. Но ей известно, какое она получает (и еще получит) вознаграждение, ведь она видит свет, который явится к ней после прохождения этой весьма глубокой и непроницаемой тьмы.

Я знаю, что вы не будете выносить преждевременное решение о всем мною сказанном — возможно я отважился зайти слишком далеко — но пока что нет никакой особой тайны — просто ситуация уж очень необычна — мне просто-таки приходится ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это действительно происходит.

Эдит суждено сделать в этом мире массу прекрасных вещей, она это понимает, она знает это. Она просто обязана стать свидетелем того, как они осуществятся. Ей ниспослана свыше встреча с д-ром Юнгом, равно как и тот факт, что за ней и за ее решением стояла ее семья, благодаря чему она и обрела эту уверенность в

Отныне Эдит, подобно Фанни Боудич, Марии Мольцер и многим, многим другим до нее, была на пути, а присоединение к ней Гарольда и Фулера было лишь делом времени.

1914

На день рождения своего отца (2 мая) двенадцатилетняя Мюриэль послала Гарольду в качестве подарка лопатку для садоводства с надписью: "Моему дорогому папочке, с пожеланием ему счастливого дня рождения, от его нежной и любящей дочери Мюриэль". "Лопатка была просто прекрасна, — написал Гарольд 9 мая, — я храню ее на своем рабочем столе. Здорово, что ты обо мне подумала, и я расцениваю это как знак примирения, предложенного мне моей любимой маленькой дочерью"[382].

Гарольд имел в виду проблемы, возникшие в их взаимоотношениях в связи с неустойчивым характером Мюриэль. В своем письме от 13 июля она сказала отцу, что у нее были ужасные "ссоры" с ее гувернанткой м-ль Бейли. Для исправления ситуации Эдит настаивала на том, чтобы ее дочь тоже прошла психоанализ. "Моя работа с мисс Мольцер протекает прекрасно", — сказала Мюриэль своему отцу в том же самом письме[383].

Как мы знаем из случая с Фанни Боудич, Юнг впервые занялся практическим внедрением своей идеи о трансцендентном царстве предвечных образов (архетипов) в начале 1914 года. Его пациентки влюблялись не в него как мужчину, а в лежащее в его основе бого-подобие. Хотя духовные метафоры и интерес к оккультизму всегда привлекали к нему лишь пациентов весьма специфического типа, тем не менее, в начале 1914 г. он стал более открыто выражать свой взгляд на анализ как духовный путь. Теперь бессознательное стало не только вместилищем, но также и "более значительной личностью" или своего рода духовным стражем, оракулом, способным давать консультации и предсказывать будущее тем, кто изучил тайные техники юнговских методов. Отныне каждому предстояло осуществить свое духовное предназначение или судьбу. Но никто не верил в это так сильно, как Эдит.

Теперь она принялась обращать в новую веру всех и вся, кто только попадался ей на глаза. Слишком много лет она прожила в полной неопределенности, чувствуя себя слабой и больной жертвой обстоятельств. А нынче она обрела дар речи и стала играть роль пророчицы. Начала она со своего отца, страдавшего от затянувшейся и, в конце концов, имевшей фатальный конец болезни своей жены Лоры.

"Мы все должны обратить внимание на свои проблемы — это факт, — написала Эдит Джону Д. Рокфеллеру 25 июня 1914 г. в одном из своих характерных коротких писем. — И я считаю, что тебе удастся преодолеть наши нынешние затруднения и понять, что мы все должны выполнить наше более великое Предназначение. Великое Божество, стоящее на страже Духа, не может делать неверные вещи"[384]. С этого момента и до самого конца ее жизни таков был новый медиумический голос Эдит Рокфеллер-Маккормик.

Покидая свою семью, Гарольд имел намерение вернуться в Европу вместе с Фулером. Однако в качестве предполагаемой даты своего прибытия он избрал 1августа 1914 г. Начало войны вынудило Гарольда изменить свои планы. Фулер вернулся в Гротон. А Эдит, достигшая к этому времени огромного прогресса в своих занятиях и в лечении у Юнга, боялась покинуть свое убежище в нейтральной Швейцарии.

Предчувствуя худшее, Гарольд отправил курьера, который должен был доставить Эдит золото и доложить ему об условиях в Цюрихе. Он приложил письмо с настойчивой просьбой связаться с ним. Внезапная вспышка войны в Европе заставила Гарольда направить свое внимание также и на дела его компании. 29 августа 1914 г. генеральный менеджер компании Александр Легге выпустил конфиденциальный меморандум для менеджеров всех ее подразделений и глав департаментов, в котором настоятельно предупредил: "Очевидно, что единственная позиция, которой мы должны придерживаться, состоит в абсолютной нейтральности и надежде на то, что борьба вскоре прекратится. Нам следует понять, что эта война является международной не только по своему названию, но и по свой сути, что мы имеем имущественные интересы практически во всех странах, вовлеченных в конфликт, что среди наших работников, равно как и держателей акций, имеются представители всех наций, участвующих в войне"[385]. Война угрожала не только семье Гарольда, но и самому источнику его существования.

18 сентября он приплыл в Геную, махнув рукой на свой бизнес и на все опасности. Прибыв в Цюрих, он обнаружил, что Эдит больше не занимается анализом с Юнгом, а вместо этого прохо/шт интенсивную программу обучения с рядом частных преподавателей. "У Эдит все прекрасно, и, увидев ее, вы будете просто восхищены и поймете, что время ушло не напрасно", — написал Гарольд Рокфеллеру 3 октября. "Она занимается целыми днями... Она изучает астрономию, биологию и историю, а также музыку. Она больше не ходит на встречи с д-ром Юнгом. Я считаю ее физическое состояние прекрасным"[386]. У Мюриэль "все в порядке, хотя ей и трудно себя сдерживать". А своей матери Гарольд сообщил: "Война — очень печальная вещь. Вчера я ездил с двумя швейцарскими знакомыми к границе и почувствовал запах боя. Все швейцарские солдаты защищают границу своей страны"[387]. Юнгу вскоре предстояло оказаться в их числе.

Швейцария всем казалась островком спокойствия в бушующем океане, а единственным видимым признаком того, что что-то не так, было большое количество беженцев, столпившихся около железнодорожной станции на "Bahnofsplatz". 20 октября в одном из своих еженедельных писем к своей матери Гарольд послал ей следующее описание их жизни в Цюрихе:

Лицо [у Эдит] практически абсолютно ясное, шаг пружинящий, при ходьбе она свободно машет руками. Она замечает все вещи, одевается просто и с высоким художественным вкусом, соответствующим ее изобретательности. По утрам перед завтраком, а также после полудня мы обычно совершаем прогулки. А по вечерам мы рассаживаемся по разным местам в отеле или ходим на представления в кинотеатр... Матильда ежедневно ходит на лечение и к ноябрю может быть выписана... Все дни похожи друг на друга и военные новости поглощают все то внимание, которое направлено на внешний мир[388].

О чем Гарольд не сказал ни своей матери, ни своему тестю, так это о том, что в настоящий момент он сам проходит анализ у Юнга. По истечении нескольких недель он принял решение остаться в Цюрихе с целью завершить свой собственный курс лечения и начал делать соответствующие приготовления. 28 октября ок сообщил своей матери очень нежеланную для нее (о чем он прекрасно знал) новость: "Я не знаю, когда мы отправимся назад. Я предлагаю остаться здесь до тех пор, пока она не будет готова — я не собираюсь подавать сигнал ложной тревоги, как это получилось в прошлом году"[389].

Гарольд, по мере продвижения анализа, все больше попадал под действие юнговских чар. 28 ноября он написал своей матери: "Д-р Юнг постоянно растет в моих глазах. Когда-нибудь ты обязательно с ним познакомишься: я надеюсь, что он как-нибудь приедет в Америку для того, чтобы нанести нам визит. Он заинтересует тебя знанием множества глубоких вещей"[390].

В рождественский вечер Ева, Гарольд, Эдит, Мюриэль и Матильда обменялись подарками и выразили в телеграммах свою любовь по отношению к Фулеру, проводившему время со своим дедом на Покантико Хиллз. Все радовались тому, что Эдит наконец выглядела счастливой, или, по крайней мере, такой счастливой, как никогда прежде. Жизнь за рубежом по-прежнему превращала все остальное во что-то нереальное и условное, ибо все знали, что в любой момент Эдит может изменить свою точку зрения и захотеть вернуться в Чикаго. Даже война казалась им нереальной.

Но уже через несколько месяцев иностранцам, плотно укрывшимся в Швейцарии, суждено было ощутить на себе психологическое действие войны, а К.Г.Юнгу предстояло явиться многим в облике единственного спасителя сошедшего с ума мира.

1915

Эдит больше не проходила анализ у Юнга, но ее вера в него была по-прежнему очень сильна. Сперва ей не нравились некоторые его распоряжения: например, она собственными руками должна была стоя на коленях мыть полы в своих многокомнатных апартаментах — по его замыслу это должно было помочь ей научиться скромности. Однако она прониклась его идеями и открыла новые измерения во взаимоотношениях с ним, благодаря чему вскоре стала чувствовать себя не столько его пациентом, сколько коллегой.

Хотя к настоящему моменту сама Эдит уже достаточно хорошо читала и весьма пристойно говорила по-немецки, она переживала, что Гарольду с трудом дается понимание юнговских сочинений. Она ведь хотела поделиться своим трансформационным опытом и со своим мужем, и со всеми теми, кого она оставила дома в Америке. Ради этого она делала щедрые денежные пожертвования для перевода его работ на английский язык. В 1916 г. в Нью-Йорке вышел в свет выполненный Беатрис Хинкль перевод Wandlungen (под названием Psychology of the Unconscious — "Психология бессознательного"), а в Лондоне были напечатаны "Избранные статьи по аналитической психологии" {Collected Papers on Analytical Psychology). В 1918 г. появился массивный том, в котором содержались работы Юнга по словесно-ассоциативному тесту в английском переводе М.Д.Эдера.

Рокфеллеровские деньги представили Юнга англоязычному миру и помогли ему получить ту всемирную славу, которой он пользуется и по сей день. В 1940-х годах Мэри Меллон и ее муж — финансист Пол Меллон — учредили фонды для перевода всех немецких работ Юнга и повторного перевода большинства его прежних английских публикаций[391]. Рокфеллеры, Маккормики и Меллоны были тремя богатейшими американскими семьями и сегодня мы можем лишь гадать о том, был бы Юнг столь популярен в наши дни, если бы ему не удалось привлечь к себе и обратить в свою mysteria женских представительниц этих родов. Без их финансовой поддержки его работы вполне могли бы остаться непереведенными с немецкого языка и, следовательно, недоступными для большей части мира.

Долгожданное бракосочетание Кира Маккормика (старшего брата Гарольда) было назначено на февраль 1915 г. Нэтти хотела, чтобы на нем присутствовала вся семья, включая Эдит, Гарольда и их детей. Однако, в середине января Эдит сообщила Гарольду, что она не сможет поехать. После некоторых сомнений Гарольд решил ехать без нее. Его визит был бы очень недолгим, если бы в то самое время, пока он был в Америке, не умерла Лора Рокфеллер — мать Эдит. Увидевшись со своим сыном и посетив своего скорбящего тестя на Покантико Хиллз, Гарольд 16 марта отправился из Нью-Йорка в Марсель.

В течение первых двух недель после его возвращения в Цюрих, там почти все время стояла холодная и дождливая погода. 14 апреля 1915 г. он написал своей матери, что Мюриэль готовится к окончанию своей немецкой школы и после этого поступит в закрытый пансион, находящийся за пределами Цюриха. "Благодаря этому она выберется из отеля, являющегося для нее очень скверным местом, а мы сможем проведывать ее по воскресеньям". Ниже он добавил:

Сегодня вечером к нам на ужин придут д-р и г-жа Юнг... За время моего отсутствия Эдит лишь однажды виделась с д-ром Юнгом: то было утром перед самым моим прибытием, когда они просматривали некоторые исправления, сделанные Эдит в английских вариантах ряда сочинений д-ра Юнга. Эдит становится лучше с каждым днем и сейчас она почти независима от его лечения. В настоящей момент у нее имеется практически полный контакт с миром, от которого в прежние времена она была столь далека. Она день за днем ведет непрерывную работу и изучает "свой путь".

Но под своим именем он сделал неразборчивую надпись, в которой впервые предположил, что у Эдит происходит что-то неладное с ее осознанием себя в качестве матери. "Ее установка по отношению к детям очень улучшилась, но, тем не менее, в этом вопросе ей еще кое-что нужно осознать и довести до конца"[392]. После того, как Эдит годами перекладывала заботу о собственных детях на плечи гувернанток и закрытых пансионов, она больше не знала, как с ними общаться.

В тот же самый день Эдит, боявшаяся, что до ее отца не дошло то письмо, которое она послала ему сразу же после смерти матери, написала ему новое ободряющее письмо со своими "соображениями по поводу войны". "Я знаю, что ты приспосабливаешься к этой новой жизни и осуществляешь свое собственное индивидуальное Предназначение, — сказала Эдит. — Мы не можем тосковать по ушедшему от нас прекрасному духу, поскольку знаем, что он живет и развивается. Я очень сожалею в связи с тем, что моя здешняя работа еще не завершена и я в настоящий момент не могу быть рядом с тобой"[393].

7 мая 1915 г. 1198 мужчин, женщин и детей (включая 128 американцев) лишились жизни вследствие того, что немцы торпедировали британский лайнер "Lusitania". Гарольд знал кое-кого из плывших на этом несчастном корабле (человека по имени Герберт Стоун). "Все говорят о "Lusitania" приглушенным голосом, — написал он своей матери 31 мая. — Я послал телеграмму и письмо Мэри Стоун, поскольку боюсь, что Герберт был в числе тех, кто не умел плавать и у него не было ни малейшего шанса попасть на шлюпку"[394].

Теперь Гарольд вполне осознал, сколь опасно пересекать океан во время войны. Боязнь оставить свою семью в эпицентре военных действий помогла ему избавиться от остатков сопротивления по отношению к Юнгу. Хотя одной ногой он и раньше стоял в магически нереальном строю духовных искателей, окружавших Юнга, теперь он почувствовал себя частью их миссии. Как заметили-многие из проходивших анализ в Цюрихе, война усилила общественную сплоченность и групповую идентичность в рядах юнгианцев. Гарольд наконец понял, что мир нуждается в духовном возрождении и что именно Юнг является человеком, способным это осуществить. Его обращение завершилось.

В письме к своей матери Гарольд обсудил присланную ею статью об одной молодой женщине (которую они оба знали), совершившей самоубийство. В нем он открыто выразил свою высокую оценку исцеляющих способностей д-ра Юнга и сообщил матери, что вновь откладывает свое возвращение.

Что касается мисс Фарвелл, я неописуемо опечален. В тот момент, когда я читал статью, у меня в мыслях вертелись два слова: "Д-р Юнг". Нет ни малейшего сомнения в том, что он смог бы спасти ее — он спас бы ей жизнь и возвратил ее миру еще более прекрасной и полезной, чем она была прежде. Благодаря его заботе и надежной защите, души уставших, изнуренных и смятенных наполняются радостью и новой свежестью... Как я уже телеграфировал тебе, я принял решение отложить мое отплытие, которое прежде намечалось на 29 мая. Я сделал это самостоятельно, по собственному разумению и вне всякой связи с Эдит. Она была готова к тому, что я уеду, но я захотел задержаться подольше, ибо имеются некоторые вопросы, которые мне бы хотелось прояснить с д-ром Юнгом"[395].

Под влиянием Юнга у Гарольда не только исчезло желание покидать Швейцарию, но он также начал верить в неизбежность судьбы и (вот парадокс!) стал меньше беспокоиться о безопасности своей семьи. "Тут все настолько спокойно, что можно вообще никогда не узнать ни о какой войне", — сказал он своей матери 3 июня 1915 г. Странным образом забыв о трагедии с "Lusitania", он убеждал ее: "В любой момент можно без всяких затруднений уехать"[396]. Океанские лайнеры, пускай это и было не совсем безопасно, по-прежнему ходили, и 19 июня Фулер сел на борт "St. Paul" и отплыл из Нью-Йорка, надеясь "наконец таки... возвратиться в Цюрих и воссоединиться там с моей давно не виденной семьей"[397]. 1 июля он прибыл в Цюрих живым и невредимым. 9 июля Гарольд послал своей матери письмо, в котором заверил ее, что путешествие Фулера прошло без происшествий. Он проинформировал ее о том, что "сегодня утром мы с Фулером на велосипедах отправились в Кюснахт, а затем, около ворот д-ра Юнга, он покинул меня"[398]. Сеансы с д-ром Юнгом имели для Гарольда огромное значение и потому он хотел, чтобы все члены его семьи извлекли пользу из анализа. 15 июля он написал: "Мюриэль ходит к мисс Мольцер дважды в неделю. Все идет замечательно"[399]. Теперь очередь была за Фулером.

Фулер Маккормик вспоминал об этом незадолго до своей смерти:

В 1915 г. ... моя мать сказала мне: "Фулер, вопрос об аналитической психологии имеет огромную важность. В ней происходит множество интереснейших процессов. Я думаю, что тебе нужно кое-что об этом узнать". Высказав эту мысль, она договорилась с д-ром Юнгом, чтобы я проводил по два-три часа в неделю с д-ром Францем Риклином... На меня произвели сильнейшее впечатление те вещи, о которых говорил Риклин, и я стал заниматься усиленным чтением работ Фрейда, Ницше, Шопенгауэра... Меня увлекла концепция о том, что в снах можно обнаружить смысл, а также изумительная работа Фрейда, в которой раскрываются его теории и приводятся случаи из его практики... Ницше я читал как начинающий — совсем не так, как я стал его читать во время моей следующей поездки в Цюрих[400].

Поскольку теперь уже вся семья находилась в Цюрихе, Джон Д. Рокфеллер пришел в полную ярость от того, что Гарольд и Эдит "праздно" проводят свои дни бог знает где и оставили всю семью, включая и его любимца Фулера, в самом эпицентре войны. 18 июня Гарольд в очень нехарактерном для себя тоне написал своему тестю весьма жесткое письмо и попытался объяснить привлекательность аналитической психологии и Юнга.

Это не вертеп, а храм, являющийся единственным прибежищем для страждущих, и именно ввиду этого я отложил свое отплытие, а Эдит по-прежнему в состоянии держать себя в руках. У нас обоих каждый день на счету. Вовсе не само место (Цюрихская школа) подталкивает нас оставаться здесь и быть вне реального, или нормального времени, но все дело в том, что ни один человек, действительно интересующийся аналитической психологией и ожидающий от нее помощи, никогда ее не бросит по одной единственной причине: он ею живет и чем больше он будет ею заниматься, тем лучше он подготовится жить на ее основании. Да, он может снова жадно наброситься на жизнь, но она (аналитическая психология) разрушит его собственную цель. Ее фундаментальная идея состоит в том, чтобы научить его, собственную самость, а это не всегда легко, более того, это очень трудно, учитывая сопротивление сознания тому пути, который ему указывает его собственная самость... Я остаюсь по своему собственному усмотрению — чтобы завершить определенную работу[401].

На последней неделе августа 1915 г. Гарольд испытал переживание, более чем что-либо прежде, убедившее его в наличии у Юнга волшебной силы.

Гарольд отправился с Юнгом в "пешую прогулку" по Швейцарии и в ходе нее, сильно сблизившись с ним, осознал, сколь "фальшивым" или "неподлинным" он был в сравнении с Юнгом, которого он с пылом описывал как "подлинного" или "естественного" человека. 31 августа он написал о своем опыте с Юнгом, Эммой и Тони Вольф специальный отчет, позволяющий нам увидеть не только то, насколько глубоко он увлекся Юнгом, но также и то, какого рода идеям относительно личностной типологии Юнг учил своих пациентов в те времена. Это документ, который по своей значимости не имеет аналогов.

Д-р Юнг сказал мне, что собирается уйти на десять дней в отпуск и понимает, что это может сорвать меня с насиженного места. Хотя идея отправиться в путь вместе с ним вынашивалась мною издавна, я засомневался, смогу ли пойти. Он сказал, что в конце его путешествия это вполне возможно, но сперва он хотел бы провести несколько дней в одиночестве и медитации. Итак, чуть позднее к нему присоединились миссис Юнг и мисс Вольф (аналитик), которую он в свое время анализировал, а затем и я.... Компания была очаровательная, все реалистичны и честны перед самими собой [ ] и гибкие. Д-р Юнг достиг наибольшего совершенства, какого только может достичь человек.

Естественно, я сперва слегка боялся того, как я впишусь в подобную аналитическую компанию. Но все прошло прекрасно, ибо был специфический дух и было мое понимание. Лишь дважды или трижды дело слегка не ладилось: я демонстрировал "сопротивления" или "вытеснения", но они были легко устранены посредством беседы. Это был редкий шанс. Естественно, д-р Юнг и я изучали друг друга. Я делал записи о его подходе и методе по отношению к моему собственному случаю. Он старался понять, насколько я сопоставим с тем привычным образом, который сложился у него при наблюдении за мной в его профессиональной обстановке. Вчера я сказал ему, что был восхищен, увидев, как естественно он себя ведет, и он сказал: "конечно". Затем я высказал ему свою уверенность в том, что Эдит является по-прежнему не слишком гибкой. Он сказал "да", а относительно меня он сказал, что я стал намного более сбалансированным, чем прежде, настолько, что в разговоре со своей женой он отметил, что теперь из моего поведения трудно сделать вывод о том, являюсь я "экстравертом" или "интровертом". Но со своей стороны я по-прежнему обязан совершенствовать свое сокровенное знание о самом себе — стараться быть заодно с самим собой. А вот когда научусь развивать свою "мыслительную" сторону, все прочие дела пойдут своим естественным и должным путем, ибо в настоящий момент моя "чувственная" сторона пребывает в избытке, если не сказать: уже слишком сильно развита. Таким образом, все путешествие было полезным — каждая его минута. Однажды, когда я сделал какое-то замечание, которое ему понравилось, он сказал мне: "Мистер Маккормик, у вас все в порядке" — что было очень значимо и говорило о многом — в моем случае это означало, что мне еще многое предстоит сделать — но я прекрасно знаю, что я во многих аспектах значительно сильнее, к тому же я не думаю, что отличие будет разительным, скорее наоборот. Но это мы еще посмотрим. Я знаю, что я очень признателен за все то, чего я достиг — помимо замечательной помощи в связи с Эдит и в отношении нее — это все очень ценно само по себе. Я знаю, что открыл для себя поле возможностей и в настоящий момент я должен им овладеть...

Мне лишь хотелось бы, чтобы Эдит была с нами. Но мы должны делать то, что он считает лучшим, и раз Эдит не может или не хочет совершать подобные путешествия, мне не нужно все время оставаться с ней. Для достижения всеобщего согласия и удовольствия требуется высокая степень независимости. Это делает каждого чем-то большим для другого, и не потому, что имеется некоторая постоянная ценность одного для другого, ибо это нечто такое, что не нуждается в подтверждении, поскольку мы и так являемся мужем и женой, а потому, что мы работаем и стремимся, а чем больше мы делаем общее дело, тем в большей степени мы вместе — и в том, что мы думаем, и в стоящей перед нами цели. Но здесь по-прежнему остается простор для индивидуальности и собственных интересов, а следуя этому принципу, мы подаем друг другу новые мысли и идеи, а также свежий взгляд на те вещи, о которых мы говорим, что придает нам изюминку, тогда как поступая иначе, мы ее подавляем, оставляя желание существующим, но неудовлетворенным. Ввиду этого появляются сопротивления и на этом основании мы проецируем их на другие вещи, вследствие чего создается совершенно фальшивая ситуация, а трения подавляются или замалчиваются — тут имеется связь[402].

По мере того, как Гарольд все глубже и глубже погружался в юнгианскую субкультуру Цюриха, в своих письмах к матери и к Джону Д. Рокфеллеру он становился все более откровенным в связи опытом, переживаемым им и его дочерью Мюриэль в ходе анализа. Его мать была весьма озабочена тем, что Мюриэль вступала в возраст половой зрелости и порекомендовала сыну, чтобы он прочитал известную книгу о юности. Гарольд ответил: "О да, я знаю эту книгу Стэнли Халла. Я прочитал ее несколько лет тому назад". А затем он добавил: "Примерно месяц назад у Мюриэль была первая менструация. Ты можешь не сомневаться, что мы очень к ней внимательны и нежно ее любим, а д-р Юнг и мисс Мольцер мастерски разбираются в предмете, и даже сейчас Мюриэль ходит к мисс Мольцер и обсуждает с ней все или, по крайней мере, многие из своих "вытеснений" — чего бы они ни касались"[403]. Позднее, Гарольд часто говорил о том, что проблематичная личность Мюриэль напоминала ему его сумасшедшую сестру Виржинию. В тот же самый день Гарольд написал также и Рокфеллеру — в ответ на высказанные тем сомнения:

О д-ре Юнге. Мне не хотелось бы повторяться, но я действительно совершенно искренне говорю, что для меня самого является большим сюрпризом, сколь мало я в прошлом знал себя или сколь мало я заботился об общении, знакомстве и близости с самим собой. Мне было сказано, что в этом плане имеется бездна возможностей, вовсе не влекущих за собой рост самовлюбленности. Некоторые люди знают себя инстинктивно, другим это никогда не удается. Мне никогда не приходило в голову сравнить то, как я общаюсь с собой, с тем, как это делают другие. Сознательно я искал последнего, в то время как бессознательно мне хотелось быть больше с собой, и тут шла борьба. Теперь я обучаюсь новому пути и пытаюсь научиться мыслить, ибо дотоле у меня был переизбыток "чувств" — у Эдит же все совершенно по-другому...

За прошедшую неделю у меня редко появлялась возможность быть с д-ром Юнгом, его женой и мисс Вольф. Он несомненно великий человек, самый гениальный и духовный[404].

Гарольд явно считал свою работу с Юнгом весьма полезной. Он написал своей матери: "Если бы все это время я не ощущал от этого пользу, я бы не потратил на анализ целый год"[405]. В тот момент Гарольд занимался тренировкой своих интеллектуальных мускулов; в этом письме он также привел дефиницию Иммануила Канта о том, что является "правильным" для индивида. В более позднем письме он рассказал Нэтти о том, что занят чтением "перевода старинного китайского философа (625 г. до р. X.) Лао-цзы", и привел пространные цитаты[406].

Судя по всему, пешее путешествие с Юнгом больше расположило Гарольда к идее оставить Эдит одну. Он планировал отплыть 15 октября, как он сказал своей матери: "с ней или без нее"[407]. (Фулер покинул Цюрих седьмого сентября.) Хотя у Гарольда было заметное улучшение, Эдит переживала менее интенсивный период. Если некоторые люди находили анализ полезным, то, по словам Гарольда, "в случае с Эдит это была сама жизнь". Несмотря на то, что сны будто бы говорили Эдит о том, что ей нужно возвращаться в Чикаго, ее агорафобия была по-прежнему достаточно сильна. Около года она не выходила за пределы отеля.

Я надеюсь, что не разглашу тайну, рассказав тебе (но только между нами), что Эдит сказала мне вчера, о своем сне, где она увидела как ты с улыбкой входишь в гостиную, и что она была этому очень рада. Такое случилось впервые. Она начинает связывать свое желание с Чикаго, что является прекрасным знаком. Это подобно пробуждению от длительного сна. Сейчас она начинает путешествовать. Я сопровождал ее во время первой попытки — первой за одиннадцать месяцев. Мы купили два билета в Винтер-тур, с первой остановкой лишь через 35 минут. Перед самым отправлением поезда она вышла — она не могла ехать. Она была так разочарована. Мне хотелось заплакать. Потом мы сели в местный поезд и за 20 минут доехали до Озера [ ]. Там она вышла и поспала в маленьком отеле в Кюснахте, не уведомив д-ра Юнга (и Эмми). С тех пор она еще дважды таким же образом посещала два других небольших городка — ей лучше знать, как себя вести. Она неумолимо идет к своей цели. На этом она и держится. Нынче вечером ее снова нет. Я планирую отплыть 15 октября. Она пытается подготовиться к поездке со мной[408].

Гарольд оставил наиболее детальные описания анализа и его эффекта для своего тестя: он очень сильно хотел, чтобы тот понял и одобрил его новые аналитические прозрения, и готов был на все, только бы объяснить это в тех мирских терминах, которым он научился от Юнга. Наиболее содержательное письмо (от 31 октября) является одновременно и самым длинным — там почти две тысячи слов. В этом письме Гарольд попытался привести конкретные примеры и дать собственные определения таких юнговских понятий, как "проекция", "перенесение", "интроверсия", "экстраверсия", "мыслительный тип", "чувственный тип", а также показать необходимость баланса между сознанием и бессознательным. Это письмо являлось ответом на письмо Рокфеллера, где его тесть ставил под сомнение анализ, полагал его формой "пропаганды" и опасался, не оказались ли Гарольд и Эдит в плену у своего рода религиозного культа. Рокфеллер был баптистом и его огорчали признаки нехристианского религиозного неистовства, явно демонстрируемые как Гарольдом, так и Эдит. Раньше он смотрел на Гарольда как на опекуна своей эксцентричной дочери, но теперь он присоединился к Нэтти Маккормик и предположил, что рассказ Гарольда о принятии "новой религиозной установки по отношению к жизни" не предвещает ничего хорошего в будущем.

Письмо Гарольда к Рокфеллеру, если его рассматривать в целом, является примечательной сводкой юнговской философии варианта 1915 г. — совершенно неизвестного периода в его развитии, предшествовавшего его более поздним и более известным теориям психологических типов, коллективного бессознательного и архетипов. Оно также показывает до какой степени Юнг разрекламировал свою тотально религиозную философию и себя в качестве ее пророка. В определенном смысле, Гарольд по отношению к своему тестю выступал в данном письме в роли "свидетельствующего". Вот некоторые важные выдержки из него:

Я благодарю вас за упоминание об анализе и той работе, которой я здесь занимаюсь. Это настолько глубоко личное дело, о нем очень трудно говорить, а еще труднее — писать. Благодаря некоторым переживаниям, которые я имел, мне стало понятно, что эта моя попытка могла выглядеть утрированной, а предмет мог быть превратно понят. Ибо "духа-провидца" в самую последнюю очередь следует рассматривать в качестве вербующего в свою веру или упражняющегося в какой-либо пропаганде, просто когда кто-то заинтересован его услышать, он может вкратце обрисовать принципы своего метода. Но даже передача последних весьма затруднена, ибо столь многое из этого должно быть прочувствовано не путем "веры", а путем "потребности". И если кто-то это изучает и получает от этого помощь, то вполне человечно было бы желать, чтобы у каждого это было и каждый знал об этом__

Да, как бы то ни было, "аналитическая психология" все еще находится в младенческом возрасте и как наука, и как средство достижения цели, и как метод для выработки установки, к тому же она мало кому известна; а среди тех, кто ее знает (по большей части это те, кто знает о ней лишь кое-что, что порой приводит к неправильному пониманию), никогда нет подлинной веры. Как и все новое, она должна "завоевать себе имя", а это требует времени, но в долгосрочной перспективе истина всегда побеждает ("истинность присуща тем нашим идеям, которые согласуются с реальностью"), а я считаю, что в "аналитической психологии" имеется истина и со временем она будет признана.

Я совсем не уверен, что "анализ" хорош для каждого, но он необходим (имеется в виду: полезен) для каждого ровно в той степени, насколько он в ладах с самим собой. Последнее особо характерно для тех, кто очень невротичен. Анализ хорош для бизнесмена, ибо в нем нуждается его бедная измученная душа, изнуренная духовной борьбой с миром или с самим собой.

Для меня он имеет два общих аспекта: первым является научный аспект, состоящий в знании и наблюдении определенных законов жизни, человеческой природы и т.д.; а вторым — метафизический или духовный... В случае с изнуренной душой "религиозная установка" по своему назначению принципиально отличается от "религии", и несмотря на то, что по характеру они аналогичны, эта установка будет иметь более сильнее проявление... В целом вся работа и заключается в развитии установки по отношению к жизни и прочим вещам, а, будучи обнаруженной, данная установка практически полностью определяет повседневную жизнь... Я не хочу сказать, что без анализа любой человек становится совершенно беспомощным, просто мне кажется, что в анализе есть много такого, что могло бы помочь кому бы то ни было — таково мое убеждение, и с этих позиций я воспринимаю, осознаю и переживаю...

Я уверен, что без анализа мало кому удастся перевести ситуацию, возникшую в душе, в план осмысления и действия__Но по моему мнению, есть разница, делать ли это наугад, или же систематически и разумно, и вот тут-то и появляется анализ, демонстрирующий "метод" или "процесс" достижения "определяющей установки", которая раскрывает или проливает свет на подлинную внутреннюю ситуацию и переводит ее из бессознательного на "солнечный свет сознания", где проблемы могут быть восприняты как реальные, осознанные предположения или факторы, а не как неопределенные "неуловимые" желания или неудовлетворенности... Знание этих проблем, знание собственной самости, а также достижение гармоничности и сбалансированности, взятые вместе, составляют то состояние разума, которое называется "установкой" , а осознание этой установки ведет к "гармонии с собственной самостью".... Другой способ для достижения того же самого возможен тогда, когда можно сказать, что сознание и бессознательное сбалансированы и, следовательно, "человек в гармонии с собственной самостью"...

Д-р Юнг убежден в том, что в нашей психике существует бессознательная часть, которая отлична от сознания, а также в том, что бессознательный разум обладает огромной силой, но обычно он не осознается полностью и затмевается сознанием, но тем не менее не управляется последним и продолжает работать... В сознании самость представлена в менее подлинном виде. А в бессознательном — в более подлинном. Д-р Юнг убежден, что с помощью толкования сновидений (которые по своей природе являются символическими) мы слышим как говорит бессознательное; то же самое и в случае с "словесно-ассоциативным методом", который сейчас широко используется в криминалистике; и с "фантазиями", при которых происходит отключение сознательного разума... и с "ошибками" или "оговорками", когда человек говорит что-то одно, а сознательно имеет в виду что-то другое. В настоящее время большинство психологов не соглашаются с д-ром Юнгом: с правдивостью или полезностью интерпретации сновидений, с тем, что наряду с сознанием существует бессознательное. Они убеждены, что все это является сознанием, просто имеющим ту или иную степень интенсивности, что сны являются причудами и не имеют никакого практического значения.

Продолжая обсуждение важности "самоутверждения", Гарольд попытался объяснить юнговское понятие о двух психологических типах на примере себя и Эдит. Замечания Гарольда подтверждают полезность этих частных концептуальных нововведений, которые, вероятно, являются самым главным практическим вкладом Юнга в психологию:

Имеются два противоположных типа, например, один — "Интроверт" (к этому типу относится Эдит), который "мыслит", а другой — "Экстраверт" (мой тип), который "чувствует". "Интроверт" — это то, что в старину называлось "стоическим типом"; он живет, в основном, внутри себя; он склонен отрицать существование всего того, что находится за пределами его души; он черпает из внешнего мира; он проводит четкую границу между миром и собой. "Экстраверт" чувствует, делает, действует, живет в мире и является его частью; он постоянно направлен вовне; он исчерпывает себя; у него нет четкой границы между собой и миром, он в известной мере лишен собственной личности; в старину это называлось "симпатическим" типом. Но никакая из крайностей не к добру; куда лучше достичь баланса, но как? Получается, что Интроверт должен развивать свое чувство, а Экстраверт — свое мышление. Сознательное проявление Интроверта заключается в "способности" мыслить, поэтому он должен развивать свое бессознательное, в котором содержатся его латентные чувства, а Экстраверт, наоборот, должен развивать свое бессознательное, что каждый человек является проблемой для самого себя; если он обнаруживает, что не в ладах с самим собой, имеется способ этому научиться; и, наконец, что если, обучаясь этому, он следует по пути, это свидетельствует о возможной уверенности в достижении желанного результата (в большей или меньшей степени — в зависимости от обстоятельств), ему только нужно быть терпеливым, повиноваться и т.д. Дни проходят просто чудесно, Вы даже не можете вообразить, как это происходит[409].

Объединенные принятой ими новой психологической и метафизической системой веры, Эдит и Гарольд попытались обратить в нее Джона Д. Рокфеллера и других членов своей семьи. В 1915 г. Юнг дал многим своим последователям и пациентам предписание читать Ницше, особенно посмертное издание подборки его заметок, дневниковых записей и других ранее неопубликованных материалов, которые его сестра собрала воедино в книге, вышедшей под названием "Воля к власти". Гарольд и Эдит были в таком восторге, что даже послали экземпляр Джону Д. Рокфеллеру в качестве рождественского подарка. А Рокфеллер сочетался с Ницше примерно так же, как масло с водой. "Дорогие Эдит и Гарольд", — написал он 26 января. "Я подтверждаю получение ваших рождественских поздравлений, а также книги под названием "Воля к власти" (том первый), за что я вам премного благодарен. Я уверен, что чтение этой книги окажется очень увлекательным, хотя, вполне возможно, я очень от нее далек. Я придерживаюсь простой философии и почти что примитивных представлений относительно жизни. Мне кажется, что это лучше всего соответствует моему физическому и психическому строению, к тому же я по-прежнему очень занят, хотя, быть может, это и мешает мне держаться вровень с модой"[410].

Гарольд поспешил усилить у своего тестя ощущение дискомфорта, сообщив ему вдобавок, что он (Рокфеллер) нуждается в усовершенствовании, особенно в таком, какое претерпели они. А избежать каких-либо недоразумений он попытался с помощью грубой лести. 16 февраля он написал:

Мы рады, что вы получили книгу "Воля к власти" (том I); посылая ее, мы вовсе не думали давать вам наставления, ибо то, что выражено в ее названии, является вашим опытом. Оно подходит вам сильнее, чем железо притягивается к магниту. Нам сразу же показалось, что тут возможно плодотворное сотрудничество. В книге излагается теория, а вы воплощаете практику. Другие, не имевшие такого успеха как вы, или не сумевшие развить в себе способность, я уверен, могут извлечь из нее много пользы, включая распознавание и изменение своего пути. Как и многие из тех, кто обрел новый путь, Ницше был радикалом. Мы с Эдит чувствуем и думаем, что вы находитесь в необычайной "гармонии с самим собой"... Вы жили в соответствии с чисто интуитивной психологией. Другим этого так не достает, ноони этого так никогда и не получат[411].

Рождество вновь застало всю семью собравшейся с Цюрихе, но без Фулера, встречавшего праздник вместе с дедом на Покантико Хиллз. В его недатированном письме к бабке за декабрь 1915 г. жизнь Гарольда и Эдит рассматривается сквозь призму опечаленного ребенка, оставленного ими в Америке.

Я тоже глубоко расстроен тем, что в этот день вся наша семья не смогла собраться на этой стороне океана, но я наслышан о том, что для этого имеется веская причина. И я вполне могу понять мамины чувства относительно возвращения.... [Она] очень счастлива, находясь в той атмосфере, которая ее окружает в Цюрихе. Она уходит, приходит, делает, что хочет, там имеется масса возможностей и времени для занятий, и на ней не лежат практически никакие обязанности.

А папа разрывается между желанием быть здесь — со своим бизнесом, друзьями и семьей — и желанием оставаться вместе с мамой. Все конечно же упростилось бы, если бы мама могла приехать. На самом деле, все далеко не так плохо и трудно, как ей кажется.

Не беспокойся обо мне[412]!

Для Эдит и Гарольда единственным выходом было посвятить Фулера в юнговскую мудрость. Как только он увидит свет (тот самый, который они увидели с помощью Юнга), он сразу же поймет сложившуюся ситуацию и перестанет чувствовать себя покинутым. Гарольд начал слать ему книги и длинные письма, объясняющие аналитическую психологию, которые Фулер показал своей бабке, гостя у нее в Чикаго. Понимая, что она может потерять своего внука, что его ждет та же судьба, которая по милости Юнга, судя по всему, постигла остальную часть ее семьи, Нэтти обвинила Гарольда в попытке обратить своего сына в эту вредную заграничную философию. С точки зрения тех, кто остался в Америке, принятие юнговских теорий вело к распаду семьи. 7 февраля 1916 г. Гарольд послал ей столь же резкий ответ. "Я знаю, что ты сказала это из лучших побуждений, но я не пытаюсь повлиять на Фулера и не хотел бы, чтобы этим занимался кто-либо другой"[413].

Это оказалось неправдой.

К тому моменту Гарольд и Эдит были фанатичными приверженцами Юнга и аналитической психологии. Будучи Рокфеллерами и Маккормиками, они осознавали, что в их силах сделать юнговское влияние ощутимым во всем мире.

Они оба посещали лекции, время от времени читавшиеся Юнгом на собраниях Психологического Клуба в частной комнате в одном из местных ресторанов, начиная с 1913 г. Однако обстановка, складывавшаяся на них, не располагала к свободному обмену идеями между единомышленниками или к установлению более прочных связей между членами Клуба. Учитывая, что Гарольд в свое время провел целую жизнь в загородных клубах, можно предположить, что именно он решил купить здание, которое служило бы клубным помещением для аналитиков и пациентов. Патронам Юнга и аналитической психологии было понятно, что для того, чтобы их подопечные приобрели некоторую респектабельность, нужно, чтобы у Психологического Клуба было здание для проведения лекций, семинаров и других общественных мероприятий, а также для приема гостей. Планировалось купить или арендовать здание в Цюрихе и переделать его по образцу американского загородного клуба. Гарольд занялся поиском подходящего здания и оформлением всех необходимых бумаг. А уплатила за него Эдит, которая взяла для этих целей значительные ссуды в местном банке, воспользовавшись в качестве залога именем Рокфеллера.

Здание, подысканное Гарольдом, находилось в одном из самых дорогих районов города. С помощью Гарольда Эдит взяла в банке достаточно денег для того, чтобы создать большой резервный фонд, способный обеспечить Клубу длительное существование. Она сделала это без предварительной консультации со своим отцом, но она знала, что он всегда о ней позаботится. К 31 января 1916 г., когда Эдит в своем письме к отцу попросила его выделить ей больше акций компании "Standard Oil", указав на то, что получаемое ею от него "денежное воспомоществование" оставалось неизменным с 1910 г., на повестке дня уже стоял вопрос о страховке здания. "Как женщина, достигшая сорокатрехлетнего возраста, — писала она отцу, — я хотела бы иметь в своем распоряжении больше денег. Имеются вещи, в которых я заинтересована, вызывающие у меня подъем и имеющие огромное значение для моего развития, но которым я не в силах оказать желаемую мною помощь, поскольку у меня нет денег. Я надеюсь, ты поймешь, что как женщина, имеющая честные намерения и светлый дух, я этого достойна"[414].

Не дожидаясь ответа, Эдит и Гарольд арендовали и реконструировали новое здание.

Вероятно, ввиду интенсивности военных действий, Эдит не получала ответ от своего отца вплоть до июля. Безусловно, Рокфеллер дал своей дочери деньги, но в то же время он хотел знать, как именно она их тратит. Он хотел получить детальный отчет о том, чем она так долго занимается в Цюрихе, и при том не от ее мужа, а от нее самой. Он знал, что она намерена использовать излишек денег на нужды Юнга, и стал подозревать, что тот является шарлатаном, пользующимся состоянием Рокфеллера. В своем нехарактерно длинном ответе своему отцу от 20 июля 1916 г. Эдит попыталась объясниться. Она сообщила ему о некоторых новых поразительных преобразованиях, произошедших в Цюрихе.

Мы впервые узнаем о том, что к этому времени Юнг позволил Эдит быть практикующим аналитиком. Поскольку она по-прежнему испытывала значительную агорафобию, пациенты приходили к ней прямо в номер в отеле. Возможно, Юнг чувствовал, что своим щедрым патронажем Эдит купила себе право быть аналитиком, ведь, невзирая на серьезность своих собственных проблем, она так этого хотела.

Эдит написала:

Я хочу поблагодарить тебя за то письмо, которое ты мне написал.. в ответ на мое письмо, в котором я спрашивала, не дашь ли ты мне еще денег. Я очень опечалена тем, что моя работа столь долгое время удерживает меня вдали от тебя...

Я исцеляюсь сама и укрепляю свои нервы. Я учусь тому, как можно помогать исцелению других людей, которые борются с нервными расстройствами. Это очень трудная работа, но в то же время она прекрасна. Я арендовала здесь дом и основала психологический клуб, дающий возможность собираться вместе тем, кто вовлечен в анализ. Это важный поступательный шаг на пути коллективного развития.

Не считая малых трат, меня интересуют три обширные области: Институт инфекционных заболеваний, Чикагское оперное общество и Анализ. Институту я отдаю 25 тысяч долларов в год. Для Оперы я выделяю ежегодно по 12 тысяч в качестве резерва для оплаты гарантированных обязательств третьих лиц. Клубу же я подарила за все это время 120 тысяч долларов. При этом 80 тысяч мне пришлось взять в виде ссуды в Банке. Но уже в следующем году я смогу полностью погасить долг. Эта работа не имеет аналогов за всю историю человечества, а ее далеко идущие результаты не поддаются оценке. Для подобной цели я охотно взяла бы и большую ссуду. Банкиры обходятся со мной прекрасно и я не думаю, что со временем у меня появятся какие-то трудности с выплатой долга. Вероятно, ты бы хотел услышать об этой работе побольше, и по возвращению домой я с радостью тебе об этом расскажу[415].

Даже в соответствии с нынешним курсом доллара, это были бы гигантские суммы, а что уж говорить о 1916 г. Юнговское движение было основным реципиентом щедрых пожертвований Эдит. По курсу 1997 г., сумма, потраченная ею в связи с Юнгом, составила бы почти 2 миллиона. И это без учета денег, выплаченных ею за перевод его работ на английский язык.

Язык, которым Эдит говорила в своих письмах, свидетельствует о том, что она, как и всякий, кто увлекся Юнгом, с самого начала рассматривала их работу как религиозную по своей природе, а их маленькая группа в Цюрихе представлялась ей первой в ряду многих других подобных групп, которым суждено в конце концов распространиться по всей планете. Цюрихской школе предстояло стать авангардом нового движения, способного принести миру духовное возрождение. А если юнговское общество действительно не имело "аналогов за всю историю человечества", то, следовательно, основание штаб-квартиры для Психологического Клуба должно было запомниться как тот момент, когда Юнг и его последователи вошли в анналы истории. Эдит гордилась тем, что могла быть к этому причастной. Описывая это в своем ежегодном послании к своей свекрови, Эдит сказала: "Я прилагаю фотографию с изображением Психологического Клуба, основанного на мои пожертвования 26 января сего года. Я арендовала это здание на два с половиной года. Оно станет центром для людей, проходящих анализ, центром, в котором я и мне подобные смогут получать пансион, обедать или приходить по вечерам на лекции, обсуждения или занятия, на которых будет происходить обучение коллективности. Любое новое движение растет медленно, но это является признаком долговечности"[416].

Зигмунд Фрейд испытывал сильную зависть. "[Его Преподобие Оскар] Пфистер пишет, что дочь Рокфеллера преподнесла Юнгу в дар 360 тысяч франков для постройки казино, аналитического института и т.п., — посетовал он Шандору Ференци 29 апреля 1916 г. — Таким образом, швейцарская этика окончательно вступила в престижный альянс с американскими деньгами. Я не без горести думаю о жалком положении членов нашей Ассоциации, о наших трудностях с издательством и т.д. Нынче Юнг якобы снова говорит обо мне с 'благоговением'. Я сообщил Пфистеру, что это превращение не находит у меня никакого отклика"[417].

Однако за несколько лет казна Клуба была практически полностью опустошена. Эдит продолжала одалживать деньги в швейцарских банках и к марту 1920 г. ее долг превышал 800 тысяч долларов. В конце концов, за нее рассчитался ее отец. Не будучи в состоянии арендовать и содержать дорогостоящее здание, найденное Гарольдом, Эдит купила для Психологического Клуба здание на Gemein-destrasse, где он продолжает функционировать и по сей день. А уплатил за это все Джон Д. Рокфеллер — из своего собственного кармана.

Гарольд, в свою очередь, тоже пытался быть двигателем мировых перемен. Почувствовав большее доверие к своим мыслительным способностям, он разработал в марте большой проект по прекращению войны, который предполагалось направить лидерам воюющих сторон. Основным содержанием его проекта (озаглавленного: "Установление окончательного мира в денежном выражении") был сравнительный анализ выигрышей и потерь от нынешней ситуации. Пользуясь своими новоприобретенными интеллектуальными способностями, он построил свою аргументацию на идее, что война является слишком дорогостоящим мероприятием. Гарольд был уверен, что стоит любому всего лишь понять его точку зрения, и война тут же прекратится. Он послал копии своей рукописи американскому послу в Швейцарии и президенту Вильсону, а также ряду других высокопоставленных чиновников. Он получил массу учтивых ответов, но ничто не указывало на то, что хоть кто-либо воспринял его всерьез. На следующий год, после того как в войну вступили Соединенные Штаты, он распространил другой проект — "Via Paris"[418]. На этот раз Гарольд бросился в самое жерло вулкана, попытавшись послать один из экземпляров непосредственно высшим германским чинам. Государственный и военный департаменты в Вашингтоне немедленно обрушили на Гарольда и на американского посла в Швейцарии лавину телеграмм с требованием, чтобы Гарольд прекратил вмешиваться в международные дела.

В мае 1916 г. Фулер был принят в Принстонский университет, после чего с разрешения родителей взял академический отпуск на один год. Подобно Эрнсту Хемингуэю, Уолту Диснею, е.е.каммингсу[419], Джону Дос Пассосу и сотням других молодых людей (в основном, из частных средних школ и старейших университетов Новой Англии) Фулер записался в члены отряда "Джентльмены Добровольцы" при первом санитарном корпусе во Франции[420]. Он был зачислен на военную службу сроком на три месяца, начиная с июля. Разместившись в Париже, Фулер занимался ремонтом и переоборудованием "фордов" модели "Т" под санитарные машины. Он, конечно, повидал раненных солдат, но только не на фронте.

1 октября он прибыл в Цюрих. Гарольд, не видевший сына более года, но успевший за это время с помощью анализа научиться мыслить психологически, сразу же отметил у Фулера некоторые черты, которых он прежде не видел. "Фулер так сильно напоминает мне [своего сумасшедшего брата] Стэнли, что я часто почти готов назвать его этим именем", — сказал Гарольд своей матери 18 октября. Почти тотчас же Фулер начал анализ у Юнга.

Теперь уже четыре члена семьи — Эдит, Гарольд, Мюриэль и Фулер — проходили анализ у Юнга или у Марии Мольцер. Судя по всему, лишь Матильда избежала анализа, но она снова была в санатории в Давосе.

Тайная церковь

Эдит и Гарольд были в числе слушателей волнующей инаугура-ционной речи, произнесенной Юнгом перед членами Цюрихского Психологического Клуба. Эдит пояснила Гарольду значение ссылок на Священный Грааль, "Парсифаль" и розенкрейцеров, сделанных Юнгом на немецком языке. Юнг поведал им, что они, подобно рыцарям Грааля, являются членами священного ордена и что их новая "религиозная установка", а также работа, которую они проделали над собой, должны принести окончательное искупление всему миру. Касаясь этой темы, Юнг в своих публичных выступлениях редко упоминал о том, что та религиозная установка, которой он учил, была на самом деле языческой и противоположной иудейско-хрис-тианской ортодоксиям; он лишь делал замечание о том, что эта установка является "новой".

Но в Клубе практически с самого начала имелись проблемы. На первых порах аналитики и их пациенты могли встречаться друг с другом на регулярной основе. Однако, это вело скорее к раздорам, чем к усилению общественной сплоченности. И никто не сделал для разрушения согласия внутри Клуба больше, чем сам Юнг. Причиной тому были многие факторы. Он вел беспорядочную личную жизнь, пытаясь устроить полигамную menage[421] с Эммой и Тони Вольф. У него продолжались видения, а летом 1916 г. к нему в дом явились усопшие крестоносцы, не нашедшие в Иерусалиме того, что они там искали.

Международный социальный статус Рокфеллеров и Маккормиков и произведенное ими денежное вливание в юнговское движение с последующим открытием Клуба, вне всяких сомнений, породили у многих юнговских коллег мужского пола искушение заполучить должность или степень. Они были достаточно проницательны, чтобы понять, что в плавание отправляется большой корабль и нужно бы успеть оказаться на его борту. Некоторые из них, такие как Альфонс Медер, Ганс Трюб, Адольф Келлер и Ганс Шмид, коварно попытались отнять у Юнга его трон, бросив вызов его авторитету. А Юнг был не из тех, кто склонен терпеть критику (особенно на публике) и его гнев изливался наружу в форме сарказмов и оскорблений.

В конце концов, он победил в борьбе за власть, переманив на свою сторону большинство представителей женской половины Клуба и создав для большей части мужчин-аналитиков такие условия, при которых они больше не могли оставаться в его составе. Среди аналитиков, являвшихся в те ранние годы сторонниками Юнга, явное большинство составляли женщины. Они не подвергали сомнению его авторитет. Подобно Кундри, они существовали лишь затем, чтобы служить своему Парсифалю. Они хотели продолжать участвовать в обещанной им Юнгом мистерии Священного Грааля.

Гарольд и Эдит более не могли не видеть темную сторону Юнга, но он, судя по всему, пользовался у них презумпцией невиновности. Используя их собственные термины, их трансфер на Юнга сделал их слишком зависимыми от него, что не позволяло им допустить в свою идеализацию ни тени противоречащей информации.

На субботнем вечере в Клубе (вероятно, 14 октября) случилось нечто такое, что расстроило абсолютно всех. Мы знаем, как была расстроена Фанни Боудич после того, как увидела Юнга "во власти его собственных комплексов", а из одного прежде не публиковавшегося документа мы узнаем, что атмосфера, сложившаяся в любимом им Клубе, столь же сильно обеспокоила и Гарольда Маккормика.

Эмма Юнг, являвшаяся президентом исполнительного комитета Клуба, заметила, сколь сильно был расстроен Гарольд, и попросила его представить отчет о социальных проблемах внутри клуба и дать предложения по их разрешению. Гарольд проработал над ним почти месяц, в течении которого он произвел тщательную полировку первых двух черновых вариантов, и, наконец, 13 ноября 1916 г. он формально представил его окончательную версию. Как и работа над предыдущими проектами по прекращению войны, подготовка этого отчета позволило Гарольду потренировать свое мышление. Не упоминая по имени ни Юнга, ни кого бы то ни было другого, Гарольд высказал следующие наблюдения по поводу возникшей дисгармонии и тем самым дал нам возможность распознать "руководящие фикции" этого необычного духовного сообщества и его островной, утопической ментальности:

Цюрихская школа отстаивает ряд принципов и ряд целей — ряд установок, не подлежащих пересмотру, и ряд таких, которые могут быть пересмотрены.

Сообщая о своих истинах и убеждениях, Школа, по сути дела, противопоставляет себя остальному миру. В настоящее время Школа слишком малочисленна, а противников у нее слишком много, чтобы можно было позволить допустить разногласия между теми, кто отстаивает ее дело...

С одной стороны, Цюрихская Школа и Психологический Клуб имеют совершенно разное назначение, но с другой стороны, они в настоящее время объединены общим интересом, ввиду того, что в основном костяк членов Клуба по своему составу практически совпадает с ядром той же самой Цюрихской Школы — Клуб является внедрением идей Школы.

Поэтому то, что влияет на Клуб, влияет и на Школу, и наоборот...

Различия во мнениях и взглядах,... дают возможность если не для все более сильного и интенсивного трансфера на другого, то, по крайней мере, для взаимопроникновения... Можно было бы сказать, что акцент делается не на тех различиях в личных взглядах, которые касаются лишь самих индивидов, не на тех различиях, которые противопоставляют индивида сообществу в целом, а лишь на тех различиях и приверженностях, которые влекут за собой солидарность в рамках Цюрихской школы и Клуба, а также способствуют их общему прогрессу... Предполагается, что по отношению к Школе и Клубу человек имеет больше обязательств, нежели по отношению к обществу в целом...

Мы были бы не далеки от истины, сказав, что Цюрихская школа проходит испытание, особенно если принять во внимание ее отношение к результатам появления Клуба, ибо если 60 человек, участвующих в анализе, не могут собраться вместе, то чего можно ожидать в будущем, когда их станет 600 или 6000.

На сегодня Клуб является Цитаделью всей Школы в целом; это Зримая Церковь; Цех, Лабораторией которого является Школа.

Многие из принципов Школы уже (или еще будут) воплощены в Клубе, а воплощение этих принципов в жизни Клуба служит критерием их ценности..

Да, тут имеется определенный риск, ибо, вероятно, ни один Клуб не начинал свою деятельность с ситуаций более затруднительных, чем те, с которыми сталкивается в настоящий момент Психологический Клуб, но учитывая относительно недолгий срок его жизни, а также тот факт, что он оказался совершенно беспрецедентным явлением, можно лишь восхищаться тем, что сделал он это в своем специфическом случае как нельзя лучше. Рассмотрим условия и составные части: клуб должен служить интеллектуальным целям; общественным целям; он должен быть пансионом; городским клубом; местом для проведения сопутствующих общественных мероприятий; а также жилищем для людей, находящихся на различных стадиях Анализа. Членами этого Клуба должны быть представители разных национальностей, люди, имеющие различный темперамент и психический склад, но объединенные коллективным духом. Здесь собираются люди различного умственного калибра, различного "Bildung"[422] и находящиеся на различтх стадиях анализа. Здесь по-товарищески встречаются "analytiker" [аналитик] и "analysand" [пациент]...

Представляется, что наряду с поисками собственной индивидуальности, следующим логическим шагом было бы обнаружение нашей Коллективности с людьми, которые вовлечены в анализ. Вероятно, некоторым может показаться, что с последними это дастся труднее, чем с людьми, не проходящими анализ. Если это так, то явно по тем же самым причинам, которые вызывают нынешние затруднения в нашей клубной жизни, а раз так, то не свидетельствует ли это о том, сколь важно было бы подумать над этими затруднениями сообща и найти гармоничное решение проблемы. Что может быть более позорным, чем тот спектакль, который разыгрывается внутри ортодоксальных религиозных кругов под предлогом "решения" важных вопросов? Ведь для зевак или тех, кто жаждет веры, это чаще всего выглядит как нечто тривиальное и неважное...

Я уверен, что в Клубе бессознательно царит атмосфера различения по чинам: имеются духовные чины, а также различие между чинами "аналитика" и "пациента" с одной стороны и между людьми, находящимися на разных стадиях анализа — с другой. Если это различие и существует, то исходит оно вовсе не от тех людей, которые обладают высшими чинами, а скорее от той части людей, которые менее уверены в себе по причине "трансфера" и неумения убеждать в своей правоте. Принимая это во внимание, противоядие может быть найдено лишь благодаря сотрудничеству обеих сторон. Акт добродетели, если он совершается как личная жертва, является моментом развития. Если же подобный акт добродетели будет совершаться с чувством удовлетворения, то это может быть следующим шагом в развитии, весьма полезным для благоденствия нашей клубной жизни. "Кастовые" накидки должны быть сброшены на пороге Клуба и в преддверии Естественного Простого Человеческого Отношения в его подлинном проявлении[423].

Тот факт, что Гарольд говорил о клубе как о "Зримой Церкви", свидетельствует о том, что в то время он читал работы Артура Эдварда Уайта, особенно его книгу 1909 г. "Сокрытая Церковь Священного Грааля". Уайт высказал предположение о том, что еще с дохристианских времен существует подпольная мистическая традиция, чьи истины были в искаженной форме подставлены в эллинистических мистериальных культах, в гностицизме, масонстве, розен-крейцеровстве, алхимии и, особенно, во многих легендах о Священном Граале. Он называет все те формальные религиозные доктрины и институции, которые имели место в истории, "Зримой Церковью", т.е. показывающей свой лик миру. Однако, зримая церковь это всего лишь маска для того, что Уайт называет "Сокрытой Церковью Сакраментальной Мистерии" или — более обобщенно — "Тайной Церковью". В последней главе своей книги Уайт сообщает о том, что эта подпольная духовная традиция существовала и продолжает существовать на протяжении всей истории. Тайная Церковь находится "за Зримой Церковью" и ее жизнь извечно поддерживается малой группой избранных[424]. Ее существование было "завуалировано" слухами и "многими сочинениями"[425]. Те, кого посвящали в ее тайные мистерии, переживали мистическое соединение с Богом и духовное перерождение или возрождение. Таким образом, Тайная Церковь это ни в коем случае не внешнее или материальное сооружение, которое существует в пространстве и времени, ибо, как говорит Уайт, "если я попытаюсь дать более точное определение, являющееся синтезом всех моих высказываний (их отзвуком и отражением), я охарактеризую Тайную Церковь как соединение верующих в рамках более высокого сознания"[426].

В этой последней главе мы обнаруживаем все элементы юнговской руководящей фикции относительно природы его культа, сформировавшегося среди его последователей в 1916 г. в Цюрихе[427]. Она состояла в фантазии о том, что до конца своих дней он останется для них живым. Они сообща занимались поисками Грааля и совместно участвовали в мистерии: в Тайной Церкви. На протяжении этих лет Юнг очень часто пользовался этой метафорой, особенно в связи с митраическими мистериями, поскольку Франц Кыомон и другие ученые считали, что тайные подпольные мистериальные камеры, в которых происходили инициации, были расположены прямо под настоящими зримыми церквями, в которых совершались более формальные ритуалы.

Гарольд и Эдит сознательно верили в то, что анализ с Юнгом был посвящением в эту Тайную Церковь, в этот Храм Священного Грааля. Об этом им сказал Юнг.

Но это не понравилось Джону Д. Рокфеллеру. Ему не нравился странный тон писем Эдит и Гарольда. Ему была чужда та "религиозная установка", носителями которой они стали. Несмотря на все их разговоры о духовности, она не казалась ему христианской, а тем более баптистской. В своем ежегодном послании отцу за 1916 г. Эдит тактично попыталась переадресовать эти затруднения, дав ему понять, что свой путь они с Гарольдом нашли сообща.

Поскольку [этот год] близится к концу, мы уже с надеждой и верой смотрим в будущее. Мы не знаем, что нас ждет впереди, но зато точно знаем, что обрели свой дом, нашли свой путь, поэтому, хотя мы и знаем, что дорога может быть трудной, она будет иметь свои прелести.

У тебя свой путь, по которому тебя ведут твои собственные философия и религия. Меня же по моему пути ведут моя собственная философия и моя собственная религия. А от того, что они различны, нет никакого вреда, ибо у нас есть связывающая нас любовь[428].

Новой религией Эдит и Гарольда был анализ. Кстати, их знакомая Фанни Боудич сделала подобное высказывание в своем дневнике в те же самые последние месяцы 1916 г.

Последние годы в Цюрихе: 1917-1921

18 января 1917 г. Гарольд написал: "Дорогая Мама, дни летят, и порой я ловлю себя на мысли: чем я, собственно, занимаюсь?" Что касается Эдит, то "[она] поправляется с каждым днем — она уже очень давно не была у д-ра Юнга — и становится все более независимой и по форме, и по существу, более доброй и терпимой по отношению к другим, более прислушивающейся и относящейся с уважением к мнениям других, сохраняя при этом свою индивидуальность и силу"[429].

В тот момент внимание Гарольда и Эдит все больше и больше приковывала к себе война. Они совместно оплачивали посылку гуманитарной помощи для военнопленных, а Эдит стала тайным спонсором ирландского писателя и экспатрианта Джеймса Джойса. Она предоставила ему анонимную ежемесячную стипендию, которую он получал в местном Цюрихском банке. Узнав о том, кто является его патроном, Джойс пришел в отель поблагодарить ее. Об их встрече нет письменной информации, но позднее Джойс сказал, что она урезала свою помощь после того, как он отказался пойти на анализ к Юнгу или одному из его последователей.

Гарольд чувствовал, что его брак с Эдит достиг невиданного прежде расцвета. "Я должен хотя бы в двух словах рассказать тебе о том, как прекрасно развивается Эдит, — написал он своей матери 25 сентября. — Ты бы ее не узнала. К ней вернулась вся прекрасная мягкость ее прежней установки, но при этом она не утратила силу и твердость, и сейчас и первое и второе прекрасно сбалансированы. Быть с ней — просто очарование... Она прекрасно проводит время — с пользой для себя и для других"[430].

Эдит проводила время, занимаясь тем, что обучала других анализу и философии, а также принимала своих собственных пациентов. "Помимо того, что я обучаюсь сама, я еще по шесть часов в день учу других", — сказала она своему отцу в ноябре[431]. Через год она сообщила ему: "Я настолько счастлива своей работой, и день ото дня продолжаю этим заниматься, от чего так редко вижу кого-либо, кроме тех, кто приходит ко мне по работе"[432]. Ее новое занятие (психоанализ) оказалось как нельзя лучше соответствующим ее агорафобии: ей совершенно не нужно было беспокоиться о выходе за пределы отеля, за исключением разве что прогулок или исполнения клубных обязанностей.

"Ко мне постоянно приходят все новые и новые пациенты, — сказала она своему отцу в марте 1919 г., — и в настоящий момент я веду почти пятьдесят случаев. Я выслушиваю за год по двенадцать тысяч снов. Это очень сосредоточенная работа и весьма разнообразная, но она необычайно интересна. Это так прекрасно — видеть, как в глазах тех, кто пришли ко мне такими безнадежными и потерянными, появляется жизнь и радость!"[433]

В мае 1918 г. Гарольд Маккормик окончательно вернулся в Соединенные Штаты. Война и его затянувшееся отсутствие поставили под угрозу его бизнес. К концу 1918 г. он стал президентом Международной компании по производству комбайнов. Бизнес поглощал всю его жизнь без остатка. У него больше не было времени анализировать свои сновидения, равно как и читать книги Ницше или сочинения о Священном Граале. С точки зрения историка самым непосредственным следствием возвращения Гарольда в Америку является утрата письменных источников. Эдит писала письма очень редко, а те немногие, которые она все же послала, содержат очень мало информации. Что она делала со своими пациентами в течении оставшихся трех лет в Цюрихе — по-прежнему остается тайной.

Поскольку в Америке Гарольду не удавалось поговорить ни с одним "анализировавшимся человеком", а также ввиду того, что его жена и большая часть семьи оставались в Швейцарии, он чувствовал себя совершенно одиноким. В Цюрихе у него появилась привычка обсуждать свои проблемы с другими, а в Чикаго поговорить было не с кем. В июне 1919 г. Эмма Юнг послала Гарольду краткое письмо с рассказом том, что она недавно виделась с Эдит, которая вела себя как-то необычно. После того как Гарольд возвратился в Америку, ее, судя по всему, никто не видел, кроме ее пациентов. В воскресенье, 29 июня 1919 г., находясь со своей матерью в их семейной усадьбе Lake Forerst, Гарольд написал хаотичное, ностальгическое, депрессивное письмо, в котором он излил все свои сомнения и опасения. Письмо вышло на восемнадцать страниц[434]. Он так его и не отослал, но оно показывает, что Гарольду было очень трудно находить в себе силы, лишившись привычной поддерживающей системы.

Нэтти Маккормик была рада, что ее сын дома, но она никак не могла понять, почему Эдит удерживает ее внуков в Швейцарии. Нэтти вырезала из газеты очень критическую статью о психоанализе под заголовком "Паралич от анализа" и в августе 1919 г. послала ее Гарольду. Автор заметки утверждал, что эта новая техника психоанализа приносит людям не улучшение, а ухудшение, ввиду того, что непрерывная фокусировка внимания на их внутренних мыслях и проблемах ослабляет их свободное волеизъявление и делает их неспособными самостоятельно принимать решения. Гарольду это не понравилось. "Во всех новых движениях есть радикалы и фанатики, которые доходят до крайностей, — ответил он ей через несколько дней, — и мы, верящие в 'Анализ', тоже склонны доходить до крайностей и создавать затруднения на своем пути". Гарольд настаивал на том, что лично он не был парализован анализом, а совсем наоборот. "Все вышесказанное означает, что я верю в действие и решение, и уж если д-р Юнг что и делает в своей жизни, так это быстро принимает решения, другое дело, что остальным, пока они не достигнут определенного пункта, это дается несколько болезненнее и медленнее". Гарольд сказал ей, что выдвинутые в статье обвинения"не имеют отношения к учениям Цюрихской психоаналитической школы "[435]. Гарольд переслал письмо Нэтти вместе с копией статьи Эдит, Тони Вольф, Фулеру и Беатрис Хинкль. Хинкль сказала ему, что от матери не приходится ожидать очень многого. "Вы ведь понимаете, — написала она 26 сентября, — что это практически невозможно для другого человека, независимо от того, какие у вас с ним отношения и сколь тесно вы связаны (на самом деле, чем теснее вы с ним связаны, тем, обычно, это ему труднее), понять подлинное значение анализа для тех, кто его пережил и, таким образом, приобщился к нашему знанию"[436].

В последнюю неделю сентября к Гарольду, находившемуся в то время в Нью-Йорке, позвонила молодая женщина по имени Ганна Вальска. Она была молодой и бодрой полькой и заявила, что на Кубе пела в опере вместе с Карузо. Гарольд связался с Чикагским оперным обществом и попросил их устроить ей прослушивание. Завязалась дружба. Она пленила Гарольда.

Чтобы разобраться в своих чувствах, Гарольд в первую неделю марта 1920 г. отправился в Вашингтон (округ Колумбия) навестить своего кузена Медилла Маккормика, который в то время был сенатором. Оба они изучали книги Фрейда и Юнга, а Медилл, знакомый с последним по Цюриху, припомнил, как тот давал ему уроки о жизни и полигамии. Он напомнил Гарольду о том, сколь опасно быть односторонним и не обращать внимание на первичные жизненные позывы. На бланке Сената Медилл настоятельно посоветовал Гарольду добиваться "повторного открытия для себя joie de vivre"[437].

И у Гарольда началась сексуальная связь с Ганной Вальской.

Тем временем, в Цюрихе у Эдит возникла определенного рода интимная связь с одним ее швейцарским пациентом — золотоискателем и бывшим садовником по имени Эдвин Кренн. Будучи моложе Эдит, он утверждал, что у него призвание быть архитектором. Эдит поверила ему и взяла его под свое крыло, убежденная в том, что сможет раскрыть в нем гения.

Матильда и Мюриэль писали беспокойные письма своему отцу, упрашивая его немедленно приехать в Цюрих. А Гарольд отложил свою поездку до конца сентября, а затем задержался в Цюрихе лишь на месяц. Ганна Вальска стала самым важным человеком в его жизни. Гарольд рассказал своему тестю, что хочет развестись с Эдит. В сентябре 1921 г. она прибыла в Нью-Йорк в сопровождении Эдвина Кренна. Она сразу же отправилась на Покантико Хиллз, чтобы повидаться со своим старшим братом Джоном Д. Рокфеллером (младшим). Но это была неудачная затея: Рокфеллеры-мужчины были на стороне Гарольда. Развод состоялся в назначенное время.

Во время этого приезда Эдит не встретилась со своим отцом, с которым она не виделась начиная с 1912 г. Они так больше никогда и не повидались. 28 декабря 19121 г. был официально расторгнут брак между нефтяной принцессой и принцем комбайнов. В августе 1922 г. в Париже Гарольд женился на Ганне Вальской. Они развелись в 1931 г. В оставшиеся годы Гарольд женился еще один раз: то был короткий, но счастливый союз с Адой Вильсон с 1938 г. вплоть до его смерти в 1941 г.

Вскоре вступили в брак обе дочери и Фулер. В 1931 г. Фулер обручился с миссис Анной Уркхарт ("Фифи") Штилльман, которая была на девятнадцать лет старше его и имела четырех детей от своего предыдущего брака. Она была матерью его соученика по Принстон-скому университету. У них с Фифи никогда не было общих детей. Фулер продолжал дружить с Юнгом и на оставшиеся сорок лет жизни своего цюрихского приятеля стал его излюбленным напарником по путешествиям. Когда в 1922 г. Юнг приехал в Америку, они совершили совместное автомобильное путешествие с целью посмотреть Большой Каньон и посетить индейское племя таосов в штате Нью-Мексико. Во время этой поездки Юнг научил Фулера, как нужно пользоваться техникой предсказаний, известной как "И Цзин", и признался, что в течении последнего десятилетия Тони Вольф была его повелительницей.

Фулер шел вверх по должностной лестнице в компании своего отца и в 1946 г. стал председателем ее правления. Однако в 1951 г. правление "попросило" его уйти в отставку. Пока все шло удачно, он консультировался с "И Цзин" и вел детальные записи советов оракула. В 1960 г., во время одного из его многочисленных летних визитов к Юнгу, он получил свою астрологическую карту, сделанную Грэт Бауман — дочерью Юнга. Фулер умер в возрасте семидесяти пяти лет в Палм Десерт (штат Калифорния) в 1974 г.

Что касается Эдит, то она вскоре после прибытия в Америку возвратилась в свой "бастион" на 1000 Lake Shore Drive и выходила оттуда лишь для того, чтобы не спеша пройтись через рощу деревьев, расположенную на территории ее владений и которую она называла "кустарником". Она жила со своими слугами и Эдвином Кренном. Она продолжала делать денежные пожертвования для филантропических организаций Чикаго и каким-то образом сумела обзавестись небольшой частной практикой. Она время от времени проводила сеансы и интерпретировала астрологические карты своих пациентов. У нее росла вера в реинкарнацию. Прочитав об открытии гробницы фараона Тутанхамона, она стала рассказывать своим близким, что является реинкарнацией его невесты — юной принцессы Анкнесенпаатен.

После того как Эдит покинула Цюрих, ее шофер продал свои воспоминания Schweizer Illustrierten — популярному журналу, славившемуся распространением сплетен. В них Эдит была изображена в весьма неблагоприятном свете. "Ее шофер любил рассказывать о ней скандальные истории", — вспоминал Герман Мюллер — личный шофер и садовник Юнга[438]. Воспоминания неоднократно переиздавались, в том числе и вскоре после смерти Эдит.

В 1930 г. у Эдит на груди обнаружили раковую опухоль, после чего было произведено удаление молочной железы. Через два года рак распространился на ее печень. Затем уже практически рассыпающейся Эдит пришлось перебраться в апартаменты в "Дрейк Отель" в Чикаго и дожидаться там смерти. Съехались все ее дети, чтобы быть рядом с ней, и даже Гарольд неоднократно наве-шал ее. Она умерла 25 августа 1932 г.

На похоронной процессии в числе несших ее гроб были Гарольд, Фулер, Джон Д. Рокфеллер (младший) и Эдвин Кренн. Гарольд, бывший некогда чувственным типом, очень чутко относился к близости между Эдит и Крен ном и настоял на том, чтобы его включили в этот список, несмотря на протесты со стороны брата покойной. Есть основания подозревать, что Гарольд и его деверь сразу же сожгли все ее дневники и личные бумаги, связанные с анализом. Им не нужен был новый скандал.

Из Швейцарии посыпались телеграммы: от Адольфа Келлера (впоследствии — президента Цюрихского психологического клуба), Ганса Трюба и от других прежних соратников по Клубу. Гарольд получил трогательное, написанное от руки, четырехстраничное письмо с сочувствиями от Эммы Юнг. "У нее была трагическая судьба... Мне ее очень жаль", — написала она, признавая, что время, проведенное Маккормиками в Швейцарии, явилось важным периодом в ее жизни[439]. Эмма пригласила Гарольда в Кюснахт и пояснила, что они с Юнгом отдыхали в Башне, где он остался и после того, как ей пришлось вернуться домой. Эмма не пояснила Гарольду, что он остался там вовсе не в одиночестве.

А из Башни от экс-аналитика Эдит Гарольду пришла однострочная телеграмма: "Наши благодарности и теплое сочувствие по отношению к прошлому. Тони Вольф, д-р Юнг"[440].

11. Страсть Констанции Лонг

Из всех последователей, пришедших к Юнгу после его разрыва с Фрейдом в январе 1913 г., Констанция Лонг была, несомненно, наиболее интеллектуально одаренной. Ее эссе по интерпретации сновидений, психологической типологии, женской и детской психологии все как одно демонстрируют наличие яркого и независимого ума, отличающегося от юнговского своей склонностью к анализу, а не синтезу[441]. Она всегда видела самую сердцевину любого теоретического вопроса. Ее особо привлекали высоко разработанные, иерархические и весьма сложные модели человеческого опыта — чем сложнее, тем лучше.

В отличие от Фанни Боудич и Эдит Рокфеллер-Маккормик, она ни разу не оставалась в разреженной атмосфере юнговской колонии больше, чем на два месяца. Вследствие этого, она сохранила собственную личность и сделала независимую профессиональную карьеру — то самое, что вызывало такие затруднения у оставшихся в Швейцарии. Тем не менее, Констанция Лонг была одним из первых и наиболее преданных последователей Юнга в Англии.

По крайней мере, до тех пор, пока ее взгляд не пленил новый свет.

Подобно другим, вставшим на юнговский путь анализа, Лонг записывала возникавшие на этом пути переживания в специальную книгу, состоящую из цветных рисунков и чертежей, передающих образы из ее снов и видений. Она редко сталкивалась с Юнгом лично, однако вне его владений у нее не произошло бы никакой трансформации. Почти в течение всех тех лет, которые она посвятила Юнгу, он был для нее стоящей на горизонте пылающей звездой, недосягаемым предметом страсти, посылающим ей духовно вдохновляющие письма. Его слова были волшебным, исцеляющим бальзамом, лучом надежды в падшем мире. Он открыто предлагал ей гнозис (подлинное мистическое знание) и обещал привести ее к душевной обители, достичь которой, как он настаивал, можно было лишь призвав на помощь кровь и почву. А еще он обещал ей духовное оплодотворение, благодаря которому она сможет зачать от духа и родить божественного младенца, которому суждено спасти мир.

Но затем произошло нечто такое, что изменило ее мнение о Юнге. Ее дневник сообщает историю, о которой прежде никто не слышал. Мы сможем глазами Констанции Лонг взглянуть на ее болезненное превращение из верующей в отступницу.

Преодоления

Констанция Эллен Лонг родилась в 1870 г. в большой семье неподалеку от Ридинга (Англия). Она была изящной, подвижной как птица и деликатной женщиной. На протяжении всего своего детства она выглядела очень тощей и болезненной. Но она обладала интеллектуальной любознательностью и это позволяло ей переживать и преодолевать свою физическую ущербность с помощью схоластической изощренности. После окончания школы она работала преподавателем искусства в Школе науки и искусства в Южном Кенсигтоне. Лонг всегда была весьма религиозной, погруженной в себя и склонной к состраданию женщиной, у которой, подобно Кундри, имелась лишь одна цель в жизни — "служить". В годы ее юности Британская империя проникла вглубь Африки, и она, подобно многим другим молодым мужчинам и женщинам, мечтала о карьере миссионера, помогающего тем, кто сам себе помочь не в состоянии. Приблизительно в двадцатитрехлетнем возрасте она решила, что лучше всего для этого стать миссионером-медиком. Поскольку у Констанции были отличные академические показатели и явное желание, ее без раздумий приняли в Лондонскую медицинскую школу для женщин.

В 1896 г. она одновременно получила лицензию ассистента хирурга и медицинскую степень, но от миссионерской работы за границей ей пришлось отказаться ввиду отсутствия у нее необходимой физической выносливости. Делая карьеру, которая в те времена была типичной для женщин-врачей, Лонг стала начальником медицинской службы в родильном доме. Позднее она получила аналогичный пост в приюте для сирот в Хоукхерсте (графство Кент). Тут она, наконец-таки, обрела желанную уверенность в себе как начинающем враче. Внезапная вспышка дифтерии угрожала уничтожить в Хоукхерсте десятки жизней. Только за первые несколько дней эпидемии к Лонг поступило на лечение сорок детей. Учитывая тогдашнее состояние медицинской науки, а также отсутствие антибиотиков и средств для вакцинации, можно было бы предположить, что все дети умрут в течение недели. Но недавняя выпускница медицинской школы и жадная читательница медицинских журналов Констанция Лонг знала о новом экспериментальном "антитоксине", лишь недавно вошедшем в широкое употребление. Она немедленно прописала больным большое количество лекарств и стала вводить их с максимально возможной быстротой. Она не потеряла ни одного ребенка.

Публика восприняла это как геройство, что помогло Лонг начать свою собственную практику в качестве терапевта. Она имела успешную практику в Кроуч Энд, главным образом с женщинами и их детьми. Поработала ассистентом хирурга во многих госпиталях и два года подряд являлась президентом Ассоциации дипломированных женщин-врачей. В первой декаде двадцатого столетия она была одним из самых известных врачей в Британской Империи. Она получила признание в качестве умелого инструктора на курсах по скорой помощи, домашнему уходу за больными и детьми. Но вскоре у нее возник интерес к психиатрии, что, в конце концов, превратилось в одержимость психоанализом.

В 1913 г. она встретила К.Г.Юнга.

Новая эра

30 октября 1913 г. под председательством валлийца Эрнста Джонса было создано Лондонское психоаналитическое общество, состоявшее из девяти членов; в их числе была и Констанция Лонг. Джонс незадолго до этого прошел длившийся несколько лет перекрестный курс обучения психоанализу под руководством К.Г.Юнга, Отто Гросса, Шандора Ференци и Зигмунда Фрейда. Первоначально Фрейда отталкивало от Джонса его фанатическое отношение к психоанализу и тот факт, что он был не евреем. "Он — кельт и потому не совсем приемлем для нас", — написал он Карлу Абрахаму 3 мая 1908 г., но при этом оптимистически оценил последнее как признак того, что "психоанализ избежал опасности стать исключительно внутриеврейским событием"[442]. Однако Джонс добился признания у венцев, в совершенстве овладев немецким языком и став на их сторону в борьбе с Юнгом и его швейцарским контингентом. Убедившись в лояльности Джонса (после разрыва личных взаимоотношений с Юнгом), Фрейд благословил его на распространение благой вести о психоанализе на просторах Британской Империи.

Джонс не осознавал, что его работу значительно облегчает царившее в Англии чувство культурной свободы и тот факт, что некоторые члены культурной элиты уже успели выразить интерес к психоанализу. После того как в 1910 г. скончался король Эдуард VII, Орейдж (A.R.Orage) — создатель и редактор The New Age (ведущего литературного и культурного журнала того периода) — провозгласил наступление новой эры. "Со смертью короля Эдуарда VII, являвшегося непосредственным исполнителем духовного завещания королевы Виктории, произошел окончательный разрыв с Викторианской эпохой", — написал Орейдж в мае 1910 г.[443]

Номера The New Age, появившиеся в период с 1911 по 1914 гг., являются отражением меняющихся интересов лондонской интеллигенции. Орейдж был ярым социалистом немарксистского толка, писал книги о Ницше, на страницах The New Age авторитет Ницше был низложен в пользу виталистической философии Анри Бергсона. Огромный интерес привлекала русская культура, особенно ее музыка, балет и оккультизм. А начиная с 1912 г., когда в британском популярном журнале, вероятно впервые, произошло обсуждение работы Зигмунда Фрейда, в центре дискуссий все чаще стал оказываться психоанализ.

Первой работой Фрейда, вышедшей на английском языке, было "Толкование сновидений". Это произошло в 1913 г. Однако, согласно заметке издателя, перевод, выполненный А.А.Бриллем, циркулировал лишь среди "представителей медицинских, научных, юридических и церковных кругов". Поскольку Констанция Лонг была врачом, она могла оказаться в числе тех немногих избранных, которым удалось получить эту книгу. (Эдеровский перевод "О сновидениях" был издан для широкого круга читателей в следующем году[444].)

Нам неизвестно, когда Лонг впервые заинтересовалась Юнгом и его идеями. В августе 1913 г. он приехал в Лондон с тем, чтобы прочитать доклады по аналитической психологии перед Психо-ме-дицинским обществом (членом которого была Лонг) и на семнадцатом международном конгрессе по медицине. В своей лекции, прочитанной перед членами Психо-медицинского общества 5 августа, он уделил много времени рассказу о техниках интерпретации сновидений и "метафизической потребности" у человеческих существ. Он сказал своим слушателям, что психологическое здоровье зависит от принятия "религиозной или философской установки", которое необходимо для человеческих существ, если они намерены "делать творческую работу во благо новой эры" и, если понадобится, готовы "принести себя в жертву во имя рода"[445]. Движимая своей религиозной жаждой посвятить себя служению человечеству (подобно тому как Мария Мольцер посвятила себя борьбе против употребления алкоголя), Лонг не могла не соблазниться теми намеками, которые Юнг ронял, приписывая аналитической психологии миссию мирового искупления.

"Констанция Лонг — сорокалетняя девственница"

В ноябре 1913 г. Констанция Лонг отправилась в Цюрих. Ее приятели Дэвид и Эдит Эдеры уже имели аналитические сеансы с Юнгом и много говорили о его методах. То были дни, когда Юнг начал открыто распространять обещания духовного возрождения, которое якобы может принести анализ. На публике он все же старался придерживаться знакомых христианских метафор и избегать открытого язычества. За пределами немецкоязычной Европы он избегал даже своих обычных аллюзий, связанных с Вагнером и "Парсифалем". С теми, кого, подобно Лонг, психоанализ привлекал как метод исцеления больных душ, Юнг был более умеренным в использовании всех подлинных метафор обновления и возрождения. Он не хотел, чтобы его неоязыческие намеки подействовали на кого-нибудь отпугивающе. В тот момент он боролся с тяжелым случаем Фанни Боудич и старался предотвратить переход Джеймса Патнэма во фрейдовский лагерь. Констанция Лонг, так же как Фанни Боудич и Эдит Рокфеллер-Маккормик, застала Юнга на пороге достижения им своего апофеоза.

19 ноября Эрнст Джонс сообщил Фрейду о поездке Лонг. "Жаль, что этот член вашего общества отправился анализироваться в Цюрих", — посетовал Фрейд в своем ответе. "Вы его потеряете"[446]. На это Джонс ответил: "Нашим членом, поехавшим к Юнгу, является женщина по имени Констанция Лонг — сорокалетняя девственница, к тому же, она в любом случае не подает особых надежд"[447].

Была ли Лонг девственницей — неизвестно, но верно то, что она всю свою жизнь чувствовала себя закупоренной в бутылке, неспособной по-настоящему до конца расслабиться для того, чтобы испытать любовь к другому человеку. Она могла любить лишь в самой абстрактной форме. Она никогда не была замужем. Оказавшись вовлеченной в пропагандистскую компанию по распространение юнговских идей, она повстречалась с женщиной, с которой ей удалось установить близкую дружбу. В ходе своих визитов в Швейцарию она познакомилась с Беатрис Хинкль, ставшей для Лонг особо дорогим человеком в течении последних восьми лет ее жизни[448]. К 1915 г. Хинкль уже успела потерять двух мужей (первый умер, а со вторым она развелась) и сама растила двух своих детей. Ее дочь — Консуэла — оказалась в 1920-х годах на периферии юнгов-ского окружения в Европе. Хотя Лонг была на несколько лет старше, Хинкль имела больший опыт в любовных и сексуальных делах и относилась к ней как старшая сестра и защитница.

В том, что они стали столь близкими приятельницами, нет ничего удивительного. Их экстраординарные, пионерские карьеры имели множество параллелей. Беатрис Мозес родилась в Сан-Франциско и в 1892 г. вышла замуж за помощника окружного прокурора Уолтера Скота Хинкля. Идя по стопам своего отца д-ра Б. Фредерика Мозеса, она в 1899 г. стала первой женщиной, закончившей Купе-ровскую (ныне — Стенфордскую) Медицинскую Школу. За несколько месяцев до этого умер ее муж и она столкнулась с проблемой содержания своих детей. Ей предложили пост городского врача Сан-Франциско и она стала первой женщиной в США, занимавшейся публичной медицинской практикой. Во время бушевавшей в Калифорнии с 1899 по 1903 гг. эпидемии бубонной чумы она заметила, что одна и та же инфекция может вызывать множество различных психологических реакций, вследствие чего у нее появился интерес к психологии внушения и психотерапии. В 1905 г. она перебралась в Нью-Йорк, где совместно с Чарльзом Дана (Dana) открыла одну из первых психотерапевтических клиник в Соединенных Штатах при Корнелльском медицинском колледже. Она изучала йогу, гипнотизм, книги по психоанализу, а в 1911 г. отправилась в Швейцарию для прохождения анализа у Юнга. В ее первоначальном анализе еще были сильны элементы фрейдизма, но ее привлекла юн-говская духовная установка по отношению к жизни и явное сходство между Ian vital Анри Бергсона и новой, более широкой, виталистической концепцией либидо Юнга[449]. Она периодически общалась с Юнгом вплоть до 1915 г., а затем пошла своим собственным путем — и в интеллектуальном, и в профессиональном плане.

Ни у Хинкль, ни у Лонг, солидаризовавшихся с юнговским мировоззрением еще до прихода бурных дней 1916 г., в их профессиональной работе не развился предельный односторонний мистический элемент, столь настойчиво взращивавшийся Юнгом и его апостолами. "Ущербная разновидность мистицизма отрывает человека от реальной почвы и переводит его в сферу воображения, — сказала Лонг в своем эссе, — а подлинная жизнь при этом теряет для него интерес и интенсивность". Для ответственных врачей и мыслящих людей наиболее надежным путем представлялся "просвещенный мистицизм", который "позволяет нам развить некоторые ценные способности, дремлющие в бессознательном, и обогатить наше повседневное существование благодаря использованию тех визуальных и перцептуальных психических способностей, благодаря которым у нас возникает глубокое убеждение в том, что 'царство небесное находится внутри'"[450]. Отдавая должное той высокой оценке, которую Юнг давал духовности и религиозной установке в плане достижения психически здоровой жизни, никто из них, в отличие, например, от Марии Мольцер, не верил в то, что из них формируется новая языческая религия, идущая на смену иудео-христианским ортодоксиям.

В конце января/начале февраля 1914 г. Лонг возвратилась в Швейцарию для пятинедельного анализа у Юнга, который, как она сказала Эрнсту Джонсу, "доставил ей огромное удовольствие"[451]. В годы, последовавшие за разрывом с Фрейдом, Англия стала для Юнга самым регулярным объектом его заграничных поездок, и в конце июля 1914 г. он на неделю остановился в Лондоне в доме у Лонг. Юнг вел колониальную войну с Фрейдом и совершенно не хотел потерять Британскую Империю. Он также понимал, что Англия была для него воротами в Америку. Его книги, опубликованные в Англии, могли бы быть со временем изданы в Америке, и наоборот. Он надеялся, что аналитическая психология возьмет верх над психоанализом в англоговорящем мире.

Лонг считала своей миссией распространение юнгианских идей в Америке и Британской Империи. Во время визита в 1914 г. у Юнга окончательно оформились планы насчет Лонг: ей предстояло следить за переводом репрезентативной подборки его клинических статей и издать их единой книгой. Поскольку выполненный Дэвидом Эдером перевод статьи Фрейда "О сновидениях" вызвал интерес у публики, Лонг и другие захотели сделать то же самое с Юнгом. В то же самое время Беатрис Хинкль была занята переводом на английский язык его работы 1912 г. Wandlungen und Symbole der Libido. В начале 1916 г. она вышла в Америке под названием Psychology of the Unconscious[452]. С помощью Эдеров и Доры Хехт, Лонг составила сборник Collected Papers on Analytical Psychology и в феврале 1916 г. он был напечатан на деньги Эдит Рокфеллер-Мак-кормик[453].

В августе 1914 г. вспыхнула война. За исключением нескольких опубликованных речей Лонг, мы не располагаем никакой достоверной информацией о ее деятельности в годы войны, но совершенно ясно, что война сделала ее убежденной (больше, чем когда-либо прежде) в том, что мир нуждается в Юнге и его идеях. По ее мнению, он дал надежду на спасение человечества. После окончания войны ей и другим последователям Юнга предстояло привести остальных людей к новому, более высокому и более возвышенному состоянию сознания. Это смогут сделать лишь те немногие избранные, которые получили данное прозрение лично от Юнга. Лонг была одной из них. И для этого великого духовного пробуждения она готова была сделать все, что только было в ее силах.

В предисловии к Collected Papers on Analytical Psychology она написала:

Те, кто прочитают эту книгу с должным вниманием, обнаружат, что они открыли для себя много новых истин. Она выходит... в эпоху, когда многое из того, что мы ценили и считали священным, проходит через своего рода плавильный котел. Но мы убеждены, что благодаря этому суровому испытанию возникнут новые формы. Последствия, которые имеет для психики изучение Психо-Анализа, в чем-то похожи на последствия войны; и нам следует осознать эту внутреннюю войну, если мы только действительно хотим обезопасить себя в будущем от внешней войны, независимо от того примет ли она форму индивидуального или международного невроза. Вместе с болью и осознанием происходящих сдвигов возникает переживание мук, предвещающих рождение чего-то более нового, чего-то такого, что дает нам надежду, более глубокое понимание и позволяет лучше приспособиться. Нам нужна новая философия жизни, которая могла бы заменить то, что погибло в пекле всеобщего катаклизма, а поскольку именно в аналитической психологии (которая вырастает на почве научного изучения бессознательного) я вижу зародыши желанного нового сооружения, я и занялась составлением данного сборника[454].

Дневник

Юнг не возвращался в Англию вплоть до 1919 г. — пока не освободился от ежегодных помех, вызванных воинской службой. Но не взирая на войну, это были наиболее интеллектуально насыщенные годы. К 1919 г. он завершил создание своей теории типов личности с двумя установками (экстраверсия и интроверсия) и четырьмя функциями (мышление, чувство, ощущение и интуиция). Он ввел термины "коллективное бессознательное", "персона", "тень", "анима" и "анимус". В тех работах, которые появились в последующие годы, последние три понятия, равно как и юнговская теория типов, упоминались лишь в связи с концепцией "архетипов". Годом раньше, находясь на воинской службе, Юнг каждый день рисовал изображения мандалы и осознал, что она является символом целостности, полноты, Бога в качестве солнца. Позднее мандала рассматривалась им как архетип или архетипы, как образ огромного вместилища всех богов, как символ микрокосма (целостной — прошедшей индивидуации^ — личности), являющегося отражением макрокосма (Бога). В 1928 г. он обозначил этого "бога внутри" термином "самость" (следуя теологической традиции, многие юнгианцы и по сей день пишут это слово с заглавной буквы, подчеркивая божественность самости).

Дневник Констанции Лонг свидетельствует о том, что всеми этими терминами Юнг пользовался уже летом 1919 г.[455] Озадачивает то, что за месяц до прибытия Юнга в Лондон, Лонг сделала ряд детальных записей о его новой, усовершенствованной теории психологических типов и попыталась изобразить ее внутреннюю структуру с помощью диаграмм, напоминающих компас, и других иллюстраций. Она явно успела получить инструкции по поводу этого нового варианта теории типов еще до прибытия Юнга, но где и от кого? Этого тут не написано.

На страницах дневника постоянно появляются инициалы "МКБ". На основании многих высказыавний Лонг можно сделать вывод, что "МКБ" — лицо женского пола. Только "МКБ" удостаивается на страницах дневника такого же внимания, как и Юнг. Кем могла быть "МКБ" — остается тайной. Среди друзей Юнга было много людей с инициалами "МБ" (включая д-ра Мэри Белл — аналитика юнгианского толка), но никого, чье среднее имя начиналось бы с буквы К. У Констанции Лонг, судя по всему, была с этой самой "МКБ" любовная связь.

В июне 1919 г. Лонг призналась: "МКБ злится на меня и говорит: 'Для тебя нет никакого другого авторитета, кроме Ю.' Имеется в виду Юнг? Непонятно.

Одним из ключей для определения того, кому принадлежали инициалы "МКБ" является тот факт, что она написала (или писала) книгу.[456]

У Лонг был сон о трех книгах и она попыталась проанализировать его элементы следующим образом:

………………………………статья AJ…………………………………книга Юнга

……………………………….книга МКБ………………………………моя собственная

………………………………………………………..Ревность

12.6.19 Сон [ ] Две книги — его — МКБ — и третья книга = моя. Моя последняя статья. Конфликт, который я описала.

Здоровье. Интровертированное чувство. Изнашивание.

Интровертированное чувство было одним из элементов новой психологической типологии Юнга. Двумя страницами ниже Лонг вернулась к теме, связанной с трудностями, испытываемыми ею и МКБ при написании. "Возможно, — сказала Лонг, — мое сопротивление по отношению к книге МКБ возникает отчасти из-за того, что я сама хочу написать книгу, но не уверена в том, что у меня имеется хотя бы одна оригинальная идея".

По всей видимости, Лонг вела отдельную книгу, в которой более полно описывала свои сны, а дневник сохраняла для своих ассоциаций и личных записей. Ее записи свидетельствуют о том, что в июне 1919 г. она занималась анализом с кем-то, уже обучившимся новым теориям Юнга и занимающимся их передачей другим. Факты говорят, что это явно был не сам Юнг, а кто-то близкий к нему и вхожий в его швейцарский круг.

Несколько раз в своем дневнике Лонг производила следующую процедуру: на верхушке линии сгиба (между двумя листками) она делала маленькие изображения мандалы. Кто ее этому научил? Под мандалой и нечетким наброском двух пересекающих прямоугольных балок она сделала таинственную надпись (которая, скорее всего, была краткой записью интерпретации, данной кем-то другим): "Душа — семья — требование — [ ] вещи — прошлое. Делая что-то для души. В своей работе вы могли бы использовать приспособления. С помощью приспособлений вы могли бы вызвать духа семьи". Что бы это не означало в целом, тут явно имеются выражения, вызывающие в памяти образы предков и идею о том, что последние, пользуясь юнговской терминологией того периода, образуют коллективную душу.

На страницах, находящихся между записями, сделанными 12 и 16 июня, имеются карандашные наброски круга, разделенного пополам вертикальной линией. Левая сторона схемы, выходящая за пределы круга, выражает "внешнюю реальность", а в соответствующей ей левой части круга (обозначенной как "персона") имеется символ "женского" начала. В юнгианских терминах персона является маской, что в буквальном смысле означает: "то, что сознательное эго носит в качестве своей личностной идентичности". Поскольку Лонг — женщина, ее эго-идентичность является женской. Справа от круга находится аббревиатура "Int. Obj. Unc." — "внутренние (internal) объекты (objects) бессознательного (unconscious) разума". В соответствии с юнгианской теорией, они выражаются с помощью противоположного пола, "не-я", которое для Лонг является мужским. Для изображения последнего она воспользовалась общепринятым символом из медицинской стенографии. Правая половина круга (противоположность персоны) обозначена как "душа". Внутри этой правой, бессознательной половины ее личности имеются четыре странных символа. Самый верхний из них обозначен как "Верхний Бог-Гермафродит", а нижний — как "Нижний Бог-Гермафродит". Элементы рисунка пронумерованы: персона — 1, душа — 2, верхний бог-гермафродит — 3, нижний бог-гермафродит — 4. Данная иллюстрация, если рассматривать ее в целом, является выражением отдельной человеческой личности с ее сознательными и бессознательными компонентами.

Остается лишь догадываться о том, что именно Юнг и его последователи подразумевали под верхним и нижним богами-гермафродитами. Последние записи в дневниках Фанни Боудич Кац были посвящены спуску в "грот" и появляющемуся там гермафродиту. Теперь мы обнаруживаем гермафродита и у Констанции Лонг. Он мог выражать психологическую целостность или полноту и служить отражением того факта, что даже у людей имеются элементы, противоположные биологическим. Юнгу, занявшемуся в конце двадцатых годов изучением алхимических текстов, еще не раз предстояло обнаружить в них тот же самый символ.

Лонг явно получала от кого-то инструкции. А следующий урок был о том, как стать богом.

На странице со схемой юнговской концепции психе Лонг написала: "Тот, кто приспосабливается к бессознательному посредством переживания противоположностей, подобен богу. Мисс Мольцер — в [частях] 3 и 4. Гермаф[родит] сверху и гермафродит снизу. Лишь богу или богам позволено быть гермаф[родитами]. Вам нужно быть женщиной".

Представляется, что Лонг могла рассматривать Мольцер как ту, которая в своем бессознательном является богоподобной — верхним и нижним богами-гермафродитами. Однако сама Лонг должна оставаться просто женщиной. На этой же странице имеется набросок креста, на котором можно испытать "переживание противоположностей:

холод

интуиция Север

смерть сексуальность Запад Восток [ ] безумие

возрождение Юг мышление

страсть

В дневнике отсутствует какое-либо объяснение данной компасной карты души.

Другие высказывания свидетельствуют о том, что Лонг старалась обучиться новой теории и ее практическому приложению. Ее запись от 16 июня несколько более вразумительна и раскрывает (уже в который раз) религиозную природу юнговской психотерапевтической практики, а также тот факт, что апеллируя к хранящемуся в душе наследию предков, она оказывается в своей основе народнической (Volkish) практикой.

16.6.19 [ ] о друге в душе. Если [ ] будет другом и душой. Душа — это бес. [бессознательное], по отношению к которому персона является созн. [сознательным разумом]. Идентифицируясь с душой, вы проецируете, ибо она является бессознательной. Мы всегда проецируем бессознательные содержания.

16.6.19 Сновидение от 5 июня. Это установка ревностного служения. Она отрекается от мира во имя поклонения богу. [ ] Семейные тенденции имеют много общего с душой. Единственное устройство, которым я хочу пользоваться, это перо — я пользуюсь им, чтобы писать — [ ] и т.д., у меня не сохраняется достаточно либидо. Прошлой ночью мое бес. попыталось сказать: "мертвые не правы". Это было слишком сознательно — поскольку имело место вытеснение.

Эту запись сопровождает один из ее подписанных рисунков: дерево с торчащими из его коры человекоподобными и звероподобными лицами. Она дала этому рисунку название "Древесный дух", а под ним написала: "Дождь — дождь — дождь. [ ] Упадок духа. Дух — та часть кол. бес. [коллективного бессознательного], которая остается живой для соз. [сознания] — Я не должна быть [ ] дух становится 'словом', логосом".

В этих фрагментах явно заметна женщина — женщина, с огромным трудом пытающаяся понять себя и свое место в жизни, женщина интровертированная, сомневающаяся в своем здоровье, боящаяся того, что она недостаточно хороша для того, чтобы написать что-то оригинальное. Это женщина, ищущая любви, но не находящая ее и поэтому обращающая свое либидо на поиски лучшей жизни, обещанной Юнгом всем своим последователям.

День, когда родились архетипы

В 1917 г. Констанция Лонг опубликовала второе издание Collected Papers on Analytical Psychology. На этот раз в антологии впервые присутствовало эссе, написанное Юнгом в 1916 г., но опубликованное на немецком языке в 1917 г., в котором "доминанты" были представлены как "боги" бессознательного[457]. К июлю 1919 г., когда Юнг снова оказался в Англии, этим богам суждено было стать архетипами.

Лонг была с Юнгом в тот самый момент, когда миру явился термин "архетип". В связи с этим ни она, ни прочие юнгиански-ориен-тированные аналитики уже больше никогда не сотрудничали с Лондонским Психо-Аналитическим обществом Эрнста Джонса и его друзей. (Исключение составлял лишь Дэвид Эдер.) Отныне юнгианцы имели свое собственное общество, которое просто еще не стало официальным. В качестве кандидата на роль лидера британской группы Юнг поддерживал приятеля Лонг (и, вероятно, аналитика без постоянной практики) Мориса Николля. Однако первым официальным ассистентом и престолонаследником Юнга стал Хелтон Гудвин ("Питер") Байнес[458]. Байнес был большим и шумным экстравертом, увлекавшимся спортом и женами (только за время знакомства с Юнгом у него их было по крайней мере четыре). Во время Первой мировой войны он служил офицером медицинской службы на Балканах и в Индии. Юнг страшно его любил и взял под свое крыло в Цюрихе. Со временем, достаточно хорошо освоившись с немецким языком, Байнес перенял у Юнга особенности физической жестикуляции и его манеру говорить.

Тем июлем Юнг прочитал в Лондоне три лекции. Их темами были: "О проблеме психогенеза" (в Королевском Медицинском Обществе), "Психологическое основание веры в духов" (в Обществе Психических Исследований) и — наиболее историческая из них — "Инстинкт и бессознательное" (на симпозиуме по инстинкту и бессознательному)[459]. Во время последней из этих трех лекций Юнг ввел термин "архетип".Констанция Лонг была среди слушателей и записывала замечания, делавшиеся Юнгом в ходе последовавшей за лекцией дискуссии. Хотя это и не явствует с очевидностью из опубликованных версий юнговских лекций, тем не менее его импровизированные замечания демонстрируют, что он рассматривал архетипы как сочетание пророческой или проспективной функции бессознательного разума (т.е. его функции предвидения) и "расовых воспоминаний". Вот сделанная Лонг сводка замечаний Юнга: "12.7.19 Обсуждение на симпозиуме: Коллективное] бессознательное] является психологическим состоянием; это то, что бессознательно в каждом. С одной стороны имеется [ ] расовых воспоминаний, а с другой — образы, подготавливающие наше психологическое будущее. Я уверен, что 'время' и 'пространство' зависят от архетипов. Все наши понятия являются мифологическими образами. Все наши импульсы являются инстинктивными".

"Опыт — интерес — тщеславие — 'возможность'"

Опыт Первой мировой войны бросил женщинам такой вызов, который до августа 1914 г. был совершенно немыслимым. Женщины верили в те социальные роли, которые традиционно отводились мужчинам. Однако прежние конвенциональные представления о маскулинном и феминном больше не действовали во многих областях жизни. После окончания войны (в 1919 г.) женщины-врачи (многие из которых были лидерами женского движения) собрались на шестинедельную конференцию с целью поделиться опытом и предложить решения некоторых важнейших проблем, порожденных войной.

С 15 сентября по 24 октября 1919 г. в штаб-квартире YWCA в Нью-Йорке прошла Международная конференция женщин-врачей. Туда были приглашены все без исключения женщины-врачи из Соединенных Штатов и Канады, а также около тридцати женщин из зарубежных стран. Из Англии были приглашены только три женщины. Одной из них была Констанция Лонг.

Получив приглашение, Лонг сомневалась, стоит ли ей ехать, и решила проанализировать свои сны и фантазии с тем, чтобы послушать, что ей скажет о будущем ее бессознательный разум. Она доверилась пророческой функции своих сновидений, подобно тому как Фанни Боудич решала в 1913 г., ехать ей или не ехать в Америку. В своем дневнике за 16 августа 1919 г. Лонг написала:

Я сомневаюсь насчет Нью-Йорка —

Против — жаркая погода — шум — дорого — изнуренность За — опыт — интерес — тщеславие — "возможность" Желанный бессознательный] материал был следующим: Гипнотический: устанавливаю лесенку с перилами, ведущую к моим маленьким комнатам (Gordon Square), поскольку они находятся очень высоко. Напротив нее на той же самой высоте на узком выступе сидит маленький человечек и смотрит на эту лесенку критически.

Сновидение: Имелась протоптанная дорожка к созревшей пшенице (небольшое, но очень плодовитое поле) и нечто, чем расплачиваются за пшеницу — что нужно перенести на другую сторону.

Конференция была значительным событием в истории женского движения в начале двадцатого столетия. И, как мы еще увидим, она также оказалась определяющим моментом для будущего развития юнгианского движения в Соединенных Штатах. Конференция и множество ее программ были подразделены на секции по трем основным темам: "Женщина-врач и женское здоровье", "Презентация практической программы, идущей на встречу нуждам девушек в свете лучшего понимания их эмоциональной жизни" и "Нынешние социальные условия и их влияние на здоровье и личность". Именно в этой последней секции с одной лекцией выступила Констанция Лонг, а Беатрис Хинкль — с двумя.

И Лонг и Хинкль считали юнговскую теорию психологических типов одним из его наиболее ценных вкладов в мировую науку. Его открытие, что у людей возникают трудности во взаимоотношениях ввиду того, что они, будучи представителями различных типов (экстравертами или интровертами), по-разному смотрят на мир, стало отправным пунктом в их работе. Обе женщины также были заинтригованы идеей о том, что в своей психологии мужчины имеют женский компонент (анима), а женщины — мужской (анимус). Обе женщины предполагали, что подлинной целью психотерапии является психологический гермафродитизм и андрогинизм, интеграция психологических (противоположных биологическим) компонентов. Результатом этого могла бы быть не только внутренняя целостность или полнота индивида, но также и улучшение взаимоотношений между полами в этом прекраснейшем из всех возможных миров. Поскольку и Хинкль, и Лонг были теми женщинами, которым довелось отличиться в мужском мире, они явно осознали наличие в своих душах так называемых мужских компонентов (интеллект, амбициозность, наступательность и т.п.) и хотели помочь другим женщинам прийти к такому же осознанию.

Беатрис Хинкль прочитала следующие лекции: "Личность и воля в свете новой психологии" и "Произвольное употребление терминов 'мужское' и 'женское'". Лекция Констанции Лонг была посвящена теме, которая, как мы уже знаем, была весьма созвучна с ее личными проблемами: "Пол как основа характера". С помощью красноречивых аргументов она с сильным чувством продемонстрировала повсеместное присутствие аутоэротизма в его различных формах, а также рассказала о принципиально бисексуальной природе всех человеческих существ. Но прежде всего, ее лекция была исполненным глубокого сочувствия заявлением о понимании природы гомосексуальной любви.

А начала она с доказательства важной и неоценимой роли, играемой бессознательным разумом в повседневных делах. Затем она выделила базис человеческого характера, связав его с "бисексуальностью или гермафродитизмом человеческих существ". "Не существует исключительно маскулинного мужчины или исключительно феминной женщины, — объяснила Лонг. — Каждый носит отпечатки противоположного пола, причем не только физиологически, но и психологически. До сих пор должным образом не осознана важность этого давно известного факта"[460]. "Во взрослой жизни, каждый пол при определенных условиях действительно демонстрирует те качества, которые мы порой произвольно приписываем противоположному полу. В условиях войны данная способность приобретает необычайную ценность"[461]. Либидо освобождается от невротической скованности и появляется больше энергии для "осуществления задачи, поставленной перед другим".

Выступая перед женщинами, которым как врачам на личном опыте довелось столкнуться с разрушительными последствиями войны, Лонг не только воскресила в их памяти все увиденные ими ужасы, но и рассказала о непредвиденных позитивных результатах этой трагедии:

Европейская война вызвала разделение мужчин и женщин и объединение представителей одного пола. Это породило ужасные эмоциональные проблемы во всех областях. Война лишила гражданскую молодежь дома и нормальных условий жизни, она поставила их в такие условия, в которых привычные моральные понятия претерпели полную переоценку. Месяцами жить в условиях сегрегации — в лагерях, бараках, на кораблях и в походах — им было не вновь, но прежде им не приходилось переживать это в таких безумных масштабах. Мы уже имеем несколько явных последствий этих катаклизмов. Огромное количество венерических заболеваний, сильнейшая вспышка истерии и других психоневрозов среди мужчин, не говоря уже о том, что Европа потеряла десять миллионов мужчин. В подобные времена на передний план в качестве общечеловеческой проблемы выходит гомосексуальность.

Случилось и еще кое-что. Женщины были вынуждены выполнять мужскую работу — в машинных цехах, на военных фабриках, в поле — во всех областях индустриальной и профессиональной жизни. В психологии женщины было пробуждено что-то мужское и мы увидели, что у нее латентно присутствует этот половой элемент, благодаря чему ей и удалось достойно со всем справиться....

Хотя в настоящий момент, как явствует из моих предыдущих замечаний, проблема гомосексуальности стала особо актуальной, это не значит, что прежде ее не было вовсе. Но раньше ее не приходилось рассматривать как одну из важнейших проблем современности. А активно заняться этой проблемой нам позволяет более искреннее обсуждение всех сексуальных проблем...

Гомосексуальная тенденция может стать "устойчивой", ибо в случае отсутствия личного усилия и развития, она является наиболее доступной возможностью сексуального выражения, которую конкретному индивиду предоставляет жизнь. Как мы уже видели, она возникает как следствие неестественных условий, таких как раздельное проживание полов или экономические трудности в супружеской жизни. А у женщин, число которых значительно превосходит количество мужчин, имеются чисто арифметические причины невозможности вступить в брак....

Мой врачебный опыт ведет меня к убеждению, что у находящихся в браке столько же эмоциональных проблем, как и у тех, кто в браке не состоит, что проблемы эти и у мужчин, и у женщин одинаковые, и представители обоих полов относятся к ним одинаково. Дружба, о которой нам хотелось бы думать, что она не обеспокоена полом, на самом деле нередко рушится именно в связи с половыми вопросами, а чаще всего сексуальный элемент остается в ней неосознанным[462].

На этой конференции Лонг познакомилась с тремя женщинами (двумя американками и одной англичанкой), которым предстояло стать матерями-основательницами юнгианского движения в Соединенных Штатах. Хотя Беатрис Хинкль была первым юнговским пациентом, впоследствии начавшим практиковать в Америке, и сильно помогла созданию здесь Клуба аналитической психологии, тем не менее, не будучи юнговским прозелитом, она значительно отличалась от остальных и держалась от них особняком. Она преподавала в Корнелльском медицинском колледже и руководила своим собственным санаторием в Коннектикуте. Она лучше, чем остальные приспособилась к внешней реальности. К тому же, Хинкль имела гетеросексуальную ориентацию.

Первой из тех двух американок, с которыми познакомилась Лонг, была Кристина Манн, вступившая в ряды сведенборговского братства с сильнейшей верой в спиритизм. Перед тем как стать врачом, она преподавала английский язык в колледже Вассар. Там она подружилась с одной из своих учениц — Элеонор Бертайн — второй из новых знакомых Лонг. Бертайн стала врачом и активистом в борьбе за женские права. После конференции 1919 г. она поехала вместе с Лонг в Англию с тем, чтобы пройти у нее анализ, но Лонг серьезно заболела и настояла на том, чтобы Бертайн отправилась в Цюрих. Последней в этой троице была жительница Шропшира (Англия). Мэри Эстер Хардинг была терапевтом, но затем переквалифицировалась в юнгианского психоаналитика. Она приехала в Цюрих в 1922 г.

Сразу же после возвращения в конце октября к себе домой в Лондон, Лонг стала испытывать боли в кишечнике. Тем не менее, она навестила друзей, включая и другую последовательницу Юнга — Джоан Корри[463]. После удачного начала, у Лонг усилилась боль и она вынуждена была слечь в постель. "Дж. К. отвезла меня в госпиталь". Там ей не нужно было передвигаться, благодаря чему боль исчезла. Лонг испытывала тревогу и страх. Оказалось, что у нее желчные камни, которые необходимо устранять путем хирургического вмешательства. 8 ноября она возвратилась домой, где принялась отвечать на присланные ей письма и восстанавливать свои силы.

"Младенец — это новый бог, которого рождают многие люди, но они этого не знают"

Выздоравливающую Лонг регулярно посещали ее друзья, включая и Джоан Корри. Как и Лонг, Корри была не замужем и направляла свою энергию на осуществление разнообразных целей. Вероятно, Лонг представила ее Юнгу. В первую неделю января 1920 г. Корри принесла своей подруге письмо, присланное ей Юнгом. Лонг, все еще испытывавшая слабость после операции, была так захвачена этим посланием Юнга к Корри, что даже переписала его в свой дневник. Корри переслала Юнгу для анализа некоторые сны, а также выразила сожаление по поводу того, что ей пришлось отказаться от своих планов поехать в Цюрих для прохождения лечения. Юнг попытался ее подбодрить и посоветовал продолжать работать над своей душой, независимо от того, где она находится.

Согласно Лонг, замечательное письмо Юнга, в котором отнюдь не случайно присутствовали элементы гностической философии, было к тому же наполнено особым одухотворенным эротизмом. Оно дало ей надежду на продолжение жизни. Согласно Лонг, это письмо имело следующий вид:

Центром чьей-либо самости вовсе не обязательно является сознательное эго. Это нечто более значительное.

[Затем Юнг обсуждает отказ Корри от идеи поехать в Цюрих]

Вы обладаете тем, что требуется: бог живет внутри вас. Но для того, чтобы услышать его голос, вам нужна более глубокая интро-версия (второй сон). Это слабый голос маленького ребенка, но в то же время он и весьма силён, а также полон мудрости. Ребенок приходит неведомо откуда, он не существовал до тех пор, пока не был кем-то порожден, т.е. был скрыт, подобно лишенному конечностей и развеянному по ветру богу. Этот ребенок во всей своей бесконечной малости суть ваша индивидуальность, но на практике это бог, который меньше малого, но и больше большого. В человеке предвечный творец мира — слепо творящее либидо — претерпевает трансформацию; происходит это благодаря процессу индивидуации, в результате которого, как и в результате беременности, возникает божественный младенец — возродившийся бог, отныне уже не разделенный на миллионы созданий, а являющийся, с одной стороны, данным конкретным индивидом, а с другой — всеми индивидами — одним и тем же, и в вас и во мне.

У д-ра Л[онг] имеется небольшая книга — VII Sermones Ad Morteous.[464] Там вы найдете описание творца, разлитого по своим творениям, а в самом последнем наставлении вы обнаружите начало индивидуации, благодаря которой возникает божественное дитя.

Пожалуйста, не рассказывайте об этом другим людям. Это может повредить божественному младенцу. Младенец суть рок и amor fati [любовь к року], владычество и необходимость, порядок и свершение (Иса[йя], 9.6). Но не растворяйтесь в людях, мнениях и дискуссиях. Младенец — это новый бог, которого рождают многие люди, но они этого не знают. Он является "духовным"богом. Дух во многих людях, хотя он везде один и тот же. Храните в вашем [ ] и вы переживете эти качества.

Это письмо не похоже ни на одно из когда-либо публиковавшихся писем Юнга. В нем он пытается посвятить свою последовательницу в собственную mysteria и даже берет с нее клятву хранить тайну. В нем он также впервые дает интерпретацию своих "Семи наставлений мертвым" в письменной форме. "Слепо творящим либидо", безусловно, является Абраксас[465].

Если у кого-то и было хоть малейшее сомнение в том, что Юнг вполне сознательно играл роль харизматического лидера своего собственного мистериального культа, то после знакомства с данным частным письмом к одной из последовательниц, это сомнение должно окончательно развеяться. Юнг считал себя ересиархом высшего порядка, искупителем, несущим искупление другим, которые, в свою очередь, могут включиться в эту великую работу по рождению нового бога, дотоле плененного внутри каждого из них и ожидавшего своего освобождения.

Кроме того, данное письмо демонстрирует многослойность Юнга — множество масок, надевавшихся им в зависимости от степени близости со своим корреспондентом. В течении этих ранних лет он ни разу не отважился прочитать лекцию с использованием языка, задействованного в данном письме. Питер Байнес, ставший в 1923 г. рупором Юнга в Англии, дал "публичную" интерпретацию юнговской гностической ереси, не прибегнув при этом к открытому обращению в веру, которым Юнг любил заниматься в частном порядке. Говоря о создании или искуплении нового бога или о покоящихся в каждом индивиде искрах этого божества, Байнес не упоминает ни о какой коллективной сопричастности[466].

К этому времени Лонг было сорок девять лет, она была больна и часто пребывала в одиночестве. Она более чем когда-либо нуждалась в духовной вере. Она жаждала омоложения и возрождения. Хотя она и была разгневана на Юнга (за что — неизвестно), его прекрасное письмо стерло у нее все скверные ощущения. Она испытала новый прилив чувства религиозного обращения. Переписав юнговское письмо в свой дневник, она дописала от себя: "Письмо начинается со слов о том, что он должен участвовать в научной работе, имеющей огромное значение для моей страны — в течение длительного отрезка времени действия должны сохраняться в тайне. Я, ни минуты не сомневаясь, готова пожертвовать своей практикой во имя осуществления новой задачи. Наша эпоха является столь запутанной и полной [ ] возможностей, что каждый, окажись он на его месте, посвятил бы себя установлению социального здоровья".

Если Юнг на самом деле написал, что он занят неким тайным проектом, имеющим огромную важность для Англии, то таковым могла быть лишь его личная цель обратить как можно большее число британцев в поклонение новому богу. Он осознал свою собственную божественность в качестве Арийского Христа и захотел принести искупление остальным арийцам. Невзирая на войну, большинство немцев считали англичан близкими себе по расе, подлинными хранителями арийского пламени.

Но несомненно одно. В этом письме Юнг также использует народнические (Volkish) идеи об освобождении немецкого "бога внутри" и о превращении его носителей в могущественную расу духовно высших человеческих существ. Подобные фантазии легко согласуются с произведенным им искажением некоторых идей эллинистических гностиков о порабощенной материей божественной сущности и о том, что для освобождения бога должен произойти процесс искупления. Как только рассеянная божественная сущность будет высвобождена, она сможет восстановить свою целостность и достичь предвечного единства.

Гениальная способность Юнга к синкретизму помогла ему скрыть те элементы его мировоззрения, которые уходили своими корнями в его немецкую кровь и почву. В теченеи этого периода Юнг не просто использовал метафоры гностиков, но и постоянно перемежал их ссылками на огромную значимость для каждого человека его "крови" (расы) и душ предков — собрания всех его предков в Стране Мертвых.

Бог Народа (Volk) пробуждается благодаря коллективной сопричастности.

"Моей любви мне так недостает"

На фоне недавно полученного напоминания о своей собственной смертности, письмо Юнга вызвало энтузиазм и у Лонг появилась новая цель. Для того, чтобы продемонстрировать свое восхищение Юнгом и побудить его как можно скорее приехать в Англию она осенью 1920 г. организовала частный семинар, предназначенный лишь для немногих близких. Она хотела воочию ощутить того самого Юнга, который столь сильно тронул ее сердце своими чудесными посланиями к ней самой и к Джоан Корри. Она хотела проникнуть под покров профессорской маски, демонстрировавшейся Юнгом во время его прежних публичных выступлений в Лондоне. Готовясь к этому событию, она ринулась совершенствовать свой немецкий, в результате чего появилось напечатанное в частном порядке издание "Семи наставлений мертвым". Она так отчаянно хотела понять.

Возможно, ее новоявленный энтузиазм, вызванный Юнгом, очень быстро перерос в навязчивое чувство любовной привязанности к нему. Подобное происходило со всеми его последовательницами (с одними раньше, с другими позже), о чем он сам любил рассказывать им, приступая к их лечению. Но, увы, эта любовь была ни к чему. В написанной в это время поэме объектом ее увлечения явно является мужчина — такого в ее дневнике еще не было ни разу. Если привычный объект ее страсти ("МКБ") на самом деле является мужчиной, то данная поэма — лишнее тому подтверждение. Однако, ее можно читать и под другим углом зрения — как выражение ее невостребованной любви к ее учителю Юнгу, тревожащему ее сердце наряду с ее местным (-ой) возлюбленным (-ой) "МКБ". Однако к кому бы в данной поэме ни относилось местоимение "он", ясно одно: Лонг была опечалена тем, что этот "он" недооценил глубину ее души. Обнажая свою страсть, Констанция Лонг сбросила с себя маску интровертированного, сдержанного, бесстрастного и самодостаточного мыслителя:

День в лесах -~ письмо к МКБ

Моей любви мне так недостает

И пенья птиц, и проблеска небес голубизны

И шелеста листвы в полуденном эфире раскаленном —

В моем озябшем сердце, отчаяньем пронзенном!

Он явно не тревожится, хотя

Скрипит, трещит подобно двери.

Его еда — подачка

Его же высшей, основной души.

А для меня это совсем немного значит

И потому почти не вызывает боль

Печально, что он думает, что знает '

И глубину и высоту моей беды

На что же мне нужны мужчины?

Жить в одиночестве — таков мой план.

Наконец, на исходе сентября Юнг вместе со своей женой Эммой прибыл в Шеннен Коув Отель в Корнуолле. Семинар начался 24 сентября. В нем участвовало всего лишь двенадцать человек, в числе которых были: сам Юнг и его жена, Хинкль и Лонг, Эстер Хардинг и Элеонор Бертайн, Питер Байнес и Морис Николль. Есть основания предполагать, что здесь также могли быть Джоан Корри, врач Джеймс Янг и д-р Мэри Белл, анализировавшая Хардинг. Итого, выходит: одиннадцать из двенадцати. Личность двенадцатого участника по-прежнему остается загадкой.

Нет никаких детальных записей о программе семинара — даже в дневнике Лонг. Ясно, что она имела аналитические сеансы с Юнгом, на один из которых она принесла ему сон, увиденный ею за несколько дней до его прибытия. То был сон от 2 сентября, в котором содержалось нечто такое, возможно какой-то символ, который, как сказал Юнг, являлся "Абраксасом". Основной темой семинара был текст книги под названием "Подлинные сны Питера Блоббса", но понятно, что его участникам предстояло сделать значительно больше. Безусловно, во время этого учреждения Тайной Церкви в центре внимания должны были оказаться Священный Грааль и "Парсифаль". В дневнике Лонг имеется лишь следующее расписание:

24 сентября Рассказ г-на Юнга о Парсифале

28 сентября Семинар и анализ сновидения о гусенице в голове пополудни Беседа о символизме Парсифаля

Учитывая ее повторное обращение и дисциплинированность, очень странным выглядит тот факт, что в ее комментариях содержится очень мало информации о Юнге. Ее внимание было сосредоточено исключительно на ее собственных снах и возникших в связи с ними ассоциациях. Она рассчитывала на помощь как со стороны К.Г.Юнга, так и со стороны его жены Эммы. В характере ассоциаций, возникших у Лонг в связи с ее снами во время ее пребывания в Шеннен Коув, явственно просматривается влияние швейцарских немцев. 3 октября она записала "фантазию", в которой присутствовало "золотое кольцо — символ трансцендентной функции". Таким образом, для того, чтобы четко объяснить основные пункты своего нового религиозного мировоззрения, Юнг снова воспользовался вагнеровскими элементами. Золотое кольцо — это, конечно же, "Кольцо Нибелунгов", являющееся объектом поисков, которые в четырехчастном цикле опер Вагнера ведут Нибелунги — смертные и боги. Последующие записи Лонг относительно ее снов и фантазий вновь касаются "Абраксаса", "трансцендентной функции", "Филемона", египетской идеи о "душе Ка" и даже Заратустры. Однако, прежде всего, здесь имеется множество упоминаний об анимусе, и явно видно, что, говоря в одном из мест об "анализе анимуса", Лонг пыталась понять эту концепцию применительно к себе самой.

Она и Хинкль делились между собой практической информацией, связанной с их занятиями психотерапией. Хинкль дала ей экземпляр стандартной формы интервью, которую она заполняла во время первого сеанса с каждым новым пациентом. Лонг перенесла ее в свой дневник под заголовком "Форма д-ра Хинкль". Интересен тот факт, что там рассматривалась не только наследственность (что на тот час было обязательным правилом), но было также отведено место и для определения психологического типа.

Непонятно, где и как, но Лонг удалось познакомиться с Руди и Фанни Кац. 6 декабря они посетили ее после своего длившегося несколько месяцев пребывания в Америке. Она была восхищена Руди и установила с ним переписку. Впоследствии она в своих письмах время от времени изливала ему душу, а он давал ей советы (зачастую, ироничные) на тему любви.

"Меня одолевали ужасные фантазии о смерти"

1921 г. принес Лонг разочарование и конфликт.

Пообщавшись с Юнгом в Корнуолле, она вновь увидела, что он всего лишь человек. Она потеряла свою веру в него. В странной истории, описанной ею в апреле, содержится намек: "Эта же проб{лема] была и у М.К.Б.! — написала она. — Сон явился в Корнуолле, сразу же после того, как К.Г.Ю. ее отверг — чем я была ужасно разгневана и глубоко оскорблена (4 июля 1919 г.)". Очевидно, в 1919 г. Юнг отверг "МКБ", а весной 1921 г. этот конфликт (какой бы ни была его подлинная причина) всплыл снова.

Осенью 1921 г. Лонг встретила мужчину, являвшегося, по ее мнению, подлинным мудрецом, новым светом и достойным соперником Юнга. В его пользу был и тот факт, что он жил в Лондоне. Внезапно оказалось, что больше нет никакого смысла оставаться последовательницей далекого мастера. .

После того как друзья представили ее русскому мистику П.Д.Успенскому, Лонг начала посещать проводимые им занятия, и постепенно его духовные уроки стали все больше захватывать ее. Пришел конец неумелым шатаниям в поисках смысла жизни на основе ее сновидений и связанных с ними ассоциаций. Отныне Лонг могла производить анализ с помощью новой тщательно разработанной метафизической системы, и это дало ей возможность ощутить в себе особую искру, какой в связи с Юнгом у нее никогда не было. Она осознавала, что во имя своего нового духовного учителя ей придется пожертвовать Юнгом, но испытывала по этому поводу амбивалентность и нерешительность. Находясь между ними двумя, она пыталась сохранить свою приверженность к обоим, однако это лишь делало ее еще более несчастной. Юнг почувствовал, что грядет измена, и попытался уговорить ее вернуться. Однако это только ухудшило ситуацию.

В декабре 1921 г., после месяцев, проведенных в мучительных попытках предотвратить полное отдаление от Юнга, безуспешность которых все больше ослабляла ее чувство собственной значимости, Лонг сделала в своем дневнике следующую запись:

30. XII.21. Недели, последовавшие за 5 ноября, прошли под знаком болезни и конфликта. Меня одолевали ужасные фантазии о смерти, то же самое было и нынешней ночью. У меня какие-то физические нарушения. Самый настоящий случай [ ] — Разочарование и в МКБ, и в КГЮ. Я сомневаюсь, что горечь стала бы меньшей, если бы я осознала, что любовь как внутренняя ценность рождается из [ ].

Когда бы и где бы я ни любила — "любовь — это уважение" — если говорить в целом: такое [уважение], которое проявляется в мелочах — забота об объектах — но ответной теплоты не жди — чаще всего со стороны объектов имеет место [ ] полное равнодушие.

Кац пишет из Золликона (Швейцария), что такое слово как "любовь" давно исчезло. Он сам удивляется, как он мог думать [ ] изжило себя — и считает, что оно "только что началось". То же самое происходит и со мной. Новая ориентация предполагает любовь к себе. В настоящий момент мне ее очень недостает, хотя я и являюсь глубоко эгоистичной. Сильная эгоистичность мешает мне любить себя. Я кормлю свое тело, одеваю его, но люблю ли я свою самость}..

Я еще менее состоятельна, чем мои невротические пациенты. Я являюсь невротиком.

Эта запись символизирует тот факт, что Лонг достигла в своей жизни самого настоящего поворотного пункта. Она сама осознает, что стала отступницей. Хуже того — у нее развилась столь сильная диссоциация с самой собой (и это после восьмилетнего следования по стопам Юнга, обещавшего ей возрождение!), что она даже забыла, кто она такая. Вскоре она нашла поддержку и стала делать в своем дневнике примерно такие записи: "Все люди спят" и "Должны заниматься припоминанием себя". То были учения ее нового мастера Успенского и его гуру — армянина Георгия Ивановича Гурджиева.

"Иноземные боги являются сладостной отравой"

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, вокруг идей П.Д.Успенского о "четвертом измерении" реальности и по поводу его прочих теософских и оккультных понятий велись жаркие дебаты. И эти, и другие оккультные философии были принесены русскими эмигрантами с Востока. Они пользовались определенной популярностью не только в Швабинге и Асконе, но даже и в цюрихских кабаре и кафе. Основные работы Успенского были переведены на немецкий язык, а после войны — и на английский, благодаря чему члены небольшой группы духовных искателей прослышали о нем еще до того, как он оказался в Лондоне.

Орейдж (редактор журнала The New Age) познакомился с Успенским еще до войны. Во время войны и Русской Революции Успенский время от времени посылал в его журнал репортажи из России. Не будучи сторонником большевиков, он переждал революцию на территории, контролировавшейся белыми, а затем, по предложению Орейджа, в августе 1921 г. прибыл в Лондон.

Орейдж был серьезно увлечен тщательно разработанной метафизической системой Успенского, которая в значительной степени была продолжением учений Гурджиева. Основная идея Гурджиева и Успенского заключалась в том, что все мы "спим", что мы не знаем себя, а для того, чтобы проснуться, нам нужно освоить определенные практики и получить детальное оккультное знание. У них выходило, что реальность является сном, от которого мы все время пытаемся пробудиться. Последователи Успенского и Гурджиева уделяли основное внимание процессу, называвшемуся у них "припоминанием себя". Безусловно, это очень упрощенное изложение их метафизических систем, но для того, чтобы понять смысл дневниковых записей Констанции Лонг, этого вполне достаточно[467].

Сразу же после войны Орейдж организовал психоаналитическую исследовательскую группу, целью которой было создание новой формы лечения, отличной как от фрейдизма, так и от юнгианства. К 1921 г. эта группа сосредоточилась на исследовании методов психосинтеза, призванных не разрывать человеческую личность на куски (как это делал традиционный фрейдистский психоанализ), а найти пути для ее лучшей интеграции. Хотя о некоторых членах группы и можно было сказать, что они в большей степени юнгианцы, чем фрейдисты, тем не менее, никто из них так никогда и не стал беззаветным последователем Юнга. Известно, что членами группы были Дэвид Эдер, Морис Николль, Джеймс Янг и, отчасти, Хэвлок Эллис. Вполне возможно, что Констанция Лонг периодически участвовала в работе данной группы, поскольку, во-первых, в ней были ее друзья, а, во-вторых, идеалы группы гармонировали с ее собственными интересами. Но ни в ее дневнике, ни в ее печатных работах не говорится о том, что она приняла эти идеи.

В начале октября Орейдж высказал предположение, что в Лондон прибыл "новый свет", способный указать группе путь к психосинтезу. И вот, в первый раз группа собралась в следующем обновленном составе: Успенский, леди Рутермер, Джеймс Янг, Дж.М.Элькок, Дэвид Эдер, Морис Николль, Дж.Д.Бересфорд (романист) и Клиффорд Шарп (редактор и журналист). В течении следующих двух лет ее время от времени посещали Т.С.Элиот и Герберт Рид — поэт, который впоследствии стал одним из редакторов Collected Works of C.GJung[468].

Хотя в исторических описаниях данной группы о Констанции Лонг нет никаких упоминаний, теперь мы знаем, что вскоре после того, как Успенский начал излагать свои учения, Конни Лонг стала одной из его самых посвященных участниц. На обложке своего дневника она написала имена и адреса Успенского, Николля и Орейджа. Она явно поддерживала с ними отношения.

Успенский был крупным мужчиной с белыми волосами, как у альбиноса. Он говорил по-английски со славянским акцентом (что, несомненно, делало его еще более мистичным), а его изысканная интеллигентность и обширные познания в области оккультизма (детали, формулы, схемы, математический мистицизм) производили на преисполненную благоговения аудиторию сильное впечатление.

Той осенью Лонг перестала фиксировать свои сновидения, а вместо этого принялась записывать в свой дневник учения Успенского. А они удовлетворяли те ее интеллектуальные потребности, которые юнговская психология с характерной для нее нечеткостью совершенно не могла удовлетворить. В ее дневнике имеются схемы, диаграммы, а также разнообразные таблицы, составленные Успенским. В дневнике содержится даже ее анаграмма — мандалоподобная конструкция, изображающая ее метафизическое бытие. Подобные схемы и по сей день популярны среди последователей Успенского и Гурджиева. Поскольку Лонг, Николль и Янг изначально были поклонниками Юнга, которые и сейчас с ним окончательно не порвали, тот факт, что их чувствами завладел другой мудрец, вызвал у услышавшего об этом Юнга шок, и он тотчас же предпринял шаги, направленные на то, чтобы положить этому конец. Юнг усиленно добивался расположения со стороны этой группы врачей-профессионалов, дабы они не перешли на сторону Фрейда. Они служили наглядной демонстрацией того, что в Англии аналитическая психология способна взять верх над психоанализом. Мысль о том, что они все могут уйти от него к русскому гуру, его просто приводила в ужас. Если бы они ушли, он остался бы в окружении горстки посредственных врачей (таких как плэйбой Питер Байнес) или же непрофессионалов, способных, конечно, предоставить значительную материальную поддержку, но не имевших никаких знаков отличия. Мы не располагаем письмами, посланными Юнгом к Николлю или Янгу, но что бы он им ни сказал, они вскоре убедились, что Юнг больше не является тем светом, поисками которого они заняты. Что-то из сказанного Юнгом еще больше их от него оттолкнуло. К середине 1922 г. они порвали с Юнгом бесповоротно.

Мы располагаем текстом письма, посланного Юнгом Констанции Лонг 17 декабря 1921 г. Мы находим копию этого письма в ее дневнике, где оно со всех сторон окружено детальными объяснениями метафизики Успенского. А письмо это в объяснениях не нуждается. Выписки, которые сделала из него Лонг, начинаются с юнговского предупреждения о том, что "запрограммированное учение" представляет "огромную опасность". А затем автор письма переходит непосредственно к сердцевине своих воззрений:

Гнозис должен был бы стать опытом вашей собственной жизни, плодом, выросшим на вашем собственном дереве. Иноземные боги являются сладостной отравой, а растительные боги, которых вы взрастили в своем собственном саду, весьма питательны. Быть может, они не столь красивы, зато они обладают [ ].

Не превращайте иноземные деревья в тотемы [ ]. Никто не поможет вам, если вы выйдете за свои границы; но благословенно то место, где мы начинаем осознавать свои пределы. За ними нет ничего кроме иллюзии и страдания, ибо, переступив их, вы вступаете в страну духов чужих предков и чужих карм.

Ни один учитель не будет вас учить, если вы станете слабой, но ваша душа способна принести вам подлинное исцеление.

В своей собственной стране вы были бы сильной. Там у вас есть прочные деревья, масса богатых полей и чистой воды. Зачем вы обратились к иноземным учениям? Они ядовиты, они не являются порождением вашей крови. Вы должны стоять на своих собственных ногах, ведь под ними у вас имеется ваша собственная богатая земля. Зачем вы слушаетесь человека, оторвавшегося от своей собственной почвы? Человека, который не стоит на собственных ногах? Истина — это дерево с его корнями. Это не пустые слова. Истина произрастает лишь в вашем собственном саду и больше нигде.

Лишь слабый человек питается пищей странника. Но вашему народу нужен сильный человек, черпающий истину из своих собственных корней и из своей собственной крови. Людям нужно это и только это... Я взываю к вашей природной силе. Вам придется оставить ваш [ ] в людях, если вы примете чужие кармы. Если вы отвергнете помощь, тогда к вам на помощь придут ваши боги. У тех, кто ищет помощника или учителя, все еще очень много христианства. Все нужно заслужить.

Немецкая духовность Юнга никогда не была более явной: он говорит об укорененности личной духовности, о том, что последняя берет свое начало в крови, а также призывает остаться в границах своего собственного мистического ландшафта. В своем эссе 1918 г. "Uber das Unbewusste" (в английском переводе "The Role of the Unconscious") Юнг использовал понятие "укорененности" для того, чтобы показать, что психоанализ Фрейда и Альфреда Адлера может быть применен лишь к евреям[469]. Юнг утверждал, что для немцев еврейский психоанализ является неудовлетворительным. Таким образом, аналитическая психология оказывается арийской наукой, она представляет собой духовную психотерапию, которая по-настоящему может помочь лишь тем, у кого имеется арийская кровь. В то время как англичан Юнг считал носителями германской крови, на славян (таких как Успенский) его толерантность не распространялась. Англичане были арийцами, они могли получить искупление с помощью его методов. Славяне же, хотя они изначально и были арийцами, имеют очень сильную примесь азиатской крови, поэтому их ждут тяжелые времена. Что же касается евреев, то они вообще не могут получить искупление.

Несмотря на то, что все иностранцы, вступавшие в общение с Юнгом, получали от него изрядную дозу народнического (Volkish) мистицизма, лишь немногие из них поняли исконно немецкий контекст последнего. Фанни Боудич Кац этого не поняла. Конни Лонг — тоже. В наши дни многим людям, пытающимся разобраться в Юнге, не удается этого добиться именно потому, что они слабо информированы о степени распространения народнических (VolIrish) идей в немецкой культуре накануне 1933 г. В понимании скрытого смысла юнговского воззвания к Лонг нам может существенно помочь следующее высказывание историка Джоржа Мосса:

Понятие укорененности постоянно реанимировалось народническими (Volkish) мыслителями, и на то имелись веские причины. Подобная укорененность давала человеку ощущение, что душой своей он причастен к ландшафту и, следовательно, к Народу (Volk), являющемуся материальным воплощением жизненного духа космоса. Более того, пасторальная укорененность служила контрастом урбанистической разобщенности или тому, что называлось "беспочвенностью". Оно также предоставляло удобный критерий для совершения по отношению к иностранцам процедуры исключения из состава народа (Volk) и отнятия у них всех благ, даваемых укорененностью. К тому же понятие укорененности предоставляло стандарт для измерения целостности того или иного человека и его внутренней значимости. Соответственно, отсутствие корней обрекало человека на вечный позор: он был лишен жизненной силы и самостоятельно функционирующей души. Беспочвенность была для него окончательным приговором, тогда как укорененность означала полноправное членство в рядах Народа (Volk), наделявшего человека его человечностью[470].

Народническое воззвание Юнга к своим британским последователям, в котором содержалась просьба остаться верными их расовой духовности, было отправлено весной 1922 г. — т.е. по прибытию Гурджиева. Харизматического мужчину со сверлящими черными глазами, густыми черными усами, выбритой налысо головой, которую увенчивала астраханская папаха, все сразу же признали за подлинного учителя. Гурджиев оставался в Лондоне до сентября, а затем перебрался во Францию, где основал свою собственную коммуну.

Конни Лонг разделяла общее увлечение этим новоявленным учителем. Очень скоро ее дневник запестрел записями о его учениях. А Юнг ее больше не волновал. Не волновал он и других.

К апрелю 1922 г. Юнг осознал, что в Лондоне имело место отступничество и что он понес большой урон. В своем дневнике Лонг сделала следующую запись: "20 ап[реля]. Байнес к Джоан [Корри]: 'Но моя дорогая Дж., имеет место сепаратистское движение. У У[спенского] не просто иная точка зрения, она к тому же совершенно деструктивна по отношению к любому научному подходу по решению психологических проблем. Вы не можете относиться к У[спенскому] как к хобби или тайному культу, в то время как на официальном уровне вы якобы профессионально занимаетесь аналитической психологией Юнга'".

К концу 1922 г. Николль и Янг уже жили вместе с Гурджиевым в его коммуне во Франции.

Да, в этом раннем сражении юнговский культ понес потери, но в последующие годы его ожидало множество побед. Только вот Лонг не довелось их увидеть. В декабре 1922 г. она, все еще ослабленная после сделанной тремя годами раньше операции, отправилась на долгую побывку в гости к Хинкль. В начале 1923 г. она слегла с тяжелой формой гриппа. Вскоре грипп перерос в пневмонию.

Констанция Лонг, которой было немногим более пятидесяти, умерла в Нью-Йорке 16 февраля 1922 г.

Часть четвертая ОТКРОВЕНИЯ

12. От пророка народничества к мудрому старцу

Несмотря на то, что после Первой мировой войны число американских и британских последователей Юнга неуклонно росло, его народническое (volkish) мировоззрение не ослабевало, а лишь усиливалось. Швейцарские немцы и осевшие в Цюрихе немецкие эмигранты всегда прекрасно понимали закодированные метафоры, под которыми скрывался расизм и арийский мистицизм, синкретизированный Юнгом с великой языческой установкой эллинистического мира. Они не сомневались, что Юнг лишь подтвердил историческую преемственность духовного гения арийской расы. Таковой, по их мнению, являлась золотая нить тайных традиций, идущая от изначальной Urreligion всех человеческих существ, поклонявшихся солнцу и звездам, и связывающая иранцев и индусов, мистериальные культы греков и римлян, гностиков и алхимиков, масонов и розенкрейцеров с ними самими — последователями Юнга, прошедшими анализ. Они понимали Юнга-народника, говорившего о том, что духовность человека должна быть укоренена в его крови и почве, о том, что нельзя принимать сладостные яды, предлагаемые иноземными богами, а так же о том, что следует искать бога внутри себя. Они понимали, что только таким путем они смогут достичь пикового состояния, в котором сможет произойти высвобождение духовной мощи Народа (Volk).

Согласно этому аргументу, евреи были цивилизованы не менее чем за две тысячи лет до того как в 9 в. н. э. христианские миссионеры изуродовали духовную жизнь древних германцев, но как раз эта самая цивилизация и лишила их надежды на духовное искупление. В немецкой культуре рубежа столетий высказывание "евреи были цивилизованы" означало, что на них лежит печать вырождения. По мнению Юнга (которое было общепринятым), беспочвенность вечно странствующих евреев и их длящаяся тысячелетиями оторванность от духовных красот природы сделали их биологически и психологически отличными от арийцев. Помимо всего прочего, не было никаких свидетельств в пользу того, что в эпоху эллинизма у евреев существовал собственный мистериальный культ. К тому же в рамках иудаизма отсутствует обещание возрождения, перерождения или искупления. По этой причине Юнг в течении многих лет не давал представителям еврейской национальности проникать в свой внутренний круг или практиковать под его именем. Такого рода пациентов он отсылал к Зигмунду Фрейду или другим еврейским психоаналитикам. Юнговская аналитическая психология давала путь к искуплению лишь тем, у кого имелась арийская наследственность. (Тот факт, что Юнг стал призывать врачей еврейской национальности практиковать под его именем лишь с подъемом национал-социализма, выглядит весьма парадоксально, но, с другой стороны, это вполне согласуется с его оппозиционным отношением к господствующим авторитетам.)

Юнг преподносил эти воззрения своим британским и американским последователям в качестве универсальных идей. Невзирая на культуру и историю, а часто — и на язык, они с готовностью ему верили и делают это и по сей день. В ходе последующих десятилетий, его последователи выхватили этот пучок исконно немецких идей и стали распространять их по всему миру, абсолютно не задумываясь о том специфическом историческом контексте, в котором они произросли. Оказавшись оторванными от своих корней, юнгов-ские идеи и связанный с ними расистский и арийский мистицизм повлияли на их собственные жизни. Как показал социолог Хайнц Гесс, эти идеи нашли отзвук не только в национал-социализме и в фашистской философии как таковой, но и в современном оккультистском и "New Age" мышлении[471].

В письме к Оскару Шмитцу (писателю и юнговскому ученику, который в 1922 г. показал работы Юнга графу Герману Кайзерлингу) от 26 мая 1923 г. Юнг назвал христианство (семитскую религию) "чужеродным растением", насильно привитым древним "германским племенам". В данном письме Юнг говорил о себе как о члене этих племен. "Боги были срублены, подобно дубам Вотана", — причитал он, — "а на оставшихся пнях было привито совершенно инородное христианство, порожденное монотеизмом, достигшим значительно более высокого культурного уровня. Германский человек и по сей день страдает от этого изуверства". Юнг сказал Шмитцу, что он уже не один год трудится над разрешением этой проблемы: "Мы должны раскопать в себе первобытного человека, ибо лишь в результате конфликта между цивилизованным человеком и германским варваром может произойти то, в чем мы нуждаемся: новое переживание Бога"[472]. Юнг написал это письмо с тем, чтобы побудить Шмитца и его коллег по кайзерлинговской "Школе мудрости" не уходить полностью в азиатские духовные практики (такие как йога), поскольку последние не были укоренены в арийской традиции. Это письмо удивительно похоже на те проникнутые духом народнической (Volkish) философии письма, которые Юнг слал Джоан Корри и Констанции Лонг.

Проникновение подобных идей в работы зарубежных последователей Юнга может быть прослежено на примере книги Беатрис Хинкль. На самом деле, начиная с 1915 г., Хинкль исчезла с цюрихской сцены, но она видела Юнга на семинаре в Шеннен Коув и была осведомлена о его идеях о коллективном бессознательном и его богах (архетипах). Она была абсолютно убеждена в существовании в бессознательном разуме наследственного расового или архаического слоя, который то и дело проступал в сновидениях или психотических симптомах ее пациентов. И, точно как ее учил Юнг, архаические слои бессознательного наиболее явно прорывались в их художественных произведениях. Поскольку наши предки поклонялись солнцу, то и глубочайшие слои бессознательного ее пациентов продуцировали религиозные символы солярного характера. В своей книге 1923 г. "Вос-Создание Индивида" Хинкль воспроизвела две иллюстрации, свидетельствующие именно об этом. Одной из них является "бессознательный рисунок, выполненный современным мужчиной, никогда дотоле не пытавшимся рисовать''[473]. Второй рисунок принадлежит женщине и является, по словам Хинкль, "столь же архаичным". Общей примечательной особенностью обоих рисунков является то, что они изображают "архаическое поклонение солнцу". На обоих рисунках на заднем плане виден некий индивид, обращенный к солнцу: его руки протянуты в молящей Y-образной форме по направлению к пылающему на линии горизонта светилу. Хотя Хинкль была уверена в том, что это является убедительным свидетельством в пользу того, что она натолкнулась на глубочайшие и наиболее надличностные слои коллективного бессознательного своих пациентов, последние, на самом деле, просто воспроизводили известные и имевшие повсеместное распространение изображения арийского Lichtgeber (молящегося свету), принадлежащие Фидасу. Хинкль допустила ту же самую ошибку, что и ее учитель: она не учла наличие у пациентов их собственных "скрытых воспоминаний" и поспешно стала давать космическую интерпретацию психологическому материалу.

Основным компонентом юнговского способа мышления была уверенность в том, что почва, на которой стоит человек, почва, пропитанная кровью поколений людей, живших на ней до него, способна быть определяющим фактором не только для его души, но и для особенностей его физического строения. Данное ламаркианское представление пользовалось огромной популярностью в немецкой науке на рубеже столетий и оно по-прежнему живо в сочинениях Юнга. В 1925 г. он провел в Нью-Йорке семинар для группы своих последователей, в ходе которого высказывал подобные идеи. Согласно заметкам Эстер Хардинг, Юнг "говорил о расовой психологии и рассказал немало интересных вещей о предках, о том, как они были связаны с землей. В подтверждение этого он рассказал об изменениях в строении черепа у людей в США и в Австралии"[474]. Юнг развил эту мысль весной 1925 г. в Цюрихе, где в ходе семинара по аналитической психологии дал краткое описание "геологии личности "[475]. Именно на этом семинаре Юнг впервые публично признался о своих внутренних видениях и опытах самообожествления. Его откровения способствовали вспышке культа личности, длящегося и по сей день.

"Нет никаких сомнений в том, что он является пророком"

В числе наиболее значительных американских последователей Юнга, попавших в орбиту его влияния в 1925-1926 гг., были Кристиана Морган и Генри Мюррей. В тридцатые и сороковые годы они были любовниками и — одновременно — сотрудниками по Гарварду, где они совместно создали знаменитый тест, известный как "Тематический тест восприятия", который используется и в наши дни.

Юнг был пленен Кристианой Морган — высоко интеллигентной и художественно одаренной женщиной, являвшейся, как и Фанни Боудич Кац, дочерью бостонского жреца науки. Она также была мастером юнговских техник визионарного транса — той самой магической процедуры, которая называлась активным воображением. Морган не только оставила нам дневники с описанием анализа, который она проходила в 1925-1926 гг., но также и создала вероятно самую лучшую из всех "лучуарных книг" или "библий", оставленных нам юнговскими апостолами.

На самом первом рисунке в ее переплетенной в кожу иллюстрированной рукописи видений изображена пятиконечная звезда с пылающим солнцем в центре. "Молчи и знай, что я — Бог", — написала Морган под этим народническим (Volkish) изображением "бога внутри" в качестве солнца или звезды. У Юнга аналогичный образ внутренней самости имеется на созданном им в 1916 г. рисунке мандалы с львиноголовым богом Абраксасом. Позднее, когда Морган и Мюррей построили в Массачусетсе свою собственную "Башню", переполненную фресками, изображающими пантеон их личных богов, высшим из них оказался бог по имени Хола — золотой солнечный символ, находившийся под сводом их сакральной обители. Для описания смысла и личного значения каждого из созданных ими божеств Морган вела специальную красную тетрадь, озаглавленную: "Боги и их Изображение в Доме"[476].

Из ее записей об анализе мы узнаем не только о том, что Юнг продолжал выражать свое намерение быть лидером нового религиозного движения по искуплению мира ("нового ордена", как называл его сам Юнг), но также и о том, что подобное духовное возрождение явно уходило своими корнями в немецкую романтическую натурфилософию и в имевшие для него огромное значение народнические (Volkish) верования. К своему дневнику за 1925 г. Морган приложила отпечатанную копию письма, посланного ею Мюррею:

А теперь я хочу написать тебе о Юнге, хотя, признаюсь, мои мысли о нем достаточно сложны. Как ты сказал, в нем на самом деле пылает подлинный огонь....

Вызывает восхищение его молчаливое отрицание христианской установки. (Отрицание — не совсем точное слово, скорее речь идет об игнорировании)...

Вот чем он значим для меня:

Он определенно достиг новой установки. Он искренне пытается идти новым путем. Нет никаких сомнений в том, что он является пророком...

Он говорит: "Бывают такие ситуации, когда вы оказываетесь в нехоженой пустыне. До вас там не ступала нога человека. Вы прокладываете путь, которым пойдет новый орден. Если вы слабы, то объединитесь с обществом и скажете: 'Да, я верю в то, во что верите вы.' А если вы сильны, то станете искать новый путь. Вы можете в этом преуспеть, можете потерпеть неудачу, но в любом случае вы будете иметь дело с жизнью. Вы будете бороться за новую реальность"[477].

Однажды, после того как Морган приснилось, что она стояла на коленях перед Христом, но затем покинула его, последовав за американским индейцем и быком, Юнг сказал ей: "Христос — это великая фигура и все мы воздаем ему должное, однако, он больше не является для нас источником жизни. Я часто подумывал о том, что можно было бы принять Христа и Католическую Церковь за ее красоту, но вскоре понял, что это означало бы мое умерщвление (пускай и в красивой форме), а жизнь минула бы меня стороной"[478]. В своих дневниках за июнь и июль 1926 г. Морган записывала свои сны красными чернилами, а под ними бегло дописывала черным цветом те ассоциации, которые они вызывали у Юнга во время аналитических сеансов с ней. Однажды ночью — после "дионисийского вечера" 9 июня 1926 г. — ей приснились две няньки, одна из которых сказала ей: "Да, ты должно быть еврейка, ведь у тебя два еврейских отца". Хотя Морган и не была еврейкой, тем не менее за несколько лет до того как она встретилась с Генри Мюрреем у нее была краткосрочная, но весьма значимая связь с Хаимом Вейцманом и это дало Юнгу основание для интерпретации. Во время своего аналитического сеанса, произошедшего 11 июня 1926 г., Морган записала следующие замечания Юнга:

Слуги являются вашими подчиненными функциями или подчиненной самостью__ Вы обращаетесь с ними, словно они младенцы.

Два еврейских отца — это Христос и Вейцман. Евреи проникают в ваше бессознательное через пробоину, а пробоина эта образовалась из-за того, что у нас нет никакой религии, предназначенной для нашей животной природы — нашей природообразующей самости. Евреи приручили свои инстинкты — они не такие дикари как мы — поэтому ваша подчиненная животная самость говорит — ты являешься еврейкой — ты оторвалась от природы — вернись к земле — источнику жизни[479].

Позднее, во время сеанса, состоявшегося 25 июня 1926 г., Юнг сказал Морган: "Сексуальность является необходимым условием духовности — одно не может существовать без другого"[480]. После того как Юнг дал Морган этот совет, а также сознался Генри Мюррею в своей связи с Тони Вольф, эти двое американцев вступили во внебрачные отношения, длившиеся потом не одно десятилетие. Полигамия высвободила таившиеся в них архаические энергии, за что они всю оставшуюся жизнь были безмерно благодарны Юнгу. Во время магических ритуалов, совершавшихся ими в собственной "Башне", они воздавали ему особую хвалу за то, что он обучил их "трансформирующей силе трансов" и за его прозрения относительно сексуальной природы человечества, в частности — за его концепции анимы и анимуса. Для описания этих ритуалов Морган делала специальные иллюстрирации.

Находясь в середине двадцатых годов вместе с Юнгом, Морган и Мюррей сознательно считали, что они являются свидетелями рождения новой политеистической религии, предоставляющей переживание мистерий в форме видений языческих богов античности. "Кто он на самом деле — христианин или нет?" — таким вопросом задавался Мюррей вскоре после прибытия в Цюрих. "Когда я впервые увидел его в 1925 г., у меня было такое впечатление, словно христианство его не затронуло вообще, словно он просто прошел мимо него и занят созданием, с позволения сказать, своего рода религии архетипов"[481]. Анализ у Юнга продолжал служить посвящением в мистерии — такого мнения придерживались и все остальные, кто находился в Цюрихе во второй половине двадцатых годов.

Одним из таких пациентов был Эрнест Хармс. Хармс участвовал в юнговских исследованиях с 1919 по 1922 г. и тот провел с ним несколько аналитических сеансов. Он покинул Цюрих, преследуя другие цели, но затем (в 1929 г.) снова оказался в цюрихском окружении Юнга. "Атмосфера вокруг Юнга изменилась", — вспоминал он впоследствии. "Я все чаще видел психологическое развитие. Посредством посвящения, направленного непосредственно на здоровое развитие психе и рассматриваемого в качестве трансформации в духе древних мистерий, удавалось преодолевать то, что в книгах прежних лет считалось столь затруднительным — патологический аспект"[482]. Уверившись в своей роли пророка, лидера неоязыческого религиозного движения и верховного жреца в своих собственных мистериях, Юнг больше не испытывал необходимости скрывать от остальных свою подлинную программу, которую он прежде излагал лишь путем маскировки своих замечаний о духовности под христианские метафоры.

Вскоре Юнг перестал испытывать необходимость следовать требованиям исторической или фактологической правды. Для него более важным стал миф.

Основой для принятия решений стали интуиция и чувство, а не рациональное мышление. Если рассказ помогал кому-либо приблизиться к эмоциональному переживанию трансцендентного бытия или "бога внутри", Юнга уже совершенно не волновало, был ли этот рассказ "правдивым" с исторической точки зрения. Имел значение лишь тот магический эффект, который усиливал у других веру в трансцендентное царство богов и предков, которое Юнг называл коллективным бессознательным.

А чем сильнее Юнг верил в свою пророческую роль, тем решительнее он изменял исторические факты в угоду своим собственным целям.

В 1931 г. вышла в свет книга Юнга Seelenprobleme der Gegenwart, в которой содержалось его эссе "Die Struktur der Seele"[483]. В нем Юнг далеко не в первый раз упомянул о случае находившегося на стационарном лечении психотического пациента "Э.Швайцера" (родившегося в 1862 г.), у которого были бреды и галлюцинации следующего содержания: большой фаллос свешивался с солнца и от качания этого фаллоса возникал ветер. Юнг впервые упомянул об этом пациенте в 1911 г. — в первой части Wandlungen und Symbole der Libido. Но и позднее (даже в данном в 1959 г. телевизионном интервью для ВВС) он продолжал ссылаться на него как на тот самый случай, который убедил его в реальности коллективного бессознательного[484].

В 1911 г. Юнг сказал, что лечащим врачом этого пациента был его молодой ассистент Иоганн Якоб Хонеггер. "Хонеггер открыл у одного душевнобольного (paranoide Demenz) следующую безумную идею...", — написал тогда Юнг[485]. Весной 1911 г. Хонеггер внезапно покончил жизнь самоубийством. Поскольку к 1930 г. с момента его смерти минуло уже почти двадцать лет и после него не осталось никаких наследников, способных высказать недовольство, Юнг подумал, что никто не возразит против устранения Хонеггера из истории, и приписал эту заслугу себе. Он поступил следующим образом.

Начиная с 1930 г. Юнг стал намеренно изменять важные даты, касающиеся случая Швайцера. Хонеггер начал работать в Бурх-гельцли под руководством Юнга в 1909 г. Именно с этого момента (никак не раньше) Хонеггер получил возможность собирать данные о симптомах своего психотического пациента. Однако впоследствии Юнг заявил, что он сам получил подобную информацию уже в 1906 г.[486].

Чем обусловлена данная перемена? Юнг должно быть осознал (правда, с большим запозданием), что допустил ужасную ошибку, и поэтому солгал, чтобы хоть как-то ее скрыть. Он предполагал, что в грядущие годы это никого особо не будет заботить и его вряд ли смогут уличить во лжи. А ошибка эта касается его примечательных высказываний о сходстве, имеющемся между галлюцинациями с солнечным фаллосом и отрывком из Греческого Магического Папируса, рассматривавшегося им в качестве подлинной выдержки из ритуалов, разыгрывавшихся в ходе митраических мистерий. В пер- воначальном сообщении 1911 г. Юнг высказался весьма осторожно: "Это странное безумие долго оставалось мне непонятным, пока я не познакомился с видениями Литургии Митры"[487]. Затем Юнг процитировал своим читателям отрывок из Литургии Митры, взятый им из книги Мида под названием "Митраический ритуал" (1907 г.)[488].

Шли годы. Юнг вновь и вновь подробно пересказывал историю о человеке, видевшем солнечный фаллос (в наши дни в англоязычном мире его называют "the Solar Phallus Man"). Видимо в его рассказах присутствовали некоторые приукрашивания, которые, в конечном итоге, проникли и в его более поздние сочинения. То была волшебная история, которая убедила (и продолжает убеждать) многих людей в том, что существует неустранимое свидетельство в пользу существования коллективного бессознательного. Согласно юн-говскому рассказу солнечно-фаллический материал не мог быть известен Швайцеру поскольку: (а) он лечился в стационаре, (б) он не был ученым, и (в) Литургия Митры была впервые напечатана лишь в 1910 г., т.е. через год после того как этот материал был обнаружен у пациента. Начиная с 1930 г. в своих печатных работах и в интервью Юнг утверждал, что Литургия Митры была впервые опубликована в 1910 г. — в книге Альбрехта Дитриха под названием Eine Mithrasliturgie[489]. Он забыл о книге Мида, которая, в свою очередь, базировалась на первом издании Eine Mithrasliturgie Дитриха, вышедшем в свет в 1903 г. В сноске, сделанной редакторами Collected Works Юнга, признается, что впоследствии Юнг узнал, что первое издание вышло в 1903 г., но тут же делается оправдывающее его добавление: "Пациент, однако, был помещен в клинику еще за несколько лет до 1903 г"[490]. Возможно так и было, но это не объясняет, почему Юнг так никогда и не устранил свою "ошибку" и почему он до самого конца своей жизни продолжал настаивать на том, что Литургия Митры впервые появилась в печати в 1910 г.

Перемещение даты своей встречи с Швайцером на три года назад (на 1906 г.) позволило Юнгу утверждать, что сам он обнаружил этот материал у пациента как минимум за год до появления книги Мида (1907 г.). Однако следует прочитать первое издание Wand-lungen (1912 г.) или перевод, сделанный Беатрис Хинкль и несоответствие станет очевидным.[491]

Оправдывая Юнга, редакторы его Collected Works пытались от его имени устранить аргумент, согласно которому источником этого солярно-фаллического образа вполне могла оказаться криптомнезия (скрытые личные воспоминания). Однако восточные философии и западные оккультные традиции стали вполне доступны западной цивилизации благодаря могучей издательской машине, запущенной Теософским Издательским Обществом еще в конце восьмидесятых годов прошлого века[492].

Эти теософские журналы и книги имели широкое распространение в Западной Европе и в Северной Америке. Любой человек мог найти их в газетных киосках, книжных лавках или в библиотеках, особенно в библиотеках местных филиалов Теософского Общества. Даже пациент, проходящий стационарное лечение, мог раздобыть теософский журнал и заглотнуть оттуда изрядную дозу оккультист-ских интерпретаций новейших научных исследований по поводу Греческого Магического Папируса (включая и Литургию Митры), эллинистических мистериальных культов, греко-римского политеизма, зороастризма, буддизма, джайнизма, индуизма, ислама, неоплатонизма, египетской магии и религии, новозаветных Евангелий и апокрифов, идей гностиков, герметизма, алхимии, сведенборгиан-ства, паранормальных явлений, астрологических предсказаний, спиритизма, вегетарианства и особенно реинкарнации (и это далеко не полный перечень обсуждавшихся тем!). Достаточно велика вероятность того, что пациент Хонеггера (как и любой другой человек, интересовавшийся духовностью) мог ознакомиться с подобными публикациями. Материала, поставлявшегося мириадами публикаций Теософского общества, было более чем достаточно для того, чтобы наполнить любое индивидуальное бессознательное определенного рода мифологическим содержанием, которое, по словам Юнга и его сотрудников, шло из источников, находящихся вне отдельной личности.

Большинство пациентов, пришедших к Юнгу после 1913 г., перед этим уже побывали под влиянием теософии, антропософии, сведенборгианства, спиритизма и других нетрадиционных духовных традиций. Они знали о повышенном интересе Юнга к духовности еще перед тем, как решили отправиться в длительное путешествие в Цюрих. В этом смысле можно сказать, что Юнг при сборе фактов, свидетельствующих в пользу существования коллективного бессознательного, пользовался очень нерепрезентативной выборкой, сплошь состоявшей из заинтересованных и пристрастных лиц.

Юнг об этом знал и, так же как и в случае с "солярно-фаллическим мужчиной", вполне осознанно лгал на этот счет. Я осознаю, что слово "ложь" звучит весьма резко, но для обозначения характера его действий я просто не могу подыскать ничего более подходящего. Это не просто одна или две ошибки, а пример умышленного искажения фактов. Например, в 1950 г. Юнг опубликовал расширенную и переработанную версию доклада, прочитанного им на конференции общества "Эранос", прошедшей в 1933 г. в Асконе. В новой версии, озаглавленной "Zur Empirie des Individuationsprozesses"[493] (в английском переводе — "Исследование процесса индивидуации"), Юнг изложил случай незамужней пациентки из Америки, которая, по его словам, проходила у него лечение в 1928 г., когда ей было пятьдесят пять лет. Он признал, что она "была исключительно развита и обладала живым складом ума". К тому же она была дочерью "выдающегося отца". В остальном информация, даваемая Юнгом об этой пациентке, весьма скупа. Она прибыла в Цюрих и в соответствии с установившимся режимом начала делать изображения своих видений и снов. Данная статья Юнга должна была продемонстрировать наличие индийских (арийских) мандал и других символов, все из которых имеют параллели в алхимической системе образов. С присущей ему безапелляционностью Юнг заверил своих читателей в том, что "все эти идеи и выводы были неизвестны моей пациентке" и что "не могло быть и речи о моем непреднамеренном инфицировании ее алхимическими идеями".[494]

Это утверждение вызывает сомнения. Прежде всего, имеются десятки письменных сообщений о том, что во время аналитических сеансов Юнг имел обыкновение показывать своим пациентам иллюстрации из различных книг (в том числе и из своей собственной "Красной Книги"). Во-вторых, нам известно, что этой американской пациенткой была не кто иная, как Кристина Манн, которая приехала к Юнгу уже будучи хорошо знакомой не только с его собственными сочинениями, но и с работами Эммануэля Сведенборга и другими оккультными идеями, включая алхимик>[495]. И вновь то же самое: чем старше становился Юнг, тем меньше он заботился об исторической правде или фактах.

Что же заставило Юнга встать на этот путь? Почему в тех редких случаях, когда он оказывался в затруднительном положении, он начинал лгать? Бесспорно, будучи гением, внесшим столь значительный вклад в теорию и практику психотерапии, как его теория комплексов и ранние идеи о психологических типах, он был настолько убежден в реальности коллективного бессознательного, что во имя этой идеи готов был даже и солгать. Для него она была альфой и омегой, подлинным ключом ко всем тайнам и значениям. Прежняя история пациентки или ее личные проблемы были по его словам "детской работой", которую были в состоянии выполнить и его сотрудники. А Юнгу хотелось лишь одного: посредством изучения видений и снов своих пациентов постоянно поддерживать свою веру в коллективное бессознательное. Надо признать, было немало таких, кто заявлял, что эти совершаемые совместно с Юнгом дикие скачки по просторам мифологического символизма на самом деле имели для них терапевтический эффект. Это якобы помогало становлению их индивидуальности, делало их мирское житие более интересным и даже важным с космической точки зрения.

Юнговская одержимость коллективным бессознательным (иногда приводившая к искажению фактов) была очевидна для многих людей, окружавших его. В интервью, данном в 1969 г., Майкл Фордхам, являвшийся начиная с тридцатых годов наиболее известным юнгианским аналитиком в Англии, сообщил следующий впечатляющий эпизод. Он рассказал о том, как однажды при происходившем во время обеденного приема обсуждении детских снов Эмма Юнг в присутствии посторонних напала на своего мужа именно по данному вопросу. '"Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что человек становится для тебя хоть сколько-нибудь интересным лишь в том случае, если он демонстрирует какие-то свойства коллективного бессознательного', — сказала она. Это поставило Юнга на место. После этого он умолк", -— сказал Фордхам[496].

А другие были менее дипломатичны. Джон Лайярд (британский антрополог, обучавшийся у Юнга в Цюрихе) вспоминал о том, как ему довелось читать одну из тех обильно иллюстрированных историй о человеке, в снах которого обнаружился алхимический символизм. Как и многие другие пациенты Юнга, Лайярд поначалу доверял своему учителю.

Он хотел, чтобы после прочтения [описания данного случая] создавалось впечатление, что все это произошло спонтанно, без какой-либо специальной подготовки, так сказать "независимо от каких-либо аналитических или психологических взаимоотношений"[497]. Мне это показалось уж слишком экстраординарным, но я продолжал ему верить, покуда не узнал, что тот самый мужчина, у которого Юнг обнаружил целых сорок архетипов, в течение всего этого периода проходил анализ у [юнгианского аналитика] Эрны Розенбаум. Это оказалось частью фальсификации данных, производившейся Юнгом для подтверждения тезиса о том, что коллективное бессознательное является независимым от личных.

Жене Намеш, проинтервьюировавшая Фордхама и Лайярда и еще более ста сорока людей для Проекта по биографическим архивам К. Г.Юнга, в одном из своих собственных интервью призналась в следующем: "Меня постоянно приводило в ужас отсутствие в юн-гианских сочинениях (включая и сочинения самого Юнга) исторической информации — имеется в виду историческая информация личного плана"[498]. Судя по всему, кроме Фордхама и Лайярда почти никто из интервьюируемых не разделял с Намеш возникшие у нее сомнения. Для подавляющего большинства опрошенных юнговский неисторический подход представлял собой панацею. Юнг дал им возможность сбежать из истории (личной истории) в мистерию. Вот почему этот свой путь к Юнгу они ставили превыше всего. "Работая с ним, я никогда не ощущала никакого отрицания истории", — сказала Ирэн Шампернон, начавшая анализироваться у Юнга в 1936 г.

Он просто помогал человеку в ней не застревать. Произошедшее с вами — это не просто ваша история, а все те отклики, которые вызывает у вас эта самая ваша история. О, у меня было ощущение.. . словно я поднялась над мелочной жизнью и перешла в некое состояние, исполненное достоинства и духовных возможностей. Мелким проблемам, которые с точки зрения личной истории вроде бы и не такие мелкие, противостояла величественная панорама коллективной истории или жизни как таковой, или, если угодно — Бога. За это я, безусловно, благодарна ему больше всего. Он восстановил во мне связь с религиозной жизнью — прежде потерявшей для меня всякое значение[499].

Однако принимая во внимание политический климат, царивший в германской Европе в тридцатые годы, нетрудно понять в сколь зыбкую трясину заводило Юнга отсутствие у него исторического сознания, равно как и тот факт, что в паре "вера в возможности мифа/рассуждение, основанное на фактах" он отдавал предпочтение первому члену.

"Он недолгое время верил, что у нацизма имеются потенциалы"

Вероятно наиболее болезненной темой (как для юнгианцев, так и для неюнгианцев) является подозрение о связи Юнга с национал-социалистами. Желая поправить его репутацию, Жене Намеш специально спрашивала почти у всех своих собеседников (знавших Юнга в тридцатые и сороковые годы) о его отношении к евреям и национал-социализму, а также о его возможной связи с нацистами. В большинстве своем последователи Юнга оправдывали своего учителя. Некоторые уклонялись от ответа. А истина, естественно, находится где-то посередине.

Народническое (Volkish) мировоззрение Юнга и его любовь к языческому символизму и мифологии способствовали тому, что на первых порах национал-социалистское движение в Германии показалось ему вполне привлекательным. Национал-социалисты сконструировали свою идеологию из элементов немецкого народнического (Volkish) мышления, пользовавшегося огромной популярностью у нескольких поколений представителей образованного среднего класса. Из оккультизма и арийского мистицизма они почерпнули свой солярный символизм. В центре национал-социалистского флага имеется белый солнечный диск или мандала, внутри которой расположен другой солярный символ: Hakenkreutz или свастика — символ вечного возвращения и способности к перерождению. Солнце являлось могущественным природным символом и национал-социалисты нередко расцвечивали свою риторику ссылками на связь солнечной мощи с Народом (Volk)[500]. Национал-социалисты воспользовались руническими символами и при разработке специальных эмблем для различных политических и военных организаций.

Юнга всегда интересовало духовное перерождение арийской расы. Он искал пути для восстановления "архаического человека" или "немецкого варвара" внутри представителей своего племени. Как и Хьюстон Стюарт Чемберлен, он считал, что в расовом отношении ближе всего к немцам, швейцарцам и австрийцам стоят англичане. А политика сама по себе его интересовала мало. Он мог быть немецким народником и вероятно антисемитом, но нет никаких свидетельств о том, что он когда-либо был нацистом.

Но это еще не говорит о том, что он противостоял нацистам. Вильгельм Биттер (основатель Штуттгартского института психотерапии), проходивший анализ у Юнга в тридцатые годы, заметил, сколь парадоксальными были установки и поступки Юнга в период правления нацистов. "Фрейдистам, причем не обязательно еврейского происхождения, ничего не стоит сказать, что Юнг был нацистом", — сказал он Намеш в сентябре 1970 г. "Но подобное утверждение является некорректным. Да, он недолгое время верил, что у нацизма имеются потенциалы, и благоволил к нему. Он говорил о еврейской психологии, но не в антисемитском ключе. Его лучшими учениками были евреи: Эрих Нойманн, Герхард Адлер... и Якоби — все они являются евреями". Однако ранее Биттер отмечал, что в 1933 и 1934 гг. в юнговском окружении присутствовала сильная симпатия к нацистам. Это заинтриговало Намеш и она решила его расспросить об этом поподробнее.

Ж.Н.: Вы ведь говорили, что в 1934 г. Юнг и некоторые его ученики стали нацистами. Могли бы вы это с уверенностью подтвердить?

В.Б.: 1933 г., да.

Ж.Н.: Что он стал нацистом?

В.Б.: Юнг? Ну не нацистом в буквальном смысле слова

Как пытается доказать Биттер, Юнга в первую очередь интересовала духовная ревитализация германских народов. "Он размышлял о возрождении — о возрождении в хорошем смысле", — сказал Биттер[501]. Многие другие, подобно Биттеру, считали, что фатальным недостатком Юнга была его склонность все "психологизировать", не учитывая при этом тех политических изменений, которые происходили в реальной Германии. После того, как в течении почти что двадцати лет немецкие средства информации практически не замечали его существования, в 1933, 1934 и 1935 годах Юнг внезапно обрел совершенно беспрецедентную популярность к северу от швейцарской границы. Немецкие ученые с невиданной прежде настойчивостью искали его расположения. Он проводил семинары в Берлине и читал лекции в других немецких городах. Согласно Иоланде Якоби, являвшейся в тридцатые годы одной из его ближайших последовательниц, "его представление [о нацистском движении] состояло в том, что подобный хаос рождает нечто положительное или ценное. Таким образом, можно сказать, что германское движение он рассматривал в качестве хаотического состояния, предшествующего рождению нового мира. Относительно его ответа на ее письмо, в котором она выразила свои сомнения насчет опасностей нацизма, Якоби сказала: "Он ответил мне: 'Раскройте свои глаза. Вы не можете отвергнуть зло, ибо оно является носителем света'. Люцифер — это носитель света. Поймите, таково было его убеждение. Это свидетельствует о том, что он не видел и не понимал внешнего мира. Для него [нацистское движение] было внутренним событием, которое следовало воспринимать в качестве предварительного психологического условия для возрождения"[502].

Весной 1936 г. появилось знаменитое эссе Юнга о Вотане[503]. Как он не раз утверждал впоследствии, именно в нем он впервые выразил сомнение по поводу перегибов, допускаемых немцами. Однако, в то же самое время, он подтвердил свою уверенность в том, что Германия одержима Вотаном — подлинным богом немцев, и проблема лишь в том, что слишком многие из них этого не осознают. Он сказал, что их неведение о произошедшем в двадцатом веке возрождении этого языческого бога и было причиной их "одержимости". Как только немцы смогут осознать своего бога, они сразу же смогут найти свой путь к подлинному духовному возрождению. Юнг снова просто психологизировал политическую проблему.

По поводу антисемитизма и у самой Якоби нет однозначной точки зрения. С одной стороны, она защищает Юнга от подобных обвинений, ссылаясь на свою длительную дружбу с ним и на невинность его народнических (Volkish) идей о различиях между цивилизованными евреями и варварами-немцами. "Вы же знаете, что ваши предки были врачами, священниками и учеными уже шесть тысяч лет назад, тогда как мои предки еще тысячу лет назад бегали нагишом (лишь слегка прикрытые звериными шкурами) по германским лесам", — сказал он ей. С другой стороны, Якоби признавала, что иногда он высказывал достаточно грубые взгляды. "Но как-то раз он сказал ... 'Вы ведь знаете, что я никогда не хотел бы иметь детей от лица, имеющего еврейскую кровь'"[504].

На заре нацистской эры высказывания Юнга иногда (особенно когда рядом с ним не было евреев) были вполне созвучны антисемитской риторике. Направляясь в 1933 г. на свою первую встречу с Юнгом, Майкл Фордхам познакомился в купе третьего класса с одним евреем, рассказавшим ему о том, что он покидает Германию из-за национал-социалистов.

На следующий день после моего прибытия в Цюрих я встретился с Юнгом и... упомянул о еврее, уехавшем из Германии. К моему изумлению это его задело и он стал говорить без умолку. Я привык к подобным разговорам на личные темы и просто слушал. Он рассказывал о евреях скороговоркой и, как мне кажется, это длилось целых сорок пять минут. Он сказал массу вещей, но мне запомнились два пункта. Первым было его весьма решительное заявление о том, что евреи отличаются от остальных людей и должны носить другую одежду, иначе мы можем перепутать их с нам подобными. Я предполагаю, что он говорил мне об их обычаях примерно в том же ключе, в котором он привык делать это и при других обстоятельствах. Мне кажется, что это различие между евреями и остальными было его основным тезисом... Вторым же... был... его риторический вопрос о том, чем по моему мнению они сорок лет занимались в пустыне: песок ели? Естественно, сказал он, пока они оттуда не выбрались, их кормом были плоды урожаев, выращенных другими людьми[505].

Другие последователи рассказывали о настроениях Юнга в начале тридцатых годов примерно то же самое, однако Корнелия Брюн-нер вспомнила о том, что в тот день, когда в Германии были сожжены синагоги, Юнг был "ужасно расстроен". А до этого он, согласно ей, "постоянно исследовал эту проблему: Почему мы так непохожи? В чем отличие [между арийцами и евреями]?" Брюннер признала: "В определенном смысле мы тоже боялись евреев, ведь они столь ловки. Они ловчее нас и потому вполне могли захватить власть в свои руки... Мы ощущали различие — они являются средиземноморским народом со значительно более длительной историей и значительно более развитым интеллектом. Мы просто иначе мыслим. У меня много еврейских друзей, между прочим — очень даже хороших"[506].

В своем интервью с Жене Намеш Ирэн Шампернон призналась, что Юнг действительно поощрял антисемитские настроения у своих пациентов. Это было своего рода психотерапевтической техникой, средством для того, чтобы они постоянно осознавали свою "тень":

Да, он был очень суров к евреям. Вы знаете, что существовала великая проблема, великая коллективная проблема... нам всем следовало сделать евреев своей тенью, ибо мы завидовали им и их положению. Он также указывал и на то, что они до такой степени оппортунисты, что если у вас появится чувство, что вас используют, то уж будьте уверены, именно так и есть на самом деле, и вам следует твердо стоять на своем, иначе вас обвинят в погроме. Поэтому он и поощрял у нас негативное отношение к евреям (я надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду), причем до такой степени, что он даже мог сказать: "Вы ведь отдаете себе отчет в своих чувствах к евреям, которые вас эксплуатируют"[507].

Шампернон, которая впоследствии имела практику в Лондоне, рассказала, что когда в тридцатые годы Англию наводнили евреи, у британских юнгианцев возникли проблемы с отстаиванием специфически "британского" духа их организаций. Она обсудила эти трудности с Юнгом.

[Он] сказал: "Если у вас имеются какие-то чувства против евреев", (а именно в тот момент они, конечно же, у всех у нас были, ибо евреи засасывали и использовали нас), "не теряйтесь. Не давайте им заходить слишком далеко. Иначе вас обвинят в погроме". Да, это сложная вещь. Но по моему мнению именно это чувство и стало называться впоследствии негативным отношением к евреям. А ведь никто так не помогал еврейским аналитикам как Питер Байнес и сам Юнг...Поэтому я совершенно убеждена в том, что он вовсе не был антисемитом в том смысле, который вкладывают в это слово некоторые евреи. Но мне кажется, он чувствовал, что нам нужно не забывать о своей тени, что так часто случалось в любой из стран, в которой евреи захватывали власть — в Германии или в некоторых кругах в Англии[508].

В тридцатые годы многие из швейцарских немцев, являвшихся членами Цюрихского Психологического Клуба, как и Юнг, сочувствовали происходящему к северу от их границы. "В Клубе было несколько самых настоящих нацистов", — вспоминала Алина Ва-лангин, первая жена д-ра Владимира Розенбаума — одного из последователей Юнга с конца десятых и до середины тридцатых годов (вплоть до его исключения из членов Клуба)[509]. Другая пациентка Юнга, находившаяся в Цюрихе в конце тридцатых, Мэри Эллиот поделилась аналогичными воспоминаниями об атмосфере, царившей в клубе. "Мне кажется, что в начале войны у достаточно большого числа членов Клуба были прогерманские настроения". Однако она все же добавила, что "они были не совсем уж прогерманскими. Они даже не были пронацистскими, просто у жителей этой части Швейцарии очень сильно чувство их немецкой принадлежности"[510].

Независимо от того, будем ли мы считать Юнга антисемитом, нацистом, человеком, симпатизировавшим нацистам, или кем-то еще в этом роде, корни тех установок, которые он демонстрировал во время нацистской эры, могут быть обнаружены в его народническом (Volkish) утопизме и арийском мистицизме, всеобщее увлечение которыми предшествовало в Германии политическому восхождению Адольфа Гитлера и национал-социализма. Нам следует помнить о том, что эти народнические (Volkish) идеи жили своей собственной культурной жизнью (часто даже независимой от политики), вызывавшей огромный резонанс еще до Первой мировой войны. Чтобы быть справедливыми к Юнгу и людям, жившим в германской Европе на рубеже веков, мы должны оставаться чуткими к когнитивным категориям тех времен. То была эра, в которую биология и духовность образовали мощный сплав и во время которой для многих стала вполне допустимой (более того, предпочтительной) идея арийского Христа. И нет ничего странного в том, что эти люди обратили свои взоры на того, кто был самым сильным выразителем этой идеи на Земле.

Мудрый старец

Тридцать шестой оказался решающим годом в трансформации публичного образа Юнга. Он выступил в Гарвардском университете во время празднования трехсотой годовщины колледжа. Хотя многие были против его приглашения, Генри Мюррей (в ту пору — известный гарвадский психолог) сумел настоять на своем. На следующий год Юнг снова прибыл в Америку: на этот раз для чтения лекций по религии в Йельском университете. Нужно сказать, что эти два приглашения куда больше способствовали укреплению международного признания Юнга, чем всё случившееся с ним за предыдущие двадцать лет.

В Цюрихе сообщество его последователей начало разрастаться за счет врачей и духовных искателей из Англии и Америки. Эти последователи стали (и во многих случаях продолжают делать это и в наши дни) очищать образ Юнга от черт немецкого мистика и шарлатана со склонностями к антисемитизму и превращать его в мудрого старца. Вторая мировая война и Холокост вынудили Юнга приглушить свой народнический утопизм и арийский мистицизм, ибо международное сообщество стало однозначно связывать этот набор идей с Гитлером и нацизмом. (Так считается и по сей день.) Почувствовав, что в Англии и Америке возобладали антигерманские настроения, Юнг — чтобы отмежеваться от немцев — стал везде где только можно подчеркивать свое швейцарское происхождение. Он также стал все более интенсивно заниматься своими исследованиями по алхимии — дабы вызвать впечатление, что в его религиозном мировоззрении по-прежнему осталось что-то от христианства и монотеизма. Его алхимические тексты переполнены ссылками на Библию и особенно на Христа. Юнг даже сделал специальный акцент на том, что алхимическая работа является одной из фаз духовного искупления. Однако он не отказался от своих народнических предрассудков полностью, ибо и в ряде своих работ по алхимии он отождествил фигуру "Духа Меркурия" не только с Христом, но и с Вотаном. Поскольку ни в одном известном алхимическом тексте нет упоминаний ни о Вотане, ни о каком-либо ином древнегерманском языческом боге, это явно свидетельствует о том, что культ арийского начала продолжал быть частью его мировоззрения и в сороковые, и в пятидесятые годы.

В Цюрихе же обожание Юнга его апостолами достигло новых высот. "Это было подобно культу", — вспоминала Лилиан Фрей, начавшая анализироваться у Юнга еще в 1934 г. и остававшаяся одной из его преданнейших последовательниц в течение последующих сорока лет[511]. Джейн Уилрайт, американский аналитик, обучавшаяся у Юнга в тридцатые годы, также воспользовалась словом "культ" для описания атмосферы, царившей в те времена в Кюснах-те и Цюрихе[512]. Иоланда Якоби вспоминала о том, что Юнг написал ей "разъяренное письмо" в ответ на ее решение принять католицизм. Якоби сказала: "Он ответил мне: 'Рядом со мной нет места для тех, кто пребывает в лоне Церкви. Ваш духовник находится тут, а не там. Я служу для тех людей, которые вне Церкви'". Якоби предоставила это письмо Аниэле Яффе для публикации в сборнике писем Юнга, но та оказалась это сделать, "поскольку оно бросает на Юнга тень". Последнее высказывание о Юнге, сделанное Иоландой Якоби, являвшейся в течении четырех десятилетий его помазанницей, стоит запомнить: "Он сам вел себя так, словно его психология была еще одной религией"[513].

Благодарности

Я написал основную часть данной книги с мая по август 1996 г., но на протяжении предшествовавших лет (в ходе моих предварительных исследований К.Г.Юнга и его движения) мне оказывали помощь многие учреждения и частные лица.

Я хотел бы поблагодарить Ричарда Вольфе из Медицинской библиотеки имени Фрэнсиса Каунтвея при Гарвардской медицинской школе за разрешение воспроизвести фотографии и процитировать следующие материалы, содержащиеся в коллекциях редких книг и рукописей: подборки из неопубликованных дневников и конспектов Фанни Боудич Кац, Констанции Лонг и Кристины Морган; подборки из писем Фанни Боудич Кац, Марии Моль-цер, Джеймса Джексона Патнэма и К.Г.Юнга, хранящихся среди документов Фанни Кац; а также подборки из интервью для Биографических Архивов К. Г. Юнга.

Нина Мюррей великодушно дала мне разрешение прочитать и процитировать некоторые материалы из документов Генри Мюррея, хранящихся в архивах Гарвардского университета.

Синтия Найт (работаяющая архивариусом в Коллекции Международной комбайновой корпорации Маккормиков при Государственном историческом обществе штата Висконсин в городе Мэдисон, Висконсин) любезно пожертвовала ради меня своим временем и продемонстрировала великолепное знание материалов, хранящихся в ее архиве. Я хотел бы поблагодарить и ее учреждение, и ее лично за разрешение приводить цитаты из документов семьи Маккормиков и за предоставленные в мое распоряжение семейные фотографии 1917 г. с изображением Эдит Рокфеллер-Маккормик, Гарольда Фулера Маккормика и их детей.

Доброжелательно настроенные работники Рокфеллеровского архивного центра (Покантико Хиллз, Северный Тэрритаун, Нью-Йорк) делали все возможное, чтобы я мог работать в их учреждении, невзирая ни на какие проблемы. В частности, директор центра Дарвин Стэплтон, а также Том Розенбаум были необьиаино любезны ко мне и регулярно воодушевляли меня и снабжали необходимыми материалами. Я благодарю это учреждение за разрешение цитировать фрагменты из писем рокфеллеровского семейства.

Цюрихский Дом Искусств в Швейцарии любезно предоставил мне ряд фотографий и дал разрешение воспроизвести их в данной книге. Д-р Геральд Шиманн предоставил мне копии всех существующих фотографий Отто Гросса, а также фотографии Германа Гессе и Фидаса. Здесь я смог воспользоваться лишь некоторыми из них, но я и впредь буду хранить все эти фотографии как особые сокровища.

Эрика Краузе и Олаф Брайдбах из Дома Эрнста Геккеля в Иене (Германии) были чрезвычайно добры ко мне во время ряда моих визитов в Иену с целью изучить жизнь Эрнста Геккеля. Я благодарен Дому Эрнста Геккеля за разрешение воспроизвести фотографии с изображением Геккеля, Айседоры Дункан и геккелевских рисунков радиолярий. Все они вошли в этот том.

Мартин Грин был и остается моим самым стойким другом, неизменно вдохновлявшим меня на осуществление данного проекта. Он щедро поделился со мной неопубликованным материалом об Отто Гроссе, подобранным им для написания биографии Гросса, работа над которой близится к завершению.

Стивен Борак готовил для меня все фотографические материалы, причем в большинстве случаев он умудрялся делать это в самые сжатые сроки, за что я ему крайне признателен.

Курт Алмквист любезно предоставил мне свою копию письма, написанного Юнгом к Паулю Бьерру в 1913 г. и хранящегося в Kungliga Biblioteket в Стокгольме. Я хотел бы поблагодарить Ларса Хольма за то, что он сообщил мне о существовании этого письма.

Мое доверенное лицо по данной книге Джон Брокман поддержал ее провокационное название. Я хотел бы поблагодарить его и Катеньку Мат-сон (также из Brockman, Inc.) за все, что они сделали для появления этой книги.

Книга получилась бы намного хуже, если бы не тщательная работа моих редакторов: Энн Годофф из издательства "Рэндом Хауз" и Джорджины Морлей из издательства "Макмиллан" (Великобритания). Дизайнеры обоих издательств проделали замечательную работу и я всем им очень благодарен. Тимоти Меннель перепечатывал рукопись и постоянно страдал от синдрома "Deja vu".

Среди тех, кто во время работы над книгой давал мне пищу для ума и вдохновлял меня на завершение этого проекта были: Пол Бишоп, Алан Элмс, Фрэнк Саллоуэй, Ричард Уэбстер, Фрэнк Маклинн, Стив Вассер-штром, Леонард Джордж, Вивьен Эли, Давид Улансей, Кэтрин Рэмсленд, Нельсон дос Райе, Лючия Мария Гонзалес Барбоза, Леонардо Бофф, Пэм Донливи, Элизабет Кнолль, Роберт Ричарде, Ральф Раффио, Джим Павлик, Виет Рид, а также Стош, Джерзи и Игнац.

Благодаря международной дискуссии развернувшейся вокруг моей предыдущей книги ("Юнговский культ: Истоки харизматического движения"), мне посчастливилось читать лекции, обсуждать и дебатировать мои исследования по Юнгу на трех континентах. Я хотел бы поблагодарить приглашавшие меня учреждения и слушателей из следующих городов: Стокгольм, Лондон, Нью-Йорк, Бостон, Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Ванкувер и, конечно же, Кембридж (штат Массачусетс).

В январе 1997 г. едва не была сорвана работа недельного "электронного" семинара по Юнгу, в котором пригласили участвовать и меня. Но несмотря на отчаянные попытки юнгианских аналитиков из Америки, Канады и Англии бойкотировать усилия его организатора — профессора Джона Холль-вица из Крайтонского университета (спонсора специальной страницы в сети "Internet" под названием "JUNG-PSYC") — семинар все же выжил. Я хотел бы поблагодарить профессора Холльвица за то, что он не поддался запугиваниям со стороны некоторых влиятельных юнгианских аналитиков и не поместил на своей странице запущенные ими в "Internet" удивительно фальшивые (и даже клеветнические) комментарии обо мне. Некоторые юн-гианские аналитики готовы пойти буквально на все, лишь бы помешать мне открыто излагать свои взгляды другим "юнгианцам". А это говорит не только о том, что они боятся поставить под угрозу свой традиционный авторитет, но и об их невероятно скверных манерах. Юнговский культ жив и здоров. Мне страшно. Пора взрослеть, ребята.

Мои родители — Ричард и Бетти Нолл, а также мои сестры — Линда, Лори, Барбара и Беверли сделали очень многое для того, чтобы мне удалось осуществить этот проект. Меня также поддерживали воспоминания о моей бабке Белле Марии (Типински) Адамчак.

Эта книга посвящается Сюзан Нэйлор, вновь и вновь переносящей мои временные приступы графоманства, но всегда способной напомнить мне, что является в этой жизни самым важным.

Ричард Нолл

Кембридж, Массачусетс

Март 1997 г.

Иллюстрации

Почтовый конверт отеля Baur au Lac в Цюрихе, 1915 г.

Почтовый конверт отеля Baur au Lac в Цюрихе, 1915 г. Хотя в Швейцарию Эдит Рокфеллер-Маккормик прибыла для того,чтобы Юнг излечил ее от агорафобии, тем не менее она редко выходила на улицу из этого отеля, где прожила в номере люкс с 1913 г. по 1921 г. После того как она потратила два миллиона долларов (по нынешнему курсу) на создание Психологического Клуба, Юнг позволил ей стать аналитиком. Все ее пациенты приходили к ней на прием прямо в отель, ибо она практически не выходила из номера.

Фидас, рисунок на обложке Теософского Журнала, 1910 г.

Фидас, рисунок на обложке Теософского Журнала, 1910 г. Эдемовские образы змеи и женщины присутствовали и в видениях, пережитых Юнгом во время обожествления в декабре 1913 г.

Фидас, "Сексуальная религия"

Фидас, "Сексуальная религия", 1897 г. Эта иллюстрация к серии томов об арийском мистицизме демонстрирует раннее выражение андрогинной целостности. Янусоподобная пара "мужчина/женщина" является тем, что Юнг впоследствии назвал "анимус/анима". Это то, что объединяется в символе "самости" — арий¬ском солнечном колесе или мандале, высшем символе целостности или Боге.

Последний общий портрет семьи Маккормиков

Последний общий портрет семьи Маккормиков. Сидят: Мюрнэль и Элит. Стоят: Матильда, Фулер и Гарольд Фулср Маккормик. Лишь маленькая Матильда не проходила анализ у Юнга или Марии Мольцер.

Редкая фотография Отто Гросса

Редкая фотография Отто Гросса (стоит, скрестив руки). Кем являются остальные мужчины, а также где и когда была сделана эта фотография — неизвестно. Именно Гросс убедил Юнга в ревитализирующих потенциалах полигамии.

Неоязыческая Швейцария

Неоязыческая Швейцария: "Тотимо, Сюзи, Перротте, Катя Вульф, Майя Ле-дерер, Бетти Баарон Самоа, Рудольф фон Лабан (Аскона, 1914 г.)". Фото Ио¬ганна Адама Майзенбаха. Многие из этих танцоров были не только завсегдатаями дадаистского кабаре Valtaire в Цюрихе в феврале и марте 1916 г. (т.е. в то самое время, когда Эдит Рокфеллер-Маккормик помогала Юнгу в открытии Психологического Клуба) — некоторые из них впоследствии установили отношения с Юнгом и его последователями.

Юнг в Гарвардском университете 1936 г.

Примечания

1

Vladimir Nabokov, Speak, Memory: An Autobiography Revisited (New York: Vintage, 1967 11951]), 19.

2

Фотографии фантастических картин, изображающих видения Юнга, появились в двух крупноформатных альбомах: Aniela Jaffe, ed., С. G.Jung: Bild itnd Wort (Olten, Switz.: Walter-Verlag, 1977), опубликованном в Соединенных Штатах как C.G.Jung: Word and Image, ed. Aniela Jaffe, trans. Krishna Winston (Princeton: Princeton University Press, 1979), a также Gerhard Wehr, An Illustrated Biography of C.G.Jung, trans. Michael Kohn (Boston: Shambhala, 1989). См. дополнительный материал в: Aniela Jaffe, "The Creative Phases in Jung's life", Spring (1972): 162-90. Немецкое издание юнговской автобиографии включает заключительное утверждение, добавленное Юнгом в "Красную книгу" осенью 1959 (ETG, 387).

3

Многократные письменные требования допустить меня к бумагам Хо-неггера, посланные в Цюрих к покойному К.А.Майсру (которому Юнг передал свои бумаги), к Францу Юнгу (единственному сыну Юнга) и к Беат Глаус. (директору юпговских архивов при Fidgenossischte Teeh-nische Hochschule Bibliothek в Цюрихе), все остались без ответа — история хорошо знакомая любому специалисту, попытавшемуся произвести биографическое исследование по Юнгу. Краткую сводку тех материалов, которые могли бы быть доступны см. в: Beat Glaus, "Autog-raphen und Manuskripten zur IiTII- uncl zur Wissenschaftsgeschichtc: Aus den wissenschaftshistorischen Sammlung dcr HTH-Bibliothek Zurich", Gesnerus 39 (1982): 4437-42. Мои собственные безуспешные попытки получить доступ к хонеггеровским бумагам обобщены в следующих газетных статьях: Jessica Marshall, "In the Name of the Father", Lingua Franca, May/June 1995, 15; Dinitia Smith, "Scholar Who Says Jung Lied Is at War with Descendants", Chicago Tribune, June 4, 1995; Ben Macin-tyre, "Harvard Scholar Says Jung was Fraud", The Times (London), June 5, 1995, и колонке зарубежных новостей; Hella Boschmann, ":Liignerdes Jahrhunderts' US-ForscherentlarvtC.G.JungalsFalscherseinereigenenThe-orie", Die Welt (Hamburg), June 8, 1995; Domink Wichmann, "Dreiste Mogelpackung", Sitddeutsche Zeitung (Munich), Aug. 26/27, 1995, V2/34; Martin Stingelin, "Mithras auf der Couch-Geheimnis der lirde: Das Unbewusste als antikes Mysterium", Frankfurter Allgemeine Zeitung, July 19, 1995, N5; Scott Heller, "Fare-up over Jung: Dispute Involves an Author, a University Press, and a Psychoanalyst's Heirs", Chronicle of Higher Education, June 16, 1995, 1()li, а также мое ответное письмо "Controversy over Jung", Chronicle of [Uglier Education, Sept. 15, 1995, B6; Jose Luiz Silva, "Uma religiao moderna: Psic.ologo ataca ideia de inconsciente coletivo em "O Culto de Jung", Folha de Sao Paulo (Sao Paulo, Brazil), May 26, 1996; Claudia Figueiredo, "A velha nova era de Carl Gustav Jung", Jornal de Brazil (Rio de Janeiro), May 28, 1996. 7, 8, 9, 11, 14 и 15 августа 1995 г. Svenska Dagbladet (Stockholm) опубликовала обширный анализ и обсуждение моей работы в серии статей под общим названием "Jungkulten". После того как в октябре 1995 г. я прочитал в Стокгольме серию лекций, в Svenska Dagbladet появились следующие статьи: Peter Ostman, "Jungkult liar blivit. releigum", Oct. 24, 1995; Kay Glans, "Under Strccket: Sokandet cf'ter C.G.Jung i histori-en", Nov.10, 1995; Kay Glans, '"Jungs teori en seglivad invt'" Den ame-rikanske idenhistorikcn Richard Noll till frontalangrepp mot jungianis-men", Nov. 11, 1995.

4

Alan Elms, "The Auntification of C.G.Jung", гл. 4 из его Uncovering Lives: The Uneasy Alliance of Biography and Psychology (New York: Oxford University Press, 1994), 51-70. В этой главе имеется грустный анекдот об Аниэле Яффе, верно (а нередко даже самоотверженно) служившей Юнгу и его памяти в течение десятилетий. Хотя на самом деле именно Яффе написала большую часть MDR, когда Элмс посетил ее в 1991 г. в ее цюрихской квартире, она рассказала ему, что семья Юнга "неоднократно пыталась снять запись о ее заслуге с титульного листа и лишить ее гонораров, требуемых ею за соавторство в написании автобиографии" (54).

5

Eugen Bohler interview, May 1970, JBA, 5.

6

Хотя моя книга "Юнговский культ" является интеллектуальной историей, написанной с позиции истории науки и истории медицины, тем не менее она привлекла внимание людей, интересующихся Юнгом с религиозных позиций и вызвала реакцию со стороны римско-католического сообщества в Соединенных Штатах. См. следующие статьи в The Wan deter (общенациональный католический еженедельник), написанные Полом Ликудисом: "The Jung Cult ... The Church's Greatest Threat Since Julian the Apostate", Dec. 29, 1994, 1, (i; "Jung Replaces Jesus in Catholic Spirituality," Jan. 5, 1995, 1, 6; "Jungians Relieve Traditional Catholics Impede 'Keneval'", Jan. 5, 1995, 7.

7

K.F.C.Hull interview, May 25, 1971, JBA, 16-18.

8

Относительно истоков Филемона в гностическом и митраическом символизме см.: Richard Noll, "Jung the Leontocephalus", Spring 53 (1993): 38-39.

9

Относительно Филемона см. главу "Встреча с бессознательным" в MDR.

Все цитаты приводятся здесь по английскому переводу MDR.

10

Ibid., 232.

11

[bid., 35

12

Культура (нем.) — Прим. ред.

13

Народ, нация (нем.) — Прим. ред.

14

Ibid., 233. Русский перевод дан по книге: К.Г.Юнг,"Воспоминания, сновидения, размышления" — пер. И.Булкиной. — Киев, AirLand, 1994. — С.231.

15

Свидетельства очевидцев о Вартбургском фестивале 1817 года можно найти в: Heinrich Ferdinand Massmaun, Kurze und Wahrhaftige Besch-reibung des grossen Burschenfestes аи/ der Wartburg bei Eisenach (n.p., 1817) и в Beschreibung des Festes аи f der Wartburg, Ein Sendschreiben an die gutgesinnten (n.p. 181 . По поводу контекстуализации см.: George Mosse, The Nationalization of Masses: Political Symbolism and Mass Movements in Germany from the Napoleonic Wars through the Third Reich (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1975), так же как и специальные сборники статей о Вартбургском фестивале в: Klaus Malettke, ed., Darstellungen und Quellen zur Geschichte der deutschen Einheitsbewegung im neunzehnten und zwanzigsten Jahrhundert, vol. 14, 17'5 Jahre Wartburgfest 18. Oktober 1992. Studien zur politischen Bede-utung und гит Zeithintergrund der Wartburgfeier (Heidelberg, 1992).

16

Тинг, народное собрание, суд (нем.) — Прим. ред.

17

Относительно студенческих обществ см.: Joachim Bauer, "Studentische Verbindungen zwischen Revolution und Restauration. Von den Landsman-nschaften zur Burschenschaft", in Friedrich Stark, ed., Evolution des Ge-istes: Jena um 1800. Natur und Kunst, Philosophic und Wissenschaft im Spannungsfeld der Geschichte (Stuttgart: Kelin-Gotta, 1994).

18

Heinrich Heine, Religion and Philosophy in Germany: A Fragment, trans. John Snodgrass (London: Trubner, 1882).

19

Этот рисунок пейзажиста из Гейдельберга Эрнста Фриса находится в частной коллекции. Его репродукция имеется в: Huldrych M. Koelbiug, "Die Berufung Karl Gustav Jungs (1794-1864) nach Basel und ihre Vor-geschichte", Gesnerus ЗА (1977): 321.

20

Данное замечание Шоенбрюма и те, которые будут приведены ниже, взяты из: Friederich Rintelen, "Zur Personlinchkeit Karl Gustav Jungs", Gesnerus 39 (1982): 237.

21

Относительно Арндта см.: Alfred Pundt, Arndt and the Nationalist Awakening in Germany (New York: Columbia University Press, 1935).

22

Карл Юнг (младший) упоминает о документе о крещении и черно-красно-золотой ленте своего деда в письме к Хёльдриху Кёблингу, датированном 27 октября 1954 г. См.: Koelbing, "Die Berufung Karl Gustav Jungs", 328.

23

Сокращенное издание подборки из дневников Карла Густава Юнга (старшего) было опубликовано его сыном Эрнстом Юнгом {Aus dern Tagebti-chern meines Vaters [Basel, 1910]). Там в обильно представлены упоминания о ранней жизни Карла, в то время как история его религиозного обращения и политической деятельности является неполной. Этот дневник содержит упоминания о Боге почти на каждой странице (что совсем не характерно для пиетистов), хотя Карл Юнг отнюдь не производит впечатление особо благочестивого или интроспективного человека. Как подытоживает Фридрих Ринтелен, "он был слишком сосредоточенным на себе, слишком экстравертированным" ("Karl Gustav Jungs", 241).

24

Моими знаниями об этом сложном религиозном движении я обязан следующим авторам: Gerhard Kaiser, Pietismus und Patriotismus im Lite-rarischen Deutschland: Bin Beitrag zum Problem der Saekularisation (Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1961), откуда я взял название главы "Das inhere Vaterland" ("Внутренняя отчизна"); Koppel Pinson, Pietism as a Factor in the Rise of German Nationalism (New York: Columbia University Press, 1934). Полезную сводку молено найти также и в: Liah Greenfeld, Nationalism: Five Roads to Modernity (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), 314-22. Согласно Гринфельд, германское романтическое движение является "непосредственным наследником пиетизма, секуляризировавшим основные пиетистские понятия" (322).

25

Относительно психологических техник интроверсии или интроспекции в пиетистской практике см.: Kaiser, Pietismus, 11, 47; Pinson, Pietism, 57, где цитируется Monologen Шлейермахера: "Всегда, когда я обращаю взор на свою глубочайшую самость, я сразу же оказываюсь в сфере вечности. Я созерцаю деяние духа, которое никто не в состоянии изменить и никакое время не в состоянии разрушить, но которое само создает как мир, так и время".

26

Pinson, Pietism, 52.

27

Nicholas Boyle, Goethe: The Poet and the Age, vol. 1, The Poetry of Desire (Oxford: Oxford University Press, 1991),'12-13.

28

CM. Kaiser, Pietismus, 47-50; а также: Jost Hermand, Old Dreams of a New Reich: Volkish Utopias and National Socialism, trans. Paul Levesque (Bloomington: Indiana University Press, 1992), 7, первоначально опубл. как Der alte Traum von neuen Reich: Vdlkische Utopien mid National-sozialismus (Frankfurt am Main: Athenaeum, 198 .

29

Цит. по: Pundt, Arndt, 166.

30

Полный список книг из юнговской библиотеки, доживших с ним до самого конца его жизни (некоторые из них, несомненно, с течением времени исчезли) см. в: C.G.Jung Bibliothek: Katalog (Kusnacht-Zurich, 1967).

31

Имеется хорошо иллюстрированный вводный рассказ об этом человеке и его научной карьере: Douglas Botting, Humboldt and the Cosmos (New York: Harper and Row, 1973).

32

"Ih bin kein Deutscher meht". Цит. по: Rintelen, "Karl Gustav Jungs", 240.

33

Краткой, но весьма информативной историей масонства в Швейцарии, опубликованной еще при жизни Карла Юнга (старшего), является: Carl Ludwig von Haller, Freymaurerey und ihr Einfluss in der Schweitz (Schaf-fhausen: Hurter'sche Buchhandlung, 1840).

34

Фантазия о первотеологах (prisci theologi) является существенным элементом во всех современных формах оккультизма. О причинах воскрешения этой идеи в эпоху Ренессанса см.: D.P.Walker, The. Ancient Theology: Studies in Christian Platonism from the Fifteenth to the Eighteenth Century (London: Duckworth, 1972).

35

Лучшей работой о розенкрейцерстве по-прежнему остается: Frances Yates, The Rosicrudan Enlightement (London: Routledge and Keg an Paul, 1972).

36

Цит. по: Boyle, Goethe: The Poet and the Age, 1:274.

37

Там же.

38

Я цитирую Die Geheimnisse: Ein Fragment (1816) no J.W. von Goethe, Goethes Werke, vol. 2, Gedichte und Epen, 7th ed., с текстуальным критицизмом и примечаниями Эриха Транца (Hamburg: Christian Weger Verlag, 1965), 271-81. Переводы мои собственные. Данная поэма была инспирированием, предназначенным для оккультистских организаций немецких тайных народнических обществ.

39

Обстановка розенкрейцеровской ритуальной комнаты или часовни была воссоздана в швейцарском культовом месте, где в октябре 1994 г. были найдены мертвыми члены Солнечного Храма Люка Жоре. См. об этом: Tom Post, "Suicide Cult", Newsweek, international edition, Oct. 17, 1994. О сходстве в символике и психологической динамике между этой группой и юнговским внутренним кругом последователей см.: Richard Noll, "The Rose, the Cross, and the Analyst", The Neiv York Times, Oct. 15, 1994, A19.

40

Полный текст см. в: /С, 250-254.

41

C.G.Jung, Analytical Psychology: Notes of the Seminar Given in 1925, ed. William McGuire (Princeton: Princeton University Press, 1989), 37, 82.

42

"Es stroemte wie ein Wunderbalsam in meine Seele", MDR, 60.

43

Письмо к Максу Райхнеру от 28 февраля 1932 г., JL 1:89.

44

MDR, 60.

45

MDR, 319 (русск. перев. - С.315).

46

Рукописи неопубликованных интервью Аниэлы Яффе с Юнгом, находящиеся архивах боллингеского фонда в библиотеке Конгресса в Вашингтоне (округ Колумбия), но прямое цитирование из них запрещено.

47

MDR, 317.

48

Это утверждение было сделано в ряде интервью в JBA.

49

Эта глава в юнговской жизни остается наименее исследованной ввиду отсутствия доступа к первоисточникам (а именно — к юнговским заметкам о сеансах спиритизма и его собственным дневникам). Я опираюсь на следующие вторичные источники: Stephanie Zumstein-Preiswerk, C.G.Jungs Medium: Die Geschichte der Hell у Preiswerk (Munich: Kin-dler Vei'lag, 1975); хотя и подвергшееся еще прижизненной корректировке со стороны самого Юнга, обсуждение юнговских спиритических экспериментов в.книге Henri Ellenberger, The Discovert/ of Unconscious (New York: Basic Books, 1970) является исторически неточным и оно было скорректировано Элленбергером в его статье 1991 г. на тему: "К.Г.Юнг и история Хелен Прейсверк: критическое исследование с привлечением новых документов" в Mark Micale, ed., Beyond the Unconscious: Essays of Henri F. Ellenberger in the History of Psychiatry (Princeton: Princeton University Press, 1993), а также в следующих работах: James Hillman, "Some Early Background to Jung's Ideas: Notes on C.G.Jungs Medium by Stephanie Zumstein-Preiswerk", Spring (1976): 123-36; Aniella Jaffe, "Parapsychology: Experience and Theory", in From the Life and Work of C.G.Jung, trans. R.F.C.Hull (New York: Harper Colophon, 1971), впервые опубликованной как Aus Leben und Werkstatt von C.G.Jung: Parapsychologie, Alchemie, Nationalsozialismus, Erinne-rungen aus den letzten Jahren (Zurich: Rascher and Cie, 196 ; F.X.Cha-ret, Spiritualism and Foundations of C.G.Jung's Psychology (Albany: State University of New York Press, 1993). Юнговская докторская диссертация 1902-го г. ("О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов"; его первая публикация: C.G.Jung, Zur Psychologic und Pathologie sogennanter occulter Phanomene. Eine psych.iatri.sche Studie (Leipzig: Oswald Mutze, 1902). Первый английский перевод, сделанный М.Д.Эдером, появился в: Constance Long, ed., Collected Paperson Analytical Psychology (New York: Moffat, Yard; London: Валйге, Tindall and Cox, 1916.)) является наиболее обширным из обнародованных Юнгом сообщений о своих спиритичесских экспериментах, но, как показывает Элленбергер, оно явно противоречит описанию, данному Zumstein-Preiswerk. Юнг также обсуждает свой опыт с Хелен Прейсверк в начале семинара, проведенного на английском языке в 1925 г.: C.G.Jung, Analytical Psychology: Notes of the Seminar Given in 1925, ed. William McGuire (Princeton: Princeton University Press, 1989). История, рассказываемая Юнгом в MDR, явно фальшива и служит лишь для того, чтобы изменить общественное мнение относительно того, что он инициировал или был глубоко вовлечен в эти сеансы.

50

Ellenberger, Discovery, 687.

51

См. его статью "Швейцарская линия в европейском спектре" [1928] (CW 10). В оригинале: C.G.Jung, "Die Bedeutung der schweitzerischen Linie in Spektrum Europas", Neue Schweitzer Rundschau (Zurich) 34 (192 : 1-11, 469-79.

52

См.: James Mearns, "Preiswerk, Samuel", in J.Julian, ed., A Dictionary of Hymology. (1907, reprint, New York: Dover, 1957), 2: 907-8; B.Pick, "Preiswerk, Samuel, Dr"., in John McClintock and James Strong, eds., Cyclopedia of Biblical, Theological and Ecclesiastical Literature. (New York: Harper and Brothers, 1879), 8:505. Относительно истории семьи Прейсверков на протяжении столетий, включая пятьдесят генеалогических таблиц, см. Ernst Schopf-Preiswerk, Die Basler Familie Preiswerk (Basel: Verlag Friedrich Reinhard, 1952), переизданную с дополнениями в 1961 и 1979 гг.

53

Aniela Jaffe, "Parapsychology", 2.

54

Свенгали — зловещий гипнотизёр (герой романа "Трильби" Джорджа дю Морье) — Прим. пер.

55

Zumstein-Pfeiswerk, C.G.Jungs Medium, 53. Все последующие переводы пассажей относительно самых первых сеансов взяты из этой работы, 53-58. Все эти переводы сделаны мной самим.

56

Об этих переменах см.: там же, 59-65.

57

Вводная информация о .многих из них имеется в книге: Alan Gauld, The Founders of Psychical Research (New York: Schocken, 196 .

58

Johann C.F.Zoellner, Transcendental Physics: An Account of Experimental Investigations, From the Scientific Treatises, trans. Charles Carlton Mas-sey (London: W.H.Harrison, 1880)

59

Immanuel Kant, Dreams of a Spirit-Seer and Other Related Writings, trans. John Manolesco (New York: Vantage, 1969), впервые появившаяся на немецком в 1776 г.

60

Arthur Schopenhauer, "Essay on Spirit-Seeing and Everything Connected Therewith [1851]", in Parega and Paralipomena: Short Philosophical Essays, trans. E.F.J.Payne (Oxford: Clarendon Press, 1974), 1:282.

61

Ibid., 287.

62

Johann Heinrich Jung-Stilling, Theorie der Geister-Kunde (Nuremberg: Raw, 180 . На английском языке эта книга появилась под названием Theory of Pneumatology, trans. Samuel Jackson (London: Longman, Rees, Orme, Brown, Breen and Longman, 1834).

63

Jung-Stilling, Theory of Pneumatology, 370-87.

64

Ibid., 371.

65

Ibid., 373.

66

Ibid., 225.

67

Justinius Kerner, Die Seherin von Prevorst, Eroffnungen tiber das innere Leben des Menschen und uber das hereinragen einer Geisterwelt in die unsere, pt. 2 (Stuttgart: J.G.Gotta'scher, 1829). Первое английское издание: The Seeress of Prevorst; being relevations concerning the inner life of Man, and the interdiffusion of a world of spirits in the one we inhabit, trans. Mrs. Crowe (New York: Harper and Brothers, 1845).

68

Kerner, Seeress, 49.

69

Ibid., 20.

70

Ibid., 24.

71

Ibid., 26.

72

Ibid., 28.

73

Ibid., 119.

74

Публикация Die Seherin von Prevorst (в конце того же года) вызвала такой всплеск интереса, что Кернер даже основал журнал Blatter von Prevorst для того, чтобы публиковать сходные сообщения о спиритических и паранормальных феноменах по всей Европе. Это был, возможно, первый журнал, посвященный непосредственно парапсихологии. Гер-манн Гессе составил антологию из подборок из этих ранних публикаций, напечатанную под названием Blatter aus Prevorst: Eine Auswahl von Berichten uber Magnetismus, Hellsehen, Geistererscheinungen aus dem Kreise Justinius Kerners und seiner Freunde (Berlin: S.Fischer Verlag, 1926).

75

Zumstein-Preiswerk, C.G.Jungs Medium, 74.

76

C.G.Jung, The Zofingia Lectures, CW A, trans. Jan van Heurck (Princeton: Princeton University Press, 1983). Юнг прочитал для этого общества пять лекций в период с ноября 1896 г. по январь 1899 г.

77

Camille Flammarion, Astronomie populaire (Paris: Marpon and Flammarion, 1881).

78

MDR, 104-6.

79

Jung, Analytical Psychology, 5-6.

80

По поводу раннего принятия Юнгом "витализма" и того, как он соединил это понятие со спекуляциями относительно независимости человеческой души см.: C.G.Jung, "Some Thoughts on Psychology" [May 1897], in The Zofingia Lectures, 31, 38-40.

81

Zumstein-Preiswerk, C.G.Jungs Medium, 100.

82

В этом пункте я сильно расхожусь во мнении с Генри Элленбергером, который говоря, что Юнг "полностью осознал, что в ходе этих сеансов он имел дело вовсе не с голосами бестелесных существ, а скорее с проекциями бессознательного материала, т.е. с тем, что он называл "психологической реальностью"" (in Micale, Beyond the Unconscious, 304.) просто приписывает молодому студенту-медику менее искренние публичные высказывания более позднего Юнга.

83

Перевод дан по изд.: Т.Манн, Собрание сочинений в 10-ти т. — М., 1960. — Т. 7. — С. 171. — Прим. перев.

84

.О магическом воскрешении Мюнхена, свидетелем которого Юнг оказался в 1900 г., см. новеллу Томаса Манна "Gladius Dei" (1902), многократно издававшуюся на немецком языке. Другая версия появляется в книге: Thomas Mann, Stories of Three Decades, trans. H.T.Lowe-Porter (New York: Alfred A.Knopf, 1936). О мюнхенской культурной жизни на рубеже столетий см. также: Thomas E. Willey, "Thomas Mann's Munich", in Gerald Chappie and Hans Schulte, eds., The Turn of the Century: German Literature and Art 1890-1915 (Bonn: Bouvier, 1981). О взаимоотношениях между Манном и Юнгом, а также о влиянии юнговских концепций на Манна см.: Paul Bishop, " "Literarische Beziehungen haben nie bestanden?" Thomas Mann and C.G.Jung", Oxford German Studies 23 (1994): 124-172.

85

.Обширную информацию по поводу заграничных путешествий Юнга можно обнаружить в "Приложении IX. Путешествия" в неопубликованном машинописном английском варианте MDR в CLM. Ни в ETG, ни в опубликованной версии MDR нет многого из этой информации.

86

По поводу богемной субкультуры и ее пристанищ в Мюнхене см.: Dirk Heisserer, Wo die Geister wandern: Eine Topographie der Schwabinger Boheme um 1900 (Minich: Eugen Diederichs Verlag, 1993); и Hermann Wilhelm, Die Munchner Boheme: Von der Jahrhundertswende bis zum Ersten Weltkrieg (Munich: Buchendorfer Verlag, 1993).

87

MDR, 111.

88

Информацию о юнговском прочтении Ницше можно найти в: Paul Bishop, "Jung's Annotation of Nietzsche's Works: An Analysis", Nietzsche-Studien: Internationales Jahrbuch fur die Nietzsche-Forschung, vol. 24 (Berlin: Walter de Grayer, 1995).

89

О "Мюнхенском Расколе" см.: Ekkehard Mai, "Akademie, Sezession und Avantgarde — Munchen um 1900", in Thomas Zacharias, ed., Die Munchener Kunstakademie zwischen Aufklarung und Romantik: Ein Beitrag zur Kunst-theorie und Kunstpolitik unter Max I. Joseph, Miscellanea Bavarica Mona-censia, no. 123, eds. Karl Bosl and Richard Bauer (Munich: Stadtarchiv Munchen, 1984); атакжеМапаМаке1а, Tlie Munich Secession; Art and Artists in Turn-of-the-Century Munich (Princeton: Princeton University Press, 1990).

90

CM. Edwin Becker, Franz von Stuck, 1863-1928: Eros and Pathos (Amsterdam: Van Gogh Museum, 1995).

91

По поводу характерной для fm-de-siecle [Рубеж веков, (фр.) — Прим. перев.] религиозной образности см.: Friedrich Gross, Jesus, Luther, und der Papst im Bilderkampf 1871 bis 1918, Zur Malereigeschichte der Ka-iserzeit (Marburg, 1989).

92

"To змея заползает в рот, то она выступает в роли змея грехопадения или в вариациях Франца Штука, змеиные образы которого носят многозначительные наименования: "Порок, Грех и Сладострастие". Настроение этих картин выражает неподражаемую смесь сладострастия и страха, конечно гораздо грубее, нежели прелестное стихотворение Мёрике ["Песнь девы о первой любви"]". C.G.Jung, Psychology of the Unconscious: A Study of the Transformations and Symbolisms of the Libido, trans. Beatrice M. Hinkle (New York: Moffat, Yard, 1916), 10-11. Русск. перев. дан по изд.: К.Г.Юнг, "Либидо, его метаморфозы и символы". — Спб., 1994. — стр.24.

93

См. MDR, 112-49.

94

Eugen Bleuler, "Die Prognose der Dementia Praecox — Schizophrenien -gruppe", Allegemeine Zeitschrift fur Psychiatrie 65 (190 : 436-64; Eugen Bleuler, Dementia Praecox oder die Gruppe der Schizophrenien (Leipzig: Franz Deuticke, 1911). Английский перевод статьи Блейлера 1908-го г. можно найти в: J.Cutting and M.Shepvherd, eds., The Clinical Roots of the Schizophrenia Concept: Translations of Seminal European Contributions on Schizophrenia (Cambridge: Cambridge University Press, 1987).

95

MDR, 112 (русск. перевод дан с учетом указанного издания — с.120).

96

Richard W. Semon, Die Mneme ah erhaltendes Prinzip im Wechsel des organischen Geschehens (Leipzig: Engelmann, 1904). Richard W. Semon, Die mnemischen Empfindungen (Leipzig: Engelmann, 1909). О его жизни и работе см.: Daniel Schachter, Stranger Behind Иге Engram (Hillsdale, N.J.: Lawrence Erlbaum, 1982); Daniel Schachter, J.E.Eich, E.Tulving, "Richard Semon's Theory of Memory", Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior 17 (197 : 721-43."

97

Ewald Hering, "Uber das Gedachtnissalseineallgemeine Function der organisirten Materie", Almanack der kaiserlicheneten Akademie der Wissensc-haften (Vienna) 20 (1870): 253-78.

98

CM. CW 2. См. также: William McGuire, "Jung's Complex Reactions (1907): Word Association Experiments Performed by Binswanger", Spring (1984): 1-34. Относительно интеллектуальных предпосылок словесно-ассоциативных исследований см.: Marielene Putscher, "Stoning der Erinnerung: Die Assoziation in Neurologie (S.Freud) und Psychiatrie (C.Jung 1904/05)", in Gunter Mann and Rolf Winau, eds., Medizin, Naturwissenschaft, Technik und das Zweite Kaiserreich. Studien zur Medizingesckichte des 19-Jahrhun-derts, vol. 8 (Gottingen: VandenhoeckandRuprecht, 1977).

99

По поводу формального одобрения, полученного Юнгом от Блейлера, см.: H.R.Wilhelm, "Carl Gustav Jung: Promotionsakten. Dokumente aus dem Staatsarchiv des Kan tons Zurich", Sudhoffs Archiv zur Wissenschaf-tsgeschichte 79 (1995), 231-33. Об истории французской психиатрической школы диссоцианистов см.: Henri Ellenberger, The Discovery of the Unconscious (New York: Basic Books, 1970).

100

C.G.Jung, "On the Psychology and Pathology of So-Called Occult Phenomena [1902]", trans. M.D.Eder, in Constance Long, ed., Collected Papers on Analytical Psychology (New York: Moffat, Yard; London: Bailliere, Tindall and Cox, 1916), 69. Я пользовался тем экземпляром данной работы, который некогда принадлежал Иоганну Кацу — члену юнгов-ского кружка в Цюрихе в годы Первой мировой войны.

101

Ibid., 69-70.

102

Theodore Flournoy, Des Indes a la Planete Mars: Etude sur un cas de somnambulisme avec glossolalie (Paris, 1899). Первым английским изданием (с сокращениями) было: From India to the Planet Mars: A Study of a Case of Somnambulism with Glossolalia, trans. Daniel Vermilye (New York: Harper and Brothers, 1900). Немецкое издание появилось в 1914 г. в анонимном переводе.

103

См.: Robert Baker, Hidden Memories: Voices and Visions from Within (Buffalo: Prometheus Books, 1992); Elizabeth Loftus and Katherine Ket-cham, The Myth of Repressed Memory: False Memories and Allegations of Sexual Abuse (New York: St.Martin's, 1994); Frederick Crews et al., The Memory Wars: Freud's Legacy in Dispute (New York: NYREV, 1995). Современные исследования криптомнезии учеными-когнитолога-ми входят в качестве составляющей части в изучение более широкого феномена имплицитной памяти. См. Daniel Schacter, "Implicit Memory: History and Current Status", Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory and Cognition 13 (1987): 501-18; Daniel Schacter, "Memory Distortion: History and Current Status", in D.L.Schacter, J.T.Coyle, C.D.Fischbach, M.M.Mesulam, and L.E.Sullivan, Memory, Distortion: How Minds, Brains and Societies Reconstruct the Past (Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1995); Daniel Schacter, Searching for Memory: The Brain, the Mind, and the Past (New York: Basic Books, 1996).

104

Насчет этого см.: Richard Noll, "Max Nordau's Degeneration, C.G.Jung's Taint", Spring 55 (1995): 67-79.

105

Генри Элленбергер сообщает о существовании трех писем Юнга к Хелли, написанных в период с ноября 1902 г. по январь 1903 г. и обнародованных Стефани Замстейн-Прейсверк, без указания при этом их нынешнего местонахождения. См.: Henri Ellenberger, "C.G.Jung and the Story of Helene Preiswerk: A Critical Study with New Documents [1991]", in Mark Micale, ed., Beyond the Unconscious: Essays of Henri Ellenberger in the History of Psychiatry (Princeton: Princeton University Press, 1993), 303.

106

Jung, "Cryptomnesia [1905]", CW\.

107

Юнг встретился с Райном лишь однажды — в Нью-Йорке в октябре 1937 г. См.: William Sloane, "Jung and Rhine: A Letter by William Slo-ane", in Quadrant 8 (Winter 1875): 73-78. На счет Райна см.: Denis Brian, The Enchanted Voyager: The Life of J.B.Rhine (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1982). Относительно истории парапсихологических исследований см.: Seymour Mauskopf and Michael McVaugh, The Elusive Science: Origins of Experimental Psychical Research (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1980).

108

Jung, "Cryptomnesia".

109

MDR, 146-47.

110

Текст данного письма и его обсуждение имеется в: Bernard Minder, "Jung an Freud 1905: Ein Bericht liber Sabina Spielrein", Gesnerus 50 (1993): 113-20.

111

Относительно взаимоотношений Ницше и Вагнера и характерных для девятнадцатого века концепций гения см.: Carl Pletsch, Young Nietzsche: Becoming a Genius (New York: The Free Press, 1991).

112

MDR, 112-13.

113

Sander Gilman, "Sexology, Psychoanalysis and Degeneration: From a Theory of Race to a Race of Theory", in J.Edward Chamberlin and Sander Gilman, eds., Degeneration: The Dark Side of Progress (New York: Columbia University Press, 1985), 89.

114

Препараты, содержащие опиум — Прим. перев.

115

Emil Kraepelin, Psychiatrie: Ein Lechrbuch fur Studierende und Arzte (Leipzig: Verlag von Johann Ambrosius Barth, 1896).

116

Joseph Breuer and Sigmund Freud, Studien tiber Hysterie (Leipzig and Vienna: Franz Deuticke, 1895). Английский перевод, выполненный Джеймсом Стрейчи, появился под названием Studies on Hysteria (New York: Basic Books, 1982).

117

На английском языке данная книга была опубликована в переводе Уильяма Алансона Уайта под названием Wish-Fulfillment and Symbolism in Fairy Tales, Nervous and Mental Disease Monograph Series, no. 21 (New York: Journal of Nervous and Mental Disease, 1915).

118

John B. Watson, "Content of a Course in Psychology for Medical Students", Journal of the American Medical Association (March 30, 1912), 916.

119

Robert S. Woodworth, letter to the editor, The Nation 103 (1916): 396.

120

Knight Dunlap, Mysticism, Freudianism and Scientific Psychology (St. Louis: Mosby, 1920), 8.

121

См. МОЮ книгу JC.

122

Philip Rieff, The Triumph of the Theraupeutic: Uses of Faith after Freud (New York: Harper and Row, 1966); Richard Webster, Why Freud Was Wrong: Sin, Science and Psychoanalysis (New York: Basic Books, 1995).

123

Цит. по: Webster, Why Freud, 362.

124

Ibid., 355.

125

Ibid., 362-63.

126

Ibid., 355.

127

Georg Weisz, "Scientists and Sectarians: The Case of Psychoanalysis", Journal of the History of the Behavioral Sciences 11 (1975): 350-64.

128

Frank Sulloway, "Reassessing Freud's Case Histories: The Social Construction of Psychoanalysis", Isis 82 (1991): 245-75.

129

Rodney Stark and William Sims Bainbridge, The Future of Religion: Secularization, Revival and Cult Formation (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1985), 185. Определение понятия "культ" сильно варьируется в зависимости от источника. См., напр.: William Sims Bainbridge and Rodney Stark, "Cult Formation: Three Compatible Models", Sociological Analysis 40 (1979): 283-95. Marc Galanter, Cults: Faith, Healing and Coercion (New York: Oxford University Press, 1989); Bryan Wilson, The Social Dimensions of Sectarianism: Sects and New Religious Movements in Contemporary Society (Oxford: Clarendon Press, 1990). По поводу того, почему люди оказываются под чьим-то влиянием (и почему интеллект и образование мало что могут изменить) см.: Robert Cialdini, Influence: Science and Practice, 3rd ed. (New York: HarperCollins College Publishers, 1993).

130

Stark and Bainbridge, The Future of Religion, 419.

131

FJ, 95. Русск. перевод дан по изд.: 3. Фрейд — К.Г.Юнг. "Из переписки", З.Фрейд, "По ту сторону принципа удовольствия" (Москва, Прогресс, 1992), с.393.

132

John Кегг, A Most Dangerous Method: The Story of Jung, Freud and Sabina Spielrein (New York: Alfred A. Knopf, 1993), 171.

133

Jolande Jacobi interview, December 1969, JBA, 42-43.

134

Eva Brabant, Ernst Falzeder, and Patricia Giampieri-Deutsch, eds., The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, vol. 1, 1908-1914, trans. Peter T.Hoffer (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), 434.

135

Jolande Jacobi interview, JBA, 44-45.

136

Ibid., 45-46.

137

John Gedo, "Magna Est Vis Veritas Tua et Pravalebit", The Annual of Psychoanalysis, vol. 7 (New York: International Universities Press, 1979); Peter Homans, Jung in Context: Modernity and the Making of a Psychology (Chicago: The University of Chicago Press, 1979).

138

Kerr, A Most Dangerous Method, 296-318.

139

F.X.Charet, Spiritualism and the Foundations of C.G.Jung's Psychology (Albany, N.Y.: State University of New York Press, 1993), 171-230.

140

FJ, 294. Русск. перев.: Указ. изд., с.415.

141

Ibid., 295.

142

Ibid., 296.

143

Ibid., 345. Русск. перев.: Указ. изд., стр. 419.

144

Лучшим источником по Гроссу является — Michael Raub, Opposition und Anpassung: Eine individualpsychologische Interpretation von Leben und Werk des friihen Psychoanalytikers Otto Gross (Franfurt am Main: Peter Lang, 1994). На английском языке лучшим источником является — Jennifer Michaels, Anarchy and Eros: Otto Gross's Impact on German Expressionist Writers (New York: Peter Lang, 1983). Мартин Грин практически в одиночку взял на себя весь груз ответственности за воскрешение Гросса из забытья. См. его книги: The von Richthofen Sisters: The Triumphant and the Tragic Modes of Love (New York: Basic Books, 1974) и Mountain of Truth: The Counterculture Begins, Ascona 1900-1920 (Hanover, N.H.: University Press of New England, 1986). В настоящее время Грин заканчивает первую полную биографию Гросса. О лечении Гросса Юнгом и о его месте в психоаналитическом движении см.: Ema-nuel Hurwitz, Otto Gross: "Parodies" — Sucher zwischen Freud und Jung (Zurich: Suhrkamp Verlag, 1979). Новая информация о Гроссе также появляется в: Janet Byrne, A Genius for Living: The Life of Frieda Lawrence (New York: HarperCollins, 1995).

145

FJ, 126. Относительно ранних публикаций Гросса см.: Michael Turnhe-im, "Otto Gross und die deutsche Psychiatrie", в его Freud und der Rest. Aufsatze zur Geschichte der Psychoanalyse (Vienna: Verlag Turia and Kant, 1994).

146

Ernst Jones, Free Associations: Memories of a Psychoanalyst (New York: Basic Books, 1959), 173-74.

147

О том, как Гросс относился к вырожденцам и как он предлагал от них избавиться (одним из решений проблемы была колония в германской юго-западной Африке), см.: Hurwitz, Otto Gross, 35-48. Много высказываний Гросса о дегенерации содержится в Archiv fur Kriminalanthro-pologie und Kriminalistik, который он основал в Лейпциге в 1899 г. и издавал его вплоть до своей смерти в 1915 г. Гросс посвятил цыганам целую главу в своем учебнике Handbuch fur Untersuchungsrichter (Munich, 1893). В третьем издании этой книги (189 он ввел термин "криминалистика" . По поводу его занятий случаями предполагаемого ритуального убийства христиан евреями см.: Arthur Nussbaum, "The 'Ritual Murder' Trial of Polna", Historia Judaica 9 (1950): 57-74.

148

Waldemar Kampffert, "The Crime-Master and How He Works", McClure's 43 (June 1914): 99-111,144. По поводу дополнительной биографической информации см.: Erich Doehring, "Hans Gross", Neue Deutsche Biograp-hie 7 (1966): 139-41; а также Roland Grassberger, "Hans Gross", Journal of Criminal Law, Criminology and Police Science 47 (1956-7): 397-405.

149

Hurwitz, Otto Gross, 45.

150

Otto Gross, Compendium der Pharmaco-therapie fur Polykliniker und junge Arzte (Leipzig, 1901); Otto Gross, "Zur Phyllogenese der Ethik", Archiv fur Kriminalanthropologie und Kriminalistik 9 (1902): 100-103.

151

Hurwitz, Otto Gross, 137.

152

Ibid.

153

Otto Gross, Das Freud'sche Ideogenitatsmoment und seine Bedeutung im manisch-depressiven Irrsein Kraepelins (Leipzig: Vogel, 1907).

154

Richard Seewald, Der Mann von gegenueber (Munich: List, 1963), 138. См. его рассуждения о Cafe Stephanie: 137-43. См. также поэму Иоганнеса Бехера "Cafe Stephanie 1912" в: Johannes R.Becker (Berlin: Auf-bau-Verlag, 1960), 2:227-28. Более детальное описание Гросса и богемного круга в Швабинге и Асконе имеется JC, 151-69.

155

Seewald, Mann, 140.

156

Leonhard Frank, Links wo das Herz ist (Munich: Nymphenburger Verlagshandlung, 1952), 49.

157

Оригинал и английский перевод письма Эриха Мюзема к Фрейду от 28 мая 1908 г. см. в: Kurt Eissler, Victor Tausk's Suicide (New York: International Universities Press, 1983), 277-84. См. также: Erich Mtthsam, Tegebuher 19101924, ed. Chris Hirte (Munich: DTV, 1994). Его дневники и другие документы находятся в Институте Максима Горького в Москве.

158

Jones, Free Associations, 173-74.

159

Об асконской контркультуре см.: Green, Mountain of Truth; Harald Szeeman, Monte Verita — Berg der Wahrheit. Austellungskatalog (Milan, 197 ; и ранний взгляд Эриха Мюзема в его книге Ascona. Eine Bros-huere (Locarno: Verlag Birger Carlson, 1905; reprint, Zurich, 1979). Социологический анализ антибуржуазной или небуржуазной культуры Европы дается в работе: Helmut Kreuzer, Die Boheme: Beitrage zu ihre Beschreibung (Stuttgart: J.B.Metzlersche Verlagsbuchhandling, 196 .

160

Max Brod, Das grosse Wagnis (Leipzig: Kurt Wolff, 191 .

161

Marianne Weber, Max Weber: A Biography, trans. Harry Zorn (New Brunswick, N.J.: Transaction, 198 , 380. Оригинальное издание — Marianne Weber, Max Weber: Ein Lebensbild (Tubingen: Mohr, 1926). В связи с этим см.: Nicholas Sombert, "Max Weber and Otto Gross:- On the Relationship Between Science, Politics and Eros in Wilhelmine Germany", History of Political Thought 8 (1987): 131-52; Nicholas Sombert, "Grup-penbild mit zwei Damen: Zum VerhaltnisvonWissenschaft.PolitikundEros imwilhelminischenZeitalter", Merkur 30 (1976): 972-90; а также Eduard Baumgarten, "Uber Max Weber: Ein Brief an Nicholas Sombart", Merkur 31 (1977): 296-300.

162

См.: Green, von Richthofen Sisters.

163

Weber, Max Weber, 374.

164

Эльза фон Рихтофен, уже в полном смысле слова находясь на смертном одре, вызвала в Германию Мартина Грина для того, чтобы отдать ему любовную переписку (в большинстве случаев не содержащую датировки) между Отто Гроссом и Фридой. Оригиналы находятся в архивах Тафтского университета в Медфорде (штат Массачусетс). См их перевод в D.H.Lawrence Review 22 (Summer 1990). Письмо, цитируемое здесь, находится на стр. 188-89.

165

Weber, Max Weber, 375.

166

Подборка этих писем есть в: Hurwitz, Otto Gross, 133-34.

167

FJ, 90. Русск. перев.: Указ. изд., стр.392-93.

168

R. Andrew Paskauskas, ed., The Complete Correspondence of Sigmund Freud and Ernest Jones, 1908-1939 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), 1.

169

Wilhelm Stekel, An Autobiography of Wilhelm Stekel: The Life Story of a Pioneer Psychoanalyst, ed. Emil Gutheil (New York: Liveright, 1950), 122. См. также высокую оценку, данную Штекелем Гроссу посмертно: "In Memoriam", Psyche and Eros (New York: n.p., 1920), 49.

170

Оригиналы сообщения об этом собеседовании, написанного Юнгом собственноручно, а также всех заметок о клиническом прогрессе, наблюдавшемся у Отто Гросса, были извлечены из архивов Бургхельцли в 1967 г. ассистентом врача Эмануэлем Гурвицом. Через десять с лишним лет Гурвиц воспроизвел эти документы в своей книге Otto Gross, предварив это замечанием о том, что у Гросса уже нет живых потомков, которые могли бы оспорить публикацию столь частной информации. Я сверил тексты у Гурвица с фотокопиями оригиналов этих документов. Сообщение Фриды Гросс с прилагающимся к нему дополнением воспроизведены в: Hurwitz, Otto Gross, 139-44. Перевод выполнил я сам.

171

Гурвиц воспроизвел большинство из этих заметок, сделанных самим Юнгом и кем-то из его коллег. Используя фотокопии оригиналов, я смог перевести их с достаточной легкостью. Сверки производились по: ibid., 144-47.

172

FJ, 155.

173

Факт обнаружения этих документов Гурвицом был большой неожиданностью для Манфреда Блейлера, который пошел по стопам своего отца и стал директором клиники Бургхельцли. Здесь, в рукописях Юнга, Фрейда и Ганса Гросса, содержались свидетельства провала психоаналитического лечения. Опасаясь даже малейших намеков на скандал, он немедленно отобрал оригиналы у Гурвица. В течении многих лет Блей-лер хранил их под замком в своем частном офисе.

174

Paskauskas, Freud/Jones, 3-4.

175

Шандор Ференци предлагал расистское истолкование распространенности dementia praecox среди арийцев, таких как Отто Гросс и, как впоследствии утверждали многие психоаналитики, Юнг. В письме к Фрейду от 15 июля 1915 г. Ференци сказал, что в разговоре со своим приятелем он заметил, что "весьма примечателен тот факт, что именно арийские писатели ... так великолепно понимают dementia praecox. Я также сказал [ему], что меня потрясло то, что в цюрихских психиатрических клиниках dementia praecox встречается значительно чаще, чем в клиниках, находящихся в Венгрии. Это заболевание, очевидно, является нормальным состоянием нордического человека, который еще не сумел до конца перерасти последнюю фазу Ледникового периода". Ernst Falzeder and Eva Brabant, eds., The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, vol. 2, 1914-1919, trans. Peter Hoffer (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996), 67.

176

FJ, 153.

177

Ibid., 156.

178

Относительно Баховена см.: Karl Meuli, "J.J. Bachofens Alterswerk", in Karl Meuli, Gesammelte Schriften, ed. Thomas Gelzer (Basel: Schwabe, 1975), 2: 1125-38. См. также обсуждение влияния Баховена на Юнга в JC, 161-76.

179

Friedrich Engels, The Origin of the Family, Private Property and the State, trans. Evelyn Reed (New York: Pathfinder Press, 1972). Эта работа впервые появилась на немецком языке в Цюрихе в 1884 г.

180

Юнг впервые публично использовал термины "интроверсия" и "экстраверсия" на психоаналитическом когрессе в Мюнхене в 1913 г. Доклад был напечатан во французском переводе в хорошо известном психологическом (но не психоаналитическом) журнале. См.: C.G.Jung, "Contribution а 1'etude des types psychologiques", Archives de Psychologie (Geneva) 13 (December 1913): 289-99.Английский перевод имеется в CW 6.

181

См., напр.: John C.Loehlin, Genes and Environment in Personality Development (Newbury Park, Calif.: Sage, 1992), 9.

182

C.G.Jung, Psychological Types, or, The Psychology of Individuation, trans. H.Godwin Baynes (New York: Harcourt, Brace, 1923), 352-53. Юнг обсуждает эти проблемы в главе "Проблема типов в психопатологии". Развитие юнговскои теории психологических типов задокументировано в его интенсивной переписке с Гансом Шмид-Гюсаном (Schmid-Guisan). См.: Hans Konrad, Zur Entstehung von C.G.Jungs "Psychologischen Typen": Der Briefwechsel zwischen C.G.Jung und Hans Schmid-Guisan im Lichte ihrer Freundschaft (Aarau, Switz.: Sauerlander, 1982).

183

Falzeder and Brabant, Freud/Ferenczi, 2: 261.

184

Aldo Carotenuto, A Secret Symmetry: Sabina Spielrein between Jung and Freud. The Untold Story of the Woman Who Changed the Early History of Psychoanalysis, trans. Arno Pomerans, John Shepley, and Krishna Winston (New York: Pantheon, 1982), 107. Более пространное повествование об этих взаимоотношениях имеется в: John Kerr, A Most Dangerous Method: The Story of Jung, Freud, and Sabina Spielrein (New York: Alfred A.Knopf, 1993). Дневники Шпильрейн за 1907 и 1908 гг. были обнаружены позднее и появились в: Mireille Cifali, "Extraits inedits d'un journal: De l'amour, de la mort et de la transformation", he Bloc-Notes de la Psychoanalyse 3 (1983): 149-70.

185

Дневники Сабины Шпильрейн с 1909 по 1912 г., ее переписка с Фрейдом, копии нескольких ее писем к Юнгу составляют остаток документов. Имеются также тридцать четыре письма Юнга к Шпильрейн. Эти документы были отредактированы и изданы Альдо Каротенуто в: Diario de ипа segreta simmetria (Milan: Casa Editrice Astrolabio, 1980); Немецкое издание — Tagebuch einer heimlichen Symmetrie: Sabina Spielrein zwischen Jung und Freud (Freiburg in Breisgau: Kore, 1986) — содержит ряд писем Юнга к Шпильрейн, а английское (Carotenuto, A Secret Symmetry) — нет.

186

Это письмо воспроизведено полностью, с комментариями в: Bernard Minder, "Jung an Freud 1905: Ein Bericht ttber Sabina Spielrein", Gesnerus 50 (1993): 113-20. Здесь дан мой перевод. Все документы, связанные с лечением Сабины Шпильрейн в Бургхельцли, были воспроизведены с фотографиями оригиналов в: Bernard Minder, "Sabina Spielrein. Jungs Patientin am Burgholzli", Luzifer-Amor. Zeitschrift zur Geschichte der Psychoanalyse 7, no. 14 (1994): 55-127. Эта статья составила большую часть докторской диссертации Миндера, защищенной в 1992 г. на медицинском факультете Бернского университета. Я хотел бы поблагодарить Миндера, в настоящий момент являющегося штатным психиатром в Бургхельцли, за то, что он прислал мне копии всех своих публикаций.

187

FJ, 207.

188

Ibid., 289.

189

В настоящее время существуют различные издания работ Шпильрейн: Sabina Spielrein, Samtliche Schriften (Freiburg im Breisgau: Kore, 1987); Sabina Spielrein, Ausgewahlte Schriften (Berlin: Brinkman and Bose, 1986). Ее наиболее известной работой является эссе, свидетельствующее о том, что она была глубоко захвачена мифологическими исследованиями Юнга: Sabina Spielrein, "Die Destruktion als Ursache des Werdens", Jahrbuch fur psychoanalytische und psychopathologische Forschungen (1912) 4. Перепечатано в: Sabina Spielrein, Die Destruktion als Ursache des Werdens, ed. Gerd Kimmerle (Tubingen: Edition Diskord, 1986). Английский перевод, выполненный Кеннетом Маккормиком, появился в: Sabina Spielrein, "Destruction as the Cause of Coming into Being", Journal of Analytical Psychology 39 (1994): 187-90. [Русский перевод: Сабина Шпильрейн, "Деструкция как причина становления", Логос 5 (1994): 207-38 — Прим. перев. ]

190

Весной 1996 г. взаимоотношения Фрейда с Юнгом стали темой поставленной на Бродвее пьесы с простым названием — "Сабина". Написанная Уилли Гольцманом и поставленная Мэли Бенсьюзен, эта пьеса в течении нескольких месяцев собирала аншлаги.

191

FJ 207-8.

192

Kristie Miller, "The Letters of C.G.Jung and Medill and Ruth McCormick", Spring 50 (1990): 21-22. Подробно об этом см.: Kristie Miller, Ruth Hanna McCormick: A Life in Politics (Albuquerque: University of New Mexico Press, 1992).

193

Aline Valangin interview, Sept. 2, 1970, JBA, 4-5, 7.

194

Tina Keller, "Recollections of My Encounter with Dr. Jung", JBA, B12.

Первоначально Келлер дала интервью в 1968 г., но затем она попросила, чтобы запись интервью уничтожили, а вместо нее использовали ее собственные мемуары.

195

Forrest Robinson, Love's Story Told: A Life of Henry A.Murray (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992). Это наиболее надежный с научной точки зрения источник по взаимоотношениям между Мюрреем и Морган.

196

Руководство по поводу того, как совершать ритуал, а также детальные описания новой личной мифологии можно найти в личных заметках Христианы Морган в CLM.

197

Susanne Trub interview, Sept. 21, 24, 1970, JBA, 20, 29.

198

Местонахождение дневников Тони Вольф в настоящий момент остается неизвестным, хотя в сентябре 1970 г., когда Сюзанна Трюб давала интервью для Проекта биографических архивов К.Г.Юнга, они безусловно существовали

199

Triib interview, JBA, 73-74.

200

FJ, 440.

201

Оригинал в LC.

202

Заявление Келлер, JBA, D5.

203

John Layard interview, Dec. 17, 1969, JBA, 34.

204

Согласно интервью Генри Мюррея, 1970, JBA.

205

Интервью с Трюбом, JBA, 15-16.

206

Интервью с Карлом Майером, Sept. 11, 15, 22, 1970, JBA, 26-27.

207

Интервью с Лайярдом, Dec. 17, 1969, JBA, 59.

208

C.G.Jung, Analytical Psychology: Notes of the Seminar Given in 1925, ed. William McGuire (Princeton: Princeton University Press, 1989), 23.

209

E.A.Bennett, Meetings with Jung; Conversations Recorded During the Years 1946-1961 (Zurich: Daimon, 1985), 117-18.

210

FJ, 251-52.

211

Ibid., 258.

212

Ibid., 296.

213

Ibid., 308.

214

Ibid., 483-84.

215

Ibid., 269.

216

Ibid., 279. Русск. перев.: Указ. изд., стр. 412.

217

C.G.Jung, Uber die Psychologie der Dementia praecox: Ein Versuch (Halle: Carl Marhold, 1907). Первым A.A.Brill (New York: The Journal of Nervous and Mental Disease, 1909). Работа имеется в CW 3.

218

Sabina Spielrein, "Uber den psychologischen Inhalt eines Falls von Schi-zophrenie", Jahrbuch fur psychoanalytische und psychopathologische Forschungen 3 (1912): 329-400; Jan Nelken, "Analytische Beobachten uber Phantasien eines Schizophrenen", Jahrbuch fur psychoanalytische und psychopathologische Forschungen 4 (1912): 504-62; Carl Schneiter, "Ar-chaische Elemente in den Wahnideen eines Paranoiden", in C.G.Jung, ed., Psychologische Abhandlungen (Leipzig: Franz Deuticke, 1914).

219

Jahrbuch fur psychoanalytische und psychopathologische Forschungen 3 (1911): 120-227; 4 (1912): 162-464. C.G.Jung, Wandlungen undSymbole der Libido: Beitrage zur Entwicklungsgeschichte des Denkens (Leipzig: Franz Deuticke, 1912). Первым английским переводом был: C.G.Jung, Psychology of the Unconscious: A Study of the Transformations and Symbolisms of the Libido, trans. Beatrice M. Hinkle (New York: Moffat, Yard, 1916). Этот перевод был переиздан в 1991 г. как CWB. Все англоязычные цитаты даны здесь по изданию 1916 г.

220

Детальный анализ Wandlungen имеется в JC, 109-37.

221

Frank Miller, "Some Instances of Unconscious Creative Imagination", Journal of the American Society for Psychical Research 1 (1907): 287-308. Фотографии см. в книге: Sonu Shamdasani, "A Woman Called Frank", Spring 50 (1990): 25-56.

222

MDR, 85. Русск. перев.: Указ. изд., стр. 91-92.

223

Ernst Haeckel, Die Radiolarien (Rhizopoda radiaria): Eine Monograph (Berlin: G.Reimer, 1862). Наиболее известной книгой Геккеля, в которой содержится обсуждение филогенеза в психологии, является: Die Welt-ratzel: Gemeinverstandliche Studien uber Monistische Philosophie (Bonn: E.Strauss, 1899), впервые переведенная как: The Riddle of the Universe, trans. Joseph McCabe (New York: Harper and Brothers, 1900).

224

Ibid., 96. Русск. перевод: Указ. изд. — стр. 98.

225

Ibid., 508. Русск. перевод: Указ. изд., стр. 126.

226

Ibid., 501. Русск. перевод: Указ. изд., стр. 119.

227

Eva Brabant, Ernst Falzeder, and Patricia Giampieri-Deutsch, eds., The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, vol. 1, 1908-1914, trans. Peter T. Hoffer (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992), 399.

228

Jung, Psychology of the Unconscious, 128. Русск. перевод: Указ. Изд. — стр. 124-25.

229

См.: Leon Poliakov, The Aryan Myth: A History of Racist and Nationalist Ideas in Europe, trans. Edmund Howard (New York: Basic Books, 1974); Maurice Oleander, The Languages of Paradise: Race, Religion and Philology in the Nineteenth Century (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992); J.P.Mallory, In Search of the Indo-Europeans (London: Thames and Hudson, 1989).

230

Susanne Marchand, Down From Olympus: Archaelogy and Philhellinism in Germany, 1750-1970 (Princeton: Princeton University Press, 1996); Eliza Marian Butler, The Tyranny of Greece Over Germany: A Study of the Influence Exercised by Greek Art and Poetry Over the Great German Writers of the Eighteenth, Nineteenth and Twentieth Centuries (Cambridge: Cambridge University Press, 1935); Anthony La Vopa, "Specialists Against Specialization: Hellenism as Professional Ideology in German Classical Studies", in Geoffrey Cocks and Konrad Jarausch, eds., German Professions, 1800-1950 (New York: Oxford University Press, 1990).

231

MDR, 29. Русск. перев.: Указ. изд., стр. 41.

232

Ernest Jones, Free Associations: Memoirs of a Psychoanalyst (New York: Basic Books, 1959), 35.

233

Jung, Analytical Psychology, 25.

234

Richard Dorson, "The Eclipse of Solar Mythology", in Thomas Sebeok, ed., Myth: A Symposium (Bloomington: Indiana University Press, 196 .

235

Friederich Max Mulier, India: What Can It Teach Us? A Course of Lectures Delivered before the University of Cambridge (New York, 1883), 216.

236

F.Max Mulier, Lectures on the Science of Language, Delivered at the Royal Institution of Great Britain in February, March, April and May, 1868, 2d series (New York: Scribner's, 1869), 520.

237

R. Andrew Paskauskas, ed., The Complete Correspondence of Sigmund Freud and Ernest Jones, 1908-1939 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), 180.

238

Ibid., 182.

239

Brabant et al., Freud/Ferenczi, 1: 490-91.

240

Lou Andreas-Salome, The Freud Journal, trans. Stanley Leavy (London: Quartet Books, 1987), 138.

241

FJ, 386.

242

Poul Bjerre, The History and Practice of Psychoanalysis, trans. Elizabeth Barrow (Boston: Richard Badger, 1916).

243

C.G.Jung to Poul Bjerre, Nov. 10, 1913. Poul Bjerre Papers, КВ. Я признателен Курту Альмквисту, обнаружившему это письмо, а также Ларсу Хольму, сообщившему мне о его существовании. Хотя очевидно, что эта пачка писем обсуждалась составителями сборника юнговских писем (см. JL), данного письма в нем нет.

244

FJ, 550. Вот текст этого письма: "Глубокоуважаемый господин профессор! От д-ра Медера я узнал, что вы сомневаетесь в моей "bona fide" [Добросовестность (фр.). — Прим. перев.]. Я был вправе ожидать, что столь серьезные обвинения будут сообщены непосредственно мне. Поскольку вы выдвинули против меня самый тяжкий упрек, какой только можно выдвинуть против человека, то дальнейшее сотрудничество с вами я считаю невозможным. Поэтому я слагаю с себя возложенные вами на меня обязанности редактора "Ежегодника". О своем решении я поставил в известность Блейлера и Дойтике. С искренним уважением д-р К.Г.Юнг". Русск. перев.: Указ. изд., стр. 465-66.

245

Jung to Bjerre, Nov. 10, 1913, КВ.

246

/С, 75-108.

247

Подробно об этом см.: Jost Hermand, Old Dreams of a New Reich; Volkish Utopias and National Socialism (Bloomington: Indiana University Press, 1992); Richard Hamann and Jost Hermand, Stillkunst urn 1900 (Munich: Nymphenburger Verlagshandlung, 1973); Jost Hermand, "The Distorted Vision: Pre-Fascist Mythology at the Turn of the Century", in Walter Wetzels, ed., Myth and Reason: A Symposium (Austin: University of Texas Press, 1973); George Mosse, The Crisis of German Ideology: Intellectual Origins of the Third Reich (New York: Grosser and Dunlap, 1964); Nicholas Goodrick-Clarke, The Occult Roots of Nazism: Secret Aryan Cults and Their Influence on Nazi Ideology (New York: New York University Press, 1995); Peter Levenda, Unholy Alliance: A History of Nazi Involvement with the Occult (New York: Avon Books, 1995); Karlheinz Weis-smann, Schwarze Fahnen, Runenzeichen: Die Entwicklung der politischen Symbolik der deutschen Rechten zwishen 1890 und 1945 (Dusseldorf: Droste Verlag, 1991); Hermann Gilbhard, Die Thule Gesellschaft: Vom okkulten Mummenschanz zum Hakenkreuz (Munich: Kiessling Verlag, 1994); Rene Freund, Braune Magie, Okkultismus, New Age und Natio-nalsozialismus (Vienna; Picus Verlag, 1995).

248

Относительно трансформации, которую претерпели в девятнадцатом веке германские культурные фантазии насчет естественной религии древних германцев, а также насчет древнегерманской религии и мистерий Одина/Водена/Вотана см. следующие издания: Karl-Heinz Kohl, "Naturreligion: Zur Transformationsgeschichte eines Begriffs", in Richard Faber and Renate Schleiser, eds., Die Restauration der Gutter: Antike Religion und Neo-Paganismus (Wurzburg: Koenigshausen and Neumann, 1986). В том же самом томе см.: Ekkehard Hieronimus, "Von der Germanen-Forschung zum Germanen-Glauben: Zur Religionsgeschichte des Prafaschis-mus". На английском языке см. такие работы Хильды Эллис Дэвидсон (Hilda Ellis Davidson): "Germanic Religion", in C.Jouco Bleeker and George Widengred, eds., Historia Religionum: Handbook for the History of Religions, vol. 1 (Leiden: EJ.Brill, 1969); "The Germanic World", in Michael Loewe and Carmen Blacker, eds., Divination and Oracles (London: George Allen and Unwin, 1981); The Lost Beliefs of Northern Europe (London: Routledge, 1993). Также полезны главы: "Germanic Peoples" and "Late Germanic Religion" in Prudence Jones and Nigel Pennick, A History of Pagan Europe (London: Routledge, 1995).

249

Цит. по: Mosse, Crisis of German Ideology, 59.

250

"Sonnwendfest", Der Monismus: Zeitschrift fur einheitliche Weltanschauung und Kulturpolitik 5 (1910): 126. Репрезентативный взгляд на поклонение солнцу и на его культы в духе древних арийцев представлен в книге одного из современников Юнга: Leopold von Schroeder, Arische Religion (Leipzig: H.Haessel Verlag, 1916), vol. 2, где обсуждаются солнце, боги солнца, а также Sonnenkult der Arier и их празднества в честь огня. Насчет того, что думали по поводу соответствующих фестивалей национал-социалисты см.: Jakob Wilhelm Hauer, Fest unr Feier aus deutscher Art (Stuttgart: K.Gutbrod, 1936).

251

Paul Bramwell Means, Things That Are Caesar's: The Genesis of the German Church Conflict (New York: Round Table Press, 1935), 166.

252

"Eine geistige Bewegung, ein Niveau, eine Richtung, ein Protest, ein neuer Kult oder vielmehr der Versuch, aus uralten Kulten wieder neue religiose Moglichkeiten zu gewinnen". Franziska zu Reventlow, Von Paul zu Pedro/Herrn Dames Aufzeichnungen: Zwei Romanen, ed. Else Reventlow (Frankfurt am Main: Verlag Ullstein, 1976), 128-29. О ее жизни и работе см.: Richard Faber, Franziska zu Reventlow und die Schwabinger Gegen-kultur (Vienna: Boehlau, 1993).

253

Reventlow, Herrn Dames Aufzeichnungen, 154.

254

Относительно Фидаса см.: Janos Frecot, Johann Friedrich Geist, and Diethart Kerbs, Fidus 1868-1948: Zur asthetischen Praxis burgerlicher Fluchtbewegungen (Munich: Rogner and Bernhard, 1972).

255

фон Вере иногда писал под псевдонимами Максимилиана Фердинанда и Г.Хермана. См.: Maximilian Ferdinand, D.I.S. "Sexualreligion". En-thuellungen, 3 vols, Sexual-Mystic, Sexual Moral, Sexual Magie, Bilder-schmuck von Fidus. (Leipzig: Wilhelm Friedrich, 1897); Maximilian Ferdinand, Wanidis. D.I.S. Die arische "Sexualreligion" als Volks-Verede-lung in Zeugen, Leben, und Sterben. Bilder von Fidus. Mit einem Anhang tiber "Menschenzuchtung" von Carl du Prel. (Leipzig: Wilhelm Friedrich, 1897).

256

Aleister Crowley, The Confessions of Aleister Crowley: An Authobiography, eds. John Symonds and Kenneth Grant (New York: Bantam, 1969), 889.

257

Большая часть этой главы (так же как и разделы шестой главы, посвященные солярной мифологии Макса Мюллера и филологии в целом) взяты из двух моих написанных ранее работ, одна из которых уже опубликована, а другая будет вскоре опубликована. Первой из них является моя статья "Львиноголовый Юнг" ("Jung the Leontocephalus"), напечатанная в журнале Spring 53 (1992). Я хотел бы поблагодарить редактора этого журнала Чарльза Боэра за любезно данное им разрешение воспроизвести некоторые ее части. Вторым источником данной главы является мое введение к подборке юнговских работ в злополучной антологии Mysteria: Jung and the Mysteries, выход которой должен был состояться весной 1995 г., но был отменен моим издателем ввиду протестов со стороны семьи Юнга. Я хотел бы поблагодарить издательство Принстонского университета за любезно возвращенные мне все законные права на мое эссе.

Все цитаты из юнговского семинара 1925 г. по аналитической психологии, приводимые в этой главе, были сверены с архивной копией оригинальной распечатки, сделанной в ноябре 1925 г. с рукописных конспектов лекций, принадлежащих Кэри Ф. де Ангуло. Я слегка изменил пунктуацию для того, чтобы сделать английский текст более читабельным, но совершенно не изменил смысл. Для удобства я дополнил нумерацию страниц издания версии 1989 г. той нумерацией, которая была во втором издании (1939) заметок Сагу F. de Angulo. Этой версией является: C.G.Jung, Analytical Psychology: Notes of the Seminar Given in 1925 by C.G.Jung, ed. William McGuire (Princeton: Princeton University Press, 1989), здесь и далее обозначаемая как АР. Открывающий данную главу эпиграф находится в: АР, 97-98.

258

MDR, vii. Русск. перев.: указ. изд. — стр. 8.

259

Ibid., 170-99. В указ. русск. изд.: с.173-200.

260

Ibid., 181. Русск. перев.: Указ. изд., стр. 183.

261

АР, 89.

262

MDR, 182. Русск. перев.: Указ. изд., стр. 184.

263

АР, 95. Юнговский опыт обожествления, изложенный на этой лекции 8 июня 1925 г., можно найти в: АР, 95-99.

264

АР, 96.

265

Ibid., 98.

266

Ibid., 99.

267

Ibid., 92.

268

C.G.Jung, Nietzsche's "Zarathustra": Notes of the Seminar Given in 1934-1939, ed. James L. Jarrett, 2 vols. (Princeton: Princeton University Press, 198 , 1: 460-61.

269

См.: Friedrich Creuzer, Symbolik und Mythologie der alten Volker, be-sonders der Griechen, 4 vols. (Leipzig: Heyer and Leske, 1810-1812). По поводу Крейцера см.: Arnoldo Momigliano, "Friedrich Creuzer and Greek Historiography", Journal of the Wartburg and Courtald Institutes 9 (1946): 152-63; A.Momigliano, "Ancient History and the Antiquarians", Journal of the Wartburg and Courtald Institutes 13 (1950): 285-318; Martin Donougho, "Hegel and Friedrich Creuzer: Or, Did Hegel Believe in Myth?" in David Kolb, ed., New Perspectives on Hegel's Philosophy of Religion (Albany: State University of New York Press, 1992). На немецком языке см. обсуждение в: Alfred Baumler, "Einleitung", in Der My thus von Orient und Occident: Eine Metaphysik der Alten Welt, aus den Werken von J.J. Bachofen, ed. Alfred Baumler (Munich: C.H.Beck'sche Verlagsbuchhandlung, 1926) В этом вступительном эссе дается полезный обзор мифологических исследований не только самого Крейцера, но также и Жорреса, Савиньи, Гримма, К.О.Мюллера, Ранка и Баховена, равно как и мифологических и философских увлечений в рамках романтического движения.

270

FJ, 258. Русск. перев.: Указ. изд. — стр. 405.

271

Юнг усвоил и впитал следующие работы Дитриха: Abraxas: Studien zer Religionsgeschichte des spatern Altertums (Leipzig: B.G.Teubner, 1891); Nekyia: Beitrdge zur Erklarung derneuentdeckten Petrusapokalypse (Leipzig: B.G.Teubner, 1905); Mutter Erde: Ein Versuch iiber Volksreligion (Leipzig: B.G.Teubner, 1905); Eine Mithrasliturgie(heipzig: B.G.Teubner, 1903).

272

Walter Burkert, Ancient Mystery Cults (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987), 1.

273

В своих более поздних алхимических сочинениях Юнг все же признал, что в привлечении его внимания к сходству между герметическим, гностическим и алхимическим символизмом сыграли свою роль такие работы Райценштайна как: Poimandres: Studien zur griechischaegyptische und /nichristlischen Literatur (Leipzig: B.G.Teubner, 1904); Die hellenistis-chenMysterienreligionon nachihren Grundgedanken und Wirkungen (Leipzig: B.G.Teubner, 1910). См. также третье издание английского перевода последней работы, сделанного в 1926 г. Джоном Стили: Hellenistic Mystery Religions: Their Basic Ideas and Significance (Pittsburgh: Pickwick Press, 197 .

274

Franz Cumont, Textes et monumentes figures relatifs aux mysteres de Mithra, 2 vols. (Brussels: H.Lamertin, 1896, 1899) В Wandlungen Юнг ссылается на Franz Cumont, Die Mysterien des Mithra: Ein Beitrag zur Religionsgeschichte der romiscken Kaiserzeit, trans. H.Gehrich (Leipzig: B.G.Teubner, 1903).

275

K.H.E. De Jong, Das Antike Mysterienwesen in religionsgeschichtlicher, ethnologischer undpsychologischerBeleuchtung (Leiden, E.J.Brill, 1909).

276

Ibid., 269.

277

См.: A.J.Festugiere, Personal Religion Among the Greeks (Berkeley: University of California Press, 1954). Другими полезными источниками по античным мистериям являются: Luther Martin, Hellenistic Religions: An Introduction (New York: Oxford University Press, 1987); Marvin Meyer, ed., The Ancient Mysteries: A Sourse-book (San Francisco: Harper and Row, 1987); Arthur Darby Nock, Conversion: The Old and New in Religion from Alexander the Great to Augustine of Hippo (London: Oxford University Press, 1933); Walter Burkert, Greek Religion, trans. John Raffan (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1985), первоначально появившаяся как Griechische Religion der archaischen und klassischen Epoche (Stuttgart: Verlag W. Kohlhammer, 1977). Детальное описание языческого эллинистического мира поздней античности имеется в: Robin Lane Fox, Pagans and Christians (New York: Alfred A.Knopf, 1989).

278

Burkert, Ancient Mystery Cults, 11-12.

279

Ibid., 8.

280

Концепция стадиальной модели ритуалов была впервые выдвинута для объяснения данной формы ритуального поведения современником Юнга Арнольдом ван Геннепом в его книге: Les rites de passage (Paris: Nourry, 190 . См. также: Victor Turner, The Ritual Process: Structure and Anti-Structure (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1969); Mircea Eliade, Rites and Symbols of Initiation: The Mysteries of Birth and Rebirth (New York: Harper Colophon, 195 .

281

Burkert, Ancient Mystery Cults, 3.

282

"Следует признать, 4TQ ПОИСК мистериальных текстов является по сути своей бесполезным по двум причинам: никакая библиотека Наг Хаммади никогда не будет открыта, ибо таковой никогда не было, никогда не было и кораблекрушения, о котором фантазировал Кьюмон". Ibid., 69.

283

См. /С, 69.

284

Апулей, "Метаморфозы", XI, 23. Русск. перевод дан по изд: Апулей, "Метаморфозы и другие сочинения", пер. Е.Рабиновича (Москва, Художественная литература, 198 , стр.298.

285

Franz Cumont, The Mysteries of Mithras, trans. Thomas McCormic (New York: Open Court, 1903), 43.

286

В наши дни ученые скептически относятся к идеям Кьюмона и Юнга о том, что некоторые черты митраического ритуала были переняты христианской церковью. См.: J.P.Kane, "The Mithraic Cult Meal in Its Greek and Roman Environment", in J.Hinnels, ed., Mithraic Studies, vol. 2 (Manchester: Manchester University Press, 1975).

287

См.: David Ulansey, "The Mithraic Mysteries", Scientific American 261 (Dec. 1989): 130-35; "Mithras and the Hypercosmic Sun", in John Hinnels, ed., Studies on Mithraism (Rome: L'Erma di Bretschneider, 1969); The Origins of the Mithraic Mysteries (New York: Oxford University Press, 1989). Дополнительная информация о митраических мистериях имеется в: Roger Beck, Planetary Gods and Planetary Orders in the Mysteries of Mithras (Leiden: E.J.Brill, 198 ; Roger Beck, "Mithraism Since Franz Cumont", Aufsteig und Niedergang der romischen Welt, vol.2 (Berlin: Walter de Gruyter, 1984); R.L.Gordon, "Franz Cumont and the Doctrine of Mithraism", in J.Hinnels, ed., Mithraic Studies, vol. 1 (Manchester: Manchester University Press, 1971); R.L.Gordon, "Reality, Evocation and Boundary in the Mysteries of Mithras", Journal of Mithraic Studies 3 (1982): 19-99. Наиболее современной работой на немецком языке является: Reinhold Merkcelbach, Mithras: Ein persisch-romischer Myste-rienkult (Koeningstein: Verlag Anton Hain Meisenheim, 1984).

288

Ulansey, Origins, 103-12

289

C.G.Jung, Psychology of the Unconscious, trans. Beatrice M. Hinkle (New York: Moffat, Yard, 1916), 222.

290

FJ, 326. В "Метаморфозах и символах" Юнг написал, что "Юлиан Отступник предпринял последнюю, безуспешную попытку вызвать триумф митраизма над христианством", Psychology of the Unconscious, 498. В письме к Фрейду от 26 июня 1910 г., судя по всему, объединил себя с Юлианом, написав: "Вот почему достойный похвалы Юлиан Отступник что есть сил пытался противопоставить христианскому таинству митра-ические мистерии (ввиду их большей пригодности)", FJ, 337.

291

Ulansey, Origins, 93.

292

Jung, Psychology of the Unconscious, 474.

293

FJ, 334. Эта цитата взята из недатированного фрагмента письма Фрейда к Юнгу, по всей вероятности написанного и посланного около 22 июня 1910 г.

294

Ibid., 337. Это письмо датировано 26 июня 1910 г.

295

Ibid.

296

Ibid., 427.

297

Jung, Psychology of the Unconscious, 474. Русск. перевод: указ. Изд. — с.412.

298

Gordon, "Reality, Evocation and Boundary", 32.

299

Cumont, The Mysteries of Mithras, 155.

300

Jung, Psychology of the Unconscious, 494. [В указ. русск. изд.: стр. 414.].

C.G.Jung, Mysterium Coniunctionis, CW 14, par. 168. Русск. перевод: К.Г.Юнг, "Mysterium Coniunctionis". — пер. О.Чистяков. — М., Рефл-бук, К., Ваклер, 1997. - стр. 149.

301

Howard Jackson, "The Meaning and Function of the Leontocephaline in Roman Mithraism", Numen 32 (1985): 29.

302

C.G.Jung, "The Tavistock Lectures", CW 18. Русск. пер.: К.Г.Юнг, "Тэвистокские лекции". — пер. В.Менжулина. — М., Рефл-бук, К., Ваклер, 1998. - стр.139.

303

Jackson, "The Meaning and Function", 34.

304

MDR, 182-83. Русск. перев.: указ. изд. - стр.184.

305

JL, 1:40-41.

306

Jung, Psychology of the Unconscious, 78.

307

Ibid., 82-83. Русск. перев.: указ. изд. — стр. 83-84.

308

Ibid., 80. Русск. перв.: указ. изд. — стр. 81-82.

309

Cumont, The Mysteries of Mithras, 4.

310

Относительно того, как современники Юнга оценивали предположения о существовании религии древних арийцев см.: Leopold von Shroeder, Arische Religion, 2 vols. (Leipzig: Hassel Verlag, 1914, 1916); Hermann Brunnhofer, Arische Urzeit, Forschungen auf dem Gebeite des Altexten Vorder- und Zentralasiens nebst Osteuropa (Bern: A.Francke, 1910); Rudolph Otto, Gotheit und Gottheiten der Arier (Giesen: Alfred Topelmann Verlag, 1932); Jakob Wilhelm Hauer, Das religiose Artbild der Indogerma-nen und die Grundtypen der indo-arischen Religion (Stuttgart: W.Kohlham-mer, 1937). См. также пространные примечания Юнга в Wandlungen.

311

Dieterich, Eine Mithraliturgie, ix, 161. Отзвук этого имеется в книге, которую George Moose как-то раз назвал библией народнического движения: Houston Stewart Chamberlain, The Foundations of the Nineteenth Century, 2 vols., trans. John Lees (London: John Lane, 1911). Обсуждая "мифологию внутреннего опыта", Чемберлен говорит, что "центральной идеей индо-иранских религий" (включая и христианства в его арийской версии) является "жажда искупления, надежда на спасение; эта идея искупления не была чужда и эллинам; мы находим ее в их мистериях". С другой стороны, "эта идея всегда была и по сей день остается чужда евреям; она абсолютно противоречит всей их концепции религии", 2:31.

312

Chamberlain, Foundations, 1:211-12. Оригинальным немецким изданием является: Die Grundlagen des Neunzehnten Jahrhunderts, 2 vols. (Munich: F.Bruckmann Verlag, 1899). Относительно жизни и деятельности Чемберлена см.: Geoffrey Field, Evangelist of Race: The Germanic Vision of Houston Srewart Chamberlain (New York: Columbia University Press, 1981). Относительно того, как высоко ценился Чемберлен во времена Третьего Рейха см.: Hugo Meyer, Houston Srewart Chamberlain als volkischer Denker (Munich: F.Bruckmann Verlag, 1939).

313

Chamberlain, Foundations, 1:200.

314

Jung, Psychology of the Unconscious, 499.

315

См. обсуждение "Пар.сифаля" в: Peter Wapnewski, "The Operas as Literary Works", а также: Dieter Borchmeyer, "The Question of Anti-Semitism", in Ulrich Mueller and Peter Wapnewski, eds., Wagner Handbook, trans, ed.John Deathridge (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992). Оригинальное издание — Richard-Wagner Handbuch (Stuttgart: Alfred Kroner Verlag, 1986).

316

См.: Leopold von Schroeder, Die Vollendung des Arise hen Mysteriums in Bayreuth (Munich: J.F.Lehmann, 1911).

317

George Mosse, The Crisis of Germany Ideology: Intellectual Origins of the Third Reich (New York: Schocken, 1981 [1964]), 43.

318

См.: Felix Genzmer, Heliand und die Bruchstucke der Genesis (Stuttgart: Reclam, 1982) считается одним из лучших переводов. Относительно народнических интерпретаций "Хелианд" в девятнадцатом веке см.: A.F.C.Vilmar, Deutsche Alterttirmer im Heliand als Einkleidung der evangelischen Geschichte (Marburg: N.G.Elwert'sche Universitats-Buch-handlung, 1845). На английском языке см. перевод с древнесаксонского оригинала Рональда Мёрфи: S.J., The Heliand: The Saxon Gospel (New York: Oxford University Press, 1992). См. также: G.Ronald Murphy, S.J., The Saxon Savior: The Transformation of the Gospel in the Ninth-Century Heliand (New York: Oxford University Press, 1989).

319

MDR, 313-14. Русск. перев.: Указ. изд. - стр. 309.

320

Eugen Bohler interview, May 1970, JBA, 5, 10.

321

См. фотографию Ttirstkreuze и сопровождающую ее статью: "Wotans wilde Jagd: Archaische Nachtgespenster im Luzerner Hinterland", Neue Zurcher Zeitung, Dec. 12, 1995, 44.

322

Murphy, The Heliand, 54-55.

323

Septem Sermones ad Mortuous ("Семь наставлений мертвым") не были напечатаны при первой публикации MDR, но были приведены в качестве приложения в последующих изданиях. Я хотел бы поблагодарить издательство Random House, Inc., а также Pantheon Books (подразделение Random House) за разрешение воспроизвести Sermo VII в полном объеме. Наставления присутствуют в качестве приложения во всех немецких изданиях ETG. Полезная интерпретация имеется в: StephanA. Hoeller, The Gnostic Jung and the Seven Sermons to the Dead (Whea-ton, III.: The Theosophical Publishing House, 1982).

324

"Die grossen Probleme der Menshheit wurden noch nie durch allgemeine Gesetze, sondern immer nur durch die Erneuerung der Einstellung des Einzelnen gelost". C.G.Jung, Die Psychologie der unbewussten Prozesse: Ein Uberblick tiber de moderne Theorie und Methode der analytischen Psychologie (Zurich: Verlag von Rascher & Cie, 1917), 7. Первый английский перевод появился в: C.G.Jung, Collected Papers on Analytical Psychology, 2d ed., ed. Constance Long (New York: Moffat, Yard, 1917) под заглавием "The Psychology of the Unconscious Processes", trans. Dora Hecht. Русск. перевод данного отрывка дан по изданию: К.Г.Юнг,"О психологии бессознательного" . — ("Психология бессознательного", пер. А.Кричевского). — Москва: Канон, 1994. — стр.28.

325

Ernest Jones, "Der Gottmensch-Komplex; Der Glaube, Gott zu Sein, und die daraus folgenden Charaktermerkmale", Internationale Zeitschrift fur artzlische Psychoanalyse I (1913): 313-29. Английский перевод — "The Gad Complex: The Belief That One Is God and the Resulting Character Traits" — содержится в: Ernest Jones, Essays in Applied Psychoanalysis, vol. 2 (New York: International Universities Press, 1964).

326

Alphonse Maeder interview, Jan. 28, 1970, JBA, 18, 10.

327

Рукопись интервью с Тиной Келлер: "Recollections of My Encounter with Dr. Jung", 1968, JBA, A2, B12, A5. Высказывания Келлер являются лучшим источником информации относительно психотерапевтических техник, применявшихся Юнгом в эти ранние годы.

328

Неозагдавленная копия перевода речи, которая, как предполагается, была произнесена Юнгом в Психологическом Клубе в 1916 г., находится среди бумаг Фанни Боудич Кац в CLM. В машинописной копии содержатся исправления, сделанные неизвестной рукой, и они были внесены в цитируемые в данной книге фрагменты. Ссылки на основание Клуба и на статью под названием "Трансцендентальная функция" дают возможность датировать этот документ 1916-м годом и с высокой степенью вероятности предполагать, что ее произнес именно Юнг. В правом верхнем углу первой страницы напечатано: "Frl. Moltzer"; это, видимо, указывает на то, что переводчиком была Мария Мольцер. К 1916 г. Моль-цер успела зарекомендовать себя в качестве наиболее компетентного переводчика Юнга на английский язык, и, пока не появится новая документация, которая окончательно докажет нечто иное, я буду продолжать считать, что это именно перевод, а не документ, написанный Юнгом по-английски. В полном виде этот документ приводится в JC, 250-54. Несмотря на то, что распорядители юнговского наследия дали в 1994 г. издательству Принстонского университета разрешение напечатать эту, как они ее назвают, "Лекцию о Гете", они не предоставили подтверждения того, что это действительно речь К.Г.Юнга. Очень даже может быть, что этот документ в большей степени принадлежит Мольцер, чем Юнгу. Быть может, в один прекрасный день появится немецкий оригинал, который разрешит все проблемы.

329

Юнг использовал термин "руководящая фикция" в своем эссе 1913-го года о психологических типах [русский перевод данной работы, выполненный С.Лорие (в редакции В.Зеленского) имеется в книге: К.Г.Юнг, "Психологические типы". — Санкт-Петербург: Ювента, Москва: Про-гресс-Универс, 1995. — стр.595-607. Относительно термина "руководящая фикция" см. особо стр. 607 данного издания. Прим. перев.]. Он созвучен со сходными понятиями Альфреда Адлера.

330

E.O.Lippman, Entstehung und Ausbreitung der Alchemie, vol. 1 (Berlin: Springer, 1919); Julius Ruska, E. Wiedemann, "Beitrage zur Geschichte der Naturwissenschaften, LXVII: Alchemistische Decknamen", Sitzungs-berichte der physikalisch-medizinischen in Erlangen 5 (1923): 1-23, 6 (1924): 17-36. В своей более поздней работе Юнг даже попытался ариизи-ровать алхимию, заявив, что распространенная в ней фигура Меркурия на самом деле является Вотаном; но аргументы для этого найти не так-то просто, поскольку не существует ни одного алхимического текста, в котором упоминался бы Вотан или производилось его отождествление с Меркурием. Ценная критика юнговского не-исторического и чрезмерно психологического подхода к алхимии имеется в: Barbara Obrist, Les debuts de Virnagerie alchemique (XIV-XV siecles) (Paris: Le Sycomore, 1982).

331

См.: C.G.Jung, "The Conception of the Unconscious", in Long, Collected Papers — это первая английская версия данной работы, впервые напечатанной во французском переводе, выполненном M.Marsen с оригинальной рукописи Юнга на немецком. См.: C.G.Jung, "La Structure de l'inconscient", Archives de psychologie (Geneva) 16 (1916): 152-79. Другой английский перевод имеется в CW I.

332

Jung, "The Conception of the Unconscious", 458. [Русский перевод дан по изданию: К.Г.Юнг, "Психология бессознательного". — Москва: Канон, 1994. — с.220-21 (перевод В.Бакусева). В переводе В.Бакусева в цитируемом Р.Ноллом отрывке нет последнего предложения (В.Баку-сев воспользовался более поздней редакцией данного текста, содержащейся в Ges. Werke, Bd. 7 — CW 7.). Поэтому я привел его в своем собственном переводе. Прим. перев. ]

333

См. прим. 2 к данной главе. Я пользовался личным экземпляром Фанни Боудич Кац, полученным ею в Цюрихе в 1917 г.

334

"Diese Dominanten sind die Herrschenden, die Gotter". Jung, Die Psychologie der unbewussten Prozesse, 117. Русский перевод дан по изданию: К.Г.Юнг, "Психология бессознательного". — Москва: Канон, 1994. — с.141 (перевод А.Кричевского).

335

MDR, 189-91. Здесь также использованы фрагменты из русского перевода MDR — см. указ. изд. — стр. 191-92.

336

Цветная репродукция на полную страницу имеется в: Aniela Jaff, C.G.Jung: Word and Image (Princeton: Princeton University Press, 1979), 76.

337

См.: Nathan Hale, ed., James Jackson Putnam and Psychoanalysis: Letters Between Putnam and Sigmund Freud, Ernest Jones, William James, San-dor Ferenczi and Morton Prince, 1877-1917 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971)

338

FJ, 352.

339

Это и другие письма находятся среди документов Фанни Боудич Кац, CLM. В данной главе я даю даты всех цитируемых мною писем из этой коллекции непосредственно в тексте. Поэтому я не делаю сносок по каждому отдельному письму. Я цитирую письма Фанни к Юнгу и Джеймсу Джексону Патнэму, Юнга и Патнэма к Фанни, Марии Мольцер к Фанни и Рудольфу Кацу, а также Юнга к Сельме Боудич. Дневник анализа Фанни за 1916 г. состоит из ряда страниц, начатых в июне 1916 г. и выделенных в отдельную папку, а также самого дневника за 1916 г. Имеется также дневник анализа за 1917 г. В этих дневниках отсутствует нумерация страниц, но я определяю дату записи по рассматриваемому материалу. Имеются также дневники за 1912 и 1913 гг. с конспектами семинаров, проводившихся Юнгом и проф. Hausherr. В них также нет нумерации страниц.

340

Это и другие письма находятся среди документов Фанни Боудич Кац, CLM. В данной главе я даю даты всех цитируемых мною писем из этой коллекции непосредственно в тексте. Поэтому я не делаю сносок по каждому отдельному письму. Я цитирую письма Фанни к Юнгу и Джеймсу Джексону Патнэму, Юнга и Патнэма к Фанни, Марии Мольцер к Фанни и Рудольфу Кацу, а также Юнга к Сельме Боудич. Дневник анализа Фанни за 1916 г. состоит из ряда страниц, начатых в июне 1916 г. и выделенных в отдельную папку, а также самого дневника за 1916 г. Имеется также дневник анализа за 1917 г. В этих дневниках отсутствует нумерация страниц, но я определяю дату записи по рассматриваемому материалу. Имеются также дневники за 1912 и 1913 гг. с конспектами семинаров, проводившихся Юнгом и проф. Hausherr. В них также нет нумерации страниц.

341

Сестра (нем.). — Прим. перев.

342

Упоминание об этом замечании имеется в ряде интервью для JBA.

343

В этой и трех последующих главах, в тех случаях, когда какой-то фрагмент в письме или дневнике неразборчив, я отмечаю это знаком I ]. Все переводы с немецкого — мои собственные. Р.Н.

344

R.Andrew Paskauskas, ed., The Complete Correspondence of Sigmund Freud and Ernest Jones, 1908-1939 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), 186.

345

Eva Brabant, Ernst Falzeder, and Patricia Giampieri-Deutsch, eds., The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, vol. 1, 1908-1914 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992), 446.

346

Jolande Jacobi interview, JBA, 110.

347

Hale, James Jackson Putnam and Psychoanalysis, 33.

348

Paskauskas, Freud/Jones, 296.

349

Ernst Falzeder and Eva Brabant, eds. The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, vol. 2, 1914-1919, trans. Peter Hoffer (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996), 10.

350

Высказывание Тины Келлер, 1968, JBA, B19.

351

Ibid.

352

Ibid., B3.

353

Ibid., Dl.

354

Интервью с Альфонсом Медером, Jan. 28, 1970, JBA 11.

355

"Ihr Blick klart sich aber nur, wenn Sie in Ihr eignese Herz sehen".

356

Влечение (нем.). — Прим. Перев

357

"Dort wurde ich wie der kleinste Embryo, nur eine Celle, rund und klein, — sofort kam die Erinnerung an die Erfahrung in der Narkose woriiber ich nie mit Dr.Jung gesprochen hatte". Больше она об этом переживании ничего не сказала.

358

Посредником (нем.). — Прим. Перев.

359

Боязнь пространства

360

Richard Noll, "Styles of Psychiatric Practice, 1906-1925: Clinical Evaluations of the Same Patient by James Putnam, Adolph Meyer, August Hoch, Emil Kraepelin, and Smith Ely Jelliffe", History of Psychiatry, см. ниже.

361

Это описание взято из ее некролога ("End of Princess", Time, Sept. 5, 1932, 12) — иронической сводки причуд Эдит Рокфеллер-Маккормик, послужившей источником некоторых приводимых мною фактов.

362

См.: Harold F. McCormick, "An Account of Our Hungarian Trip", написанный, вероятно, в 1913 г и находящийся в: box 29 of the Harold F. McCormick Papers, Correspondence, Series IF: 1892-1947 (and n.d.), 90 boxes, including 12 vols. MIH. Далее эти документы будут обозначаться: HFM Corr.

363

Адрес их чикагского особняка — Прим. Перев.

364

HFM to John D. Rockefeller, Sr. (далее - JDR), Sept. 22, 1911, folder 248, box 32, family correspondence, Record Group (далее — RG), Senior III 2A, Rockefeller Family Archives (далее - REA), RAC.

365

См.: Kristie Miller, "The Letters of C.G.Jung and Medill and Ruth McCor-mic", Spring 50 (1990): 1-25.

366

HFM to Nettie Fowler McCormic (далее - NFM), HFM Corr., box 28, MIH.

367

HFM to NFM, July 12, 1912, NFM Corr. (incoming), box 127, MIH.

368

Ibid.

369

HFM to JDR, July 13, 1912, folder 248, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

370

Edith Rockefeller McCormick (далее - ERM) to HFM, Sept. 4, 1912, NFM Corr. (incoming), box 127, MIH.

371

C.G.Jung to NFM, Oct. 8, 1912, Stanley R. MacCormick Papers, general correspondence. Series IG: 1881-1931 (and n.d.), box 4, MIH.

372

Anita MacCormick Blaine (далее - AMB) to HFM, Oct. 11, 1912, NFM Corr. (incoming), box 125, MIH.

373

HFM to AMB, Oct. 14, 1912, NFM Corr. (incoming), box 127, MIH.

374

Советчица, вдохновительница — имя из римской мифологии, использующееся преимущественно в ироническом смысле — Прим. перев.

375

Eva Brabant, Ernst Falzeder, and Patricia Giampieri-Deutsch, eds., The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, vol. 1, 1908-1914, trans. Peter T. Hoffer (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992), 464.

376

Ibid., 473.

377

Ibid., 474.

378

Fowler McCormick (далее - FM) to JDR, Aug. 10, 1913, folder 249, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

379

FM interview, April 14, 1969, JBA, 7-8.

380

ERM to NFM, Nov. 22, 1913, NFM Corr. (incoming), box 131, MIH.

381

HFM to NFM, Dec. 9, 1913 (copy), folder 249, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

382

HFM to Muriel McCormick, May 9, 1914, HFM Corr., box 29, MIFI.

383

Muriel McCormick to HFM, July 13, 1914 (copy), NFM Corr. (incoming), box 137, MIH.

384

ERM to JDR, June 25, 1914, folder 249, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

385

Alexander Legge, "Comments on European War", Aug. 29, 1914, HFM Corr., box 29, MIH.

386

HFM to JDR, Oct. 3, 1914, folder 249, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

387

HFM to NFM, Oct. 12, 1914, NFM Corr. (incoming), box 137, MIH.

388

Ibid., Oct. 20, 1914.

389

Ibid., Oct. 28, 1914.

390

Ibid., Nov. 28, 1914.

391

Относительно взгляда на Юнга, которого придерживался Пол Меллон, см.: Paul Mellon (with John Baskett), Reflection in a Silver Spoon: A Memoir (New York: William Morrow, 1992), chap. 9, "C.G.Jung, Zurich, and Bollingen Foundation", 157-82.

392

HFM to NFM, April 14, 1915, NFM Corr. (incoming), box 144, MIH.

393

ERM to JDR, April 14, 1915, folder 250, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

394

HFM to NFM, May 31, 1915, NFM Corr. (incoming), box 144, MIH.

395

Ibid.

396

Ibid., June 3, 1915.

397

FM to NFM, June 18, 1915, in ibid.

398

HFM to NFM, July 9, 1915, in ibid.

399

Ibid., July 15, 1915.

400

FM interview, April 14, 1969, JBA, 3-4.

401

HFM to JDR, June 18, 1915, folder 250, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

402

HFM to NFM, Aug. 31, 1915, NFM Corr. (incoming), box 144, MIH.

403

Ibid., Sept. 1, 1915.

404

HFM to JDR, Sept. 1, 1915, folder 250, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

405

HFM to NFM, Sept. 14, 1915, NFM Corr. (incoming), box 144, MIH.

406

Ibid., Oct. 12, 1915.

407

Ibid., Sept. 6, 1915.

408

Ibid., Sept. 14, 1915.

409

HFM to JDR, Oct. 31, 1915, folder 250, box 32, family corr. RG Senior HI 2A, RFA, RAC. Рекомендованной Гарольдом статьей является: Max Eastman, "Exploring the Soul and Healing the Body", Everybody's Magazine 32 (June/July 1915): 741-50. В этой статье дается обширное введение в теории Фрейда, Юнга, а также в психоанализ, преподносимый светской публике в Америке.

410

JDR to ERM and HFM, Jan. 26, 1916, folder 251 in ibid.

411

HFM to JDR, Feb. 16, 1916, in ibid.

412

FM to NFM, Dec. 1915, NFM Corr. (incoming), box 144, MIH.

413

HFM to NFM, Feb. 7, 1916, in ibid., box 152.

414

ERM to JDR, Jan. 31, 1916, folder 251, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

415

Ibid., July 20, 1916.

416

ERM to NFM, Dec. 6, 1916, NFM Corr. (incoming), box 152, MIH.

417

Eva Brabant, Ernst Felzeder, eds., The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, vol. 2, 1914-1919, trans. Peter T. Hoffer (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996), 126.

418

Эти два проекта могут быть найдены во множестве экземпляров среди документов Гарольда Маккормика в MIH.

419

e.e.cummings — известный американский поэт, писавший свое имя со строчных букв — Прим. перев.

420

Относительно контекста см.: Arlen J. Hansen, Gentlemen Volunteers: The Story of the American Ambulance Drivers in the Great War, August 1914 - September 1918 (New York: Arcade, 1996).

421

Семья (фр.). — Прим. перев.

422

Образования, воспитания (нем.). — Прим. перев.

423

HFM, "The Welfare of the Psychology Club", McCormick Estates Papers, HFM, box 8, file 7.

424

Arthur Edward Waite, The Hidden Church of the Holy Grail, Its Legends and Symbolism, Considered in Their Affinity with Certain Mysteries of Initiation and Other Traces of a Secret Tradition in Christian Times (London: Rebman, 1909), 611. На рубеже столетий многие теософы рассматривали легенды о Граале в связи с древними эллинистическими мистериально-культовыми традициями. См. подборку из Уайта и других в: James Webb, ed., A Quest Anthology (New York: Arno, 1976).

425

Waite, The Hidden Church, 632.

426

Ibid., 642.

427

В Германии на рубеже столетий сюжет с искателем Грааля был общим сценарием, по которому искатели духа добивались обновления, а культ Юнга может быть поставлен в один ряд с этими культами Грааля. См.: Jost Hermand, "Gralsmotiv um die Jahrhundertswende", Deutsche Vier-telj'ahrsschrift fur Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte 36 (1962): 521-43.

428

ERM to JDR, Dec. 5, 1916, folder 251, box 32, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

429

HFM to NFM, Jan. 18, 1917, NFM Corr. (incoming), box 158, MIH.

430

Ibid., Sept. 25, 1917.

431

ERM to JDR, Nov. 26, 1917, folder 252, box 33, family corr., RG Senior III 2A, RFA, RAC.

432

Ibid., Nov. 18, 1918.

433

Ibid., March 27, 1919, folder 253.

434

HFM to Emma Jung, June 29, 1919, NFM Corr. (incoming), box 168, MIH.

435

HFM to NFM, Aug. 12, 1919, HFM Corr., box 30, MIH.

436

Beatrice Hincle to HFM, Sept. 26, 1919, NFM Corr. (incoming), box 166, MIH.

437

Medill McCormick to HFM, March 5, 1920, HFM Corr. (incoming), box 166, MIH.

438

Hermann Mueller interview, May 4, 1970, JBA, 4.

439

Emma Jung to HFM, Sept. 1, 1932, HFM Corr., box 48, MIH.

440

Toni Wolff and C.G.Jung to HFM, Aug. 27, 1932, in ibid.

441

Многие из этих работ были переизданы в: Constance Long, Collected Papers on the Psychology of Phantasy (New York: Dodd, Mead, 1924).

442

H.C.Abraham and E.L.Freud, eds., A Psycho-Analytic Dialogue: The Letters of Sigmund Freud and Karl Abraham, 1907-1926 (London: Hogarth Press, 1965), 34.

443

A.R.Orage, The New Age 7 (May 12, 1910): 26. См.: Philip Mairet, A.R.Orage: A Memoir (New Hyde Park, N.Y.: University Books, 1966); Louise Welch, Orage with Gurdjieff in America (Boston: Routledge and Kegan Paul, 1982); Wallace Martin, The New Age Under Orage: Chapters in English Cultural History (Manchester: Manchester University Press, 1967).

444

Sigmund Freud, On Dreams, trans. M.D.Eder, from the 2d German edition, introduction by W. Leslie Mackenzie (New York: Rebman, 1914).

445

C.GJung, Psycho-Anal у sis. A Paper Read Before the Psycho-Medical Society (Cockermouth. U.K.: Psycho-Medical Society, 1913). Это перепечатка с Translations of the Psycho-Medical Society 4 (1913), pt. 2, имеющаяся в CW4 под заглавием "Общие аспекты психоанализа".

446

R.Andrew Paskauskas, ed., The Complete Correspondence of Sigmund Freud and Ernest Jones, 1908-1939 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), 242.

447

Ibid., 244.

448

О Беатрис Хинкль см.: Nancy Hale, "Beatrice Moses Hinkle (Oct. 10, 1874 — Feb. 28, 1953)", in John A. Garraty, ed., Dictionary of American Biography. Supplement Five, 1951-1955 (New York: Charles Scribner's Sons, 1977), где содержится полезный, но не совсем полный перечень ее публикаций. В 1950-х годах Хейл также написала ряд статей о женщине-психотерапевте, похожей на Хинкль. Они были опубликованы под общим названием Heaven and Hardpan Farm (1957).

Я надеюсь, что в один прекрасный день будут написаны биографии и Лонг, и Хинкль. Для интересующихся могу сказать, что некоторые личные документы Хинкль находятся в библиотеке Кристины Манн в центре К.Г.Юнга в Нью-Йорке, а также в библиотеке К.Г.Юнга в Сан-Франциско. В этих коллекциях имеются также и некоторые материалы относительно Лонг. Единственной книгой Хинкль (в которой она подвергла ревизии многие свои статьи по данному поводу) является: Beatrice Hinkle, The Re-Creating of the Individual: A Study of Psychological Types and Their Relation to Psychoanalysis (New York: Harcourt, Brace, 1923). Посвящение гласит: "Эта книга с нежностью посвящается памяти моей любимой подруги д-ра медицины Констанции Лонг".

449

Beatrice Hinkle, "Jung's Libido Theory and the Bergsonian Philosophy", New York Medical Journal, May 30, 1914, 1080-86.

450

Long, Psychology and Phantasy, 126.

451

Ernest Jones to Sigmund Freud, Feb. 15, 1914, in Paskauskas, Freud/Jones, 288.

452

C.G.Jung, Psychology of the Unconscious: A Study of the Transformations and Symbolism of the Libido, trans. Beatrice Hinkle (New York: Moffat, Yard, 1916).

453

C.G.Jung, Collected Papers on Analytical Psychology, ed. Constance Long (London: Bailliere, Tindall and Cox, 1916; 2d ed., 1917).

454

Ibid., vi.

455

Дневник Констанции Лонг за 1919-1922 гг. находятся в CLM. В них отсутствует нумерация страниц, но важные записи нередко имеют датировку. В тексте я везде, где можно, даю дату цитируемой записи. Поскольку в дневнике Лонг имеется немало материалов по Успенскому и Гурджиеву, я уверен, что это окажется весьма полезным первичным источником для изучающих ранние этапы развития этих двух людей. Должен признаться, что сам я практически ничего не знаю об их метафизических системах, поэтому заранее прошу прощения у тех, кто разбирается в этой области лучше, чем я.

456

Работая над переводом "Арийского Христа", я получил от д-ра Нолла письмо (29 апреля 1998 г.), в котором он сообщил мне следующее: "Я выяснил, что "МКБ" это действительно женщина — М.К.Брэдби, написавшая в 1919 г. книгу под названием 'Психоанализ в повседневной жизни'. Предисловие к этой книге написала Лонг". — Прим.перев.

457

См.: "The Psychology of the Unconscious Processes", in Jung, Collected Papers on Analytical Psychology, 2d ed., 426-36.

458

Информацию о Х.Г.Байнесе можно найти в: Michael Fordham interview, Feb. 17, 1969, JBA. [См. также статью "Х.Г.Байнес" в разделе "Участники дискуссий" в: К.Г.Юнг, "Тэвистокские лекции", М., Рефл-бук, К.,: Ваклер, 1998, с.206 — Прим. перев.]

459

Эти три лекции были опубликованы как: "On the Problem of Psychoge-nesis in Mental Disease", CW 3; "Instinct and the Unconscious", CW 8; "Psychological Foundation of a Belief in Spirits", CW 8.

460

Long, Psychology and Phantasy, 132.

461

Ibid., 26.

462

Ibid., 138, 141, 143.

463

В 1922 г. Корри (Corrie) опубликовала "Personal Experience of the Night-Sea Journey Under the Sea", British Journal of Psychology, Medical Section 2 (1922) 303-12. "Путешествие по морю ночью" (Night-Sea Journey) — одна из метафор, использовавшихся Юнгом для обозначения ужасного столкновения с мифологическими содержаниями бессознательного; она также связана с героическими солнечными мифами. Статья Корри — первый случай, когда эта метафора активно использовалась в напечатанной работе одного из последователей Юнга. Она также опубликовала книгу ABC of Jung's Psychology (London: Kegan Paul, 1927), которая была переведена на немецкий язык Фанни Altherr-Rutishauser как C.G.Jung's Psychologie im Abriss (Zurich: Bascher, 1929).

464

Семь наставлений мертвым — Прим. перев.

465

Юнг мог передать экземпляр своих "Семи наставлений мертвым" Лонг во время их встречи в июле 1919 г., а обсудить ее они могли, когда он вновь приехал в Англию в сентябре того же года, ибо именно в связи в ними в журнале Лонг появляются упоминания об Абраксасе. До тех пор, пока не появятся оригиналы тех писем Юнга, которым соответствуют отрывки из перегруженного вымыслом дневника Лонг, мы вынуждены рассматривать последние как "слухи".

466

H.Godwin Baynes, "Translator's Preface", in C.G.Jung, Psychological Types, or The Psychology of Individuation (London: Kegan Paul, Trench, Trubner; New York: Harcourt, Brace, 1923), xx.

467

Исторический контекст, в котором действовали Гурджиев и Успенский, излагается в: James Webb, The Occult Establishment (La Salle, III.: Open Court, 1976); Peter Washington, Madame Blavatsky's Baboon: A History of the Mystics, Mediums, and Misfits Who Brought Spiritualism to America (New York: Schocken, 1995).

468

Рида Успенский не впечатлил. "Прослушав дюжину его лекций, я решил уйти", — вспоминал он. См.: James King, The Last Modern: A Life of Herbert Read (New York: St. Martin's, 1990), 73.

469

C.G.Jung, "Uber das Unbewusste," Schweizerland: Monatshefte fur Schweizer Art und Arbeit (Zurich) 4 (1918): 464-72, 548-58; CW 10.

470

George Mosse, The Crisis of German Ideology: Intellectual Origins of the Third Reich (New York: Schocken, 1981 [1964]), 16.

471

Heinz Gess, Vom Faschismus zum Neuen Denken: С. G.Jung's Theorie im Wandel der Zeit (Luneburg: zu Klampen, 1994).

472

JL, 1:39-40.

473

Beatrice Hinkle, The Re-Creating of the Individual: A Study of Psychological Types and Their Relation to Psychoanalysis (New York: Harcourt, Brace, 1923), 128-29. Эти две иллюстрации (рис. 5 и рис. 6) находятся между указанными двумя страницами.

474

См.: "From Esther Harding's Notebooks: 1922-1925", in William McGuire and R.F.C.Hull, eds., C.G.Jung Speaking: Interviews and Encounters (Princeton: Princeton University Press, 1977).

475

См.: JC, 99-103.

476

Christiana Morgan, "The Gods and Their Representation in the House" (notebook). Christiana Morgan Papers, CLM.

477

Christiana Morgan, "Notebook. Zurich 1925", Christiana Morgan Materials: Letters and Personal Writings, 1910-1980, box 2, HUGFP 97.75, Henry A. Murray Papers, HUA.

478

Christiana Morgan, "Notebook. Dreams, Analysis, June 8, 1926 to October 20, 1926". Christiana Morgan Papers, CLM.

479

Ibid.

480

Ibid.

481

Henry A. Murray interview, November 1968, JBA, 56.

482

Ernest Harms interview, November 1968, JBA, 16-17.

483

C.G.Jung, Seelenprobleme der Gegenwart (Zurich: Rascher, 1931). В этом томе содержится большое количество наиболее народнических работ Юнга.

484

См.: McGuire and Hull, C.G.Jung Speaking, 433-35.

485

C.G.Jung, Psychology of the Unconscious: A Study of the Transformations and Symbolisms of the Libido, trans. Beatrice M. Hinkle (New York: Moffat, Yard, 1916), 108-9. [Русский перевод дан по изданию: К.Г.Юнг, "Либидо, его метаморфозы и символы". — Спб., 1994. —I стр.107.] По поводу Хонеггера см.: Hans Walser, "An Early Psychoanalytical Tragedy: J.J.Honegger and the Beginnings of Training Analysis", Spring (1974).

486

Подвергшиеся "ревизии" версии имеются в: "The Structure of the Psyche" (1928/1931), inCW8, par. 319 ; а особенно в: "The Concept of the Collective Unconscious" (1936), CW9, i, par. 105.

487

Jung, Psychology of the Unconscious, 109 [русск. перев.: указ. изд. — стр. 107].

488

G.R.S.Mead, A Mithraic Ritual (London: Theosophical Publishing Society, 1907).

489

Albrecht Dieterich, Eine Mithrasliturgie (Leipzig: B.G.Teubner, 1903; 2d ed., Leipzig, 1910).

490

См.: CW 9, i, para. 105 n.5.

491

К счастью, русскому читателю нет нужды разыскивать эти старинные зарубежные издания данной книги Юнга. В отличие от своих англоязычных коллег, знакомых с ней в основном по переработанной версии, представленной в Collected Works Юнга под новым названием ("Символы трансформации"), мы имеем в своем распоряжении перевод, выполненный еще в тридцатые годы русскими эмигрантами в Швейцарии на основании оригинального текста и переизданный без каких-либо существенных изменений в Санкт-Петербурге в 1994 г. под старым названием — "Либидо, его метаморфозы и символы". Юнг просто изменил факты в угоду своей истории. Так и хочется сострить: "в очередной раз наша традиционная неповоротливость взяла верх над неумеренной западной прыткостью". — Прим. перев.

492

По поводу контекста см.: Elizabeth Eisenstein, The Printing Press as an Agent of Change, 2 vols. (Cambridge: Cambridge University Press, 1979). Тот факт, что еще за тридцать лет до того, как Юнг и его сотрудники по клинике в Бурхгельцли, начали сбор свидетельств в пользу существования коллективного бессознательного, в популярной культуре Европы уже преобладала теософская литература, дает возможность высказать правдоподобную альтернативную гипотезу относительно присутствия мифологических мотивов и гностических/алхимических/герметических символов в сновидениях людей, живших в Швейцарии во времена Юнга.

493

C.G.Jung, "A Study in the Process of Individuation", CW 9, i, para 542.

[Русский перевод дан по изданию: К.Г.Юнг, "Исследование процесса индивидуации" (перевод В.Кушакова) в: К.Г.Юнг, "Тэвистокские лекции". - М., Рефл-бук, К., Ваклер, 1998. - с. 213, 225].

494

C.G.Jung, "A Study in the Process of Individuation", CW 9, i, par. 542. [Русский перевод дан по изданию: К.Г.Юнг, "Исследование процесса индивидуации" (перевод В.Кушакова) в: К.Г.Юнг, "Тэвистокские лекции". - М., Рефл-бук, К., Ваклер, 1998. - с. 213, 225].

495

О Кристине Манн, ее увлечении Сведенборгом и алхимическими идеями см.: James Webb, The Occult Establishment (La Salle, III.: Open Court, 1976), 388-94.

496

Michael Fordham interview, Feb. 17, 1969, JBA, 21-22.

497

John Layard interview, Dec. 17, 1969, 67.

498

James Hillman interview, Jan. 1, 1970, JBA, 32.

499

Irene Champernowne interview, Dec. 19, 1969, JBA, 56.

500

Согласно Эрнсту Гэфстенглу (Hanfstangl) (одному из ближайших соратников Гитлера времен его восхождения к власти), "мы принялись обсуждать флаг партии, который ему [Гитлеру] очень хотелось придумать самолично. Я сказал ему, что мне бы не хотелось использовать черный цвет для изображения свастики, ибо она, как солнечный символ, должна быть красной." Ernst Hanfstangl, Hitler: The Missing Years (New York: Arcade, 1994 [1957]). Именно в доме у Гефстенгла Гитлер укрылся после своего мюнхенского путча 1923 г. По стечению обстоятельств перед самым началом Первой мировой войны Гефстенгл был личным помощником Гарольда Маккормика и менеджером низшего звена в Международной комбайновой компании. Письма Гефстенгла к Маккормику можно найти среди документов в: HFM Corr. at MIH. См. также: Malcolm Quinn, The Swastika: Constructing the Symbol (London: Routledge, 1994).

501

Wilhelm Bitter interview, Sept. 10, 1970, JBA, 17.

502

Jolande Jacobi interview, Dec. 26, 1969, JBA, 53.

503

C.G.Jung, "Wotan", Neue schweizer Rundshau 3 (March 1936): 657-69.

См. также: CW 10.

504

Jolande Jacobi interview, Dec. 23, 1969, JBA, 24.

505

Michael Fordham interview, Feb. 1969, JBA, 1-2.

506

Cornelia Brunner interview, Jan. 8, 1970, JBA, 26-27.

507

Irene Champernowne interview, Dec, 19, 1969, JBA, 58.

508

Ibid., 60.

509

Aline Valangin interview, Sept. 2, 1970, JBA, 13.

510

Mary Elliot interview, Dec. 1969, JBA, 22.

511

Liliane Frey interview, Dec. 1969, JBA, 4.

512

Jane Wheelwright interview, Dec. 1968, JBA, 15.

513

Jolande Jacobi interview, Dec. 23, 1969, JBA, 27-28.

Content

Ричард Нолл
Тайная жизнь Карла Юнга

Об авторе

Введение

Часть первая ВОЗНИКНОВЕНИЕ

1. Внутренняя отчизна

1817: Thing в Вартбурге

"Религия сердца"

Тюрьма и изгнание

Воспроизводя храм Соломона с помощью философских камней

Роза, крест и мистерии

Атавизмы и иллюминаты

2. Вызывая духов

"Среди нас имеется одаренный медиум"

Читая философию, разыскивая духов

Юнг-Штиллинг, животный магнетизм и мир духов

Преворстская Провидица

Осенью 1897 г. духи вернулись к Юнгу в дом.

Чудесные взрывы, акты любви, акты мошенничества

3. Скрытые воспоминания

Постриг в миру

"Так называемые" оккультные феномены

"Религиозная секта, научная гипотеза"

4. Религию может сменить только религия

В присутствии гениев

От медицинского лечения к культурному движению

Психоанализ — опасная религия?

"Религиозное обожание"

"Мы должны ... проникать к людям из многих центров"

Часть вторая МИСТЕРИЯ

5. Полигамия

Отто Гросс

Криминальный разум

"Доктор Асконас?"

Они повиновались.

"Замкнутость сексуального сообщества является ложью"

Сохранение психоанализа посредством цивилизации Отто Гросса

Юнговские заметки о пациенте Отто Гроссе

"В Гроссе я обнаружил множество аспектов моей подлинной натуры"

От буржуазно-христианского к современному сознанию

Сабина Шпильрейн

Полигамия

Тони Вольф

6. Поклонение солнцу

"Часто мне кажется, что я в одиночестве странствую по незнакомой стране"

Филогенетическое бессознательное

Wandlungen und Symbole der Libido

Онтогенез вкратце повторяет филогенез

"Мощное божество, солнцеподобное, живет в каждом, и кто познает его, становится бессмертным"

Арийцы и семиты

"Он, кажется, мнит себя Христом"

Начало арийского психоанализа

Солнцепоклонники в Германской Европе

7. Мистерия обожествления

"Почему ты поклоняешься мне?"

Юнговские источники по древним мистериям

Ницше

Крейцер

Альбрехт Дитерих

Рихард Райценштайн и Франц Кьюмон

К.Х.Э. Де Йот

Mysteria

Эллинистические мистерии

Воображая Митру

Жертвоприношение: убийство быка

Leonthica: Юнг-лев/Юнг-Leontocephalus

Мистерия обожествления

"Древнее арийское божество"

Арийский Христос

"Научи нас тайным рунам!"

8. Цюрих 1916: Абраксас и возвращение языческих богов

"Борьба с мертвыми и спуск в ад неизбежны"

Decknamen

"Мы возвратились из Иерусалима, где не нашли того, что искали"

Часть третья ДЕЯНИЯ АПОСТОЛОВ

9. Фанни Боудич Кац: "Анализ — это религия"

Беспокойная душа Фанни Боудич

"У вашей дочери... должен произойти процесс созревания ее характера"

Пророческие сны

Жертвоприношение ее девственности Вотану

Абраксас 1916: "Анализ — это терапия, а также религия"

"Я признала богохульство"

"Я должна сделать для Р. то же самое, что она делает для д-ра Ю.!"

"Каждый должен написать свою собственную Библию"

"У каждого имеются свои собственные мистерии"

Руди

10. Эдит Рокфеллер-Маккормик Рокфеллер-психоаналитик

Несчастная среди счастливцев

Эдит встречается с д-ром Юнгом

1913

1914

1915

Тайная церковь

Последние годы в Цюрихе: 1917-1921

11. Страсть Констанции Лонг

Преодоления

Новая эра

"Констанция Лонг — сорокалетняя девственница"

Дневник

День, когда родились архетипы

"Опыт — интерес — тщеславие — 'возможность'"

"Младенец — это новый бог, которого рождают многие люди, но они этого не знают"

"Моей любви мне так недостает"

"Меня одолевали ужасные фантазии о смерти"

"Иноземные боги являются сладостной отравой"

Часть четвертая ОТКРОВЕНИЯ

12. От пророка народничества к мудрому старцу

"Нет никаких сомнений в том, что он является пророком"

"Он недолгое время верил, что у нацизма имеются потенциалы"

Мудрый старец

Благодарности

Иллюстрации

Почтовый конверт отеля Baur au Lac в Цюрихе, 1915 г.

Фидас, рисунок на обложке Теософского Журнала, 1910 г.

Фидас, "Сексуальная религия"

Последний общий портрет семьи Маккормиков

Редкая фотография Отто Гросса

Неоязыческая Швейцария

Юнг в Гарвардском университете 1936 г.

Примечания