Рут Ренделл

Поцелуй дочери канонира

I

Тринадцатое мая — самый несчастливый день в году. Хуже всего, если выпадает на пятницу. В этом году 13 мая был понедельник — тоже ничего хорошего, но Мартин презирал суеверия и в любой день без колебаний брался за важное дело или без опаски садился в самолет.

Утром в школьном портфеле сына Мартин обнаружил пистолет. Вернее, в сумке — когда сам Мартин еще ходил в школу, такие называли ранцами.

В куче потрепанных задачников, учебников и мятых листков, к которым примешалась пара футбольных гетр, пистолет показался было Мартину настоящим, и секунд пятнадцать он с ужасом думал, что Кевин обзавелся огромным револьвером неизвестной системы. Убедившись, что это всего лишь копия, Мартин все же не замедлил ее изъять.

— С этой игрушкой можешь проститься, — сказал он сыну. — Навсегда!

Все это произошло в машине Мартина без малого в девять утра 13 мая по дороге в Кингсмаркэмскую школу. Плохо застегнутый портфель упал с заднего сиденья, и часть содержимого вывалилась на пол.

Кевин уныло проводил взглядом револьвер, исчезнувший в кармане отцовского плаща. Выходя из машины, он что-то пробормотал на прощанье и, удаляясь, ни разу не обернулся.

Таким было первое звено в цепи событий, которая приведет к пяти смертям. Если бы Мартин нашел пистолет прежде, чем они вышли из дому, ничего бы не случилось.

Если, конечно, не верить в судьбу и предопределение. Если не верить, что наши дни строго отмерены.

Если же представить, что дни нашей жизни сочтены и пронумерованы в обратном порядке — от смерти до рождения, то для Мартина наступил День Первый. Понедельник, 13 мая.

То был выходной, Первый День жизни сержанта Мартина, детектива Кингсмаркэмской уголовной полиции. Он выехал из дому в десять минут девятого, чтобы управиться с ремонтом «дворников», и по дороге в мастерскую завез сына в школу.

Погода стояла ясная — солнце, чистое небо, и прогноз был хороший, но Мартин все равно не рискнул бы ехать с женой в Истборн на целый день с неисправными «дворниками».

В гараже произошла классическая сцена. Приемщик будто впервые услыхал о нем, хотя два дня назад Мартин обо всем договорился по телефону, а единственный механик качал головой и говорил, что они, может, и успели бы, но Лес неожиданно уехал по срочному вызову, так что лучше Мартину оставить номер, ему позвонят…

В конце концов, Мартин выжал из него обещание, что все будет готово к половине одиннадцатого.

Из мастерской он возвращался пешком по Куин-стрит. Большинство магазинов было еще закрыто. Встречные прохожие спешили на лондонскую электричку. В правом кармане Мартина, оттягивая полу плаща, лежал револьвер. Большой и тяжелый, ствол четыре дюйма длиной. «Вот так оно и было бы, — думал Мартин, — если бы британскую полицию однажды решили вооружить. Каждый день с утра до вечера».

Наверное, в этом есть и преимущества, и неудобства, но, как бы там ни было, Мартин не мог себе представить, чтобы в парламенте такой закон прошел. Он думал, сказать ли про револьвер жене, и еще, очень серьезно — нужно ли доложить старшему инспектору Вексфорду. Зачем тринадцатилетнему мальчишке револьвер калифорнийского рейнджера? Он уже слишком большой, чтобы играть в войну. А зачем может понадобиться модель пистолета, кроме как для того, чтобы пугать, заставлять других думать, что в твоей руке настоящее оружие? И могут ли у таких действий быть иные мотивы, кроме преступных?

Сейчас Мартину нечего было предпринять, но к каким бы выводам он ни пришел, вечером, конечно, с Кевином придется серьезно поговорить.

Он свернул на Хай-стрит, откуда были видны сине-золотые часы на башне церкви Святого Петра. Стрелки близились к половине десятого. Мартин направился к банку, собираясь снять немного денег, чтобы рассчитаться в мастерской, заправиться, пообедать с женой и оставить на мелкие расходы в Истборне да на жизнь в ближайшие два-три дня. Он не доверял кредитным карточкам и редко пользовался своей. К банкоматам у него было такое же отношение.

Банк еще не открылся, массивная дубовая дверь была плотно заперта, но разве не для удобства клиента в гранитный фасад вмонтирован банкомат? Карточка лежала в бумажнике. Мартин вынул ее и смотрел на нее, вспоминая ПИН-код. Он у него где-то записан. 50–53? 53–05? Но тут лязгнули замки, и тяжелая дверь отворилась. За ней была вторая, стеклянная. Клиенты, небольшой кучкой дожидавшиеся у входа, потянулись внутрь.

Мартин прошел к стойке, где были ручка, пристегнутая цепочкой к фальшивой чернильнице, и промокашка, вынул чековую книжку. Кредитка не понадобится, подтверждать чек нет необходимости: в этом банке у него счет, здесь его знают в лицо. Войдя, он перехватил взгляды одного-двух служащих и пожелал им доброго утра.

Впрочем, имя его мало кому было известно — все звали его просто Мартин. И жена тоже звала его Мартин. Конечно, Вексфорд должен знать его имя, и бухгалтерия, и те, кому это положено, в банке. Когда женился, он громко его произнес, и жена его повторила.

Многие думали, что Мартин — это и есть имя, а он старался по возможности секрета не открывать. Оформляя чек, подписался, как всегда, — «К. Мартин».

За стеклянными перегородками принимали вклады и выдавали наличность два кассира — Шэрон Фрэзер и Рам Гопал, перед каждым стояла табличка с именем, а над головой висела сигнальная лампочка, которую кассир зажигает, чтобы показать, что свободен.

Посетители выстроились в очередь вдоль недавно устроенного барьера из хромированных стоек и протянутых между ними шнуров василькового цвета.

— Будто мы скотина на ярмарке! — возмущенно произнесла дама впереди.

— Что ж, так зато честнее, — возразил Мартин, приверженец справедливости и порядка, — так уж точно никто не пройдет в обход очереди.

Лишь только Мартин это сказал, он почувствовал неладное.

В банке всегда ощущается какое-то умиротворение. Деньги — это серьезность и тишина. Никакому веселью или фривольности, резким движениям и суете нет места в этом храме процента и денежного оборота. В такой атмосфере сразу чувствуется любое едва заметное возмущение. Небольшое повышение голоса привлекает внимание, булавка падает с грохотом. Ожидающие клиенты вздрагивают от малейшего беспокойства.

Мартин уловил движение воздуха — резко распахнулась стеклянная дверь — и заметил, как ложится тень: это внешнюю дверь, которая никогда не закрывалась в часы работы и весь день удерживалась защелкой у стены, осторожно и бесшумно затворили.

Он обернулся, и тут все стало совершаться очень быстро.

Человек, который затворил и запер дверь, скомандовал:

— Всем к стене! И прошу побыстрее!

По выговору, несомненно, — бирмингемец, и Мартин про себя назвал его «Брум». Кто-то вскрикнул — в такой момент кто-нибудь обязательно вскрикнет.

В руке у человека был пистолет. Ровным гнусавым голосом он произнес:

— Делайте, что говорят, и с вами ничего не случится!

Второй — тот был совсем мальчишка — прошел в конец барьера из блестящих столбиков и синих шнуров, к кассирам. Одно окошко справа, одно слева, Шэрон Фрэзер и Рам Гопал. Вместе с остальными Мартин стоял слева, прижавшись спиной к стене. Тут были все посетители банка, все под прицелом у старшего грабителя.

Мартин был почти уверен, что у младшего в руке, затянутой в перчатку, — не настоящий пистолет, а игрушка. Даже не модель, какая сейчас лежит в его собственном кармане, а просто игрушка.

Парень выглядел совсем юным — лет семнадцать-восемнадцать, хотя Мартин понимал, что, пусть он сам и не старик, но уже слишком пожилой, чтобы отличить восемнадцатилетнего от двадцатичетырехлетнего.

Он старался запомнить каждую деталь в облике мальчишки и подумать не мог, что все, что ему удастся запомнить, пропадет впустую. Второго он тоже постарался рассмотреть. У парня на лице была какая-то странная сыпь или пятна — прежде Мартин не встречал ничего похожего. Мужчина был темноволос, с татуировками на руках, перчаток на нем не было.

Его пистолет тоже мог быть имитацией. Определить невозможно. Глядя на мальчишку, Мартин думал о своем сыне, который лишь немного младше. Не замыслил ли Кевин что-то в таком же духе?

Мартин опустил руку в карман и, заметив, что грабитель остановил на нем взгляд, отнял ее от рукоятки и сцепил руки перед собой.

Молодой что-то сказал кассирше Шэрон Фрэзер, но слов Мартин не расслышал.

В банке должна быть тревожная кнопка. Мартин подумал, что не представляет, как она устроена. Может, ее нажимают ногой. Может, тревожная сирена вот сейчас раздалась в полицейском участке.

Ему не пришло в голову изучить внешность тех, кто вместе с ним оказался у стены и ежился под дулом пистолета. Впрочем, если бы такая мысль и пришла, это уже ничего бы не изменило.

Об остальных он мог бы только сказать, что среди них не было ни стариков, ни детей, кроме младенца, который висел у матери на груди в «кенгуру». Для него они были будто тени, безымянные и безликие «окружающие». В его груди росла решимость действовать — сделать хоть что-нибудь.

Его охватило негодование. Он всегда переживал такое, столкнувшись с преступлением или преступным намерением. Как они смеют? Кем себя возомнили? По какому надуманному праву пришли сюда взять то, что им не принадлежит? Такое же чувство рождалось в нем, когда он узнавал, что одна страна напала на другую. Как можно допускать такую дикость?

Девушка-кассир отдавала грабителю деньги. Рам Гопал, похоже, не мог нажать тревожную кнопку. Не то окаменев от ужаса, не то в полной невозмутимости Рам во все глаза смотрел, как Шэрон в своей кабинке нажимает кнопки автомата, который выбрасывает упакованные пачки пятидесяти- и стофунтовых банкнот. Холодным взглядом он провожал пачку за пачкой — те ныряли в железный поддон и переходили под стеклянной перегородкой в жадные руки грабителя в перчатках. Парень левой рукой выгребал деньги из приемника и бросал в холщовую сумку, привязанную на поясе. Шэрон Фрэзер все время оставалась на мушке его пистолета — игрушечного пистолета.

Остальных, включая Рама Гопала, держал под прицелом старший грабитель — он занял выгодную позицию. Помещение было небольшое, и заложники жались друг к другу. До Мартина доносились тихие вздохи и слабые всхлипы — среди них плакала женщина.

Его ярость грозила вот-вот вырваться на свободу. Но не сейчас, еще не время! Если бы британским полицейским разрешалось носить оружие, он, пожалуй, теперь был бы достаточно знаком с ним, чтобы отличить настоящий пистолет от игрушки.

Молодой грабитель тем временем перешел к другому окошку и встал перед Гопалом. Юная толстушка Шэрон Фрэзер, дочь школьной подруги жены Мартина, сидела, сжав кулаки, вонзаясь красными ногтями в собственные ладони. Рам Гопал уже совал пачки банкнот в окошко. Почти закончилось. Через секунду все это будет в прошлом, и он, Мартин, так ничего и не сделает.

Он видел, как старший — темный коренастый мужчина — отступил к двери, но это мало что меняло: все по-прежнему оставались у него на мушке.

Мартин сунул руку в карман и нащупал тяжелый револьвер Кевина. Грабитель заметил это, но не отреагировал — ему нужно было открыть путь к бегству, отодвинуть засовы, отворить дверь.

В пистолете Кевина Мартин легко распознал имитацию. И теперь если не опыт, то наблюдательность и рассуждение подсказали ему, что пистолет юного грабителя — тоже ненастоящий. Настенные часы за спиной налетчика показывали 9-42. Как быстро все произошло… Всего полчаса назад он был в мастерской. Сорок минут назад отобрал у Кевина найденный в портфеле револьвер.

Он выхватил его и закричал:

— Бросай оружие!

Человек у двери лишь на мгновение отвернулся сдвинуть засов. Он пятился, держа оружие двумя руками, как гангстеры в кино. Молодой принял последнюю пачку денег и бросил в сумку.

— Бросай оружие! — повторил Мартин. Медленно повернув голову, мальчишка посмотрел на него. У одной из женщин вырвался придушенный всхлип.

Пистолетик в руке мальчишки, казалось, задрожал. Мартин слышал, как внешняя дверь грохнула о стену. Он не видел, как убегал грабитель с настоящим пистолетом, но знал — тот исчез. По залу пробежал сквозняк. Хлопнула стеклянная дверь.

Мальчишка остановил на Мартине отстраненный и пустой, возможно, затуманенный наркотиком взгляд, держа пистолет так, будто вот-вот собирается уронить, будто испытывает, сколько тот удержится на кончике пальца.

Стеклянная дверь распахнулась — кто-то вошел.

— Назад! — заорал Мартин. — Вызовите полицию! Здесь ограбление!

И шагнул вперед, навстречу парню. Теперь все будет просто, все уже просто, настоящая опасность миновала. Он держал мальчишку на мушке, и тот дрожал.

«Я справлюсь! — думал Мартин. — Господи, в одиночку!»

Мальчишка нажал на спуск и выстрелил ему в сердце.

Мартин упал. Он не переломился пополам, а просто осел на подогнувшихся ногах. На губах показалась кровь. Он не издал ни звука, кроме какого-то слабого покашливания. Тело, будто в замедленном кино, содрогалось, руки хватали воздух, но движения их были слабыми и плавными, постепенно жизнь в нем угасла, и в полной неподвижности он лежал, уставив невидящий взгляд в сводчатый потолок банка.

Миг стояла тишина, а потом люди заголосили все разом.

Умирающего окружили. Из задней комнаты выбежал менеджер Брайан Принс и с ним еще несколько человек. Рам Гопал уже звонил по телефону. Женщина с «кенгуру» завизжала, запричитала и, обхватив двумя руками своего ребенка, с силой прижала его маленькое тельце к себе. Младенец завопил душераздирающе тоскливо.

Шэрон Фрэзер, знавшая Мартина, выбежала в зал и опустилась на колени возле тела, в слезах ломая руки и взывая о справедливости и возмездии:

— Боже, боже, что они с ним сделали? Что с ним стало? Помогите мне кто-нибудь, не дайте ему умереть!

Но Мартин уже умер.

II

Так имя Мартина попало в газеты. Оно прозвучало на всю страну в вечерних новостях «Би-би-си» и потом еще раз — в одиннадцатичасовом выпуске.

Сержант Калеб Мартин, детектив, тридцать девять лет, имел жену и сына.

— Чудно, — сказал инспектор Берден, — ты не поверишь, но я и не знал, что его так звали. Всегда думал, что он Джон или Билл или что-то в этом роде. Мы звали его Мартин, как по имени. Не могу понять, чего он полез? Что его на это толкнуло?

— Храбрость, — ответил Вексфорд. — Бедняга Мартин был крутой малый.

— Безрассудство, — печально и без укора заметил Берден.

— Храбрость вообще не самая умная вещь, правда? Ей мало дела до логики и рассуждений. Не оставляет рассудку шанса посмотреть трезвым взглядом.

Он был такой же, как они, один из них. Полицейскому всегда дико, если убивают полицейского. Это сугубое злодеяние и квинтэссенция всех преступлений, потому что, в идеале, именно предотвращению преступлений посвящает свою жизнь полицейский.

Разыскивая убийц Мартина, старший инспектор Вексфорд прилагал не больше усилий, чем в охоте за любым другим убийцей, но чувствовал, что дело задевает его лично. При том, что он не особенно любил Мартина и часто раздражался от его сосредоточенной унылой старательности. «Роет землю», — нередко с насмешкой и презрением говорят о полицейских. На жаргоне их иногда зовут «кротами». Именно эти слова сразу приходили на ум, когда речь заходила о Мартине.

Но теперь все это было забыто — Мартин погиб.

— Я вот все думаю, — сказал Вексфорд Бердену, — каким неважным психологом показывает себя Шекспир, когда говорит, что злые дела остаются, а добрые часто сходят в могилу вместе с телом [1]. Я это не к тому, что Мартин был злой, ты понимаешь… Мы помним о людях хорошее, а не плохое. Я вспоминаю, каким он был усердным и педантичным, пусть и упрямым. По-доброму вспоминаю, но я зол как черт. Господи, как подумаю, что тот прыщавый сопляк хладнокровно пристрелил его, мне ярость застилает глаза.

Они начали с самого тщательного и обстоятельного допроса Шэрон Фрэзер, Рама Гопала и менеджера Брайана Принса. Потом перешли к посетителям, присутствовавшим при ограблении — вернее, к тем из них, кто остался и предложил помощь. Сколько же всего людей было в банке в момент убийства, не знал никто.

— Я уверен, Мартин знал, — сказал Берден, — он-то все заметил, это точно. Но он погиб, а будь он жив, все это не имело бы никакого значения.

Брайан Принс не видел ничего. Он ни о чем и не подозревал, пока не услышал выстрел. Рам Гопал, представитель немногочисленного в Кингсмаркэме индийского землячества, пенджабец из касты браминов, дал Вексфорду полное и точное описание обоих налетчиков. Не найти их, имея такого свидетеля, говорил потом Вексфорд, было бы преступлением.

— Я разглядывал их очень внимательно. Я сидел почти не двигаясь, концентрируя энергию, старался замечать каждую мелочь в их облике. Видите ли, я понимал, что тут ничего не поделаешь, но вот это я мог, и я постарался.

Мишель Уивер, служащая турагентства по соседству, в банк зашла по пути на работу. Она рассказала, что убийце было от двадцати двух до двадцати пяти, он не очень высок, у него светлые волосы и лицо в прыщах. Миссис Уэнди Галд, мать младенца, тоже сказала, что парень был светлым, но большого роста, шесть футов минимум. Шэрон Фрэзер тоже запомнила его высоким и светловолосым, но больше всего ей запомнились глаза — бледные, серо-голубые. Все свидетели-мужчины — трое — утверждали, что парню на вид двадцать два-двадцать три года, щуплый, невысок (один сказал «низкий», другой — «среднего роста»). Уэнди Галд добавила, что он выглядел больным. Третья свидетельница, Барбара Уоткин, сказала, что убийца был низенький и темноволосый, с темными глазами. Все видели его нечистое лицо, но Барбара Уоткин усомнилась, что это прыщи. Больше похоже на множество мелких родинок, сказала она.

Старшему грабителю все согласно давали лет на десять — а миссис Уоткин на все двадцать — больше, чем мальчишке. Темный, кто-то сказал «смуглый», с волосатыми руками. Мишель Уивер заметила у него родинку на левой щеке, Шэрон Фрэзер он показался очень высоким, но в то же время один из свидетелей-мужчин описал его как «мелкого», а другой сказал: «Не выше подростка».

Больше всего Вексфорд был склонен доверять уверенности и собранности Рама Гопала. Тот описал мальчишку очень худым, светловолосым и голубоглазым, ростом примерно пять футов восемь дюймов, с прыщавым лицом. На нем были синие джинсы, темная футболка или свитер и черная кожаная куртка. На руках перчатки — эту деталь упустили из виду остальные свидетели.

Второй был без перчаток. Его руки покрыты темными волосами. Волосы на голове — почти черные, на лбу большая залысина. Не моложе тридцати пяти, одет так же, как и первый, только джинсы темные, темно-серые или коричневые, а под курткой коричневый пуловер или что-то вроде того.

Молодой грабитель заговорил только раз, когда приказал Шэрон Фрэзер передать деньги. Описать голос она не смогла. Рам Гопал считал, что выговор был не кокни, но и не образованного человека, похож на южно-лондонский.

Мог ли это быть какой-то местный выговор, «лондонизированный» под влиянием телевидения и расширяющейся столицы? Рам сказал, что это возможно. Но он нетвердо различал английские диалекты — Вексфорд протестировал его, и Рам перепутал девонский выговор с йоркширским.

А сколько народу было на месте преступления? Рам говорил — пятнадцать человек, включая сотрудников банка. Шэрон Фрэзер насчитала шестнадцать. Брайан Принс не имел представления. Один из клиентов сказал «двенадцать», а другой — «восемнадцать». Но как бы много или мало их ни было, очевидно, не все пожелали общаться с полицией. С момента бегства грабителей и до приезда наряда человек пять спокойно покинули банк, пока остальные занимались Мартином.

Они устремились на волю, лишь только это стало возможно. Их не за что осуждать — особенно если они не запомнили ничего важного. Кто захочет связываться с полицейским расследованием, если и сообщить-то особенно нечего? Может, ты и видел что-то, но незначительное, или всеми замеченное — так не лучше ли, чтобы о том же рассказали другие, более наблюдательные очевидцы? Для душевного спокойствия и нормальной жизни гораздо проще выскользнуть за дверь и отправиться по делам: на работу, в магазин или домой.

Сыщики помнили, что четверо или пятеро свидетелей хранят молчание: может, что-то знают, может, не знают ничего, но таятся и молчат. Единственное, что было известно об этих пятерых или четверых или, быть может, троих, — никого из них работники банка не знали в лицо. Ни Рам Гопал, ни Шэрон Фрэзер, ни Брайан Принс не заметили в зале ни одного знакомого лица, кроме тех постоянных клиентов, что остались на месте после гибели Мартина.

Мартина, конечно, тоже знали — в числе других Мишель Уивер и Венди Галд.

Шэрон Фрэзер про ушедших могла сказать лишь одно: ей кажется, там были только мужчины.

Но поистине сенсационным было свидетельство Мишель Уивер. Она видела, как прыщавый парень бросил свой пистолет и лишь потом выбежал из банка. Бросил его на пол и побежал.

Берден не сразу понял, что она не шутит. Звучало все это предельно странно. Про ситуацию, описанную свидетельницей, он где-то читал или слышал в какой-то лекции, возможно, знал из учебного курса. Классический прием мафии. Берден даже сказал ей, что они, видно, читали одну и ту же книжку. Но Мишель Уивер настаивала. Она видела, как пистолет скользил по полу. Остальные бросились к Мартину, а она стояла в очереди последней, дальше всех от него.

Револьвер, с которым Калеб Мартин храбро пошел на злодея, выпал из его руки. Кевин позже опознал в нем свой, тот самый, что отец забрал у него утром в машине. Игрушка, грубая, с рядом неточностей, копия 10-й модели «Смит-и-Вессона», армейского и полицейского револьвера с четырехдюймовым стволом.

Многие видели, как упал пистолет Мартина. Владелец строительной фирмы по имени Питер Кемп стоял рядом, он сказал, что погибший выронил оружие в тот самый момент, когда в него попала пуля.

— Миссис Уивер, а может быть, вы видели пистолет детектива Мартина?

— Что-что?

— Детектив Мартин держал в руке пистолет и выронил его. Под ногами людей пистолет катился по полу. Не его ли вы видели? Не ошиблись ли вы?

— Я видела, как парень бросил его на пол.

— Вы сказали, что видели, как пистолет скользил по полу. Пистолет Мартина скользил по полу. На полу было два пистолета?

— Не знаю. Я видела один.

— Вы видели его в руке преступника, а потом на полу. Видели вы тот момент, когда пистолет вылетел из руки?

Миссис Уивер засомневалась. Ей казалось, она это видела. Она точно видела пистолет в руке и потом видела, как он едет по блестящему мраморному полу под ногами людей.

Неожиданная мысль заставила ее на миг замолчать. Она посмотрела на Вердена в упор и сказала:

— Я бы не поклялась в этом в суде.

В последующие месяцы розыск грабителей, ворвавшихся в кингсмаркэмский банк, развернулся в национальном масштабе. Понемногу обнаружились почти все похищенные банкноты. Один из двоих успел купить машину, пока номера купюр еще не были разосланы, вручив ничего не подозревавшему автоторговцу шесть тысяч фунтов наличными.

Это был темный — старший — грабитель. Продавец дал его подробное описание и, разумеется, сообщил его имя — или то, какое покупатель пожелал назвать. Джордж Браун.

С того момента для кингсмаркэмской полиции он стал Джорджем Брауном.

Из оставшихся денег без малого две тысячи фунтов обнаружились в газетном свертке на городской свалке. Еще шесть тысяч так и не нашли. Возможно, грабители спустили их на мелкие расходы.

Тут они ничем не рисковали. Ни одна кассирша, говорил Вексфорд, не станет проверять номера двух десяток, которыми ты рассчитываешься за продукты. Нужно только быть благоразумным и не появляться в том магазине во второй раз.

Незадолго до Рождества Вексфорд отправился на север — проведать в Ланкаширской тюрьме одного подследственного. Такова обычная практика — если подследственный соглашается помогать полиции и сообщает полезные сведения, суд может оказаться к нему благосклоннее.

Подследственного звали Джеймс Вэлли, и ему светило семь лет. Вэлли сообщил Вексфорду, что был в деле с Джорджем Брауном, которого и вправду так звали. Это было давнее дело, Вэлли просил это учесть. Вексфорд навестил этого Брауна у него дома в Уоррингтоне. Довольно старый, хотя, должно быть, моложе, чем выглядит. При ходьбе хромает — несколько лет назад упал со строительных лесов, пытаясь забраться в чужую квартиру.

После этой встречи детективы стали говорить про «своего» грабителя «иначе известный как Джордж Браун».

О прыщавом не поступало абсолютно никаких известий — ни следа, ни шепота. В воровском мире его не знали, о нем никто не слышал, будто он умер.

В январе объявился еще один Джордж Браун. Джордж Томас Ли, задержанный при попытке ограбления в Лидсе. В этот раз в следственную тюрьму ездил Берден. Он увидел маленького косого человечка с коротко стриженными рыжими волосами, который пытался скормить Бердену легенду о прыщавом юнце, который в брэдфордском пабе хвастал, что убил полицейского где-то на юге.

Рассказчик назвал сначала один паб, потом забыл и назвал другой, но зато он знал полное имя парня и его домашний адрес.

В твердой уверенности, что весь рассказ — попытка отомстить за какую-то пустячную обиду, Берден разыскал парня.

Он оказался высоким и темноволосым — безработный техник без единого пятнышка на лице и без единого привода в полицию. Он не помнил никакого Брауна в пабе, зато помнил, как на последнем месте работы кто-то забрался к нему в лабораторию — он обнаружил это и вызвал полицию.

Мартина застрелили из короткого «кольта-магнума» 357-го или 38 калибра. Сказать точнее было нельзя: на месте преступления нашли гильзу 38-го калибра, но 357-й тоже стреляет такими патронами.

Вексфорда тревожили мысли о пистолете, и однажды ему приснилось, будто он в банке и видит, как два револьвера крутятся на мраморном полу, а с ним, как на шоу, смотрят на это клиенты банка. «Магнумы» на льду…

Он лично побеседовал с Мишель Уивер. Она была весьма любезна, охотно отвечала, не проявляла ни малейшего раздражения. Но прошло пять месяцев, и ее воспоминания о том дне, когда погиб Калеб Мартин, не могли не поблекнуть.

— Я не могла видеть, как он бросил пистолет, правда? То есть мне это, должно быть, показалось. Если бы он бросил, то пистолет лежал бы там, а ведь его не было — только тот, что был у детектива. Когда приехала полиция, они нашли только один пистолет.

Вексфорд говорил с ней откровенно, будто они одинаково знали дело и у него нет от нее секретов. Она увлеклась, отвечала заинтересованно и уверенно.

— Все, что мы нашли, — говорил Вексфорд, — это игрушечный пистолет, который сержант Мартин забрал в то утро у сына. Не копия, не модель, простая детская игрушка.

Мишель удивилась:

— Неужели то, что я видела, — игрушка? Их делают такими реалистичными!

Барбара Уоткин в такой же неформальной беседе не сообщила ничего нового, а только упрямилась. Настаивала на своем описании грабителя.

— Прыщи-то я узнаю сразу! У моего старшего сына были ужасные прыщи, так что… Но у этого было что-то другое. Я вам говорила, больше похоже на родимые пятна.

— Может, шрамы, какие остаются после прыщей?

— Ничего похожего! Представьте себе большое лиловое родимое пятно, только у этого их было множество мелких — по всему лицу. И скорее — красных.

Вексфорд справился у доктора Крокера, и тот сказал, что родимых пятен, подходящих под такое описание, не бывает. На том и покончили. Обсуждать больше было особенно нечего, свидетелей расспросили обо всем.

С Мишель Уивер Вексфорд говорил в конце февраля, а в начале марта Шэрон Фрэзер сообщила, что кое-что вспомнила об одном из исчезнувших посетителей — среди них был мужчина с пачкой банкнот в руке, и банкноты были зеленого цвета. В Англии зеленых банкнот нет уже несколько лет, с тех пор как купюру в один фунт изъяли из обращения, заменив монетой. Больше ничего об этом человеке она не помнила. Помогут ли ее сведения?

Вексфорд не думал, что это серьезно подсобит делу, но полицейский не вправе остужать энтузиазм граждан.

Больше ничего примечательного не произошло до самого 11 марта, когда дежурная на линии 999 приняла тревожный звонок

III

«Они все мертвые. — Голос был женский и юный, совсем юный. — Они все мертвые, — повторил голос и добавил: — Я истекаю кровью». Дежурная, не новичок на тревожной линии, призналась потом, что при этих словах ей стало не по себе.

Она уже задала стандартный вопрос, нужна ли полиция, пожарные или «скорая».

— Где вы находитесь?

— Помогите. Я истекаю кровью.

— Скажите адрес, где вы?

Голос в трубке начал диктовать номер телефона.

— Адрес, пожалуйста!

— Танкред-Хаус, Черитон. Помогите, пожалуйста. Пусть приедут скорее.

Было 20.22.

Территория в шестьдесят квадратных миль или около того сплошь покрыта лесом. По большей части это рукотворный бор из сосны, лиственницы и ели с возвышающимися тут и там одиночными пихтами-дугласиями. Но на юге еще сохранились остатки древнего Черитонского леса — одного из семи лесов, что росли в Суссексе в Средние века.

Остальные были Арундел, Уорт, Эшдаун, Уотердаун, Дэллингтон и Лес Святого Леонарда, и когда-то все семь, за исключением Арундела, были одним великим лесом площадью в три с половиной тысячи квадратных миль, который, согласно англосаксонским хроникам, простирался от Кента до Гэмпшира. Олени паслись там, и в чащах водились дикие кабаны.

Небольшая сохранившаяся часть этого леса — заросли дуба, ясеня, каштана, березы и калины — занимала южную окраину частного владения. Его хозяева насадили свой бор там, где до начала тридцатых были зеленые лужайки с елями, кедрами и редкими веллингтониями, да в пол-акра островок естественной поросли. Дороги к дому — одна не более чем узкая грунтовая колея — вьются через молодой зрелый лес, между крутых откосов, сквозь заросли рододендронов, местами в тени вековечных гигантов. Там скачут белки, иногда можно заметить мелькнувшую среди стволов лань. Изредка встретишь тетерева, порхают провансальские славки, а на зиму прилетают полевые луни. В конце весны, когда зацветают рододендроны, вереницы ярко-розовых цветущих деревьев плывут в зеленой дымке распускающейся буковой листвы. И поют соловьи. В марте леса стоят еще темные, но жизнь уже пробуждается в деревьях, а земля под ногами — огненно-золотая от буковых орешков. Буковые сучья блестят, будто кора прошита серебряной нитью.

Только ночью здесь тьма и безмолвие, глубокое молчание наполняет леса, пугающая тишина.

Владение не обнесено оградой, но на границах поставлено несколько высоких, в пять перекладин, ворот из красного кедра. По большей части, впрочем, сквозь них ведут тропы, проходимые только для пешехода, но есть главные ворота на дороге, что отходит на север от шоссе Б-2428, соединяющего Кингсмаркэм с Кэмбери-Эшз. Там установлен знак — простая табличка с надписью «Танкред-Хаус. Частная дорога. Пожалуйста, закрывайте ворота».

Ворота должны стоять закрытыми, хотя чтобы открыть их, не нужно ни ключа, ни кода — вообще ничего. Вечером того вторника, 11 марта, в 20.51 ворота были закрыты. Сержант Вайн вышел из машины и отворил их сам, хотя по званию был старше едва ли не всех детективов, направлявшихся в двух машинах к месту преступления. В Кингсмаркэм он прибыл на место погибшего Мартина.

Третьей в колонне шла карета «скорой помощи». Вайн пропустил всех и затворил ворота. Ехать быстро было невозможно, но здесь, на частной дороге, Пембертон старался вести как можно быстрее. Дорога, как они узнали потом, каждый день проезжая по ней, звалась главным проездом. Было темно, солнце село два часа назад. Последний фонарь остался в ста ярдах позади, на шоссе Б-2428, у ворот поместья. Полагались только на фары, в свете которых виднелся туман, текший между деревьями мглистыми зеленоватыми лентами.

Если кто-то смотрел на них из лесу, то и в лучах фар он оставался невидим. Древесные стволы вставали рядами серых колонн, окутанных дымкой. А за ними — непроглядная чернота.

Никто не произнес ни слова с тех пор, как Барри Вайн сказал, что выйдет открыть ворота. Молчал и инспектор Берден. Он пытался не гадать о том, что их ждет в Танкред-Хаусе, говоря себе, что заглядывать вперед бесполезно. Пембертону сказать было нечего, да он и не счел бы уместным первым затевать разговор. В следующей машине ехали шофер Джерри Хайнд, эксперт-криминалист по имени Арчболд с фотографом Милсомом и одна женщина — констебль Карен Малэхайд.

В «скорой» — два медика, мужчина и женщина. Сирену и маячки решили до поры не включать. Двигались без звука, если не считать шума трех моторов. Петляли среди деревьев то под косогорами, то по ровным песчаным участкам… Зачем дорога так вьется, оставалось загадкой — подъем был некрутой, склон невысокий, никаких заметных препятствий — кроме, разве, одиноких гигантских деревьев, неразличимых в темноте.

Прихоть планировщика, подумал Берден. Он попробовал припомнить, видел ли эти леса в пору их молодости, но он не вполне хорошо знал места. Хотя, конечно, он знал, кому принадлежит эта земля, — это знали в Кингсмаркэме все. Он гадал, дошло ли сообщение до Вексфорда и не едет ли уже старший инспектор вслед за ними, в миле-другой позади их колонны.

Вайн приник к окну, прижавшись носом, будто там можно было разглядеть что-нибудь кроме черноты и тумана да дороги впереди, желтовато блестевшей и будто мокрой в свете фар.

Ни разу в чаще не зажглись парой зеленых или золотых огоньков глаза, ни птицы, ни звери не подавали признаков жизни. И даже неба не различить — стволы деревьев отстояли друг от друга как колонны, но вверху ветви, казалось, сплелись, образовав сплошной потолок. Берден слышал, что в поместье должны быть коттеджи для служащих, которых нанимала Давина Флори. Должны стоять где-то недалеко от Танкред-Хауса, минут пять ходьбы, не больше, но им до сих пор не встретилось ни калитки, ни тропы, уводящей в лес, ни с какой стороны не блеснул им яркий или тусклый отдаленный огонь. Словно они были не в пятидесяти милях от Лондона, а на севере Канады или в Сибири. Лес тянулся без конца, деревья вставали ряд за рядом, иные до сорока футов высотой, другие не достигли еще половины своего роста, но уже довольно высокие. За каждым поворотом они ждали просвета, разрыва, в котором, наконец, покажется дом, но всякий раз их встречали только деревья, новые и новые отряды армии деревьев — безмолвных, застывших, ждущих…

Подавшись вперед, Берден спросил Пембертона:

— Сколько мы проехали от ворот?

Голос его раздался неожиданно громко. Пембертон проверил.

— Три мили и три десятых, сэр.

— Чертова даль, однако.

— По карте здесь три мили — сказал Вайн. На кончике носа у него остался белый след.

Берден вглядывался в стену леса за окном, в строй уходящих во тьму храмовых колонн.

— Так часами можно ехать, — проворчал он, и в тот же миг дом внезапно возник впереди, будто черт из табакерки.

Лес раздался, будто отдернули занавес, и дом стоял, как декорация, — ярко освещенный, залитый зеленоватым и холодным искусственным лунным светом. Он выглядел до странности театрально. Неярко светился и мерцал в озере света, разлившегося среди тумана и тьмы. Фасад был разбит другими огнями — оранжевыми квадратами и прямоугольниками освещенных окон.

Берден не ожидал увидеть свет — скорее, потемки и уныние. Вся сцена походила на первые кадры фильма-сказки с волшебными персонажами, обитающими в уединенном замке, фильма о Спящей Красавице. Не хватало лишь музыки — тихой, но зловещей мелодии с рожками и барабанами. Но стояла тишина, и сразу ощущалось отсутствие чего-то важного. Было ясно: что-то сломалось, и дело плохо. Отключился звук, но не погасло электричество.

Новый крутой поворот — и опять кругом лес. Вердена охватило нетерпение. Ему хотелось выскочить и бежать к дому напрямик, влететь туда и увидеть, пусть самое худшее. Он едва не подпрыгивал на сиденье.

Перед ними мелькнула лишь картинка, обещание; но вот лес, наконец, расступился, и в свете фар раскинулась широкая лужайка с редкими крупными деревьями. На открытом пространстве всем стало неуютно, будто они — разведчики наступающей армии и почувствовали впереди вражескую засаду.

Дом по ту сторону лужайки был теперь весь хорошо освещен. Капитальный загородный особняк Если бы не острые крыши и трубы подсвечниками, это был бы традиционный георгианский замок. Огромный и величественный дом смотрел на них зловеще. Невысокая стена окружала его, разрезая лужайку посередине и под прямым углом пересекая дорогу. Перед воротами влево отходила дорожка, которая тянулась вдоль стены и, по-видимому, вела в обход, к задним дверям. Со стороны дома под стеной прятались прожекторы.

— Давай прямо, — скомандовал Берден.

Миновали воротца — два каменных столбика с навершиями. За воротами начался широкий двор, мощеный камнем: золотисто-серые булыжники были пригнаны друг к другу так плотно, что даже мох не пробивался между. Точно посередине двора располагался большой круглый бассейн с каменным бордюром, а посреди бассейна — островок, покрытый цветами и листьями из зеленоватого, розового и бронзово-серого мрамора, среди которых возвышалась темно-мраморная скульптурная группа: мужчина, девушка, дерево. Может, фонтан, может, просто статуи. Во всяком случае, струи не били, и вода в бассейне застыла неподвижно.

Дом — подковой, в плане — прямоугольник без одной длинной стороны, с простым и ровным фасадом возвышался над широким двором. Ни плети плюща — оживить гладкую штукатуреную стену, ни кустика — оттенить грубую кладку цоколя. Сильные прожекторы из-под ограды высвечивали каждую трещинку и каждое крохотное пятнышко на фасаде. Окна горели везде: в обоих крыльях, в центральной части, на галерее. Свет сочился через занавески — розовый, зеленый, оранжевый, в зависимости от цвета ткани — и лился из незанавешенных окон. Лучи прожекторов забивали мягкое разноцветное сияние, но не могли полностью растворить его. Ни движения, ни дуновенья — казалось, и воздух, и само время застыли.

Впрочем, что бы там могло шевельнуться, подумал потом Берден. Дуй хоть штормовой ветер, ему нечего было бы сотрясти. Даже деревья все остались позади — а тысячи других там, за домом, скрылись под пологом ночи.

Подъехали к парадному крыльцу, миновав справа бассейн со статуями, выскочили из машины. Первым у дверей оказался Вайн. Крыльцо в две широких низеньких ступени. Портик если когда-то и был, то теперь от него осталось лишь по паре гладких полуколонн с каждой стороны дверей. Ослепительно-белая дверь поблескивала в свете прожекторов, будто на ней еще не высохла краска. Вайн потянул кованую косицу звонка. Звон прокатился, должно быть, по всему дому — во всяком случае, его хорошо слышали медики, выходившие из машины в двадцати ярдах от крыльца. Вайн дернул еще и еще, потом застучал медным молотком. В ярком свете металлическая отделка двери сияла золотом. Они прислушались, думая о той, что звонила и звала на помощь из этого дома. Ни звука: ни стона, ни шепота. Берден постучал, похлопал крышкой почтового ящика. Никто не подумал ни о задней двери, ни о том, сколько здесь вообще может быть дверей. Никто не предполагал, что там может быть не заперто.

— Надо ломать, — сказал Берден.

Но где? Слева и справа от двери — по два широких окна. За ними виднелся как будто бы вестибюль — оранжерея с лаврами и лилиями в кадках, расставленных на крапчатом мраморном полу. Листья лилий лоснились в свете двух люстр. Из оранжереи вела арка, но что за нею, было не разглядеть.

Место, где покойно и тепло. Хорошо устроенный культурный дом, жилище богатых людей, ценителей роскоши. У стены — столик из красного дерева с позолотой. Рядом — небрежно отодвинутый высокий стул с красным бархатным сиденьем. На столике — фарфоровый кувшин, из него свисают длинные усики какого-то стелющегося растения. Берден спустился с крыльца и зашагал по булыжнику широкого двора, залитого будто лунным, но заметно усиленным светом — словно луна удвоилась в размерах или отразилась в каком-то огромном небесном зеркале. Позже Берден сказал Вексфорду, что от этого света было только хуже. Темнота была бы уместнее, он умел действовать в темноте. Берден направился к западному крылу — там на торцевой стене было широкое арочное окно всего лишь в футе от земли.

Из-за штор просачивалось мягкое зеленоватое свечение. Там горели лампы. Наружу шторы смотрели бледной изнанкой, но Берден догадывался, что с той стороны они зеленые, бархатные. Позже он не раз задумывался о том, какое чутье привело его к тому окну, заставило миновать ближние и выбрать именно это. Он интуитивно знал, что идти нужно сюда, что за этим окном — то, к чему они ехали, что должны были увидеть. Берден попытался заглянуть в узкую щель между шторами, откуда острием ножа выбивался яркий серебряный лучик, но не смог ничего разглядеть. Остальные молча стояли у него за спиной.

— Разбей окно, — велел он Пембертону. Готовый к такому повороту событий Пембертон аккуратно разбил стекло ударами монтировки, выбрав широкую прямоугольную секцию в центре окна, потом просунул в пролом руку, отодвинул край шторы и, нащупав внизу задвижку, повернул ее и поднял раму.

Первым в окно нырнул Берден, за ним Вайн. Путаясь в тяжелой портьере, отбрасывали назад плотную ткань, и бархат шуршал, а колечки тихонько позвякивали о стержень карниза. Сделав два-три шага по толстому ковру, они остановились, увидев, наконец, то, что должны были увидеть.

Барри Вайн с шумом втянул воздух. Пембертон и Карен Малэхайд влезли в комнату, и Берден отступил в сторону, чтобы дать им место. Но не шагнул вперед.

Не издавая ни звука, он смотрел. Пятнадцать секунд не отводил глаз. Встретил остановившийся взгляд Вайна, потом все же оглянулся и, будто в другой реальности, отметил, что портьера и в самом деле из зеленого бархата, а после вновь обернулся лицом к комнате.

На большом, метра три длиной, обеденном столе расставлено серебро и стекло. В тарелках еда, скатерть красного цвета. Могло показаться, что скатерть — из алого шелка, если бы не осталась белой та ее часть, что была ближе к окну, там, куда не докатился красный разлив. На середине же, где красный был всего гуще, лицом вниз лежала женщина, которую смерть застала за столом или у стола. Напротив, откинувшись на стуле, застыла вторая мертвая женщина — ее голова запрокинулась и длинные темные волосы рассыпались за спиной. Платье на ней было таким же красным, как и скатерть, будто она специально подбирала его под цвет.

Две женщины сидели друг против друга на середине стола, но по числу приборов и расположению мебели было понятно, что кто-то сидел и во главе, и еще один человек — в дальнем конце стола. В комнате, между тем, больше не было ни мертвых, ни живых. Только два тела и алый шелк между ними.

В том, что обе женщины мертвы, не было никаких сомнений. У старшей, чья кровь пропитала и окрасила скатерть, была пулевая рана в голове. Чтобы увидеть это, не пришлось трогать тело, да никто и не тронул бы. Выходя, пуля разрушила половину черепа и лишила женщину половины лица.

Вторая женщина получила пулю в шею. Ее белое восковое лицо странно было видеть неповрежденным. Широко раскрытые глаза убитой смотрели в потолок, забрызганный темными каплями — вероятнее всего, кровью. Пятна крови были и на зеленых обоях, и на зеленых с золотом абажурах, в которых продолжали гореть лампы; большими черными кляксами кровь испятнала темно-зеленый ковер.

Одна капля упала на картину на стене, стекла по мазкам светлой масляной краски и засохла там.

На столе стояло три тарелки. В двух оставалась еда холодная и застывшая, но, несомненно, нормальная человеческая пища. Третья была затоплена кровью, будто блюдо щедро полили соусом — целую бутылку соуса вылили на какую-то жуткую снедь.

Был, несомненно, и четвертый прибор. Рухнувшая на стол женщина, чья кровь разлилась повсюду, лежала изуродованной головой в тарелке, и ее темные волосы с нитками седины, выбившись из узла на затылке, разметались по скатерти, опутав солонку, опрокинутый стакан и скомканную салфетку. Еще одна салфетка, насквозь пропитанная кровью, лежала на ковре.

Рядом с телом младшей женщины, чьи волосы рассыпались за спиной, стояла сервировочная тележка. Кровь заляпала белые салфетки и белые тарелки, обрызгала корзинку с хлебом. Ее капли впитались в ломтики французского батона и могли показаться кому-то ягодами смородины.

В большой стеклянной тарелке был будто бы пудинг, но Берден, который на все остальное смотрел без содрогания, не мог заставить себя увидеть то, во что превратила пудинг натекшая кровь.

Прошло время, целая вечность, прежде чем подкатила тошнота. Приходилось ли ему видеть такое прежде? Он чувствовал себя опустошенным, оглушенным, и любые слова показались бы сейчас бессмыслицей. И хотя в доме было тепло, его охватывал колючий холод. Берден сжал пальцы левой руки в ладони правой, и они были ледяными.

Он подумал, какой грохот здесь стоял — ужасный грохот зарядов, извергающихся из стволов. Что это было — пистолет, ружье или что-то мощнее? Тишина, тепло и покой, сотрясенные ревом выстрелов. Здесь сидели люди, ели, говорили… Их так не вовремя и так ужасно прервали.

Но обедали четверо. По одному с каждой стороны стола. Берден обернулся и вновь встретил пустые глаза

Барри Вайна. Каждый понимал, что другой читает в его лице отчаяние и слабость. Увиденное поразило их. Вердену отчего-то стало трудно двигаться — будто на руках и ногах висели свинцовые гири. Дверь из столовой была отворена, и, чувствуя, как сжимается горло, он медленно прошел в следующую комнату.

Потом, спустя несколько часов, он признался себе, что в те минуты не вспомнил о той, кто звала на помощь. Вид мертвых заставил забыть о живых — а ведь кто-то мог быть еще жив.

За дверью оказалась не оранжерея, а большой величественный холл под световым куполом, освещенный, хотя и не так ярко, множеством ламп на серебряных, стеклянных и керамических основаниях, дававших неяркий свет абрикосового и кремового оттенков. По деревянному полированному полу были разложены восточные, как показалось Бердену, коврики с красно-синими и коричнево-золотыми узорами. Лестница из холла вела наверх, на галерею, обнесенную псевдоконической балюстрадой, откуда двумя расходящимися пролетами уводила на третий этаж На нижних ступенях лестницы распростерлось тело мужчины.

Убит выстрелом в грудь. На красном ковре пролившаяся кровь напоминала винные пятна. Берден глубоко вздохнул, и рука его сама собой потянулась ко рту. Опомнившись, он заставил себя опустить руку и медленно обвел помещение глазами. И тут заметил какое-то движение в дальнем углу. В тот же миг раздался грохот упавшего предмета, и с губ Бердена сорвалось наконец восклицание, словно резкий звук разжал ему челюсти.

— Ах ты! — голос Бердена хрипел, будто его держали за горло.

Это был телефон, кем-то нечаянно сброшенный на пол. Оттуда, из тени, где не горели лампы, к Бердену кто-то полз. Невидимое существо издало жалобный стон. Очевидно, запуталось в проводе, и телефон тащился за ним, скользя и подпрыгивая по дубовым доскам пола, кувыркаясь, как игрушка на веревочке у ребенка.

Она и была почти ребенок — как раненое животное, испуская короткие и словно недоуменные звуки, к нему ползла на четвереньках совсем юная девушка. Она распласталась у его ног вся в крови. Кровь пропитала на ней одежду и склеила волосы, струйками стекала по голым рукам, и когда она подняла голову, Берден увидел, что лицо ее — тоже в кровавых разводах, будто она терла его окровавленными руками. Кровь, с ужасом заметил Берден, обильно текла из раны над левой грудью. Он опустился на колено и склонился к девушке. И тут она едва слышным шепотом произнесла:

— Помогите, помогите мне…

IV

Не прошло и двух минут, а «скорая» уже была на пути в Стоуэртонскую больницу. На этот раз поехали с лампами и сиреной, и двухголосый вой, тревожа спящие леса, полетел по темным опушкам.

Мчались так быстро, что женщина-водитель едва успела затормозить и выкрутить руль, чтобы не врезаться в машину Вексфорда, свернувшую с шоссе на дорогу к Танкред-Хаусу в пять минут десятого.

Известие застало его за ужином — Вексфорд с женой и их дочь со своим другом сидели в новом итальянском ресторане «Ла Примавера». Ужин перевалил за середину, когда у Вексфорда запищал телефон и самым решительным, как это потом оценил инспектор, образом удержал его от поступка, о котором он мог бы пожалеть. Вексфорд тут же встал из-за стола с недоеденной телятиной в винном соусе и, бросив два слова жене и довольно сухо простившись с остальными, немедленно удалился.

Трижды он пытался связаться с Танкред-Хаусом, но линия была занята. Когда шофер Дональдсон повернул на первый вираж узкой лесной дорожки, Вексфорд попробовал дозвониться еще раз — теперь гудок был длинный, а ответил ему Берден.

— Трубка была снята. Лежала на полу. Здесь три трупа, застрелены. Вы должны были встретить «скорую» — там эта девушка.

— Как она?

— Не знаю. Была в сознании, но совсем плоха.

— Ты говорил с ней?

— Конечно. Пришлось, — ответил Берден. — В дом проникли двое, но она видела только одного. Говорит, все случилось в восемь или сразу после восьми — минута-две девятого. Больше ничего не смогла сказать.

Вексфорд спрятал телефон. Часы на приборной доске машины показывали двенадцать минут десятого. В тот момент, когда ему сообщили о происшествии, он был не то чтобы зол, а скорее раздосадован и огорчен. Сидя за столиком в «Примавере», он пытался побороть в себе растущую неприязнь и упорное отвращение. Сдерживаясь только ради Шейлы, он в третий или четвертый раз повторял про себя готовую сорваться с языка колкость, когда телефон зазвонил. Теперь впечатления от горького ужина можно было задвинуть подальше, думать об этом нет времени, все внимание — на убийство в Танкред-Хаусе.

Дом весь в огнях мелькнул за деревьями и пропал во тьме, пока они проезжали извивы дороги, но вот вырулили на широкую лужайку, и дом снова показался впереди. У ворот Дональдсон помедлил, выбирая дорогу, потом прибавил газу и выехал на широкий двор. В темном зеркале бассейна отразилась статуя, изображавшая, должно быть, Дафну, убегающую от Аполлона. Дональдсон объехал ее слева и подкатил к полицейским машинам.

Парадная дверь была открыта. Вексфорд заметил, что в арочном окне левого крыла разбито стекло. Войдя в дверь через оранжерею, полную лилий и украшенную, как ему показалось, экранами в стиле Роберта Адама[2], он прошел в просторный зал, где пол и коврики были перепачканы кровью. На бледном дубовом полу лужицы крови образовали словно бы карту островов. Навстречу вышел Барри Вайн, и тут Вексфорд увидел тело на ступенях.

Вексфорд приблизился, чтобы рассмотреть его. Тело принадлежало мужчине лет шестидесяти. Высокий, стройный, с красивым лицом. У него были тонкие черты — такие обычно называют «чувственными». Теперь его лицо стало восковым и желтоватым, челюсть отвисла, мертвые голубые глаза вытаращены. Убитый был одет в строгий костюм и галстук Его белая рубашка стала багряной от крови, на темном пиджаке кровь расползлась черными пятнами. В него стреляли почти в упор, дважды: в грудь и в голову. Голова мертвеца представляла собой сплошное кровавое месиво, липкая бурая масса превратила в колтун густые седые волосы.

— Знаешь, кто это?

Вайн покачал головой:

— Откуда, сэр? Вероятно, парень был владельцем дома.

— Это Харви Коупленд, бывший член парламента от южных округов, муж Давины Флори. У нас ты, конечно, недавно, но ты ведь знаешь Давину Флори?

— Да, сэр, конечно.

По Вайну никогда нельзя было догадаться, знает он или нет. Непроницаемое лицо, невозмутимая манера, холодный флегматизм.

Входя в столовую, Вексфорд внутренне подобрался, и все равно от того, что он увидел, у него перехватило дыхание. Никто не черствеет окончательно. И Вексфорд знал, что никогда не сможет смотреть на такие вещи равнодушно.

В столовой были Берден с фотографом, криминалист Арчболд, что-то замерявший и писавший в книжку, и два судебных медика. Арчболд встал было навстречу Вексфорду, но тот знаком разрешил продолжать работу.

Он заставил себя на несколько мгновений задержать взгляд на трупах, а затем обернулся к Бердену:

— А девочка? Расскажи мне все, что она говорила.

— Что здесь побывали двое. Около восьми. Приехали на машине.

— А как еще сюда можно попасть?

— Они услышали какие-то звуки наверху. Мужчина, который лежит там мертвый на ступеньках, пошел выяснить, в чем дело.

Вексфорд обошел стол и остановился рядом с женщиной, запрокинувшей голову за спинку стула. Оттуда он смог увидеть первое тело в другом ракурсе. Взглянул на то, что осталось от лица, левой щекой лежащего в наполненной кровью тарелке на красной скатерти.

— Это Давина Флори.

— Я так и думал, — тихо сказал Берден. — А тот, на лестнице, видно, ее муж.

Вексфорд кивнул. Его посетило непривычное ощущение — почти страх.

— А это кто? Их дочь?

Второй женщине было на вид около сорока пяти. Темные волосы и карие глаза. Кожа, совсем белая и обескровленная, вероятно, была бледной и при жизни. Стройная, одета в романтически-цыганском стиле: свободное пестрое хлопчатобумажное платье с бисером и цепочками. В расцветке платья преобладал красный — но оно не было целиком красным, каким стало теперь.

— Должно быть, ужасный стоял грохот, — сказал Берден.

— Кто-то мог и услышать, — ответил Вексфорд. — В поместье должны быть другие люди. Кто-то ведь обслуживал Давину Флори, ее мужа и дочь. Я слышал, что здесь живет экономка и, возможно, садовник — в коттеджах при усадьбе.

— Я уже распорядился. Карен и Герри пошли их искать. Вы ведь заметили, что по дороге не встретилось никакого жилья.

Вексфорд обошел стол и, помедлив секунду, подошел совсем близко к телу Давины Флори. Ее густые темные с проседью волосы, выбившиеся из узла на затылке, разметались по столу склеенными кровью косицами. На красном шелке прилипшего к худому телу платья в области плеча темнело большое пятно. Ее руки на алой скатерти были сложены, как на спиритическом сеансе. Неестественно длинные кисти, какие бывают у восточных женщин и редко встречаются на Западе. Возраст почти не испортил их форму, хотя, возможно, это смерть опустошила вены. Никаких украшений, кроме простого обручального кольца на левой руке. Пальцы правой наполовину сжались в смертельной судороге, скомкав кровавый шелк скатерти.

В Вексфорде росло ощущение жути. Он отступил, чтобы окинуть взглядом всю ужасную картину гибели и разорения, и в этот момент с шумом распахнулась дверь и вошел эксперт-патологоанатом. За несколько секунд до этого Вексфорд обратил внимание на звук подъезжающего автомобиля, но тогда он подумал, что это вернулись Джерри Хайнд и Карен Малэхайд. На самом же деле то был доктор Бэзил Самнер-Квист, проклятие инспектора Вексфорда. Сейчас Вексфорд определенно предпочел бы видеть сэра Хилэра Тремлетта.

— О боже! — возгласил Самнер-Квист. — Так гибнут сильные мира сего!

Дурной вкус, нет, хуже — вызывающее, возмутительное отсутствие всякого вкуса — вот что отличало доктора. Однажды удушение он описал фразой «мой лакомый кусочек».

— Это она, полагаю? — Он ткнул пальцем в обтянутую красным шелком спину. Прикасаться к телам запрещено всем, кроме патологоанатома.

— Мы думаем, да, — ответил Вексфорд, стараясь скрыть неудовольствие в голосе. Несомненно, для одного вечера он уже выказал достаточно неудовольствия.

— Вероятнее всего, это она, Давина Флори. Там, на лестнице, ее муж, Харви Коупленд, а это, мы думаем, дочь. Не знаю, как ее звали.

— Вы закончили? — спросил Самнер-Квист у Арчболда.

— Я могу продолжить позже, сэр.

Фотограф сделал последний снимок и вслед за Арчболдом и судебными медиками вышел из комнаты. Самнер-Квист не стал медлить и за волосы поднял голову убитой. Склонившийся доктор заслонил изуродованную половину лица, и Бердену был виден благородный профиль Давины Флори, высокий величественный лоб, прямой нос, круто изогнутая линия рта. Кожа ее была изрезана тысячей тонких и не очень тонких морщинок.

— Как она его подцепила? Похитила из коляски, не иначе. Она его старше минимум лет на пятнадцать.

Вексфорд покачал головой.

— Я как раз читаю ее книгу, первую часть автобиографии, — продолжал доктор. — Жизнь, можно сказать, просто начиненная случайностями. Вторая часть теперь останется ненаписанной. Что ж, по моему скромному разумению, в мире и так хватает книг. — Самнер-Квист испустил пронзительный визгливый смешок. — Говорят, в старости все женщины превращаются или в коз, или в обезьян. Эта, по-моему, была из обезьян, как вам кажется? Ни одного дряблого мускула.

Вексфорд вышел за дверь. Не оглядываясь, он знал, что Берден следует за ним. Гнев, который бурлил в нем в ресторане, теперь закипел вновь, хоть и по другому случаю, и грозил вот-вот прорваться наружу.

— Когда я убью его, по крайней мере вскрытие будет делать Тремлетт, — произнес он невыразительно и бесстрастно.

— Дженни большая поклонница ее книг, — сказал Берден. — Этих, антропологических, или как их назвать. Пожалуй, я бы сказал, что они и политические тоже. Выдающаяся женщина она была. На прошлой неделе я подарил Дженни на день рождения ее автобиографию.

В холл вошла Карен Малэхайд.

— Я не была уверена, что делать, — сказала она. — Я знала, что вы захотите поговорить с Харрисонами и Габбитасом, пока еще не совсем поздно, и потому сразу сообщила им факты. Кажется, это их потрясло.

— Ты все сделала правильно, — сказал Вексфорд.

— Я сказала, что вы придете не позже чем через полчаса, сэр. Они живут в коттедже на две семьи в двух минутах по дорожке, что ведет от сада позади дома.

— Покажи мне.

Карен проводила его к западному крылу, провела мимо разбитого полукруглого окна и показала дорогу, которая шла по саду и пропадала во тьме.

— Две минуты на машине или пешком?

— Пешком минут десять, я бы сказала. Я скажу Дональдсону, где это. Сказать?

— Скажи мне, я пройдусь.

Дональдсон приедет с Барри Вайном. А Вексфорд зашагал по дорожке, отделенной от сада полосой высокого кустарника. По другую сторону дорожки возвышался лес. Встала луна, и тумана в лесу почти не было. Сюда не достигал свет прожекторов, и дорожку впереди выбелил зеленоватый фосфоресцирующий лунный свет, а ели и сосны бросали на нее черные тени, где сплошные, где ажурные. Такими же черными на светлом небе были силуэты фантастических деревьев, десятки лет назад посаженных здесь образцов самых разных пород. Даже ночью они выглядели удивительными и сказочными — из-за небывалой высоты, странной формы лап или вывернутых сучьев. На дорожке под ногами тени от их ветвей казались буквами древнего еврейского пергамента. Вексфорд думал о смерти и о контрастах. Самое отвратительное и безобразное случилось в таком прекрасном месте, «совершенство в горьком унижении». Инспектор содрогнулся, вспомнив кровавые пятна, которыми, будто расплесканной краской, были испачканы вся комната и стол.

А здесь, совсем рядом, — будто другой мир. Сказочная дорожка, зачарованный лес. Не реальный пейзаж, а словно декорация к «Волшебной флейте» или сцена из сказки, не место, а картинка. И полная тишь кругом. Вексфорд бесшумно ступал по опавшей сосновой хвое. На каждом повороте тропы открывались новые купы деревьев: освещенные луной голые лиственницы, ветви араукарий, подобные каким-то застывшим рептилиям, остроконечные кипарисы с плотными, как гобелен, кронами, зонтичные сосны, стройные и густые можжевельники, ели, топорщившие на косматых лапах прошлогодние шишки. Бор, набирая силу, заливала светом луна, но в мерцающих аллеях тут и там не могла преодолеть непроницаемую завесу колючих ветвей или переплетенных, как спутанные бухты каната, сучьев. Природа, которая должна была восстать и взреветь, сотрясти леса воем урагана, заставить зверей и растения возмутиться, а ветви деревьев заколыхаться в горестной жалобе, дремала в безмятежном покое. Тишь стояла почти сверхъестественная — ни веточка не шелохнется. Дорожка вильнула и за поворотом сошла на нет, деревья поредели, и перед Вексфордом открылась поляна. Узкая тропа уводила за шпалеры каких-то более заурядных хвойных деревьев, в конце тропы мерцали огни коттеджа…

Барри Вайн и Карен Малэхайд поднялись на второй и третий этаж проверить, нет ли там других тел.

Бердену было любопытно, что там, наверху, но он не решился шагать через тело Харви Коупленда, пока Арчболд не записал его положение, фотограф не заснял во всех ракурсах, а патологоанатом не провел предварительный осмотр. Чтобы пройти на лестницу, Бердену пришлось бы перешагнуть через откинутую правую руку убитого. Вайн и Карен так и поступили, но его удерживали нерешительность, брезгливость и чувство приличия. Вместо того он прошел через зал и заглянул в смежную комнату. Оказалось — гостиная, изысканно отделанная и прекрасно обставленная, музей изящных вещиц и настоящих произведений искусства. Берден никогда не подумал бы, что так живет Давина Флори, — ему представлялось скорее что-то богемное и небрежное. Она ему виделась одетой в халат или брюки, она засиживалась допоздна за разговорами и вином в кругу друзей-единомышленников у старинного потрепанного стола в большой неприбранной комнате. Эту комнату его воображение рисовало чем-то вроде пиршественной залы. А Давину Флори, обитавшую там, — одетой в пеплум царицей из греческих трагедий. Он смущенно усмехнулся, еще раз окинул взглядом фестонные занавески, портреты в золоченых рамах, жардиньерки с толстянками и папоротниками, мебель XVIII века с тонкими ножками и закрыл дверь.

В задней части восточного крыла, за холлом, располагались кабинеты хозяина и хозяйки и еще одна гостиная, выходившая в большое застекленное помещение, полное растений. Кто-то из погибших был увлеченным садоводом. В воздухе стоял запах цветущих нарциссов и гиацинтов и ощущалась особая мягкая сырость, зеленая дымка, которая всегда бывает в оранжереях.

За столовой Берден нашел библиотеку. Все комнаты были так же изысканно отделаны, тщательно прибраны и ухожены, как и гостиная. Будто он пришел в дом-музей, во дворец, где некоторые помещения открыты для осмотра публики. Книги в библиотеке стояли за сдвижными экранами из тонких реек красного дерева и тонкого матового стекла. На столике открытой лежала единственная книга. Берден разглядел, что напечатана она старинным шрифтом, и подумал, что там, наверное, еще используются высокие S. От библиотеки он прошел коридором на кухню. Кухня большая, но ничуть не темная и не грязная, совсем недавно отделанная в псевдокрестьянском стиле «под маслобойню», хотя дверцы шкафчиков, как показалось Бердену, были все же не сосновые, а дубовые. Здесь он нашел тот старинный столик, который ему представлялся: на его отполированной до блеска столешнице в центре стояло полированное деревянное блюдо с фруктами.

Покашливание за спиной заставило его обернуться. В кухню вошли Арчболд и Чепстоу, дактилоскопист.

— Извините, сэр. Отпечатки.

Берден поднял правую руку, показывая, что он в перчатках. Чепстоу кивнул и занялся ручкой на внутренней стороне двери. Это был слишком роскошный дом, чтобы черный ход вел прямо из кухни. Берден осторожно заглянул в открытые двери и увидел за одной из них прачечную со стиральной машиной, сушилкой и всеми приспособлениями для глажки, а за другой — подобие прихожей, с полками, шкафами и вешалкой, на которой висела одежда. Из третьей комнаты вел черный ход.

Он оглянулся на Арчболда, который шел следом. Арчболд чуть кивнул в ответ. Засов на двери не задвинут, ключ торчит в замке. Трогать ручку Берден не стал — все равно, голыми руками или в перчатках.

— Думаете, они прошли здесь?

— Это возможно, так ведь, сэр? А как иначе? Все остальные двери заперты.

— Если только их не впустили. Кто-то мог открыть им парадную дверь и пропустить в дом.

Вошел Чепстоу и стал снимать отпечатки с дверной ручки, замка и косяков. Затем осторожно, надев хлопчатобумажную перчатку, взялся за ручку и повернул. Ручка подалась, и дверь отворилась в прохладную зеленоватую ночь, слабо озаренную далеким лунным светом. Берден разглядел в темноте верхушки деревьев вокруг переднего двора.

— Кто-то оставил дверь незапертой. Может быть, экономка, уходя домой. Может, она никогда не запирает, уходя, а хозяева запирают только на ночь, перед тем как лягут спать.

— Ужасно, если приходится запираться даже в таком уединенном месте.

— Но они, очевидно, не заперлись, — ответил Берден сердито.

Он прошел через прачечную, оттуда в открытые двери в небольшой служебный холл, где по стенам стояли шкафы, а в середине уходила наверх огражденная лестница — гораздо уже, чем парадная. Это была «черная лестница» — принадлежность больших старинных домов, о которой Бердену часто приходилось читать, но почти или совсем не приходилось встречать. Он поднялся и оказался в коридоре с рядами распахнутых дверей по обеим сторонам. Комнат, казалось, было не перечесть. В таком большом доме, пожалуй, и не помнишь, сколько у тебя спален. Двигаясь по коридору, он зажигал и снова гасил огни в спальнях. Коридор свернул влево, и он понял, что вышел в западное крыло и находится над столовой. Здесь была единственная дверь. Закрыта. Берден отворил ее и, нашарив слева на стене выключатель, зажег электричество.

Зажег и увидел наконец тот беспорядок, в котором, как ему казалось, обитала Давина Флори. Но уже через мгновение он понял, что беспорядок оставили после себя побывавшие здесь убийцы или убийца. Что там говорила ему Карен Малэхайд? «Они что-то искали в ее спальне и все перевернули».

Постель не была разбросана совсем, но покрывало отдернуто, подушки на полу. Ящички двух прикроватных столиков выдернуты и брошены, то же с двумя ящиками туалетного столика. Дверь платяного шкафа откинута, из шкафа на ковер вывалилась туфля. Крышка оттоманки, что стояла в изножье кровати, поднята, оттуда по полу размотан шлейф тонкой ткани с розово-золотым растительным орнаментом. Бердена посетило странное ощущение. Его представление о персоне Давины Флори и ее образе жизни упорно не хотело меркнуть. Вот так он и представлял себе ее спальню: великолепно устроенной, вымытой и прибранной, но в постоянном беспорядке, который устраивает сама хозяйка. И не то чтобы она барственно презирала труд слуг — просто не замечала, не понимала или не ценила опрятности в комнатах.

Но ведь это не так. Это сделал чужой, грабитель.

Что же тогда не вязалось в его сознании? Пустая шкатулка для драгоценностей, красная кожаная коробочка, брошенная открытой на ковре, вполне исчерпывающе объяснила ему, в чем дело.

Берден печально покачал головой — он никогда бы не подумал, что у Давины Флори есть драгоценности или шкатулка, в которую их кладут.

В маленькой гостиной Харрисонов пять человек уже создавали столпотворение. Из квартиры за стеной привели лесничего Джона Габбитаса. Стульев не хватало, так что пришлось внести недостающие сверху. Бренда Харрисон настояла, чтобы они выпили чаю, и хотя никто, казалось, чаю не хотел, Вексфорд подумал, что это всех успокоит и приободрит.

Бренда сохраняла хладнокровие. Конечно, до прихода Вексфорда у нее было примерно полчаса, чтобы справиться с потрясением. И тем не менее что-то в ее бодрой распорядительности его смущало. Будто бы Вайн и Карен Малэхайд сообщили ей, что у хозяев случились какие-то неприятности по дому: сорвало ветром кусок кровли или потолок протек. Она порхала по комнате с чашками и жестянкой сухого печенья, а ее муж подавленно сидел, уставившись в пространство перед собой, и покачивал головой, будто не желая верить.

Прежде чем пойти готовить чай, Бренда — показавшаяся инспектору женщиной чересчур активной, беспокойной — подтвердила его идентификацию убитых. Мужчина на ступенях был Харви Коупленд, старшая из двух женщин за столом — Давина Флори, вторая, по сведениям Бренды, была дочерью Давины, Наоми. Несмотря на высокий, с любой точки зрения, статус обитателей дома, здесь, похоже, все звали друг друга по именам: Давина, Наоми, Харви, Бренда… Бренда смешалась на секунду, вспоминая фамилию Наоми.

— Ах да, Джонс, она была миссис Джонс, но девочка называла себя Флори.

— Девочка?

— Дейзи была дочкой Наоми и внучкой Давины. Она тоже Давина, была как бы Давина Флори-младшая — если вы понимаете, о чем я, — но в семье ее звали Дэйзи.

— Почему «была»? — спросил Вексфорд. — Она жива.

Бренда слегка передернула плечами. В ее тоне Вексфорду послышалось возмущение — возможно, ей не понравилось, что ее поправляют.

— О, мне показалась, офицер сказала, что всех…

После этого она и отправилась готовить чай. Вексфорд уже понял, что из этих троих она будет ему самым полезным человеком. Ее черствость и отвратительное безразличие делу нисколько не вредили. Напротив, благодаря этому она могла оказаться наилучшим свидетелем.

В самом деле, Джон Габбитас, мужчина под тридцать, хоть и жил в Танкред-Хаусе и следил за здешним лесом, работал еще и как свободный лесничий и в этот вечер выполнял работу на другом конце графства, а домой вернулся лишь час назад. Ну а Кен Харрисон вряд ли произнес хоть слово в присутствии Вайна и Вексфорда.

— Когда вы их видели в последний раз? — спросил Вексфорд.

Бренда отвечала не задумываясь. Она вообще была не из тех женщин, что задумываются.

— В семь тридцать. Это всегда так, я как часы. Если у нее не было гостей к ужину. Когда они ужинали одни, вчетвером, я всегда готовила, что там нужно было, сервировала на тележке с подогревом и отвозила в столовую. Стол накрывала Наоми. Вернее, я так думаю, я никогда сама не видела. Когда Давина была дома, она любила садиться за ужин ровно в семь сорок пять в любой день. Так было всегда.

— И сегодня?

— Как всегда. Я прикатила тележку в семь тридцать. Суп, палтус, абрикосы в йогурте. Я заглянула в саршо, и они все были там…

— Куда вы заглянули?

— В саршо. Так они называли это. Оранжерею. Я сказала, что ухожу, и вышла через заднюю дверь, как обычно.

— Вы заперли заднюю дверь?

— Нет. Конечно, нет. Я никогда не запираю. И потом, там еще была Биб.

— Биб?

— Она помогает по дому. Приезжает на велосипеде. По утрам у нее бывает работа где-то еще, так что она чаще приезжает после полудня. Когда я уходила, она заканчивала мыть холодильник и сказала, что идет через пять минут.

И тут Бренде внезапно пришла в голову какая-то мысль, и она изменилась в лице — впервые за вечер.

— А кошка? — спросила она. — Кошка цела? Ведь они же не убили кошку?

— Насколько я знаю, нет, — ответил Вексфорд. — Нет, точно нет. — Спрятав иронию, он добавил: — Только людей, — но едва успел открыть рот, как Бренда уже воскликнула:

— Слава богу!

Вексфорд дал ей секунду, потом спросил:

— Вы слышали что-нибудь после восьми часов? Машину? Выстрелы?

Он знал, что отсюда выстрелы не могли быть слышны. Если стреляли в доме. Она покачала головой.

— Машины здесь не проезжают. Тут дорога кончается. Тут ездят только по главному проезду и по короткой.

— По короткой?

Бренда рассердилась. Она была из тех людей, которые думают, что каждый должен знать порядки, правила и географию их личного мира так же хорошо, как они сами.

— Дорога от Помфрет-Монакорум, ну?

Габбитас сказал:

— По ней я сегодня возвращался.

— Когда это было?

— Минут двадцать девятого, полчаса… Никого не видел, если вы это хотите знать. Ни навстречу, ни по пути не было ни одной машины и вообще никакого движения.

Вексфорду этот ответ показался как-то чересчур продуманным. Тут заговорил Кен Харрисон. Слова складывались у него медленно, будто он перенес травму или болезнь гортани и теперь заново учился владеть голосом.

— Мы ничего не слышали. Ни звука не было. — И добавил с удивлением или сомнением: — Здесь никогда не бывает. — И пояснил: — Отсюда просто не слышно, что бывает в доме.

Остальные давно поняли, что произошло, и примирились. Миссис Харрисон сориентировалась сразу. Ее мир изменился, но она с этим справится. А вот ее муж вел себя так, будто до него только сейчас дошел смысл случившегося:

— Все мертвые? Вы сказали, они все мертвые?

Вексфорд подумал, что это звучит, как строчка из «Макбета», хотя он не помнил там в точности такой. В этот вечер слишком многое было как будто из «Макбета».

— Девочка, мисс Флори, Дейзи. Она жива.

«Но жива ли? — подумал он. — Жива ли еще?»

И туг Харрисон изумил его. Вексфорд думал, что такое невозможно, но Харрисону это удалось.

— Забавно, что они с ней не покончили, правда?

Барри Вайн кашлянул.

— Еще чашечку? — предложила ему Бренда.

— Нет, спасибо. Уже поздно, мы уходим. Вы, наверное, уже спать хотите.

— Так вы с нами покончили, нет?

Наверное, это было его любимое слово. Кен перевел на Вексфорда затуманенный потерянный взгляд.

— Закончили? Ни в коем случае. Мы еще поговорим с каждым из вас. И, может быть, кто-нибудь сообщит мне адрес Биб? И как ее зовут полностью?

Этого никто не знал. Адрес — да, а вот фамилии у нее будто не было. Просто Биб.

— Спасибо за чай, — сказал на прощание Вайн.

К дому Вексфорд вернулся на машине. Самнер-Квист уехал. Арчболд и Милсом работали наверху. К Вексфорду подошел Берден.

— Я забыл сказать. Когда сообщили по 999, я распорядился выставить посты на всех дорогах отсюда.

— Но ты же не знал, что произошло?

— Я понял, что тут какое-то… какая-то резня. Она позвонила в службу спасения и сказала: «Они все мертвые». Что, думаете, перестраховался?

— Нет, — проговорил Вексфорд задумчиво. — Отнюдь нет. Ты правильно сделал. Если, конечно, можно закрыть все дороги. Здесь ведь, наверное, их десятки.

— Да нет. Дорога на Помфрет-Монакорум и Черитон, которую они зовут короткой. Потом главный проезд — выходит прямо на шоссе Б-2428. В одну сторону там через полмили город и патрульная машина. В другую сторону — Кэмбери-Эшз, как вы знаете. Тут нам немного повезло, или, во всяком случае, мне кажется, что повезло. Патруль в машине оповестили уже через три минуты после ее звонка. И с тех пор здесь никто не проезжал. Значит, они уехали по короткой. Ну, тогда у нас мало шансов. Ни описания, ни номера, даже приблизительного, ни малейшего понятия, что искать. Ничего пока нет. Я не мог больше расспрашивать ее, понимаешь, Рег? Я видел, что она умирает.

— Конечно, не мог. Конечно, нет.

— Дай бог, чтобы она выжила.

— Будем надеяться, — сказал Вексфорд. — Ей всего семнадцать.

— Конечно, мы все желаем ей выкарабкаться, но я думаю еще и о том, что она может рассказать. Практически все, как ты думаешь?

Вексфорд только молча поглядел на него.

V

Девушка могла бы рассказать им все. Давина Джонс, которую все звали Дейзи Флори, могла бы сказать, в какое время появились убийцы, как они выглядели и даже, возможно, что им было нужно и что они взяли. Она их видела и, может быть, говорила с ними. Она могла видеть их машину. Вексфорд предполагал, что она умна, и надеялся, что еще и наблюдательна. Он очень хотел, чтобы она выжила.

Вернувшись домой в полночь, он не мог решить, звонить ему в больницу или нет. Но какая польза сейчас в том, что он узнает, жива Дейзи или умерла? Если ему скажут, что она умерла, он не сможет спать. Потому что она совсем юная, и вся жизнь у нее впереди. И еще — Вексфорд честно признавал это — из-за того, о чем говорил Берден. Если она не выживет, расследовать дело будет гораздо труднее. А если ему скажут, что девушка не умрет и поправляется, он будет слишком взволнован мыслями о предстоящем разговоре с ней, чтобы уснуть. Хотя такого, конечно, он не услышит. Либо умерла, либо «борется», либо «вне опасности». В любом случае, рядом с ней сейчас констебль Розмари Маунтджой, она будет сидеть у дверей палаты до утра, а в восемь ее сменит констебль Анни Леннокс.

Он потихоньку поднялся наверх посмотреть, спит ли Дора. Ее лицо оставалось в темноте, луч света из приоткрытой двери широкой полосой пересек руку, лежащую на одеяле, высветил рукав ночной рубашки и небольшую изящную кисть с округлыми розовыми ногтями. Она крепко спала, дыхание было размеренным и глубоким. После всего, что произошло этим вечером у них с Шейлой и четвертым участником ужина, которого Вексфорд уже назвал про себя «этот гнусный тип», она смогла спокойно уснуть. Вексфорд понял, что слишком сердит на жену. Он прикрыл за собой дверь, спустился в гостиную и стал рыться на полке с газетами в поисках последнего воскресного «Индепендента».

Скоро он нашел его между «Радио Таймс» и каким-то бесплатным рекламным журнальчиком. Где-то здесь должно быть интервью Вин Карвер. Как ему помнилось, большое, на двух страницах, с крупной фотографией. Вот, страница одиннадцать. Он устроился в кресле и открыл нужное место. Перед ним был портрет. То самое лицо, которое час назад он видел мертвым, когда Самнер-Квист поднял убитую от стола за волосы, словно палач, подымающий напоказ отрубленную голову.

Начало интервью занимало одну колонку слева на странице. Вексфорд рассмотрел портрет. Такой снимок позволила бы публиковать только женщина, добившаяся триумфального успеха в сфере, далекой от почитания красоты и молодости. И дело было не в чертах лица, а в глубоких следах времени, в морщинах, приобретенных с возрастом. Ее нос птичьим клювом торчал из переплетения тысячи морщин, как из гнезда, губы сложились в полуулыбку, добрую и ироничную одновременно. Глаза, окруженные путаницей сходящихся складок, остались молодыми: искрящиеся темные радужки и чистые, без прожилок, белки.

Подпись под снимком гласила: «Давина Флори, чей первый том автобиографии «Последняя из девяти колпиц» издательство «Сент-Джайлз Пресс» выпустило в продажу по цене 16 фунтов».

Вексфорд перевернул страницу и увидел авторессу юной: вот девочка в бархатном платьице с кружевным воротничком, а вот, десять лет спустя, — девушка с лебединой шеей и загадочной улыбкой, коротко стриженная, в прямом, по моде, платье без талии с поясом на бедрах.

Строчки поплыли у него перед глазами. Инспектор широко зевнул. Он слишком устал, чтобы дочитывать до конца. Оставив развернутую газету на столе, Вексфорд поднялся в спальню. Бесконечно долгий вечер остался позади, и там, в самом конце длинного коридора событий, у выхода из тоннеля, далекие, но несомненно различимые, стояли Шейла и тот гнусный тип.

Пока читатель Давины Флори искал помощи в газете, не-читатель обратился к первоисточнику.

Берден вошел в дом под пронзительный рев сына. Когда он поднялся наверх, крик прекратился — маленький Марк успокоился на руках матери. Берден услышал, как своим уверенным и несколько нравоучительным тоном, от которого сразу становилось спокойно, она сообщила, что гребнистый ящер диплодок не встречается на Земле уже два миллиона лет и уж, во всяком случае, никогда не выбирает для жилья шкафчики для игрушек

Когда Дженни вошла в спальню, Берден уже сидел в постели с книжкой о последней из девяти колпиц на коленях, которую она получила от него в день рождения.

Поцеловав его, жена пустилась в подробный пересказ приснившегося Марку страшного сна и ненадолго отвлекла Бердена от чтения биографической справки на задней странице обложки. Он решил до утра не говорить о том, что случилось. Дженни восхищалась этой женщиной, собирала ее книги, повторяла ее путешествия. Вчера в постели перед сном они как раз говорили об этой книге и о детстве Давины Флори, о ранних влияниях, сказавшихся на формировании характера знаменитой писательницы-антрополога и «геосоциолога».

— Не бери мою книгу, пока я не дочитаю, — сонно проговорила Дженни, поворачиваясь на бок и зарываясь головой в подушку. — И вообще, нельзя ли погасить свет?

— Две минуты! Только расслабиться. Спи, дорогая.

Не в пример многим писательницам, достигшим определенного возраста, Давина Флори не запрещала публиковать дату ее рождения. Ей было семьдесят восемь. Родилась в Оксфорде, последняя из девяти дочерей преподавателя греческого. Училась в колледже Леди Маргарет, получила докторскую степень в Лондоне. В 1935-м вышла замуж за такого же оксфордского выпускника Десмонда Кэскерта Флори. В его поместье Танкред-Хаус в Кингсмаркэме они вместе занялись спасением лесов и насадили знаменитый бор.

Окончив чтение, Берден выключил свет и лежал в темноте, обдумывая прочитанное. Десмонд Флори погиб во Франции в 1944-м, за восемь месяцев до рождения дочери Наоми. Через два года Давина Флори отправилась путешествовать по Восточной Европе и Ближнему Востоку и в 1951-м вышла замуж вторично. Дальнейшее он не запомнил — ни имени второго мужа, ни названий книг. Все это было неважно. От того, что Давина Флори была, кем она была, ее личность не становилась для них важнее, чем если бы Давина оказалась обычным, как это называл Берден, человеком. Вполне возможно, убийца не имел понятия, кем была его жертва. Многие из людей того сорта, с которым Бердену, как полицейскому, приходилось иметь дело, не умели даже читать. Для грабителя или грабителей Танкред-Хауса она была всего лишь старухой, которая имела драгоценности и жила в уединенном месте. Она сама, ее муж, дочь и внучка жили открыто и были легкой добычей. Это и решило дело.

Проснувшись, Вексфорд увидел телефон. Хотя обычно это бывал черный полукруглый будильник из «Маркс-Спенсер», который либо уже верещал, либо вот-вот был готов заверещать.

Номера королевской больницы в Стовертоне он не помнил. Впрочем, констебль Маунтджой позвонила бы ему, если бы что-то случилось.

На коврике у дверей почта — открытка от Шейлы. Отправлена четыре дня назад из Венеции, куда она уехала с этим типом. На открытке — какой-то мрачный барочный интерьер, кафедра, украшенная драпировкой, очевидно, искусно высеченной из мрамора так, чтобы казалась настоящей тканью. Шейла писала: «Мы только что смотрели Джезуити, у Гаса это самая любимая во всем мире церковь-анекдот. Он говорит, ее нельзя путать с Джезуати. На каменном «Уилтоне»[3] немного мерзнут ноги, и вообще тут холодина. С любовью, Ш.»

Хочет быть такой же претенциозной, как тот. Вексфорд задался вопросом, о чем вообще написано в открытке. Что такое церковь-анекдот и что такое «каменный «Уилтон»? Звучит как название деревни где-нибудь в Котсуолде.

Со страницей из воскресного «Индепендента» в кармане он прибыл на работу. Там уже готовили мебель и технику для «комнаты происшествия» в Танкред-Хаусе, где будет работать следственная группа. Детектив Хайнд сообщил ему, что одна местная фирма-поставщик компьютерных систем бесплатно, как жест доброй воли, предлагает предоставить компьютеры, лазерные принтеры, факсы, оргтехнику, расходные материалы и все необходимые программы.

— Их исполнительный директор — председатель местного отделения тори, — сказал Хайнд. — Мужик по фамилии Пэджетт, Грэм Пэджетт. Звонил сюда. Говорит, он так понимает призыв правительства сделать борьбу с преступностью делом каждого гражданина.

Вексфорд промычал в ответ.

— Такая помощь нам на руку, сэр.

— Да-да, очень любезно с его стороны, — рассеянно отвечал Вексфорд. Сейчас он не собирался в Танкред-Хаус, а хотел прихватить Барри Вайна и, не теряя времени, разыскать женщину по имени Биб.

В этом деле, похоже, все просто. Убийство с целью ограбления или в ходе ограбления. Два грабителя в угнанной машине отправляются за драгоценностями Давины Флори. Может, они прочли интервью в «Индепенденте», хотя там и не говорилось ни о каких драгоценностях, если не считать реплики Вин Карвер, отметившей, что Давина носит обручальное кольцо. И вообще, они из тех, кто скорее читает «Пипл». Если они вообще умеют читать. Два грабителя, конечно. Но не два чужака. Один хорошо знал место и дом. Другой не знал: компаньон, приятель. Может быть, эти двое познакомились в тюрьме… Кто-то, связанный со слугами, Харрисонами? Или с Биб? Биб живет в Помфрет-Монакорум, а значит, могла возвращаться домой по короткой дороге. Вексфорд считал, что именно по короткой дороге скрылись убийца и его напарник. Для них это было бы удобнее всего, особенно если кто-то из них знал округу. Вексфорд почти что слышал, как один говорит другому, что на этой дороге они не встретят легавых, выехавших по вызову.

От Танкред-Хауса, Кингсмаркэма, да и от всего почти белого света Помфрет-Монакорум отделен лесом. За лесом проходит дорога на Черитон и Помфрет. Еще здесь стоят разрушенные стены аббатства и собор — живописный снаружи, но полностью разгромленный внутри, сначала Генрихом VIII, а потом Кромвелем. А кроме развалин — только дом епископа, горстка коттеджей и небольшой муниципальный дом. Три частных домика под шиферными крышами располагались на Помфретской дороге отдельно. В одном и жила Биб, но ни Вексфорд, ни Вайн не знали, в котором. Все, что могли сказать им Харрисоны и Габбитас, — она жила на улице, носившей название «Дома Эдит».

Табличка с этим названием и датой «1882» была прибита на фронтоне среднего коттеджа. Все три явно нуждались в покраске, и ни один не выглядел вполне благополучным. У каждого на крыше торчала телевизионная антенна, а у того, что слева, на стене рядом с окном спальни висела спутниковая тарелка. Рядом с парадной дверью правого коттеджа стоял у стены велосипед, а у ворот на обочине дороги — микроавтобус «форд-транзит». В саду среднего домика на бетонированной площадке находился мусорный контейнер на колесиках, под тяжелой крышкой. В этом же саду цвели желтые нарциссы, тогда как у других домов не было вообще никаких цветов, а двор и сад правого заросли сорняками.

Поскольку Бренда Харрисон сообщила им, что Биб ездит на велосипеде, с правого Вексфорд и решил начать. Дверь им открыл молодой мужчина. Довольно высокий, но какой-то совсем тоненький. На нем были синие джинсы и американский университетский свитер, настолько заношенный, выцветший и застиранный, что от надписи остались различимы на бледно-серой ткани только буква У от слова «университет» и большие С и Т — инициалы названия. Лицом обитатель походил на девушку — симпатичную девчонку-сорванца, свою в мальчишеской компании и играх. Должно быть, так выглядели юноши, которые играли героинь в театре XVI века.

— Хай! — приветствовал он их удивленно и нерешительно. Очевидно потревоженный и озадаченный, он бросил взгляд через плечо Вексфорда на дорогу и на машину, потом осторожно заглянул инспектору в лицо.

— Кингсмаркэмская уголовная полиция. Мы ищем женщину по имени Биб. Она здесь живет?

Мужчина изучал удостоверение Вексфорда с живым интересом, если не с беспокойством. Ленивая усмешка преобразила его лицо, неожиданно придав ему более мужественный вид. Он отбросил со лба длинную прядь черных волос.

— Биб? Нет, не здесь. В соседнем доме. В среднем.

Потом, поколебавшись, он спросил:

— Это насчет убийства у Давины Флори?

— Откуда вы знаете?

— Телепрограмма «Утренний кофе», — ответил парень и добавил, будто сообщал Вексфорду что-то важное: — Мы изучали одну из ее книг в колледже. Я посещал курс английской литературы.

— Ясно. Благодарю вас, сэр.

Покуда человеку не предъявлено обвинение, в кингсмаркэмской полиции ему говорили «сэр» или «мадам», обращались по имени или титулу. Вежливое обращение было одним из правил Вексфорда.

— Мы вас больше не побеспокоим, — закончил он.

Если молодой американец мог показаться переодетой девушкой, то Биб вполне сошла бы за мужчину, так мало она — или природа — пожелала дать проявиться половым отличиям. Возраст Биб тоже оставался загадкой. Ей могло быть и тридцать пять, и пятьдесят пять. Темные волосы коротко стрижены, лицо розовое и лоснящееся, будто только что отмытое с мылом и мочалкой, ногти ровно обрезаны, в одном ухе сережка — маленькое золотое колечко.

Вайн объяснил, зачем они пришли, она кивнула и сказала:

— Я видела по телевизору. Не могу поверить.

Голос у нее был грубоватый, ровный, странно невыразительный.

— Можно войти?

По мнению Биб, вопрос был не просто вежливой формальностью. Она, казалось, рассмотрела его в нескольких возможных аспектах и лишь потом медленно кивнула.

Свой велосипед она держала в прихожей у стенки, оклеенной выцветшими обоями — когда-то розоватыми, а теперь песочными. Ее гостиная выглядела, как жилище старой дамы, там и пахло так же: смесью камфары и бережно хранимой не очень чистой одежды, закупоренных окон и леденцов. Вексфорд ожидал увидеть здесь старенькую маму в кресле, но комната была пуста.

— Для начала не сообщите ли нам свое полное имя? — спросил Вайн.

Даже если Биб привели бы под арестом в суд и без адвоката допрашивали по обвинению в убийстве, она, наверное, и тогда не смогла бы проявить большей настороженности и осмотрительности. Она взвешивала каждое слово. Свое полное имя Биб назвала им с большой неохотой и сомнением:

— Эээ, Берил… эээ, Агнес… ммм… Мью.

— Берил Агнес Мью. Я знаю, что вы подрабатываете в Танкред-Хаусе и были там вчера вечером. Так, мисс Мью?

— Миссис! — Она поглядела на Вайна, потом на Вексфорда и повторила членораздельно: — Миссис Мью.

— Извините. Так вы были там вчера вечером?

— Да.

— И что делали?

Возможно, это последствие шока. А может, подозрительность и недоверие ко всему человечеству. Вопрос Вайна, казалось, удивил или возмутил ее. Биб наградила инспектора тяжелым взглядом, потом молча пожала своими квадратными плечами.

— Так что вы там делаете, миссис Мью?

Она снова задумалась. Тело ее оставалось неподвижно, но глаза меняли положение чаще, чем то обычно свойственно человеческим глазам. А теперь они так и забегали туда-сюда. К полному непониманию Вайна она сказала:

— Это у них черное.

— Вы делаете черную работу, миссис Мью, — сказал Вексфорд. — Понимаю. Метете полы, протираете пыль и все такое?

Неуклюжий кивок в знак согласия.

— Вы мыли холодильник, я слышал?

— Холодильники. У них их три. — Она замедленно покачала головой. — Я видела по телевизору. Не могу поверить. Вчера у них все было в порядке.

Будто бы, подумал Вексфорд, Танкред-Хаус опустошила эпидемия смертельной болезни.

— В котором часу вы ушли домой? — спросил он.

Если назвать собственное имя потребовало у Биб столь сосредоточенной внутренней работы, то на обдумывание такого вопроса у нее могли уйти минуты. Но она ответила почти сразу:

— Они уже начали есть.

— Вы имеете в виду, что мистер и миссис Коупленд и миссис и мисс Джонс прошли в столовую?

— Я слышала, как они разговаривали и закрыли дверь. Я все там сложила обратно в холодильник и включила его. У меня руки озябли, так что я немного погрела их под теплой водой. — На секунду-другую она замолчала — многословная речь отняла у нее много сил. Казалось, она собирается с духом. — Надела пальто, пошла за великом, как он был у меня сзади, где за кустами.

Вексфорду стало интересно, говорила ли она когда-нибудь с соседом-американцем, и если говорила с ним так же, как с ними сейчас, понял ли он хоть слово?

— Вы заперли за собой дверь?

— Я? Нет. Не моя работа закрывать двери.

— Так который был час? Без десяти?

Долгое размышление.

— Наверное.

— Как вы добрались домой? — спросил Вайн.

— На велике.

Ее рассердил глупый вопрос. Они должны и так знать. Все знают.

— Как вы ехали, миссис Мью? По какой дороге?

— По короткой.

— А теперь подумайте хорошенько, прежде чем отвечать…

Но она и так всегда хорошенько думала. Потому разговор и вышел таким долгим.

— Вы не встретили машин по дороге домой? Не проезжал ли кто навстречу или, наоборот, догнал вас? На короткой дороге. — Но вопрос пришлось растолковать еще. — Машину, фургон, может быть, такую, как та, у соседнего дома.

На секунду Вексфорд испугался, что внушил ей мысль, будто в преступлении замешан ее американский сосед. Она поднялась, прошла к окну и поглядела на «форд». Теперь она смотрела неуверенно, прикусив губу.

— Ту машину?

— О, нет. Любую. Хоть какую. Вообще кого-нибудь вы встретили вчера вечером по дороге домой?

Она думала. Кивнула. Покачала головой. И наконец сказала:

— Нет.

— Вы уверены в этом?

— Да.

— Долго вы добираетесь до дому?

— Домой мне под горку.

— Да-да. И долго вы добирались прошлым вечером?

— Минут двадцать.

— И никого не встретили? Даже «лендровер» Джона Габбитаса?

Хоть какое-то оживление впервые мелькнуло в ее лице. Засветилось в ее беспокойных глазах.

— Он говорит, что я его встретила?

— Нет-нет. Да вы и не должны были, если, скажем, в восемь пятнадцать уже были дома. Мы вам благодарны, миссис Мью. Не покажете ли нам, как вы отсюда выбираетесь на короткую дорогу?

Долгая пауза, и потом:

— Могу.

Улица, на которой стояли коттеджи, полого спускалась по склону долины маленькой речушки. Биб показала, куда уходила дорога, и произнесла какие-то малопонятные наставления, постоянно стреляя глазами в сторону «форда». Вексфорд понял: должно быть, он прочно внушил ей мысль, что она должна была видеть эту машину прошлым вечером. Отъезжая, они видели, как Биб стоит, облокотившись на калитку, и провожает их своим пронзительным взглядом.

Спустились к речке. Моста не было, только брод. Вайн переехал речку — дюймов в шесть глубиной, она стремительно бежала по плоским бурым камнями. Только узкий деревянный мостик для пешеходов и велосипедистов. На другом берегу они выехали на «Т-образный перекресток», как его упрямо именовал Вайн, хотя этот термин никак не вязался с полной запущенностью места, крутой насыпью, обсаженной деревьями, нависшими кронами и густой травой. Инструкции Биб, если их так можно было назвать, предписывали повернуть здесь налево, а потом свернуть в первый же поворот направо. Это и был выезд из Помфрет-Монакорума на короткую дорогу в Танкред-Хаус.

Внезапно показался лес. Придорожные посадки расступились, и высокая темно-сизая стена леса встала впереди. Еще полмили — и лес уже окружил их со всех сторон, там, где глубокий желоб проселка выводил на дорогу к поместью и стояла доска с надписью: «Только для жителей Танкред-Хауса. Сквозного проезда нет. Две мили».

Вексфорд сказал:

— Как останется миля, я выйду и дальше пойду пешком.

— Хорошо. Они должны были знать эти места, если проехали здесь.

— Они знали. По крайней мере, один из них.

Он выбрал удачный момент, чтобы выбраться из машины — показалось солнце. Лес не зазеленеет еще по меньшей мере месяц. Пока не закурилась даже зеленая дымка в посадках по краям грунтовой дороги. Деревья были насыщенного светло-коричневого цвета, кора на ветвях искрилась и золотилась, а почки отливали горячей медью. День стоял холодный и сухой. На исходе прошедшей ночи небо разъяснилось, и выпал иней. Он уже растаял — ни одной серебряной нитки не осталось, — но холод разливался в спокойном прозрачном воздухе. Небо в просветах между деревьями и над косматыми и ажурными верхушками леса было светлое, нежно-голубое, бледное, почти белое.

Из интервью Вин Карвер Вексфорд кое-что узнал об этих лесах. Когда они посажены: какие участки — в тридцатые, какие, тогда только подновленные, существовали и раньше. Древние дубы и одинокие каштаны с круто выгнутыми сучьями в клейких почках возвышались над ровной порослью меньших деревьев, с аккуратными, будто постриженными округлыми кронами. В этих Вексфорд узнал грабы. На стволе одного он заметил металлическую табличку. Так и есть, граб обыкновенный, Carpinus betulus. Немного дальше по дороге начались деревья повыше, стройные, изящные. Рябина, прочитал он, Sorbus aucuparia. Узнавать деревья, на которых нет листьев, — упражнение для специалиста.

Рябины уступили место насаждениям норвежского клена (Acer platanoides), чья кора — как панцирь крокодила. Хвойных здесь не было вовсе: ни сосна, ни ель не темнели зеленым пятном в сквожении голых ветвей. Самое красивое место здешнего лиственного леса — рукотворного, но повторяющего природу, четко спланированного, но с природной элегантностью. Валежник здесь не убирали, и упавшие деревья обрастали яркими грибами: гирляндами, гребешками, шишками желтого и бронзового цвета. Не упавшие мертвые деревья, белесые от старости, давали приют совам и охотничьи угодья дятлам.

Вексфорд шагал, ожидая, что любой поворот узкой дорожки выведет его прямо к восточному крылу дома. Но за каждым изгибом дороги продолжался лес: взрослые деревья, молодая поросль, валежник, кустарник. Вверх по стволу дуба метнулась серебристо-бурая с серым белка, скакнула с ветки на ветку и длинным прыжком перелетела на соседний бук. Последний плавный поворот, дорога расширилась, вышла на опушку — и вот уже дом, окутанный вуалью тумана, будто снящийся.

Восточное крыло величественно возвышалось перед инспектором. Отсюда были видны и двор, и сад позади дома. Не в пример общественным садам и уличным клумбам Кингсмаркэма, засаженным нарциссами, здесь голубыми самоцветами сверкали у подножий деревьев крохотные колокольчики подснежников. Но здешние сады еще не пробудились от зимнего сна. Цветочные бордюры, розарий, дорожки, кусты, аллеи и лужайки они сохраняли такой вид, будто их причесали, постригли, подровняли, местами даже упаковали и уложили на зимнюю спячку. Высокие ряды тисов и кипарисов образовали стены, скрывающие все другие постройки от взглядов обитателей дома, — темные занавеси, искусно возделанные для привилегированного уединения.

Осмотревшись минуту-другую, Вексфорд прошел дальше — туда, откуда была видна стоянка полицейских машин. Комната происшествия расположилась в строении, которое когда-то, очевидно, было конюшней, хотя никаких лошадей в этих стойлах не бывало уже полвека. Для коней здание было слишком чистеньким, и совсем ни к чему были бы им жалюзи на окнах. Синие часы с золотыми стрелками на фронтоне конюшни показывали без двадцати одиннадцать.

Машина Вексфорда вместе с машиной Вердена и двумя полицейскими микроавтобусами стояла на переднем дворе. В конюшне техник устанавливал компьютеры, а Карен Малэхайд готовила к брифингу столик и микрофон, полукругом расставляла стулья. Брифинг они назначили на одиннадцать.

Вексфорд сел за стол, для него приготовленный. Его слегка умилило, какую заботу выказала ему Карен он не сомневался, что все тут было делом ее рук На столе лежали три новых шариковых ручки, медный нож для разрезания бумаги, воспользоваться которым ему никогда бы не пришло в голову, два телефона, будто бы у него не было личного «Водафона», компьютер и принтер, в которых он ничего не смыслил, и кактус в расписном коричнево-синем глазурованном горшке.

Большой круглый серый кактус, покрытый ворсом, скорее походил на животное, чем на растение. Милое пушистое животное, но едва Вексфорд прикоснулся к нему, острый шип вонзился ему в палец.

Вексфорд помахал пальцем, ругнулся про себя. Такие вещи, наверное, выдаются по рангу. Хотя на столе, приготовленном, судя по всему, для Бердена, тоже стоял кактус, по размеру и волосатости ему было далеко до кактуса Вексфорда. А Барри Вайну всего-то и досталось, что узамбарская фиалка, даже не цветущая.

Констебль Леннокс звонила, едва заступив на дежурство в больнице. Докладывать ей было не о чем. Все нормально. Но что это значит? И что ему до того, выживет или умрет Дэйзи Флори? Девочки гибнут по всему миру: умирают от голода или не получая врачебной помощи, погибают от жестокого обращения, пропадают в войнах и мятежах. Почему жизнь этой должна его волновать?

Вексфорд набрал номер Анни Леннокс.

— Кажется, она в порядке, сэр.

Наверное, он ослышался.

— Она что?

— Она, кажется, в порядке. Знаете, ей намного лучше. Хотите поговорить с доктором Ли?

На том конце наступило молчание. То есть не звучал ничей голос. Но инспектор слышал звуки больницы: шаги по коридору, звяканье металла, какой-то шелест… Подошла женщина.

— Полагаю, вы из кингсмаркэмской полиции?

— Старший инспектор Вексфорд.

— Я — доктор Ли. Чем я могу быть вам полезна?

Голос звучал, как ему показалось, мрачно. Он расслышал в нем некую торжественность, которую такие люди умеют сохранять какое-то время после трагического происшествия. А такая смерть подействует на всю больницу. Он просто назвал имя, понимая, что задавать вопросы ни к чему:

— Мисс Флори. Дэйзи Флори.

Мрачности доктора Ли как не бывало — или ему это показалось?

— Дэйзи? О, с ней все в порядке. Она поправляется.

— Что? Как вы сказали?

— Я сказала, что она поправляется, у нее все хорошо.

— Все хорошо? Мы говорим об одном человеке? Молодая женщина, которую привезли прошлой ночью с пулевыми ранениями?

— Ее состояние вполне удовлетворительное, старший инспектор. Сегодня мы переведем ее из реанимации. Думаю, вы хотите увидеть ее, не так ли? Нет никаких препятствий, можете поговорить с ней сегодня ближе к вечеру. Конечно, недолго. Я бы дала вам десять минут.

— Будет ли удобно в четыре часа?

— Хорошо, шестнадцать ноль-ноль. Сначала найдите меня, хорошо? Доктор Ли.

Пресса приехала рано. Впрочем, подумал Вексфорд, лучше сказать «медиа» — проходя к столу с микрофоном, он увидел в окно конюшни телевизионный автобус и съемочную группу с камерой.

VI

«Поместье» — это сотня коттеджей, стеснившихся на нескольких акрах, «земля» — территория, а не дома. С несвойственной ему придирчивостью Берден рассудил, что единственно подходящим здесь будет слово «владение». Владение Танкред, отдельный небольшой мир, или, более прозаически, поселок: большой дом со службами, конюшней и каретным сараем, жилища слуг, пустующие и обитаемые. Сады и лужайки, аллеи и насаждения, лес и бор.

Все здесь — разве что кроме лесов — придется обшарить. Нужно понять, с чем имеешь дело, что представляет собой это место. Конюшня, где устроили штаб расследования, была только малой частью владения. Берден стоял на заднем мощеном дворике, и отсюда едва ли можно было разглядеть хоть какие-то строения. Хитроумное расположение насаждений, при котором выросшие, где нужно, деревья маскировали невзрачные служебные постройки, скрыло от глаз все приметы хозяйства, кроме конька шиферной крыши, увенчанного флюгером. И ведь была зима. А летом густая листва закроет вид, и сад замкнется в ограде сплошных зеленых стен.

Пока же длинный ровный газон, ограниченный цветочным бордюром, расстелился перед домом, втыкаясь в кольцо клумб розария и продолжаясь за розарием, чтобы дотянуться до садовой изгороди и шагнуть через нее. Может, там была изгородь. Это вполне вероятно, хотя так далеко Бердену видно не было. Здесь все устроено так, чтобы сады мягко вписывались в окружающий пейзаж, сливаясь с парком, редкими деревьями-великанами и синеватыми лесными опушками. В нежном свете неяркого дня на исходе зимы все леса казались синими. Все, кроме бора, смешавшего многие цвета: желтый и дымчато-черный, мраморно-зеленый и болотный, серо-сизый и перламутровый, и яркий медно-красный.

Даже отсюда и даже при свете дня дом, где жили Харрисоны и Габбитас, виден не был. Спустившись по каменным ступеням, Берден прошел дорожкой через ворота в живой изгороди и дальше, мимо конюшни и каретного сарая, где уже развернулись поиски. Он вышел к ряду запустелых и нежилых, но не заброшенных коттеджей. В викторианские времена в них, несомненно, жили — какие-то из тех многочисленных слуг, что нужны для поддержания порядка во владении аристократа.

Входная дверь одного коттеджа была отворена. Внутри два констебля в форме обыскивали мрачную буфетную, проверяя содержание шкафчиков. Берден подумал, как всегда не хватает и никогда не будет хватать жилья, вспомнил бездомных, которые в последние годы появились даже на кингсмаркэмских улицах. Привычку задумываться о таких вещах он перенял от жены — у нее была беспокойная гражданская совесть. Прежде, пока не женился, он никогда не думал о таком. Как бы там ни было, Берден понимал, что незанятые дома в Танкреде, да и в сотнях таких же владений по всей Англии отнюдь не решат жилищной проблемы. Он не мог себе представить, кто и как убедит флори и коуплендов этого мира выделить пустующий коттедж женщине-бродяжке, которая ночует на ступенях церкви Святого Петра, даже если предположить, что она согласится на такое. Так что Берден бросил мысли о бездомных и вернулся к особняку. Через черный ход он прошел на кухню — там они с Брендой договорились встретиться, чтобы она показала ему дом и окрестности.

Арчболд и Мил сом осматривали брусчатку у дома — конечно, их интересовали следы автомобильных шин. Когда Берден только приехал сюда утром, они занимались этим на обширном переднем дворе. Весна стояла сухая, последний сильный дождь прошел не одну неделю назад. Машина могла побывать здесь, не оставив никаких следов.

Наклонившись над неподвижным зеркалом бассейна, Берден увидел пару крупных золотых рыбок, белых с ярко-красными головами. Рыбы медленно описывали в глубине плавные круги. Белое, красное. Кровь еще оставалась в доме, хотя скатерть вместе со множеством других вещей увезли, упаковав в мешок, в судебно-медицинскую лабораторию в Майрингеме. Ночью столовую загромождали опечатанные пластиковые пакеты, в которые были сложены лампы и картины, подушечки и салфетки, посуда и столовые приборы.

Берден ничуть не опасался, что Бренда увидит холл, потому что нижние ступени парадной лестницы и угол, где был телефон, застелили простынями. Но когда он пытался провести ее мимо дверей в столовую, она резко шагнула в сторону и распахнула дверь. Она была так проворна в движениях, что ее и на миг нельзя было выпускать из виду.

Бренда была маленькой худенькой женщиной с угловатой фигурой девочки-подростка. Брюки почти не обтягивали никаких выпуклостей на ягодицах и бедрах. Но лицо было прорезано глубокими, будто проведенными ножом бороздами, а губы она постоянно нервно поджимала и закусывала. Тонкие рыжеватые волосы уже теперь заметно поредели, так что лет через десять миссис Харрисон вполне может понадобиться парик Она не останавливалась ни на секунду. А ночью, вероятно, постоянно ворочалась в беспокойном сне. Снаружи в арочное окно столовой изумленно глядел муж Бренды. Разбитое стекло заделали фанерой, но шторы остались незадернуты. Бренда быстро взглянула на мужа, потом оглядела комнату, вертя туда-сюда головой. На миг ее взгляд задержался на густых кровавых брызгах на стене, потом упал на ковер — туда, где стоял стул Наоми Джонс. В этом месте Арчболд состриг ворс, отправив его в лабораторию вместе со многими другими предметами и четырьмя подобранными гильзами. Бердену показалось, что она готова отпустить какое-то замечание в том духе, что полиция испортила ковер, который после чистки стал бы как новенький, но Бренда промолчала.

Кен Харрисон — вот кто произнес, хотя почти беззвучно, поскольку через стекло слова едва ли были слышны, ожидаемую Верденом неодобрительную реплику. Берден отворил окно.

— Я не расслышал, мистер Харрисон.

— Я говорю, это восьмиунциевое стекло.

— Несомненно, его можно вставить.

— Это стоит денег. Берден пожал плечами.

— А ведь задняя дверь даже не была заперта! — добавил Кен Харрисон возмущенным тоном респектабельного домовладельца, осуждающего хулиганов.

Бренда, оставленная один на один с комнатой, стремительно бледнела. Остекленевшие глаза и сильная бледность могли быть признаком приближающегося обморока. Берден поймал ее неподвижный взгляд.

— Идемте, миссис Харрисон, тут незачем оставаться. Вы нормально себя чувствуете?

— Я не собираюсь падать в обморок, если вы об этом.

Но инспектор хорошо видел, что такая опасность была: в холле Бренда опустилась на стул и уронила голову на грудь. Ее била дрожь.

Берден чувствовал запах крови. Он надеялся, что Бренда не поймет, что это такое — смесь рыбных потрохов и железных опилок. Едва лишь он успел подумать это, как Бренда вскочила со стула и заявила, что с ней все в порядке, и спросила, не пора ли пройти наверх. Простыню, покрывавшую ступени, где упал замертво Харви Коупленд, она перепрыгнула довольно резво и непринужденно.

На верхнем этаже Бренда показала инспектору комнаты-мансарды, которые, очевидно, не использовались вообще. На втором этаже он уже видел некоторые помещения: спальню Дейзи и Наоми Джонс. Не дойдя четверти пути до конца западного коридора, Бренда толкнула дверь в комнату, в которой, сказала она, спал Харви Коупленд. Берден удивился. Он думал, что Давина Флори и ее муж спали в одной постели. Хотя он ничего не сказал, Бренда угадала его мысли, и в ее взгляде засветилась удивительная смесь стыдливости и развязности.

— Она ведь была на шестнадцать лет старше. Совсем старая. Конечно, по ней этого не скажешь. То есть, в смысле, она как будто не понимала, что такое возраст. Просто была собой.

Берден понял, что она имеет в виду, и такая тонкость суждения показалась ему в Бренде неожиданной. Он окинул комнату быстрым взглядом. Сюда никто не входил, все оставалось на своем месте. Кровать у Харви Коупленда была односпальная. Мебель из темного красного дерева. Несмотря на богатый теплый окрас дерева, общая обстановка казалась едва ли не аскетичной. Простые бежевые занавески на окнах, бежевый ковер без рисунка, на стенах — только старые гравюры с картами графства.

Состояние спальни Давины Флори расстроило Бренду, казалось, сильнее, чем то, что она видела в столовой. По крайней мере тут она наконец дала волю чувствам.

— Какой ужас! А постель! Смотрите, все ящики перевернуты!

Она стала подбирать вещи, и Берден не останавливал ее. У них были фотографии, на которых всегда можно посмотреть, как выглядела эта комната в день убийства.

— Миссис Харрисон, скажите, пожалуйста, каких вещей не хватает.

— Глядите, а шкатулка!

— Вы помните, что здесь было?

Бренда, щуплая, как подросток и столь же ловкая, сидя на полу, легко дотягивалась до разбросанных вокруг предметов. Брошь, пинцет для бровей, ключик от чемодана, пустой флакон от духов…

— Вот, например, брошь. Почему ее не взяли?

Короткий смешок прозвучал как презрительное фырканье.

— Она ничего не стоит. Это я ей подарила.

— Вы?

— На Рождество. Мы все что-нибудь дарили друг другу. И мне нужно было что-то ей подарить. А что подаришь женщине, у которой есть все? Иногда она ее носила, может, она ей даже нравилась. Но стоила-то она всего три фунта.

— А что пропало, миссис Харрисон?

— Да у нее много и не было. Я сказала, что у нее было все, но ведь не все, что можешь себе позволить, обязательно хочешь иметь, правда? Например, меха — даже если можешь их покупать — это ведь варварство, верно? Она могла бы завести хоть целую кучу брильянтов, просто это был не ее стиль. — Поднявшись с пола, Бренда проверяла содержимое выдвижных ящиков. — Я бы сказала, многое пропало. У нее тут был кое-какой жемчуг. Хороший жемчуг. Кольца, которые ей дарил первый муж. Она их никогда не надевала, но они тут у нее лежали. Золотой браслет тоже пропал. На одном из колец был громадный бриллиант, бог знает, сколько оно стоило. Вы думаете, почему она не хранила его в банке, да? Она говорила мне, что думает подарить его Дейзи на восемнадцатилетие.

— А это скоро?

— Скоро. На будущей неделе или через неделю.

— Она только думала об этом?

— Я передаю вам, что она сказала.

— Как вы думаете, миссис Харрисон, вы могли бы составить для меня список пропавших драгоценностей?

Она кивнула и резко задвинула ящик

— Представьте себе, вчера в это время я здесь прибирала — я прибираю в спальнях по вторникам, — и тут она входит, Давина, я имею в виду, — и такая счастливая, рассказывает, что они с Харви едут во Францию. Сниматься для телевидения. Готовить передачу про ее книгу для какой-то серьезной книжной программы. По-французски она, конечно, говорила свободно.

— Что, вы думаете, случилось здесь вчера вечером? В этот момент они спускались но черной лестнице, Бренда впереди, Берден следом.

— Я? Откуда мне знать?

— У вас, должно быть, возникли какие-то мысли. Вы знаете этих людей, знаете дом. Мне интересно было бы узнать, что вы думаете.

Внизу у лестницы им на глаза попалась кошка серо-голубого цвета. Выступила из двери напротив и шла через холл. Увидев людей, она припала к полу, прижав уши и вытаращив на них глаза, и начала ощетиниваться, пока каждый волосок ее густой пушистой дымчатой шубы не встал вертикально. Храброе животное заняло оборонительную позицию, будто ей угрожали охотники или какой-то опасный хищник.

— Не будь глупенькой, Куинни, — сказала Бренда с нежностью. — Не будь такой глупенькой девочкой. Ты же знаешь, раз я здесь, никто тебя не тронет.

При этих словах Берден слегка обиделся.

— Там на крыльце у тебя лежит куриная печенка. Кошка развернулась и убежала в ту же дверь, в которую вошла. Бренда направилась следом за кошкой.

Вчера Берден так и не переступил этот порог. Коридор привел их в гостиную, смежную с оранжереей. В оранжерее, залитой солнцем, царило настоящее лето. Накануне он лишь ненадолго заглянул сюда. Днем все здесь выглядело по-другому. Инспектор увидел, что оранжерея представляет собой отдельную стеклянную пристройку классической «тепличной» архитектуры под двускатной крышей. Она далеко выступала на мощеную площадку, откуда Берден утром озирал сады и лужайки Танкред-Хауса и далекие верхушки леса.

Сейчас сильнее ощущался плотный сладкий запах гиацинтов. Нарциссы, раскрывшись на солнце, показывали свои оранжевые венчики. В плотном, сыром и теплом, почти осязаемом воздухе висела смесь тонких ароматов. Будто в джунглях, какими Берден мог бы их представить.

— Она не разрешала мне заводить животных, — неожиданно сказала Бренда.

— Не понял?

— Давина. Хотя для нее не было разницы между нами, и все были равны — то есть, она так говорила, — она не разрешила мне заводить животных. Я хотела собаку. А она сказала мне: «Заведи хомячка, Бренда! Или попугая». Но мне такое никогда не нравилось. Это жестоко — держать птиц в клетках, вы не находите?

— Лично я бы не стал, — ответил Берден.

— Бог знает, что теперь с нами будет. У нас с Кеном нет другого дома. При нынешних ценах на жилье у нас нет никакой возможности… Ладно, это шутка, так? Давина сказала, что этот дом всегда будет нашим, но ведь, что ни говори, это, в конце концов, лишь половина небольшого коттеджа, верно? — Наклонившись, Бренда подняла с пола сухой лист. Ее лицо стало задумчивым и немного грустным. — Это не так просто — взять и начать новую жизнь. Я знаю, что выгляжу моложе своих лет — все говорят мне, — но, как ни верти, в конце концов, никто из нас не молодеет, верно?

— Вы собирались поделиться со мной мыслями о том, что здесь произошло вчера вечером.

Она вздохнула.

— Что произошло? А что обычно происходит в таких ужасных случаях? Это ведь не первый, верно? Они вошли, поднялись наверх. Слышали о кольцах, может быть, знали о жемчуге. Про Давину же постоянно пишут в газетах. Так что любому было ясно, что здесь водятся деньги. Харви услышал их и пошел наверх, чтобы застичь, но они спустились и застрелили его. А потом пришлось застрелить остальных, чтобы никто ничего не мог рассказать — рассказать, как они выглядели, я имею в виду.

— Это возможно.

— А как еще? — спросила Бренда не допускающим сомнений тоном. И вдруг без перехода, к удивлению Бердена, заявила: — Теперь я смогу завести собаку. Так с нами будет или эдак, теперь мне никто не запретит, верно?

Берден вышел в холл и стоял, сосредоточенно разглядывая лестницу. Чем больше он думал об этом, тем меньше картина вязалась со здравым смыслом. Исчезли драгоценности. Очень дорогие вещи ценой, должно быть, в сотни тысяч фунтов. Но убить ради этого троих и покуситься на четвертую жизнь?

Берден пожал плечами. Он знал случаи, когда убивали за пятьдесят пенсов, за кружку пива.

Хотя появление перед камерами оставило у Вексфорда неприятный осадок, он все же мог себя поздравить: на пресс-брифинге он проявил похвальное благоразумие в отношении Дейзи Флори. Телевидение в наши дни — больше не волшебство и не пугающая загадка. Вексфорд привык работать с телевидением, прежде его уже снимали три или четыре раза, и теперь он держался если не раскованно, то, во всяком случае, вполне уверенно.

Лишь один вопрос его рассердил. Он не имел никакого или почти никакого отношения к делу: насколько здесь больше шансов найти убийц, чем в деле с ограблением банка?

Вексфорд сказал, что совершенно уверен в том, что оба преступления будут раскрыты и убийца сержанта Мартина будет схвачен, как и преступники, совершившие убийство в Танкред-Хаусе. При этих словах на губах журналиста заиграла слабая усмешка, но Вексфорд заставил себя не обращать на нее внимания и сохранять спокойствие.

Вопрос был задан не «стрингером» из столицы и не кем-нибудь из местных корреспондентов национальных газет, а репортером «Кингсмаркэмского курьера». Совсем юнец, темноволосый, приятной наружности и довольно нахального вида. Говорил он чисто, как выпускник частной школы, без какого-то лондонского акцента или малейшего следа местного картавого говора.

— Ограбление банка расследуется уже год, инспектор.

— Десять месяцев, — сказал в ответ Вексфорд.

— Но разве не факт, что, по статистике, чем дольше идет следствие, тем меньше…

Тут Вексфорд дал знак журналистке, поднявшей руку, и ее вопрос заглушил окончание фразы репортера «Кингсмаркэмского курьера».

— Каково состояние мисс Давины, Дейзи Флори? Видели ли вы ее?

Вексфорд решил пока не распространяться об этом. Он ответил, что Дейзи находится в реанимации — что могло на тот момент соответствовать действительности, — состояние ее стабильное, но пострадала она серьезно, потеряла много крови.

Такого ему никто не сообщал, но это было очевидно. Журналистка спросила затем, находится ли Дейзи в «списке тяжелых», и тут Вексфорд мог ответить только то, что ни в одной больнице не составляют таких списков и что, насколько ему известно, никогда не составляли.

В больницу он планировал отправиться один. Он не хотел, чтобы кто-то еще присутствовал при его первом разговоре с Дейзи.

Констебль Хайнд, оказавшись в своей стихии, увлеченно заносил в компьютер собранные по делу факты, из которых, как он загадочно объявил, он составит базу, доступную с любого компьютера в комнате. Из супермаркета на черитонской дороге доставили бутерброды. Открывая свою упаковку ножом для бумаги, оказавшимся, как убедился теперь инспектор, довольно полезной вещью, Вексфорд задавался вопросом, как раньше мир мог обходиться без пластиковых контейнеров для еды. Одно из самых полезных изобретений, подумал Вексфорд, бросив неприязненный взгляд на Джерри Хайнда. По крайней мере, не менее полезное, чем факсимильная связь.

Он уже выходил из конюшни, и тут вошла Бренда Харрисон со списком пропавших драгоценностей Давины Флори. Вексфорд успел бегло просмотреть его и передал Хайнду: достойное пополнение базы данных, у констебля будет повод покопаться в своих программах.

Выйдя на улицу, Вексфорд, к своей досаде, обнаружил, что его поджидает давешний репортер. Парень сидел на низенькой садовой ограде, болтая ногами. Вексфорд давно взял за правило не обсуждать «дела» с журналистами иначе как на организованных брифингах. А этот малый, должно быть, отирался тут час или около того, рассчитывая, что Вексфорд рано или поздно выйдет.

— Нет. Сегодня я больше ничего не скажу.

— Это несправедливо. Вы должны отдавать нам приоритет. Поддерживать своего шерифа, а?

— Это выражение означает, что вы меня должны поддерживать, — сказал Вексфорд, неожиданно развеселившись, — а не то, что я должен снабжать вас фактами. Как вас зовут?

— Джейсон Шервин Корэм Себрайт.

— Не всякий повторит, а? Не слишком длинно для подписи в газете?

— Я еще не решил, как буду именоваться в профессиональной среде. Я только на прошлой неделе поступил в «Курьер». Дело в том, что у меня существенное преимущество перед остальными — понимаете, мы с Дейзи знакомы. Она учится в моей школе, то есть там, где я учился. Я ее хорошо знаю… Если вы сейчас к ней, надеюсь, вы возьмете меня с собой, — продолжал он. — Я рассчитываю на эксклюзивное интервью.

Все это Джейсон сообщил уверенным и нахальным тоном, что, в общем, не вполне обычно даже в наши дни. Он, по-видимому, чувствовал себя абсолютно свободно.

— Тогда ваши расчеты рухнули, мистер Себрайт. Вексфорд проводил Себрайта к воротам и подождал, пока тот сядет в свою машину.

Вексфорд с Дональдсоном ехали по главному проезду — дорогой, которой они впервые попали сюда вчера. Крошечный «фиат» Себрайта двигался за ними по пятам. Через четверть мили, проезжая местом, где было много упавших деревьев, они увидели Джона Габбитаса — он орудовал каким-то инструментом, похожим, как показалось Вексфорду, на электрорубанок Ураган, что был три года назад, нанес здешним лесам заметный ущерб. Вексфорд уже замечал свежие вырубки, где посадили маленькие деревца — полуметровые саженцы, подвязанные к опорам или окруженные оградками для защиты от зверей. Сейчас они увидели брезентовый навес, под которым сох пиленый лес: штабеля дубовых, ясеневых и кленовых досок.

Подъехали к главным воротам, и Дональдсон вышел открыть. К левому столбу ворот кто-то прикрепил букет. Вексфорд опустил стекло, чтобы получше рассмотреть его. То была не просто заурядная декоративная композиция. Полная корзина цветов, одна сторона которой глубоко отогнута наружу, чтобы лучше было видно содержимое. Через позолоченный край корзинки свешивались золотистые фрезии, небесно-голубые колокольчики и белые восковые стефанотисы. К ручке корзины приклеена карточка.

— Что там написано?

Дональдсон начал было читать, запнулся, прочистил горло и начал снова:

— «Гордись же, смерть, созданьем обладая, которого ни с чем нельзя сравнить» [4].

Ворота оставили открытыми для Себрайта, который, как заметил Вексфорд, тоже вышел из машины прочесть надпись на карточке. Дональдсон свернул на шоссе Б-2428 в сторону Кэмбери-Эшз и Стовертона. Через десять мнут они были на месте.

Доктор Ли, усталая женщина лет двадцати пяти, встретила Вексфорда в коридоре у дверей отделения.

— Я понимаю, что вам необходимо как можно скорее поговорить с ней. Но не могли бы вы сегодня ограничиться десятью минутами? На мой взгляд, ее состояние таково, что вы можете приехать и завтра, если не случится никаких неожиданностей, но для первого раза придется остановиться на десяти минутах. Ведь этого хватит, чтобы спросить самое важное, не так ли?

— Как скажете, — ответил Вексфорд.

Доктор Ли добавила, что раненая потеряла много крови, подтвердив то, что инспектор сказал прессе.

— Пуля не задела ключицу. Но что более важно, не задела и легкое. Это почти чудо. Но дело не в том, что она тяжело ранена, а в том, что она очень горюет.

— Это не удивительно.

— Не зайдете ко мне на минутку?

Вексфорд последовал за ней в маленькую комнатку с надписью «Дежурная сестра» на дверях. В комнате, где не оказалось ни души, было очень накурено. Отчего персонал в больницах, где лучше всех знают об опасностях и бедах, которые несет курение, курит больше, чем большинство остальных людей, — это была загадка, которую Вексфорд никак не мог разгадать. Доктор Ли пощелкала языком и отворила окно.

— Из груди Дейзи извлекли пулю. Лопатка не дала ей выйти наружу. Хотите взять?

— Разумеется, она нам нужна. В нее попали только раз?

— Только раз. В верхнюю часть груди, слева.

Вексфорд завернул свинцовый цилиндрик в носовой платок и отправил в карман. Неожиданно осознание того, что этот предмет находился в теле девушки, вызвало у него легкую тошноту.

— Теперь можете войти к ней. Она в боковой палате. Мы никого с ней не поместили, потому что она очень несчастна, сейчас ей совсем никто не нужен.

В одноместных палатах верхняя часть стены, выходящей в коридор, была из матового стекла; в дверях были прозрачные окошки. У дверей с отпечатанной на стекле цифрой 2 на неудобной табуретке сидела Анни Леннокс и читала карманное издание Даниэлы Стил. Завидев Вексфорда, она вскочила на ноги.

— Я нужна вам, сэр?

— Нет, Анни, спасибо. Оставайтесь тут.

Из палаты вышла медсестра и придержала для него дверь. Доктор Ли сказала, что будет ждать его после разговора, и напомнила о лимите времени. Инспектор шагнул в палату, и дверь закрылась за его спиной.

VII

Она сидела на высокой белой кровати, опираясь на гору подушек. Левая рука висела на перевязи, левое плечо замотано в толстый слой бинтов. В палате было тепло, так что вместо больничного халата на девушке была лишь сорочка без рукавов, оставлявшая голыми правую руку и плечо. В правой руке торчала игла капельницы.

Вексфорду вспомнилась фотография из воскресного «Индепендента». Перед ним сидела Давина Флори — такая, какой она была в семнадцать. Только вместо короткой стрижки Дейзи носила длинные волосы. Густые прямые волосы, совсем темные, благородного каштанового цвета. Они были распущены и наполовину закрывали ее плечи — раненое левое и здоровое правое. У нее был высокий лоб, как и у бабки, и большие глубоко посаженные глаза — только не темно-карие, а яркие и прозрачные серо-карие с черными ободками вокруг зрачков. Кожа ее была слишком белой для такой темноволосой женщины, а тонкие губы — бледными. Нос со слегка вздернутым кончиком был поизящнее бабкиного орлиного клюва. Вексфорд вспомнил мертвые руки Давины Флори — узкие, с длинными пальцами, и увидел, что у Дейзи точно такие же, только кожа еще детская и нежная. Никаких колец она не носила, а проколы в мочках ушей казались маленькими розовыми ранками.

Увидев инспектора, Дейзи расплакалась, не сказав и слова. Слезы тихо катились по ее лицу. Вексфорд взял несколько бумажных платков из коробочки, что стояла на тумбочке рядом с кроватью, и протянул ей. Она утерла слезы, низко опустила голову и зажмурила глаза. Ее тело сотрясали подавленные рыдания.

— Мне очень жаль, — сказал инспектор. — Такое несчастье.

Девушка кивнула, стискивая влажные платки в кулаке левой руки. Вексфорд понял, что не очень-то задумывался о том, что во вчерашней бойне девушка потеряла мать. А еще бабку, которую она, наверное, любила не меньше, и человека, который был для нее дедом с пяти лет.

— Мисс Флори…

— Зовите меня Дейзи. — Она еще держала платок у лица, и голос звучал глухо. Она с трудом сглотнула и подняла голову. Вексфорд видел, как она делает над собой усилие. — Пожалуйста, зовите меня Дейзи. Я не вынесу этого «мисс Флори», и потом — я все равно Джонс. О, я сейчас перестану плакать.

Вексфорд подождал секунду-другую, не переставая думать о том, как мало у него этих секунд. Он видел, что она старается прогнать из памяти те образы, выбросить их, стереть видео и вернуться в настоящее. Она глубоко вздохнула. Инспектор подождал еще — но он не мог себе позволить ждать долго. Только минуту, дать ей успокоить дыхание и пальцами вытереть слезы с лица.

— Дейзи, — начал он. — Вы знаете, кто я, правда? Я из полиции, старший инспектор Вексфорд. — Она закивала. — Сегодня меня пустили к вам только на десять минут, но я намерен прийти завтра, если вы мне позволите. Сейчас я хочу задать вам один-два вопроса, и постараюсь, чтобы они вас не ранили. Хорошо? — Медленный кивок и еще один судорожный вздох. — Нам придется вернуться к событиям прошлой ночи. Я не прошу от вас подробного рассказа о случившемся — это успеется. Скажите только, когда вы их услышали и где.

Она так долго не могла решиться заговорить, что Вексфорд не удержался от того, чтобы бросить взгляд на часы.

— Только скажите мне, если можете, в котором часу вы услышали в доме чужих и где это было.

Она заговорила внезапно и торопливо.

— Они были наверху. Мы обедали. Только приступили. Первой их услышала моя мать. Она сказала: «Что за звуки? Будто кто-то ходит наверху».

— Так. А потом?

— Давина, моя бабка, сказала, что это кошка.

— Кошка?

— У нее была кошка по кличке Куинни. Большая серая персидская кошка. Иногда по вечерам она начинает как бы беситься. Удивительно, какой грохот поднимает.

Дейзи Флори улыбнулась. Прекрасной широкой улыбкой, улыбкой юной девочки. Какой-то момент улыбка оставалась на ее лице, прежде чем губы снова задрожали. Вексфорду захотелось взять ее за руку, но, разумеется, он не мог этого сделать.

— А машины вы не слышали?

Она покачала головой:

— Ничего не слышала, кроме звуков наверху. Что-то упало, потом шаги. Харви — это муж моей бабки — вышел из комнаты, и тут мы услышали выстрел и сразу же второй. Это был ужасный звук, просто ужасный. Мы все вскочили на ноги. Мама закричала. Нет, я вскочила, и мама, и я — я вроде бросилась к выходу, а мама закричала: «Нет, не надо», и тут он вошел. В комнату вошел тот человек.

— Он? Только один?

— Я видела одного. Второго я слышала, но не видела.

Воспоминание заставило ее замолчать. Берден увидел, как ее глаза вновь наполнились слезами. Она утерла глаза правой рукой.

— Я видела одного, — сказала она севшим голосом. — У него был пистолет, он вошел.

— Не волнуйтесь, — сказал Вексфорд, — мы уже заканчиваем. Я должен был у вас это спросить. Относитесь к этому как к неизбежности, ладно?

— Ладно. Он вошел… — Ее речь стала монотонной, а голос безжизненным, как у автомата. — Давина все еще сидела. Она так и не поднялась на ноги, сидела, обернувшись к двери. Он выстрелил ей в голову, так мне кажется. Выстрелил в маму. Что я делала, не знаю. Это было так ужасно, вы не можете себе представить ничего похожего. Безумие, страх. Это нереально, но это произошло — ох, я не знаю… Я хотела упасть на пол. Я услышала, как завелась машина. А тот, что был в комнате, тот, с пистолетом, он выстрелил в меня, и я не знаю, я не помню…

— Дейзи, вы прекрасно справляетесь. Правда, прекрасно. Я не думаю, что вы помните, что было после того, как в вас выстрелили. Но не помните ли вы, как он выглядел? Можете описать его?

Она покачала головой, поднесла к лицу правую руку. Вексфорд понял: дело не в том, что она не может описать человека с пистолетом, а в том, что она не решается сейчас заставить себя сделать это. Она пробормотала:

— Я не слышала, как он говорит. Он ничего не говорил. — И хотя инспектор не спрашивал об этом, она прошептала: — Это было вскоре после восьми, когда мы их услышали. А в десять минут девятого они уехали. Десять минут, и все…

Открылась дверь и вошла сестра.

— Ваши десять минут истекли. Боюсь, на сегодня это все.

Вексфорд встал. Даже если бы их не прервали, он вряд ли рискнул бы продолжать разговор. У Дейзи больше не было сил отвечать на вопросы полицейского. Слабо, почти шепотом, она сказала:

— Я не против, чтобы вы пришли завтра. Я понимаю, что должна рассказать вам. Завтра я расскажу больше.

Она отвела взгляд и, глядя в окно, медленно повела плечами, раненым левым и здоровым правым, и поднесла правую ладонь ко рту.

Статья в воскресном «Индепенденте» была будто пронизана ехидством и тонким злословием. Вин Карвер язвила, где только могла, не упустив ни одной возможности позубоскалить. Но статья была хороша. Вексфорд признавал в том свойство человеческой природы — ироничная и даже где-то злая подача интереснее корректного изложения.

Автор «Кингсмаркэмского курьера» написал бы о садах Давины Флори, ее лесных насаждениях, увлечении дендрологией и собирании редких древесных пород в хвалебном и льстивом тоне. Мисс Карвер же будто посмеивалась и находила в этом пример своеобразного лицемерия. «Насаждение лесов» — не совсем верное слово, намекала мисс Карвер, если всю работу делают другие, а ты только швыряешь деньги. Садоводство — это, несомненно, весьма приятное времяпрепровождение, когда занимаешься им только от скуки и имеешь достаточно средств для того, чтобы все земляные работы выполняли здоровые и сильные молодые мужчины.

Давина Флори, продолжала мисс Карвер в том же ключе, конечно, была необыкновенно успешной и знаменитой женщиной, но ведь ей не пришлось пробиваться, не так ли? Поступление в Оксфорд было естественно, учитывая, что она была умна, семья не знала недостатка в деньгах, а папа был профессором в том же Оксфорде. Она была замечательным ландшафтным дизайнером? Но и земли, и деньги на их устройство сами упали к ней в руки, когда она вышла замуж за Десмонда Флори. Потерять мужа в самом конце войны было, конечно, горько, но горечь потери, несомненно, смягчалась тем, что вдова унаследовала огромный загородный дом и немалое денежное состояние.

Довольно язвительно писала Вин Карвер и о недолгом втором браке Давины. Зато когда она перешла к путешествиям и книгам, к непревзойденным по глубине политическим и социологическим исследованиям Восточной Европы, предпринятым Давиной в самые трудные и опасные времена, здесь у Вин остались только похвалы. Рассуждая об «антропологических» книгах Давины Флори, которым дали начало ее путешествия, журналистка обращалась в собственное прошлое и в милом и сладком ностальгическом тоне вспоминала о своих студенческих днях, когда, около двадцати лет назад, читала первые две книги Давины: «Полчища мидян» и «Простой человек в Афинах». Свое восхищение этими книгами она сравнивала с чувствами, которые вызвал у Китса Чапменов перевод Гомера, и даже цитировала строки Китса о Кортесе, который «взошел на пик и вдруг увидел Тихий океан»[5].

В конце, но не мимоходом, журналистка рассказала о «Последней из девяти колпиц», первом томе автобиографии Давины. Здесь Вексфорд, к собственному удовольствию, нашел подтверждение своей догадке о том, что название книги — строчка из «Двенадцатой ночи» Шекспира. За кратким изложением того, как описаны в этой книге детство и юность Давины, последовало мимолетное упоминание о ее встрече с Харви Коуплендом и под занавес — несколько слов, совсем немного, о ее дочери Наоми Джонс, совладелице кингсмаркэмской галереи ремесел, и внучке, унаследовавшей имя писательницы.

В последних строчках статьи Вий Карвер строила догадки о том, каковы у Давины шансы попасть в список жалуемых титулом кавалерственной дамы, и считала такую вероятность достаточно высокой. По ее мнению, через год-другой мисс Флори должна была стать дамой Давиной. Обычно, пояснила тут мисс Карвер, ждут, «пока тебе не исполнится восемьдесят, чтобы не ходил в аристократах слишком долго».

Но жизни Давины Флори не хватило на это — ее жизнь оборвалась, она умерла не своей, самой злой, насильственной смертью. Вексфорд, все еще сидевший в комнате происшествия, отложил газету и взялся изучать распечатку списка пропавших драгоценностей, который составил Джерри Хайнд. Вещей там было немного, но те, что были, стоили, вероятно, довольно дорого. Окончив, Вексфорд двинулся через двор к дому.

В холле уже вымыли — там разило дезинфекцией, запах напоминал смесь лизола и лаймового сока. Бренда Харрисон расставляла по местам вещи, переставленные во время уборки. На ее не по возрасту морщинистом лице застыло выражение крайней сосредоточенности — несомненно, и послужившее в свое время причиной появления ранних морщин. На третьей ступени лестницы, на холсте, покрывавшем ковер, видимо, уже не подлежавший очистке, сидела голубая персидская кошка по кличке Куинни.

— У меня хорошие новости для вас, — сказал Вексфорд. — Дейзи идет на поправку.

Но она уже знала это.

— Мне сказал один из ваших людей, — ответила она без воодушевления.

— Миссис Харрисон, а давно ли вы с мужем здесь работаете?

— Скоро десять лет.

Это удивило инспектора. Десять лет — это срок. После такого долгого общения он мог бы ожидать от них несколько большего участия к семье хозяев, каких-то чувств.

— Выходит, мистер и миссис Коупленд были хорошими хозяевами?

Бренда пожала плечами. В этот момент она протирала пыль с красно-синей фарфоровой совы от «Краун Дерби» и не заговорила, пока не поставила ее обратно на полированную деревянную полку. Потом ответила задумчиво, словно к своему ответу она пришла после основательного размышления:

— Они не важничали. — И, помедлив, добавила: — Во всяком случае, с нами.

Кошка встала, потянулась и медленно двинулась к инспектору. Остановившись перед ним, ощетинилась, кинула на него злобный взгляд и вдруг внезапно бросилась вверх по лестнице. Через секунду-другую сверху раздался шум — будто лилипутская лошадка галопом скакала по коридору, врезаясь в стены, опрокидывая и катая предметы.

Бренда Харрисон зажгла лампу, потом другую.

— Куинни всегда так носится в это время.

— Ничего не сломает?

Смутная улыбка преобразила ее черты, раздвинув на дюйм уголки рта, и Вексфорд понял, что она из тех людей, для кого наблюдение за повадками животных составляет развлечение. У таких чувство юмора удовлетворяется почти исключительно котятами в капорах, песиками за карточной игрой и обезьянками, пьющими чай с плюшками. И это для них прежде всего существуют цирки.

— Поднимитесь через полчасика, — ответила она, — и вы даже не поймете, что она там была.

— А так всегда бывает в этот час? — Вексфорд посмотрел на свои часы: без десяти шесть.

— Чуть раньше, чуть позже, ну а вообще да. — Бренда бросила на него косой взгляд и еле заметно усмехнулась: — Она, конечно, соображает дай бог каждому, но в часах она все-таки не разбирается, верно?

— Я хотел спросить у вас еще кое-что, миссис Харрисон. Вы не видели здесь в последние дни или даже недели никого чужого? Незнакомых людей? Или тех, кого бы вы не ожидали встретить в доме или в поместье?

Она подумала немного и покачала головой:

— Вам бы спросить Джонни. Джонни Габбитаса, да. Он ходит по лесам, он всегда на улице.

— А давно ли он здесь?

И опять ответ удивил Вексфорда.

— Где-то год. Постойте, по-моему, год будет в мае.

— Если вспомните что-нибудь — что-то странное или необычное, — вы, разумеется, сообщите нам, да?

Тем временем стемнело. Пока Вексфорд шел в обход западного крыла, по сигналу таймера зажглись прожекторы под стеной. Инспектор замедлил шаг. Он смотрел на недальний лес и на выбегавшую из него дорогу. Вчера вечером по этой дороге сюда приехали двое. А не по этой, так по короткой. Никак иначе они не могли бы сюда попасть. Почему никто из четверых не слышал машину? Или кто-то слышал? Но трое были мертвы и уже ничего не могли рассказать. Даже если кто и услыхал машину; он не сказал об этом, либо Дейзи не уловила этого замечания. Это все, что он мог узнать и когда-либо узнает. Однако завтра Дейзи расскажет ему больше.

Двое в машине увидели впереди освещенные окна дома. К восьми вечера прожекторы горели уже два часа, огни в доме — и того дольше. Проехали во двор, через воротца в стене… Но ведь машина могла не подъезжать к дому, а свернуть перед воротами налево… Налево, потом направо — и выехать на дорогу, где он сейчас стоит, на дорогу, что, пройдя в двадцати ярдах от западного крыла, сворачивает к хозяйственным помещениям и черному ходу, огибает сад за шпалерами деревьев и ныряет в бор, по которому тянется до дома Харрисонов и Джона Габбитаса.

Такой маршрут предполагает хорошее знание Танкред-Хауса и окрестностей. И осведомленность о том, что задняя дверь по вечерам остается незаперта. Если машина с убийцами проехала этим маршрутом и остановилась у задней двери, тогда в столовой ее могли не услышать и, пожалуй, не должны были слышать. Но Дейзи слышала, как второй, который не показался ей, завел машину во дворе, после того как первый на ее глазах расстрелял всю семью, а потом — и ее саму.

Возможно, второй вышел через заднюю дверь и подогнал машину к парадному подъезду. Он покинул дом, когда услышал звуки наверху. Тот, кто стрелял в Дейзи, видимо, тоже услышал их, и именно потому не сделал последнего выстрела, который убил бы ее. Причиной шума сверху была, конечно, Куинни, но те двое не могли этого знать. Скорее всего, ни один из них не поднимался на третий этаж, но они знали, что этаж там есть, и поняли, что наверху мог оказаться кто-то еще.

Такая версия вполне удовлетворила бы Вексфорда, если бы не одно «но». Вексфорд стоял у края дороги, обернувшись к воротам, и раздумывал об этом единственном несоответствии. Вдруг мелькнул свет фар, и из лесу по главному проезду выехала машина. Не достигши ворот, огни фар свернули влево, и в свете, падавшем из дома, инспектор разглядел «лендровер» Габбитаса.

Увидев, кто стоит на дороге, Габбитас затормозил и опустил стекло.

— Вы меня ждете?

— Я хотел бы кое о чем поговорить. Можете уделить мне полчаса?

Вместо ответа Габбитас потянулся к пассажирской двери и открыл ее. Вексфорд взялся за дверцу.

— Давайте проедем к конюшне, хорошо?

— А не поздновато будет?

— Поздновато для чего, мистер Габбитас? Для расследования убийства? Три человека мертвы и один серьезно ранен. Впрочем, с другой стороны, поговорить у вас дома будет еще лучше.

— О, прекрасно. Если вы так хотите.

Этот легкий обмен колкостями позволил Вексфорду заметить кое-какие вещи, которых он не заметил при первой встрече. По выговору и манерам лесничий был человек более высокого класса, чем Харрисоны. А кроме того — настоящим красавцем в стиле «Неуютной фермы». Внешность артиста, которого режиссеры приглашают на главные роли в экранизациях Гарди и Лоуренса. Байронический, но притом сельский тип. Густые волосы, темные глаза. Вексфорд посмотрел на его руки на рулевом колесе. Смуглые, поросшие черными волосами на тыльной стороне ладони и на фалангах длинных пальцев. Полуусмешка, с которой Джон Габбитас отреагировал на просьбу ехать по короткой дороге, обнажила ряд ровных белоснежных зубов. «Крутой парень», притом того сорта, что считается самым привлекательным для женщин.

Инспектор забрался на сиденье.

— В котором часу, вы сказали, вы вчера возвращались домой?

— Восемь двадцать — восемь двадцать пять, точнее сказать не могу. Я не думал, что мне может понадобиться знать точно. — В его тоне уже сквозило нетерпение. — Знаю, что уже был дома, когда часы пробили половину.

— Вы знаете миссис Биб Мью, которая работает в доме?

Вопрос, казалось, позабавил Габбитаса.

— Я понял, о ком вы говорите. Не знал, что ее так зовут.

— Миссис Мью выехала отсюда вчера на велосипеде без десяти восемь и приехала к себе домой в Помфрет-Монакорум где-то в десять минут девятого. Если вы приехали домой в восемь двадцать, вы, скорее всего, должны были встретить ее по дороге. Она тоже ехала по короткой.

— Я ее не встречал, — отрезал Габбитас. — Я сказал вам, я никого не встретил, никого не обогнал.

Они проехали бором и выехали к коттеджу. Габбитас провел Вексфорда в дом, и здесь его манеры несколько смягчились. Инспектор спросил его, где он провел вчерашний день.

— Чистил участок около Мидхерста. А что?

У него было холостяцкое жилье, опрятное, удобное, но немного запущенное. В гостиной, куда он проводил Вексфорда, преобладали вещи, придававшие ей вид офиса. Письменный стол с компьютером-лэптопом, серый стальной картотечный шкаф, груды папок. Книжные полки, заставленные энциклопедиями, занимали полстены. Габбитас освободил инспектору стул, убрав с сиденья кипу папок и тетрадок.

— И вы точно возвращались по короткой дороге? — Вексфорд продолжал гнуть свое.

— Я же сказал.

— Мистер Габбитас, — сказал инспектор уже сердито, — вы, должно быть, достаточно смотрите телевизор — если уж не знаете об этом из других источников, — чтобы понимать, что цель полицейского, когда он задает один и тот же вопрос дважды, состоит в том, чтобы, грубо говоря, вывести вас на чистую воду.

— Извините, — сказал Габбитас. — Я знаю об этом. Просто человеку… э-э, законопослушному не очень нравится, чтобы о нем думали, будто он сделал что-то такое, за что выводят на чистую воду. Я считаю, вы должны мне верить.

— Ну-ну. Посмею сказать, для мира, в котором мы живем, это слишком идеалистический взгляд. Позвольте спросить, много ли вы думали сегодня обо всем этом? Например, во время вашей одинокой работы в лесу около Мидхерста? Ведь вполне естественно было бы задуматься хоть ненадолго?

Габбитас отвечал просто:

— Да, я думал об этом. А кто бы мог не думать?

— Вот, скажем, машина, на которой приехали люди, совершившие все это… устроившие эту бойню. Где они ее оставляли, пока сами были в доме? Где она была, когда вы ехали домой? Отсюда она выезжала не по короткой дороге, иначе бы вы ее заметили. Дейзи Флори позвонила в полицию в двадцать двадцать две, через несколько минут после их ухода. Ей пришлось ползти до телефона, потому что она боялась, что умрет от потери крови.

Говоря это, Вексфорд следил за выражением лица своего собеседника. Оно оставалось непроницаемым, только губы сжались чуть плотнее.

— Итак, проехать по короткой дороге они не могли, а то бы вы их увидели.

— Значит, они уехали по главной.

— В это время на шоссе Б-2428 как раз находилась патрульная машина, и в восемь двадцать пять патруль получил приказ перекрыть дорогу и записывать все проезжающие машины. Согласно отчету патрульных, ни одна машина и никакое другое транспортное средство не проезжали по той дороге до восьми сорока восьми, когда наши машины и «скорая помощь» проехали в поместье. Еще один полицейский наряд мы поставили дальше на шоссе в направлении Кэмбери-Эшз. Хотя, возможно, мы выставили посты слишком поздно. А теперь скажите мне одну вещь: можно ли отсюда уехать еще какой-нибудь дорогой?

— Вы имеете в виду через лес? Наверное, на джипе можно. Но только если хорошо знать лес. Просто как свои пять пальцев. — Габбитас говорил с большим сомнением. — Не уверен, что я проехал бы.

— Ну, вы ведь здесь еще не так долго…

Габбитас решил, что от него ждут объяснения, а не ответа на вопрос.

— Один день в неделю я преподаю в сельскохозяйственном колледже в Сьюинбери, беру частные заказы. Кроме всего прочего я лесной хирург.

— А когда вы сюда приехали?

— В мае. — Габбитас поднес ладонь ко рту, потер губы. — Как Дейзи?

— В порядке, — ответил Вексфорд. — Она скоро поправится — физически. Ее психическое состояние — другой вопрос. А кто здесь жил до вас?

— Какие-то люди по фамилии Гриффин. — Габбитас произнес фамилию по буквам. — Муж, жена и сын.

— Они работали в усадьбе или за ее пределами, как вы?

— Сын был взрослый. Где-то работал, где — не знаю. Наверное, где-нибудь в Помфрете или в Кингсмаркэме. Сам Гриффин… его звали Герри… или Терри? Да, Терри. Он смотрел за лесом. Жена просто жила тут с ним. Иногда, думаю, выполняла какую-нибудь работу в доме.

— Почему они уехали? Ведь они оставили не только работу, но и дом?

— Он состарился. Шестидесяти пяти ему еще не было, но уже приближалось. Мне кажется, работа стала ему слишком тяжела, и он захотел пораньше выйти на пенсию. У них было куда переехать, они купили дом или квартиру. Это, пожалуй, все, что я знаю о Гриффинах. Я видел их только раз, когда получил эту работу и мне показывали дом.

— Что ж, Харрисоны, наверно, должны знать больше. Тут Габбитас впервые по-настоящему улыбнулся.

Когда он улыбался, сверкая белыми зубами, его лицо становилось милым и дружелюбным.

— Они не разговаривали.

— Как, Харрисоны с Гриффинами?

— Бренда Харрисон сказала мне, что они не разговаривают несколько месяцев — с тех пор, как Гриффин оскорбил ее. Не знаю, что он сказал или сделал. Это все, что она мне сообщила.

— А не это ли было реальной причиной его отставки?

— Не знаю.

— Не знаете, где они теперь живут? Они не оставили адреса?

— Мне — нет. Вроде бы они говорили про Майрингем. Не так уж далеко. Майрингем я хорошо помню. Не хотите кофе? Чаю? Или еще чего-нибудь?

Вексфорд отказался. Он также отверг предложение Габбитаса подвезти его до комнаты происшествия, где была припаркована машина инспектора.

— Уже темно. Возьмите фонарь, — сказал Габбитас вслед Вексфорду. — А это было ее место, Дейзи, конюшня-то. Что-то вроде личного убежища. Бабка привела ее в порядок для Дейзи. — У него просто дар выдавать маленькие откровения, сообщать негромкие сенсации. — Она часами просиживала там одна. Занимаясь своими делами, каковы бы они ни были.

Они заняли ее убежище, не спросив позволения. А если и спросили у кого-то разрешения и получили его, то не у хозяйки. Вексфорд шагал тропинкой, что петляла среди сосновых стволов, светя себе фонарем, одолженным у Габбитаса. И когда впереди показался черной громадой задний фасад не освещенного сегодня Танкред-Хауса, ему пришло в голову, что теперь все здесь, вероятно, принадлежало Дейзи Флори. Если, конечно, нет других наследников. Впрочем, если они есть, почему о них умолчали некрологи и газетные публикации?

Дейзи вступила в наследство лишь чудом. Пройди пуля ниже на дюйм, смерть отняла бы у нее все.

Но почему, спрашивал себя Вексфорд, он так уверен, что богатое наследство будет для нее лишь помехой и, узнав о таком «везении», как это назвали бы иные, она только в ужасе отшатнется?

Констебль Хайнд сравнил составленный Брендой список похищенных драгоценностей со списком из страховой компании Давины Флори. Четки из черного янтаря, нитку жемчуга, который, что бы ни говорила Бренда Харрисон, был, по-видимому, ненастоящим, пару серебряных колец, серебряный браслет и серебряную брошь с ониксом Давина застраховать не потрудилась.

Зато в обоих списках присутствовали золотой браслет стоимостью в три тысячи пятьсот фунтов, кольцо с рубином и алмазным пояском ценой в пять тысяч, еще одно — с сапфирами и жемчугом ценой в две тысячи — и кольцо, описанное как «гроздь алмазов»: действительно потрясающе дорогая вещь, оцененная в девятнадцать тысяч фунтов. Все вместе стоило более тридцати тысяч. Менее ценные предметы грабители унесли, очевидно, не представляя их стоимости. Может, они были и того менее сведущими и думали, что вся их добыча стоит много больше ее настоящей цены.

Вексфорд потрогал пальцем серый пушистый кактус на столе. Его цвет и плотность колючек напомнили ему кошку Куинни. Несомненно, у нее тоже были свои шипы, спрятанные под шелковистой шубкой. Вексфорд запер дверь и направился к машине.

VIII

В Танкред-Хаусе убийца выпустил пять пуль. По заключению эксперта-баллистика, обследовавшего гильзы, стреляли из «кольта-магнума» 38 калибра.

Ствол любого револьвера изнутри покрыт особой нарезкой — бороздками, которые оставляют след на пуле, когда она вылетает. Внутренность ствола — узор такой же индивидуальный, как отпечатки пальцев человека. На каждой из найденных в Танкред-Хаусе пуль, прошивших тела Давины Флори, Наоми Джонс и Харви Коупленда, были одинаковые следы нарезов, и значит, все пули могли быть выпущены из одного и того же оружия.

— По крайней мере, мы знаем, что стреляли из одного пистолета, — сказал Вексфорд. — Мы знаем, что это «кольт-магнум» тридцать восьмого калибра. Стрелял только тот малый, которого видела Дейзи. Он один расстрелял всех, не поделившись с напарником. Не странно ли?

— У них был только один пистолет, — сказал Берден. — Или только один настоящий пистолет. Я вчера читал где-то, как в Штатах в одном городе объявился серийный убийца, так там всем студентам в университете разрешили для самозащиты купить и носить пистолеты. Не слыхали? Ребятишки по девятнадцать-двадцать лет — подумать только! Слава богу, в нашей стране пистолет пока еще так просто не достанешь.

— Мы говорили это и когда погиб бедняга Мартин, помнишь?

— А там тоже был «кольт» 38-го или 357-го калибра.

— Да, я отметил, — сухо сказал Вексфорд. — Но все равно в этих двух случаях — в деле Мартина и в Танкреде — пули не совпадают.

— Увы. Если б так, у нас был бы хоть какой-то след. А что? Один патрон израсходован, осталось пять. Тогда рассказ Мишель Уивер не был бы таким фантастичным.

— А тебе не показалось странным, что у них вообще был пистолет?

— Показалось? Да это меня сразу поразило. Обычно они носят обрезы.

— Точно. Британский ответ Дану Вессону. А знаешь, что еще в этом деле странно, Майк? Смотри. Предположим, у них полный барабан. Шесть патронов. В доме четыре человека. Но убийца стреляет не четыре раза, а пять. Первым он должен был убить Харви Коупленда, и, зная, что у него всего шесть патронов, он стреляет дважды. Почему? Может, он не знал, что в столовой еще трое. Может, он перепугался. Потом он проходит в столовую и убивает Давину Флори и Наоми Джонс, выпустив по пуле в каждую, и стреляет в Дейзи. В барабане еще один патрон, но он не стреляет в Дейзи второй раз, чтобы «покончить с ней», как сказал бы Кен Харрисон. А почему он не стреляет?

— Он неожиданно услышал шум наверху, там была кошка. Он услыхал шум и побежал?

— Что ж, возможно. Или в барабане не было шестого патрона, а было только пять. Один уже кто-то выпустил до того.

— Хоть и не в беднягу Мартина, — вставил Берден. — А от Самнер-Квиста что-нибудь есть?

Вексфорд покачал головой:

— Полагаю, тут дело немного затянется.

— Я послал Барри проверить, где во вторник был Габбитас, когда оттуда уехал и так далее. А потом я хочу, чтобы ты взял его и нашел неких людей но фамилии Гриффин. Терри Гриффин и его жена живут где-то в районе Майрингема. Они работали до Габбитаса в поместье Танкред-Хаус. Помни, мы ищем тех, кто знает эти места, кто здесь жил, и, возможно, затаил обиду.

— Ага, бывший работник?

— Может быть. Он знал о них все. Знал, чем они владеют, знал их привычки и все остальное. Тот, про кого мы с тобой не знаем ничего.

Берден ушел, а Вексфорд углубился в изучение фотографий с места происшествия. Стоп-кадры из снафф-фильма, подумал Вексфорд, такие снимки, которые никогда не увидит никто, кроме него самого, последствия настоящего насилия, картина совершенного на самом деле преступления. Было ли в том, что он мог видеть их, какое-то преимущество, или это его несчастье? Настанет ли когда-нибудь день, когда такие снимки станут печатать в газетах? Вполне может быть. В конце концов, еще не так давно ни в одной газете нельзя было увидеть снимок мертвого тела.

Инспектор привел себя в нужное эмоциональное состояние, превратившись из наделенного чувствами восприимчивого человека в четко работающую машину, внимательный глаз, принтер, сыплющий на бумагу вопросительные знаки. В этой своей ипостаси он и принялся за анализ фотографий. Сколь бы чудовищной, устрашающей и трагичной ни была сцена в столовой, в ней не было ничего нелогичного. Именно так и должны располагаться тела женщин, если одна из них сидела за столом лицом к дверям, а другая, сидевшая напротив, успела привстать и обернуться. Кровь в дальнем углу у ножки стола была кровью Дейзи.

Он снова видел то же, что вчера вечером. Одна кровавая салфетка на полу, другая, испещренная красными пятнами, — в руке Давины Флори, стиснутая в скрюченных агонией пальцах. Лицо Давины, погруженное в тарелку с кровью, и кошмарная размозженная голова.

Наоми откинулась на стуле, будто в обмороке. Длинные волосы свесились за решетчатую спинку, доставая почти до самого пола. Брызги крови на абажурах, на стенах, черные кляксы на ковре, темные впитавшиеся капли на кусочках хлеба в корзинке и ровная плотная густо-темная лужа на скатерти. Уже во второй раз при расследовании этого дела — и ему предстоит испытать это снова и снова — его придавило осознание того, что устоявшийся порядок разрушен, красота растоптана и наступил хаос.

И хотя у него не было прямых тому свидетельств, он понял, что убийца, одержимый страстью к разрушению, делал свое дело с удовольствием.

И все же в этих сценах не было ничего странного. Он видел именно то, что ожидал бы увидеть в столь ужасном случае. А вот на снимках из холла, где Харви Коупленд, раскинувшись, лежал вверх лицом на нижних ступенях лестницы ногами к дверям, что-то было не так. Возможно, рассказ Дейзи поможет это прояснить. Допустим, преступники спускались по лестнице и, наткнувшись на Харви, который поднимался навстречу, застрелили его. Почему тело не отлетело назад, на пол?

Четыре — это время он с утра держал в голове. Хотя сегодня он не обговорил точного часа, в четыре он приезжал на свидание с Дейзи накануне.

Движение было слабое, и Вексфорд добрался до больницы раньше. Без десяти четыре он уже вышел из лифта и шагал по коридору к дверям отделения.

В этот раз доктор Ли не ждала его, Анни Леннокс он отозвал с дежурства, и в отделении, казалось, не было ни души. Может, весь персонал как раз собрался в комнате-дежурной сестры передохнуть минутку-другую (или разок-другой затянуться). Вексфорд тихо подошел к палате Дейзи. Через матовое окно в стене он увидел, что у нее кто-то есть — в кресле слева от кровати сидел мужчина. Посетитель. Но, по крайней мере, не Джейсон Себрайт. Через стекло в двери инспектор разглядел посетителя. Молодой, лет двадцати пяти. Крупный, ширококостный. Внешность его без труда позволила Вексфорду точно — или почти точно — определить, какого рода человек перед ним. Гость Дейзи принадлежал к среднему классу, учился в элитной частной школе, но вряд ли в университете, сейчас работал «где-то в центре», деля свой день между компьютером и телефоном. При такой работе с ним будет покончено — как сказал бы Кен Харрисон — к тридцати годам, так что парень старался до тех пор сделать как можно больше денег.

Одежда на нем больше подошла бы человеку раза в два старше: шерстяной блейзер, темно-серые фланелевые брюки, белая рубашка и старый галстук с гербом школы. Лишь в одном он сделал уступку своим смутным представлениям о моде и стиле — волосы чуть длиннее, чем требовали его рубашка и пиджак. У него были светлые вьющиеся волосы, и по тому, как они были расчесаны и завивались у мочек ушей, Вексфорд догадался, что обладатель гордится ими.

Что до Дейзи, то она глядела на гостя, сохраняя непроницаемое выражение лица. Сидя в кровати, она смотрела на него без улыбки, но не казалась особенно печальной. Инспектор не мог бы сказать, начала ли она уже оправляться от перенесенного шока. Молодой человек принес цветы — дюжину нераспустившихся роз, — и они лежали на покрывале между ним и Дейзи. Правая, здоровая, рука девушки сжимала стебли, обернутые узорчатой, розовой с золотом, бумагой.

Вексфорд выждал несколько секунд, затем тихонько постучал, отворил дверь и вошел. Молодой человек круто обернулся и бросил на инспектора именно такой взгляд, которого тот ожидал. Вексфорд часто думал, что в некоторых частных школах учат особым образом смотреть на людей: надменно, презрительно и словно бы с возмущением. Точно так же, как учат разговаривать с кашей во рту.

Дейзи не улыбнулась ему. У нее было редкое качество: она умела быть любезной и приветливой без улыбки.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Привет.

Сегодня ее голос был глуховат, но ровен, истерический надрыв ушел.

— Николас, это инспектор, нет, старший инспектор Вексфорд. Мистер Вексфорд, это Николас Вирсон, друг нашей семьи.

Она произнесла это спокойно, без малейшей заминки — а ведь у нее больше не было никакой семьи. Мужчины кивнули друг другу. Вексфорд сказал: «Добрый день». Вирсон только еще раз кивнул. В его представлении об общественной иерархии, в его Великой Цепи Бытия полисмен стоял где-то на нижних ступенях.

— Надеюсь, вам лучше?

Дейзи опустила глаза.

— Я в порядке.

— Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы мы могли поговорить? Подробнее поговорить о тех событиях?

— Мы поговорим, — ответила она и вздернула подбородок: — Вы ведь все сказали вчера. У нас нет выбора.

Вексфорд видел, как девушка сомкнула пальцы на обернутом бумагой букете и крепко сжала стебли роз. У него мелькнула странная мысль, что она старается поглубже поранить ладони. Хотя эти розы, возможно, без шипов.

— Николас, тебе пора. — Человека по имени Николас почти всегда зовут сокращенно — либо Ник, либо Никки, — но Дейзи обратилась к гостю полным именем. — Очень мило, что ты пришел. Цветы восхитительны. — Она произнесла это, стискивая букет и совсем не глядя на него.

— Послушайте, вы ведь не собираетесь подвергать Дейзи никакому допросу? Что она, в конце концов, может вам рассказать? Что она могла запомнить? У нее путаются мысли, правда, милая?

Вексфорд знал, что Вирсон скажет что-нибудь такое — рано или поздно.

— У меня не путаются мысли, — спокойным глухим голосом сказала Дейзи, одинаково подчеркивая каждое слово. — Ничуть не путаются.

— Ну-ну!

Николас Вирсон изобразил дружеский смешок. Он поднялся и на секунду застыл; вся уверенность, казалось, слетела с него.

— Она может дать описание преступника, но машину она не видела даже мельком, — бросил он через плечо Вексфорду.

К чему он это сказал? Может, просто ради того, чтобы сказать что-то, заполнить те мгновения, пока он колебался, не осмеливаясь поцеловать ее. Тут Дейзи подняла голову и подалась к Вирсону щекой — такого Вексфорд никак не ожидал, — и Вирсон, проворно склонившись, прикоснулся к ее щеке губами. Поцелуй воодушевил его на проявление нежности:

— Могу я что-нибудь сделать для тебя, дорогая?

— Кое-что, — ответила она. — Не мог бы ты на обратном пути найти вазу и поставить цветы? — Разумеется, это было совсем не то, что имел в виду Вирсон. Но ему оставалось только повиноваться. — Ваза должна быть в комнате, которую тут называют «шлюз». Не знаю, где это, где-то по левую сторону. Бедняжки сестры всегда так заняты.

Вирсон вышел, унося цветы, которые принес.

Сегодня на Дейзи был больничный халат — того типа, что завязывается на спине веревочками. Забинтованная левая рука на перевязи оказалась скрытой под ним. Капельница оставалась на прежнем месте. Дейзи перехватила взгляд инспектора.

— Так проще вводить лекарства. Вот она и стоит тут. Но сегодня уберут. Я больше не больна.

— И у вас не путаются мысли? — повторил инспектор ее слова.

— Ни в малейшей степени. — Какой-то момент голос ее звучал, как голос куда более зрелого человека. — Я думала обо всем этом. Мне советовали не вспоминать, но я должна. Что мне остается? Я знаю, что должна рассказать вам все как можно точнее, так что я вспоминала, стараясь ничего не перепутать. Кажется, у какого-то писателя сказано, что насильственная смерть отлично помогает сосредоточиться.

Инспектор удивился, но не подал виду:

— У Сэмюэла Джонсона. Но это про приговоренного, который знает, что утром его повесят.

Она улыбнулась слабой, совсем слабой улыбкой, одним уголком рта:

— А вы, по-моему, не похожи на полицейского.

— Посмею сказать, вы не многих видели. Внезапно он понял, что она похожа на Шейлу:

«Будто моя собственная дочь». Конечно, эта была темноволоса, Шейла — блондинка, но как бы там ни было, не эти мелочи делают одного человека похожим на Другого. Было что-то общее в чертах, в овале лица. Вексфорд сердился, когда ему говорили, что Шейла похожа на него, потому что у них одинаковый цвет волос. Вернее, был одинаковый — теперь голова Вексфорда поседела, да и полысела порядком. А Шейла прекрасна. И Дейзи прекрасна, и черты ее напоминают Шейлу.

Дейзи смотрела на него с тоской, почти с отчаянием.

— Дейзи, вы сказали, что думали о случившемся. Расскажите, что вы думали.

Она кивнула, не меняя выражения лица. Взяла с тумбочки стакан с питьем — лимонное месиво, едва прикрытое водой, — и сделала глоток-другой.

— Я расскажу вам, что случилось. Все, что я помню. Ведь вы этого хотите, правда?

— Да. Да, пожалуйста.

— Если вам что-то будет непонятно, спрашивайте сразу, договорились?

Она неожиданно заговорила тоном человека, привыкшего сообщать слугам, да и не только слугам, чего хочет, и встречать повиновение. Она привыкла, подумал инспектор, что когда она велит прийти, к ней приходят, а велит уйти — уходят. И когда велит сделать что-то, делают. Он подавил улыбку.

— Разумеется.

— Трудно понять, с чего начинать. Давина всегда так говорила, когда писала очередную книгу. С чего начать? Можешь начать с того, что ты считал корнем событий, и вдруг понимаешь, что все началось много, много раньше. Ну а здесь, в этом деле — не начать ли мне с утра?

Инспектор кивнул.

— Я была в школе. Я учусь в Крилэндсе, хотя живу дома. Вообще-то я хотела бы перейти на пансион, но Давина не позволяла. — Казалось, она что-то вспомнила — возможно, лишь то, что ее бабка умерла. De raortuis…[6] — Хотя это было бы, конечно, глупо. Крилэндс — это сразу же за Майфлитом, как вы, думаю, знаете.

Он знал. «Альма матер» Дейзи и Себрайта — небольшая, но все же входящая наряду с Итоном и Харроу в Школьную Ассоциацию частная школа. И за обучение там брали столько же, сколько в Итоне. Основанный в 1856 году принцем Альбертом Добрым, Крилендс долго был школой для мальчиков и открыл свои двери девочкам только каких-нибудь семь или восемь лет назад.

— Дневные занятия заканчиваются в четыре. В половине пятого я приехала домой.

— Вас кто-то подвез?

Она бросила на него взгляд, полный искреннего удивления.

— Я сама вожу машину.

Великая британская автомобильная революция не прошла для Вексфорда незамеченной, но он очень хорошо помнил то время, когда три или четыре машины в семье казались ему какой-то американской аномалией, многие женщины не умели водить, редко у кого из молодых неженатых парней была своя машина. Если бы его мать спросили, умеет ли она водить, она бы онемела от изумления и подумала, что над ней хотят посмеяться. Его легкое удивление не ускользнуло от внимания Дейзи.

— Моя машина — подарок Давины на день рождения, на семнадцать лет. На другой же день я сдала на права. Скажу вам, это было облегчение — больше не зависеть от других, не нуждаться в шофере… Итак, я сказала, что приехала домой в половине пятого и отправилась к себе. Вы, наверное, видели мое место. Как я его зову. Раньше это была конюшня. Я ставлю там свою машину, и там есть комната, которую я заняла. Личная территория.

— Дейзи, я должен вам признаться. Мы заняли ваше место под комнату происшествия. Оно показалось нам наиболее подходящим. Нам действительно нужно там быть. Нам следовало вас спросить, я сожалею, что мы упустили это из виду.

— Вы хотите сказать, что там толкаются полицейские, стоят столы и компьютеры и… и грифельная доска? — Она, должно быть, видела что-то такое по телевизору. — Вы как бы руководите оттуда расследованием?

— Боюсь, что так.

— О, не огорчайтесь. Я не возражаю. Отчего бы мне возражать? Вы у меня в гостях. А мне теперь все равно. — Она отвела взгляд, по ее лицу скользнула горькая гримаса. Тем же холодным голосом она произнесла: — Чего заботиться о такой мелочи, когда не для чего жить?

— Дейзи… — начал инспектор.

— Нет, пожалуйста, не говорите этого. Не говорите, что я молода, что у меня все впереди и что это пройдет. Не говорите, что время замечательный лекарь и что через год в этот час все это будет уже в прошлом. Не надо.

Кто-то уже сказал ей все это. Врач? Больничный психолог? Николас Вирсон?

— Хорошо, не буду. Расскажите, что было после того, как вы приехали домой.

Она помолчала, глубоко вздохнула.

— У меня там есть телефон. Думаю, вы заметили. Наверное, вы им сейчас пользуетесь. Мне позвонила Бренда и спросила, не хочу ли я чаю, а потом принесла чай с печеньем. Я читала. Мне нужно много готовиться, у меня экзамены в мае. Вернее, должны быть экзамены. — Векстфорд промолчал. — Я не интеллектуалка. Давина так думала просто потому, что я — ну, довольно способная. Она не могла вынести мысли, что я буду такой же, как мама. Извините, вам это, конечно, неинтересно. И в любом случае это уже не имеет никакого значения. Давина просила нас переодеваться к ужину. Не наряжаться, а просто переодеваться. Мама… мама приехала на своей машине. Она работает в галерее прикладного искусства. Вернее, она совладелица галереи прикладного искусства, а вторую женщину там зовут Джоан Гарленд. Галерея называется «Гарлендс» [7]. Вам это, наверное, кажется пошлым, но Джоан правда так зовут. Так что, думаю, это нормальное название… Мама вернулась на своей машине. Давина и Харви, кажется, были дома весь вечер, но я не знаю точно. Бренда должна знать… Я пошла к себе в комнату надеть платье. Давина говорила, что джинсы — это униформа, и носить их нужно как форму — то есть для работы. Остальные были в «сер шо», пили аперитивы.

— Где?

— Serre chaude. Это по-французски «оранжерея», мы всегда ее так называли. Лучше, чем говорить «теплица», как вы думаете?

Вексфорд думал, что все это звучит вычурно, но промолчал.

— Мы всегда подаем напитки там или в гостиной. Знаете, немного хереса, или апельсиновый сок, или газированную воду. Я всегда пью газированную воду, и мама тоже. Давина говорила о поездке на Глайннборнский фестиваль, где она состоит… состояла членом жюри — или другом, или кем-то там еще. Она ездила туда по три раза в год. И точно так же — в Альдебург, Зальцбург, на Эдинбургский фестиваль… У нее уже были билеты, и она спрашивала Харви, что ей заказать на обед. Обеды там нужно заказывать за несколько месяцев, если не хочешь ехать, как на пикник. Мы никогда не ездим — ведь будет ужасно, если пойдет дождь. Вот об этом они и говорили, когда заглянула Бренда и сказала, что ужин подан и она уходит домой. Я заговорила с Давиной о ее поездке во Францию. Через две недели ей нужно было участвовать в какой-то литературной телепрограмме в Париже, и она хотела, чтобы вместе с Харви с ней отправилась и я. У меня это как раз будут пасхальные каникулы. Но я как-то не хотела ехать, и вот сказала ей, что не поеду, и… впрочем, вам это неинтересно.

Дейзи поднесла руку к губам. Она смотрела на инспектора и сквозь него. Вексфорд сказал:

— Это очень трудно осознать, я знаю. Даже если сам там был и все видел. Вам понадобится время, чтобы понять, что произошло.

— Нет, — ответила она безучастно. — Это нетрудно осознать. Для меня это реальность. Проснувшись сегодня утром, я тут же все вспомнила. Знаете, — она передернула плечами, — как это всегда бывает: какой-то миг еще приходишь в себя. Но сейчас не так — я каждую секунду помню, что со мной случилось. Это никогда не пройдет. Николас сказал, что у меня путаются мысли, но это абсолютно не так. Ладно, это неважно. Продолжим. Я слишком отвлеклась… Стол обычно накрывала моя мать. Бренда оставляла нам ужин в столовой на тележке. Вино мы пили только на уикенд, в этот раз на столе была бутылка «бадуа» и кувшин яблочного сока. Из еды было — дайте вспомнить — картофельно-луковый суп, типа «виши», только горячий. Хлеб, конечно. Мы съели суп, и мама убрала тарелки и стала подавать второе. Это была рыба — камбала или палтус или что-то другое. Можно это назвать «палтус по-домашнему», если он под соусом и с картофельным пюре?

— Не знаю, — Вексфорду, помимо всего прочего, стало смешно. — Это неважно. Я представил.

— Ну вот, это была такая рыба, только с морковкой и фасолью. Мама положила всем, села, мы начали есть. Мама не успела и притронуться к еде. Она сказала: «Что за звуки? Как будто кто-то ходит наверху!»

— Но машину вы не слышали? Никто не слышал?

— Никто не сказал. А мы ведь ждали машину. Правда, не в ту минуту. Она должна была приехать позже — в четверть девятого. Но, знаете, она всегда приезжает раньше. Это едва ли не хуже, чем обычная необязательность, — всегда по меньшей мере на пять минут раньше.

— Кто, кто? О ком вы говорите, Дейзи?

— О Джоан Гарленд. Она приезжала к маме. Был вторник, а по вторникам они с мамой проверяли бухгалтерию. Сама Джоан не справилась бы, в арифметике она полностью беспомощна, даже с калькулятором. Она всегда привозила бухгалтерские книги, и мама работала с ними: налог на добавленную стоимость и все прочее…

— Понял. Давайте продолжим.

— Мама сказала, что наверху какие-то звуки. А Давина сказала, что это, наверное, кошка. А потом раздался такой грохот, какого никогда не бывает от Куинни. Будто что-то рухнуло на пол. Я теперь думаю, что это, наверное, выдернули ящик из туалетного столика. Харви встал и сказал, что пойдет посмотрит. Мы продолжили есть. Помню, мама посмотрела на часы и сказала что-то про то, как она хотела бы, чтобы Джоан приезжала на полчаса позже, а то ей приходится есть второпях. И тут раздался выстрел, а следом второй. Ужасный грохот… Мы вскочили на ноги. Мама и я. Давина осталась сидеть. Мама что-то закричала. Пронзительно так Давина молчала и не двигалась. Только так комкала в руках салфетку. Стиснула ее. Мама стояла против дверей и смотрела, а я отодвинула стул и пошла к выходу — или мне кажется, что пошла. Может быть, я только хотела пойти, а на самом деле не сдвинулась с места. Мама сказала: «Нет, нет» — или: «Нет, не надо». Или что-то такое. Я замерла и так и стояла там, будто приросла к полу. Давина обернулась к дверям. Тут он и вошел… Харви оставил дверь полуоткрытой, ну… приоткрытой. Тот распахнул ее пинком и вошел. Я пытаюсь, но не могу вспомнить, закричал ли кто-нибудь из нас. Не знаю. Скорее всего, мы кричали. Он… он выстрелил Давине в голову. Держал пистолет двумя руками, как показывают… По телевизору, я имею в виду. Потом он выстрелил в маму… Что было дальше, я помню неясно. Я изо всех сил стараюсь вспомнить, но что-то не пускает. Наверное, так и бывает, когда с тобой такое случится, но я предпочла бы вспомнить. Мне кажется, я бросилась на пол, припала к полу. Помню, услышала, как завелась машина… Это был тот, второй, который ходил наверху. А тот, что стрелял в меня, все время был внизу, и когда он открыл стрельбу, первый поскорее выскочил на улицу и завел машину. Так я думаю.

— Который стрелял — вы можете описать его?

Инспектор затаил дыхание в ожидании ответа, испугавшись, что она не запомнила, что и это спрятал и затер пережитый шок. Мысленное усилие, болезненное, почти невыносимое воспоминание исказили, едва не перекосили ее лицо. Потом оно прояснилось — как будто на нее снизошел покой. Момент какого-то внутреннего освобождения смягчил черты.

— Я опишу его. Я могу. Я заставлю себя это сделать… Насколько я видела его. Он был… не очень высокий, но крупный, крепкого сложения. Совсем светлый — я имею в виду, у него были светлые волосы. Лицо закрывала маска.

— Маска? А может, капюшон? Или чулок на лице?

— Не знаю… Этого не знаю. Я пыталась вспомнить, понимая, что вы об этом спросите, но я не знаю. Я видела волосы. Светлые, короткие, густые, довольно густые светлые волосы. Если бы он был в капюшоне, я бы не могла увидеть его волосы, правда? Знаете, какое у меня сложилось впечатление?

Вексфорд покачал головой.

— Что это была такая маска, какие надевают, когда смог, выбросы, назовите как угодно. Или такого типа, как у лесников, когда те орудуют бензопилой… Волосы и подбородок я видела. Видела уши — но это были обычные уши, не большие, не оттопыренные, ничего особенного. И подбородок обычный — ну разве что там была ямочка. Небольшая такая.

— Дейзи, вы все сделали правильно. Замечательно, что вы все это успели заметить, прежде чем он в вас выстрелил.

При этих его словах девушка закрыла глаза, и лицо ее исказила гримаса. Вексфорд понял, что говорить о том, как убийца стрелял в нее, она пока не в состоянии. Инспектор осознавал, как тяжко ей было думать, что и она лишь чудом не осталась навеки у того жуткого стола.

Открылась дверь, и в палату заглянула медсестра.

— Все нормально, — сказала Дейзи. — Я не устала. Я не переутомляюсь.

Сестра исчезла. Дейзи глотнула еще лимонаду.

— На основании того, что вы смогли мне рассказать, мы сделаем примерный портрет преступника, — сказал Вексфорд. — А когда вам станет получше и вы отсюда выйдете, я попрошу вас изложить все это еще раз и подписать заявление. Если вы согласитесь, мы запишем весь рассказ на пленку. Я знаю, что это будет тяжело, но не торопитесь сейчас говорить «нет», подумайте.

— Мне не надо думать, — ответила она. — Конечно, я подпишу заявление. Обязательно.

— Но до тех пор я должен посетить вас еще. Я намерен продолжить беседу завтра. А сейчас скажите мне еще одно — Джоан Гарленд так и не приехала?

Дейзи, казалось, задумалась и не реагировала. Наконец она сказала:

— Не знаю. Я не слышала, чтобы она звонила в дверь или что-нибудь еще. Но после того… после того, как он в меня выстрелил, там могло твориться что угодно, я бы не услышала. Я истекала кровью и думала только о том, как добраться до телефона. Я хотела только доползти и вызвать полицию и «скорую помощь», пока не умерла от потери крови. Я думала, что умираю.

— О да, — сказал Вексфорд. — Да.

— Она могла приехать после того, как эти… эти люди скрылись. Я не знаю, меня бесполезно спрашивать. Просто не знаю. — Она замялась на миг, а потом тихо спросила: — Мистер Вексфорд?

— Да?

Она молчала, опустив голову. Густые темно-каштановые волосы, рассыпавшись волной, скрывали ее лицо, шею и плечи. Она медленно подняла правую руку — тонкую и белую, — запустила длинные пальцы в волосы, собрала пряди в горсть и отбросила назад. Подняла глаза и послала инспектору напряженный взгляд. Верхняя губа у нее дернулась, как от боли или от удивления.

— Что со мной будет? — спросила она. — Что я стану делать теперь? Я потеряла все, все погибло, все, что имело значение.

Теперь не стоило напоминать ей, что она будет богата и не все в жизни потеряно. У нее по-прежнему в избытке того, что для многих составляет смысл жизни. Вексфорд был не из тех, кто слепо принимает на веру старую сказку о том, что деньги не делают счастливым. Но он промолчал.

— Я должна была умереть. Для меня же было бы лучше, если бы я умерла. Но умирать так страшно! Я думала, что умру, когда кровь хлестала из меня фонтаном, меня охватил ужас — я так перепугалась!.. Забавно, что мне не было больно. Сейчас мне больнее, чем было тогда. Казалось бы, когда что-то проникает в твое тело, это должна быть адская боль. Но никакой боли не было… А лучше всего было бы мне умереть, это я сейчас поняла.

Вексфорд ответил:

— Я понимаю, что вы можете счесть меня одним из ех, кто норовит подсунуть старое плацебо. Но вы не вечно будете это чувствовать. Это пройдет.

Глядя ему в глаза, Дейзи сказала слегка высокомерным тоном:

— Ну так увидимся завтра.

— Да.

Она протянула руку, и инспектор пожал ее. Пальцы были холодными и сухими.

IX

Вексфорд пришел домой рано — с предчувствием, что теперь ему долго не случится возвращаться с работы в шесть вечера. Входя в прихожую, он увидел Дору — она как раз опускала трубку телефона.

— Шейла звонила, — сказала она. — Если бы ты вошел на секунду раньше, успел бы поговорить.

Язвительный ответ готов был сорваться с его языка, но Вексфорд сдержался. Совершенно незачем быть гадким с Дорой. Она-то ни в чем не виновата. Напротив, на том обеде во вторник она изо всех сил старалась смягчить углы, снять раздражение, погасить злобу.

— Они приезжают, — сказала Дора безучастным тоном.

— Кто куда приезжает?

— Шейла. И Гас. На уикенд. Помнишь, во вторник Шейла говорила, что они, может, приедут…

— Со вторника многое успело произойти.

В любом случае, в этот уикенд он вряд ли проведет дома много времени. Но уикенд — это уже завтра. Завтра пятница, и вечером они приедут. Вексфорд налил себе пива «Аднам» — с недавних пор оно появилось в местном винном магазине — и немного сухого хереса Доре. Она положила руку ему на плечо, погладила по руке и взяла его ладонь. Это напомнило ему о ледяном прикосновении Дейзи, только у Доры рука была теплой. Тут Вексфорд взорвался:

— Я должен целый уикенд терпеть у себя в доме этого негодяя!

— Рег, не надо. Не будь таким. Мы его видели всего два раза.

— Ага. Первый раз она привела его сюда, и он стоял вот здесь, перед моими книгами, брал одну за другой и презрительно усмехался. Взял Троллопа и залыбился, взял рассказы Джеймса и покачал головой. Так и вижу, как он тут стоит с Джеймсом в руке и медленно-медленно так поводит головой из стороны в сторону. Я думал, он сейчас покажет пальцем в пол, как весталка, когда парень с сетью лежит на арене у ног гладиатора. Добей! Вот приговор верховного судьи — убить!

— У него тоже есть право на свое мнение.

— Но нет никакого права презирать мое и демонстрировать мне это. Да и потом, ведь это не единственное, ты прекрасно знаешь, Дора. Ты когда-нибудь видела более высокомерного человека? Ты когда-нибудь встречала среди тех, кто считается другом твоей семьи или входит в число близких знакомых, такого, кто бы так явно и открыто выказывал тебе презрение? Тебе и мне. Что бы он ни говорил, он говорил, чтобы показать свою возвышенность, глубокомыслие и остроумие. Что она в нем нашла? Мелкий, тщедушный, страшный. Близорукий — он не видит дальше кончика своего курносого носа!

— Знаешь что, милый? Женщины любят маленьких мужчин. Находят их привлекательными. Знаю, что крупные и высокие вроде тебя не верят в это, но это так.

— Берк говорил…

— Я знаю, что говорил Берк. Ты мне уже цитировал. Красота мужчины целиком заключается в его росте или что-то в этом роде. Берк не был женщиной. Да и как бы там ни было, я думаю, Шейла ценит его за ум. Он очень умный, Рег, понимаешь. Может быть, даже гений.

— Спаси нас господь, если ты намерена называть гением всякого, кого включили в номинацию на Букеровскую премию.

— Я думаю, можно позволить молодому человеку чуточку гордости за свои достижения. Огастину Кейси только тридцать, а он уже один из передовых романистов страны. Так, во всяком случае, пишут газеты. Рецензии на его книгу занимают полстраницы в «Таймс». Его первый роман получил премию Сомерсета Моэма.

— Успех должен делать человека скромнее, проще и добрее — так сказал, не помню где, учредитель этой премии.

— Должен, но редко делает. Постарайся быть к нему снисходительным, Рег. Когда он оглашает свои мысли, попытайся слушать с… с мудростью старшего.

— И ты это говоришь после того, что он сказал тебе про твой жемчуг? Ты великодушная женщина, Дора. — Вексфорд издал не то короткий стон, не то рык. — А ведь она и впрямь его любит. И не видит того, что вижу я. — Он отпил из стакана, скорчил такую мину, будто пиво пришлось ему не по вкусу, и вдруг в испуге обернулся к жене: — Ты ведь не думаешь… не думаешь, что она за него выйдет, а?

— Я думаю, они станут жить вместе, вступят в — как это назвать? — длительные отношения. Я думаю, так и будет, Рег. Тебе придется это принять… Она сказала мне… О, Рег, не смотри же ты так! Я должна тебе рассказать.

— Что рассказать?

— Она сказала, что любит его и что ей кажется, будто прежде она вообще не любила.

— Боже!

— Это действительно должно много значить для нее, если она говорит мне об этом — она ведь никогда не делилась со мной своими чувствами.

Ответ Вексфорда был выспренним. Он знал, что это прозвучит выспренно, однако не мог удержать своих слов. В их театральности было для него какое-то жалкое утешение.

— Он отнимает у меня дочь. Если они будут вместе, это конец наших отношений с Шейлой. Она перестанет быть мне дочерью. Именно так. Я это понимаю. К чему притворяться, что это не так? Какой вообще смысл притворяться?

До сих пор он не вспоминал вечер вторника и тот ужин — их заслонили события в Танкред-Хаусе и последовавшие за ними. Но теперь он позволил себе вернуться к тому вечеру. Второй начатый стакан пива помог ему в этом, и он увидел, как тот тип входит в маленький провинциальный ресторан, оглядывает обстановку и что-то шепчет Шейле. Шейла спрашивает отца, пригласившего их на ужин, как им рассесться у стола, к которому их проводили, но прежде чем Вексфорд успел открыть рот, Огастин Кейси уже выбрал себе стул. Место в углу комнаты.

— Я сяду здесь, чтобы видеть цирк, — сказал он, хитро усмехнувшись и не приглашая никого, даже Шейлу, разделить его улыбку.

Вексфорд решил, что Огастин хочет наблюдать за поведением других посетителей ресторана. Может, такая привилегия и положена писателю, но вряд ли такому крайнему пост-пост-модернисту, как Кейси, который уже успел опубликовать по меньшей мере одну художественную книгу вообще без действующих лиц.

Вексфорд даже после этого пытался завязать беседу, разговорить его о чем-нибудь, пусть даже о нем самом. Чуть раньше, в доме, Кейси выдал несколько туманных рассуждений о восточноевропейской поэзии, облеченных в искусственно умные фразы, но в ресторане хранил молчание, будто заскучав. Вся его речь свелась к нескольким пожеланиям к меню.

Одной из черт, которые бесили Вексфорда в Кейси, было его упорное нежелание говорить простыми словами, другой — то, что он явно не злоупотреблял хорошими манерами. Когда ему говорили: «Как поживаете?» — он отвечал, что у него не все в порядке, но расспрашивать его ни к чему, поскольку все в порядке вообще бывает редко. Когда его спросили, что он будет пить, он спросил редкий сорт валлийской минеральной воды, которую разливают в темно-синие бутылки. Когда такой не оказалось, он решил пить бренди. Закуску он бросил, едва попробовав. А на середине ужина нарушил молчание, заговорив о жемчуге. Оттуда, где он сидел, ему было видно не меньше восьми женщин в жемчужных ожерельях или серьгах. Назвав один раз жемчуг жемчугом, он больше не повторил этого слова, говоря вместо того «конкреции» или «хитиновые образования». Процитировал Плиния Старшего, который называл жемчуг превосходнейшим из товаров, упоминал индийские Веды, описывал этрусские украшения, истратил тысячу слов на жемчуга Омана и Катара, добываемые с глубины в сто двадцать футов. Шейла внимала. Впрочем, что толку обманывать себя? Слушая, она не сводила с Кейси восхищенных глаз. Кейси проникновенно говорил о барочной жемчужине Хоупа, весившей одиннадцать унций, об украденной в 1792 году «Королеве жемчужин» из французской короны. Потом перешел к суевериям, связанным с «конкрециями», и, глядя на скромную нитку жемчужин на шее Доры, рассказал о глупой причуде стареющих женщин, которые верили, как, несомненно, верят и поныне, что такие ожерелья могут вернуть утраченную молодость.

В этот-то момент Вексфорд и собрался вмешаться и выговорить Кейси, но заверещал телефон, и инспектор покинул ресторан, не сказав ни слова. Вернее, ни слова упрека. Разумеется, он попрощался со всеми, и Шейла поцеловала его, а Гасси произнес: «Мы еще увидимся», будто общепринятое прощание или этикетное выражение. Ярость вскипела в Вексфорде, и, катясь в машине сквозь холодный черный лес, он пылал гневом.

Страшная беда заставила его забыть гнев. Но в Танкред-Хаусе беда стряслась с чужими людьми, а теперь трагедия произойдет — очень может произойти — в его собственном доме. Воображение не переставало рисовать ему картины возможного будущего, их общий дом. Он представлял, как это будет, если он позвонит Шейле, а трубку снимет тот тип. Или какие полные тайной мудрости послания тот будет оставлять на его автоответчике. Как это будет, когда он, оказавшись по делам в Лондоне, заедет в гости к нежно любимой дочери — а он никогда не преминул бы — и застанет там того…

Мысли инспектора были целиком заняты этими кошмарными сценариями, так что, отправляясь в постель, он подумал, что будет неудивительно, если ему приснится Кейси. Но кошмар, который привиделся ему перед рассветом, был о танкредской бойне.

Он сидел за тем столом вместе с Дейзи, Наоми Джонс и Давиной Флори. Коупленд уже вышел посмотреть, кто это шумит наверху. Инспектор не слышал никакого шума, он рассматривал пурпурную скатерть и спрашивал Давину, для чего она такая яркая, почему красная? И та, смеясь, отвечала, что он ошибается, что у него, как и у многих людей, видимо, нарушенное восприятие цветов. Скатерть белая! Белая, как свежевыпавший снег. Он спросил, не смущает ли ее употребление таких избитых оборотов. «Нет, — сказала она, — нет». И прикоснулась к его руке. Клише часто служат лучшим описанием предмета. Не нужно слишком мудрить. Тут раздался выстрел, и в комнату ворвался убийца. Вексфорд ускользнул незамеченным — восьмиунциевое стекло в фигурном окне растаяло, пропуская его, и он еще успел увидеть, как во двор въезжает машина, за рулем которой сидит второй преступник. Этот второй был Кен Харрисон.

Утром в конюшне — он прекратил называть ее комнатой происшествия, конюшня, и точка — ему показали портрет, составленный по описанию Дейзи. Этот портрет появится в вечерних новостях на всех телеканалах. Она так мало смогла сообщить! Ни одно реальное лицо не могло быть таким пустым и неопределенным, как лицо на этом портрете. Художник — возможно, неосознанно — усилил те черты, которые смогла упомянуть Дейзи. Что ж, в конце концов, ему больше не с чем было работать.

У человека, который смотрел на Вексфорда с портрета, были широко расставленные пустые глаза, прямой нос, губы, не толстые и не тонкие, зато мощный подбородок, раздвоенный глубокой бороздой, большие выразительные уши и густая копна белых волос.

Инспектор просмотрел пришедшие от Самнер-Квиста заключения и отправился в Кингсмаркэм, чтобы присутствовать у судебного следователя. Как он и ожидал, коронер открыл заседание, выслушал свидетельство патологоанатома и перенес дальнейшее рассмотрение дела.

В поисках галереи ремесел «Гарленд» Вексфорд пересек Хай-стрит и прошел по Йорк-стрит до торгового центра «Кингсбрук». Галерея оказалась закрыта, хотя табличка на стеклянной двери извещала потенциальных клиентов, что галерея работает пять дней в неделю с 10 до 17.30, по средам с 10 до 13.00 (воскресенье — выходной). В окнах по сторонам от дверей виднелся всем знакомый ассортимент: керамика, композиции из сушеных цветов, плетеные вещицы, мраморные рамки для фотографий, картинки, написанные на створках раковин, глиняные сувенирные хижины, серебряные украшения, деревянные шкатулки с инкрустацией, стеклянные шарики, миниатюрные фигурки животных — вязаных, плетеных, литых, сшитых, вырезанных из дерева и выдутых из стекла, а также большое количество льняных салфеток и полотенец с узорами из птиц, рыб, деревьев и цветов.

Ни одна лампа не освещала это изобилие бесполезного. В галерее царил сумрак, дальняя ее часть тонула в темноте. Вексфорд сумел разглядеть какие-то крупные предметы, свисавшие с фальшивых старинных балок под потолком — возможно, то были одежды: платья, платки, — кассовый аппарат на фоне странной пирамиды, состоявшей, казалось, из гротескных войлочных зверушек, да витрину, за мутными стеклами которой просматривались терракотовые маски и фарфоровые настенные вазы.

Пятница, а галерея закрыта. Он подумал, что, возможно, миссис Гарленд закрыла галерею до конца недели из уважения к памяти своей компаньонки Наоми Джонс, погибшей столь страшной смертью. Или просто не нашла в себе сил открыть галерею, потому что слишком потрясена и расстроена. Вексфорд не знал, были они с матерью Дейзи близкими подругами или нет. Но он пришел сюда узнать о визите в Танкред-Хаус, который Джоан совершила или не совершила вечером во вторник.

Если она там была, почему не пришла в полицию? Убийство широко освещалось в прессе, о нем много раз сообщили все газеты и программы новостей. Полиция обращалась за помощью к любому, кто знал хоть что-то о происшествии, кто хоть как-то был связан с Танкред-Хаусом. Если Джоан Гарленд не было там, почему она не расскажет им, по какой причине не приехала?

Где она живет? Дейзи не сказала ему, но выяснить Это будет несложно. Во всяком случае, не над галереей: все три этажа торгового центра были целиком заняты под лавочки, бутики, парикмахерские, большой супермаркет, два ресторана быстрого питания, магазин «Сделай сам», лавку садово-огородного инвентаря и спортзал. Он мог бы позвонить в комнату происшествия и узнать адрес за пару минут, но прямо через дорогу находился кингсмаркэмский почтамт. Вексфорд вошел, обогнул стороной очередь за марками, пенсиями и пособиями, змеей завивавшуюся за спиральной оградой из столбиков и веревок, и попросил официальный список избирателей. Именно так он поступил бы в прежние времена, до пришествия всех этих технологий. Ему нравилось иногда в открытую прибегать к старинным методам.

Избиратели в списке были отсортированы не по фамилиям, а по адресам. В другое время в списке копался бы кто-нибудь из его подчиненных, но сейчас Вексфорд был со списком один на один и потому приступил к поиску сам. В конце концов, ему нужно — очень нужно — как можно скорее узнать, почему Джоан Гарленд закрыла свою галерею и, судя по всему, не открывала ее уже три дня.

Наконец он нашел ее — оказалось, что миссис Гарленд живет всего лишь в двух кварталах от его собственного дома. Дом Джоан Гарленд находился в Брум-Вэйл — несколько более престижном, чем у Вексфорда, районе — и был несколько попросторнее, чем у инспектора. Она жила одна. Так сообщал список. Конечно, из этого списка инспектор не мог узнать, проживает ли с миссис Гарленд кто-то моложе восемнадцати, но это было маловероятно. Вексфорд прошагал обратно к зданию суда, где оставил машину. В наши дни припарковаться в центре города — не такая уж простая задача. Он живо представил себе заметку в «Кингсмаркэмском курьере», написанную молодым талантливым репортером — уж не самим ли Джейсоном Себрайтом? — приметившим, что машина старшего инспектора Вексфорда стоит на двойной сплошной линии, с колесом, схваченным челюстями полицейского зажима.

Дома никого не оказалось. Ни у Джоан Гарленд, ни у ее соседей слева и справа.

В годы его молодости женщину проще всего было найти дома. Но времена изменились. Отчего-то это напомнило ему про Шейлу, и он решительно отмахнулся от такой ассоциации. Он окинул глазами дом, на который прежде ни разу не потрудился взглянуть повнимательнее, хотя сотни раз проезжал мимо. Вполне обычный дом с садом для одного хозяина. Предположительно, четыре спальни и две ванных. Ухоженный, недавно крашенный, рядом с окном на втором этаже прилепилась тарелка спутниковой антенны. Миндальное дерево в палисаднике уже начало набирать цвет.

Он поразмыслил секунду-другую и зашагал в обход дома.

Дом выглядел закрытым, но в это время года он и должен так выглядеть, никто не распахивает окон ранней весной. Инспектор заглянул в кухонное окно. Внутри было прибрано, только несколько вымытых тарелок сохли в сушилке.

Вернувшись к парадным дверям, он поглядел через замочную скважину в воротах гаража. В гараже была машина, только он не смог рассмотреть толком, какая. Сквозь крохотное окошко справа от входной двери рассмотрел газеты и пару писем на коврике. Может быть, все это — сегодняшняя почта? Нет, там лежат две «Дейли Мэйл» — одна рядом с ковриком на полу, другая наполовину прикрытая коричневым конвертом. От третьей газеты был виден только угол страницы с частью фотографии. Вексфорд выгнул шею, пытаясь увидеть ее название. На фотографии была снятая в полный рост принцесса Уэльская.

На обратном пути в Танкред-Хаус Вексфорд затормозил у газетного киоска. Как он и предполагал, фотография принцессы Уэльской была в свежем номере «Дейли Мэйл». Таким образом, с тех пор, как Джоан Гарленд была дома в последний раз, ей доставили три номера газеты. Выходит, ее нет с вечера вторника.

— Габбитас мог быть в том лесу вечером во вторник, а мог и не быть, — сказал Барри Вайн в своей неторопливой и бесстрастной манере. — В том месте, где он был или говорит, что был, я собрал только такие свидетельства, сэр, какие мы называем шаткими. Тот лес находится на земле, принадлежащей землевладельцу, у которого пять сотен акров. Кое-где он завел там «естественное хозяйство», как он это называет, — скот просто бродит, где вздумается, если вы представляете, о чем я. А кое-где насадил новые леса и получил от правительства сколько-то компенсации, которую они платят за то, что ты не пашешь свои земли и не выращиваешь урожай… В общем, дело в том, что от леса, где Габбитас, как он говорит, работал, на несколько миль в округе ничего нет. Добрых две мили по просеке в самую чащу, просто край земли — ни жилья, ни дыма не увидишь, сарая — и то поблизости не найдешь. Всю жизнь жил в деревне, но и подумать не мог бы, что в окрестностях Лондона такое еще может быть… То, чем он там занимался, называют расчисткой. Если бы речь шла не о деревьях, а о розах, это была бы подрезка. Он кое-что там сделал, это точно. И вполне очевидно, что он там был — мы сравнили след протектора с шинами его «лендровера». Но был ли он там именно во вторник — тут, сэр, бабушка надвое сказала. Вексфорд кивнул.

— Барри, я хочу, чтобы ты отправился в Кингсмаркэм и нашел миссис Гарленд, Джоан Гарленд. Когда ты ее не найдешь — а я думаю, ты ее не найдешь, — попробуй выяснить, куда она уехала, и вообще все ее перемещения начиная с вечера вторника. Возьми кого-нибудь в помощь, хотя бы Карен. Гарленд живет в Брум-Вэйл, Дом 15, она хозяйка одного из этих китчевых магазинчиков в центре. Посмотри, на месте ли ее машина, опроси соседей.

— Сэр?

Вексфорд поднял брови.

— Что такое китчевый магазинчик?

Вайн произнес это, выделив первое слово, как говорят «книжный магазин».

— Уверен, я должен знать — просто выскочило из головы.

Отчего-то это напомнило Вексфорду о тех далеких временах, когда его дед управлял скобяной лавкой и однажды приказал ленивому мальчишке-помощнику пойти купить смазки для локтей, и тот послушно отправился. Вайн, однако, не был ни ленивым, ни глупым. De mortuis в сторону, Вайн был на голову выше бедняги Мартина. И вместо того чтобы рассказывать байку про мальчишку, Вексфорд просто объяснил значение слова, которое употребил.

Берден ел ланч за своим рабочим столом. Его стол стоял в углу за ширмами, куда сдвинули всю мебель и вещи Дейзи — стулья, книжные полки, напольные подушки — и где она стояла, заботливо укрытая от пыли холстинами. У Бердена на обед были пицца и капустный салат. Ни то, ни другое, хоть вместе, хоть по отдельности не входило в число любимых блюд Вексфорда, но это не помешало ему спросить, откуда привезли еду.

— Так вон во дворе фургончик «Ваш кормилец». Каждый день будут здесь с полпервого до двух. Разве не ты их подрядил?

— Впервые слышу об этом, — сказал Вексфорд.

— Пошли Карен, пусть принесет тебе что-нибудь. У них там есть из чего выбрать.

Вексфорд ответил, что Карен Малэхайд уехала в Кингсмаркэм с Барри Вайном, и он попросит Дэвидсона сходить за едой, Дэвидсон знает, что он любит. Вексфорд сел напротив Бердена с чашкой бурого кофе из машины.

— Так что там Гриффины?

— Сын безработный, живет на пособие. Вернее, на «компенсационное поддержание» — он уже слишком давно без работы. Живет с родителями. Зовут Энди, то есть Эндрю. Родители — Терри и Маргарет, довольно пожилые, старше среднего возраста.

— Ага, как я. Выразительные фразы ты употребляешь, Майк!

Пропустив реплику Вексфорда мимо ушей, Берден продолжал:

— Они пенсионеры, делать им особо нечего. Похоже, скучают. Производят впечатление буйных параноиков. Все не по ним и все против них. Когда мы приехали, они как раз ждали телефонного мастера. Приняли нас за ремонтников из «Телекома» и в два голоса наорали на нас, не успели мы объяснить, кто мы есть. А едва мы помянули Танкред-Хаус, заныли про лучшие годы, отданные службе, про чудовищную несправедливость Давины Флори, ну и все такое. Забавная вещь: зная, что случилось во вторник в Танкред-Хаусе — а было понятно, что они знают, у них и газета вчерашняя лежала со всеми этими фотографиями, — они ни слова не сказали об этом, пока мы сами не заговорили. Понимаешь, даже обычного «какой ужас»… Когда я напомнил им, что они работали там, они переглянулись, и Гриффин грозно сказал, мол, еще как работали и никогда не забудут этого. Тут их обоих как прорвало — и понесло, так что нам пришлось — ну, перекричать их.

— «Произошло событие, о котором трудно говорить и невозможно молчать [8]», — процитировал Вексфорд и получил в ответ настороженный взгляд. — А мастер-то пришел?

— Да, пришел. Я уже видеть не мог, как она каждые пять минут ковыляет через комнату, выглядывает за дверь и смотрит в обе стороны по дороге, не идет ли он. Кстати, Энди Гриффина не было дома, он пришел позже. Мать сказала нам, что он на пробежке.

Разговор прервал Дэвидсон, появившийся из-за ширмы с ланчем для Вексфорда: жареным в тандыре цыпленком с пловом и манговым чатни в бумажном контейнере.

— Я бы тоже такое съел, — сказал Берден.

— Опоздал. Обмена не выйдет — я пиццу терпеть не могу. А вы выяснили, из-за чего они поссорились с Харрисонами?

Берден слегка удивился:

— Я не спросил.

— Да, но при их паранойе они могли бы сами рассказать.

— Они не упоминали Харрисонов. Может, это о чем-то говорит. Маргарет Гриффин все толковала, в каком безупречном порядке она оставила коттедж и как у Габбитаса, когда его представили им, была смола на ботинках, и он наследил ею на ковре, и что ей яснее ясного — этот парень превратит дом в помойку… Потом пришел Энди. Похоже, правда с пробежки. Он полный, чтоб не сказать толстый. На нем был спортивный костюм, хотя, раз в спортивном, еще не значит, что со стадиона. Судя по его виду, он и за автобусом не пробежится, пусть даже тот катится пять миль в час… Невысокий. Светловолосый. Но описание Дейзи на него не натянуть.

— Его ей бы не пришлось описывать, — сказал Вексфорд. — Его она бы узнала. Даже в маске.

— Верно. Во вторник вечером его не было дома. Говорит, был с приятелями. Родители подтверждают, что он ушел около шести. Я проверю эти сведения у тех приятелей. Они вроде бы обошли несколько пивных в Майрингэме, а потом ели в китайском ресторанчике под названием «Домик с пандами»…

— Ах, каково звучит! Будто заповедник исчезающих видов голубых. Ты говоришь, он на пособии?

— Да, на каком-то пособии. Эти названия все время меняются. В нем есть что-то странное, Рег. Хотя не могу сказать, что. Я понимаю, что ни к чему это тебе говорить, но мне правда показалось, что нужно не упускать этого Эндрю Гриффина из виду. Его родители производят впечатление людей, которые ко всем настроены враждебно, и на Харви Коупленда и Давину Флори они по своим причинам — или без причины — в большой обиде, но Энди — тот их просто ненавидит. У него и тон, и даже голос меняется, когда он про них говорит. Он даже сказал, что рад тому, что их убили. «Дрянь» и «подонки» — в таком вот духе он их называет.

— Очаровашка.

— Мы узнаем его получше, когда я выясню, верно ли, что он ходил во вторник с друзьями по пивным и в ту «Панду».

Вексфорд взглянул на часы.

— Мне пора в больницу. Не хотел бы поехать со мной? Сам спросишь Дейзи про Гриффинов…

Вексфорд тут же пожалел, что сказал это. Дейзи уже привыкла к нему, ей определенно не захочется видеть с ним еще одного полицейского, особенно явившегося без предупреждения. Но он напрасно волновался. Бердену предстояло еще одно свидание и беседа с Брендой Харрисон.

— Ну, это успеется, — сказал Берден. — Ей будет легче говорить, когда она выйдет оттуда. Кстати, куда она поедет, когда ее выпишут?

— Не знаю, — сказал Вексфорд. — Не имею понятия. Я об этом не задумывался.

— Ну, домой ей нельзя, так ведь? Если это ее дом, а я думаю, что так. Она не может вернуться прямо туда, где все произошло. Разве что когда-нибудь, но только не сразу.

— Рассчитываю вернуться к новостям «Ай-ти-эн» в пять сорок, — сказал Вексфорд, выходя. — Посмотрим, что телевидение сделает для нас.

В больнице он, как и в прошлый раз, не стал объявлять о себе и тихонько, едва ли не тайком, прошел в отделение. Ни доктора Ли, ни сестер. Не разглядев сквозь матовое стекло ничего, кроме очертаний кровати, и поняв только то, что на сей раз подле нее не сидит никакой посетитель, инспектор постучал в дверь.

Никакого ответа. Конечно, он приехал немного раньше, чем приезжал прежде… Он не хотел входить один, лучше было иметь кого-то с собой. Он постучал еще. Хотя он не мог видеть этого своими глазами, он был уверен, что комната пуста.

Тут есть, конечно, дневная комната — возможно, Дейзи там. Он повернулся и столкнулся нос к носу с мужчиной в коротком белом халате. Дежурная сестра?

— Мне нужна мисс Флори.

— Дейзи сегодня уехала домой.

— Уехала домой?

— А вы не старший инспектор Вексфорд? Она просила передать, что она вам позвонит. За ней приехали Друзья. Я могу сказать вам фамилию, у меня где-то записано.

Дейзи уехала к Николасу Вирсону и его матери в Майфлит. Это и был ответ на вопрос Бердена. Она поехала в дом своих друзей, возможно — самых близких друзей. Вексфорд хотел бы знать, почему она не сказала ему об этом накануне, но, впрочем, тогда она и сама могла не знать. Вирсоны, очевидно, побывали у нее и пригласили к себе пожить. Она согласилась, чтобы сбежать отсюда. Практически любой пациент мечтает улизнуть из больницы.

— Мы за ней присмотрим, — сказал медбрат. — В понедельник она придет сюда на осмотр.

Вернувшись в конюшню, инспектор смотрел телевизор. Одни новости, потом другие… На экране появился портрет, отразивший представление художника о том, как выглядел убийца из Танкред-Хауса. Увидев его по телевизору — крупным и отчего-то более убедительным, чем на бумаге, — Вексфорд понял, кого ему напомнило это лицо.

Николаса Вирсона.

Николас Вирсон — в точности такой же, каким запомнил его Вексфорд у постели Дейзи, — смотрел на него с экрана телевизора. Совпадение, случайность, нечаянная шутка художника? Или подсознательная подмена у Дейзи? Значит ли это, что портрет, уже сменившийся на экране телевизора репортажем со свадьбы какой-то поп-звезды, оказался пустышкой? Что и говорить, маска хорошо помогла убийце, если в ней он оказался похожим на приятеля жертвы!

Вексфорд сидел перед телевизором, не замечая, что творится на экране. Приближалась половина шестою — к нему должны приехать Шейла и Огастин Кейси. Инспектор не испытывал ни малейшего желания ехать домой. Он прошел к своему столу, где дожидалась добрая дюжина сообщений.

Верхняя записка сообщала то, что он уже знал и так: Дейзи Флори можно найти у миссис Джойс Вирсон в Тэтчед-Хаусе на Касл-лайн в Майфлите. Но было там и кое-что, чего он не знал, — телефонный номер Тэтчед-Хауса. Вексфорд вынул свой мобильный и набрал нужные цифры.

Ответила ему женщина. Решительным, надменным и властным «Алло?». Вексфорд назвал себя и сказал, что хотел бы завтра, около четырех часов пополудни, встретиться и побеседовать с мисс Флори.

— Но ведь завтра суббота!

Он признал это — и не встретил дальнейшего противоречия.

— Ладно, я думаю, это возможно, если вы так хотите. Найдете дом? Как вы думаете добираться? Автобус ходит плохо.

Инспектор сказал, что прибудет в четыре, и нажал кнопку отбоя. Открылась дверь, и в комнату хлынула мощная струя свежего вечернего воздуха. Вошел Барри Вайн.

— Откуда ты явился? — спросил Вексфорд угрюмо.

— Звучит нелепо, но она исчезла. Миссис Гарленд. Джоан Гарленд. Она пропала.

— Что ты имеешь в виду — «пропала»? Что ее нет дома? Это вовсе не одно и то же.

— Пропала. Никто не знает, куда она могла поехать. Она никому не говорила, что уезжает, никому не оставляла никаких указаний или сообщений. Ее никто не видел с вечера вторника.

Старики смотрели телевизор. Ужин, который здесь подавали в пять, уже закончился, для них наступил вечер и приближалось время сна — восемь тридцать, час отбоя.

Перед телевизором выстроились полукругом кресла и коляски. С экрана на престарелых зрителей смотрело грубое лицо, портрет-робот танкредского убийцы. Когда-то, много лет назад, такой тип лица обозначали словами «белокурая бестия». Именно это выражение вспомнила сейчас одна из зрительниц, театральным шепотом обратившаяся к соседу: «Смотри, каков! Настоящая белокурая бестия!»

Бердену она показалась одной из самых живых пациентов дома престарелых «Кинбрук», и он почувствовал облегчение, когда именно к ее стулу подвела его и Барри Вайна встречавшая их сотрудница, усталая худенькая девушка. Старушка огляделась и улыбнулась — когда она поняла, что посетители, кто бы они ни были, пришли именно к ней, ее удивление сменилось самым настоящим восторгом.

— Иди, тут к вам пришли. Люди из полиции.

Улыбка не исчезла. Она стала шире.

— Эй, Иди, на что ты им можешь сгодиться? — спросил давешний сосед.

— Я? Не иначе, на что-то веселенькое!

— Миссис Чауни, я инспектор Берден, а это — детектив сержант Вайн. Можем ли мы немного поболтать с вами? Нам, видите ли, очень хочется узнать, где можно найти вашу дочь.

— А которую? У меня их шесть.

Как Берден позже признался Вексфорду, это заявление так его огорошило, что на мгновение он лишился дара речи. А Иди Чауни усугубила ситуацию, гордо объявив — всей аудитории, которая, очевидно, слышала это уже много раз, — что у нее есть еще пять сыновей.

Все живы, все благополучны, все живут на родине. Эта немыслимая для многих культур ситуация показалось Бердену отвратительной: ни один из одиннадцати детей не взял мать под свое крыло, не дал приюта в своем доме. Вместо этого они предпочли сложиться — вероятно, свою долю внес каждый — и поместить мать в этот несомненно дорогой приют-в-конце-пути для никому не нужных стариков.

Пока они шагали по коридору в комнату миссис Чауни, куда, вызвав новое озорное замечание старого шутника, предложила пройти худенькая служительница, Берден подумал, что один из десяти остальных детей Иди рассказал бы им больше. Но он оказался не прав: дошагав до комнаты без посторонней помощи, пригласив их войти и попутно жалуясь служительнице на недостаточное отопление, Иди произвела на них впечатление человека, владеющего сознанием и речью не хуже любого другого тридцатью годами моложе.

На вид ей было под восемьдесят. Маленькая бойкая старушка, щуплая, но широкобокая и слегка кривоногая — крепкое тело позволило ей родить много детей. Жидкие волосы Иди были окрашены в темно-каштановый цвет. И лишь похожие на древесные корни руки с шишковатыми суставами предавали ее и подсказывали, что, должно быть, это артрит приговорил ее к Кинбруку.

В комнате Иди Чауни, кроме стандартного набора мебели, были и ее личные вещи. Главным образом фотографии в рамках. Они теснились на подоконнике и на столах, на прикроватной тумбочке и на маленьком книжном шкафу — люди, запечатленные на фоне собственных домов с женами и мужьями, детьми и собаками, все в возрасте от сорока до пятидесяти пяти. Вероятнее всего, Джоан Гарленд тоже была среди них, но узнать ее детективы при всем желании не могли. Заметив, что Берден разглядывает фотографии, миссис Чауни сказала:

— У меня двадцать один внук и четыре правнука. Если повезет, и старшая у Морин не затянет с этим, тогда я в один прекрасный день обзаведусь праправнуком. А что вы хотите узнать о Джоан?

— Мы хотим знать, куда она уехала, миссис Чауни, — сказал Барри Вайн. — Адрес, куда она отправилась. Ее соседи ничего не знают.

— У Джоан никогда не было детей. Два брака, но без детей. В нашем роду бесплодия у женщин не бывало, так что это, должно быть, она сама не хотела рожать. Мы-то в наши дни не очень-то могли выбирать, но времена меняются. Джоан слишком эгоистична для этого, она не смогла бы терпеть шум и беспорядок. С детьми, как ни поверни, всегда беспорядок. Уж я-то знаю, у меня их одиннадцать. И не забудьте, Джоан была старшая из дочерей — так что она тоже это знает.

— Миссис Чауни, ваша дочь куда-то уехала. Не могли бы вы сказать нам, куда?

— Ее первый муж много работал, но без особого успеха. Джоан с ним развелась. Мне это не нравилось, я сказала ей: «Джоан, ты первая в нашем роду, кто проходит через бракоразводный процесс». Потом разводились Пам и Трев, но это уже позже, а первой тогда была Джоан. Как бы там ни было, своего богача она встретила. Знаете, как он говорил? «Я всего лишь бедный миллионер, Иди». Ну, они, скажу я вам, так и жили: тратить, тратить! Но все равно кончилось плохо, как и в тот раз. Ему пришлось платить по полной — о, она заставила его платить втрое! Вот откуда у нее этот дом и свой бизнес, ее большая машина и все остальное. Это она меня здесь содержит, да. А жить тут стоит больших денег — как в роскошном отеле в Лондоне. Это полная загадка, если посмотреть вокруг. Но она платит, другие бы не смогли.

Бердену пришлось ее перебить. Иди Чауни замолкала только затем, чтобы набрать воздуху для следующей фразы. Он слышал, как словоохотливы бывают одинокие люди, оказавшись наконец в компании, но это (как он сказал себе) было уже просто смешно.

— Миссис Чауни…

— Все-все, я молчу — сказала старушка более деловым тоном — Я знаю, что слишком много говорю. Тут дело не в возрасте, а в моем характере. Я всегда была болтушка, муж постоянно ворчал на меня за это. Так что вы хотели знать о Джоан?

— Где она?

— Дома, конечно, или в своей фирме. Где еще ей быть?

— Когда вы ее видели в последний раз, миссис Чауни?

Тут старушка проделала забавную вещь. Будто напоминая себе, о ком из детей идет речь, она повернулась к тумбочке с фотографиями, что-то подсчитала в уме и, остановив взгляд на цветном снимке в серебряной рамке, задумчиво покачала головой.

— Это было во вторник вечером. Правильно, во вторник. Потому что приходила педикюрша, а она всегда ходит по вторникам. Джоан пришла, когда мы пили чай. В пять с чем-то. Может, в четверть шестого. Я сказала: «Что-то рано ты сегодня, а как же магазин?» А она сказала: «Галерея, мама, галерея, сколько можно путать? Галерея в порядке. Наоми там будет до половины шестого»… А знаете, кто эта Наоми? Наоми — она из тех, кого убили, нет, расстреляли, как сказали по телевизору, в Танкред-Хаусе. Ужасно, правда? Полагаю, вы слышали об этом — конечно, слышали, раз вы сами полисмены.

— Когда ваша дочь была у вас, она говорила, что собирается в Танкред-Хаус тем же вечером?

Иди подала Бердену фотографию.

— Она всегда туда ездила по вторникам вечером. Они с этой бедной Наоми — с той, которую расстреляли — проверяли счета… Это она, Джоан. Снято пять лет назад, но она почти не изменилась с тех пор.

Женщина на снимке выглядела разряженной: яркий розовый костюм с золотыми пуговицами и куча декоративных золотых украшений, свисающих с шеи и ушей. Светлые волосы были тщательно и строго уложены. И хотя по фотографии судить было трудно, она казалась слишком накрашенной.

— Она не говорила, что собирается уехать в отпуск?

— Она не собиралась в отпуск! Она никуда не собиралась уезжать. Иначе она бы мне сказала. А отчего вы думаете, что она уехала?

На этот вопрос Бердену совсем не хотелось отвечать.

— Когда вы ждете ее к себе в следующий раз?

— Через три недели. — В ее тон прокралась горечь. — Через целых три недели. Не раньше. Джоан никогда не приезжает чаще, чем раз в три недели, а иногда выходит и месяц. Она платит и думает, что исполнила долг. Придет раз в три недели на десять минут и считает себя хорошей дочерью.

— А другие ваши дети? — спросил Вайн. Берден сознательно не стал задавать этот вопрос.

— Пам бывает. Ну, она, знаете, живет в двух кварталах, так что приходить хоть каждый день для нее не смертельно. Ну, она, конечно, и не каждый день ходит… Полин в Бристоле, ее я не жду. Трев работает на этих буровых вышках. Дуг в каком-то Телфорде. У Ширли четверо детей, это ее оправдывает, хотя, видит бог, они все уже подростки. Джон заезжает, когда ему удобно, не часто. Остальные появляются около Рождества. А на Рождество приезжают все вместе, всей кучей. А какой мне в этом прок? Я сказала им в прошлый раз: «Какой смысл приезжать всем в один день?» Семеро разом приехали в сочельник, а Трев, Дуг, Дженет, Эндрю и…

— Миссис Чауни, — прервал ее Берден, — не могли бы вы дать нам адрес… — Он замешкался, не зная, как высказаться, — …одного из ваших детей, что живут поблизости. Того, кто живет рядом и может знать, куда уехала ваша дочь Джоан.

Домой Вексфорд поехал уже после восьми. Когда машина остановилась у главных ворот усадьбы и Дональдсон вышел отворить, инспектор заметил, что на обоих столбах что-то привязано. Под сенью густых деревьев было слишком темно, чтобы рассмотреть что-то, кроме двух пучков с неопределенными очертаниями. Инспектор включил дальний свет и вышел из машины рассмотреть венки. Новые цветы, новые знаки почтения погибшим. На сей раз два, по одному на каждом столбе ворот. Простые, но изысканно оформленные букеты. Один — маленький викторианский из фиалок и примул, второй — сноп белоснежных нарциссов и темно-зеленого плюща.

На первой карточке Вексфорд прочел: «Скорбим о жертвах страшной трагедии 11 марта», а на второй: «Таких страстей конец бывает страшен, и смерть их ждет в разгаре торжества»[9]. Инспектор вернулся в машину, и Дональдсон проехал за ворота. Если вчерашняя записка была безобидной и вполне уместной цитатой из «Антония и Клеопатры» Шекспира — уместной, конечно, для того, кто непомерно восхищался Давиной Флори, — то в последнем тексте слышалось что-то зловещее. Вероятно, тоже цитата из Шекспира, но узнать ее Вексфорд не смог.

Ему и без того было о чем подумать. Из телефонного разговора с Джоном Чауни и Памелой Бернс, урожденной Чауни, они выяснили только то, что ни он, ни она не имели понятия, где находится их сестра, и не слыхали, чтобы она собиралась куда-то ехать. Соседям она тоже не сказала, что ее не будет, как и своему агенту. Молоко ей не возили. Управляющий магазина открыток, что располагался рядом с галереей «Гарленд» в «Кингсбруке», ожидал, что Джоан появится в четверг, закрыв галерею на один день в знак почтения к памяти Наоми Джонс.

Джон Чауни назвал имена двух женщин, которых он считал близкими подругами сестры. Ни одна из них ничего не смогла сказать Бердену о ее возможном местонахождении, и обоих удивило известие о ее исчезновении. Джоан Гарленд никто не видел после 5.40 во вторник, 11 марта — в этот час она покинула пансионат я престарелых «Кинбрук», сев на глазах служителя в собственную машину, припаркованную во дворе пансионата. Словом, Джоан Гарленд исчезла.

При других обстоятельствах полиция вряд ли заметила бы это. Если женщина уезжает на несколько дней, не предупредив друзей и родственников, это еще не значит, что она пропала без вести. Но то, что Джоан Гарленд во вторник в четверть девятого ждали в Танкред-Хаусе, меняло дело. Если Вексфорд в чем-то был уверен, так это в том, что Джоан Гарленд исполнила свое обещание и была в тот вечер в Танкреде. Было ли ее исчезновение связано с тем, что она увидела там, или тем, что она сделала?

Едва перешагнув порог своего дома, инспектор услышал в гостиной смех — смех Шейлы. Ее пальто висело передней. Чьим еще могло быть пальто из искусственного снежного барса с воротником из угольно-черной фальшивой лисы?

В столовой уже покончили с супом и переходили ко второму. Жареный цыпленок. Не палтус по-домашнему. Отчего вдруг он об этом вспомнил? Здесь был совсем другой дом — который в Танкред-Хаусе потерялся бы целиком — и совершенно другие люди. Он извинился перед Дорой за опоздание, поцеловал ее и Шейлу и протянул Огастину Кейси руку, которую тот совершенно проигнорировал.

— Пап, Гас рассказывал нам про Давину Флори, — сказала Шейла.

— Вы ее знали?

— Мои издатели, — сказал Кейси, — не из тех, кто придерживается той политики, чтобы притворяться перед одним автором, будто в их списке нет других.

Вексфорд не знал, что у Кейси и убитой был один издатель. Ничего не сказав, он вернулся в переднюю, снял пальто и шляпу. Моя руки, он уговаривал себя быть терпимым и великодушным, снисходительным и любезным. Когда инспектор сел со всеми в столовой, Шейла упросила Кейси повторить еще раз все, что он успел сказать о книгах Давины Флори — по большей части, как понял Вексфорд, это была пустая болтовня, — а равно и невероятный рассказ о том, как редактор Давины послал Кейси рукопись ее автобиографии, чтобы узнать его мнение, прежде чем решать, публиковать ли ее.

— Обычно я не туп, — сказал Кейси. — Обычно нет, так ведь, милая?

Вексфорд, не понимая, о чем зашла речь, вздрогнул от этого «милая». И едва не скорчился, когда Шейла заторопилась ответить: в благоговейном тоне и в ужасе от того, что кто-то, пусть даже это был и сам Кейси, допустил мысль, что ее Огастин меньше чем гений.

— Обычно я не туп, — повторил Кейси, по-видимому, ожидая хора новых возмущений. — Но я и правда не догадывался, что все случившееся там и вы… — Он обратил на Вексфорда маленькие бесцветные глазки. — … понимаете, отец Шейлы и это дело… как это называется, должен же быть специальный термин — ах да, что отец Шейлы «ведет это дело». Я в таких вещах ничего не соображаю, даже меньше, чем ничего, но ведь Скотланд-Ярд до сих пор существует, или нет? То есть, разве там нет отдела под названием «бригада по убийствам»? Почему вы?

— Расскажите о ваших впечатлениях о Давине Флори, — спокойно сказал Вексфорд, подавляя в себе ярость, от которой во рту становилось кисло, а глаза застила красная пелена. — Мне было бы интересно послушать человека одной с ней профессии.

— Профессии! Но я не антрополог, не исследователь. Я встречался с ней на приеме в издательстве. И потом — благодарю покорно, но я не хотел бы делиться с вами впечатлениями. Вовсе не думаю, что это будет умно. Я лучше буду помалкивать. Это напоминает мне случай, когда меня остановили за неосторожную езду, и маленький смешной коп, который гнался за мной на мотоцикле, огласил в суде все, что я ему говорил, да еще закономерно исказил мои слова, пропустив через свое полуграмотное восприятие.

— Попробуй вина, дорогой, — сказала Дора нарочито мягко. — Тебе понравится. Шейла специально его привезла.

— Ты ведь не положишь их в одной комнате, нет?

— Рег, это я должна отпускать такие замечания, а не ты. Тебе пристало быть свободнее. Конечно, я положила их в одной комнате. Я не комендант викторианского работного дома.

Вексфорду пришлось против воли улыбнуться.

— Но это полный абсурд, разве нет? Я не против, чтобы моя дочь спала под моей крышей с человеком, который мне нравится, но когда с таким дерьмом, как он, меня бесит и сама мысль об этом.

— Никогда не слышала, чтобы ты употреблял это слово!

— Мы все когда-то делаем в первый раз. Например, я еще ни разу никого не выкидывал из своего дома.

— Но ты же не будешь!

— Да нет, конечно, не буду.

Утром Шейла сказала, что они с Гасом хотели бы пригласить родителей на обед в ресторан отеля «Черистон Форест». Сегодня вечером. Недавно там поменялся управляющий, и ресторан сменил репутацию — теперь он славится великолепной едой и высокими ценами. Шейла заказала столик на четверых. Огастин Кейси заметил, что будет забавно побывать в таком месте. У него есть друг, который пишет в воскресной газете про места вроде этого, точнее — про вкусы девяностых. Его рубрика называется «Денег больше, чем ума». Название придумал Огастин Кейси. Ему интересны не только еда и обстановка, но и люди, которые туда ходят. Не в силах удержаться, Вексфорд заметил:

— Мне показалось, вчера вы сказали, что вы не антрополог.

Кейси одарил его одной из своих загадочных улыбок.

— А что у вас написано в паспорте? Офицер полиции, наверное? А у меня всегда написано «студент». Я десять лет как окончил университет, но в моем паспорте до сих пор значится «студент». И, думаю, всегда будет так

Вексфорд собирался уходить. Они с Верденом договорились, как обычно, выпить по стаканчику в «Оливе и голубе». Ему нужно было иногда уходить из дому, хотя он понимал, что поступает неправильно. Впрочем, раньше он не делал этого по субботам, но теперь это правило предстояло нарушить.

В передней его перехватила Шейла.

— Папочка, дорогой, ты в порядке? Все нормально?

— Все хорошо. Это дело Флори довольно тяжелое. Чем вы планируете сегодня заниматься?

— Мы с Гасом думали поехать в Брайтон. У него там Друзья. До обеда мы десять раз успеем обернуться. Ты ведь придешь, да?

Он кивнул.

— Постараюсь прийти.

Шейла посмотрела слегка удрученно.

— Гас чудесный, правда? Не знаю никого похожего на него.

Ее лицо посветлело. Такое прекрасное лицо. Тонкое, как у Греты Гарбо, милое, как у Мэрилин Монро, необыкновенное, как у Хеди Ламарр. Во всяком случае, для него. Он так думал. Какие гены переплелись в ней, чтобы создать эту красоту?

— Он такой умный! — сказала Шейла. — Я не знаю и половины того, о чем он говорит… А знаешь новость? Он поедет преподавать литературу в университет штата Невада. Они там собирают библиотеку его рукописей, называется «Архив Огастина Кейси». Они его там так ценят!

Вексфорд едва ли дослушал до конца. Счастливая весть захватила его на середине фразы.

— Он собирается жить в Неваде?

— Да, целый год. Город называется Хайтс.

— В Соединенных Штатах?

— Там он собирается писать свой следующий роман. Это будет настоящий шедевр!

Вексфорд поцеловал дочь. Она обвила его шею руками.

Шагая по улице, он готов был запеть. Все хорошо, лучше чем хорошо. Они уезжают на целый день в Брайтон, а Огастин Кейси собирается на целый год в Америку, можно сказать, парень эмигрирует. И почему только она не сказала этого вчера вечером? Тогда он проспал бы всю ночь сном праведника. Но что теперь думать о том! Вексфорд порадовался, что решил пройтись до «Оливы» пешком — можно отпраздновать добрую новость и выпить чего покрепче.

Берден был уже на месте. Он сказал, что только что из Брум-Вэйл — два часа назад — получен ордер на осмотр дома Джоан Гарленд. Ее машина — темно-серая «БМВ» — стоит в гараже. Домашних животных, которых нужно кормить или выгуливать, растений, которые нужно поливать, у нее нет. Ни одной вазы с завядшими цветами. Вилка телевизора отсоединена от сети, но многие поступают так каждый вечер, отправляясь в постель. Все выглядит так, будто хозяйка покинула дом по своей воле. Настольный календарь с педантично отмеченными свиданиями сообщил им только то, что Джоан Гарленд была на вечеринке в прошлую субботу, а в воскресенье обедала со своей сестрой Памелой. Посещение матери было записано на 11 марта — и все. Дальше только пустые поля. Почерк у нее был мелкий, аккуратный, без всякого наклона, и она ухитрялась довольно много всего записать в поле размером три дюйма на дюйм.

— Такое у нас бывало, — сказал Вексфорд — пропадает человек, а потом оказывается, что он уезжал в отпуск. Но ни у одного из таких не было кучи родственников и друзей, которых бы он имел обыкновение всякий раз ставить в известность, уезжая. А факты таковы, что Джоан собиралась быть в четверть девятого в Танкред-Хаусе. Со слов Дейзи Флори мы знаем, что Джоан из тех, кто всегда приходит раньше оговоренного срока, что называется, чересчур пунктуальна. Так что следует предположить, что она подъехала к дому вскоре после восьми.

— Если она вообще поехала. Что собираешься пить?

Вексфорд не собирался ничего рассказывать Бердену о своем радостном поводе.

— Я подумывал о виски, но, пожалуй, подумаю еще. Обычную половинку горького.

Вернувшись с напитками, Берден сказал:

— У нас нет никаких причин считать, что она там была.

— Только тот факт, что она всегда бывала там по четвергам, — поспешил возразить Вексфорд. — Да еще то, что ее там ждали. Если она не собиралась приезжать, разве она не позвонила бы? Но в Танкред-Хаусе в тот вечер телефон не звонил.

— Но послушай, Рег. Что мы тут обсуждаем? Ведь это никак не вяжется с тем, что мы имеем. Они обычные убийцы, так? Стреляют не задумываясь. Пришли за драгоценностями. Один чужой, второй, возможно, сколько-то знает дом и его обитателей. Можно предположить, что именно поэтому только «белокурая бестия», как сказала про него миссис Чауни, показался на глаза тем троим, которых он убил, и четвертой, которую пытался. Другой, чье лицо было им знакомо, оставался в стороне.

— Но это обычные убийцы, они не станут куда-то тащить свидетеля, чтобы ликвидировать его, правда? Понимаешь, почему я говорю, что тут у нас не вяжется? Если она приехала туда, почему они и ее не застрелили?

— Потому что барабан у «магнума» был уже пуст, — быстро сказал Вексфорд.

— Хорошо. Если даже пуст. Есть и другие способы. Он убил троих и не остановился бы перед четвертым убийством. Но почему-то они с напарником решили увезти ее. Не как заложницу, не как носителя какой-то информации, а только затем, чтобы избавиться от нее в другом месте. Зачем? Нет, не вяжется.

— Ладно, ты уже в третий раз это говоришь. Твоя мысль ясна. А если они убили ее в Танкред-Хаусе, что стало с ее машиной? Отогнали ее домой и аккуратно поставили в гараж?

— Я думаю, она могла быть замешана. Она могла быть тем вторым. Мы только предполагаем, что это был мужчина. Но Рег, разве такая версия не достойна хотя бы рассмотрения? Джоан Гарленд — женщина за пятьдесят, процветающий успешный коммерсант — потому что эта ее галерея, бог знает почему и как, работает и приносит выгоду. Впрочем, она и не зависела от этого бизнеса — она достаточно богата и так. Ездит на «БМВ» последней модели. В ее гардеробе сплошь одежда знаменитых, как говорит Карен, дизайнеров — сам я в этом не разбираюсь — Валентине, Кризиа да Донны Каран. Слыхал когда-нибудь о них?

Вексфорд кивнул:

— Я читаю газеты.

— У нее там любая техника, о какой ты можешь только подумать. Одна из комнат — гимнастический зал, полный всяких тренажеров. Она очевидно богата. Что ей в тех деньгах, которые ей заплатит скупщик краденого за кольца Давины Флори?

— Майк, я тут подумал кое-что. У нее там есть автоответчик? Какой у нее номер? На автоответчике может быть сообщение.

— Я не знаю номер, — сказал Берден. — А ты не мог бы позвонить в справочную со своей трубки?

— Конечно.

Вексфорд позвонил и скоро получил номер домашнего телефона Джоан Гарленд. Сидя за столиком в темном углу зала «Оливы», они набрали этот номер. В трубке прозвучали три гудка, затем раздался легкий щелчок и голос — совсем не такой, какой они ожидали услышать. Не сильный, уверенный, напористый и резкий, а мягкий, даже робкий.

— Это Джоан Гарленд. Я сейчас не могу говорить, но если вы пожелаете оставить сообщение, я позвоню вам, как только смогу. Пожалуйста, говорите после сигнала.

Самая обычная формулировка, широко рекомендуемая в литературе по автоответчикам.

— Мы проверим, что за сообщения там записаны, если там вообще что-нибудь есть. Я наберу еще, и надеюсь, на сей раз они поймут, в чем дело, и снимут трубку. Герри там?

— Детектив Хайнд, — ответил Берден, сохраняя невозмутимую мину, — занят работой в другом месте. Он составил, как он говорит, колоссальную базу данных всех преступлений, совершенных на нашей территории в последние двенадцать месяцев, и сейчас пробивает по ней — я, наверное, неправильно употребляю все эти термины — на предмет возможных совпадений. А там у нас Карен, Арчболд и Дэвидсон. Думаешь, у кого-то из них хватит ума ответить?

Вексфорд набрал номер. Три звонка, и снова зазвучало сообщение. Еще раз — и Карен Малэхайд ответила после второго гудка.

— Почти вовремя, — сказал Вексфорд — Узнала, кто? Да? Отлично. Пожалуйста, прослушай сообщения на автоответчике. Если не знаешь, как эта штука работает, ищи кнопку с надписью «пуск». Прослушай только раз, запомни, что там есть, и вытащи кассету. Бывает, такие машинки не воспроизводят одну и ту же запись больше двух раз. Хорошо? А потом позвони мне на мобильный.

— Я не думаю, что она замешана в убийстве, — сказал он Бердену. — Конечно, нет. Но я думаю, что она видела тех. Майк, я думаю, не должны ли мы вместо того чтобы обыскивать ее дом, искать в Танкред-Хаусе ее тело?

— Его нет в окрестностях дома, нет в службах. Ты же знаешь, мы искали.

— Мы не искали в лесу. Берден застонал.

— А не хочешь еще половинку?

— Я принесу.

Вексфорд прошел к стойке, неся пустые стаканы. Сейчас Шейла и Огастин Кейси уже на пути в Брайтон. С удовлетворением — поскольку скоро этому конец и слушать мерзавца будут отроги Сьерра-Невады — инспектор представил разговор в машине. Вернее, монолог — Кейси, изливающего потоки небывалого остроумия, эзотерических знаний и злых анекдотов, и в восторге внимающую ему Шейлу.

Берден посмотрел на него.

— Они могли утащить ее с собой из-за того, что она стала свидетельницей убийства. Но куда они ее увезли и как убили? И как ее машина попала обратно в гараж?

У Вексфорда зазвонил телефон.

— Карен?

— Я вынула кассету, как вы и сказали. Что мне с ней делать?

— Перепиши ее, а как будет готово, позвони мне и включи мне ее прослушать. Что за сообщения там были?

— Три сообщения. Первое от женщины, назвавшейся Пам, полагаю, это ее сестра. Я записала текст. Говорит, что позвонит ей в районе воскресенья, что бы это ни значило. Потом звонил мужчина, кажется, торговый представитель. Он говорит, что звонил в магазин, но там не ответили. Нужно поговорить о пасхальных украшениях, говорит он, и просит перезвонить ему домой. Третье сообщение — от Наоми Джонс.

— Так-так?

— Вот текст, сэр: «Джо, это Наоми. Хорошо бы иногда отвечала ты сама, а не эта машинка. Ты не можешь сегодня приехать в восемь тридцать ровно, а не раньше? Мама терпеть не может, когда ее прерывают за ужином. Извини, конечно, но ты же понимаешь. Пока».

Ланч они ели дома вдвоем с Дорой.

— Он собирается стать преподавателем на Диком Западе, — сказал Вексфорд.

— Ты не должен радоваться тому, от чего она так несчастна.

— Несчастна? Не заметил ни малейших признаков! Тем более что теперь у нее пелена спадет с глаз, и она поймет, что он — ее большая ошибка.

Что могла ответить на эти реплики Дора, он не услышал — раздался звонок телефона.

— Все готово, сэр. Вы просили запустить вам запись.

Словно с того света Вексфорд услышал голос погибшей женщины: «Мама терпеть не может, когда ее прерывают за ужином. Извини, конечно, но ты же понимаешь. Пока».

Инспектор поежился. Их все-таки прервали за ужином. Спустя какой-нибудь час после того, как Наоми оставила это сообщение на автоответчике Джоан Гарленд, кто-то прервал их жизни. Берден опять увидел перед собой красную скатерть, расплывшуюся лужу крови, женщину, лежащую головой в тарелке, и другую, запрокинувшую голову за спинку стула. Увидел Харви Коупленда, простертого на ступенях, и Дейзи, ради спасения собственной жизни ползущую мимо тел ее близких к телефону.

— Спасибо, Карен, не обязательно было включать прямо сейчас. Это не срочно.

В половине четвертого инспектор отправился в Майфлит — в тот дом, где нашла прибежище Дейзи Флори.

XI

Первым делом ему пришло в голову, что Дейзи сидит так же, как сидела ее мертвая бабка. Девушка не слышала, как он вошел. Она ничего не слышала — она сидела, навалившись на стол, положив на стол голову и вытянутую руку. Также рухнула на стол Давина Флори, когда пуля убийцы нашла свою цель.

Дейзи оставили наедине с ее горем. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Вексфорд молча стоял над ней. Мать Николаса Вирсона сказала ему, где найти Дейзи, но не стала провожать в комнату. Инспектор затворил за собой дверь и шагнул в «малый кабинет», как назвала его Джойс Вирсон. Какие только названия не придумывают эти люди для помещений, которые другие назвали бы «теплица» или «гостиная».

Дом Вирсонов Тэтчед-Хаус, как явствовало из его имени[10], был крыт соломой — других таких в округе не было. Не иначе из какого-то снобизма и самоумаления хозяева звали его хижиной, хотя это было довольно большое строение затейливой планировки с лепными Украшениями на фасаде. Окна тут были разного размера: большие, поменьше и совсем крошечные, несколько слуховых окошек смотрели из-под самой крыши. Крыша представляла собой грандиозное и пышно оформленное сооружение из соломы, увенчанное плетеными украшениями там, где выходили фигурные печные трубы. Под той же плотной соломенной крышей находился и гараж — того типа, что агенты по недвижимости называют «пристроенным».

Дом под соломенной крышей — картинка с настенного календаря, почти анекдот, предмет для зубоскальства. Но такой дом может быть не только образцом слащавой пошлости, но и очаровательным островком английской старины. Именно так и выглядел дом Вирсонов с прелестными весенними цветами, качающимися под ветром в саду, и зеленой лужайкой — замечательным примером работы влажного климата.

Внутри царило ощущение общей потрепанности и потертости, и эта атмосфера: «чуть подштопать — и сгодится» — заставила Вексфорда усомниться в том, что Николас Вирсон был таким уж преуспевающим, каким казался. В «малом кабинете», где плакала, уронив на стол голову, Дейзи, на полу лежал истертый ковер, а стулья были обтянуты нейлоновыми чехлами. В цветочном горшке на подоконнике несколько воткнутых в землю проволочных цветов поддерживали чахлое растение, чтобы не обвисло.

Дейзи издала слабый звук, похожий на поскуливание, — возможно, чтобы дать понять, что она заметила присутствие Вексфорда.

— Дейзи, — начал он. Она никак не показала, что услышала его — только слегка повела плечом, не замотанным в бинты. — Дейзи, пожалуйста, не плачьте.

Она медленно подняла голову. В этот раз — ни извинений, ни оправданий. Лицо у нее опухло от слез, как у ребенка. Инспектор опустился на стул напротив, подсев к маленькому столику, который в этой комнате мог служить для письма, для карт или для ужина на двоих. Дейзи подняла на него полные отчаяния глаза.

— Может, мне лучше прийти завтра? Мне нужно с вами поговорить, но не обязательно сейчас.

От плача Дейзи осипла. Когда она открыла рот, Вексфорд едва узнал ее голос:

— Хоть сейчас, хоть в любое другое время.

— Как ваше плечо?

— А, все нормально. Не болит, только ноет. — И тут она сказала такое, что Вексфорд в устах человека постарше или просто кого-то другого счел бы смешным. — Боль у меня в сердце. — Будто вслушавшись в свои слова и осознав, как они прозвучали, Дейзи расхохоталась принужденным натянутым смехом: — Как это глупо звучит! Но это правда! Почему слова правды звучат фальшиво?

— Может быть, потому, — сказал Вексфорд мягко, — что они не совсем верны. Вы их читали где-то. Ведь обычно сердце болит только во время сердечного приступа — да и тогда боль, насколько я знаю, обычно чувствуют в руке.

— Я бы хотела быть старше. Старой, как вы, и такой же мудрой.

Это, конечно, было сказано не всерьез. Он спросил:

— Дейзи, вы здесь надолго?

— Не знаю. Наверное. Раз я оказалась здесь… Тут нисколько не хуже, чем в любом другом месте. Я убедила их забрать меня из больницы. Ах, там было ужасно. Ужасно быть одной, но еще хуже — с чужими. — Ее передернуло. — Вирсоны очень добры. Мне хочется быть одной, но мне страшно оставаться наедине с собой — понимаете, о чем я?

— Кажется, да. Лучше вам сейчас оставаться с друзьями, которые не станут мешать, когда вам нужно побыть одной.

— Да.

— Вы в состоянии ответить на несколько вопросов о миссис Гарленд?

— Джоан?

Дейзи явно не ожидала такого. Она утерла глаза пальцами и моргнула раз-другой, глядя на Вексфорда. Инспектор заранее решил не сообщать Дейзи о своих подозрениях. Не страшно, если она узнает, что Джоан уехала неизвестно куда, но совсем не то, если Джоан пропала без вести и полиция уже предполагает, что она мертва. Тщательно выбирая слова, Вексфорд рассказал, как им не удалось встретиться с миссис Гарленд.

— Я ее мало знаю, — сказала Дейзи. — Давина ее недолюбливала. Считала, что Джоан нам не ровня.

Вексфорд удивился — он помнил, что сказала Бренда Харрисон, — и удивление, должно быть, отразилось на его лице. Дейзи поправилась:

— Но не из снобизма. Давина была совершенно чужда классовым различиям. Понимаете, — Дейзи понизила голос, — она ведь и с ними… — Дейзи показала пальцем через плечо. — …не очень зналась. У нее не было времени на людей, которых она считала скучными или посредственными. В человеке ей нужен был характер, энергия, индивидуальность. Да среди ее знакомых и не водилось обычных людей — ну, кроме тех, кто на нее работал, — и она не хотела, чтобы такие были среди моих. Она говорила, что меня должны окружать лучшие. На маму она махнула рукой, но Джоан все равно не любила, та никогда ей не нравилась. Я помню одну ее фразу: «Джоан затянула маму в болото пошлости».

— Но ваша мать не слушала ее?

Вексфорд заметил, что Дейзи уже может говорить о матери и бабке без дрожи в голосе, не впадая в отчаяние. Когда она говорила о прошлом, ее скорбь отступала.

— Было ли ей наплевать? Поймите, мама была одним из тех обычных людей, которых так не любила Давина. Не знаю, почему она была такой, — это в генах, я думаю. — Хрипота в голосе Дейзи пропала — он окреп, оживленный интересом, который вызывал у нее разговор. Рассказ об ушедших близких притуплял ее боль о них. — Она будто была дочерью совершенно посредственных людей, совсем не той породы, что Давина. Странно, что Харви тоже был ближе к этому типу. Давина много рассказывала о своих прежних мужьях, о том, какими замечательными и оригинальными людьми были ее «номер один» и «номер два», хотя меня это удивляло. А о Харви особо нечего было сказать. Тихий человек Нет, скорее не тихий, а пассивный. «Уравновешенный», — так он сам это называл. Делал, что ему Давина скажет. — Вексфорду показалось, что в глазах девушки промелькнули искры. — Вернее, пытался. Он был туповат, я всегда это замечала.

— Ваша мать дружила с Джоан Гарленд несмотря на неодобрение вашей бабки?

— Ну, недовольство и насмешки Давины мама терпела всю жизнь. Она знала: что бы она ни сделала, все будет не то, — так что просто жила по-своему. Она даже уже не сердилась, когда Давина начинала насмешничать. Работа в этом магазине ее вполне устраивала. Вы, наверное, не знаете, — откуда вам знать? — но мама пыталась писать картины. Год за годом. Помню, когда я была маленькой, мама писала — Давина устроила ей студию, — и Давина приходила и начинала… критиковать, что ли. Она раз сказала одну фразу, которую я запомнила, хотя не понимала тогда, что значат эти слова: «Ну, Наоми, не знаю, какой школы ты придерживаешься, но, думаю, тебя можно назвать прерафаэлитом-кубистом»… Давина хотела, чтобы я стала всем тем, чем не стала мама. А может быть, и всем, чем не стала она сама. Вам это, впрочем, неинтересно. Маме нравилось работать в той галерее и зарабатывать самой — быть, как она говорила, самой себе хозяйкой.

Слезы перестали бежать у нее из глаз — разговор подействовал ободряюще. Инспектор понял, что Дейзи, видимо, заблуждалась, когда решила, что лучше всего ей сейчас быть одной.

— А давно ли они работали вместе?

— Мама и Джоан? Года четыре. Но дружили они всю жизнь, еще до моего рождения. У Джоан был магазин на Куин-стрит. вот тогда мама и стала с ней работать. Когда построили центр, Джоан получила там место под галерею. Вы сказали, она уехала? Она не собиралась никуда ехать… Мама говорила… в тот день — я так теперь это называю — тот день, — что хотела бы взять выходной в пятницу, но Джоан ее не отпустит, потому что придет налоговый инспектор, и они будут проверять бухгалтерию. Это займет не один час, а маме придется заниматься клиентами. Они не говорили «покупатели».

— Ваша мать в тот день оставила на автоответчике Джоан сообщение с просьбой не приезжать раньше половины девятого.

— Я догадываюсь, — отвечала Дейзи безразлично. — Она часто так делала, но это никогда не помогало.

— А вечером Джоан не звонила вам?

— Никто не звонил. Чтобы предупредить что опаздывает, Джоан не позвонила бы никогда. Думаю, она не смогла бы опоздать, даже если бы постаралась. Эти сверхпунктуальные не могут иначе, они ничего с собой не могут поделать.

Вексфорд смотрел на Дейзи. На ее лице заиграло немного краски. Эта девочка была наблюдательна и проницательна, поведение людей, их побуждения были ей интересны. Вексфорду стало любопытно, о чем она будет разговаривать с Вирсонами за столом по вечерам? Что у них общего? Будто прочитав его мысли, Дейзи сказала:

— Джойс — миссис Вирсон — занимается похоронами. Сегодня приходили люди из бюро. Думаю, она заговорит об этом с вами. Уже ведь можно похоронить?

— Да-да, конечно.

— Я не знала. Я думала, бывает особый порядок, если человека убили. Я совсем не думала об этом, пока Джойс не напомнила мне. Вот об этом мы и говорим с ней. Не так-то легко говорить, когда есть только один предмет разговора — именно тот, от которого ты всеми силами хочешь уклониться.

— Хорошо, что вы можете поговорить об этом со мной.

— Да. — Она попыталась улыбнуться. — Знаете, теперь никакой родни не осталось. У Харви никого не было, кроме брата, умершего четыре года назад. Давина же была «последней из девяти колпиц», почти все остальные умерли. Кто-то должен все устроить — а сама я не знаю, как за это взяться. Но я передам им, как должна пройти служба, и обязательно приду на похороны.

— Никто не ждет этого от вас.

— Думаю, тут вы не правы, — сказала она задумчиво. И тут же спросила: — Вы уже нашли кого-нибудь? Я имею в виду — какие-нибудь улики, подсказывающие, кто мог… это сделать.

— Должен вас спросить — вы вполне уверены в том описании преступника, которое мне дали?

Вопрос рассердил Дейзи. Она недобро посмотрела на инспектора из-под сдвинутых темных бровей.

— А почему вы спрашиваете? Конечно, уверена. Если хотите, опишу его еще раз.

— О нет, в этом нет надобности, Дейзи. Сейчас я должен вас покинуть, но, боюсь, это вряд ли последний наш разговор.

Она отвернулась всем корпусом, как застеснявшийся ребенок.

— Был бы хоть кто-нибудь, — сказала она. — Хоть один. Хоть один человек, которому я могла бы излить душу. Мне так одиноко! Если бы я только могла открыть кому-нибудь свое сердце…

Вексфорд поборол искушение сказать: «Откройте его мне». Он был не настолько прост. Она назвала его старым, намекая на мудрость. И он сказал — может, слишком беззаботным тоном:

— Дейзи, вы что-то много сегодня толкуете о сердце. Она обернулась к нему.

— Это потому, что он хотел выстрелить мне в сердце. Он ведь целился в сердце?

— Вам не стоит думать об этом. Лучше, чтобы кто-то вам в этом помог. Тут я не специалист и не могу советовать, но не подумать ли вам о помощи психолога?

— Мне это не требуется! — произнесла она с презрением.

Решительный отказ. Он напомнил Вексфорду, как один психотерапевт, с которым инспектор познакомился как-то во время расследования, сказал ему, что если человек заявляет, что не нуждается в психотерапевте, — это верный признак того, что на самом деле он в нем нуждается.

— Мне нужен тот… кто любил бы меня. Но его нет.

— До свидания, — Вексфорд протянул ей руку.

Он был — тот, кто любил Дейзи. Вексфорд был полностью уверен, что Вирсон любил и будет любить ее. И сознавать это инспектору было невесело. Рукопожатие Дейзи было крепким, как у сильного мужчины. В этом пожатии, как показалось инспектору, сказалась вся сила ее тоски, в нем был вопль о помощи.

— До скорой встречи, — сказала она тихо. — И извините мне, пожалуйста, мое нытье.

Хотя Джойс Вирсон не крутилась, поджидая его, в коридоре, как мог легко себе представить инспектор, она сразу же появилась из дверей, за которыми, наверное, была гостиная, куда его не пригласили. Джойс была высокой крупной женщиной лет шестидесяти или чуть моложе. Ее самой примечательной чертой казался масштаб. Для женщины она была как-то слишком высока, слишком широка, слишком крупна лицом, у нее были большие нос и рот, буйная копна густых седых кудрей, большие мужские руки и ступни как минимум сорок второго размера. Ко всему этому прилагался гнусавый голос и подчеркнуто-аристократический выговор.

— Я бы хотела задать вам один вопрос. Я прошу прощения, но он довольно щекотливый… В общем, можем ли мы уже заняться… заняться погребением?

— Разумеется. Никаких препятствий нет.

— Вот и славно. Ведь без этого не обойтись. «И в цвете жизни мы во власти смерти»… У бедной малютки Дейзи какие-то дикие идеи насчет похорон, но, разумеется, она не сможет заниматься — да и кто бы ждал такого от нее? Я уже связалась по этому вопросу с миссис Харрисон, это женщина-экономка из Танкред-Хауса. Думаю, будет правильно включить ее, как вы думаете? А назначить я думаю на среду или на четверг…

Вексфорд сказал, что такой порядок кажется разумным. И задумался о том, каково теперь положение Дейзи. Потребуется ли ей опекун до достижения восемнадцатилетия? И когда ей исполнится восемнадцать?

Миссис Вирсон довольно резко захлопнула за ним дверь «хижины» — в ее представлении он был человеком того сорта, что в старые добрые времена входили и уходили через черный ход. Вексфорд двинулся к машине, и тут ему навстречу в ворота въехал старенький, но элегантный «эм-джи». Из него выбрался Николас Вирсон.

— Добрый вечер, — сказал он и тем заставил Вексфорда в тревоге посмотреть на часы. Но было только Двадцать минут шестого. Николас скрылся в доме, не удостоив инспектора вторым взглядом.

Огастин Кейси спустился в гостиную в смокинге. Если бы Вексфорда тревожило, как приятель Шейлы оденется к обеду в «Черитон Форест», он предположил бы, что тот будет в джинсах и свитере. Но это его не беспокоило. Наденут ли на Кейси дежурный галстук в дверях ресторана или им всем придется развернуться и пойти домой — целиком забота Кейси. Вексфорда устроил бы любой вариант. Но смокинг, казалось, так и напрашивался на комплимент, особенно в сравнении с простым серым костюмом инспектора. Вексфорд не придумал ничего лучшего, чем предложить Кейси выпить.

Вышла Шейла. В синей с переливами мини-юбке и блестящей изумрудной блузке. Она сказала Кейси, что он изумительно выглядит, а тот в ответ окинул ее с головы до ног взглядом, который совсем не понравился Вексфорду.

Весь вечер, вернее, первую его половину, все шло хорошо, и это настораживало инспектора. Кейси болтал. Вексфорд заметил, что если Кейси разговорится на какую-то свою тему, делая время от времени паузы для умных и тактичных вопросов аудитории, обычно все обходится мирно. Шейла показывала себя настоящим мастером таких вопросов, точно угадывая моменты, когда их нужно задавать. Она было начала рассказывать о новой роли, которую ей предложили, — заглавная во «Фрекен Жюли» Стриндберга, замечательная перспектива, — но Кейси не стал долго этого терпеть.

В холле он говорил о постмодернизме. Шейла, безропотно смирившись с отсутствием интереса к ее карьере, попросила:

— Гас, а не мог бы ты привести нам несколько примеров?

И Кейси привел изрядное количество примеров.

Обеденный зал — один из нескольких новых, которыми обзавелся отель, — был полон, но во всем зале не было ни одного смокинга. Кейси, который уже выпил две большие порции бренди, заказал себе еще одну и немедленно удалился в туалет.

— Гас такой удивительный! Не могу понять, что он вообще находит в такой, как я! Рядом с ним я себя чувствую такой серой!

В глазах отца Шейла всегда была умной девушкой. Ему страшно не хотелось бы разочароваться в ее уме, но что еще остается, когда она говорит такое?

— Черт побери, хорошенькая основа для отношений! — буркнул он и получил толчок под столом от Доры и уязвленный взгляд от Шейлы.

Вернувшийся Кейси смеялся — такое Вексфорду нечасто доводилось видеть. Кто-то из клиентов принял его за официанта и спросил два сухих мартини, на что Кейси ответил с итальянским акцентом: «Они уже на подходе, сэр». У Шейлы эта сцена вызвала неумеренный смех. Кейси выпил свой бренди и разыграл грандиозное шоу с заказом вина, выбирая какой-то особенный сорт. Он необыкновенно развеселился и вдруг заговорил о Давине Флори — все его «я буду помалкивать» и «смешные маленькие копы» были, очевидно, позабыты.

Кейси видел Давину несколько раз. Первый раз — на презентации чьей-то книги, потом — в издательстве: они столкнулись в «атриуме», то есть в холле. Употребление этого слова спровоцировало Кейси пуститься в рассуждения о модных словечках и ненужных заимствованиях из мертвых языков.

Реплика Вексфорда пришлась к месту.

— Вы не знали, что меня печатает «Сент-Джайлз»? Совершенно верно, я там не издаюсь. Но теперь мы все под одним зонтиком — солнечным, скорее — «Карлайон», «Сент-Джайлз Пресс», «Шеридан» и «Квик», мы все теперь «Карлайон-Квик».

Вексфорд вспомнил о своем приятеле, шурине Бердена, Эмиасе Айрленде. Эмиас был редактором в «Карлайон-Брент» и, насколько знал Вексфорд, оставался на месте и теперь — слияние фирм не выдавило его за ворота. Нет ли смысла позвонить ему и порасспросить о Давине Флори? Рассказ Кейси оказался для инспектора практически бесполезным.

Третья встреча Кейси и Давины имела место на приеме в новом офисе «Карлайон-Квик» в Баттерси — деревне, как выразился Кейси. С ней там был муж — немного не в меру любезный и сладкий пожилой «милашка», который когда-то был парламентарием от округа, где жили родители Огастина, а лет пятнадцать назад преподавал в

Лондонской школе экономики у одного его друга. Кейси назвал его «картонным прелестником». Свое обаяние тот расточал на девочек из рекламы и секретарш, которых на таких приемах всегда бесчисленные толпы, пока бедняжке Давине приходилось толковать с занудными шеф-редакторами и директорами по маркетингу. Конечно, не скажешь, что она держалась в тени: направо и налево разбрасывала свои замечания — фразы с оксфордскими интонациями двадцатых годов, — утомляла публику суждениями о восточноевропейской политике и рассказами о путешествии в Мекку, которое совершила с одним из своих мужей в пятидесятых.

Вексфорд мысленно потешался этому описанию, в котором так замечательно отражалась личность самого рассказчика.

Самому Кейси не нравилась ни одна из книг Давины, кроме разве что «Полчищ мидян» (романа, который Вин Карвер определила как наименее успешный и прохладно встреченный критикой), он считал ее кем-то вроде Ребекки Уэст для бедных[11]. Чего ради она решила, что способна писать романы? Она слишком любила поучать и указывать, и у нее не было фантазии. Кейси был уверен, что на том приеме она единственная не читала его романа, номинированного на Букера, и не потрудилась хотя бы сделать вид, что читала.

Посмеявшись — как будто неодобрительно — своему последнему замечанию, Кейси попробовал вино. Вот тут-то и начались неприятности. Кейси отпил вина, сморщился и выплюнул его в свой второй бокал. Вернув оба бокала официанту, он скомандовал:

— Омерзительное пойло. Унесите это и принесите мне другую бутылку.

Позже, обсуждая события вечера с Дорой, Вексфорд сказал:

— Странно, что ничего подобного не произошло во вторник в «Примавере».

Дора возразила, что в тот раз не Кейси приглашал гостей, а потом — если пробуешь вино, и оно оказалось действительно неприятным, куда его выплюнуть? Не на скатерть же? Она всегда стремилась оправдать Кейси, но в этот раз сделать это было не так-то просто. Что бы она могла сказать в защиту Кейси, который после того, как вино унесли и у их столика собрались три официанта и менеджер ресторана, выговорил старшему официанту, что он имеет столько же понятия о nouvelle cuisine [12], сколько школьная повариха с предменструальным синдромом.

Вексфорд с Дорой не были на этом ужине принимающей стороной, но ресторан находился по соседству с их домом, и в каком-то смысле они чувствовали свою причастность. Кроме того, Вексфорду показалось, что возмущение Кейси не было искренним — он затеял все это ради эффекта или просто «куражился», как называли это старые люди в годы молодости инспектора. Ели в тягостном молчании, пока Кейси не отодвинул свою тарелку, громко заявив, что лично он не позволит этим ублюдкам испортить ему вечер. Он снова взялся за Давину Флори и стал вспоминать непристойные подробности ее личной жизни.

Например, слух о том, что после восьми лет брака Давина оставалась девственной. Громким хриплым голосом он сообщил, что «у Десмонда ничего не стояло», во всяком случае — с ней, и удивляться тут, конечно, нечему. Наоми, разумеется, родилась не от Десмонда, сказал Кейси, и он не решится гадать, кто мог быть ее отцом. Тут же, впрочем, он пустился сразу на несколько догадок Приметив за дальним столиком пожилого господина, которого из-за внешнего сходства можно было принять за одного знаменитого ученого и декана оксфордского колледжа (конечно, это был не он), Кейси пустился рассуждать, какова вероятность того, что тот ученый и был первым любовником Давины.

Вексфорд встал и сказал, что уходит. Он предложил Доре идти с ним, заметив, что остальные вольны поступить, как им заблагорассудится.

— Пап, ну пожалуйста! — воскликнула Шейла, а Кейси сказал:

— Ради бога, в чем дело?

К глубокой досаде инспектора, Шейла упросила его остаться. Он очень пожалел, что сдался, когда пришло время расплатиться по счету — Кейси отказался платить. Последовала отвратительная сцена. Кейси, употребивший порядочно бренди, был еще не пьян, но уже достаточно развязен. Он кричал и бранился. Вексфорд решил: будь что будет, пусть даже вызовут полицию, а он платить за этого типа не станет. В конце концов заплатила Шейла. Вексфорд сидел рядом с каменным лицом, не препятствуя ей. Потом он сказал Доре, что, наверное, в его жизни были моменты, когда он чувствовал себя так же гадко, но их почему-то трудно вспомнить. Ночью он так и не заснул.

Выбитое стекло в окне столовой заменили листом фанеры. Это вполне помогало сохранять тепло.

— Я взял это на себя и послал за восьмиунциевым стеклом, — мрачно сказал Бердену Кен Харрисон. — Не представляю, сколько его будут искать. Не удивлюсь, если пройдет не один месяц. Эти бандиты, злодеи, которые такое учиняют, совсем не думают о том, какие беды причиняют маленьким людям вроде меня и вас.

Бердену совсем не понравилось, что его причислили к «маленьким людям» («сразу почувствовал себя каким-то эльфом», — сказал он потом Вексфорду), но он промолчал. Они шагали через задний сад к бору. Было прекрасное солнечное утро, свежее и прохладное, на траве и на плетях плюща еще серебрилась изморозь. В темном безлистном лесу расцвел терновник — будто свежий снег слегка припорошил его переплетенные ветви. За выходные Харрисон успел почти под корень подрезать розовые кусты.

— Насколько я понимаю, у нас тут заканчивается… Но дело делать нужно, верно? Работу не бросишь. Так оно в жизни обстоит…

— Так что насчет этих Гриффинов, мистер Харрисон? Что вы о них можете рассказать?

— Я вам вот что скажу. Терри Гриффин присмотрел себе тут молодой кедр вместо рождественской елки. Пару лет тому назад. Я застал его за выкапыванием деревца. Он сказал, что никто и не заметит пропажи. Я взял это на себя и сказал Харви — мистеру Коупленду то есть.

— Так это и было причиной вашей ссоры с Гриффинами?

Харрисон искоса посмотрел на инспектора раздраженным и настороженным взглядом.

— Они не знали, что я на них донес. Харви сказал, будто сам обнаружил пропажу, и позаботился о том, чтобы не впутывать меня.

Они вошли в бор, куда солнечный свет пробивался только отдельными лучами, сквозя между нависшими ветвями сосен и елей. Стало холодно. Под ногами был сухой скользкий ковер из сосновой хвои. Берден подобрал необычную шишку — блестящую и яркую, формой в точности как ананас, будто вырезанную из дерева рукой неведомого мастера.

— Не знаете, Джон Габбитас сейчас дома или где-нибудь в лесу?

— Он уходит из дому около восьми утра, но сейчас он всего в четверти мили от нас, там, впереди — валит сухую лиственницу. Не слышите пилу?

Берден действительно услышал дальний визг пилы, потом где-то впереди раздался в ветвях резкий крик сойки.

— Ну а из-за чего же вы тогда поссорились с Гриффинами, мистер Харрисон?

— Это личное, — сердито сказал Харрисон. — Касается только Бренды и меня. Если это откроется, ей конец. Так что я вам ничего не скажу.

— Как я уже говорил вашей жене, — заговорил Берден нарочито мягкими вкрадчивым тоном, которому научился у Вексфорда, — при расследовании убийства личного не бывает — ни у кого из вовлеченных в дело.

— Но мы не вовлечены в дело!

— Боюсь, вовлечены. Прошу вас хорошенько подумать об этом, мистер Харрисон, и решить, сами ли вы нам об этом расскажете или ваша жена, или вы оба; мне или сержанту Вайну, здесь или в полицейском участке. Потому что придется рассказать, ничего иного вам не остается. До свидания.

Берден сошел с тропы и зашагал через бор, оставив Харрисона стоять и смотреть ему в спину. Тот что-то крикнул вслед, но Берден не расслышал слов и не оглянулся. Он покатал еловую шишку в ладонях, будто мячик, и ощущение ему понравилось. Увидев за деревьями «лендровер» и Джона Габбитаса, орудующего бензопилой, он спрятал шишку в карман.

Габбитас был в защитном костюме: благоразумный молодой лесничий при работе с бензопилой надевает непробиваемые брюки, сапоги и перчатки, а на лицо — маску и защитные очки. Берден вспомнил, что после урагана 1987 года хирургические отделения по всему графству заполнились неумелыми пильщиками и лесорубами, лишившими себя кто руки, кто ноги. Еще он вспомнил составленное Дейзи описание убийцы — теперь оно было у них записано на пленку. Дейзи сказала, что на преступнике была маска, «как у лесничего». Увидев Бердена. Габбитас выключил пилу и двинулся ему навстречу. Очки и маску он сдвинул на лоб, прижав козырек.

— Нас по-прежнему интересуют любые ваши встречи по дороге домой в прошлый вторник

— Я сказал вам, что никого не видел.

Берден опустился на бревно и похлопал по гладкой сухой коре рядом с собой. Габбитас неохотно сел. С выражением робкого возмущения на лице он выслушал рассказ инспектора о визите Джоан Гарленд.

— Я не видел ее, и я не знаю ее. Я не обгонял и вообще не видел никаких машин. А почему вы не спросите у нее?

— Мы не можем ее найти. Она исчезла, — ответил Берден, и хотя не в его правилах было сообщать подозреваемым о планах следствия, добавил: — Знаете, сегодня мы начинаем искать в здешних лесах… — он посмотрел на Габбитаса в упор, — …ее тело.

— Я приехал домой в восемь двадцать, — сказал Габбитас с нажимом. — Я не могу этого доказать, потому что я был один и никого не встретил по дороге. Я ехал по дороге из Помфрет-Монакорума и не обогнал и не встретил ни одной машины. Ни одной машины не было около Танкред-Хауса: ни у парадного крыльца, ни на объездной дороге, ни у черного хода. Я это знаю, я вам правду говорю!

Берден подумал: «Трудно поверить, что, возвращаясь в то время той дорогой, ты не видел обе машины, но что ты не видел ни одной — это невероятно. Ты врешь, и для этого у тебя должна быть по-настоящему серьезная причина». Однако «БМВ» Джоан Гарленд остался в гараже. Приехала ли она на какой-то другой машине? Но эта другая машина тоже должна была где-то находиться. Могла ли Джоан приехать на такси?

— Чем вы занимались до того, как приехали сюда?

Вопрос, казалось, удивил Габбитаса.

— К чему вы спрашиваете?

— Это обычный вопрос, — сказал Берден терпеливо, — который принято задавать при расследовании убийства. Скажите, например, как вы получили эту работу?

Габбитас задумался. После долгой паузы он вернулся к первому вопросу Бердена.

— Я дипломированный лесовод. Я говорил вам, что немного преподаю. Но по-настоящему дела пошли после бури 1987 года, или урагана, как его называют. После него тут появилось столько работы, что местные лесничие никак не справлялись. Я даже заработал кое-какие деньги — так, для разнообразия. Я работал в окрестностях Мидхерста… — Он поднял глаза, и его взгляд показался Бердену хитрым. — Как раз в том месте, где я был в тот вечер, когда здесь случилась вся эта история.

— Ага, где вы чистили участок и никто вас не видел… Габбитас сделал нетерпеливый жест. Он вообще

постоянно взмахивал руками, чтобы выразить свои эмоции.

— Я говорил вам, что у меня одинокая работа. Не такая, когда целый день вокруг люди. Прошлой зимой, то есть теперь уже позапрошлой, основную часть вывала после бури уже почти разобрали, и тут мне попалось объявление о том, что сюда требуется лесничий.

— А где, в журнале? В местном листке?

— В «Таймс», — ответил Габбитас с легкой улыбкой. — Давина Флори лично беседовала со мной. Она вручила мне свою книжку про здешние леса, но я на нее едва взглянул. — Он опять взмахнул руками. — Дом — вот что меня привлекло. — Он произнес это быстро — очень похоже, подумал Берден, что он старался предупредить вопрос, не девушка ли была главной приманкой. — А теперь, если позволите, я пойду свалю то дерево, пока оно не упало и не наделало тут ненужного ущерба.

Берден двинулся в обратный путь и пошел на сей раз садом и через засыпанную гравием площадку, по другую сторону которой располагалась конюшня. На площадке стояла машина Вексфорда, два маркированных полицейских микроавтобуса, «воксхолл» сержанта Вайна и его собственная машина. Берден вошел в конюшню.

Вексфорда он застал за не свойственным тому занятием — тот сидел перед компьютером, уставившись на экран. На монитор Джерри Хайнда. Старший инспектор поднял глаза, и его лицо поразило Бердена. Серое, постаревшее. На нем явно пролегли новые морщины, а в глазах появилась некая тоска. Это длилось мгновение, будто Вексфорд вдруг утратил контроль над собой, но вот он сделал внутренне усилие, и на его лицо вернулось обычное — ну, или почти обычное — выражение. Хайнд, щелкая по клавиатуре, вывел на экран какой-то длинный и непостижимый для Бердена список.

Вексфорд вспомнил жалобу Дейзи Флори — и ему тоже нужен был кто-то, кому он мог бы исповедаться. Дора не разделяла его чувств. Он многое бы дал за возможность рассказать кому-то о том, что Шейла считает, будто он, ее отец, предубежден против Огастина Кейси и заставил себя ненавидеть его. О том, что она, как ни дико это звучит, настолько влюблена в этого Кейси, что говорит, что впервые чувствует себя по-настоящему влюбленной. Что если ей придется выбирать — и это было самое ужасное, — она «прилепится» (странно, но она использовала именно это библейское слово) к Кейси и отвернется от родителей. Высказав ему все это с глазу на глаз во время невеселой прогулки, пока Кейси отлеживался в постели после бренди, Шейла поразила Вексфорда в самое сердце. Так сказала бы Дейзи Флори. Если Вексфорд и мог чем-то утешиться, то лишь тем, что Шейле предложили роль, от которой она не могла отказаться, а Кейси уезжает в Неваду.

Понимая, что его отчаяние отражается на лице, Вексфорд изо всех сил постарался стереть жалкое выражение. Вот это усилие воли и наблюдал Берден.

— Рег, мы начали поиски в лесу.

Вексфорд шагнул в сторону.

— Тут большая территория. Можем ли мы привлечь на помощь кого-нибудь из местных?

— Их интересуют только потерявшиеся дети. Искать взрослые трупы они не поднимутся ни за какие коврижки.

— Тем более что мы никаких и не предлагаем, — заключил Вексфорд.

XII

— Он уехал — сказала Маргарет Гриффин.

— А куда?

— Он взрослый человек, не так ли? Я не спрашиваю, куда он идет, когда вернется и все такое. Хоть Энди и живет с родителями, но он уже взрослый и может поступать, как ему захочется.

Была середина утра, и Гриффины пили кофе перед телевизором. Бердену с Вайном кофе не предложили. Барри после сказал Бердену, что Терри и Маргарет Гриффин, и в действительности пожилые люди, выглядели много старше своих лет, погрязнув в рутине, содержание которой было вполне очевидно, если не сказать — явно. Телевизор и магазин, немного еды в положенное время и вечером пораньше в постель. Общность одиночества. На вопросы Бердена они отвечали с затаенной злобой, которая грозила в любой момент прорваться вспышкой гнева.

— Энди часто уезжает?

Маргарет — маленькая круглая старушка с белыми волосами и голубыми глазами навыкате — отвечала:

— А что его здесь может удержать? Работы не найти, сами знаете. На прошлой неделе из «Майрингем Электрике» выставили двести человек Попробуй-ка…

— Он у вас электрик?

— Он никакой работы не боится, наш Энди, — сказал Терри Гриффин. — Была бы работа. Он не из тех, кто годится только таскать да катать. Он работал личным помощником у одного большого бизнесмена, наш Энди.

— У американского джентльмена. Тот доверял Энди во всем. Сам часто мотался за границу, а дела оставлял на Энди.

— Энди управлялся в его доме, он давал ему ключи, машину оставлял, да многое.

Выслушав это более чем недоверчиво, Берден спросил:

— Так может, он уехал искать работу?

— Говорю вам, я не знаю и не спрашиваю его.

— Полагаю, вам лучше бы это знать, мистер Гриффин, — сказал Барри. — Вы сказали нам, что в прошлый вторник Энди ушел в шесть, но никто из его друзей, с которыми он, по его словам, был, в тот вечер его не видел. Он не ходил с ними по пабам и не был в том китайском ресторане.

— С какими это друзьями он был? Нам он не говорил ни про каких друзей. Значит, он был в другом пабе, вот и все.

— Это еще предстоит выяснить, мистер Гриффин, — сказал Берден. — А скажите, Энди, наверное, хорошо знает поместье Танкред? Он ведь там вырос.

— Не знаем мы никакого поместья, — вступила миссис Гриффин. — Поместье — это много домов, ведь так? А там всего два дома и эта громадная усадьба, где живут те. То есть жили.

«Владения», — подумал Берден. Что было бы, если бы он сказал так? Всю жизнь проработав в полиции, он научился не давать объяснений, когда можно без них обойтись.

— Лес, места. Энди хорошо знал эти места?

— А то как же! Когда мы туда приехали, он был четырехлетний малыш, а та девочка, их внучка, была еще младенцем. И думаете, они играли вместе? Да, Энди этого хотелось, он часто говорил: «Мама, почему бы нам не завести маленькую сестричку?» — и я отвечала ему: «Миленький, бог не послал нам больше ребятишек». Но разрешить ей играть с нашим мальчиком? Что вы! Он им не годился. Не ровня маленькой мисс Совершенство. Во всей округе было только два ребенка, и им не разрешали играть друг с другом!

— А этот еще лейборист называется, член парламента, — сказал Терри Гриффин и издал хриплый глухой смешок.

— Ничего удивительного, что на последних выборах его прокатили.

— Так что же — Энди никогда не бывал в доме?

— Ну, я бы не сказала! — Маргарет Гриффин вдруг стала надменной. — Нет, не сказала бы. Почему это вы так решили? Бывало, я брала его с собой, когда помогала в доме. У них была экономка, женщина, что жила рядом с нами, пока не приехали эти Харрисоны, но одна она не справлялась. Особенно когда у них были гости. Тогда я брала Энди, и он ходил за мной по всему дому, куда бы меня ни посылали. Но знаете, я думаю, что последний раз мы там были, когда Энди едва исполнилось десять.

Она впервые заговорила о Харрисонах. До сих пор ни один из Гриффинов ни разу не вспомнил о существовании бывших соседей.

— Когда Энди уезжает, подолгу его не бывает?

— То пару дней, а то неделю.

— Насколько я понимаю, к моменту вашего переезда вы с Харрисонами не разговаривали…

Берден не договорил. Из горла Маргарет Гриффин вырвалось какое-то странное карканье. Это походило на нечленораздельный выкрик из митингующей толпы, или, как потом сказала Карен, на язвительное «Га!», каким дети выражают презрение проигравшему или насмешку над вруном.

— Аааа! Я так и знала! Ты говорил, что они до этого доберутся! Ты пак и говорил, что теперь все выплывет, что бы там ни обещал мистер лейборист Харви Коупленд. На этот раз они не отцепятся и в конце концов будут склонять бедного Энди повсюду!

Ни один мускул не шелохнулся на лице Бердена. Ему хватило благоразумия ни взглядом, ни движением не выдать, что он не имеет ни малейшего представления, о чем она говорит. Пока Гриффины не окончили рассказ, его лицо хранило выражение всеведущей суровости.

Оценка похищенных украшений Давины Флори добавилась к «базе», что хранилась в компьютере Джерри Хайнда.

Вексфорд обсудил новые данные с Барри Вайном.

— Сэр, на свете немало мерзавцев, готовых за тридцать тысяч фунтов убить троих, — сказал Барри.

— Даже учитывая, что на том рынке, где им придется продать добычу, они получат разве что половину тех денег… Впрочем, да, возможно. Другого мотива у нас все равно нет.

— Месть — возможный мотив. За какую-то реальную или воображаемую обиду, нанесенную Давиной или Харви Коуплендом. Свой мотив был и у Дейзи Флори. Насколько мы знаем, ей, как единственной наследнице, достанется здесь все. Я понимаю, это, может быть, притянуто за уши, но если говорить о мотивах…

— Она перестреляла всю свою семью и ранила себя? Или это сделал сообщник? Скажем, ее любовник Энди Гриффин?

— Да, я понимаю, конечно.

— Барри, я не думаю, что ее так уж интересует поместье. Она до сих пор не понимает, какие деньги и какое достояние на нее свалились.

Вайн отвернулся от экрана.

— Я говорил с Брендой Харрисон, сэр. Она сказала, что поссорилась с Гриффинами из-за того, что миссис Гриффин каждое воскресенье вывешивала в саду выстиранное белье.

— И ты веришь?

— Полагаю, это говорит о том, что у Бренды больше фантазии, чем я подумал сначала.

Вексфорд рассмеялся и вдруг в момент посерьезнел.

— Мы можем быть уверены в одном, Барри. Один из тех, кто совершил это преступление, вообще не знал ни дом, ни людей, но другой отлично знал всех и вся.

— Тот, что в курсе дела, дает наводку второму?

— Я и сам не сформулировал бы лучше, — подвел черту Вексфорд.

Он был доволен новым детективом. Когда кто-то геройски погибает, да просто погибает — не станешь даже про себя говорить, что его уход пошел на пользу делу и что смерть его обернулась благом. Тем не менее Вексфорда не оставляло именно это чувство, или, быть может, просто удовлетворение от того, что преемник Мартина оказался столь многообещающим работником.

Барри Вайн был крепкий мускулистый человек среднего роста. Не поддерживай он себя в хорошей форме — неизбежно казался бы низеньким. И не то чтобы скрытно, но уж точно никому не докладываясь, он ходил в спортзал поднимать тяжести. У него были короткие и густые рыжеватые волосы, того типа, что могут поредеть, но не до плеши, и короткие усики — темные, не рыжие. Есть люди, которые всегда выглядят одинаково, их узнаешь моментально. Такие лица просто всплывают из памяти и вмиг встают перед внутренним взором. Не таково было лицо Барри. В нем было что-то изменчивое, неуловимое: при определенном свете и ракурсе он выглядел мужчиной с резкими чертами и волевым подбородком, но в другие моменты в глаза бросались его почти женственные нос и рот. Только взгляд у него никогда не менялся. Небольшие темно-синие без малейшего пятнышка глаза равно пристально и внимательно смотрели и на друга, и на подозреваемого.

Инспектор Вексфорд, которого жена звала либералом, в жизни старался быть, по крайней мере, терпимым и сдержанным, хотя часто (как ему казалось) преуспевал здесь лишь настолько, чтобы оставаться «просто раздражительным».

Бердену до его второй женитьбы и в голову не приходило — а когда ему говорили, он, должно быть, не слушал, — что может быть какая-то мудрость или ценность в иных взглядах, кроме самого кондового консерватизма. Идея полицейского как тори в шлеме и с дубинкой не вызывала у него никаких сомнений и размышлений.

А Барри Вайн о политике не думал. Он был настоящий англичанин, в большей степени англичанин, чем оба его начальника. Голосовал он за партию, которая в последнее время принесла больше пользы ему и его близким, а были ли это левые или правые — практически все равно. «Пользу» он считал в денежном выражении: если уменьшились какие-нибудь траты (например, произошло снижение налогов или цен), и жизнь стала удобнее и проще.

Если Берден верил, что счастливая жизнь настанет, когда все будут поступать так же, как он сам, а Вексфорд считал, что мир станет лучше, если люди научатся думать, то Вайн не поднимался даже до такой примитивной метафизики. Для него человечество делилось на большое (хотя недостаточно большое) сообщество законопослушных людей, которые работали, имели дома, обеспечивали своим семьям ту или иную степень процветания, и массу других, которых он узнавал моментально, даже если они не успели еще совершить никакого преступления. Это деление не имело ничего общего с классовой системой, как то могло бы оказаться у Бердена. Вайн говорил, что способен угадать потенциального негодяя даже в человеке с титулом, «поршем» и банковским счетом в несколько миллионов, — и равно в человеке с манерами кембриджского профессора истории искусств или повадками землекопа. Барри Вайн не был снобом, и к землекопам он скорее питал симпатию. Он узнавал преступную личность по другим критериям, отчасти, возможно, интуитивно, хотя сам называл это здравым смыслом.

Приятели Энди Гриффина, как выяснилось, почти каждый вечер собирались в майрингемском пабе под названием «Слизень и латук». Вайн поставил всей компании по полпинты «Эббота» и сразу пустил в ход свое чутье, определяя преступный потенциал этих четверых парней.

Двое были безработные, но это нисколько не мешало им регулярно появляться в «Слизне». Вексфорд оправдал бы их тем, что человеческая натура требует хлеба и зрелищ, Берден обвинил бы в безволии, для Вайна же это просто указывало на то, что эти двое, возможно, готовы с корыстной целью нарушить закон. Из двух оставшихся один был электриком — и все ворчал, что из-за спада в экономике работы стало меньше, — а второй посыльным в круглосуточной службе доставки, он называл себя «мобильным курьером».

Для слуха Барри Вайна была особенно неприятна одна фраза — ее часто произносят в суде обвиняемые и даже свидетели: «Я мог там быть». Что это значит? Да ничего! И даже меньше, чем ничего. В конце концов, любой мог бы оказаться практически где угодно и мог бы практически что угодно сделать.

И когда безработный Тони Смит сказал, что 11 марта Энди Гриффин «мог быть» в «Слизне и латуке», Вайн не придал его словам ни малейшего значения. Другие еще прежде сообщили ему, что Энди в тот вечер не видели. Кевин Льюис, Рой Уокер и Лесли Седлар твердо помнили, что Гриффина не было с ними ни в «Слизне», ни позже в «Домике с пандами». Куда меньше определенности они могли предложить в ответ на вопрос, где он находится в данную минуту. Тони Смит сказал, что в «старом добром» «Слизне» Энди «мог быть» вечером в воскресенье. Остальные не могли ни подтвердить, ни опровергнуть этого — то был единственный вечер, когда они пропустили поход в пивную.

— Он ездит на север, — сказал Лесли Седлар.

— Это он вам так говорит или вы это знаете? Осознать разницу между тем и другим им было непросто. Тони Смит настаивал на том, что он точно знает.

— Он ездит на север с грузовиком. Он же все время ездит, ну?

— Он больше не работает, — сказал Вайн. — У него уже год нет работы.

— Когда работал водителем, ездил постоянно.

— А теперь?

Он говорил, что ездит на север, — и они верили. Просто им не было особого дела до того, куда ездит Энди. Что им Энди? Вайн спросил Кевина Льюиса, который показался ему самым разумным и, вероятно, самым законопослушным из четверых, где, по его мнению, может находиться сейчас Энди.

— Куда-нибудь отправился на своем мотоцикле, — сказал Льюис.

— Ну а куда бы это? В Манчестер, в Ливерпуль?

Казалось, они и не знают, где находятся такие города. В памяти Кевина название «Ливерпуль» вызвало только рассказы «его старика» о каком-то «мерсийском звуке»[13], что был популярен, когда папаша был молодым.

— Ну это если он все же на севере. Если же я скажу, что он не уехал, а слоняется где-то в округе?

Рой Уокер покачал головой.

— Нет, не слоняется. Только не Энди. Энди был бы в старом добром «Слизне».

Вайн понял, что побежден.

— А где он брал деньги?

— По-моему, получал пособие, — сказал Льюис.

— И все? Только это? — Никогда не усложняй. Вайн понимал, что спрашивать о «дополнительных источниках дохода» было бы бесполезно. — Других денег у него не было?

На этот раз отвечал Тони Смит:

— Могли и быть.

Они примолкли. Им больше нечего было рассказать. Им пришлось серьезно напрячь воображение, и в итоге они переутомились. Новая порция «Эббота» могла бы их оживить — опять «могла бы»! — но Вайн чувствовал, что игра не стоит свеч.

Трубный голос миссис Вирсон был продуктом воспитания в закрытом пансионе для девочек сорок — сорок пять лет назад. Она распахнула перед инспектором Вексфордом дверь Тэтчед-Хауса и с несколько подчеркнутой любезностью пригласила его войти. Платье с цветочным орнаментом сидело на ней, как огромный чехол для мебели. Волосы ее сегодня были причесаны и уложены. Завитки и волны прически выглядели жесткими, будто вырезанными. Навряд ли все это было сделано специально для него, но ее отношение к инспектору определенно переменилось — что-то. должно быть, произошло после его первого визита. Может, дело в настойчивом желании Дейзи видеть его и говорить с ним?

— Дейзи спит, мистер Вексфорд. Видите ли, девочка все еще в глубоком шоке, и я настаиваю, чтобы она как можно больше отдыхала. — Инспектор покивал, не зная, что ему добавить к этому. — Она проснется к чаю. У этих юных особ, как я заметила, в любых обстоятельствах сохраняется здоровый аппетит. Давайте пройдем сюда, подождем ее. Полагаю, вы кое о чем хотели бы со мной потолковать, ведь так?

Инспектор не мог позволить себе упустить такую возможность. Если у Джойс Вирсон было что ему сообщить, а не иначе именно это и означало ее «хотите потолковать», — он выслушает с интересом. Но когда они сели друг против друга в гостиной на обитые ситцем стулья у кустарного кофейного столика, инспектор увидел, что Джойс не торопится начинать разговор. Это не было смущение, застенчивость или неуверенность. Она просто задумалась, возможно, решая, с чего начать. Инспектор не спешил ей в этом помочь. При его положении, опасался он, это будет выглядеть как допрос.

Наконец она заговорила.

— Конечно, все, что случилось в Танкред-Хаусе, — страшная вещь. Когда я узнала, я не спала две ночи подряд. Это просто самая жуткая весть, которую мне пришлось получить за всю жизнь.

Инспектор ждал, когда последует «но». За вступительным заявлением о том, что произошла трагедия, ужасная беда, как правило, начинаются оговорки. Выражение участия в таких случаях служит как бы извинением, предваряющим неуважительные высказывания. Но никакого «но» не последовало. Миссис Вирсон удивила его своей прямотой.

— Мой сын хочет обручиться с Дейзи.

— Неужели?

— Миссис Коупленд эта идея не нравилась. Наверное, ее нужно называть Давина Флори или миссис Флори или как-то так, но от старых привычек не так просто отказаться, правда? Простите меня, я, наверное, старомодна, но, по-моему, замужняя женщина должна носить фамилию мужа. — Она подождала, не скажет ли инспектор что-нибудь, и, не дождавшись, продолжила: — Да, ей эта идея не пришлась по душе. Конечно, я не имею в виду, что она имела что-то против Николаса. Просто у нее была глупая теория — простите меня, но я считаю это глупым, — что прежде чем остепениться, Дейзи нужно вволю пожить для себя. Я могла бы ей возразить, что когда она сама была в возрасте Дейзи, замуж выдавали совсем девочек

— Ну и?

— Что — «ну и»?

— Вы говорите, что могли бы возразить. Вы сказали ей это?

По ее лицу пробежала раздраженно-настороженная гримаса. Затем она улыбнулась:

— Не думаю, что должна была вмешиваться.

— А что думала мать Дейзи?

— О, это неважно, что думала Наоми. Мнение Наоми ничего не значило. Понимаете, миссис Коупленд была Дейзи скорее матерью, чем бабкой. Она за нее все решала. То есть, в какую школу она будет ходить и все такое. Да, у нее были большие замыслы в отношении Дейзи, или Давины, как она упорно звала девочку и всех путала. Она распланировала всю ее жизнь наперед. Сначала университет — конечно, Оксфорд, — после этого бедная малышка должна была провести год в путешествиях. Не по тем местам, куда захочется поехать любой девушке — я имею в виду Бермуды или, скажем, юг Франции, — а по художественным галереям и историческим местам Европы: Рим, Флоренция и все в таком роде. После этого ей предстояло учиться чему-то еще в одном университете — как вам это нравится? — чтобы получить степень или как там это называется… Простите меня, но я не понимаю, зачем хорошенькой молоденькой девушке столько учиться? Миссис Коупленд хотела, чтобы Дейзи похоронила себя в каком-нибудь университете. Она мечтала, что девочка станет — как это назвать?..

— Ученым?

— Да, верно. Бедная малютка Дейзи к двадцати пяти годам должна была уже работать в университете и писать свою первую книгу. Простите меня, но, по-моему, это смешно.

— А что сама Дейзи? Как она ко всему этому относилась?

— Да что понимает девчонка в ее возрасте? Она ничегошеньки не знает о жизни, правда? Если тебе все время рассказывают об Оксфорде — какое это волшебное место — и о том, какое чудо Италия и какое счастье увидеть эту картину и ту скульптуру, и о том, как глубоко ты будешь все понимать, если будешь учиться тому-то и тому-то, естественно, это действует на тебя. В этом возрасте мы так впечатлительны! Мы еще дети!

— Замужество, очевидно, положило бы всему этому конец, — сказал Вексфорд.

— Миссис Коупленд выходила замуж трижды, да только я не думаю, что ей так уж хотелось иметь семью.

Миссис Вирсон наклонилась к нему, бросила быстрый взгляд через плечо, будто кроме них в комнате был еще кто-то, и, понизив голос, доверительно сообщила:

— Я, конечно, не могу этого знать, то есть — точно знать, это чистая догадка, но выглядит вполне логично… Я уверена, что миссис Коупленд и ухом бы не повела, если бы Дейзи и Николас захотели жить вместе без всякой женитьбы. Она была помешана на сексе, так что… В ее-то возрасте! Я думаю, она одобрила бы такую связь. Она всей душой была за то, чтобы Дейзи приобрела опыт.

— Какой опыт? — спросил заинтересованно Вексфорд.

— О, мистер Вексфорд, не придирайтесь к каждой мелочи в моих словах! Просто она часто повторяла, что хочет, чтобы Дейзи жила. О себе она говорила, что живет настоящей жизнью, да и надо думать: со всеми этими мужьями, со всеми разъездами… Но брак — нет. Такой поворот был ей совсем не по вкусу.

— А вы хотели бы, чтобы ваш сын женился на Дейзи?

— О да, я хотела бы. Она такая милая девушка. И умная, конечно, и симпатичная. Простите меня, но мне вовсе не хочется, чтобы мой сын женился на девушке невзрачной. Наверное, вы сочтете меня невежей, но, по-моему когда красивый мужчина берет невзрачную жену, это получается какое-то разорение. — Тут Джойс Вирсон немного покрасовалась перед инспектором — никак иначе это нельзя было назвать. Она слегка вытянула шею и деланно провела под подбородком своим толстым пальцем. — В нашей семье все красивые, по обеим линиям. — И лукаво, почти игриво улыбнулась Вексфорду: — Само собой, наша маленькая бедняжка безумно в него влюблена. Надо видеть, как она не сводит с него глаз. Она его обожает.

Вексфорд подумал, что сейчас Джойс опять начнет со своих обычных извинений и, не чувствуя ни малейшей вины, выскажет очередное мнение, но вместо этого она продолжила оценивать пригодность Дейзи на Роль жены одного из рода Вирсонов. Дейзи так нежно любит ее, Дейзи хорошо воспитана, у нее прекрасный характер, она так добра…

— И так богата, — вставил Вексфорд.

Миссис Вирсон буквально подскочила на стуле — она реагировала так бурно, будто у нее начался эпилептический припадок. Голос ее зазвучал на двадцать или тридцать децибел громче.

— Это здесь совершенно ни при чем! Посмотрите на этот огромный дом, учтите наш вес в обществе — и вы поймете, что здесь не может быть никакого недостатка в деньгах. У моего сына высокие доходы, он вполне способен содержать жену на том…

Инспектору показалось, что она собирается добавить что-то об уровне жизни, к которому привыкла Дейзи, но миссис Вирсон удержалась и только обратила на инспектора гневный взгляд. Вексфорд устал от ее лицемерия и жеманства — он решил, что пришла пора сделать резкий выпад. И выпад пришелся в цель — даже лучше, чем он надеялся. Вексфорд улыбнулся сам себе.

— А вас не смущает, что она еще слишком юна? — Теперь инспектор улыбался уже и своей визави — широко и обезоруживающе. — Вы ведь только что назвали ее ребенком.

Дейзи, войдя в комнату, избавила Джойс Вирсон от необходимости отвечать. Инспектор услышал ее шаги в холле, в тот самый момент, когда произносил слово «ребенком». Дейзи улыбнулась ему тусклой улыбкой. Ее рука была еще в бинтах, но повязка стала тоньше, а перевязь свободнее. Инспектор понял, что впервые видит Дейзи на ногах и в движении. Он не ожидал, что она окажется такой тонкой и хрупкой.

— Слишком юна для чего? — спросила Дейзи. — Мне уже восемнадцать, сегодня мой день рождения.

— Но Дейзи, ты ужасная девчонка! — воскликнула миссис Вирсон. — Почему ты не сказала? Ты не сказала нам ни слова, и я ни сном ни духом…

Джойс попыталась изобразить удивленный смешок, но инспектор видел, как сильно она огорчена и раздосадована: неожиданное сообщение Дейзи опрокинуло все заверения миссис Вирсон в том, что с этой молодой девушкой, находящейся в ее доме, они близкие подруги.

— Но ты, наверное, намекнула Николасу, чтобы он мог подготовить сюрприз?

— Нет, по-моему, он тоже не знает. Он и не запомнил бы. На свете не осталось никого, кто помнил бы день моего рождения. Боже, как это грустно, — легко и демонстративно добавила она, глядя на Вексфорда.

— С днем рождения! — ответил инспектор традиционной фразой.

— Ах, какой вы тактичный и заботливый! Ведь вы не сказали «Поздравляю!». Правильно, такое не для меня. Это было бы ужасно — это было бы оскорблением. Скажите, а вы вспомните о моем дне рождения через год? Скажете ли вы себе накануне: «Завтра день рождения Дейзи»? Вы, наверное, будете единственным, кто вспомнит.

— Что за чепуха, моя милая! Николас обязательно вспомнит. Только тебе нужно будет намекнуть ему. Простите меня, но мужчины нуждаются в напоминаниях — им нужно дать знак, чтобы не сказать подтолкнуть.

Выражение ее лица стало необыкновенно игривым. Дейзи на миг встретилась глазами с инспектором и тут же отвела взгляд. Не глядя на него, она спросила:

— Ну что, пойдемте поговорим?

— О, моя милая, почему не поговорить здесь? Здесь уютно и тепло, а я не буду слушать ваш разговор. Я с головой уйду в свою книгу. Не услышу ни слова.

Вексфорд твердо решил не говорить с Дейзи в присутствии миссис Вирсон, но прежде, чем дать это понять, он ждал, что скажет Дейзи. Она выглядела такой далекой, безразличной, ушедшей в свое горе, что инспектор ожидал от нее безропотной покорности, но Дейзи заговорила твердо:

— Нет, нам лучше поговорить с глазу на глаз. Мы не будем выгонять вас из вашей комнаты, Джойс.

Инспектор последовал за Дейзи в «малый кабинет», где они встретились в субботу.

— Она ведь хочет как лучше, — сказала Дейзи. Вексфорд восхищался ее молодостью — и в то же время зрелостью. — Да, мне сегодня исполнилось восемнадцать. Думаю, после похорон я поеду домой. Сразу или почти сразу. Я могу теперь делать, что хочу, правда? Ведь мне уже восемнадцать. Абсолютно все, что хочу?

— Да, как любой человек. Все, что в рамках закона.

Она тяжко вздохнула.

— Нарушать закон я не собираюсь. Не знаю, что я буду делать, но думаю, мне лучше быть дома.

— Наверное, вы не вполне представляете себе, каково вам будет теперь снова там оказаться, — сказал Вексфорд предостерегающим тоном, — после того, что там произошло. Вы сразу вспомните тот вечер, и это будет болезненно.

— Тот вечер я не забывала ни на минуту. Дома это будет ничуть не страшнее, чем всякий раз, когда я закрываю глаза. Я всегда вижу ту сцену, стоит мне лишь закрыть глаза. Вижу стол — до выстрелов и после. Интересно, смогу ли я когда-нибудь снова обедать за столом? Здесь она привозит мне обед на тележке — я ее об этом попросила. — Дейзи помолчала, потом вдруг улыбнулась и поглядела на инспектора. Он заметил странный блеск в ее темных глазах. — Мы все время говорим обо мне. Расскажите о себе. Где вы живете? Женаты ли? Есть у вас дети? Есть те, кто помнит день вашего рождения?

И он рассказал, где живет, что женат, что у него две дочери и трое внуков, и они помнят день его рождения — более или менее.

— Жаль, что у меня не было отца.

Как он, инспектор, до сих пор не догадался об этом спросить!

— Но ведь он, наверное, у вас есть. Вы видитесь хоть иногда?

— Я ни разу его не видела. В любом случае, я такого не помню. Мама развелась с ним, когда я была еще грудная. Он живет в Лондоне, но никогда не выражал никакого желания меня увидеть. Я не говорю, что мне не хватает его, нет — мне не хватает отца.

— Но я думал ваш… муж вашей бабки занял в вашей жизни место отца…

Во взгляде, который бросила на него Дейзи, определенно сквозили неприязнь и удивление. Где-то в горле у нее родился короткий звук — что-то между фырканьем и кашлем.

— Джоан нашлась?

— Нет, Дейзи. Мы тревожимся за нее.

— О, с ней все в порядке. Что с ней может случиться?

Эта наивная безмятежность только усилила опасения инспектора. Он спросил:

— Джоан всегда приезжала на машине, когда бывала у вашей матери по вторникам?

— А как еще? — отвечала Дейзи удивленно. — Вы спрашиваете, не ходила ли она пешком? Но там добрых пять миль. Впрочем, она вообще никуда не ходила пешком. Не знаю, почему она живет там, — наверное, из-за ее старушки-матери. Она ведь ненавидит пригород, все, что связано с деревней. Но знаете, иногда она приезжала на такси. Не потому, что у нее ломалась машина. Просто она любила выпить, наша Джоан, и, выпив, боялась садиться за руль.

— А что вы можете сказать о людях по фамилии Гриффин?

— Они у нас работали.

— А их сына Энди вы видели после того, как они уехали?

Дейзи с любопытством посмотрела на инспектора — будто он сделал что-то неожиданное или внезапно разгадал ее тайну.

— Я видела его один раз. Все-таки чудно, что вы спросили. Это было в лесу. Я шла по лесу и увидела его. Вы наших мест, наверное, совсем не знаете, но это было у короткой дороги — той узкой, что ведет на восток, недалеко от того места, где посажены орехи. Возможно, он меня увидел тоже, не знаю. Мне бы заговорить с ним, спросить, как дела, но я не стала, не знаю почему. Увидев его там, я испугалась. Я никому про него не сказала. Он проник к нам без спросу, Давину бы это взбесило.

— Когда же это было?

— Где-то осенью. Пожалуй, в октябре.

— А как он мог там оказаться?

— Раньше у него был мотоцикл. Наверное, и сейчас есть.

— Его отец говорит, что Энди работал у какого-то американского бизнесмена. У меня возникла догадка — просто догадка, не более — что они могли познакомиться через вашу семью.

Девушка задумалась.

— Давина никому бы его не порекомендовала. Наверное, американец — это Престон Литлбери. Но если Энди у него и работал, так только разве…

— Водителем?

— Даже не водителем. Ну, может, мыл машину.

— Все понятно. Впрочем, это, наверное, не так важно. Последний вопрос. Могли тот второй преступник, которого вы не видели, который выбежал из дому и завел машину во дворе, быть Энди Гриффином? Подумайте, прежде чем отвечать. Вообразите себе это и вспомните, было ли что-то — хоть что-нибудь, — что могло бы идентифицировать во втором грабителе Энди Гриффина?

Дейзи молчала, не выказывая ни удивления, ни скептицизма. Было видно, что она добросовестно исполняет просьбу инспектора и обдумывает сказанное. Наконец она сказала:

— Это мог быть он. Я не нахожу ничего, что исключало бы такую возможность. Не знаю, достаточно ли этого… Но это все, что я могу сказать.

Инспектор ушел, заверив Дейзи, что будет в четверг на похоронах.

— Рассказать тебе мою версию событий? — спросил Берден.

Вексфорд был у него в гостях. Дженни ушла на вечерние курсы немецкого, и у Бердена на коленях сидел малыш Марк в пижаме.

— Я принесу тебе еще пива и расскажу. Впрочем, лучше сам возьми, а то у меня ребенок…

Вексфорд принес две банки пива и две глиняные кружки.

— Ты видишь, что кружки совершенно одинаковые? — сказал Берден. — Третья такая же стоит в шкафу. Интересный пример из области экономики. Ту, что у тебя — дай-ка посмотреть, — да, точно, эту мы с Джен купили в Инсбруке во время свадебного путешествия за пять шиллингов. Еще до введения десятичной системы[14], задолго до того. А вот эту вторую — видишь, она чуть поменьше — десять лет назад, когда ездили туда с детьми. За четыре фунта. Есть разница, правда? А третья, в шкафу, — та заметно поменьше и, на мой взгляд, не так хорошо сделана. Мы с Дженни купили ее в Китцбюхеле прошлым летом. Десять пятьдесят. Ну, о чем это тебе говорит?

— Стоимость жизни растет. Я это и без всяких кружек могу заметить. Вместо этих ученых изысканий в области керамики лучше расскажи свою версию убийства.

Берден ухмыльнулся и, обернувшись к сыну, строго сказал:

— Нет, Марк, тебе нельзя трогать папино пиво. Папа же не трогает твой смородиновый морс!

— Бедный папа! Такое самоотречение! Могу спорить, это ему непросто дается! Ладно, рассказывай свой сценарий вторника.

— Грабитель из банка. Прыщавый. Обозначим его «Икс».

— Оригинальный ход, Майк.

Берден проигнорировал реплику начальника и продолжил:

— Вторым был Энди Гриффин. Энди был наводчик, а у того был пистолет.

— Питалет! — сказал малыш Марк

Берден поставил мальчика на пол. Тот подобрал в груде игрушек пластмассовый свисток, навел его на Вексфорда и сказал:

— Паф-паф!

— Ох, дорогуша! Дженни не велит покупать ему пистолеты. У него нет ни одного.

— Нет, один теперь есть.

— Думаешь, ничего, если он перед сном полчасика посмотрит телевизор?

— Черт возьми, Майк, ты сам должен знать — у тебя больше детей, чем у меня! — Видя, что Берден все не может решиться, Вексфорд нетерпеливо добавил: — Уж навряд ли там покажут что-то более кровавое, чем то, что ты мне собрался рассказать.

Берден включил телевизор и продолжил:

— Икс с Энди поехали в Танкред-Хаус на джипе Икса…

— На чем, на чем?

— На какой-то машине, которая пройдет по пересеченной местности.

— А где они встретились, эти двое?

— В пивной. Может, в том же «Слизне и латуке». Энди рассказал Иксу о Давининых украшениях, и они придумали план ограбления. Энди знал привычки Бренды Харрисон. Он знал, что каждый вечер, подав ужин, она уходит домой вскоре после половины восьмого, оставляя заднюю дверь незапертой.

Вексфорд кивнул:

— Хорошая догадка в пользу участия Гриффина. Берден, довольный, продолжал:

— Они ехали по главному проезду от шоссе через главные ворота, но перед стеной усадьбы свернули влево. Бренда ушла домой, Давина Флори, Харви Коупленд, Наоми Джонс и Дейзи находились в оранжерее, и никто, как и рассчитывал Энди, не слышал, как приехала машина, не видел света фар. Время — без двадцати пяти восемь.

— Слишком рано. А если Бренда на пять минут запоздает? Или остальные на пять минут раньше пойдут ужинать?

— Они же не пошли, — просто ответил Берден. — Энди с Иксом вошли в дом через черный ход и поднялись наверх по черной лестнице.

— Так не могло быть — там еще оставалась Биб Мью.

— На черную лестницу можно попасть, не проходя через кухню. А Биб была на кухне, занималась холодильником. Они обшарили спальню Давины, забрали ее украшения, потом обшарили спальни других женщин.

— Да, им пришлось бы — чем-то ведь они занимались там целых двадцать пять минут. Но между прочим — если они искали и в других спальнях, почему оставили их в порядке, а у Давины все перевернули?

— Я как раз к этому подхожу. Они вернулись в спальню Давины, потому что Энди знал, что у нее были еще драгоценности, и думал, что они их просто не нашли. И вот когда они там расшвыривали вещи, их и услышали внизу, и Харви Коупленд отправился посмотреть. Они могли предположить, что Харви будет подниматься по главной лестнице, и потому сами спустились по черной.

— И убежали черным ходом, унося добычу и не причинив никому вреда, если не считать похищения у Давины застрахованных по полной программе драгоценностей, которыми она все равно не очень-то дорожила…

— Мы знаем, что все было не так, — сказал Берден сурово. — Они прошли через дом, вышли в холл. Не знаю, почему. Может, у них были основания бояться, что вернется Бренда, или они были уверены, что Харви уже наверху, и думали, что он пройдет по коридору и спустится черной лестницей. Но как бы то ни было, они вышли в холл и там наткнулись на Харви, который поднимался по лестнице. Он обернулся, увидел их и сразу узнал Энди Гриффина. Он спустился на пару ступенек, может, грозя Гриффину, может, крикнув женщинам, чтобы вызвали полицию…

— Если и крикнул, Дейзи не слышала.

— Она не помнит. Она сама признает, что не помнит всех деталей происшествия. На той пленке, что мы записали: «Я изо всех сил стараюсь вспомнить, но что-то не пускает меня». Харви угрожал Энди, и Икс его застрелил. Харви упал навзничь на нижних ступенях лестницы. Теперь Энди еще пуще перепугался, что его узнают. Он услыхал, как в столовой завизжали женщины. И когда Икс пнул дверь столовой, Энди уже выбегал прочь через главную дверь… Икс убивает двух женщин, стреляет в Дейзи, потом слышит наверху шум и стук. Конечно, он не знает, что это кошка. Дейзи лежит на полу. Икс, думая, что она мертва, следует за Энди прочь из дома. Выходит через парадную дверь, где его уже ждет джип. Энди подогнал его оттуда, где они его оставили…

— Не подходит, Майк. Биб на своем велике не успела далеко отъехать. А Дейзи слышала, как машина завелась во дворе, а не подъехала.

— Это незначительное обстоятельство, Рег. Готова ли она в этом поклясться? На ее глазах убивают мать и бабку, убийца стреляет в нее саму, ранит ее, она падает на пол, истекает кровью — да и, кстати, представь, какой грохот стоит, когда стреляют из «магнума» — смогла бы она при этом отличить звук подъезжающей машины от звука заводящегося мотора?

Оторвавшись от передачи про львов, которые на экране убивали и рвали на куски антилопу, Марк радостно повторил:

— Итекает кровью, — кивнул и прицелился в отца из свистульки.

— О боже, надо его уложить. Марк, дай мне закончить!.. Пока Энди выруливал с заднего двора, а Икс орудовал в столовой, подъехало такси с Джоан Гарленд. В тот день она, как с ней бывало и прежде, не решилась сесть за руль, потому что приняла глоток-другой…

— Где? И с кем?

— Это еще предстоит выяснить. Мы это узнаем. Она расплатилась, такси уехало. Домой она собиралась возвращаться на другом такси — она вызвала бы его из Танкред-Хауса, закончив проверять счета. Время — десять минут девятого. Ее не ждали раньше восьми тридцати, но мы знаем, что она была из тех сверхпунктуальных людей, что всегда приходят раньше… Входная дверь открыта. Джоан входит, возможно, зовет хозяев. Тут она видит Харви, распростертого на ступеньках, возможно, даже слышит последний выстрел. Что ей остается — повернуться и бежать? Видимо, так. В этот момент Энди на джипе подъезжает к дверям. Он выскакивает из машины, хватает Джоан. Появляется Икс и выпускает в нее шестую и последнюю в барабане пулю. Тело они суют на заднее сиденье. Опасаясь столкнуться с кем-нибудь на дороге — с нами или с Габбитасом или со случайным визитером, они едут прямо через лес, держась троп, где джип может пройти, но обычная легковушка не проедет.

Берден выключил телевизор и взял сына на руки. Мальчик все еще сжимал в руке свой свисток.

— С несколькими небольшими поправками, — сказал Вексфорд, — это единственно возможная картина происшествия. А что там Гриффины не поделили с Харрисонами?

Тень возмущения пробежала по лицу Бердена. И это все? Все, что можно сказать по поводу предложенного им разбора? Он в недоумении пожал плечами:

— Энди пытался ее изнасиловать.

— Что?

— Это она говорит. Гриффины утверждают, что Бренда сама заигрывала с Энди. Очевидно, что он пытался как-то шантажировать ее на этой почве, и Бренда пожаловалась Давине. Вот из-за этого-то Гриффинам и пришлось уехать, это они и скрывали от нас.

— Майк, нам надо его допросить.

— Допросим, — сказал Берден и понес сына в кровать.

Поднимаясь по лестнице на руках отца, маленький Марк стрелял через его плечо из свистульки и громко повторял:

— Итекает кровью! Итекает кровью!

XIII

Были ли у этих богатых и важных людей какие-то друзья, кроме Вирсонов и Джоан Гарленд? Где школьные приятели Дейзи? Водила ли эта семья, ядро которой составляли знаменитая писательница и крупный экономист и бывший парламентарий, знакомства в местном обществе?

Эти вопросы занимали Вексфорда с самого начала, но когда случается столь ужасное преступление, даже и законопослушные члены общества не желают общаться со следствием. До сих пор обычная при расследовании убийства процедура установления круга знакомств и связей убитых не была доведена до конца. Разговаривая с Дейзи, Харрисонами и Габбитасом, в первую очередь — с Дейзи, инспектор понимал, что у семейства Флори друзей особенно-то и не было.

На похоронах он увидел, как прав — и не прав — он был. Он предполагал, что при всей славе писательницы и особом статусе остальных погибших — близких Давины, — большинство скорбящих о гибели семьи Флори придет только на торжественную заупокойную мессу, которую, как сказали ему Дейзи и Джойс Вирсон, решено отслужить через два месяца в церкви Святого Якова на Пиккадилли. На отпевании же в Кингсмаркэмской приходской церкви, думал Вексфорд, народу будет мало, и уж совсем немногие захотят проводить покойников на далекое кладбище. Но оказалось, что люди выстроились в очередь, чтобы проститься с убитыми.

У церковных ворот Джейсон Себрайт из «Кингсмаркэмского курьера», похваляясь, называл громкие имена. Вексфорд моментально сообразил, что очередь у ворот состоит из репортеров, и, вынув удостоверение, решительно протиснулся сквозь их толпу.

Кингсмаркэмская церковь Святого Петра была одним из тех громадных английских храмов, что в любой другой стране назывались бы соборами. Необъятный неф, десять приделов и алтарь, в котором легко уместилась бы приличная деревенская церковь. Собор был заполнен народом. Только передняя скамья справа от прохода не была пока занята да кое-где пустовали отдельные места. Вексфорд пробрался к одному — прямо у прохода, с левой стороны. В последний раз он был здесь, когда выдавал Шейлу замуж за Эндрю Торвертона. Вот так же сидел среди других прихожан и слушал, как дочь произносит брачные клятвы. Брак Шейлы потерпел неудачу. Потом были один-два романа, и вот теперь — Огастин Кейси. Вексфорд отогнал мысли о Шейле и стал разглядывать публику. Играл орган — скорее всего, что-то из Баха.

Первым, кого он узнал, был человек, с которым ему Довелось познакомиться на одной книжной презентации, куда привел его Эмиас Айрленд. Книга, вспомнил инспектор, была семейным романом о роде, в каждом поколении которого с викторианских времен обязательно был полицейский. Сейчас редактор того издания сидел впереди через три ряда от Вексфорда. Его соседи по скамье показались Вексфорду сплошь издателями, хотя он не мог бы сказать, почему. Неподалеку обнаружилась агент Давины Флори — полная желтоволосая женщина в широкополой черной шляпе.

Вообще, в церкви больше всего было пожилых дам, одиноких и группами, у многих — академический вид. Вексфорд подумал, что это, должно быть, старые подружки Давины, возможно, еще со времен Оксфорда. По фотографиям, которые видел в газетах, Вексфорд узнал в одной женщине за семьдесят известную романистку. А на соседней с ним скамье сидел министр культуры. Имя министра вылетело у Вексфорда из головы. Мужчину с красной розой в петлице — спорный вкус, подумал Вексфорд — инспектор видел по телевизору на скамьях оппозиции. Старый парламентский товарищ Харви Коупленда? Джойс Вирсон обеспечила себе место на одной из первых скамей. А вот ее сына не было видно. Так же, как не было во всей церкви ни одного юного женского лица.

Только инспектор успел подумать, кто займет свободное место рядом с ним, как на него торопливо плюхнулся Джейсон Себрайт.

— Сплошь сливки общества, — сказал он задорно, почти не скрывая удовольствия от происходящего. — Собираюсь сделать материал под названием «Друзья великой женщины». Даже если мне откажут девятеро из десяти, я все равно получу по крайней мере четыре эксклюзивных интервью.

— Не хотел бы я иметь такую работу, — сказал инспектор.

— Я перенял свою технику у американских телевизионщиков. Я ведь наполовину американец, на каникулы езжу с мамой в Америку. Нам следует многому поучиться у этой страны. — Все это он произнес, дурашливо изображая ужасный выговор американского Среднего Запада. — В «Курьере» до смерти боятся кому-нибудь наступить на мозоль, никого не тронь без перчаток, а я…

— Чшш! Тише вы! Сейчас начнется.

Музыка замолкла. Повисла тишина — ни шепотка. Будто перестали и дышать. Себрайт пожал плечами и приложил палец к губам. Такая тишина бывает только в церкви — холодная и тягостная, но для кого-то — небесная. Каждый замер в ожидании и предвкушении, постепенно наполняясь благоговением.

Органный аккорд убил тишину, внезапно взревев басами. Вексфорд не поверил своим ушам. Похоронный марш из «Савла»? Не может быть! Его уже давно никому не играют. Но звучала именно эта музыка. Там-там-ти-туум-там-ти-там-ти-там-ти-туум, — про себя подтягивал Вексфорд. Три гроба нечеловечески медленно плыли по проходу на волнах прекрасной и жуткой музыки. Ноги гробоносцев двигались в ритме величественной паваны. Это придумал человек не чуждый драматического таланта, молодой и впечатлительный, и тот, кого трагедия коснулась лично. Дейзи.

Она шла следом за гробами, одна. Потом Вексфорд заметил Николаса Вирсона, который, очевидно, привел Дейзи и теперь искал, где бы усесться. Дейзи была в траурном облачении, хотя, может статься, это были обычные вещи из ее гардероба: девушки ее возраста надевают такие похоронные одежды на дискотеки и вечеринки. Черное узкое прямого кроя платье почти до пят и черные ботинки, а поверх платья какая-то черная накидка, а может, даже пиджак или жакет. Ее лицо было белее бумаги, а губы накрашены темно-красным. Глядя в пространство прямо перед собой, она в одиночестве дошла до пустой передней скамьи.

«Иисус сказал: Я есмь воскресение и жизнь…»

За тем, чтобы служба велась по требнику 1662 года, как понял Вексфорд, тоже проследила Дейзи с ее режиссерским талантом и чувством гармонии. Или он приписывал ей слишком много, и на самом деле здесь поработала миссис Вирсон или сказался хороший вкус пастора?

Дейзи была особенной девушкой. Думая о ней, Вексфорд ощущал смутную тревогу, непонятное беспокойство, и никак не мог угадать их источник.

«Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой…»

А в городе ветра как будто не было. Или просто он задул в последние полчаса. Вексфорд припомнил, что в вечернем прогнозе прозвучало что-то вроде штормового предупреждения. Ветер будто ножом резал руки и лицо, со свистом проносясь над кладбищем на склоне холма, на месте которого еще несколько лет назад был зеленый луг.

Почему похороны, а не кремация? Еще одна драматическая идея Дейзи или воля, указанная в завещании? Поверенный семьи сообщил ему, что после погребения не будет ни чтения завещания, ни обычного приема с хересом и кексами — вообще ничего. «В данных обстоятельствах, — сказал поверенный, — это совершенно неуместно».

И цветов не было. Похоже, Дейзи попросила вместо цветов жертвовать деньги на благотворительные дела, ни одно из которых иначе не встретило бы никакого сочувствия у большинства из этих людей. Помощь бедным в Бангладеш, фонд борьбы с голодом в Эфиопии, партия лейбористов, Лига защиты кошачьих…

Одну могилу вырыли для Харви и Давины, рядом — для Наоми. Ямы были выстланы искусственным дерном с блеклой травой. Гробы опустили. Вперед выступила одна из старушек ученого вида — бросить горсть земли на гроб Давины Флори.

— Придите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира…

Все кончено. Действо завершилось, и теперь главной заботой для всех стал пронзительный ветер. Люди поднимали воротники, ежились и дрожали в слишком легкой одежде. Джейсон Себрайт со своей наглой просьбой, ничуть не смущаясь, переходил от одного к другому. Вместо блокнота у него теперь был магнитофон с микрофоном на шнуре. Вексфорда ничуть не удивило, что многие соглашались. Иные, наверное, думали, что их интервью прозвучит по радио.

Вексфорд еще не говорил с Дейзи. Он видел, как люди один за другим подходили к ней, и ее губы шевелились, односложно отвечая на соболезнования. Одна пожилая женщина поцеловала ее в белую щеку и сказала:

— Ах, милая, а ведь Давина даже не была верующей, правда?

Другая дама сказала:

— Прекрасное отпевание. У нас мурашки бежали по коже.

Пожилой мужчина, в котором Вексфорд по выговору признал выходца из «Лиги Плюща» [15], обнял Дейзи и импульсивным движением — очевидно, от внезапно нахлынувших эмоций — прижал ее голову к своему плечу. Когда Дейзи подняла голову, инспектор увидел, что ее губы оставили на белом вороте мужчины темно-красный след. Американец был высок ростом и худ, как щепка. Маленькие седые усики, галстук-бабочка: уж не Престон ли это Литлбери, былой наниматель Энди Гриффина?

— Я тебе глубоко соболезную, милая, ты это знаешь.

И тут Вексфорд увидел, что был не прав в отношении юных девиц. Во всяком случае, нашлась одна, которая не побоялась ни тяжких минут, ни плохой погоды и пришла, — тоненькая девушка-подросток в черных брюках и плаще. Пожилая женщина, которая была с ней, сказала Дейзи:

— Дорогая, я Ишбель Максэмфайр. Помнишь, прошлым летом в Эдинбурге? С бедняжкой Давиной? И потом я встретила тебя с твоим молодым человеком… Это моя внучка…

Дейзи со всеми держалась любезно. Печаль придала ей какое-то особенное достоинство. Она снова демонстрировала уже замеченное в ней Вексфордом удивительное умение проявлять любезность без улыбки. Один за другим прощавшиеся покидали ее, и вот на какой-то момент Дейзи осталась одна. Она стояла, оглядывая расходящихся по машинам людей, будто отыскивая кого-то в толпе: глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Ветер играл ее черным шарфом, развевая, как вымпелы, его длинные концы. Казалось, ее огорчало, что не пришел тот, кого она рассчитывала увидеть. Она передернулась, сгорбилась на мгновение, затем направилась к инспектору.

— Слава богу, все закончилось. Я выдержала. Я боялась, что расплачусь или упаду в обморок.

— Только не вы. Кто-то не пришел? Вы кого-то ждали?

— А, нет-нет. Почему вы решили?

Подошел Николас Вирсон. Дейзи едва кивнула ему, будто по обязанности и против желания, и инспектор решил, несмотря на ее последнюю реплику, что это он, ее «молодой человек», обманул ее ожидания. Она взяла Вирсона под руку и позволила проводить себя к его машине. Внутри уже сидела Джойс — она смотрела на них через запотевшее стекло.

«Какой актрисой она могла бы стать!» — подумал Вексфорд, как когда-то много лет назад, точно угадав, подумал о Шейле. Что ж, Шейла стала актрисой, но Дейзи не играла. Дейзи была искренней. Просто она была из тех людей, кто не может не делать из собственной трагедии театра. Грэм Грим сказал где-то, что у каждою писателя в сердце осколок льда. Возможно, Дейзи пойдет по стопам своей бабки.

По стопам бабки… Вексфорд улыбнулся, вспомнил, как в детстве, играя, они ходили на цыпочках за бабуш кой, стараясь незаметно подобраться как можно ближе, и с визгом бросались врассыпную, стоило ей обернуться…

— Внутри мы нашли два комплекта ключей, — сказала Карен, — и чековую книжку, но ни наличных, ни кредиток.

Дом Джоан Гарленд был богато обставлен, роскошная кухня оборудована по последнему слову техники. В смежной со спальней ванной душевая кабина, биде и фен, приделанный к стене.

— Как в лучших отелях, — сказала, хихикая, Карен.

— Ну да — я думал, их приделывают, чтобы постояльцы не утащили. Но тут ведь частный дом.

Карен посмотрела озадаченно.

— Ну-у, так зато не потеряешь. И не придется искать, вспоминать, где оставила фен, когда в последний раз мыла голову.

Вексфорд во всем видел одно: Джоан Гарленд тратила деньги ради того, чтобы тратить. Она не могла придумать, на что их употребить. Электрический пресс для брюк — почему бы и нет? Пусть брюк в гардеробе всего одна пара. Телефон в ванной? Прекрасно — больше не придется бежать в полотенце в спальню, оставляя на полулужи. В «гимнастическом зале» стояли велотренажер, гребной тренажер, сооружение, живо напомнившее Вексфорду нюрнбергскую «железную деву», и устройство, которое не могло быть ничем другим, кроме ступального колеса.

— В работных домах бедняков заставляли целый день топтать такую штуку, — сказал Вексфорд — а у нее она стоит для развлечения.

— Не совсем, сэр. Для поддержания формы.

Они вернулись в спальню, где глазам инспектора предстало самое обширное собрание косметики, какое ему только приходилось видеть вне стен косметического магазина. Коробочки, тюбики и флаконы не лежали в ящиках туалетного столика, не стояли на полке — они хранились в особом, специально для них сделанном Шкафу со стеклянными дверцами.

— А это все тоже для поддержания формы?

— В ванной еще столько же, — сказала Карен.

— А вот в эту штучку ты обязательно захочешь сунуть нос, — сказал Вексфорд, поднимая бутылочку из темного стекла с золотой пробкой. Инспектор отвинтил пробку и понюхал содержимое пузырька — густой желтый крем источал сладкий запах.

— Это, кажется, можно есть! Они ведь не действуют, правда?

— Я бы сказала, они дают бедным старушкам надежду, — ответила Карен с беспечным самодовольством своих двадцати трех лет. — Мы ведь верим написанному, сэр. Тому, что написано на этикетке. Большинство людей верит.

— Да, наверное.

Инспектор отметил, что в доме все тщательно прибрано — как будто хозяйка готовилась к отъезду и готовилась заранее. Но люди не уезжают из дому, никому не сказав ни слова. С такой большой семьей, какая была у Джоан Гарленд, она не уехала бы, не сообщив об этом матери или кому-то из братьев и сестер. Вексфорд прокручивал в уме предложенный Верденом сценарий вечера вторника. Этот сценарий не во всем удовлетворял его, но там было несколько удачных догадок.

— Как у нас дела с таксистами?

— Сэр, в округе целая куча фирм, мы проверяем их все.

Инспектор попытался придумать причину, которая могла бы заставить одинокую богатую женщину средних лет отправиться в марте в дальнюю поездку, не поставив в известность ни родных, ни соседей, ни партнера по бизнесу. Бывший возлюбленный, явившийся из прошлого и вскруживший голову? Для искушенной и трезвой деловой женщины пятидесяти четырех лет вариант маловероятный. Весть с другого конца света, где умирает близкий человек? Но в этом случае она сказала бы родным.

— А паспорт ее здесь, в доме?

— Нет, сэр, — ответила Карен, — но, возможно, у нее вообще его не было. Нужно спросить у ее сестер, выезжала ли она за границу.

— Нужно, нужно. Обязательно спросим.

На столе Вексфорда в конюшне зазвонил телефон. Звонил незнакомец, человек, о котором инспектор услышал впервые, — заместитель директора тюрьмы «Ройял Оук», что близ Крю в Чешире.

О тюрьме «Ройял Оук» Вексфорд, разумеется, знал все. Тюрьма категории Б, где в свое время устроили «терапевтическое учреждение» и даже теперь, спустя много лет после того как эти взгляды вышли из моды, продолжали придерживаться той теории, что преступники подлежат излечению медицинскими средствами. И хотя процент рецидива был там таким же, как в любой другой британской тюрьме, пребывание в «Ройял Оук», по крайней мере, не делало заключенного хуже.

Человек на том конце провода сказал, что один из обитателей тюрьмы хочет видеть инспектора Вексфорда. Он отбывает длительный срок за вооруженный грабеж и попытку убийства, а сейчас лежит в тюремной больнице.

— Он думает, что умирает.

— А на самом деле?

— Не знаю. Его зовут Хокинг, Джеймс. Известен как Джем Хокинг.

— Никогда не слыхал о нем.

— Он о вас слыхал. Вы ведь из Кингсмаркэма. Он знает Кингсмаркэм. Это у вас там почти год назад застрелили полисмена?

— Да, конечно, — сказал Вексфорд, — у нас. Итак, «он же Джордж Браун». Не этот ли Джем Хокинг купил машину на имя Джорджа Брауна?

— Энди еще не вернулся, — сказала Миссис Гриффин, — но он нам звонил. Правда, Терри? Вчера вечером он позвонил нам откуда-то с севера. Терри, откуда, он сказал, он звонит? Вроде из Манчестера?

— Он звонил из Манчестера, — сказал Терри Гриффин. — Чтобы сказать, что у него все в порядке. Чтобы мы не беспокоились.

— А вы беспокоились?

— Да не в том дело, беспокоились мы или нет. Энди понимает, что мы будем беспокоиться. Мы считаем, он у нас заботливый — не каждый сын станет звонить родителям, чтобы сказать, что у него все в порядке, когда он всего два дня как уехал. Конечно, забеспокоишься тут, когда он на этом своем мотоцикле. Я бы не посоветовала ему ездить на мотоцикле. Но что, скажите, делать молодому парнишке при таких ценах на машины? Такая чуткость и забота, что он нам позвонил. Он такой, наш Энди, — сказала миссис Гриффин самодовольно.

— Он всегда был заботливый мальчик.

— А сказал он вам, когда вернется?

— Я не стала спрашивать. Разве он должен докладывать нам о каждом своем шаге?

— А его адрес в Манчестере тоже не знаете?

Конечно, мама Энди Гриффина оказалась слишком нежной натурой, а отношения у них с сыном слишком тонкими, чтобы она рискнула разрушить их столь дерзким любопытством.

Двери Танкред-Хауса Вексфорду открыла женщина по имени Биб. Она была одета в красный спортивный костюм, поверх которого повязала фартук. Вексфорд сказал, что его ждет миссис Харрисон, и Биб кивнула и издала какое-то мычание, но не сказала ни слова. Шагая сзади, инспектор наблюдал походку Биб — враскачку, как у моряка, долго прослужившего на флоте.

Бренду Харрисон он нашел в оранжерее. Там было тепло, чуть сыро и пахло цветами. Аромат исходил от двух лимонных деревцев в бело-голубых фаянсовых горшках. Они одновременно плодоносили и цвели — белыми восковыми цветами. Бренда возилась с лейкой, подкормкой для растений и тряпочкой, которой наводила глянец на листья.

— Хотя для кого это все, хоть убей, не знаю!

Бело-синие с узором занавески были собраны и подняты высоко под стеклянную крышу. На подоконнике сидела персидская кошка Куинни, уставившись своими лиловыми глазами на птичку за окном. Птичка пела на ветке под дождем, и ее трели заставляли кошку клацать зубами. Бренда поднялась с колен, вытерла руки о халат и опустилась на плетеный стул.

— Интересно, что вам сказали эти Гриффины. Хотела бы я услышать их версию событий. — Однако Вексфорд не пошел ей навстречу. Он молчал. — Разумеется, я решила не говорить никому ни слова. Понимаете, и вам тоже особо не следует распространяться. Это будет нечестно по отношению к Кену. Так я это понимаю. Наверное, стоит пощадить Кена. И потом, если подумать… даже если Энди Гриффин ко мне по каким-то причинам воспылал и приставал с этими глупостями, имеет ли все это отношение к убийцам, застрелившим Давину, Харви и Наоми? Никакого, так ведь?

— Миссис Харрисон, вы ведь мне обо всем этом расскажете?

— Наверное, должна. Но это противно… Я знаю, что выгляжу намного моложе своих лет — мне все это говорят — так что, наверное, и удивляться не стоило, когда этот Энди стал ко мне шиться.

Вексфорд уже много лет не слышал этого выражения. Его изумляла пустая самовлюбленность Бренды Харрисон, маниакальная вера этой высохшей женщины с морщинистым лицом в то, что она выглядит моложе своих пятидесяти с лишним лет. Да и чем, собственно, тут гордиться и какая радость выглядеть моложе, чем ты есть? Это его всегда озадачивало. Будто было какое-то особое достоинство в том, чтобы в пятьдесят выглядеть на сорок пять. И, в конце концов, что значит выглядеть на пятьдесят?

Бренда смотрела на него, подбирая слова, чтобы передать — или, напротив, затемнить — суть дела.

— Он до меня дотронулся. Я чуть из кожи не выпрыгнула.

Словно предупреждая вопрос инспектора, она отвернулась и положила руку на левую грудь.

— Это случилось в моем собственном доме. Когда он пришел, я была на кухне, пила чай. Конечно, и ему предложила чашку. Не потому, что он мне нравился, не подумайте… Он мерзавец. Я не преувеличиваю. Не просто странный, он мерзкий. Видели бы вы его глаза! Когда он тут появился, он был еще совсем ребенком — но не таким, как все дети. Он был ненормальный. Его мать хотела, чтобы ему позволили играть с Дейзи — только представьте себе такое!.. Воспротивилась даже Наоми, не только Давина. У мальчика были приступы буйства, он голосил и визжал на весь лес, и это продолжалось часами. Они не могли с ним сладить… Ему не было и четырнадцати, когда я обнаружила, что он подглядывает за мной в ванной. Слава богу, я была одета, но он-то не знал этого, когда прокрался к окну, верно? Он надеялся застать меня без всякой одежды.

— В окно ванной? Так он что, залез на дерево?

— В нашем доме ванная на первом этаже. Не спрашивайте меня, почему. Так его строили — ванные внизу. Он просто перелез через изгородь с их половины двора на нашу и торчал под окном, вот и все. Совсем немного спустя его мать рассказала мне, что какая-то леди в Помфрете жаловалась на Энди по такому же поводу, называла его вуайеристом. Конечно, мамаша сказала, что все это грязная ложь, и та женщина наговаривает на ее бедного Энди, но я-то уж и сама знала.

— Ну а что случилось на кухне?

— Вы имеете в виду, когда он меня потрогал? Не хочу вспоминать подробности и не буду. Когда он это сделал и ушел, я сказала себе: «Все дело в том, что он безумно хочет меня и просто не в силах совладать с собой». Но он вполне владел собой, когда на следующий день явился требовать денег.

Куинни стукнула лапой по стеклу, и птичка улетела. Дождь внезапно усилился, струи хлестали по стеклам. Кошка спрыгнула с окна и величественно прошествовала к двери. Вместо того чтобы встать и открыть дверь, чего Вексфорд мог бы ожидать от такой трепетной любительницы животных. Бренда сидела и внимательно наблюдала. Скоро инспектор увидел, чего она дожидалась. Куинни встала на задние лапы, а правую переднюю вскинула на ручку двери и нажала. Дверь открылась, и кошка вышла с гордо поднятым хвостом.

— И не говорите мне, что они ничуть не умнее среднего человека, — с нежностью сказала Бренда.

— Я бы хотел услышать о той попытке изнасилования, миссис Харрисон.

Это слово ей совсем не понравилось. Ее потрепанное лицо залила густая краска.

— Не могу понять, зачем уж вам так нужны все эти подробности! — Дав понять, что находит интерес Вексфорда проявлением похоти, она опустила глаза, покачала головой и стала вертеть в пальцах угол халата. — Как я сказала, он до меня дотронулся. Я сказала: «Не надо!», а он: «Почему нет? Я тебе не нравлюсь?» Я сказала ему, что дело не в том, нравишься или не нравишься, я замужняя женщина. Тогда он схватил меня за плечи, толкнул назад, прижал к раковине и начал об меня тереться. Вы сказали, вам нужны подробности, верно? Мне нет никакого удовольствия это рассказывать… Я сопротивлялась, но он гораздо сильнее — понятно же, что он сильнее. Я потребовала отпустить и сказала, что иначе пойду прямо к его отцу и все расскажу. Он сказал: интересно, надето ли на мне что-нибудь под юбкой, и попытался стянуть ее. Я пнула его. На сушилке лежал нож — такой маленький, я им чищу овощи. Я его схватила и закричала, что если этот урод меня не отпустит, я всажу в него нож. Ну, он отпустил меня и обругал. Обозвал меня на букву «б» и сказал, что я сама виновата, раз ношу такие узкие юбки.

— И вы сказали его отцу? Или кому-нибудь еще?

— Я думала, что если никому не скажу, все это скорее рассосется. Кен у меня ревнивый, да это лишь естественно, я считаю. Понимаете, один раз он поскандалил в автобусе с парнем, который просто смотрел на меня… Ну а на другой день этот Энди пришел опять. Кто-то постучал, а я как раз ждала мастера — у меня сломался отжим в стиральной машинке — и открыла, не спросив. Тут он и ввалился. Я сказала: «Ну все, Энди Гриффин, на этот раз ты зашел слишком далеко. Я иду к твоему отцу и к мистеру Коупленду!» Он меня не тронул, а просто рассмеялся. Сказал, что я должна дать ему пять фунтов, иначе он скажет Кену, что это я уговаривала его… ну, заняться этим со мной. Скажет своим маме с папой и моему Кену. И все ему поверят, сказал он, потому что я его старше. «Намного старше», — вот что он сказал, если уж вам нужно это знать.

— И вы дали ему денег?

— Еще чего! Я что, идиотка? Я не вчера родилась. — Ирония последней реплики начисто ускользнула от Бренды Харрисон, и она спокойно продолжала: — Я сказала: «Обнародуй и будь проклят!»[16]. Я такое читала в одной книге и отчего-то запомнила. «Обнародуй и будь проклят! Иди, напакости на славу!» Он хотел взять пять фунтов сразу и потом получать по пять фунтов каждую неделю — вплоть до особого распоряжения. Так прямо и сказал: «До особого распоряжения»… Как только Кен пришел домой, я все ему сразу рассказала. Он говорит: «Идем, моя девочка, и выясним все с этими Гриффинами». Еще он сказал, что их работе у Давины конец. «Я знаю, это тебе неприятно, — сказал Кен. — Но с этим скоро будет покончено, а ты поймешь, что поступила правильно, и тебе станет лучше». В общем, мы пошли к соседям, и я все там рассказала. Спокойно, не горячась. Просто рассказала, что он сделал, и про то, как он подглядывал, тоже. Разумеется, миссис Гриффин устроила истерику, кричала, что ее драгоценный Энди не мог такого сделать, он ведь такой невинный и открытый, он и не знает, на что нужны девушки, ну и все такое. Кен сказал: «Я иду к мистеру и миссис Коупленд», — мы никогда не звали их по именам при этих Гриффинах, это было бы недостойно. Кен сказал: «Иду к миссис Коупленд». И пошел. Я с ним… В итоге Давина сказала, что Энди должен уехать. Старшие Гриффины могли остаться, но ему приказали покинуть поместье. Альтернатива — так сказала Давина: «альтернатива» — была сообщить в полицию, но она не хотела бы этого делать, пока остается другой выход. Миссис Гриффин никогда не приняла бы такого, она ни за что не расстанется со своим Энди. Так что они решили уехать вместе. Мистер Гриффин досрочно вышел на пенсию — хотя что они хотели сказать этим «досрочно», я не понимаю — выглядит он, по-моему, на все семьдесят… Конечно, нам пришлось еще недели и месяцы терпеть соседство этих Гриффинов. Но не забудьте, Энди работал — один приятель Харви, американец, по доброте душевной взял его выполнять разную черную работу, — гак что этого-то мы особо не видели. Я сказала Кену: будь что будет, а с ними я не скажу ни слова. Если мы где-то встретимся, я буду смотреть мимо. Так я и делала, а в конце концов они уехали, как им велели, и приехал Джонни Габбитас.

Вексфорд молча смотрел на дождь. Лиловые пятна крокусов мерцали в зеленой траве, распустившиеся форзиции желтыми солнышками сверкали на фоне серого мокрого дня.

— А когда вы в последний раз видели миссис Гарленд? — спросил он Бренду.

Резкая смена темы удивила ее. Вексфорд опасался, что теперь, когда все дело открылось, Бренда совсем не прочь будет пораспространяться о том, какой у нее ревнивый муж, и о собственной неотразимой привлекательности. Она отвечала довольно кисло:

— Сто лет назад! Я знаю, что она сюда ездила по вторникам, но никогда ее не видела. Когда она приезжает, я уже ухожу домой.

— Миссис Джонс говорила вам, что миссис Гарленд приезжала?

— Не помню, чтобы она хоть раз об этом говорила, — сказала Бренда безучастно. — Да и зачем ей?

— Но тогда?..

— Откуда я знаю? Понимаю, понимаю… Она брала такси у Кенова брата, верно?

Заметив изумление Вексфорда, она поспешила объяснить.

— Между нами говоря, миссис Джоан Гарленд любит пропустить стаканчик. А когда и два-три. Это можно понять, верно? После целого дня в этом магазине. Уму непостижимо, как они там умудряются хоть что-то продавать! Как такие места вообще существуют? Ну, в общем, если она перебирает, то есть видит, что уже превысила норму, она не станет вести машину, а позвонит брату Кена и попросит одно из его такси. Сначала — чтобы ее доставили сюда, потом — чтобы отсюда, куда уж ей там заблагорассудится. Конечно, она купается в деньгах, потому и вызывает такси не задумываясь.

— У вашего деверя таксопарк?

Миссис Харрисон изобразила утонченно-постный вид:

— Я бы это так не назвала. Он не дает рекламу, у него свой круг личных постоянных клиентов. — Тут она встревожилась. — Не глядите так — это не серый бизнес! Я скажу вам его имя, нам нечего скрывать. Расскажу все, что захотите. Конечно, всегда пожалуйста.

Раньше, когда его издательство публиковало книгу, которая могла бы, по его мнению, заинтересовать Вексфорда, Эмиас Айрленд всегда отправлял другу один экземпляр в подарок. Для Вексфорда было большим удовольствием, придя вечером домой, обнаружить адресованную ему бандероль — пухлый пакет с названием и эмблемой издательства на ярлыке. Но с тех пор как издательство «Карлайон-Брент» перестало существовать, Эмиас не присылал ничего, так что получить от него посылку, да еще крупнее обычной, было для Вексфорда особенно приятным сюрпризом. В этот раз на пакете стоял логотип издательства «Сент-Джайлз Пресс» — лев, несущий рябчика в пасти, — а внутри, между книгами, обнаружилось письмо на листке со знакомым грифом: пояснения от Эмиаса.

Эмиас решил, что в сложившихся обстоятельствах Вексфорду могут быть интересны три книги Давины Флори, которые они сейчас переиздают в новом формате: «Святой город», «По ту сторону стены» и «Полчища мидян». Если Рег захочет экземпляр первого — и теперь, увы, единственного — тома ее автобиографии, ему стоит только об этом сказать.

Далее Эмиас выражал сожаления, что долго не давал о себе знать: Рег, конечно, в курсе того, что произошло объединение нескольких издательств, но, скорее всего, не представляет, какими потрясениями это сопровождалось и как Эмиасу пришлось тревожиться за собственную судьбу. У них было беспокойное время, но теперь все, кажется, в полном порядке. У «Карлайон Квик», как они теперь называются, блестящий список новинок на эту осень. Особенно они довольны тем, что им удалось приобрести права на издание нового романа Огастина Кейси «Плеть».

Этого Вексфорду хватило, чтобы испортить удовольствие от книг. Пока он рассеянно проглядывал первую, раздался телефонный звонок. Шейла. Вечер четверга — обычное время ее звонка. Инспектор прислушался к голосу Доры, готовясь предаться любимой забаве — угадывать, о чем говорит Шейла, по тону жены: удивленному, счастливому, заинтересованному. Но сегодня ответы Доры не попадали ни в одну из привычных категорий. Он слышал в ее голосе горечь разочарования:

— О, дорогая!

И все более уныло:

— Но правильно ли это?

Вексфорд почувствовал на сердце какую-то тяжесть, будто в груди стало тесно. Он встал было из-за стола, потом снова сел и прислушался. Жестким холодным тоном, которого Вексфорд терпеть не мог, если так обращались к нему, Дора сказала:

— Думаю, тебе нужно поговорить с отцом.

Вексфорд взял трубку. И еще прежде, чем Шейла заговорила, он поймал себя на мысли, что голос Шейлы — самый чудесный из всех голосов, что ему приходилось слышать из женских уст. Чудный голос произнес:

— Мама на меня сердится. Думаю, ты тоже рассердишься. Я отказалась от той роли.

Какое облегчение, чудесное избавление! И вот в этом все дело?

— «Фрекен Жюли»? Полагаю, ты знаешь, что делаешь…

— Бог весть, папа, знаю я или не знаю… Дело в том, что я еду с Гасом в Неваду. Я отказалась от роли, чтобы поехать с ним в Америку.

XIV

Светящаяся на табло Кингсмаркэмского вокзала надпись сообщала, что в кассах действует экспериментальная схема обслуживания. Иными словами, вместо того чтобы удобно расположиться по два-три человека у каждого окошка, пассажиры теперь стояли в затылок между двумя натянутыми веревками, ничуть не лучше чем в Юстоне, где на перроне, от которого отходит манчестерский поезд, установили знак «Место для очереди». Ни информации о поезде, ни «Счастливого пути!», ни времени отправления — зато уверенное обещание очереди. Хуже, чем в войну. Вексфорд еще помнил войну — пусть смутно. Очереди были тогда в порядке вещей, но никто не заверял их официальной печатью.

Пожалуй, стоило поехать с Дональдсоном. Вексфорд не сделал этого, потому что движение по забитому машинами шоссе было бы сплошной нервотрепкой. А поезда в наше время едут быстро, в пробки не попадают, перед поездом не разроют дорогу, как то делают каждый уикенд на шоссе. Если не случится ураган или снежная буря, поезд прибудет по назначению.

В Кингсмаркэме инспектор купил газету и читал ее по дороге до Лондона. На вокзале Виктория он мог бы купить новую, чтобы отвлечь себя от мыслей о Шейле и обо всем, что случилось вечером. Но, с другой стороны, — если «Таймс» не помогла, поможет ли «Индепендент»?

Очередь не без изящества вилась по просторному залу. Пассажиры безропотно вставали в хвост. Очередь почти уже образовала замкнутый круг, и казалось, люди вот-вот возьмутся за руки и затянут «Доброе старое время». Но вот открыли проход, и путешественники не то чтобы ринулись, но заторопились, в нетерпении подталкивая друг друга, на перрон. Поезд был современный, новенький и блестящий. Вексфорд купил себе билет с местом. Он сел, развернул газету, и тут опять набежали мысли о Шейле, и в ушах зазвучал ее голос. Нежный звук этого голоса отозвался в душе Вексфорда болью.

— Ты возненавидел его еще до того, как увидеть!

Оказывается, она умеет браниться! Как шекспировская Катарина — странно, что эта роль ей так и не удалась.

— Не будь смешной, Шейла. Я никогда не настраиваюсь против человека прежде, чем встречусь с ним.

— Ну что ж, все когда-нибудь бывает впервые. Да я знаю, в чем дело. Ты ревнуешь! В этот раз у тебя для этого серьезная причина. Ты знал, что из прежних ни один для меня ничего не значил, даже Эндрю. Впервые в жизни я полюбила, и вот тут ты пришел в ярость. Ты почуял опасность, ты заранее ненавидел того, кого я полюблю. А почему? Да потому, что боялся, что я буду любить его больше, чем тебя!

Они и раньше часто ссорились. Оба легко заводились, выходили из себя, бурно выясняли отношения и через несколько минут уже не помнили, с чего начался спор. Но в этот раз все было иначе.

— Мы говорим не о любви, — сказал Вексфорд. — Мы говорим о здравом смысле и разумном поведении. Ты загубила лучшую роль из всех, что тебе до сих пор предлагали, ради того, чтобы тащиться к черту на рога с этим…

— Не смей! Не оскорбляй его!

— При всем желании не мог бы его оскорбить. Чем оскорбишь такого подонка? Этого пьяного матерящегося клоуна? Да самое грязное ругательство, какое я могу придумать, ему только польстит!

— О господи! Что бы я там ни унаследовала от тебя, я счастлива, что не твой язык! Послушай, отец…

Вексфорд разразился смехом.

— «Отец»? С каких это пор ты зовешь меня «отец»?

— Прекрасно, я никак не буду тебя звать! Послушай меня, ладно? Я люблю его всем сердцем! И никогда не покину его!

— Ты не на сцене в «Оливье», — сказал Вексфорд как можно более гадким тоном и, услышав, как Шейла задохнулась от гнева, продолжил: — И если ты не переценишь своего поведения, я сомневаюсь, что ты когда-нибудь очутишься там снова…

— Интересно, — сказала Шейла сухо (как много все-таки она взяла от него!), — ты вообще задумывался о том, как это необычно, когда взрослая дочь так близка с родителями, как были мы с вами, когда я вам звонила по два раза на неделе, постоянно заезжала… Ты никогда не задавался вопросом, почему так?

— Никогда. Я знал, почему это так. Потому что мы всегда любили тебя, были к тебе добры, ласкали тебя и избаловали до крайности, позволили тебе вытирать об нас ноги, и вот теперь, когда я собрался с духом, чтобы сказать тебе горькую правду — о тебе и этом мерзком маленьком недо…

Ему не удалось закончить фразу. Что бы он там ни намеревался объявить, для чего бы ни собирался с духом, он не добрался до этого, а теперь уже и забыл, что хотел сказать. Не успел он договорить слово, Шейла швырнула трубку.

Вексфорд понимал, что не стоило так разговаривать. Давным-давно от своей матери он слышал такую формулу раскаяния (очевидно, она была в ходу в годы ее молодости): «Беру назад все, что сказала!» Если бы только можно было отозвать назад все, что ты сказал! Произнес мамину волшебную фразу и стер оскорбления, зачеркнул насмешки, и будто не было тех пяти минут. Только не бывать этому, и никто лучше него не знает, что ни одно сказанное слово не пропадает, покуда не придет тот день, в который забывается все: и слова, и дела, и все, что было в человеческой жизни.

Телефон лежал у него в кармане. В поезде многие говорили по мобильным телефонам — по большей части, мужчины вели деловые разговоры. Еще недавно это было в новинку, теперь же — в порядке вещей. Он мог бы позвонить Шейле. Сейчас она, скорее всего, дома. Но услышав его голос, она сразу бросит трубку. Вексфорд, которого обычно не заботило, что подумают о нем другие, совсем не хотел, чтобы соседи по вагону увидели, какое лицо у него будет в этот момент.

Приехала тележка с кофе и вездесущими бутербродами — туг были и те, которые Вексфорд любил, в треугольных пластиковых коробочках. Все люди в мире — вернее, все, которые едят — делятся на две категории: на тех, кто, страдая, ест, чтобы успокоиться, и тех, кто от переживаний теряет аппетит. Вексфорд принадлежал к первой группе. Хотя инспектор завтракал и собирался вскоре съесть ланч, он все равно купил сэндвич с яйцом и беконом и благодарно съел, с надеждой думая о том, что в «Ройял Оук» его ждет такое, что немного отвлечет его от мыслей о Шейле.

В Крю инспектор сел в такси. Водитель знал о местной тюрьме все от и до. Где она находится, каковы особенности режима… Кого ему тут в основном приходится возить? — подумал Вексфорд. Не иначе посетителей — жен и подружек заключенных. Год или два назад здесь выдвигали предложение разрешить «супружеские свидания наедине», но на него благоразумно наложили вето. Секс закономерно находится в самом верху списка удовольствий, запрещенных в тюрьме.

Тюрьма оказалась довольно далеко за городом, она стояла, как рассказал таксист, в долине реки Уилок. Название «Ройял Оук», сообщил шофер тоном экскурсовода, происходит от старого дуба, давным-давно исчезнувшего, в ветвях которого однажды спрятался от врагов король Карл. Какой именно Карл, таксист не сказал, и Вексфорд позабавился тому, сколько таких деревьев росло и растет по всей Англии — наверное, их никак не меньше, чем кроватей, в которых спала Елизавета Первая. Одно точно такое дерево было в Черитонском лесу — поляна под ним служила популярным местом для пикников. Бедняга Карл, должно быть, потратил многие годы своей жизни, взбираясь на все эти дубы.

Огромная, бесконечная и тоскливая стена — определенно, самая длинная ограда в Средней Англии. Вокруг ни деревца. Местность, в которой расположилась эта кучка бурых краснокирпичных строений, была столь голой и пустынной, что название ее звучало как анекдот. «Королевская тюрьма «Ройял Оук»…

Инспектор прибыл на место. Вернется ли за ним такси? Водитель вручил Вексфорду визитку фирмы — стоит только позвонить — и довольно поспешно скрылся, будто боялся, что если задержится хоть на минуту, рискует вовсе не уехать отсюда.

Комендант по имени Дэвид Кэрнз угостил инспектора чашкой кофе в довольно уютной комнате с ковром на полу и плакатами в рамочках на стенах. В остальном комната выглядела как любое помещение такого сорта, только пахло здесь немного получше. Кэрнз высказал предположение, что инспектор, должно быть, все знает о тюрьме «Ройял Оук», и Вексфорд ответил, что, пожалуй, да. Это не помешало Кэрнзу добавить к кофе рассказ о своей тюрьме и о том, как она выживает вопреки неодобрению властей и недовольству министерства внутренних дел. Этот идеалист с горящими глазами явно гордился своим делом.

Парадокс, но в «Ройял Оук» посылали самых опасных и закоренелых уголовников. Конечно, если они сами того хотели. И столькие хотели сюда попасть, что список ожидающих состоял в этом году более чем из ста имен. Стража и заключенные называли друг друга по именам. В распорядке дня значились групповая терапия и коллективные консультации. Заключенных не делили по статьям, в этой уникальной тюрьме не существовало уголовной иерархии с убийцами и грабителями наверху и насильниками и растлителями внизу. В «Ройял Оук» попадали только по направлению, обычно — по рекомендации главного врача тюрьмы. Это напомнило Вексфорду о том, что здешний главный врач Сэм Розенберг ждет его у себя прежде, чем инспектор отправится к Джему Хокингу. Направляясь к врачу, он уже знал, что здесь принято называть друг Друга по именам, и никакие «сэр» или «доктор» не в ходу.

Служитель проводил Вексфорда в больницу, которая находилась в соседнем крыле. По пути им встретились несколько свободно (насколько это возможно к таком месте) передвигающихся обитателей тюрьмы, одетых в спортивные костюмы или в брюки и свитера. Инспектор не смог удержаться и заглянул через внутреннее окно в комнату, где проходил сеанс групповой терапии. Заключенные сидели кружком. Как сказал инспектору тюремный служитель, они открывали друг другу сердца и обнажали свои души, учились вытаскивать на поверхность свои глубинные расстройства. Вексфорд подумал, что выглядят они точно такими же пришибленными и жалкими, как и большинство попавших в тюрьму людей.

В тюремном лазарете стоял тот же запах, что и в стовертонской больнице: смесь лизола, лаймового сока и пота. Все больницы пахнут одинаково, кроме частных, которые пахнут деньгами. Доктор Розенберг размещался в комнате, похожей на каморку дежурной сестры в Стовертоне. Не хватало лишь табачного тумана. За окном открывался вид на ровную зеленую лужайку и ряд столбов электропередачи.

Только что принесли ланч. Вполне достаточно для двоих. Неаппетитные комья коричневой слизи на подушечках из вареного риса — наверное, цыпленок карри, — затем фруктовые пирожки и пакетик искусственных сливок. Вексфорд все равно ел не для удовольствия, а для успокоения, так что сразу же принял приглашение

Сэма Розенберга присоединиться. За едой они говорили о Джеме Хокинге.

Тюремный врач был невысокий коренастый мужчина лет сорока с круглым детским лицом и густой щеткой до срока поседевших волос. Одет он был так же, как заключенные, — в спортивный костюм и кроссовки.

— Ну, что вы думаете? — спросил он, махнув рукой в сторону двери и потолка. — Об этом месте, я имею в виду. Не очень похоже на весь «сервис», а?

Вексфорд понял, что «сервис» означает исправительную систему, и согласился, что и вправду не похоже.

— Конечно, с виду не скажешь, что это действует, если «действие» должно заключаться в том, чтобы они больше ничего не натворили. Но ведь, с другой стороны, здесь трудно судить, потому что большинство из этих парней вряд ли получит возможность где-нибудь что-нибудь натворить. Это пожизненники. — Сэм Розенберг горбушкой хлеба подтер с тарелки остатки соуса. Еда явно пришлась ему по вкусу. — Джем Хокинг сам попросился к нам. Его осудили в сентябре, и сначала он попал не то в Скрабз, не то в Вондсворт. Там он буянил и чуть не разнес тюрьму на куски. Сюда его направили перед самым Рождеством, и в то, чем мы тут занимаемся — а это, если грубо, постоянное проговаривание своих бед, — он сразу бросился с головой.

— А что он совершил?

— За что его посадили? Он забрался в дом, хозяйка которого взяла на уикенд выручку из своей лавки, избил старушку до полусмерти трехкилограммовым молотком и забрал пятьсот фунтов, которые нашел в ее сумочке. Старушке было семьдесят два года.

— Огнестрельное не применял?

— Насколько мне известно, нет. Съешьте пирожок, а? Они с малиной и красной смородиной, совсем не плохи. Сливки у нас обезжиренные, потому что я, знаете, помешан на холестерине. То есть — боюсь его. Стараюсь с ним бороться. Джем сейчас болен. Он думает, что уже умирает, но это не так Пока не так.

Вексфорд поднял бровь:

— Уверен, не от холестерина.

— Да нет. Вообще-то я его холестерин не проверял… — Розенберг замялся. — Многие копы — простите, не хотел вас обидеть, — многие полицейские до сих пор неприязненно относятся к геям. Полисмены все время отпускают шуточки про педиков, кривляются. Может, и вы такой? Нет, я вижу, что нет. Но вы, наверное, все равно думаете, что все гомосексуалисты — парикмахеры и танцоры балета. Не нормальные мужчины. Читали Жене?

— Немного. И очень давно.

Вексфорд попытался вспомнить названия и вспомнил только одно — «Богоматерь цветов».

— А я имел в виду скорее «Керель». Жене лучше, чем кто-либо, показывает, что гомосексуалисты могут быть такими же лихими и жестокими, как мужчины нормальной ориентации. Даже более жестокими, более злыми. Среди них есть воры и убийцы, кровожадные злодеи, а не только модельеры.

— Значит, Джем Хокинг из таких?

— Джем не знает всех этих нынешних теорий, он не «прятался в чулане» и не «выходил из чулана». Но одна из причин, по которой он хотел к нам попасть, — желание открыто говорить о своей гомосексуальности с другими мужчинами. Говорить об этом день за днем, беспрепятственно, рассказывать в группе. В его мире предрассудки властвуют сильнее, чем где бы то ни было. Ну а потом он заболел.

— Хотите сказать, у него СПИД?

Сэм Розенберг пристально посмотрел на Вексфорда.

— Ну вот, и вы связываете СПИД с гомосексуалистами. Поймите, через год-другой он будет столь же обычен и среди натуралов. Это не болезнь геев. Вовсе нет.

— Но болезнь Джема Хокинга, так ведь?

— Джем Хокинг ВИЧ-инфицирован. Сейчас у него тяжелая форма гриппа. У нас в «Ройял Оук» эпидемия, и он заболел тяжелее, чем другие, попал в больницу, пролежит неделю. Но к концу недели, если не будет неожиданностей, вернется в коллектив… Сам он настаивает, что у него пневмония на фоне ВИЧ-инфекции, и думает, что я не решаюсь открыть ему правду. Испугавшись, что умирает, он захотел вас увидеть.

— А зачем?

— Этого не знаю. Не спрашивал. Да он бы и не сказал. Он хочет говорить с вами. Так что, кофе?

Он был тех же лет, что и врач, но темноволосый и смуглый, с недельной щетиной на щеках и подбородке. Наслышанный о новых веяниях в больницах, инспектор ожидал застать больного на ногах, в халате, сидящим на стуле, но Джем Хокинг лежал в постели. У него был больной вид — Дейзи никогда не выглядела такой изможденной. Руки, сложенные на красном одеяле, были синими от наколок.

— Как дела? — спросил Вексфорд.

Хокинг не торопился отвечать. Приложил украшенный синими узорами палец к губам и потер. Потом проговорил:

— Плохо.

— Так что, когда вы были в Кимнгсмаркэме? Ведь вы мне это хотели рассказать?

— В прошлом мае. Зазвенели колокольчики, а? Только уже поздно, кажется.

— Как знать.

— Я умираю. Ты этого не знал?

— А вот врач так не считает.

Злая ухмылка исказила лицо Джема Хокинга.

— Так они и скажут правду! — Он презрительно фыркнул. — Даже здесь! Никогда не говорят правду — ни здесь, ни где бы то ни было. Это невозможно, правду говорить нельзя! Приходится слишком много объяснять, приходится копаться в своей душе. Каждым словом кого-нибудь оскорбляешь и только выказываешь, какой ты выродок. Задумывался когда-нибудь об этом?

— Задумывался, — ответил Вексфорд.

Хокинг ожидал чего угодно, только не простого утвердительного ответа. После небольшой паузы он продолжил:

— Все время только и повторяешь: «Ненавижу! Чтобы вы сдохли!» Вот и вся правда. И еще: «Хочу умереть, но до смерти боюсь смерти!» — Он перевел дыхание. — Я скоро сдохну, точно. Может, переживу еще один приступ, но будет следующий — и меня понесут ногами вперед. А может, и не придется ждать следующего. Мать твою, с Дэйном все вышло намного быстрее!

— Кто такой Дэйн?

— Я надеялся, что успею рассказать вам, прежде чем умру. Теперь успею, конечно. Что я теряю? Я уже все потерял, кроме жизни, да и та уже висит на волоске.

Лицо Джема Хокинга как будто сжалось, глаза словно сблизились, и человек, которого Вексфорд неожиданно увидел перед собой, оказался одним из самых гнусных типов, с какими инспектору приходилось сталкиваться.

— Хочешь узнать кое-что? Последнее удовольствие, которое мне осталось, — разговаривать о моем конце. Людям становится неловко, и мне приятно видеть, как они теряются и не знают, что сказать.

— Я не теряюсь.

— Ну а чего ты тогда ждешь, гребаный коп?

Вошел санитар — мужчина в джинсах и коротком белом халате. В годы молодости Вексфорда его назвали бы «мужчина-сиделка». Тогда говорили и «женщина-врач». В этих наименованиях не было никакого непочтения, но они хорошо показывали, чего общество ожидало от мужчин и женщин.

Санитар услышал последнюю реплику больного:

— Грубить ни к чему, Джем, тебя к этому никто не вынуждает. Что проку бросаться грязью? — и напомнил, что пришло время пить антибиотики.

— Какой в них, к чертям, прок, — сказал Хокинг. — Пневмония — это вирус, придурки вы чертовы.

Вексфорд терпеливо ждал, пока Хокинг, вяло протестуя, примет свои таблетки. Он действительно выглядел тяжелобольным. Вексфорд видел: этот парень — не жилец. Ожидая, пока уйдет санитар, больной, склонив голову набок, разглядывал синие узоры на своих руках.

— Спрашиваешь, кто такой Дэйн? Я скажу. Дэйн был моим другом. Дэйн Бишоп. Дэйн Гэвин Дэвид Бишоп, если хочешь целиком. Ему было всего двадцать четыре…

«И я его любил», — повисло в воздухе невысказанным. Вексфорд читал это в лице Хокинга: «Я его любил». Но инспектор не был склонен миндальничать — особенно с убийцей, особенно с таким, который с молотком напал на старуху. Любил, так что с того? Разве любовь к другому искупает твои собственные грехи? Разве она делает тебя добрым?

— Мы вместе с ним работали в Кингсмаркэме. Но это ты и так знаешь. Ты знал это прежде, чем приехал сюда, а иначе ты бы вообще не приехал.

— Более или менее, — сказал Вексфорд.

— Дэйну нужны были деньги на лекарство. Американское лекарство, но его можно купить и здесь. Называется сокращенно… да неважно.

— АЗТ?

— Нет, умный коп, если на то пошло, это был ДДИ, дидеоксиинозин. Нечего и говорить, в наших драных государственных больницах его не бывает.

«Хватит оправдываться, — подумал Вексфорд. — Не прикидывайся ягненком». Он подумал о сержанте Мартине. Горячая голова, безрассудный, но сильный и яркий человек. Искренний, доброжелательный, честный — соль земли.

— Так Дэйн Бишоп умер?

Джем Хокинг молча посмотрел на него — глазами, полными боли и ненависти, — и Вексфорд подумал, что Джем ненавидит его за то, что не сумел смутить. Не исключено, что единственной целью этого действа, этого «признания» было вызвать замешательство у инспектора и упиваться его смущением.

— От СПИДа, полагаю, — сказал инспектор, — и довольно скоро после ограбления.

— Умер. Прежде чем мы достали лекарство. Быстро сгорел… Мы видели то описание, что вы составили, пятна на лице и вся эта шняга. Это были ни черта не прыщи, мать твою. У него была саркома Каиоши.

Вексфорд сказал:

— У него был пистолет. Откуда он его взял?

Хокинг безразлично пожал плечами:

— Спрашиваешь меня? Ты же не хуже моего знаешь: если нужно, ствол достать легко. Он у него был, вот и все. «Магнум». А откуда, Дэйн не говорил. — Хокинг искоса хитро посмотрел на инспектора. — Он бросил его, уронил, когда убегал из банка.

— А, — произнес Вексфорд едва слышно, почти про себя.

— Боялся, что его схватят с оружием. Ведь он уже болел, а болезнь делает слабым. Больной — как старик. Дэйну было всего двадцать четыре, но он уже был немощным. Потому он и застрелил того придурка — не хватило сил, не выдержал напряжения. Когда он выстрелил, меня там уже не было, я заводил машину.

— Вы были с ним заодно. И знали, что у него пистолет.

— А разве я отказываюсь?

— Это вы купили машину на имя Джорджа Брауна?

Хокинг кивнул.

— Да, мы купили тачку. И еще массу всяких вещей. Машину думали перепродать — хранить у себя те банкноты мы не решались. Я завернул деньги в газету и зарыл в мусорной куче. Тачку продали — неплохо распорядились, а?

— Это называлось бы отмыванием денег, — сказал Вексфорд. — Если бы масштаб был побольше.

— Но он умер, не успев достать лекарство.

— Это вы уже сказали.

Джем Хокинг привстал на постели.

— Ты отмороженный ублюдок! В любой другой тюрьме, где мне приходилось сидеть, тебя не оставили бы со мной наедине.

Вексфорд поднялся.

— Что ты мне сделаешь, Джем? Я в три раза крупнее тебя. Ты меня не смутил. И не впечатлил.

— Но и ты мне ни черта не сделаешь! Весь мир бессилен против умирающего.

— Ну, я бы не сказал. Закон нигде не говорит о том, что умирающему нельзя предъявить обвинение в грабеже и убийстве.

— Ты не станешь!

— Непременно стану, — ответил Вексфорд, выходя.

Под проливным дождем Вексфорд сошел с поезда в Юстоне. Дождь не переставал всю дорогу от вокзала Виктория до Кингсмаркэма. Оказавшись дома, он сразу же попробовал позвонить Шейле. Раздавшийся в трубке голос Шейлы с интонациями леди Макбет — «Дай мне кинжалы!» — предложил оставить сообщение после сигнала.

XV

Работа была для Барри Вайна или даже Карен Малэхайд, но Вексфорд взялся за нее сам. Фреда Харрисона, беспокойного человечка, выглядевшего уменьшенной и состаренной копией Кена, высокий ранг инспектора, казалось, перепугал. Вексфорд спросил, когда он в последний раз отвозил Джоан Гарленд в Танкред-Хаус, и Фред, посмотрев в журнале, назвал дату за две недели до убийства.

— Если б знал, что дойдет до беды, я бы к ней на выстрел не подошел! — заверил инспектора Фред Харрисон.

При всем своем мрачном настроении Вексфорд развеселился.

— Сомневаюсь, что это доведет до беды вас, мистер Харрисон. А видели ли вы Джоан Гарленд, или, может, говорили с ней 11 марта?

— Нет-нет, ничего, ни весточки с… как я сказал?.. правильно, 26 февраля.

— А в тот вечер что было? Она позвонила вам и попросила отвезти в Танкред-Хаус? В котором часу? В восемь? В восемь пятнадцать?

— Если б знал, что дойдет до беды, я бы ее никуда не повез. Уж поверьте! Она позвонила, как всегда, около семи и сказала, что ей нужно в Танкред к половине девятого. Как всегда, я ответил, что подберу ее в начале девятого — это вполне заблаговременно — но она сказала, мол, не хватало приехать без десяти. Что ж, мы прибыли в Танкред в восемь десять или в восемь пятнадцать. Иначе и быть не могло — мы еще и ехали короткой дорогой. Она никогда не слушала меня — до смерти боялась опоздать. Это всегда так бывало. Иногда я ее ждал там. Она просила подождать часок, тогда можно было заглянуть к брату.

Это Вексфорда уже не интересовало.

— Вы уверены, что она не звонила 11 марта? — спросил он еще раз.

— Поверьте, я всю правду рассказал. Неприятностей мне не надо.

— Как вы думаете, а на других такси она могла ездить?

— Да зачем это? Мной она была совершенно довольна. Каждый раз говорила: «Ах, Фред, не знаю, что бы я без тебя делала, кто бы меня спасал!» Она говорила, что только мне доверяет себя возить.

Вексфорд понял, что большего из этого суетливого Фреда Харрисона не вытянешь, распрощался и отправился в Танкред-Хаус. Вел он сам и решил ехать через Помфрет-Монакорум.

Он ехал здесь всего во второй раз. Стоял погожий ясный день. Накануне прошел дождь, и теперь лес был полон подспудного, но оживленного движения, свежего дыхания ранней весны. Дорога петляла по склону лесистого холма, спускаясь к Танкред-Хаусу. Листья на деревьях еще не появились, только боярышник уже окутался зеленой дымкой, а дикие сливы стояли в белом цвету, как в фате.

Вексфорд ехал медленно. Пугливый Фред Харри-сон недолго занимал его — скоро все его мысли снова были о Шейле. В его памяти раз за разом прокручивались все обидные слова, сказанные в той безобразной перепалке.

«…Ты был готов ненавидеть любого, кого я полюблю. А почему? Потому что боялся, что я буду любить его сильнее, чем тебя».

Вексфорд едва не застонал в голос.

За окном, как яркие солнечные пятна, мелькали желтые россыпи борца. Инспектор опустил стекло и почувствовал на лице дуновение теплого весеннего воздуха, сладкого воздуха равноденствия, первого-второго дня весны. Вечером, когда в окна хлестал дождь, сначала он, потом Дора пробовали позвонить Шейле. Он хотел признать свою неправоту и попросить прощения. Но в трубке раздавался гудок за гудком, и никто не отвечал. Уже без надежды он позвонил в девять, потом в половине десятого — и в этот раз включился автоответчик. Текст сообщения был необычным для Шейлы. Если прежде это могло быть «Если вы хотите предложить мне главную роль или пригласить на ужин в «Каприз»… или «Дорогуша (с ее актерской интонацией это равно могло относиться и к нему, и к Кейси, и к женщине, которая приходит убирать в доме), Шейлы сейчас нет…», то теперь Вексфорд услышал сухое: «Шейла Вексфорд. Меня сейчас нет. Оставьте сообщение, и я вам, вероятно, перезвоню». Он не оставил никакого сообщения и отправился в постель с тяжелым сердцем. «Я потерял ее», — думал Вексфорд. Кейси ее похитил. И дело было не в том, что она уезжает за шесть тысяч миль. С тем же успехом они могли поселиться в Помфрет-Монакоруме. Вексфорд потерял дочь, их отношения никогда не будут прежними.

Дорожка в последний раз вильнула со склона и побежала по ровному месту. По обеим ее сторонам на многих акрах тянули к свету тонкие красновато-коричневые ветви посадки молодых деревьев, разбитые, наверное, не больше двадцати лет назад. Белоснежными и нежно-зелеными букетами мелькали боярышник и терновник. Бурую сухую листву, устлавшую землю под деревьями, испятнали солнечные зайчики.

Впереди на дороге инспектор заметил движение. Кто-то шел издалека ему навстречу. Молодой человек, нет, девушка. Ближе, ближе — и вот Вексфорд узнал ее. Дейзи. Как ни удивительно было видеть ее в этот час в этом месте, сомнений быть не могло. Завидев машину, девушка остановилась. На таком расстоянии она, конечно, не могла узнать, кто едет. Она была в джинсах и куртке-пилоте, левый рукав которой болтался пустым. На шее длинный пунцовый шарф. Лишь по тому, как расширились ее глаза, инспектор понял, что Дейзи узнала его — она не улыбалась. Вексфорд остановил машину и опустил стекло. Дейзи не стала дожидаться вопроса.

— Я вернулась. Я знала, что они станут меня удерживать, дождалась, пока Николас уйдет на работу, сказала Джойс: «Спасибо за заботу. Я возвращаюсь домой» — и ушла. Она говорила, мол, не следует мне этого делать, мне нельзя одной. Вы же знаете ее манеру: «Прости меня, милая, но тебе это не под силу. А как же твои вещи? И кто там будет заботиться о тебе?» Я ответила, что уже вызвала такси и что сама прекрасно о себе позабочусь.

Вексфорд подумал, что на самом деле ей никогда не приходилось заботиться о себе, что и теперь, как прежде, заботиться о ней будет Бренда Харрисон. Но такого рода заблуждения свойственны всем молодым людям без исключения.

— Прогуливаетесь по владениям?

— Я уже давно брожу. Хотела возвращаться. Устаю быстро. — В ее облик вернулось уныние, взгляд снова был горьким. — Не подвезете меня?

Инспектор открыл ей дверцу изнутри.

— Мне уже восемнадцать, — сказала Дейзи без особого задора. — Буду жить, как захочу. Как мне справиться с этим ремнем? Перевязь мешает и все эти бинты.

— Можете не надевать. На частной дороге это не обязательно.

— Правда? Вот уж не знала. А вы надели.

— Сила привычки. Дейзи, вы намерены остаться здесь? Будете жить одна?

— Но это все мое.

В этих словах, произнесенных самым мрачным тоном, звучала горечь.

— Разве я не могу жить у себя дома?

Инспектор не ответил. К чему сообщать то, что ей и так известно? Одинокая молодая женщина будет здесь беззащитна… Тем более ни к чему наводить ее на мысль о том, что преступник, возможно, захочет закончить работу, начатую две недели назад. Если эти опасения серьезны, нужно установить в Танкреде круглосуточную охрану, а не пугать Дейзи понапрасну.

Вместо этого он вернулся к теме, которую они обсуждали в последний раз у Вирсонов.

— А ваш отец так и не появлялся?

— Мой отец?

— Вы ему дочь, Дейзи. И он, конечно, знает, что с вами. Вся страна знала. Нельзя было не заметить всех этих сообщений по телевидению и в газетах. А сегодня репортажами с похорон об этом напомнят все ежедневные газеты. Ну, или я очень заблуждаюсь. Думаю, вам следует ожидать его появления.

— Если он хотел связаться со мной, разве он уже не сделал бы этого?

— Он ведь не знал, где вы. Насколько нам известно, он звонил в Танкред-Хаус каждый день.

Сказав это, Вексфорд подумал — уж не отца ли Дейзи безуспешно высматривала на кладбище? Того полумифического отца, о котором никто не вспоминал, но который где-то должен существовать.

Инспектор затормозил у фонтана. Дейзи выбралась из машины и стояла, глядя на воду. Видимо, привлеченные солнечным светом, несколько рыб собрались у самой поверхности. Белые или, скорее, бесцветные, но с яркими красными головами. Дейзи подняла глаза на мраморные фигуры: девушка, на бегу превращающаяся в дерево, ее руки уже начали покрываться листьями, а ноги — корой, и обвивший ее рукой Юноша-преследователь с жадным взглядом.

— Аполлон и Дафна, — сказала она. — Копия Бернини[17]. Считается, что хорошая. Я не разбираюсь в этом, меня такие вещи как-то не интересуют. — Она скорчила гримасу. — Давине она нравилась. Уж та знала в таких вещах толк. Я так думаю, Аполлон хотел ее изнасиловать. Вам не кажется? Эту историю облекают в высокие слова и красивые фразы, но он именно так собирался с ней обойтись.

Вексфорд молчал, думая — что за событие из жизни Дейзи отозвалось этой ее внезапной тирадой?

— Он не собирался ухаживать, да? Пригласить ее на обед, преподнести ей кольцо в день помолвки… А люди такие дураки!

Слегка тряхнув головой, она повернулась и пошла прочь от фонтана. И тут же заговорила на другую тему.

— Я спрашивала у мамы об отце, когда была маленькой. Вы же знаете, дети все хотят знать. А мама… она всегда делала так — если ей о чем-то не хотелось говорить, она отправляла меня спросить у Давины. Постоянно говорила: «Иди спроси у бабушки!» И когда я спросила Давину об отце, она ответила… Вы не поверите, но она сказала так: «Милая, твоя мама в молодости была футбольной фанаткой. Ходила смотреть, как он играет. Так они и познакомились». А потом добавила: «Не буду на этом заострять внимание, но он был человек из низов». Ей нравились такие выражения — что-то вроде изящного жаргона: «футбольные фанатки», «человек из низов». «Забудь о нем, милая, — сказала Давина, — представь себе, что ты появилась на свет в результате партеногенеза, как водоросль». И тут же стала объяснять, что такое партеногенез. Это было так для нее типично — любой разговор превращать в урок. Не могу сказать, что это внушило мне хоть немного любви или уважения к отцу.

— Вы знаете, где он живет?

— Где-то в северном Лондоне. Он женат. Если хотите, пойдемте в дом и разыщем его адрес.

Входная дверь не была заперта. Вексфорд последовал за Дейзи в дом. Внутренняя дверь хлопнула у них за спиной так, что звякнули стекла. Цветущие лилии наполняли оранжерею каким-то искусственным запахом, ароматом парфюмерного магазина. По этому холлу Дейзи ползла к телефону, оставляя кровавый след на гладком блестящем полу, ползла мимо тела Харви Коупленда, убитого на этих вот ступенях. Инспектор заметил, как девушка бросила взгляд на лестницу — туда, где срезали кусок ковра и обнажились деревянные ступени. Она прошла к дверям в противоположном конце холла — за ними располагался кабинет Давины Флори.

Инспектор еще не бывал в этой комнате. Все стены тут были заняты книжными полками. Единственное окно выходило на мощеный задний двор и на стену serre chaude. Все это было вполне предсказуемо, но искусно сработанный глобус из темно-зеленого стекла на столе и садик бонсай в керамическом лотке под окном показались инспектору несколько неожиданными. Удивило его и отсутствие компьютера, пишущей машинки и каких бы то ни было электронных устройств. На столе подле кожаного пенала лежал золотой «Монблан». В малахитовой карандашнице торчали шариковые ручки, карандаши и нож для бумаги с костяной ручкой.

— Она все писала от руки, — пояснила Дейзи, копаясь в верхнем ящике стола. — Печатать не умела и не хотела учиться. Вот. Это она. Давина называла ее книжкой «неприятных адресов». Сюда она записывала адреса людей, которые ей не нравились, или тех, чье знакомство было ей бесполезно.

Список недружественных адресов оказался довольно длинным. Вексфорд открыл на букве «джей» и обнаружил только одного Джонса с инициалами Г.Г. и лондонским адресом. Телефона не было.

— Дейзи, я не могу понять, почему у вашей бабки был адрес вашего отца, а у матери — нет? Или был и у нее? И почему он записан как Г.Г.», без имени? Все-таки он был ей зятем.

— О, вы не понимаете, — Дейзи улыбнулась мимолетной улыбкой. — Ей нравилось за всеми следить. Она должна была в любой момент знать, где он и что делает, пусть и не собиралась с ним встречаться до конца своих дней… — Дейзи осеклась, потом продолжила: — Понимаете, она любила все контролировать, всем распоряжаться. Сколько бы он ни переезжал, она всегда знала, где его искать. Можете быть уверены, что этот адрес верный. Я думаю, она ждала, что однажды он появится и… в общем, потребует денег. Она часто говорила, что рано или поздно откуда ни возьмись объявляется большинство ее прежних знакомых. А мама… сомневаюсь, что у нее вообще когда-то была записная книжка.

— Дейзи, я думал, как бы потактичнее спросить вас об этом, но не знаю, как подобрать слова. О вашей матери… — Вексфорд замялся. — О друзьях вашей матери…

— Вы имеете в виду, были ли у нее любовники? Был ли друг?

Ее догадливость в который раз порадовала инспектора. Он кивнул.

— Вам она, наверное, не казалась молодой, но ей было всего сорок пять. Да и вообще, что бы люди ни говорили, возраст, по-моему, в этих делах не имеет особого значения. Друзей противоположного пола, романтические связи люди заводят в любом возрасте.

Дейзи неожиданно осклабилась.

— Давина бы точно завела. Если бы Харви слетел со своей жердочки… — В следующую секунду до нее дошла вся неуместность сказанного. Она ахнула и прикрыла рот ладонью: — О боже! Забудьте, что я сказала сейчас. Этого не было! Что заставляет нас говорить такие вещи?

Вместо того чтобы ответить (а ответить ему было нечего — «Беру назад все, что сказала!»), он мягко напомнил, что она собиралась рассказать о Наоми. Дейзи вздохнула.

— Не помню, чтобы она с кем-нибудь встречалась. Не помню, чтобы она говорила про каких-нибудь мужчин. Думаю, они ее просто не интересовали. Давина часто говорила маме, что ей нужен мужчина, чтобы «не замыкаться в себе», и даже Харви пытался тут поспособствовать. Помню, раз он пригласил к нам какого-то субъекта из политической тусовки, и Давина рассуждала, подойдет ли он для мамы… Они думали, я не пойму, что они имеют в виду, но я все поняла… В прошлом году мы были в Эдинбурге на книжном фестивале — Давина как-то там была занята, — и мама подхватила грипп и все две недели пролежала в постели. Давина все сокрушалась, какая это досада, ведь она там встретила сына одного своего друга, который очень подошел бы маме. Так она сказала Харви — что он «подошел бы» для мамы… А маме и так было хорошо. Она была довольна жизнью. Ей нравилось понемногу возиться в этой галерее, смотреть телевизор, ни за что не отвечать, понемножку рисовать, сочинять одежду и все прочее. Все эти волнения и хлопоты с мужчинами были ей совсем ни к чему.

Лицо Дейзи внезапно исказило горькое отчаяние, безутешная обида ребенка. Она навалилась на стол, подперев лоб рукой и запустив пальцы в волосы. Инспектор ожидал вспышки негодования, жалоб на судьбу, воплей протеста: отчего это случилось с ее матерью — простой и нетребовательной безобидной женщиной… Но вместо этого Дейзи, подняв голову, ровным голосом сказала:

— Джоан, как я понимаю, была такая же. Тратила тысячи фунтов на одежду, на косметический салон, прическу, массаж и все такое, но не ради мужчин. А ради чего, не знаю. Может, для самой себя… Давина была всегда настроена на любовь, на мужчин. Она называла это наполненной жизнью и думала, что это так современно — это се слово. Но на самом деле женщинам это больше не нужно. Им нравится появляться в своей женской компании… Сегодня для того чтобы быть настоящей женщиной, не нужно иметь рядом мужчину. Уже не нужно.

Казалось, она пытается в чем-то оправдать себя, в чем-то убедить. Вексфорд сказал:

— Миссис Вирсон говорит, что ваша бабка хотела, чтобы вы повторили ее жизнь, все ее шаги.

— Да, но без ее ошибок. Я же говорю, она стремилась контролировать людей. Меня-то не спросили, хочу ли я поступать в университет, хочу ли путешествовать и писать книги, и… и заниматься сексом со множеством разных людей. — Дейзи смотрела куда-то в сторону. — Но они почему-то не сомневались, что я все это буду делать. А я не буду. Я даже не хочу поступать в Оксфорд — да я, в общем, и не смогу, если у меня не будут сданы даже выпускные. Я хочу быть собой, а не чьим-то творением.

«Итак, время все-таки делает свое дело, — подумал инспектор, — время лечит». Но то, что Дейзи сказала в следующий момент, тут же заставило его усомниться.

— Если я вообще чего-то хочу. Если для меня хоть что-то имеет значение.

Инспектор ответил не сразу.

— Кое-что вы, возможно, захотите — посмотрите, как мы превратили вашу тихую обитель в полицейский участок?

— Не сейчас. Хочется побыть одной. Только я и Куинни. Она мне обрадовалась. Прыгнула с перил мне на плечо, как раньше. А мурлычет! Будто лев рычит. Я хочу пройтись по дому, осмотреться, заново с ним познакомиться. Для меня он изменился, понимаете. Тот же — но другой. В столовую я не пойду. Я уже попросила Кена опечатать ту дверь. На время, конечно. Чтобы я не открыла ее… нечаянно… забывшись.

Редко увидишь, как человек дрожит. Тело Дейзи не содрогалось, но Вексфорд увидел признаки внутреннего озноба: краска сбежала с ее лица, кожа на шее покрылась пупырышками. Вексфорд подумал, не рассказать ли ей о том, какие меры он думает принять для ее безопасности, но решил, что все же лучше будет поставить Дейзи перед фактом.

Она прикрыла глаза. Когда она снова взглянула на него, Вексфорд понял, что Дейзи сделала над собой усилие, чтобы не заплакать. Веки у нее припухли. Он думал, что лишь только уйдет, Дейзи даст выход своему горю, но в тот момент, когда он выходил из комнаты, зазвонил телефон. Не сразу решившись, Дейзи подняла трубку, и инспектор услышал:

— О, Джойс, так мило, что вы позвонили, но я в порядке. Тут все будет хорошо.

В ближайшую ночь с Дейзи в Танкред-Хаусе останется Карен Малэхайд, в следующую — Анни Леннокс, потом Розмари Маунтджой и так далее. Инспектор подумывал и о том, не установить ли круглосуточный пост из двоих констеблей, но, представив реакцию заместителя начальника полиции Фриборна, только с досадой махнул рукой. Он так и слышал ответ Фриборна: людей, как всегда, не хватает, а потерпевшей совсем ни к чему приезжать туда одной, у нее есть друзья, мы не должны тратить деньги налогоплательщиков на охрану девицы, которая по собственной прихоти решила оставаться одна в пустом доме вдали от людей.

Но Карен, Анни и Розмари были только рады. Никому из них в жизни не приходилось ночевать в таком большом доме. Коттедж на две семьи с тремя спальнями или квартира в большом жилом доме — все, что они видели. Под влиянием момента инспектор решил, что Карен и сообщит Дейзи о том, что ее будут охранять. Чтобы пощадить ее чувства.

И пощадить его самого. Ему нужно как можно реже видеть эту девушку. Вексфорд понял, наконец, природу того беспокойства и тревоги, которые он почувствовал, глядя на нее в церкви. И это понимание привело его в ужас. Он сидел за своим столом в конюшне, невидящим взглядом уставившись на кактус, похожий на персидскую кошку. Проходили минута за минутой. Полных десять минут он всерьез верил, что влюблен в Дейзи Джонс.

Он отнесся к этому как к опасной немочи, смертельной болезни, по поводу которой его мог бы, наверное, просветить доктор Крокер. Он испугался этого, как Джем Хокинг испугался нависшего над ним рока.

Разумеется, такое с ним случалось и раньше. Они с Дорой были женаты больше тридцати лет, и за это время у него было всякое. Та молодая голландка, прелестная Нэнси Лейк и другие, не считая интрижек на работе. Но он любил Дору, и они были счастливы вместе.

А теперь это было просто смешно. Он и это дитя! Но стоило ему увидеть ее, посмотреть в ее печальное лицо, и день расцветал для него. Когда она говорила с ним, сидела рядом, он чувствовал себя счастливым. И как она необыкновенно прекрасна, умна и добра…

С одной целью — проверить свои чувства — он попытался представить, как это было бы с Дейзи. Ее наготу, свое вожделение, секс. Все это выглядело какой-то дичью. Вексфорду стало неуютно до дрожи. Оказалось, она не будила в нем ни малейшего желания. Он не смог бы дотронуться до нее и кончиком пальца — даже в фантазиях, в тайных помыслах.

Нет, он понял, что с ним. Десять минут назад он готов был застонать, но теперь из груди инспектора внезапно вырвался громкий отрывистый хохот.

Барри Вайн, поглощенный чтением отчета, повернулся и внимательно посмотрел на Вексфорда. Тот подавил смех и изобразил мрачную мину. Он думал, Барри собирается что-то сказать, задать какой-нибудь неуместный вопрос, как поступил бы бедняга Мартин, но инспектор, как всегда, недооценил детектива Вайна. Тот спокойно вернулся к своим бумагам, и Вексфорд продолжил упиваться радостным открытием. Никакого влечения, никакой, слава богу, «влюбленности». Просто его подсознание попыталось восполнить потерю Шейлы. Дейзи вместо Шейлы. Потеряв дочь, он тут же обрел новую. Что за странная вещь эта человеческая Душа…

Поразмыслив еще, инспектор окончательно утвердился в своих выводах. Он видел в ней дочь, потому что остро нуждался в дочери. Тут же Вексфорд ощутил укол совести — ведь у него была и вторая, старшая, дочь, Сильвия. К чему искать расположения чужих божеств, когда у тебя под боком свое? Вексфорд оправдал себя тем, что дух дышит где хочет, и устремления и чувства не желают считаться ни с удобством, ни с приличиями. Но вместе с тем он принял решение в ближайшее время повидаться с Сильвией и, пожалуй, что-нибудь ей подарить. У нее как раз скоро новоселье — они с мужем переезжают в старинный дом в деревне. Он заедет к Сильвии и спросит, не нужна ли его помощь при переезде. Но решение избегать Дейзи тем временем останется в силе — не то его «мирная» любовь, чего доброго, перерастет в ту, которой он боится, — требовательную и истребительную.

Вексфорд глубоко вздохнул, и на этот раз Барри Вайн даже не взглянул в его сторону.

Телефонный справочник Лондона им доставили в первый же день по вселении в конюшню. Вексфорд взял в руки том с буквами Е-К, некогда розовую книжку, сохранившую немного первоначального цвета только на обложке. Джонсов, разумеется, там были сотни, но Джонсов Г.Г. лишь несколько. Дейзи была совершенно права, когда сказала, что настоящий адрес ее отца у Давины записан точно. Вот он — Джонс Г.Г. N 5, Ниневия-роуд, 11. Вот и телефон — на 832-й АТС. Местный код 071 — безусловно, это где-то в черте города. Вексфорд сидел и раздумывал о двух вещах: какое имя могло скрываться за инициалами Г.Г. и как вышло так, что этот Джонс оказался абсолютно оторван от своей дочери?

Потом Вексфорд задумался о разных аспектах наследования имущества Давины Флори: что было бы, если бы в живых осталась не Дейзи, а Наоми? Или Давина?

Наконец он задался вопросом, сыграло ли какую-то роль в этом деле то, что ни Наоми, ни ее приятельница Джоан Гарленд не интересовались мужчинами и компанию друг друга предпочитали любой другой? И если да, то какова эта роль?

Перед ним лежал отчет эксперта-баллистика. Теперь, успокоившись и приведя мысли в порядок, Вексфорд перечитал его еще раз и внимательнее. В первый раз, испуганный тем, что оказался во власти самой всепоглощающей из страстей, он не смог в полной мере воспринять содержание отчета. Эксперт писал, что гильза, найденная в банке после убийства сержанта Мартина, и гильзы из Танкред-Хауса хоть и выглядят неодинаково, в действительности могли быть отстреляны из одного оружия. Если знать, как действовать, можно изменить карту ствола, нанести на его внутреннюю поверхность новые нарезы, которые оставят на гильзе свои следы. По мнению эксперта, именно этим следовало объяснить разницу в узоре на гильзах.

— Барри, Мишель Уивер была права, — сказал Вексфорд. — Бишоп бросил свой пистолет. Пистолет покатился по полу. Как бы странно это ни выглядело, после того выстрела по полу зала скользили два пистолета. — Вайн подошел и сел на край стола Вексфорда. — Хокинг сказал мне, что Бишоп бросил свой револьвер. У него был «кольт-магнум» 357-го или 38 калибра, точнее теперь не скажешь. И кто-то подобрал этот кольт. Кто-то из посетителей банка, не дождавшихся нашего приезда. Мужчина, наверное, — у Шэрон Фрезер сложилось впечатление, что ушли только мужчины.

— Если подбираешь пистолет, то не иначе с дурными намерениями, — сказал Вайн.

— Да. Но не обязательно с какими-то конкретными. Хватит и общей склонности к преступлению.

— Глядишь, и пригодится когда-нибудь, так, сэр?

— Ну, что-то в этом роде. Так мой отец в старости поднимал каждый гвоздь, что находил на дороге — пригодится.

У Вексфорда зазвонил мобильный телефон. Дора или участок. Может, кто-то позвонил по горячей линии, номер которой каждый день появлялся на экранах телевизоров, и сообщил что-то, имеющее отношение к делу? Но звонил Берден, который в тот день в конюшне не появлялся. Он сказал:

— Рег, нам позвонили. Не на пульт дежурного. Мужчина. Говорил с американским акцентом. Сказал, что он сосед Биб Мью, у которой нет телефона. Звонил по ее просьбе. Говорит, что Биб нашла в лесу труп.

— Я знаю, о ком ты говоришь, Майк. Я с ним разговаривал.

— Она нашла труп. Повешенного на дереве.

XVI

Биб пропустила их в дом, не говоря ни слова. На Вексфорда она посмотрела таким жалким и затравленным взглядом, будто он был судебным исполнителем, явившимся описывать имущество. Такой она оставалась в продолжение всего разговора: раздавленной и потрясенной, будто воды сомкнулись над ее головой, и большие не было сил бороться.

Без сережек, в вельветовых брюках, клетчатой рубашке и пуловере с острым вырезом она выглядела еще мужеподобнее, чем обычно. Вексфорду на ум пришли слова Розалинды: «Я готова опозорить мой мужской наряд и расплакаться, как женщина…»[18]. Только Биб не плакала, да и не полная ли это чепуха, что женщины плачут, а мужчины нет?

— Расскажите, что случилось, миссис Мью, — попросил Берден.

Она провела их в маленькую загроможденную гостиную, где для полноты пасторальной картины не хватало только закутанной в шаль старушки в кресле, и, по-прежнему не говоря ни слова, опустилась на диванчик, набитый конским волосом. Она не сводила глаз с лица Вексфорда. Инспектор подумал, что надо было взять с собой кого-то из девушек-констеблей — обнаружилось кое-что, чего он не понимал до сих пор. Биб Мью не просто чудаковатая, туповатая или откровенно глупая, она — умственно отсталая, инвалид. Инспектор почувствовал прилив жалости. Такие люди тяжелее переносят потрясения — шок подрывает их невинность.

Берден повторил свой вопрос, но тут вмешался Вексфорд:

— Миссис Мью, я думаю, вам бы лучше выпить чего-нибудь горячего. Можем мы приготовить вам чаю или кофе?

«Сюда бы Карен или Энни!» — еще раз подумал инспектор. Но Биб внезапно заговорила:

— Он мне дал. Этот, в соседнем доме. Бесполезно было просить от нее того, чего ждал

Берден. Эта женщина не смогла бы при всем желании связно изложить факты, подробно рассказать о своей находке.

— Вы были в лесу, — начал Вексфорд и, взглянув на часы, продолжил: — Ехали на работу?

Она кивнула с более чем испуганным видом. То было судорожное движение перепуганного, загнанного в угол зверя. Берден молча покинул комнату, отправившись, как догадался Вексфорд, на поиски кухни.

Что ж, пора перейти к самому трудному, лишь бы только с ней не началась истерика.

— Вы увидели что-то или кого-то? Что-то висящее на дереве?

Еще кивок. Биб сцепила руки и быстрыми движениями стала заламывать пальцы. И, к удивлению Вексфорда, заговорила. Очень настороженно она произнесла:

— Мертвого человека.

«Боже, — подумал инспектор, — если только это ей не померещилось, а я не думаю, что бедняжке померещилось, — это Джоан Гарленд».

— Мужчину или женщину, миссис Мью?

Но она только повторила:

— Мертвого человека. — И добавила: — Повешенного.

— Ясно. Его видно с дороги?

Биб яростно замотала головой.

Берден принес чай в кружке с портретами герцога и герцогини Йоркских. Их кружки торчала чайная ложечка, и Вексфорд подумал, что Берден, не иначе, положил в чай столько сахару, что ложка в нем стоит.

— Я связался, — сказал он. — Анни приедет. — И добавил: — И Барри.

Биб Мью обхватила кружку ладонями и прижала к груди. Вексфорд не к месту вспомнил чей-то рассказ о жителях Кашмира, которые в холода носят под одеждой горшки с горячими угольями. Он подумал, что если бы их с Верденом не было в комнате, Биб засунула бы кружку с чаем под кофту. Казалось, тепло больше успокаивало ее, чем питье.

— Я зашла в деревья. Мне нужно было в деревья.

Вексфорд не сразу понял, что она имеет в виду. В суде это до сих пор называют словами «по естественной надобности». Вердена это сообщение, казалось, озадачило. Ведь прошло всего десять минут, как Биб ушла из дому. Впрочем, конечно, ей могло и «приспичить». А может, она просто не осмеливалась пользоваться туалетом в Танкред-Хаусе.

— Вы слезли с велосипеда, — мягко сказал Вексфорд, — и углубились в лес. И тут вы увидели это?

Биб задрожала. Но инспектору нужно было довести дело до конца.

— Вы не поехали в Танкред, а вернулись домой?

— Испугалась, испугалась, испугалась. Испугалась я. — Биб указала пальцем на стену. — Я сказала ему.

— Понятно, — сказал Берден. — А не можете вы сказать нам… сказать нам, где…

Она все же не закричала. Она издала звук, похожий на какое-то нечленораздельное бормотание, и вся сотряслась. Чай выплеснулся, и Вексфорд мягко забрал кружку из ее рук. Он заговорил самым спокойным и ласковым тоном, каким только мог:

— Это неважно. Не беспокойтесь. Вы сказали мистеру Хогарту, где?

Она непонимающе посмотрела на них. Инспектору показалось, что ее зубы вот-вот начнут стучать.

— Соседу.

Она кивнула. Руки ее снова потянулись к кружке и стиснули ее. Вексфорд услышал, что подъехала машина, и дал Бердену знак впустить Барри Вайна и Анни Леннокс. Они доехали ровно за одиннадцать минут.

Оставив Биб на попечении своей команды, Вексфорд отправился в соседний дом.

Велосипед молодого американца стоял у стены. На дверях не было ни звонка, ни молотка, так что инспектор подребезжал крышкой почтового ящика. Хозяин долго не выходил, а когда все же открыл, то не выказал при виде Вексфорда ни малейшей радости. Внимание полиции явно выводило его из себя.

— Привет, — сказал он сухо и со смирением продолжил: — А. мы с вами встречались. Входите.

Приятный выговор. Университетский, подумал Вексфорд. Хотя не того безупречного звучания, как у эталонного представителя «Лиги плюща» Престона Литлбери. Юноша провел Вексфорда в грязную неприбранную комнату. Именно таким инспектор и представлял себе жилище молодого парня, предоставленного самому себе. В комнате было много книг — полки для них были сделаны из досок, положенных на кирпичи. Довольно приличный телевизор соседствовал со старой сломанной кушеткой. На раздвижном столе в ворохе книг и бумаг, грязных тарелок и чашек тонули пишущая машинка, непонятные металлические инструменты вроде тисков и ключей и стакан, до половины заполненный какой-то красной жидкостью. Единственный в комнате стул — виндзорский с ажурной спинкой — был завален газетами. Юный американец смел их на пол и снял висевшие на спинке грязную белую футболку и пару несвежих носков.

— Могу я узнать ваше полное имя?

— Пожалуй, — ответил Хогарт, но называться не спешил. — А могу я узнать, зачем? Понимаете, я ведь не имею к этому никакого отношения.

— Таков порядок, сэр. Ничего страшного, можете не тревожиться. Я записываю — ваше имя?

— О'кей, если у вас так положено. Джонатан Стил Хогарт. — После этого он заговорил раскованно и напористо: — Меня называют Танни. Это я придумал, и с тех пор все меня так зовут. Не всем же быть Джонами, правда? Я подумал — если Патриция может зваться Триша, то почему я не могу быть Танни?

— Вы гражданин Соединенных Штатов?

— Ага. Мне что, нужно связаться с консулом?

Вексфорд улыбнулся:

— Сомневаюсь, что в этом возникнет необходимость. А здесь вы давно?

— В Европе я с прошлого лета. Где-то с конца мая. По-моему, у меня здесь, что называется, гран-тур. Ну а в этом доме живу, наверное, с месяц. Я студент. То есть, бывший студент и, надеюсь, будущий. С осени в УЮМ. А пока — вот, нашел это жилье. Как вы это называете? Хижина? Нет, домик. Только поселился, и тут началось: сначала бойня в той усадьбе, потом леди из соседнего домика находит какого-то беднягу в петле на дереве.

— Какого-то беднягу? Так это мужчина?

— Смешно, только вообще-то я не знаю. Я как бы предположил.

Американец виновато усмехнулся Вексфорду. У него было тонкое лицо. Не то чтобы красивое, но чувственное. Черты изящные, как у девушки. Большие синие глаза с длинными густыми ресницами, прямой нос, нежная розовая кожа — и густая темная двухдневная щетина. Этот контраст как-то сразу бросался в глаза.

— Ждете, что я расскажу вам, что случилось? Удачно, что я оказался дома, правда? Я только вернулся из УЮМ…

Вексфорд перебил его:

— Вы уже произносили это название. Что это — УЮМ?

Хогарт посмотрел на него как на тупого:

— Я собираюсь тут учиться, правильно? Университет Южного Майрингема, УЮМ — или как вы его называете? У них есть творческий литературный курс для магистрантов. Я подал туда заявление. У себя в колледже я специализировался по военной истории, английская литература не была профилирующим предметом. Так что я подумал, что мне нужно основательнее подготовиться — я как бы собираюсь писать романы. В общем, я поехал и написал заявление. — Он усмехнулся. — Не то чтобы я не доверяю британской почтовой службе, просто мне хотелось заодно взглянуть на кампус. Значит, как я сказал, я подал заявление и сразу вернулся домой. Когда? Думаю, около двух минут в десять третьего. Ну, потом эта леди забарабанила в мою дверь, а дальше, полагаю, вы все знаете.

— Не вполне, мистер Хогарт.

Танни Хогарт поднял свои изящные брови. Он прекрасно владел собой — для такого молодого человека это было необычно.

— А сама она вам не может рассказать?

— Нет, — ответил Вексфорд задумчиво. — Похоже, что не может. Что именно она вам сказала? В каких словах?

Ему в голову пришла мысль — возможно, не столь уж невероятная, — что Биб видит призраков, что ей чудятся мертвые тела и, возможно, у нее и прежде случались такие видения. Не было вовсе никакого трупа, или Биб увидела висящий на ветке кусок полиэтилена, закинутый туда ветром пластиковый пакет. После ветра и дождя деревья в английской деревне нередко бывают увешаны обрывками серого жухлого полиэтилена…

— Так что она сказала? Именно?

— Точные ее слова? Трудно вспомнить. Она сказала, что там труп, висит… Она сказала, где, а потом начала не то плакать, не то смеяться. — Тут Хогарт что-то сообразил, и мысль, как показалось инспектору, доставила ему удовольствие. Он захотел предложить свою помощь. — Я могу вам показать. Пожалуй, я понял, о каком месте она говорила, и смогу его найти.

Ветер стих, и в лесу царили безмолвие и покой. Где-то слышалось приглушенное пение птицы, но певчие птицы редко живут в чаще, и более обычными звуками были тут дальний визг пилы и дробь дятла. Люди вышли из машины в том месте, где короткая дорога сворачивала на юг. Здесь рос старый лес и было много валежника. Габбитас или его предшественник немного расчистил этот участок, но кое-где упавшие стволы уже успели зарасти кустами ежевики и дать приют разнообразной лесной жизни. Здесь хватало света, и повсюду уже проросла яркая молодая трава, но в чаще, где стеснились старые деревья, лежал плотный ковер палой листвы, и коричневые сухие дубовые листья хрустели под ногами.

На этом повороте, по расчетам Танни Хогарта, Биб Мью бросила велосипед и углубилась в лес. Чтобы почувствовать себя в достаточно безлюдном месте, стыдливая и стеснительная Биб должна была далеко забраться в чащу. Но сейчас они зашли уже так далеко, что к Вексфорду вернулась его прежняя догадка, и он решил, что они не найдут ничего, кроме разве куска пленки, зацепившегося за сук. И когда они увидят то, что там висит — пустой мешок или драную тряпку, — их нынешнее поведение покажется смешным, общее мрачное молчание и угрюмая сосредоточенность разом окажутся глупой мнительностью. Рассуждая так, Вексфорд уже почти убедил себя в том, что инцидент исчерпан, повешенный оказался тем, чем и был с самого начала — видением Биб, и вот-вот все закончится чьим-нибудь досадливым восклицанием. И тут он увидел. Они все увидели.

На поляне, окруженной стеной падубов, стояло толстое старое дерево — ясень или липа, — и на одном из его нижних сучьев висел какой-то большой куль, привязанный за горло. Не тряпка, не пустой мешок. Его тянуло к земле, в нем была тяжесть — тяжесть плоти и костей. Это были останки человека.

Полицейские не проронили ни звука, и только Танни тихонько воскликнул:

— Bay…

На поляне было солнечно, тело повешенного красил нежный золотистый свет. Оно не качалось, как маятник, а медленно вращалось вокруг своей оси туда-сюда на четверть круга, как груз на отвесе.

В этой уютной и живописной лощине, украшенной белыми и желтыми звездочками весенних цветов, среди распускающихся почек, труп выглядел каким-то непотребством. И Вексфорд снова почувствовал, что тот, кто это сделал, испытывал радость от осквернения, упивался разрушением.

Постояв секунду-другую в оцепенении, они двинулись к висящему телу. Танни Хогарт, не решаясь приблизиться, отстал. Выражение его лица не изменилось, но он потупил взгляд и попятился. Что ж, подумал Вексфорд, в действительности все это оказалось совсем не тем увлекательным приключением, на какое ты так охотно и беспечно пустился. Но, по крайней мере, Хогарт вроде бы не собирался блевать.

Теперь они стояли в метре от страшной находки. Повешенный был одет в спортивный костюм. Жирное тело, шея страшно перетянута веревочной петлей. Глядя на труп, Вексфорд понял, как сильно он ошибся.

— Это Энди Гриффин, — сказал инспектор Берден.

— Но это невозможно. В среду вечером родители говорили с ним по телефону. Он звонил им откуда-то с севера Англии.

На Самнер-Квиста это не произвело особого впечатления.

— Это человек умер не позже вечера вторника, а вероятнее всего — еще раньше.

Им оставалось ждать вскрытия. Берден кипел от досады. Никто не станет попрекать родителей, лишившихся единственного ребенка, тем, что они солгали о его местопребывании. И как бы ни хотелось Бердену высказать им все, ему пришлось отказаться от своего намерения. К тому же Фриборн строго следил за тем, чтобы его сотрудники проявляли, как он говорил, «чуткость и обходительность» в отношениях с публикой.

Как бы то ни было, у Бердена сложилось довольно правдоподобное предположение об истинном порядке событий. Терри и Маргарет Гриффин изо всех сил старались оттянуть встречу Энди с полицейскими. Сначала они, сколько смогут, будут убеждать их, что Энди куда-то уехал — и в конце концов это, может быть, не так далеко от истины; когда он придет домой, они уговорят его лечь на дно: без конца прятаться невозможно, но как знать, глядишь, дело вскоре закроют и тучи над головой Энди рассекутся.

— Где он провел те три дня, Рег? Это их «на севере» ведь ничего не значит. Где он был с утра воскресенья до вечера вторника? С кем?

— Пожалуй, Барри стоит отправиться в его любимую пивнушку «Слизень и латук» и выслушать предположения приятелей, — задумчиво отвечал Вексфорд.

— Отвратительный способ убийства. Но «хороших» способов и не бывает. Убийство всегда отвратительно. Если же говорить без эмоций, этот способ дает убийце ряд преимуществ. Например, нет крови. Потом, повешение — это дешево. Надежно. И легко — при условии, что ты сможешь заранее обездвижить жертву.

— И как они обездвижили Энди?

— Это мы узнаем, когда увидим выводы Самнер-Квиста. Тот, кто это сделал, мог применить снотворное, хотя в этом случае были бы свои трудности. Что ж, выходит, Энди был тем вторым? Грабителем, которого не видела Дейзи?

— Я думаю, да. А ты?

Вексфорд не ответил.

— Хогарт был заметно раздосадован, когда увидел меня у дверей. Это, впрочем, объяснимо — человек не хочет впутываться в расследование убийства. Но он охотно вызвался проводить нас к месту. Может, просто любит быть в центре внимания. Выглядит он на семнадцать, хотя ему, скорее всего, двадцать три. В Америке обучение в университете продолжается четыре года. Он говорит, что приехал сюда в конце мая, значит, после выпуска из университета — у них это происходит в мае — и было ему тогда двадцать два. Поехал в гран-тур, он говорит. Надо полагать, у него небедные родители.

— Мы его проверяли?

— Я подумал, что это стоит сделать, — довольно сурово ответил Вексфорд и рассказал Бердену, что позвонил своему старому другу, ректору майрингемского университета доктору Перкинсу, и попросил его в частном порядке просмотреть в компьютере списки подавших заявления на обучение.

— Интересно, что же такое знал этот Энди?

— Не тебе одному это интересно, — ответил Вексфорд.

После этого он отправился к Сильвии. У него совсем не было времени повидать ее, и оттого это сейчас нужнее. По дороге он сделал кое-что, чего не делал никогда прежде, — купил Сильвии цветы. В цветочном магазине инспектор поймал себя на том, что высматривает что-то похожее на те великолепные композиции, которые присылают погибшей Давине: подушечку или сердце из цветов, корзинку лилий… Но ничего подобного в магазине не было, так что он удовлетворился букетом из золотистых фрезий и белых нарциссов. Густой запах цветов, сильнее любого парфюма из флакона, заполнил салон его машины.

Сильвия была необыкновенно тронута. Какой-то миг Вексфорд думал, что она сейчас расплачется. Но она улыбнулась и зарылась лицом в желтые и белые лепестки.

— Они чудесны. Спасибо, папа.

Знала ли она о его размолвке с Шейлой? Сказала ей Дора или нет?

— Ну и как — хочется тебе уезжать отсюда?

Они оставляли хороший дом в престижном районе Плоуменс-лейн. Инспектор знал, почему Сильвия с Нилом не переставали менять жилища, почему все время жаждали перемен, и это знание не делало его счастливее.

— Не жалеешь?

— Подожди, ты еще не видел нашу новую усадьбу.

Вексфорд не стал говорить, что они с Дорой ездили смотреть ту усадьбу, как и о том, насколько их расстроили размеры нового дома Сильвии и степень его обветшания. Сильвия заварила чаю, и Вексфорд даже съел ее фруктового пирога, хотя был сыт и этот кусок явно не пошел ему на пользу.

— Вы с мамой обязательно должны прийти к нам на новоселье.

— А что нам может помешать?

— И он меня спрашивает! Ты же у нас самый знаменитый отлынщик!

— Этот вечер будет подтверждающим правило исключением.

Прошло три дня с тех пор, как он видел Дейзи в последний раз. За все это время он лишь однажды позвонил ей по телефону, чтобы удостовериться в том, что в Танкред-Хаусе ее охраняют. Она была недовольна, но не рассержена.

— Розмари хочет сама отвечать на телефонные звонки! Но этого я не потерплю. Я сказала ей, что не испугаюсь тяжелого дыхания в трубке. Да и потом, ничего такого и не будет! Я совсем не хочу оставаться ни с Карен, ни с Анни. Понимаете, они очень милые, но почему я не могу побыть в одиночестве?

— Дейзи, вы знаете, почему.

— Я не думаю, что кто-то из них вернется, чтобы прикончить меня.

— И я не думаю, но предпочитаю подстраховаться.

Вексфорд несколько раз пытался связаться с отцом Дейзи, но ГГ. Джонс с Ниневия-роуд (где это? Хайбери? Холлоуэй?) ни разу не подошел к телефону.

Тем же вечером Вексфорд, который прежде читал у Давины Флори только «Полчища мидян» — роман, понравившийся Кейси, — начал ее первую книгу о Восточной Европе и вскоре понял, что Давина ему не особенно нравится. Она была претенциозным снобом, равно и в социальном, и в интеллектуальном смысле, выпячивала себя и ставила выше основной массы людей; дурно обходилась с дочерью и барственно относилась к слугам. И хотя объявляла о своих левых взглядах, вместо «рабочий класс» она говорила «низший». Из ее книг явствовало, что Давина относится к неизбежно сомнительному типу богатых социалистов, ее сочинения сквозили элитизмом, перемешанным с марксизмом. Бросались в глаза полное невнимание к обыденной жизни и отсутствие юмора — за исключением одной темы. Давина, судя по всему, была из тех, кто упивается идеей полной и всеобщей сексуальной свободы, у кого любое упоминание о сексе вызывает влажный блеск в глазах и рождает приятное возбуждение, если не похотливое озорство. Для таких людей единственным источником веселья и шуток служит половая жизнь человека, секс представляется им равно доступным для молодых и для стариков (привлекательных и умных стариков!), а молодые, по их представлениям, обязаны предаваться этому занятию с библейской частотой, нуждаться в нем как в пище и извлекать из него столько же пользы, сколько из еды.

После того как Вексфорд позвонил доктору Перкинсу и попросил посмотреть в компьютере списки абитуриентов, Перкинсы пригласили Вексфордов на стаканчик вина. Ректор удивил рассказом о том, что в свое время был близко знаком с Харви Коуплендом. Много лет назад, когда Стивен Перкинс, готовя докторскую диссертацию, читал курс истории в одном американском университете, Харви был там приглашенным профессором и вел курс бизнеса. По рассказам доктора

Перкинса, Харви Коупленд в шестидесятых был потрясающе красивым мужчиной, как назвал это Перкинс, «звездой кампуса». Там был небольшой скандальчик с забеременевшей третьекурсницей и куда более серьезный — вокруг связи Харви с женой декана.

— Беременность в те годы не была обычным делом у студенток, особенно на Среднем Западе. Но Харви не уволили, ничего подобного. Он отработал свои полные два года, и многие с облегчением вздохнули, когда он, наконец уехал.

— А какой он был в остальном, кроме этого?

— Милый, обычный, довольно пустой. Только внешность у него была яркая. Говорят, что мужчины не могут так говорить друг о друге, но от бедняги Харви глаз было не оторвать. Знаешь, на кого он был похож? На Пола Ньюмана. Только скучный. Мы однажды обедали у них, помнишь, Рози? В Танкреде, я имею в виду. Харви был такой же, как и двадцать пять лет назад, совершенный примитив. И по-прежнему похож на Пола Ньюмана. Ну, на такого, какой Ньюман сейчас.

— Бедняга Харви был великолепен, — сказала Рози Перкинс.

— А Давина?

— Помните, несколько лет назад дети писали на стенах: «Рэмбо рулит», «Стволы» рулят»? Вот и она так. Про нее можно было сказать: «Давина рулит». Она предводительствовала везде, где бы ни появлялась. Она не столько была центром внимания или душой компании, сколько распоряжалась. В разумных пределах, конечно, ненавязчиво.

— Как она за него вышла? Почему?

— Страсть. Секс.

— Она рассказывала о нем совершенно неприличные вещи. О, дорогой, наверное, мне не следует этого говорить?

— Как я могу советовать, когда я не знаю, о чем ты!

— Ну, она так, понимаете, запросто хвалилась, какой он замечательный в постели. Склонит голову набок, и такой проказливый вид у нее — ну просто неудобно! То есть, когда ты с ней с глазу на глаз и никаких мужчин поблизости. Да и скажет так шаловливо, мол, Харви такой бесподобный любовник Не могу представить, чтобы я кому-нибудь стала такое говорить про своего мужа.

Перкинс хохотнул.

— Спасибо, Рози, приложила. И я раз слышал, как она такое говорила.

— Но ей было далеко за шестьдесят, когда они поженились.

— Что любви до годов? — произнес доктор возвышенным тоном, будто цитируя из неизвестного Вексфорду источника.

— Заметьте, она никогда не говорила ни о каких других его достоинствах. Скажем, о его уме она была довольно невысокого мнения. Но она любила окружать себя мелкими и пустыми людьми. Это было в ее духе.

Привечать их, как беднягу Харви, и создавать — как ее дочь, — а потом всю жизнь язвить их за то, что они такие серые и плоские.

— Давина так с ними обходилась?

— Не знаю. Это мои догадки. Несчастная женщина умерла, да еще такой страшной смертью.

Их было четверо за столом: две ярких личности и двое серых, как их назвал Перкинс. Но вооруженный убийца вошел в дом, и всему пришел конец: остроумию и унижению, любви и ничтожеству, памяти и надеждам. Вексфорд часто представлял себе этот момент. Ни к одной другой сцене убийства в своей практике он не возвращался мыслями столько раз. Никто не подумал бы, что такого бывалого детектива, как он, будет снова и снова посещать образ кровавой скатерти, красно-белой, как рыбки в мраморном бассейне Давины. Даже читая заметки Давины о ее путешествиях по Саксонии и Тюрингии, инспектор видел перед собой скатерть, пропитанную ее кровью.

«Отвратительный способ убийства, — сказал он Вердену о повешении Энди Гриффина. — Но убийство всегда отвратительно». А было ли это убийство умным? Или вся его загадка только в случайном сцеплении ряда событий, обстоятельств, которых никто не мог предвидеть и просчитать? Был ли убийца действительно настолько предусмотрителен, чтобы сделать в стволе «магнума» новые нарезы? Был ли кто-то из круга Энди Гриффина достаточно умен для этого?

Розмари Маунтджой ночевала у Дейзи в Танкред-Хаусе в понедельник, Карен Малэхайд во вторник, Анни Леннокс в среду. В четверг доктор Самнер-Квист предоставил Вексфорду полное заключение, а одна из столичных желтых газет напечатала на первой странице статью, автор которой спрашивал, почему полиция до сих пор не добилась ни малейших успехов в розыске мерзавцев, устроивших бойню в Танкред-Хаусе. Заместитель начальника полиции вызвал Вексфорда к себе, чтобы спросить, как он умудрился допустить убийство Энди Гриффина — к этому, в общем, свелся весь смысл их беседы.

Судебный следователь открыл дело об убийстве Гриффина. Вексфорд получил подробный отчет лаборатории о состоянии одежды убитого. В швах, на ткани и в карманах его спортивного костюма обнаружились частицы песка, глины и мела и волокна сухих листьев. На вороте незначительное количество волокон джута — таких, какие используют при изготовлении веревки. Никаких следов наркотиков или снотворного ни в желудке, ни в кишечнике убитого не было. Но перед смертью Энди получил удар в висок тяжелым предметом — как предположил Самнер-Квист, каким-то металлическим инструментом, обернутым тканью. Удар был не очень сокрушительным, но достаточно сильным для того, чтобы оглушить, отключить на несколько минут. Этих минут убийцам хватило.

Вексфорд содрогнулся — в воображении всплыла жуткая картина. В наше время так не убивают, подумал он, это что-то из далекого прошлого, из мрачных и таинственных эпох дикости и «зверского обычая». Он увидел ни о чем не подозревающего глупого толстяка, самоуверенного и, пожалуй, мнящего себя в полной власти над своим «подручным». И другого — подкравшегося сзади с приготовленным оружием, замотанным в тряпку… Быстрый и точно рассчитанный удар по голове, а затем, не теряя ни минуты, — заранее завязанная петля, веревка, переброшенная через сук старого ясеня…

Откуда убийца взял веревку? Времена мелких скобяных лавок, переходящих по наследству от отца к сыну, ушли в прошлое, сегодняшний англичанин покупает веревку в хозяйственном магазине или в огромном супермаркете. Это заметно усложняет работу детектива, поскольку продавцы в лавках могли запомнить покупателя, спросившего тот или иной товар, но что может запомнить кассирша или кассир в супермаркете? Они смотрят на цифры цены, а не на товар. Они могут просто не замечать, что достают из корзины, покуда электронный глаз считывает всю необходимую информацию, а уж на покупателя не всякий раз и взглянут.

Вексфорду удалось пораньше отправиться в постель. Дора простудилась и легла в тот день в свободной спальне. Было ли это связано с теми резкими словами, которые они только что сказали друг другу по поводу Шейлы?

В последние дни Дора несколько раз говорила с ней по телефону, но всякий раз днем, пока Вексфорд был на работе. Шейла была в обиде на него, но хотела бы, как передала ему Дора, все «проговорить». Вексфорд только фыркнул от такого словоупотребления. Подобный жаргон был бы вполне уместен в «Ройял Оук», но совсем другое дело — в устах его дочери.

Дора считала, что Шейлу нужно пригласить на уикенд. Конечно, Кейси будет тоже — у них теперь семья, такая же, как у многих официально не женатых людей, которые все делают вместе и ставят свои имена рядом, подписывая рождественские открытки. Кейси приедет с Шейлой, как Нил приехал бы с Сильвией.

«Через мой труп!» — сказал на все это Вексфорд. Дора посопела и отправилась со своей простудой спать в другую комнату. Прихватив с собой пачку присланных Шейлой — та адресовала их именно матери — буклетов, посвященных маленькому городку Хайте в штате Невада и его университету. Там был проспект с описанием учебных курсов и фотографиями разных прелестей университета и путеводитель с панорамой города и окрестностей и несколькими страницами реклам местных торговых фирм (нужно же как-то покрыть расходы — немалые, надо думать — на издание глянцевого буклета). Вексфорд бросил на них тусклый взгляд и вернул Доре, не сказав ни слова.

Инспектор сидел в постели с новой стопкой книг от Эмиаса Айрленда («Новая серия в суперобложках» — писал Эмиас). Он успел прочесть все, что было написано на первой суперобложке, и часть предисловия — достаточно, чтобы понять, что роман Давины Флори «Прекрасна, как дерево» рассказывает о том, как они с первым мужем восстанавливали древние леса в Танкреде, — и тут глаза его закрылись, и инспектора тряхнула первая сонная судорога.

Вексфорд выключил свет. И сразу запищал его телефон. Потянувшись к нему, инспектор уронил на пол книжку о танкредских деревьях.

— Сэр, это констебль Малэхайд. Я в Танкред-Хаусе. Я уже вышла на связь, — (это кодовое выражение значило, что Карен вызвала помощь из участка), — и к нам едут, но я подумала, что вам надо знать. Здесь кто-то есть. Около дома. Кажется, мужчина. Мы его слышали и видели — Дейзи видела.

— Выезжаю, — сказал Вексфорд.

XVII

Была одна из тех редких ночей, когда луна такая яркая, что, кажется, можно читать. На лесной дороге лунный свет таял в лучах фар, но когда Вексфорд выехал на открытое место, там было светло, как днем. Передний двор Танкред-Хауса весь был залит неярким белесым сиянием. Ветра не было, и ветви деревьев застыли в неподвижности. За черной громадой здания, к западу, на фоне жемчужно мерцающего неба чернела зубчатая стена бора — шпили, шатры и зонтики еловых, сосновых, кедровых крон… Единственная звезда горела на небе ярким зеленоватым костром. Круглобокая белая луна казалась раскаленным гипсовым шаром, и легко было понять древних, которые верили, что внутри луны горит огонь.

Прожекторы не светили — вероятно, они отключались по сигналу таймера. Было без двадцати час. У ворот уже стояли две полицейские машины, одной из них был «воксхолл» Барри Вайна. Вексфорд припарковался рядом с Барри. В черной воде бассейна белым шаром тонуло отражение луны. Парадная дверь была распахнута, внутренняя стеклянная затворена, но не заперта. Карен открыла ее перед Вексфордом. Не успел он и слова сказать, Карен сообщила, что четыре полисмена в форме прочесывают лес вокруг дома, а Вайн — наверху.

Вексфорд кивнул и проследовал за Карен в гостиную. Дейзи ходила из угла в угол, заламывая руки. На миг ему показалось, что она готова броситься к нему в объятия. Но она остановилась в шаге от него и спрятала лицо, поднеся ко рту два сложенных вместе кулака, будто собралась грызть костяшки пальцев. Ее глаза были огромны. Инспектор сразу увидел, что она до крайней степени напугана и от ужаса с ней вот-вот случится истерика.

— Дейзи, — начал он мягко. — Может, вы сядете? Давайте сядем. Ничего не случится. Вы в полной безопасности.

Она покачала головой. Карен подошла и рискнула дотронуться до ее руки. Дейзи дернулась, отвергая ее прикосновение, и тогда Карен взяла ее под руку и отвела к стулу. Но вместо того чтобы сесть, Дейзи повернулась лицом к Карен. Рана ее уже почти зажила, едва заметная повязка проступала под свитером.

— Обнимите меня, — сказал она. — Пожалуйста, обнимите. На секундочку!

Карен обняла ее и крепко прижала к себе. Тут Вексфорд заметил, что Карен — из числа тех немногих людей, которые умеют, обняв, не похлопывать другого по спине. Она прильнула к Дейзи как мать к ребенку, который был вдали и в опасности и наконец вернулся. Потом мягко разомкнула объятия и усадила девушку на стул.

— Она в таком состоянии с того момента, как увидела его. Так ведь, Дейзи? — сказала Карен и продолжала тоном няни. — Не знаю уже, сколько раз я тебя обнимала, да все, кажется, без толку. Хочешь еще чашку чаю?

— Я и первой не хотела!

Вексфорд никогда не слышал, чтобы Дейзи говорила таким тоном. Ее голос звенел на весь дом, рваный, будто пьяный, готовый сорваться в визг.

— Что мне ваш чай? Я хочу отключиться, дайте мне что-нибудь такое, от чего засыпают навеки.

— Карен, сделайте, пожалуйста, нам всем по чашке чаю, — сказал Вексфорд.

Он не любил обращаться с такими просьбами к подчиненным-женщинам — это слишком уж отдавало домостроем, — но успокоил себя тем, что будь на месте Карен Арчболд или Дэвидсон, он точно так же попросил бы их заняться чаем.

— Себе, мне, сержанту Вайну и всем остальным, кто тут есть. А Дейзи принесите, пожалуйста, немного бренди. Думаю, его вы найдете в шкафчике в… — Ни за что на свете он не сказал бы слово «сер шо». — …В оранжерее.

Взгляд Дейзи лихорадочно перепрыгивал с окна на окно, потом на дверь. Она в испуге затаила дыхание, когда дверь беззвучно подалась внутрь, но то была всего лишь Куинни. Большая голубая персидская кошка, величаво вышагивая, зашла в гостиную. Она посмотрела на

Вексфорда тем презрительным взглядом, который бывает только у избалованных донельзя домашних кошек, прошествовала к Дейзи и грациозно вспрыгнула ей на колени.

— О, Куинни, Куинни… — Девушка зарылась лицом в густую шерсть.

— Дейзи, расскажите, что произошло.

Она не подняла лица, что-то безостановочно нашептывая в шерсть кошке. Куинни отвечала глубоким басовитым мурлыканьем.

— Ну же, — сказал Вексфорд уже не так мягко. — Возьмите себя в руки.

Таким тоном он говорил с Шейлой, когда она испытывала его терпение, — раньше говорил с Шейлой. Дейзи подняла голову и сглотнула. Вексфорд увидел, как бела в обрамлении блестящих черных прядей ее шея.

— Вы должны рассказать мне, что произошло.

— Это так страшно!

Ее голос прервался. Он все еще дребезжал и ломался.

— Просто ужасно!

Карен принесла бренди в винном стакане и поднесла его к губам Дейзи как склянку с лекарством. Дейзи отхлебнула и поперхнулась.

— Ради бога, отдайте ей стакан, — сказал Вексфорд Она не больна. Она не младенец и не старушка немощная. Она просто испугана.

Эта сцена встряхнула Дейзи. У нее загорелись глаза. Она взяла стакан из рук Карен и уверенным широким движением опрокинула его в рот. В этот момент вошел Барри Вайн, неся на подносе четыре чашки чаю. Дейзи закашлялась. Карен похлопала ее по спине, глаза девушки моментально повлажнели, в следующий миг слезы побежали по ее щекам. Несколько секунд Барри с непроницаемым лицом наблюдал это зрелище, затем обернулся к Вексфорду.

— Доброе утро, сэр.

— Да, Барри, наверное, утро. Должно быть, утро. А теперь, Дейзи, утрите слезы, вам сейчас станет лучше. Уже все в порядке.

Карен подала ей бумажный платок, и Дейзи утерла глаза. В ее взгляде еще горело отчаяние, но голосом она уже овладела вполне.

— Я никогда не пробовала бренди.

Это напомнило Вексфорду что-то далекое. Много лет назад точно те же слова при нем сказала Шейла, и молодой осел, который тогда был с ней, воскликнул: «Увы! Еще одна невинность утрачена!» Вексфорд вздохнул.

— Ну так что — где вы обе были? В постели?

— Но, сэр, была только половина двенадцатого!

Он как-то не учел, что для таких юных штучек половина двенадцатого — это еще вечер, и не самый поздний.

— Я спросил Дейзи, — сухо сказал он.

— Я была здесь, смотрела телевизор. Где была Карен, не знаю. На кухне где-нибудь… Наливала себе чаю… Мы собирались досмотреть передачу и ложиться. Я услышала, что кто-то ходит под окном, но подумала — Карен.

— То есть как это — услышали под окном?

— Шаги во дворе. Прожекторы как раз только что выключились. Они отключаются в полдвенадцатого. Шаги приблизились к самому дому, шуршали прямо под окнами. Я встала посмотреть. Луна ярко светила — никаких прожекторов не нужно. И я увидела его там, в лунном свете — он был так же близко от меня, как сейчас вы. — Ее дыхание участилось. После недолгой паузы она продолжила: — Я завизжала. Я визжала без остановки, пока не прибежала Карен.

— А я уже услышала его, сэр. Я его, наверное, первой услышала — раньше, чем Дейзи. Я слышала, как он топтался за кухонной дверью, а потом двинулся в обход дома. Я побежала на ту сторону, вбежала в… в оранжерею, и тут снова услышала шаги. Но видеть никого не видела. Тут я и вышла на связь. Прежде, чем Дейзи завизжала. Я бросилась к ней и увидела, как она стоит у окна, визжит и колотит по стеклу… Вот тут я и позвонила вам.

Вексфорд снова обратился к Дейзи. Она заметно успокоилась — очевидно, бренди произвело на нее то оглушающее воздействие, о котором она молила.

— Что именно вы видели, Дейзи?

— У него была такая штука на лице… Вроде шерстяной шапки с дырками для глаз. Как у террористов, которых показывают по телевизору. Одет он был… не знаю, может быть, в спортивный костюм. Темный. Может, черный, может темно-синий.

— Это был тот же самый человек, который убил ваших близких и пытался убить вас 11 марта?

Еще произнося эти слова, инспектор понял, какой чудовищный вопрос он задает этой хрупкой, испуганной восемнадцатилетней домашней девочке. Разумеется, она не смогла бы ответить ему. Тот человек был в маске. Взгляд Вексфорда она встретила выражением полного отчаяния.

— Я не знаю, не знаю! Как я могу знать? Это мог быть он. Я ничего не разглядела… Не знаю, был ли он молодой или не очень — точно не старик. Казался крупным и мощным. И было похоже, что он знает место — отчего-то мне так показалось. Может быть, дело в том, что он знал, что делает и куда ему идти. О-о, что со мной будет? Что меня ждет?

От необходимости предложить ответ Вексфорда спасло появление четы Харрисонов. Кен Харрисон был полностью одет, его жена — облачена в красный бархатный халат с белой пуховой пелериной: такие, по представлениям Вексфорда, прежде назывались словом «капот». Капот то и дело распахивался, открывая голубые в крапинку пижамные брюки. В соответствии с освященной веками традицией Бренда была вооружена кочергой.

— Что случилось? — спросил Кен Харрисон. — Там всюду полисмены. Сад кишит копами! Я сказал Бренде:

«Знаешь, что это значит? Наверное, те злодеи вернулись, чтобы покончить с Дейзи».

— Ну, мы надели, что попалось под руку, и поспешили сюда, — сказала Бренда. — Но не пешком. Я велела Кену завести машину — здесь небезопасно! Я даже в машине, внутри, не чувствую себя в безопасности.

— Я ведь сразу говорил, что нам нужно быть здесь. Как только узнал, что в доме будут находиться женщины-полицейские. Почему было не позвать нас? Не нужны тут никакие девицы, полисменши или не полисменши, как ни назови. Тут есть мы и Джонни, нужно было позвать нас, в доме достаточно спален. Но нет, никто про нас и не вспомнил, ну и я не стал заикаться. Если бы здесь поселились мы с Джонни и прошел бы слух, что мы тут, думаете, такое бы произошло? Думаете, у убийцы хватило бы духу прийти сюда снова с намерением прикончить Дейзи? Да ни в…

Дейзи оборвала его. То, что она сделала в следующий миг, удивило Вексфорда. Она вскочила на ноги и произнесла отчетливо и холодно:

— Я вас увольняю. Можете уехать не сразу, у вас есть… пусть — месяц. Но я хочу, чтобы вы уехали как можно быстрее. Будь моя воля, я бы выгнала вас завтра же.

Дейзи показала себя внучкой своей бабки. Она стояла, закинув голову и с презрением глядя на всех вокруг. Но в следующий момент ее голос сорвался, и речь стала невнятной. Бренди оказало свой эффект — сначала один, теперь другой.

— Почему вы такие бесчувственные? Вам что, нисколько меня не жаль? «Прикончить ее»! Да я вас ненавижу! Вас обоих! Не стану терпеть вас ни в моем доме, ни на моей земле! Я вас выброшу на улицу…

Ее восклицания перешли в причитания и затем — в истерические всхлипывания. Харрисоны были совершенно ошарашены. Бренда застыла столбом, открыв рот. К Дейзи подошла Карен. Вексфорду показалось, что сейчас она отвесит Дейзи пощечину — это считается едва ли не лучшим средством остановить истерику. Но вместо того Карен обняла девушку и, положив ей ладонь на голову, склонила ее к себе на плечо.

— Идем, Дейзи. Я тебя уложу. Все будет хорошо, ты в безопасности.

Но в безопасности ли Дейзи? Вексфорду хотелось бы в этом увериться. Он встретился глазами с Вайном, и невозмутимый сержант сделал то, чего от него и следовало ожидать — едва повел взглядом в сторону столовой. Кен Харрисон заговорил взволнованно:

— Да она не в себе! Она в истерике. Она не имела этого в виду. Правда ведь?

— Конечно, нет, Кен. Мы ведь все здесь одна семья, мы члены семьи. Само собой, она не хотела этого — нет, не хотела.

— Думаю, вам лучше отправиться к себе, миссис Харрисон, — сказал Вексфорд. — Вам обоим. — Он не стал говорить, что утром все будет по-другому, но, несомненно, это окажется так. — Возвращайтесь домой и хоть немного поспите.

— А где Джонни? — спросила Бренда. — Интересно, где он? Мы услышали, а он нет? От ваших людей было столько шума, что и покойник бы подскочил. А Джонни чего притаился? Вот что мне интересно. Даже не поинтересовался, что происходит, не потрудился прийти, — со злобой продолжала Бренда. — Если уж кого и надо уволить, так, по-моему, в первую очередь его, ленивого черта. Чего он там выжидает?

Вексфорд не смог побороть искушения.

— Он все проспал, — сказал он. — Он ведь молодой.

К двадцатитрехлетней Карен Малэхайд вышедшее из употребления и обидное слово «полисменша» не подходило совсем. У Карен был черный пояс по дзюдо, она даже вела занятия для полицейских. Вексфорд понимал, что случись ей прошлой ночью столкнуться с прокравшимся в Танкред злоумышленником, она обезвредила бы его в два счета — если он был безоружен или недостаточно проворен в движениях. В свое время Карен говорила ему, что нигде не боится ходить ни днем, ни ночью, а однажды она так швырнула грабителя, что тот перелетел на другую сторону улицы.

Но была ли она одна надежной стражей для Дейзи? Или Анни, или Розмари? Все-таки нужно убедить Дейзи уехать из Танкред-Хауса. Не скрыться, конечно, — просто уехать подальше от дома, пересидеть опасность где-нибудь у друзей. Вексфорду пришлось признать, что он не ожидал такого поворота событий. Да, он приставил к Дейзи «телохранителя», но ведь лишь затем, чтобы подстраховаться. Только в кино, в кошмарном сне или в буйном воображении один из грабителей — именно тот, который уже стрелял в Дейзи, если предположить, что вторым был Энди Гриффин — мог бы вернуться, чтобы «прибрать» ее. В жизни такого не случается.

— А сейчас случилось, — сказал Берден. — Ей опасно здесь оставаться, нужно уехать. Не вижу, насколько нам поможет, если мы поселим в доме Габбитаса и Харрисонов. Тогда, в первый раз, в доме было четыре человека, помните? Но это его не испугало.

Белая скатерть, серебро и стекло. Еда на тележке с подогревом. За окнами темный мартовский вечер, но в комнате уютно. На первое суп, его уже съели. Наоми подает рыбу — палтус по-домашнему — и когда перед каждым стоит тарелка и все принимаются за еду, наверху раздается шум, и Давина говорит, что Куинни затеяла свое обычное буйство. Тем не менее Харви Коупленд отправляется посмотреть, в чем дело — красавец Харви, похожий на Пола Ньюмана, «звезда кампуса», человек, за которого пожилая леди вышла ради страсти и секса. Снаружи все тихо, ни шагов, ни машин — лишь какое-то движение наверху. Харви поднялся на второй этаж и снова спустился — а может, он так и не взошел по лестнице, а развернулся на третьей ступеньке, когда из коридора выскочили убийцы… Сколько это все продолжалось? Полминуты? Две минуты? А что в эти две минуты происходило в столовой? В отсутствие Харви дамы спокойно ели свою рыбу? Или не ели — а дожидались его, болтая о кошке, о том, как она каждый вечер взбегает по черной лестнице на второй этаж, а потом сбегает вниз по парадной?

Но вот раздается выстрел, и Наоми вскакивает и бросается к дверям. Давина остается за столом. А почему? Почему она не двинулась с места? Испугалась? Страх сковал ее? Дверь резко распахивается, и появляется человек с пистолетом. Гремят новые выстрелы, и вот скатерть больше не белая — она красная от растекшейся почти по всему столу густой кровавой лужи…

— Я сейчас поговорю с ней, — сказал Вексфорд. — Но мы, конечно, не можем заставить ее уехать, если она сама не захочет. Идем вместе, а? Попробуем ее уговорить.

— Сейчас ей, наверное, не терпится уехать. Утром ведь все иначе.

Иначе, подумал Вексфорд, да только наоборот — не в нашу пользу. При свете дня страх ослабевает, а не усиливается. Утром, после восхода солнца, страхи прошедшей ночи всегда кажутся надуманными… Темнота загадочна и зла, а свет — приятен и реален. Для Вексфорда это были не просто метафоры. Они с Верденом спустились с крыльца, пересекли двор и шли в обход западного крыла дома. Там, где разливалось вчера неверное сияние луны, сейчас все было освещено ослепительно ярким солнечным светом. На высоком синем небе ни облачка. Погода стояла совсем июньская — воздух был теплым, будто последние холода прошли уже месяц, а то и два назад.

— Значит, здесь он вышел из-за дома, — сказал Берден. — Что он хотел сделать? Искал, где можно проникнуть внутрь? Может, открытое окно? Ночь-то была не холодная…

— На первом этаже все окна и двери были заперты. Не как в тот раз.

— Странно вообще-то — так топать под окнами, чтобы тебя услышали два человека в разных концах дома… Все окна закрыты, а они все же услышали… Он надел маску, но пока искал, где бы прокрасться в дом, нисколько не смущаясь, топал, как конь.

— А может, ему было все равно, что его увидят или услышат, — сказал Вексфорд задумчиво.

— Если он предполагал, что Дейзи одна, и собирался ее убить, что с того, что она его увидит?

— В таком случае зачем маска?

— Верно.

В нескольких ярдах от крыльца они увидели незнакомый автомобиль. Когда они приблизились, распахнулась дверь дома, и на крыльце показались Дейзи с Джойс Вирсон. На миссис Вирсон было меховое пальто того фасона, что никогда не был ни модным, ни популярным. Такие вещи не появляются в оксфамских[19] магазинах и не пользуются спросом даже на церковной распродаже — на это пальто пошло слишком много лисьих шкур.

Что же до Дейзи, то Вексфорд никогда не видел ее столь броско и вызывающе одетой. В ее костюме было что-то панковское: черные джинсы в обтяжку, высокие ботинки со шнуровкой, черный свитер с белыми надписями на груди и потертая куртка «косуха». Ее лицо было страдальческой маской, но волосы, крепко навощенные гелем, торчали как шипы, и возникало впечатление, будто на голове Дейзи стоит горелый лес. Казалось, она хочет о чем-то заявить — может, о том, что объявляет войну всему миру, может, просто о том, что любит группу «Contra Mundi»[20]. Она молча посмотрела сначала на Вексфорда, потом на Бердена. Джойс Вирсон потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, кто эти двое перед ней. Но вот широкая улыбка-оскал преобразила ее лицо, и она шагнула к Вексфорду, протянув ему навстречу обе руки.

— О, мистер Вексфорд! Как поживаете? Как я рада вас видеть! Вот кто убедит Дейзи вернуться ко мне! Ей никак нельзя больше оставаться здесь одной! Вы согласны? Я просто остолбенела, когда узнала, что тут было ночью! Я сразу приехала за ней. Нельзя было позволять ей уезжать от нас! — Интересно, откуда она узнала, подумал Вексфорд. Он был уверен, что не от Дейзи. — Простите, но я никак не могу понять, зачем такое допускать? Мне в восемнадцать лет нигде не разрешили бы жить одной — тем более в огромном доме в лесу. И не говорите мне про смягчение нравов! Простите, но, по-моему, в наши дни все было не в пример лучше.

До середины ее тирады Дейзи с каменным лицом смотрела на Джойс, а затем отвернулась и нашла глазами кошку — та вырвалась на волю (наверное, ее не часто выпускали из дому) и уселась на каменном обводе фонтана наблюдать за красно-белыми рыбами. Рыбы описывали в глубине круги, и кошка не сводила с них глаз.

— Скажите же ей, мистер Вексфорд! Убедите ее. Примените власть! И не надо говорить, что мы не можем давить на ребенка! — Миссис Вирсон как-то упустила из виду, что если действительно хочешь кого-то в чем-то убедить, следует добавить в свои речи хоть немного дружелюбия, если не лести. Ее голос гремел все громче: — Ведь это такое легкомыслие! Да просто глупость! Она не понимает, чем играет!

Кошка сунула лапу в бассейн, обнаружила, что попала в другую стихию, отдернула лапу и стряхнула воду с когтей. Дейзи наклонилась, взяла кошку на руки и со словами:

— До свидания, Джойс. Большое спасибо, что навестили, — унесла свою пушистую ношу в дом, не закрыв за собой дверей. От Вексфорда не ускользнула нота иронии, прозвучавшая в словах девушки.

Берден прошел в дом следом за Дейзи. Вексфорд не нашелся, что сказать, и только промямлил что-то в том смысле, что у него все под контролем и полиция знает свое дело. Джойс Вирсон смерила его самым уничижительным из своих взглядов:

— Простите, но этого совершенно недостаточно! Что-то еще скажет обо всем этом мой сын!

В ее устах это прозвучало как угроза. Джойс резко тронула с места свою маленькую машинку и круто вырулила со двора, едва-едва не оборвав зеркало о левый столб ворот. Дейзи и Бердена Вексфорд застал в холле. Дейзи сидела на стуле с высокой спинкой и бархатной подушкой, держа кошку на коленях.

— Не пойму, чего я так боюсь, что он меня убьет? — говорила она Бердену. — Ведь я сама хочу умереть. Жить незачем. Зачем я завизжала и подняла весь этот шум вчера? Надо было выйти туда, к нему, и сказать: «Убей меня! Давай, прикончи!» — как выразился этот невозможный Кен.

Вексфорд пожал плечами и словно бы неохотно тупил в разговор:

— Не напоминайте, ладно? Если бы вы это сделали, е пришлось бы уйти в отставку.

Она не улыбнулась, но скривила губы:

— Кстати, об отставках Ведь это Бренда ей позвонила, как вы считаете? Джойс, я имею в виду. Первое, что она сделала с утра, — позвонила Джойс и сказала ей, что я их выгнала. Просила уговорить меня не выгонять их. Как вам это нравится? Будто я ребенок или припадочная. Откуда еще Джойс знать, что тут произошло ночью? Я бы ей ни за что не сказала — зачем волновать старую сову?

— У вас должны быть и другие друзья, Дейзи. Есть ли кто-то еще, у кого вы могли бы пожить недолго? Скажем, пару недель?

— Вы поймаете его через две недели?

— Более чем вероятно, — твердо сказал Берден.

— Впрочем, мне все равно. Я остаюсь. Карен или Анни могут быть здесь, если хотят. То есть, если вы хотите, я так понимаю. Но это пустая трата времени — не нужно обо мне беспокоиться. Я больше не испугаюсь. Я хочу, чтобы он меня убил. Это будет лучший выход — умереть, и все.

Она склонилась вперед, зарывшись лицом в кошачью шерсть.

Установить все перемещения Энди Гриффина с момента, когда он ушел из дому, оказалось невозможно. Его собутыльники из «Слизня» не знали никакого другого адреса, где Энди мог бы находиться, хотя Тони Смит и упомянул какую-то подружку «где-то на севере». В разговоре об Энди все время всплывало это ничего не значащее выражение. Теперь в этом таинственном краю — в этой стране несбыточных чудес — появилась еще и подружка.

— Ее звали Кайли, — сказал Тони.

— Я думаю, он ее выдумал, — сказал Лесли Седлар. — Он видел ее по телевизору.

Последнюю работу — водителя на грузовике пивной компании — Энди потерял больше года назад. Он ездил из Майрингема в разные пригороды Лондона и в Карлайл и Уайтхейвен. В его бывшей фирме об Энди не могли сказать ничего хорошего. Последние два-три года всюду говорили о сексуальных домогательствах на работе, но Энди, который почти не бывал в офисе, всякий раз, когда оказывался там, отпускал сальные замечания о сотрудницах и однажды напал сзади на секретаршу, зажав ей шею локтем. Статус сотрудниц не имел никакого значения: если женщина — значит, объект нападения.

Подружка Кайли вряд ли когда-то существовала на самом деле. Никакого подтверждения ее существованию не обнаружилось, а Гриффины прямо его отрицали. Терри Гриффин неохотно пустил полицию в комнату Энди произвести обыск. Родители были просто раздавлены гибелью сына, оба на глазах постарели на добрый десяток лет. Они пытались притупить боль с помощью телевизора — как другие на их месте прибегли бы к алкоголю или успокоительным. Их отвлекало и успокаивало мелькание цветных пятен на экране — лица, драки, погони — им не нужно было понимать и даже воспринимать, что там происходит…

У Маргарет Гриффин теперь осталась единственная забота — спасти репутацию Энди. Последняя служба, которую она могла ему сослужить. В разговоре с Верденом она, не отрываясь от сменяющихся картинок на телеэкране, упрямо отрицала существование какой бы то ни было подружки. У Энди никогда в жизни не было никаких девочек. Стиснув руку мужа, она повторила это несколько раз слово в слово. Слово «подружка» Маргарет умудрилась сказать таким тоном, будто это была какая-то нехорошая болезнь. Иметь то или другое в ее материнских глазах было равно стыдно, опасно и безответственно.

— И в последний раз вы видели его утром в воскресенье?

— Рано утром, — ответил отец. — Энди всегда поднимался с зарей. Было около восьми. Он заварил мне чаю.

Терри Гриффин тоже не перестал проявлять трогательную заботу о позитивном образе сына, хотя сын его уже мертв, а при жизни был убийцей и сексуальным маньяком, глупцом и ничтожеством. Энди умер, и мать будет всем рассказывать о его невинности и чистоте помыслов, а отец — превозносить его доброжелательность, глубокомыслие и полезные привычки.

— Он сказал, что уезжает на север, — сказал Терри Гриффин.

Берден подавил досадливый вздох.

— На своем мотоцикле, — вставила мать убитого. — Я всегда ненавидела этот мотоцикл! И была права — сами видите, что случилось!

Отчего-то ей нужно было думать, что сын погиб в аварии, и ее сознание уже начало превращать убийство в автокатастрофу.

— Он сказал, что позвонит нам. Он всегда так говорил, можно было не спрашивать, — продолжил Терри Гриффин.

— Нам не приходилось просить, — упавшим голосом добавила Маргарет.

— Но на самом деле он так и не позвонил? — Берден постарался задать свой вопрос помягче.

— Нет, так и не позвонил. И от этого я волновалась за него — зная, что он на этом мотоцикле…

Маргарет Гриффин сжала руку мужа и положила ее к себе на колени. Берден двинулся по коридору в комнату Энди, которую обыскивали Дэвидсон и Розмари Маунтджой. Кипа порножурналов, обнаруженная в шкафу с одеждой, нисколько не удивила Бердена. Энди, конечно, понимал, что мать, прекрасно осведомленная о его пристрастиях, вытирая пыль в его комнате, благоразумно не станет заглядывать в шкаф. Энди Гриффин никому не писал и не испытывал тяги к печатному слову. В его журналах были только картинки с короткими и грубыми возбуждающими подписями. Если у него когда-то и была подружка, она не писала ему и не дарила своих фотографий. Единственной интересной находкой был обнаруженный в нижнем ящике комода бумажный пакет с девяносто шестью долларовыми банкнотами различного достоинства, от однодолларовой до десятки. Старшие Гриффины заявили, что ничего не знают об этих деньгах. Маргарет смотрела на доллары, как на монеты давно исчезнувших царств, выкопанные из земли археологами. Она пересчитала купюры, на миг позабыв о своем горе. Вопрос, который она, по-видимому, не решалась задать, боясь показаться смешной, задал за нее муж.

— Это деньги? На них можно что-нибудь купить?

— В Соединенных Штатах, — ответил Берден и тут же поправился: — Да вообще-то их принимают почти везде. И в нашей стране, и повсюду в Европе. В магазинах их берут. Ну и, во всяком случае, в любом банке их можно поменять на наши банкноты. На фунты, я имею в виду, — уточнил он.

— Почему же Энди их не потратил?

Бердену претило спрашивать этих людей о веревке, но он должен был это сделать. К его облегчению, впрочем, ни один из Гриффинов не понял страшного подтекста вопроса. Они знали, как умер их сын, но слово «веревка» не ассоциировалось у них напрямую с повешением. Они сказали, что дома веревки не держат, и были уверены, что Энди тоже не держал. После этого Терри Гриффин снова перевел разговор на доллары, найденные у Энди. Казалось, неожиданная находка захватила все его мысли.

— Эти деньги, которые, вы сказали, можно обменять на фунты, — они принадлежали Энди?

— Они находились в его комнате.

— Тогда они теперь наши, правда? Это будет вроде компенсации…

— О, Терри, — сказала ему жена. Но он не обратил внимания:

— Как вы думаете, сколько они стоят?

— Фунтов сорок-пятьдесят.

Терри Гриффин задумался на миг и спросил:

— А когда можно будет их забрать?

XVIII

Он подошел к телефону сам.

— Канонир Джонс.

Послышалось Бердену или нет? Может, Гуннар? Такое имя вполне может принадлежать и англичанину, если, скажем, его мать была из Скандинавии. В школе с Верденом учился мальчик по имени Курт — такой же англичанин, как все остальные. Так почему бы не Гуннар? Или Гюнтер? Или, возможно, «канонир» — прозвище, оставшееся со времен службы в артиллерии.

— Я хотел бы увидеться с вами, мистер Джонс. Сегодня вечером вам подходит? В шесть?

— Приходите, когда вам удобно. Я дома.

Он не спросил, в чем дело, не заговорил ни о Танкреде, ни о дочери. Это привело Бердена в легкое замешательство. Он не хотел бы понапрасну мотаться в Лондон.

— Ведь это вы отец мисс Давины Джонс?

— Так сказала мне ее мать. В этих делах мы должны Доверять женщинам, правда?

Берден не собирался начинать обсуждение этой темы и, повторив, что будет у ГГ. Джонса в шесть, распрощался. Он решил найти слово «канонир» в толковом словаре — старший инспектор Вексфорд никогда не расставался надолго с этой книгой. Выяснилось, что иногда в английском так же называли оружейников.

Вексфорд тем временем звонил в Эдинбург. Максэмфайр — самая что ни на есть шотландская фамилия, но довольно необычная, и, обнаружив, что в справочнике лишь один такой абонент, Вексфорд не сомневался, что это и есть подруга Давины Флори. Он оказался прав.

— Кингсмаркэмская полиция? О, а чем же я могу быть вам полезна?

— Миссис Максэмфайр, как я понимаю, мисс Флори, мистер Коупленд, миссис Джонс и Дейзи останавливались у вас в августе, когда приезжали на Эдинбургский фестиваль?

— О нет! Отчего вы так решили? Давина терпеть не могла останавливаться у кого-то. Они жили в отеле. Когда Наоми заболела — а у нее был действительно серьезный грипп, — я предложила ей переехать к нам. Ведь это так ужасно — лежать больным в отеле, вы согласны? Даже в таком роскошном, как «Каледониан». Однако Наоми не согласилась — думаю, из боязни заразить меня. Давина с Харви, конечно, часто бывали у нас, мы вместе обошли много замечательных мест. А бедняжку Наоми я, кажется, так и не увидела.

— Мисс Флори сама как-то участвовала в фестивале, верно?

— Да-да. Она читала лекцию о трудностях, с которыми сталкиваешься, когда пишешь автобиографию, а кроме того, выступала на писательском круглом столе. Тема была… что-то о том, как полезно писателю быть разносторонним, то есть писать и беллетристику, и документалистику, путевые заметки и эссе и так далее. Я была и на лекции, и на круглом столе, все было очень интересно…

Вексфорд перебил ее:

— Дейзи тоже ходила с вами?

У миссис Максэмфайр был мелодичный и какой-то девчоночий смех:

— О нет, не думаю, чтобы Дейзи так уж интересовалась этими вещами. Вообще-то она обещала бабке прийти на ее лекцию, но не думаю, чтобы на самом деле пришла. Знаете, она так мила и непосредственна, что ей все простишь. — Это были те самые слова, которые Вексфорд хотел услышать — или же он убедил себя, что хочет их слышать… — Разумеется, с ней там был ее молодой человек Я его видела лишь мельком — в их последний день у нас, в субботу. Я помахала им с другой стороны улицы.

— Николас Вирсон, — сказал Вексфорд.

— Верно. Давина называла имя Николас.

— Он был на похоронах.

— Разве? Я была слишком расстроена и не заметила. Так это все, о чем вы хотели со мной поговорить?

— О, я еще не подошел к тому, зачем я вам, собственно, позвонил, миссис Максэмфайр. Я хотел просить вас оказать мне одну услугу. — Оказать услугу? А может, сподвигнуть его на жертву? — По ряду причин, о которых я сейчас не хочу распространяться, Дейзи нужно уехать из дому. Не могли бы вы пригласить ее погостить у вас. Ну, всего на недельку… — Вексфорд чуть помедлил. — Или две. Как вы?

— Но она не приедет!

— Отчего же? Уверен, она вас любит. Думаю, ей хотелось бы сейчас общества людей, с которыми она может поговорить про свою бабку. Эдинбург — прекрасный и интересный город. Какая сейчас у вас погода?

В трубке вновь раздался очаровательный смешок:

— Увы, у нас тут поливает. Но, разумеется, я приглашу Дейзи. Буду рада видеть ее у себя — и отчего мне самой не пришло в голову ее пригласить?..

Штаб на месте происшествия имеет как свои достоинства, так и недостатки, и последние, случается, перевешивают. Но среди несомненных достоинств — то, что своими глазами видишь, кто приезжает. В это утро между крыльцом и фонтаном Вексфорд заметил маленький «фиат», не принадлежащий никому в доме и никому из Вирсонов. Но машина была явно знакомая. Чья же?

В этот раз некому было распахнуть перед ним дверь и объявить в доме о его визите. Разумеется, ничего не мешало ему потянуть за кованую косицу звонка и войти, положив конец любому свиданию наедине, которое могло происходить в доме, но такое было инспектору не по душе. Он не имеет права вмешиваться в жизнь Дейзи, лишать ее личного пространства, ограничивать свободу и покушаться на ее право распоряжаться собой.

На каменном обводе бассейна, уставившись на зеркальную поверхность воды, сидела Куинни. Вот она заинтересовалась собственной лапой — подняв ее, кошка рассматривала устройство пухлых серых подушечек, будто соображая, насколько этот инструмент подходит для рыбной ловли. В итоге Куинни улеглась на краю бассейна, спрятав под себя передние лапы, и в этой позе сфинкса продолжила созерцание рыбы, кружащей в глубине.

Вексфорд вернулся к конюшне и, обойдя дом, вышел на задний дворик. У него возникло чувство, будто он влез сюда самовольно. Но ведь Дейзи знала об их присутствии, оно было необходимо: пока здесь инспектор и его люди, она может быть спокойна — ее всегда защитят. Инспектор стал разглядывать дворовый фасад усадьбы и заметил, что его не коснулась георгианская отделка. Здесь сохранились особенности постройки XVII века — каркас из деревянных балок в стенах, каменные средники в окнах. Видимо, Давина пристроила оранжерею к дому, еще когда на это не требовалось специального разрешения от комиссии по историческим зданиям. Вексфорд подумал об этом с неодобрением, хотя твердого мнения по таким вопросам у него быть не могло, поскольку он мало понимал в архитектуре.

Дейзи была в оранжерее. Вексфорд увидел, как она поднялась со стула. Девушка стояла к инспектору спиной, и он поспешил отойти, пока его не заметили. Увидеть компаньона Дейзи ему не удалось. Они столкнулись случайно через час. Выезжая с Дональдсоном, инспектор увидел, что водитель «фиата» садится за руль, и попросил Дональдсона остановиться.

— Мистер Себрайт!

Джейсон Себрайт одарил инспектора широкой улыбкой:

— Читали мою статью о похоронах? Редактор искромсал ее и сменил заголовок — стало «Прощай, величие». Вот что мне и не нравится в провинциальной журналистике — нужно со всеми быть милым. Никаких резкостей! Вы знаете, что в «Курьере» есть колонка светской хроники? В ней никогда ни строчки не пишут! Ну, вы поняли — того, что должно быть в светской хронике. Сплетен о том, кто шворит жену мэра и за счет каких махинаций оплачен отпуск начальника полиции в Тобаго… Что ж, такова проклятая участь деревенских газет.

— Не переживайте так, — сказал Вексфорд. — Вы-то вряд ли здесь надолго задержитесь. — Фраза инспектора прозвучала двусмысленно.

— Я записал потрясающее интервью с Дейзи. «Ночной пришелец в маске».

— Она рассказала вам?

— Все рассказала. Вот дела, а? — Он искоса посмотрел на инспектора, и его губы дернулись в легкой усмешке. — Совершенно очевидно, что это мог сделать кто угодно. Натянуть маску и пойти переполошить дамочек

— Похоже, вам такое понравилось бы.

— Только как сюжет. Ладно, поеду домой.

— И где же ваш дом?

— В Черитоне. Хотите анекдот? Я только вчера прочитал. По-моему, чудесный. Лорд Галифакс говорит Джону Уилксу[21]: «Честное слово, сэр, не знаю, от чего вы скорее умрете — на виселице или от сифилиса». А Уилкс, не задумываясь, говорит: «Это зависит, милорд, от того, что я прежде разделю с вашей светлостью — принципы или любовницу».

— Я слышал его. А к чему вы это?

— А, он как бы напоминает мне обо мне.

Себрайт махнул инспектору на прощанье, сел в свою машину и поехал — как-то слишком поспешно к короткой дороге.

Гуннар или Понтер действует в «Песни о Нибелунгах». Гуннар — скандинавская форма имени, Гюнтер — германская или бургундская. Понтер хотел пройти сквозь пламя, окружавшее замок Брюнхильды, чтобы взять ее в жены, но не смог этого сделать, и тогда Зигфрид, приняв облик Понтера, прошел сквозь огонь и три ночи оставался с Брюнхильдой. Они спали на одном ложе, но между ними лежал обнаженный меч. Вагнер написал об этом несколько опер. Все это Бердену изложила жена, провожая его в Лондон на встречу с Понтером Джонсом. Временами Бердену казалось, что жена знает все — во всяком случае, в этой области. Это нисколько его не унижало, напротив, бесконечно восхищало, к тому же часто оказывалось полезным. Дженни была умнее Вексфордова словаря и вдобавок, как Берден все время ей говорил, гораздо красивее.

— Как, ты думаешь, они его укладывали? Меч, я имею в виду. Если плашмя, так он не особо чему-то помешает. Если сверху постелить простыню, его и не почувствуешь.

— Им приходилось устанавливать его на ребро, — авторитетно изрекла Дженни, — упирать рукоятку в изголовье кровати. Попробуй представить. Только ведь этого никто никогда не делал — это все литература.

Машину вел Вайн. Барри был из тех парней, которые получают от вождения удовольствие, не пускают жен за руль и, какая бы длинная дорога ни осталась позади, всегда сохраняют бодрый настрой. Барри как-то рассказал Бердену, что однажды в одиночку и без остановки (не считая недолгой переправы на пароме в фишгард) ехал домой из западной Ирландии. В этот же раз им предстояло одолеть всего пятьдесят миль.

— А знаете выражение «поцелуй дочь канонира»?

— Не слыхал.

Еще немного — и Берден почувствует себя полным невежей.

— Оно значит что-то совсем другое, из другой области. Не помню.

Дом Понтера Джонса находился рядом с футбольным стадионом «Арсенал». Улица была застроена одинаковыми викторианскими домами из серого кирпича. В одном из них и жил отец Дейзи. На Ниневия-роуд стоянка разрешена везде, так что Барри мог оставить машину у любого из домов.

— Завтра в это время будет светло, — сказал Барри, нашаривая засов калитки. — Ночью время переведут на час вперед.

— Вперед или назад? Никогда не могу запомнить.

— Весной вперед, осенью назад.

Берден, которому надоело выслушивать инструкции, уже хотел возразить, что время нельзя перевести ни вперед, ни назад, но в этот момент распахнулась дверь и на них хлынул поток яркого света. На крыльцо вышел хозяин. Он протянул руку каждому из детективов, словно старым друзьям или, по крайней мере, гостям, которых пригласили.

— Ну что, нашли дорогу? — Такой вопрос можно задать, только заранее зная ответ, и тем не менее люди все время его задают. А Г.Г. Джонс задал и второй такой же: — Машину где-то оставили, да? — Голос его был весел.

Джонс оказался моложе, чем думал Берден, — или просто моложаво выглядел. В комнате они увидели его при свете, а не против света, и Берден мог дать ему разве чуть больше сорока. Берден также ожидал сходства с Дейзи, но его не было — во всяком случае, такого, чтобы обнаруживалось с первого беглого взгляда. Джонс был блондин с широким румяным лицом. Своим моложавым видом он отчасти и был обязан младенчески круглому скуластому лицу со вздернутым носом. Дейзи так же мало походила на отца, как и на мать — она была дочерью своей бабки.

Мистер Джонс явно страдал избытком веса. Он был слишком толстым даже для своего плотного сложения. Под свитером обозначалось заметное брюшко, которое проявляло склонность когда-нибудь превратиться во внушительное пузо. Понтер казался спокойным и всем довольным человеком, которому нечего скрывать, и продолжал вести себя с детективами, как с дорогими гостями. Принес бутылку виски, три банки пива и три высоких стакана.

От выпивки полисмены отказались. Хозяин усадил их в гостиной — довольно уютной, но лишенной того, что Берден назвал бы «присутствием женщины». Инспектор знал, что теперь иметь такие взгляды считалось неприлично (и удивлялся, потому что женщинам они только льстят), и что жена отчитала бы его за такие представления, но втайне твердо придерживался их, тут уж ничего не поделаешь.

Комната, где они находились, была чистой и удобной, прилично обставленной, с викторианским камином и часами на каминной полке, картинами и календарями на стенах. В темном углу даже прозябало какое-то молочайное растение. Но во всем этом не было души. Тот, кто здесь жил, не проявил в устройстве комнаты ни вкуса, ни заботы, ему было, в общем, все равно, как она выглядит. Хозяин не ломал голову над расположением предметов, гармонией жилища, здесь не было настоящего домашнего уюта — здесь не было женщины.

Берден понял, что слишком затянул паузу. Джонс в это время успел принести бутылку диетической кока-колы, всучить ее Вайну, а себе налить пива. Берден прочистил горло.

— Не могли бы вы сказать нам свое имя, мистер Джонс. Что означают ваши инициалы?

— Вообще-то я Гэри, но зовите меня Канонир.

— Простите, не понял?

— Ну, пушкарь. Я ведь раньше играл за «Арсенал». Вы не знали?

Нет, они не знали. Барри скривил губы в усмешке и глотнул колы. Может, двадцать лет назад, а может, и больше Джонс играл за «Канониров» — и на трибуне тогда «фанатела» футбольная группи Наоми.

— Гаррет Годвин Джонс — таково мое полное имя. — На лице Канонира нарисовалось удовольствие. — Я был женат еще раз после Наоми, — без всякой причины начал он, — но там тоже не было оглушительного успеха. Она упаковала чемоданы пять лет назад, и я больше не собираюсь играть в такие игры. Зачем, пока можно, как поется в песенке, получить все то же, не попавшись на крючок?

— Мистер Джонс, чем вы зарабатываете на жизнь? — спросил Вайн.

— Продаю спортивный инвентарь. У меня магазин на Холлоуэй-роуд. И не надо рассказывать мне об экономическом спаде — насколько я знаю, дела у меня никогда не шли лучше, бизнес на подъеме. — Он улыбнулся широкой самодовольной улыбкой и тут же убрал ее с лица, будто по щелчку какого-то внутреннего переключателя. — А вот в Танкреде плохи дела, — сказал он, понизив голос на целую октаву. — Вы ведь по этому поводу пришли? Или так: вас бы тут не было, не случись этого?

— Насколько я понимаю, с дочерью вы почти не общались.

— Совсем не общался, дружище. Я не видел ее и не слышал ее голоса полных семнадцать лет. Сколько ей теперь? Восемнадцать? Я ее не видел с полугода. И на ваш следующий вопрос я отвечу «нет». Меня это не так уж и заботит. Не огорчает ни в каком смысле. Мужчины начинают любить своих детей, когда те подрастут, это нормально. Но младенцы? Они нам безразличны, правда? Я развязался с той семейкой и ни минуты не жалел об этом.

Его дружелюбие на глазах сменялось враждебностью, и контраст был разителен. Его голос взлетал и падал вместе со сменой предмета разговора. Когда он говорил о личном — гремел крещендо, а переходя к пустым формальностям, мурлыкал, как сытый кот.

— А когда вы узнали, что ваша дочь ранена, вам не пришло в голову связаться с ней? — спросил Барри Вайн.

— Нет, дружище, не пришло. — Едва ли на миг задумавшись, Канонир Джонс откупорил вторую банку пива. — Нет, я не подумал об этом, и я не сделал этого. Не связался с ней… Раз уж вы спросили: когда это случилось, меня не было дома. Я уезжал на рыбалку. Я, в общем, частенько рыбачу. Рыбалку я мог бы назвать своим хобби, если бы кто-нибудь спросил, какое у меня хобби. В тот раз я поехал в Девон, на реку Дарт, останавливался в домике на берегу. Это такой уютный маленький отельчик, в это время года я часто провожу там по несколько дней. — Он говорил все это с агрессивной самоуверенностью в голосе. Хотя, возможно, в его воинственности никогда и не бывало уверенности? — Я уезжаю, чтобы отвлечься от всего, так что смотреть новости по телевизору — самое последнее, чем я мог бы там заняться. Я узнал обо всем только пятнадцатого, вернувшись домой. — Тон Джонса слегка изменился. —

Заметьте, я не говорю, что мне не было бы больно, если бы и ее постигла та же участь, что и остальных. Но если погибает ребенок, всегда больно — неважно, чей… Я вам еще кое-что скажу. Может, вы подумаете, что это меня в чем-то уличает, но я скажу все равно. Наоми была пустышка, ноль. Говорю вам, у нее не было ничего внутри. Только хорошенькое личико да то, что называют ласковый нрав. Любила держаться за руку, обниматься. Да только все объятия заканчивались, когда приходило время ложиться в постель. А что до ее невежества… Я сам необразованный и не думаю, что за всю жизнь прочел больше пяти, ну пусть шести книг — но по сравнению с ней я, черт возьми, просто гений, человек года…

— Мистер Джонс…

— Да-да, дружище, ты скажешь что хочешь — через минуту. Не перебивай меня в моем собственном доме. Я еще не сказал всего, что хотел. Я только начал. Наоми была ноль, и от знакомства с мистером Харви Коуплендом, депутатом парламента, я тоже не испытывал никакого удовольствия. Но послушайте меня — не дай бог никому иметь дело с Давиной Флори! Тут нужно было быть воином. Да, джентльмены — настоящим бойцом! Храбрым, как лев, сильным, как бык и толстокожим, как чертов бегемот! Потому что эта леди была сука королевского класса и не знала в этом усталости! Она была неутомима — четыре часа сна и снова полна энергии. И снова готова кусать — я бы так сказал… Мне пришлось там пожить. Они говорили: «Оставайтесь пока здесь, а там найдете что-нибудь», но было ясно, что Давина никогда нас не отпустит, особенно после того, как родился ребенок… Знаете, кто такой гот? — вдруг прорычал он в сторону Бердена.

«Что-нибудь вроде Понтера и тех Нибелунгов», — подумал Берден, а вслух сказал:

— Ну, расскажите мне.

— Я смотрел в словаре. — Очевидно, Канонир Джонс много лет назад выучил определение наизусть. — «Грубый, некультурный или невежественный человек, тот, кто ведет себя как варвар». Гот — так она меня называла. «Этот гот» или даже просто гот — будто это собственное имя! Понимаете, мои инициалы… Эти ге-ге. Дамочка с выдумкой, правда, дружище? Ну, и еще она звала меня жеребцом. «Ну, гот, что у нас сегодня на поток и разграбление?» — так она шутила. Или еще: «Что, гот, сегодня опять таранил городские ворота?» Она задалась целью разрушить наш брак. Однажды прямо так и сказала мне, что видела во мне только парня, который сделает Наоми ребенка, и поскольку ребенок уже родился, во мне больше нет никакой нужды. Производитель на конюшне, вот кто я был для нее. Племенной гот. Однажды я собрался с духом и сказал ей, что меня уже тошнит от их дома и что нам с Наоми нужно переехать. И все, что она на это сказала: «Почему тебе тогда не присмотреть что-нибудь, гот? Лет через двадцать вернешься и расскажешь нам, как твои дела». Ну я и ушел.

Только я так и не вернулся. В газетах я читал рекламу ее книжек, все эти «мудрая и проницательная», «человеколюбие вкупе с государственным умом», «глубокое сострадание к беднякам и угнетенным»… Господи, это же смешно! Иногда мне хотелось написать в газету: «Вы ее не знаете, вы все видите в ложном свете»… Ну вот, я высказался, и теперь вы, возможно, поняли, почему меня и на аркане было не притащить к дочери Давины Флори или ее внучке.

Берден поймал себя на том, что слегка обалдел. Будто через маленькую комнату только что пронесся ураган ненависти и кипящей злобы и размазал их с Вайном по стенам. Они постепенно приходили в себя, а Канонир Джонс стоял с видом человека, пережившего катарсис, освободившегося и вполне довольного собой.

— Хотите еще колы? — Вайн покачал головой. — Ну а теперь пора и отполировать — сказал Канонир и налил в третий стакан на добрых два пальца виски. Он взял с каминной полки какой-то конверт и что-то написал на обороте. — Вот, возьмите. Это адрес того отеля на реке и имя владельца паба «Радужная форель» в доме по соседству. — Отчего-то он сделался необыкновенно доброжелательным. — Они подтвердят мое алиби. Проверяйте все, что хотите, не стесняйтесь. И не побоюсь признаться, джентльмены, — я бы с удовольствием сам кокнул Давину Флори. Если б был уверен, что меня не найдут. Но в этом и загвоздка, правда? Не найдут? Я так думал восемнадцать лет назад. Но время лечит, так, во всяком случае, считается. Теперь я не тот молодой сорвиголова. Не тот гот, каким был. Я ведь пару раз был почти готов свернуть Давине шею — и черт с ними, пятнадцатью годами за решеткой.

«А не дурачишь ли ты меня?» — подумал Берден, но вслух не сказал ни слова. Он не мог понять, был ли Канонир Джонс простаком, как думала о нем Давина Флори, или, напротив — умнее и хитрее их всех? Было ли его негодование искренним, или он все это сыграл перед ними? Берден не знал. И какая радость была бы Дейзи встречаться с этим человеком?

— Знаете, хотя я и зовусь Канонир, но с оружием обращаться не умею. Самое страшное оружие, из которого мне приходилось стрелять, — пневматическая винтовка… Я задумался, смогу ли сейчас найти туда дорогу, в этот Танкред-Хаус, и понял, что не знаю. Действительно не знаю. Наверное, с тех пор многие деревья выросли, а другие упали. Там жили какие-то люди — Давина звала их «помощниками», думаю, ей это казалось более демократичным, чем говорить «прислуга». В коттедже. По фамилии не то Триффид, не то Гриффин, что-то такое. У них был ребенок, умственно отсталый, бедный маленький негодяй. Что с ними стало?.. Усадьба отойдет к моей дочери, полагаю. Везучая малютка, а, дружище? Не думаю, чтобы она так уж по ним убивалась — что бы там она ни говорила. Она похожа на меня?

— Ни капли, — ответил Берден. Хотя он уже заметил у Канонира многие черты Дейзи: тот же наклон головы, изгиб губ, взгляд исподлобья.

— Тем лучше для нее, правда, дружище? И не думайте, пожалуйста, что я не способен догадаться, что вы с вашими непроницаемыми лицами сейчас думаете. Так что, джентльмены, сегодня суббота и уже вечер — если вы закончили, я сердечно с вами попрощаюсь, а сам отправляюсь промочить горло. — Джонс распахнул перед ними входную дверь. — Если собираетесь следить за мной: я свою машину оставляю там, где она сейчас стоит, и двину, как говорят старики, на своих двоих. — И, будто они были из дорожной полиции, добавил: — Не хочу доставлять вам удовольствие задержать меня за управление в пьяном виде. Допустимую норму я уже точно превысил.

— Если хочешь, я поведу, — предложил Берден, когда они садились в машину. Он знал, что предложение будет отвергнуто.

— Спасибо, сэр, не нужно. Мне нравится водить.

Вайн включил зажигание.

— У тебя тут есть лампочка для чтения, Барри?

— А вот, под приборной доской. Она вытаскивается. На таком проводе, или как там его назвать…

Развернуться у дома Канонира Джонса было невозможно. Барри проехал дальше по улице метров сто, свернул в проулок и вернулся тем же путем, каким они прибыли. Место было незнакомое и какое-то непонятное, так что Барри не решился выбираться на большую дорогу в объезд квартала.

Перед ними на пешеходный переход вышел Канонир Джонс. На всей улице больше не было ни одной машины и ни одного пешехода. Джонс повелительным жестом потребовал пропустить его, но даже не взглянул в сторону машины и никак не дал понять, что узнал тех, кто в ней сидит.

— Странный малый, — сказал Барри Вайн.

— Странно другое, Барри, — промолвил Берден, при свете лампочки изучая надписи на конверте, который им вручил Канонир. Но не ту надпись, что оставил сам Джонс — Берден рассматривал оборотную сторону конверта, где стоял почтовый штамп и адрес, начертанный рукой отправителя.

— Я обратил на это внимание еще в тот момент, когда он его мне подал. Адресовано ему — мистеру Г.Г. Джонсу на Ниневия-роуд, тут ничего особенного. Но почерк — почерк очень своеобразный. Он мне знаком, я его сразу узнал. Настольный ежедневник, заполненный этим почерком, я листал в доме Джоан Гарленд.

XIX

В шесть вечера было уже совсем светло. Долгие вечера и поздние закаты дарили ни с чем не сравнимое ощущение прихода весны. А вот затянувшееся безрезультатное пребывание Вексфорда и его людей в Танкред-Хаусе отнюдь не радовало сэра Джеймса Фриборна, заместителя начальника Кингсмаркэмской полиции. А расходы, которые из-за этого приходится нести! Все эти счета! Круглосуточная охрана для мисс Давины Джонс? Во сколько же она обойдется? Да ведь девочке вовсе незачем там находиться. Сэр Джеймс никогда не слыхал о таких чудесах, чтобы восемнадцатилетняя пигалица, на всех наплевав, упрямо торчала одна в пустой казарме.

Вексфорд вышел из конюшни незадолго до шести. Светило солнце и в воздухе еще не повяло вечерней прохладой. Инспектору почудился шум ливня, но дождя при таком ясном небе не могло быть и в помине. Выйдя к парадному крыльцу дома, он увидел, что забил фонтан. Только теперь инспектор убедился, что это фонтан, а не просто изваяние — трубка, из которой била струя воды, пряталась где-то между ног Аполлона или меж его бедром и древесным стволом. Падающие капли сверкали в косых лучах низкого солнца, и над островком повисла радуга. Рыба резвилась в подернувшемся рябью бассейне. Оживший фонтан настолько изменил все кругом, что дом больше не казался мрачным, двор — голым, а бассейн приобрел вид живого водоема. Гнетущая тишина сменилась негромким мелодичным плеском.

Инспектор потянул за прут звонка. А что это за машина на сей раз стоит на дорожке у него за спиной? Неудобный с виду и явно не новый спортивный «эм-джи».

Дверь инспектору отворила Дейзи. С ее внешностью произошла новая резкая перемена — теперь вернулся прежний женственный образ. Конечно, она была в черном, но одежда выгодно подчеркивала ее фигуру. На ней была юбка, а не брюки, туфли, а не ботинки. Волосы свободно падали на плечи, а на висках локоны были подвиты, как у девушек эдвардианских времен. Но было заметно, что Дейзи изменилась не только внешне. Инспектор не мог понять, в чем тут дело, но перемена чувствовалась во всем: в ее походке, в поведении, в посадке головы, в глазах. Она как будто светилась изнутри. «О, жалкие красавицы ночные! Едва ли вы глазам моим услада. Где весь ваш блеск, когда луна восходит?»[22]

— Вы открыли дверь, не зная, кто там, — с упреком сказал инспектор. — Или вы видели меня в окно?

— Нет, мы сидим в «сер шо». Я включила фонтан.

— Вижу.

— Правда, красиво? Видели, какая там получается радуга? А еще за струями не видно этого мерзкого похотливого выражения лица у Аполлона. И можно подумать, что он в нее влюблен. Кажется, он хочет ее просто поцеловать… Да не смотрите так, пожалуйста! Я знала, что бояться нечего, я чувствовала. Я почувствовала, что это кто-то хороший пришел.

Шагая следом за ней через холл, Вексфорд, который не был столь уверен в интуиции Дейзи, гадал, кто же мог быть второй половиной этого «мы» в «сер шо». Вход в столовую был все еще опечатан, дверь и косяк соединены шнурком. Дейзи шла впереди пружинистым шагом, изменившаяся, новая Дейзи. Обернувшись на пороге оранжереи, она сказала:

— Вы же помните Николаса? — А потом тому, кто был внутри: — Николас, это старший инспектор Вексфорд, который приходил в больницу.

Николас Вирсон так и не поднялся из глубокого плетеного кресла, в котором сидел, — чего ради? Руки вошедшему он тоже не подал, а лишь слегка кивнул головой и стариковским тоном произнес:

— Угм, добрый вечер…

Вексфорд огляделся. Его окружала зелень: цвела ранняя азалия, лимонные деревца в бело-голубых керамических горшках радовали глаз, в вазе на стеклянном столике гнулись под тяжестью обильного цвета розовые цикламены. Дейзи опустилась на стул рядом с креслом Вирсона. Их стаканы — с джином ли, водкой или просто родниковой водой — стояли бок о бок, в нескольких сантиметрах друг от друга под сенью букета цикламенов. Инспектор вдруг понял, в чем причина случившейся с Дейзи перемены, что вернуло румянец ее щекам и отчего исчезли напряжение и боль в ее взгляде. Инспектор сказал бы, что девушка счастлива — если такое, конечно, мыслимо сейчас, после всего, что ей довелось пережить.

— Хотите выпить? — спросила Дейзи.

— Пожалуй, нет. Разве только минеральной…

— Позволь мне.

Вирсон сказал это так, будто просьба Вексфорда требовала титанической работы. Будто за водой нужно было идти к роднику или спускаться в подвал по неудобной и опасной лестнице. Избавить Дейзи от этих усилий, которых Вексфорд не имел никакого права от нее требовать, было долгом Николаса Вирсона. Передавая стакан, до половины наполненный водой, он послал инспектору взгляд, полный укоризны.

— Спасибо. Дейзи, я пришел, чтобы спросить, не пересмотрели ли вы свое решение остаться в этом доме.

— Как забавно. Николас тоже. Я имею в виду — приехал с тем же вопросом. — Дейзи улыбнулась Вирсону самой лучезарной улыбкой. Она взяла его за руку. — Николас так добр ко мне. Конечно, вы все очень добры. Но Николас сделает для меня все. Правда, Николас?

Странно, что она так говорит. Всерьез ли все это? Нет, пожалуй, ирония в ее тоне лишь померещилась Вексфорду. Вирсона, как и следовало ожидать, это заявление захватило врасплох. На его губах заиграла слабая растерянная улыбка.

— Все, что в моих силах, милая. — Общение с инспектором Вирсон, как Вексфорд успел заметить, всегда старался свести к минимуму. Теперь же он забыл о своих предубеждениях и, оставив снобизм, заговорил с жаром в голосе: — Я хочу, чтобы Дейзи вернулась со мной в Майфлит. Ей не надо было от нас уезжать. Это нелепое упрямство! Сделайте что-нибудь, чтобы она поняла, что здесь она в опасности! Я волнуюсь за нее день и ночь и не стыжусь признаться в этом. Я не могу спать. Я бы сам здесь остался, но это, боюсь, не совсем удобно.

Слова Вирсона рассмешили Дейзи. Вексфорд понял, что впервые видит, как она смеется. И впервые слышит подобное заявление от молодого мужчины. Даже если вспомнить былые дни, когда инспектор сам был молод, и людям разного пола, если они не были мужем и женой, ночевать под одной крышей считалось неприлично.

— Для тебя, Николас, это будет совсем неудобно! — сказала Дейзи — Все твои удобства — дома. А отсюда до станции два часа пилить. Ты не представляешь, как это ужасно! — Она говорила с нежностью и не выпускала его руки. Когда она смотрела на него, ее лицо на миг озарялось счастьем. — К тому же ты ведь не полисмен, — поддразнила она. — Ты уверен, что сможешь меня защитить?

— Черт побери, я порядочно стреляю! — сказал Вирсон тоном полковника-ветерана.

— Не хватит ли стрельбы, мистер Вирсон? — сухо заметил Вексфорд.

От этих слов Дейзи передернуло. Ее лицо на мгновение стало пустым — так облако пробегает по солнцу.

— На выходных мне позвонила старая подруга бабушки и пригласила пожить у нее немного. В Эдинбурге. Ишбель Максэмфайр. Помнишь, Николас, я ее тебе показывала. Она сказала, что пригласила и свою внучку. Это, по ее мнению, должно меня привлечь! Меня просто покоробило. Конечно, я отказалась. Может быть, позже, но не сейчас.

— Досадно слышать, — сказал Вексфорд. — Досадно.

— И она не единственная. Престон Литлбери пригласил меня к себе в Форби. «Ты можешь остаться, сколько захочешь, милочка. Будь моим гостем». Чувствуется, он не знает, что это выражение в наши дни употребляется как шутка. И две девочки из школы тоже зовут. Я стала популярна, своего рода знаменитость.

— Вы им всем отказали?

— Мистер Вексфорд, я намерена оставаться здесь, в моем доме. И я знаю, что со мной не случится ничего плохого. Неужели вы не понимаете, что если я сейчас уеду, я уже вряд ли когда-нибудь сюда вернусь?

— Мы найдем этих людей, — сказал инспектор твердо. — Это лишь вопрос времени.

— Очень уж долгого времени.

Вирсон мелкими глотками прихлебывал воду — или что там было в его стакане.

— Это тянется уже месяц.

— Только три недели, мистер Вирсон. Дейзи, мне пришла в голову еще одна мысль. Через две или три недели — когда там у вас начинается триместр? — вы вернетесь в школу. Наверное, вам стоит на последний триместр переехать в Криландс на пансион.

Дейзи реагировала так, будто инспектор сказал что-то дикое, почти неприличное. И как не бывало глубокого расхождения в характере и вкусах, которое всегда ощущалось между ней и Вирсоном, — эти двое внезапно стали идеальной парой, с общим набором ценностей и общим культурным багажом.

— О, я не собираюсь возвращаться в школу! Зачем мне это после всего, что случилось? Вряд ли в будущем мне так уж понадобится аттестат зрелости.

— Но разве он не нужен для поступления в университет?

Вирсон взглянул на инспектора так, будто заговаривать о чем-нибудь подобном было дерзостью и нахальством. А Дейзи сказала:

— А поступления в университет не планируется. Я готовилась к нему только чтобы доставить удовольствие Давине, — безразличным тоном продолжила она. — Но больше мне не удастся ее порадовать, так что…

— Дейзи ушла из школы, — объявил Вирсон, — все это в прошлом.

Вексфорд понял: сейчас последует еще одно заявление. «Дейзи только что согласилась стать моей женой» — или что-то не менее неожиданное и поразительное, высказанное в старинном выспреннем духе. Но никаких откровений не прозвучало. Вирсон вновь уткнулся в свой стакан. Через мгновение он сказал:

— Милая, если позволишь, я ненадолго задержусь у тебя. Здесь найдется что-нибудь перекусить или мы поедем куда-нибудь пообедать?

— Да кухня ломится от еды, — беззаботно ответила Дейзи. — У нас так всегда. Бренда готовит все утро напролет, она теперь не знает, чем себя занять, я здесь одна осталась.

Дейзи проводила Вексфорда до дверей.

— Вы оживились, — констатировал инспектор.

— Да, я немного оправилась.

Хотя по всему было видно, что дела ее гораздо лучше. У инспектора сложилось впечатление, что Дейзи время от времени пытается вызвать в себе прежнее страдание — ради благопристойности, что ли? Для формы? Но страдание больше не было настоящим — теперь ее настоящим состоянием было счастье. И тут, словно ее настигло чувство вины, Дейзи добавила:

— Но в каком-то смысле я никогда не оправлюсь. И никогда не забуду. Никогда. Даже на время. В другом месте мне было бы хуже.

— Жаль, что вы так решили. И про дом, и про университет. Конечно, университет — это не мое дело…

И тут Дейзи удивила его. Они стояли на пороге, дверь была открыта, и Вексфорд уже собирался идти. Вдруг Дейзи обвила его руками за шею и поцеловала в обе щеки. Ее губы были теплыми, поцелуи — крепкими, объятие — легким и радостным. Вексфорд решительно высвободился и сказал, как некогда говорил своим дочерям — и обычно без всякого успеха:

— Доставьте мне удовольствие. Сделайте то, о чем я прошу.

Фонтан оглашал двор мерным плеском, и рыба играла в сверкающей воде.

— Так что, — начал Берден, — мы считаем, что они уехали, а возможно, и приехали прямо через лес? Что у них был джип? «Лендровер» или какая-то подобная машина для бездорожья. И водитель знал здешние леса как свои пять пальцев?

— Энди Гриффин определенно знал здешние леса, — ответил Вексфорд, — и его отец знает их, возможно, лучше всех. Габбитас знает, и Кен Харрисон тоже, хотя этот похуже. Несомненно, трое убитых знали. Джоан Гарленд могла бы знать — у нас есть все основания так считать. И члены ее семьи.

— Канонир Джонс сказал, что вряд ли нашел бы сейчас дорогу к Танкред-Хаусу. А ведь мы его не спрашивали, он сам захотел это сообщить. Зачем? Не иначе, знал, что легко найдет эту дорогу. Дальше. Почему мы уверены, что они ехали через лес, а не просто шли пешком? Ведь потом им нужно было как-то выбраться на дорогу — по компасу или по нюху… Далеко не всякий сумеет провести через лес громоздкий джип, да еще в полной темноте. Ведь он мог включить только габариты, да и это уже было опасно.

— Второй шел впереди с фонарем, — без улыбки сказал Вексфорд, — как в годы первых безлошадных экипажей.

— Что ж, почему бы нет? Конечно, я с трудом такое представляю, но какие еще могут быть варианты? Если они ехали через Помфрет-Монакорум, они никак не миновали бы Биб Мью и не избежали бы встречи с Габбитасом. Если, конечно, Габбитас не был одним из них, вторым убийцей.

— А про мотоцикл ты не думал? Может, они ехали лесу на мотоцикле Энди Гриффина?

— Могла ли Дейзи перепутать звук мотоциклетного и автомобильного моторов? Как-то не представляю себе Джона Габбитаса за спиной у Энди Гриффина. Но не мне тебе говорить, что у Габбитаса нет алиби на день вечер 11 марта.

— Знаешь, Майк, в последние годы с алиби вообще творится что-то странное. Все реже можно установить надежное и несомненное алиби. Это, конечно, усложняет преступникам жизнь, но это же им на руку. Это, наверное, связано с тем, что люди стали жить поодиночке. На планете нас с каждым годом все больше, но жизнь у каждого становится все более одинокой.

Лицо Бердена приняло безучастное выражение — таким оно становилось, когда Вексфорд начинал «философствовать» (как это определял Берден). На эту мину у Вексфорда уже образовалась аллергия, и, поняв, что не может сказать по делу больше ничего стоящего, он оборвал свое рассуждение и распрощался с Верденом.

В машине по дороге домой он не переставал думать о том, что в наши дни подозреваемым становится все труднее подтвердить фактами свои заявления. В годы экономического спада, когда растет уровень безработицы, люди реже ходят в пабы, кинотеатры пустуют — публика довольствуется телевидением. В Кингсмаркэме кинотеатр закрылся пять лет назад, и его уже успели переделать в хозяйственный магазин. Никогда прежде не было столько одиноких домовладельцев. Все реже взрослые дети остаются жить с родителями. По вечерам и по ночам улицы Кингсмаркэма, Стовертона, Помфрета будто вымирают — ни пешехода, ни машины, оставленной на углу. Только проезжающие куда-то грузовики с одинокими водителями. Все по домам — неприкаянные мужчины и женщины сидят в маленьких домиках и крохотных квартирках и смотрят в телевизоры.

Отчасти из-за всех этих перемен полиции было трудно установить точное местопребывание свидетелей в день и час убийства. Кто мог бы подтвердить слова Джона Габбитаса или Канонира Джонса, да и Бибью, если уж на то пошло? Кто мог бы точно сказать, где был Кен Харрисон, Джон Чауни или Терри Гриффин, кроме разве их жен, на чье свидетельство никак нельзя полагаться? Трое последних в час убийства либо находились дома, либо на пути домой, с кем-то из них были жены, а кто-то оставался один.

Сказать, что Канонир Джонс исчез, было бы слишком. Позвонив в магазин спортинвентаря на Холлоуэй-роуд, Вексфорд узнал, что Джонс уехал, как он это нередко делал, на несколько дней в отпуск, а куда, не сказал, Вексфорд не мог не заметить совпадения — если, конечно, это не было чем-то большим, нежели просто совпадение. Джоан Гарленд владела магазином и исчезла. Канонир Джонс, который был с ней знаком и получал от нее письма, тоже владел магазином и «нередко исчезал». И еще одно обстоятельство привлекло внимание Вексфорда — в нем инспектор тоже готов был увидеть неслучайное совпадение. Канонир Джонс продает спортинвентарь, а Джран Гарленд превращает одну из комнат своего дома в спортзал и заполняет его всевозможными тренажерами. Не вместе ли эти двое сейчас? А если да, что они замыслили?

Хозяин загородной гостиницы «Радужная форель» в Плаксхэме с радостью рассказал сержанту Вайну все, что ему было известно о завсегдатае (если так можно сказать о человеке, который бывает наездами) заведения мистере Г.Г. Джонсе. Джонс останавливался у них лишь однажды, а потом всегда снимал небольшой домик по соседству. Домик Канонира располагался метрах в пятидесяти дальше по переулку в сторону реки — не так уж и по соседству, подумал Вайн.

Одиннадцатого марта? Хозяин «Форели» без объяснений понял, о чем речь, и его глаза заблестели от возбуждения. Конечно, мистер Джонс был здесь с десятого по пятнадцатое. Это известно точно, потому что мистер Джонс всегда расплачивается за выпитое только перед самым отъездом, и в баре сохранились записи всех его заказов за эти пять дней. Сумма, которую Канонир за пять дней потратил на выпивку, показалась Вайну непомерной для одного человека. Приходил ли Канонир одиннадцатого, хозяин не знал — он не отмечал дат в своей тетрадке.

После отъезда Джонса хозяин не видел его и в ближайшее время не ждал. Домик у реки, где селился Канонир, стоял пустым, и его владелец сообщил Вайну, что мистер Джонс пока больше не бронировал. Он останавливался здесь всего четыре раза, всякий раз один. Именно так, всегда приезжал один. Однажды домовладелец видел своего клиента в «Радужной форели» выпивающим в компании с женщиной. Описать ее он не мог бы. Ну, просто женщина. Единственное, что он помнил о ней, так это то, что спутница Канонира выглядела слишком уж юной для него или, если уж на то пошло, он был для нее слишком старым.

Что ж, вероятно, Канонир Джонс отправился на рыбную ловлю в какое-то другое место. Но что за письмо могло прийти к нему в том конверте, который лежал в доме на Ниневия-роуд на каминной полке? Любовное послание? Или изложение какого-то плана? А зачем Джонс сохранил конверт, хотя, очевидно, выбросил само письмо? А потом так беззаботно использовал его как писчую бумагу и отдал Бердену?

За обедом Вексфорд обсуждал с Дорой возможность поехать куда-нибудь на выходные. Конечно, она может поехать, если хочет. Но сам инспектор вряд ли куда вырвется. Во время всего разговора Дора не отрывалась от журнала, и когда Вексфорд спросил, что ее так увлекло, она ответила: статья об Огастине Кейси. Вексфорд издал звук, который авторы викторианских романов обозначали как «пест!».

— Рег, ты закончил «Полчища мидян»? Я хочу почитать.

Он подал ей книжку, а сам открыл «Прекрасна, как дерево», в которую еще не успел как следует углубиться. Не глядя на жену и не поднимая головы от книги, он спросил:

— Ты говорила с ней?

— О, Рег, ради бога! Если ты имеешь в виду Шейлу, так и скажи! Мы разговариваем с ней как обычно, только тебя не оказывается рядом, чтобы вырвать у меня трубку.

— Когда она едет в свою Неваду?

— Недели через три.

По выходным Престон Литлбери обитал в маленьком доме в самом центре деревеньки Форби. Форби упоминается в списке самых живописных английских деревень на пятом месте. Именно потому, сказал Престон, он и приобрел здесь домик для отдыха на выходных. Конечно, он предпочел бы самую живописную деревню Англии — если бы она была так же близко от Лондона, — но та, увы, оказалась в Уилтшире. И конечно, это не был в строгом смысле дом для уикенда, иначе они не застали бы хозяина в четверг.

Престон доложил им все это с улыбкой на губах, сложив руки домиком под подбородком. У него была скупая и тусклая улыбка с оттенком покровительства. Было сразу заметно, что он живет один. Барри Вайну комнаты в доме Престона напомнили антикварный бутик. Здесь все имело вид заботливо сбереженной и тщательно сохраняемой старины, и не в последнюю очередь — сам седовласый мистер Литлбери в серебристо-сером костюме, розовой, сшитой на заказ рубашке и алом галстуке в серую крапинку. Как и многие антикварные предметы, Престон был старше, чем казался на первый взгляд. Барри дал бы ему семьдесят с лишним. Речь его напоминала речь позднего Генри Фонды в роли какого-нибудь профессора. Объясняя род своих занятий, Престон Литлбери выражался так витиевато, что Вайну мало что удалось понять. Престон родился в Филадельфии, американец, жил в Цинциннати, штат Огайо, как раз в те времена, когда в тамошнем университете преподавал Харви Коупленд. Там они познакомились. Престон также был знаком в те годы с доктором Перкинсом, нынешним ректором Университета Южного Майрингема. Он и сам был вроде ученого, работал в Музее Виктории и Альберта, добился авторитета в своей области и, было время, писал в одной из национальных газет колонку, посвященную предметам старины. А сейчас, как можно было понять, Престон жил перепродажей старинного серебра и фарфора. Эти сведения Вайну пришлось выуживать из расплывчатых и многословных объяснений. Во время разговора мистер Литлбери постоянно кивал головой, как китайский болванчик.

— Я довольно много езжу. Туда-сюда, понимаете ли. Подолгу бываю в Восточной Европе — после окончания «холодной войны» там открылся богатый рынок. Позвольте рассказать вам одну забавную историю, которая случилась со мной на границе Болгарии и Югославии.

Испугавшись, что сейчас последует очередная байка на вечную тему неповоротливости бюрократической машины, Вайн, выслушавший уже три подобных, поспешил перебить Престона.

— Насчет Энди Гриффина, сэр. Он какое-то время работал у вас? Мы сейчас выясняем, где он мог провести последние дни перед смертью.

Как всякий говорун, Литлбери отнюдь не радовался, если его перебивали.

— Да, я как раз к этому подходил. Только парня я в глаза не видел уже почти год. Вы этого не знали?

Вайн кивнул, хотя он и вправду не знал. Выкажи он неосведомленность, рисковал бы нарваться на рассказ о дальнейших приключениях мистера Престона на Балканах в этом году.

— Так он у вас работал?

— Ну, можно сказать и так. — Престон Литлбери говорил осторожно, взвешивая каждое слово. — Зависит от того, что под этим понимать. Если вы спрашиваете, была ли у меня, говоря простым языком, платежная ведомость с его именем, тогда ответом будет категорическое «нет». Видите ли, я ни в коем случае не собирался платить за него взносы социального страхования или хлопотать насчет подоходного налога. Если же иметь в виду временную занятость, то есть какие-то мелкие неквалифицированные работы, то скажу вам, что вы правы. Недолгое время Эндрю Гриффин выполнял их для меня и получал за это то, что я бы назвал разовыми вознаграждениями. — Литлбери соединил кончики пальцев под подбородком и выжидающе поморгал. — Он исполнял разную черную работу — помыть машину, подмести двор… Выгуливал мою маленькую собачку — увы, она уже гоняется за зайцами по облакам. — Только теперь можно было заподозрить филадельфийское происхождение Престона. — Один раз он сменил мне колесо, когда у меня спустила шина — я ее проколол, понимаете ли.

— Вы когда-нибудь платили ему долларами? Если бы кто-нибудь сказал Вайну, что Престон

Литлбери, это воплощение аристократизма и педантизма, или, как он сам себя несомненно бы назвал, носитель высокой культуры, употребит присказку какого-нибудь старого уголовника, сержант ни за что бы не поверил. Но Престон Литлбери произнес те самые слова:

— Такое могло быть.

Притом он произнес их самым уклончивым тоном, какой Вайну только приходилось слышать. После этого сержант не удивился бы, если бы Престон заговорил такими красноречивыми фразами, как: «Буду с вами абсолютно честным» и «Если говорить всю правду…» Жаль только, мистер Литлбери никак не смог бы прибегнуть к самой чудовищной из этих формул — «Клянусь жизнью моей жены и детей, я невиновен». У него, по всей видимости, не было ни жены, ни детей — только собака, да и та уже умерла.

— Но было или нет? Или вы не помните?

— Это было давно.

Чего он боялся? Сущей ерунды, подумал Вайн. Лишь бы налоговое управление не раскопало его нелегальных финансовых операций. Скорее всего, совершая свои сделки, он платил долларами. В восточноевропейских странах доллары принимают охотнее фунтов и много охотнее местных валют.

— Мы нашли в вещах Энди Гриффина некоторое количество долларовых купюр, — сказал Вайн и уточнил. — Долларовых банкнот.

— Это универсальное платежное средство, сержант.

— Именно. Так значит, вы могли иногда платить Энди долларами, но не помните этого?

— Это могло быть раз или два.

Престон больше не испытывал желания сопровождать каждый свой ответ забавной историей — казалось, ему внезапно стало не по себе. Он примолк, перестал подмигивать, а руки его беспокойно копошились на животе. Вайн почувствовал вдохновение и не упустил момента.

— Нет ли у вас счета в Кингсмаркэмском банке, сэр?

— Нет, — отрезал Литлбери.

Вайн помнил, что американец постоянно живет в Лондоне, а в Форби появляется лишь наездами, в основном по выходным, но, конечно, ему случалось оставаться здесь и до понедельника, и ему нужно было где-то брать наличные…

— Осталось ли еще что-то, о чем вы меня не спросили? Мне показалось, вы хотели говорить об Эндрю Гриффине, а не о моих финансовых операциях.

— О последних днях его жизни, мистер Литлбери. Видите ли, мы не знаем, где он их провел. — Вайн назвал интересующие его даты и уточнил: — С утра воскресенья до полудня вторника.

— Он провел их не со мной. Я был в Лейпциге.

В управлении полиции Большого Манчестера подтвердили факт смерти проживавшего в Олдэме Дэйна Бишопа, двадцати четырех лет. Причина смерти — остановка сердца, случившаяся в результате развития пневмонии. Дэйн ускользнул от внимания Вексфорда лишь потому, что не имел на момент ограбления приводов в полицию. Единственная запись о нем в полицейском архиве была сделана лишь спустя три месяца после убийства Калеба Мартина: Дейн пытался взломать дверь магазина в Манчестере.

— Я собираюсь предъявить этому Джему Хокингу обвинение в убийстве, — сказал Вексфорд.

— Но он уже в тюрьме, — ответил Берден, будто возражая.

— Не понимаю таких тюрем. Это ненастоящая тюрьма.

— Это на тебя не похоже, — заметил Берден.

XX

— Если бы мисс Джонс умерла — мисс Давина Джонс, я имею в виду, — сказал Вексфорду адвокат Уилсон Барроуби, поверенный Давины Флори, — несомненно, и поместье, и фактически все имущество унаследовал бы ее отец, мистер Гаррет Годвин Джонс. Других наследников нет. Мисс Флори была младшей в своей семье. — Барроуби печально улыбнулся. — Все знают, что она — последняя из девяти колпиц. Фактически она была на пять лет моложе самого младшего из остальных детей и не менее чем на двадцать лет моложе старшей сестры… Двоюродных братьев и сестер у нее не было. Профессор Флори и его жена были единственными детьми. Их род оказался не очень плодовитым. У профессора могло быть восемнадцать или двадцать внуков, но на деле было только шесть, одна из шести — Наоми Джонс. Среди братьев и сестер Давины Флори только один произвел на свет более одного ребенка, но старший у него умер в младенчестве. Еще десять лет назад у мисс Флори было четверо племянников, но, знаете, все они были ненамного моложе ее. Один, то есть одна — племянница — всего на два года. Она умерла в феврале на юге Франции.

— А их дети? — спросил Вексфорд — внучатые племянники и племянницы?

— При отсутствии завещания внучатые племянники не наследуют. Если завещание есть — как в нашем случае, — они наследуют, если упомянуты в нем… Всего у мисс Флори четыре внучатых племянника: дети миссис Меррит, они оба живут во Франции, сын ее старшего племянника и дочь старшей племянницы. Но, как я вам сказал, наследовать они не могут никак. Думаю, вы уже знаете, что по завещанию все имущество переходит к мисс Давине Джонс с той оговоркой, что мистер Коупленд имеет пожизненное право владения Танкред-Хаусом и может оставаться здесь до конца его дней, и с такой же оговоркой в отношении миссис Наоми Джонс. Полагаю, вы знаете также, что кроме дома, земли и необычайно ценных предметов обстановки и ювелирных украшений — увы, утраченных — наследнику переходит денежное состояние почти в миллион фунтов — хотя, боюсь, в наши дни это не такая уж гигантская сумма. Есть еще авторский гонорар с каждого издания мисс Флори — должно быть, теперь это уже все переиздания, — который составляет примерно пятнадцать тысяч фунтов в год.

Немалые деньги, подумал Вексфорд. Выходит, он с полным основанием назвал Дейзи богатой невестой. Инспектор запоздал с визитом к поверенному Давины Флори, потому что лишь сейчас понял, что убийство в Танкред-Хаусе было в известном смысле «делом семейным». Ему потребовалось время, чтобы утвердиться в мысли: ограбление (если иметь в виду драгоценности, унесенные преступниками) никак не было связано с мотивом убийства. Мотив был скорее «домашним», он коренился где-то в сплетениях сложной сети родственных отношений. Но где именно? Может, где-то обнаружится забытый родственник, ускользнувший от всевидящего ока Барроуби?

— Но если кровные родственники Давины Флори, то есть внучатые племянники, не могут наследовать, — сказал Вексфорд, — я не понимаю, как может наследовать Джонс? По всем свидетельствам, мисс Флори ненавидела Джонса, а он — ее. И в завещании его имя не значится.

— Но мисс Флори здесь, можно сказать, уже ни при чем. Гаррет Джонс — наследник мисс Джонс. Я уверен, вы знаете, что в случае убийства нескольких человек, связанных родственными узами, мы предполагаем, что жертвы умирают в определенной последовательности. И считается, что дольше всех остается в живых самый молодой.

— Да, это я знаю.

— Так вот, в нашем случае, хотя в реальности до этого не дошло, считалось бы, что Давина Флори скончалась первой, ее муж вторым, потом миссис Джонс… Со слов мисс Джонс мы знаем, что это было не так, что первым погиб мистер Коупленд. Но давайте представим, что преступник сумел выполнить свой замысел, и мисс

Джонс тоже мертва. Тогда у нас бы не было живого свидетеля и нам пришлось бы выстроить предположительную последовательность смертей. В отсутствие точного медицинского заключения о времени смерти, а в нашем случае его, очевидно, не будет, мы должны предположить, что Давина Флори умерла первой и в этот момент согласно завещанию в права наследования вступила ее внучка, с оговорками о пожизненном праве владения для мистера Коупленда и миссис Джонс… Далее по старшинству должен умереть мистер Коупленд, затем миссис Джонс. Оба со смертью утрачивают свое право владения. И вот этот момент решающий — теперь, хотя, возможно, всего на несколько секунд, все имущество Давины Флори целиком и полностью переходит в собственность мисс Давины Джонс. Таким образом, когда умирает она — если она умирает, не оставив завещания — всему наследует прямой наследник мисс Джонс, вне зависимости от того, относится ли он к кровным родственникам мисс Флори или чьим бы то ни было еще. Прямым наследником Давины Джонс после смерти ее матери становится отец, Гаррет Годвин Джонс. Одним словом, если бы девочка умерла, а это едва не случилось, все имущество перешло бы к мистеру Джонсу. Насколько я вижу, тут не может быть никаких разночтений. Да и кто станет оспаривать это?

— Он видел ее только грудной, — сказал Вексфорд. — Он не встречался и не разговаривал с ней больше семнадцати лет.

— Не имеет значения. Он — отец. То есть вероятнее всего. Но с точки зрения закона — отец несомненно: мать родила Дейзи, будучи замужем за этим человеком, и его отцовство никогда никем не оспаривалось. Он прямой наследник мисс Джонс, и точно так же она будет его наследницей, если он умрет, не успев особо распорядиться насчет завещания.

Вексфорд понял: не сегодня-завтра они объявят о помолвке. «Николас, единственный сын миссис Джойс Вирсон и покойного мистера Вирсона такого-то, и Давина, единственная дочь Гаррета Годвина Джонса и покойной Наоми Джонс…»

На следующий день машина Вирсона появилась у Танкред-Хауса еще раньше вчерашнего, вскоре после трех. Очевидно, Николас, не желая упустить удачный момент, взял на работе день-другой в счет ежегодного отпуска. Но Вексфорд видел, что ни удача, ни момент уже не нужны — Дейзи решила. Она станет миссис Вирсон.

И эта перспектива глубоко огорчала инспектора. Не только потому, что Вирсон был напыщенный осел со смехотворными представлениями о собственной великой важности, но и потому, что Дейзи еще слишком молода. Едва сравнялось восемнадцать. Его собственная дочь Сильвия вышла замуж в этом возрасте вопреки их с Дорой воле. Сильвия с Нилом по-прежнему были вместе, но Вексфорду время от времени казалось, что это — лишь ради детей. У них были непростые отношения — противоречивые, в чем-то напряженные.

Ясно, Дейзи искала у Вирсона утешения в своем горе. И он сумел ее утешить. Перемена в ней оказалась разительна: девушка была полностью счастлива — насколько вообще можно быть счастливой в ее положении. Единственным объяснением этому могло быть то, что Николас Вирсон признался в любви, и Дейзи согласилась эту любовь принять. У нее ведь так немного знакомых молодых мужчин. Конечно, были товарищи по школе, и, возможно, они приглашали Дейзи куда-нибудь, но примечательно, что никто из них ни разу не появился в Танкред-Хаусе. Разве что Джейсон Себрайт — но что в нем проку? А Николаса Вирсона ее семья одобрила. Во всяком случае, в прошлом году ему позволили съездить с Дейзи в Эдинбург и там повсюду сопровождать ее. Возможно, Давина Флори и впрямь более благосклонно отнеслась бы к тому, чтобы эти двое стали просто жить вместе, без всякой женитьбы, но ведь и это само по себе для Николаса Вирсона было одобрением. Николас — приятный мужчина подходящего возраста, у него приличная работа, и он станет Дейзи добрым, верным и, конечно же, скучным мужем в ее восемнадцать лет. В восемнадцать лет!..

Вексфорд хорошо понимал, какой опрометчивый поступок готовится совершить Дейзи. Конечно, Давина Флори хотела навязать ей свой жизненный план, но тот план, предполагавший приключения, разнообразные встречи, учебу, несомненно, куда лучше отвечал натуре Дейзи. Теперь же она выйдет замуж, запрется с Николасом в Танкреде, и через несколько лет, когда уже будут упущены все возможности дальнейшего образования, развития, самораскрытия, разведется с ним. А что она разведется с Вирсоном — в этом у Вексфорда почти не было сомнений.

Инспектор размышлял об этом, приехав из адвокатской конторы в дом престарелых «Кейнбрук». Вексфорд прежде не встречался с миссис Чауни, но недавно провел бесполезный получасовой разговор с ее дочерью Ширли. У миссис Ширли Роджерс было четверо детей-подростков — ее оправдание в том, что она редко навещает мать. Свою сестру Джоан она тоже навещала редко и, похоже, мало что знала о ее жизни. Когда Вексфорд спросил, много ли у ее сестры было знакомых мужчин, Ширли отреагировала удивленным возгласом: «В ее возрасте?» Но инспектор прекрасно помнил набитую одеждой гардеробную, спортзал с тренажерами для поддержания формы и все эти снадобья, помогающие подольше сохранить привлекательность.

Эдит Чауни была у себя в комнате, но не одна. Встретившая инспектора женщина — служительница или медсестра — проводила его к двери и постучала. Дверь открыла дама, которая была настоящим близнецом Ширли Роджерс. Его ждали и впустили без лишних вопросов.

Миссис Чауни не переставая улыбалась Вексфорду самой лучезарной улыбкой. На ней было красное шерстяное платье, красные колготки в толстый рубчик обтягивали кривые ножки, а довершали костюм розовые носки.

— А вы у них главный? — спросила Иди. Вексфорд рассудил, что можно сказать и так, и ответил:

— Верно, миссис Чауни.

— В этот раз они прислали начальника, — сказала Иди своей гостье и тут же представила ее инспектору как свою дочь Памелу — хорошую дочь, которая навещает мать чаще всех остальных детей. Об этом, впрочем, старушка умолчала, сказав только:

— Моя дочь Памела. Миссис Памела Бернс.

— Я рад, что вы здесь, миссис Бернс, — доверительно сказал Вексфорд, — потому что вы тоже, вероятно, могли бы нам помочь. Уже больше трех недель прошло, как миссис Гарленд уехала. Вы получали от нее какие-нибудь известия?

— Да никуда она не уезжала! Я ведь говорила тем, другим. Они что, вам не сказали? Она не уезжала — потому что не уехала бы, не сказав мне ни слова. Она никогда так не делает.

Вексфорду не хотелось говорить старушке, что полиция не просто выясняет местонахождение ее дочери, но давно и всерьез опасается за ее жизнь. Каждый день инспектор ждал звонка с сообщением о новой жуткой находке. Он понимал, что, возможно, миссис Чауни отнесется к такому сообщению вполне невозмутимо. Только представить, какую жизнь она прожила! Одиннадцать детей со всеми сопутствующими заботами, бедами и даже трагедиями. Браки вопреки родительскому желанию и еще менее радостные разводы, расставания, смерти. И все же инспектор не решался поделиться с ней своим беспокойством.

— Скажите, миссис Чауни, не пора ли Джоан уже появиться у вас? Вы ждете ее?

— Чего я от них жду и что они делают — это две совершенно разные вещи, — саркастически ответила Иди. — Уехала три недели назад и даже не заглянула повидаться. Только на Пам можно положиться. Из них всех она одна не думает круглые сутки только о себе.

Памеле Бернс это было, очевидно, приятно. На ее губах заиграла слабая скромная улыбка. Проницательная миссис Чауни спросила:

— Это связано с той Наоми, правда? Как-то связано с тем, что там произошло? Джоан за нее беспокоилась. Она мне сама говорила — когда не говорила о себе.

— А почему она беспокоилась, миссис Чауни? О чем?

— Говорила, что у той нет никакой жизни. Что она должна найти мужчину, а то жизнь у нее пустая. А я думала про себя: «пустая»? Она живет в таком доме, никогда не знала недостатка в деньгах, ради забавы торгует фарфоровыми зверушками, ей не приходится самой о себе заботиться. Это не пустая жизнь, сказала бы я, это безбедное житье. Ну, теперь-то она умерла, и все это — прошлогодний снег.

— А у вашей дочери есть мужчина? Или нет?

— У Джоан? — переспросила миссис Чауни. Инспектор спохватился: когда дочерей так много, лучше называть их по именам. — У моей дочери Джоан? У нее было два, два мужа.

Она произнесла это так, словно мужчин отвешивали по норме и ее дочь уже израсходовала большую часть отпущенного ей.

— Может, у нее кто-то и есть, да мне она не сказала бы. Если только он не богач. В таком случае она показывала бы мне вещи, которые он ей подарил. Но ничего такого не было. А, Пам?

— Не знаю, мама. Мне не говорили, и я не спрашивала.

Пришла пора задать вопрос, ради которого Вексфорд сюда приехал. Он страшился задавать его — так много зависело от их реакции: виноватой, возмущенной, сдержанной.

— Джоан знала мужа Наоми, мистера Гаррета Годвина Джонса?

Обе женщины посмотрели на него так, словно его чудовищное невежество вызвало у них жалость. Памела Бернс даже слегка подалась к нему, словно сомневалась, что правильно расслышала его и предлагала повторить сказанное.

— Канонира? — наконец переспросила миссис Чауни.

— Нуда. Мистера Канонира Джонса. Были они знакомы с Джоан?

— Ну конечно, они были знакомы, — сказала Памела Бернс. — Разумеется, были. Вот так дружили. — Памела сцепила указательные пальцы. — Водой не разольешь. Они с Брайаном и Наоми с Канониром, понимаете? Было время, они все делали вместе.

— Джоан тогда только вышла замуж во второй раз, — вступила в разговор миссис Чауни. — Почти двадцать лет назад.

Они никак не могли взять в толк, что кому-то все эти обстоятельства могут быть неизвестны. Они не сообщали Вексфорду факты, а недоуменно напоминали их.

— Это же через Брайана Джоан познакомилась с Наоми. Канонир был его приятелем, Брайана. Помню, Джоан говорила, мол, какое совпадение, что Канонир женился на девушке из нашей округи. А я думала: ну да — из какой там округи! Он женился на девушке из такой семьи!.. Ну и Джоан тоже неплохо устроилась в этой жизни. Брайан говорил, что он всего лишь бедный миллионер, но это так, для смеху.

— Вот так они дружили, — сказала миссис Чауни. — Я еще тогда сказала Пам: удивительно, как эти двое в свадебное путешествие уехали без Джоан и Брайана.

— И дружба сохранилась после обоих разводов?

— Как вы сказали?

— Я спрашиваю, продолжали эти четверо общаться после того, как их браки распались, или нет? Конечно, я знаю, что миссис Гарленд и миссис Джонс остались подругами…

— Разве Брайан не уехал в Австралию? — миссис Чауни произнесла это таким тоном, будто спрашивала, не на западе ли взошло солнце нынче утром.

— При всем желании они не могли больше прохлаждаться вместе. Ну а Канонир с Наоми на тот момент давно уж расстались — их брак с самого начала был обречен на провал.

— Джоан встала на сторону Наоми, — горячо заговорила Памела Бернс. — Так и должно быть, если вы такие близкие подруги. Она поддержала Наоми. И даже Брайан — они с Брайаном тогда еще были женаты — осудил Гаррета. — И она добавила нравоучительно: — Как можно бросить семью только из-за того, что ты не поладил с тещей? Особенно если у вас дети! Их девочке было всего шесть месяцев от роду.

Фургончик с провизией по обычаю стоял во дворе между домом и конюшней, распространяя вокруг запахи карри и мексиканских приправ.

— Если бы Фриборн видел, он бы и про это сказал нам пару ласковых, — заметил Вексфорд Бердену.

— Ну должны же мы есть!

— Должны, но в буфете в участке еда намного дешевле — да и в любой из наших городских забегаловок тоже.

Вексфорд в этот момент ел плов с курицей, а Берден — пирожок с ветчиной и грибами.

— Чудно, — сказал Берден. — А ведь буквально за стенкой этой девице сейчас подают специально для нее одной приготовленный обед, и это в порядке вещей.

— Это просто образ жизни, Майк, — не такой, к какому привыкли мы с тобой. Не думаю, что эти вещи могут сделать счастливее или, наоборот, помешать счастью. Так когда в магазине ожидают возвращения Канонира?

— Не раньше понедельника. Но дома он может появиться скорее. Если, конечно, не двинул куда подальше. Из страны то есть. От него и этого можно ожидать.

— Полагаешь, он поехал к ней?

— Кто бы знал! Я был уверен, что ее нет в живых, но теперь просто ума не приложу, что думать. Мне хотелось бы, чтобы у меня был подходящий, как ты это называешь, сценарий для этой парочки, но сколько голову ни ломаю, пока ничего не выходит. У Гаррета Джонса был бы самый весомый мотив для убийства — если бы Дейзи тоже умерла. Но, разумеется, тот, кто стрелял в нее, рассчитывал, что она умрет… В таком случае Канонир унаследовал бы все. Но каково участие Джоан Гарленд? Была ли она его подружкой и собиралась разделить с ним добычу? Или она сама — невинная жертва, явившаяся в Танкред-Хаус в неудачный момент и помешавшая Джонсу и кому-то еще? Кстати, мы не установили никакой связи между Джонсом и Энди Гриффином, кроме того факта, что Канонир пару раз видел Энди, когда тот был еще ребенком… Дальше — машина. Мы так и не знаем, на чем они приехали. Точно не на ее «БМВ». Ребята из лаборатории облазили в ней каждую щелочку. Не нашли ни малейшего признака того, что в эту машину в последние несколько месяцев садился кто-нибудь, кроме хозяйки.

— А каково участие Энди Гриффина?

Биб Мью вернулась к работе в Танкред-Хаусе. Вексфорд и Вайн каждый в свой черед пытались задавать ей вопросы, но любое упоминание трупа, висящего на дереве, в какую бы мягкую форму оно ни было облечено, вызывало у нее новые приступы дрожи, а однажды дело дошло даже до своеобразного припадка, выразившего в серии отрывистых лающих выкриков.

— Она теперь не ездит мимо того места, — сообщила им Бренда Харрисон с мерзким злорадством. — Объезжает вокруг. Едет сначала до Помфрета, потом по главной дороге, потом до самого Черитона. Добирается больше часа. Дело нешуточное, особенно в непогоду. Дейзи, — тут Бренда громко фыркнула, — посоветовала Кену возить Биб на машине. Это меньшее, что мы можем сделать, — так она сказала. Ну а я ответила: пусть и возит сама, раз такая умная. Мы вообще уволены, чего ради нам прогибаться. И говорит мне такая: «Надеюсь, Бренда, ты еще печешь домашний хлеб? А то я вечером жду кое-кого к обеду». И это после того, как она выбросила нас на улицу! Давина в гробу переворачивается!

После этого Вексфорд еще раз попытался поговорить с Биб, но она убежала и заперлась в комнате с холодильниками.

— И чем вы ее так напугали? — сказала Бренда. Она ведь у нас немного того… Вы что, не знали? — Бренда постучала себя по лбу двумя пальцами и одними губами сказала: — Родовая травма.

Между тем Вексфорду нужно было выяснить довольно много деталей. Видела ли Биб кого-нибудь возле дерева. Видела ли вообще кого-нибудь в тот день в лесу. Единственным их помощником оставался Танни Хогарт. Танни должен стать связующим звеном между ними и Биб.

— Вот, — сказал Вексфорд, доедая плов, — я его сюда и вызвал. Сегодня после обеда. Чтобы он заявил. Официально — обо всем, что случилось после того, как в его дверь постучала Биб Мью и рассказала, что нашла тело. Тело Энди Гриффина. Не думаю, впрочем, что тут нас ждут какие-нибудь поразительные открытия.

Танни Хогарт прибыл на велосипеде. Вексфорд увидел его в окно — тот катил через двор прямиком к конюшне, не держась за руль и сложив руки на груди. Судя по выражению лица, он целиком был поглощен музыкой, звучавшей в наушниках его плейера. С наушниками на шее он неторопливо вошел в комнату. Карен Малэхайд встретила его и подвела к столу Вексфорда.

Волосы Танни были на этот раз убраны назад — очевидно, стянуты на затылке в хвост. Вексфорд терпеть не мог видеть такое на мужчинах, хотя вполне осознавал, что его неприязнь есть не более чем предрассудок. Танни был с точно такой же щетиной, как и в тот день, когда они встречались в последний раз, будто не брился два-три дня. Может, он всегда так ходит? Вексфорд позволил себе на секунду задуматься о том, как такого можно добиться. Может, Танни постригает щетину ножницами? В светло-коричневых ковбойских сапожках с прострочкой и металлическими нашлепками и с алым шарфом на шее он был похож на молодого красавца пирата.

— Мистер Хогарт, прежде чем мы начнем, — сказал Вексфорд, — я попрошу вас удовлетворить мое любопытство. Если ваш курс литературного творчества начинается только осенью, зачем вы приехали сюда на полгода раньше?

— Летняя школа. Подготовительный курс перед магистратурой.

— Понятно.

Нужно проверить это через доктора Перкинса. Впрочем, Вексфорд был уверен, что Танни не соврал. Вооружившись стенографическим блокнотом, Карен приготовилась записывать заявление Танни Хогарта. Дополнительно Вексфорд записывал его на диктофон.

— Сколь бесполезным бы это ни было, — бодро прокомментировал Танни.

И Вексфорд вполне с ним согласился. Какая польза им от этого короткого пересказа нескольких горячечных фраз насмерть перепуганного человека?

— Она сказала: «Мертвец. Повешенный. Висит на дереве». Я как-то не принял это всерьез. Я сказал: «Да ну!» или, может, сказал «Минуту!» и попросил повторить. Я только что сварил кофе и принес ей немного. Она не захотела — наверное, слишком крепкий. Все расплескала на себя — ее, знаете, как бы трясло… Я сказал: «Может, пойдем, и вы мне покажете?», но это была большая ошибка. Ее снова начало колотить. Я сказал: «Ну ладно. Тогда вам нужно позвонить в полицию». Тут она сказала, что у нее дома нет телефона. Как бы невероятно, да? Я сказал, чтобы она звонила от меня. Но она не стала. Понимаете, было видно, что она не хочет звонить сама. Ну тогда я решил: о'кей, я позвоню. Ну и как бы позвонил.

— Она не сказала, видела ли кого-нибудь в лесу? Тогда или раньше в районе того места, где был труп?

— Нет. Да вы поймите, она почти ничего не говорила. Издавала множество всяких звуков, но членораздельной речи там было мало.

Кое-какие пункты рассказа Танни Вексфорд отмечал у себя в блокноте. Пока его ручка не перестала писать — вместо линий на бумаге оставались только царапины. Инспектор потянулся через стол к карандашнице, стоявшей рядом с косматым кактусом, и вдруг увидел Дейзи.

Она стояла в шаге от дверей и задумчиво озиралась. В следующий миг она заметила инспектора и тут же шагнула к нему, улыбаясь и протягивая руки. Должно быть, это и был давно обещанный дружеский визит. Ее ничуть не испугало то, что здесь разместился, по сути дела, полицейский участок со всеми его делами и заботами, что отсюда велось расследование убийства. Она не подозревала, что это значит, и не знала всего того, что другого могло бы удержать от прихода в «комнату происшествия».

— Вчера вы пригласили меня зайти, и я отказалась. Я, наверное, слишком устала и хотела побыть одна. Но с того момента я все думала, как это было невежливо. И я решила: сегодня пойду и навещу вас. Вот, пришла.

Карен была шокирована. Да и Барри Вайн выглядел изрядно недовольным. Когда нет стен, все видят всех. Вексфорд сказал:

— Через десять минут я с большим удовольствием проведу для вас экскурсию. А пока сержант Вайн покажет вам нашу компьютерную систему и расскажет, как она работает.

Дейзи взглянула на Танни Хогарта. Лишь на миг задержала на нем взгляд, но в ее глазах засветился интерес. Барри Вайн сказал ей:

— Сюда, пожалуйста. Сейчас я вам покажу, как действует компьютерная система телефонной связи с полицейским управлением.

Вексфорду показалось, что Дейзи не хотела идти, но особого выбора ей не оставили.

— Кто это? — спросил Танни.

— Давина Джонс, иначе Дейзи. Которая здесь живет.

— Ага, это в нее стреляли?

— Да, в нее. Теперь, пожалуйста, прочтите, и если все записано верно, подпишите.

Дочитав до половины страницы, Танни поднял глаза от бумаг, чтобы еще раз посмотреть на Дейзи, которая в тот момент слушала Вайна, рассказывавшего о программном обеспечении полицейского компьютера. Вексфорду вспомнилась строчка из Шекспира. «Скажи, кто та, чья прелесть украшает танцующего с ней?» [23] Ромео и Джульетта? Что ж, почему бы и нет?

— Благодарю вас. Больше мы вас не побеспокоим. Но Хогарт, казалось, вовсе не торопился уйти. Он

спросил, нельзя ли и ему познакомиться с устройством компьютерной системы. Танни собрался заменить свою пишущую машинку на компьютер, и потому ему было бы интересно послушать. Вексфорд никогда бы не стал тем, кем стал, если бы не умел разбираться в подобных вещах.

— Извините, у нас много работы.

Пожав плечами, Танни лениво двинулся к дверям. На пороге он на миг задержался, будто вспомнив или подумав о чем-то. Там он и стоял бы до тех пор, пока и Дейзи не пошла бы к выходу, но констебль Пембертон твердой рукой распахнул перед ним дверь и выпроводил вон.

— Кто это был? — спросила Дейзи.

— Один американский студент по имени Джонатан Хогарт.

— Какое милое имя. Мне нравятся имена, в которых есть звук «т».

На миг Вексфорд растерялся — она говорила совсем как ее бабка. Вернее, как ее бабка должна была, по представлениям Вексфорда, говорить.

— А где он живет?

— В Помфрет-Монакоруме, снимает коттедж. У него творческая магистратура в Университете Южного Майрингема.

Вексфорд видел, что Дейзи задумалась. Ему захотелось сказать: что ж, если тебе понравилось, как он выглядит, как говорит — поступай в университет, там будет полно таких. Инспектор промолчал. Сколь бы отечески он ни относился к Дейзи, он ей не отец. Отцу же ее, Канониру Джонсу, было абсолютно безразлично, где она окажется — в Оксфорде или на панели.

— Не думаю, что эта комната мне еще когда-нибудь пригодится, — сказала Дейзи. — Ну, как мое особое, секретное место. Мне оно больше не понадобится. Смешно было бы — теперь, когда у меня весь этот дом. Но я навсегда сохраню счастливые воспоминания о нем. Как было здорово скрываться здесь, придя из школы. Сюда я могла приводить друзей, и никто нас не тревожил. Теперь я поняла — пока у меня было это место, я не ценила его… А этот парень приехал на велосипеде? Я видела велосипед у стены.

— Да, на велосипеде. Тут не так далеко.

— Недалеко, если знать дорогу через лес. Не думаю, что он знает. В любом случае, велосипедную тропу.

Когда Дейзи скрылась в доме, Вексфорд позволил себе немного помечтать. Пусть эти двое всерьез понравятся друг другу. Танни мог бы ей позвонить, они встретились бы, а дальше — как знать? Не надо замужества, не надо серьезных отношений — еще не пришло для этого время, — но натянуть нос Николасу Вирсону и переменить равнодушное нежелание учиться в университете на горячее стремление — вот этого он ей желал бы.

Канонир Джонс вернулся немного раньше, чем его ждали. Он ездил к друзьям в Йорк В телефонном разговоре Берден попросил Гаррега назвать имя и адрес этих друзей, и Канонир отказался сообщить эти сведения. Между тем, в лондонской полиции Берден выяснил, что Джонс вопреки его заявлению еще как умеет обращаться с оружием и даже состоит членом «Стрелкового клуба Северного Лондона». У него зарегистрировано две единицы огнестрельного оружия: ружье и револьвер, для проверки которых к Джонсу периодически наведывается полиция.

Револьвер Джонса был не «кольт», а «смит-и-вессон» 31-й модели, но это не помешало Бердену в недвусмысленных выражениях просить Гаррета явиться в полицию для объяснений. Поначалу Джонс пытался было и на это ответить отказом, но, видимо, что-то в тоне Бердена заставило его понять, что выбора у него на самом деле нет. Джонса вызвали в участок, а не в Танкред-Хаус. Вексфорд предпочел говорить с ним в суровой обстановке кабинета дознавателя, а не на «вержении камня» от дочери Канонира.

Вексфорд вряд ли смог бы сказать, что заставило его в тот день возвращаться домой через Помфрет-Монакорум. Так было намного дальше, эта дорога вела окольным, долгим путем. Возможно, виной тому были прекрасный закат или сугубо практическое желание, взяв направление на восток, избежать ослепления бившими сквозь деревья лучами пламенеющего багрового солнца. А может быть, он просто захотел увидеть лес, подернувшийся зеленым весенним маревом.

Вексфорд увидел их, проехав с полмили. «Лендровера» не было поблизости — либо его скрыли деревья, либо сегодня он остался в гараже. И сам Джон Габбитас был не в защитном костюме, без пилы или иного инструмента, но в джинсах и короткой куртке. Джинсы и толстый свитер были и на Дейзи. Они стояли вдали от дороги у края свежей посадки. Они попали инспектору на глаза только потому, что мелькнули в просвете просеки. Они стояли рядом, разговаривали и не слышали проезжающей по дороге машины.

Солнце вызолотило их красным золотом, и парочка казалась творением живописца — фигурами в пейзаже. По красной траве далеко тянулись их густые тени. Прежде чем пара скрылась из виду, инспектор заметил, как Дейзи положила руку на плечо Габбитасу, и тень повторила ее движение.

XXI

Веревки в ходу у лесников. Берден вспомнил, как однажды к соседям приходил «древесный хирург», чтобы отпилить высохшие ветки у старой ветлы в саду. Это было, когда Берден еще жил с первой женой, дети были маленькими, и в тот день они всей семьей смотрели из окна, как пильщик орудовал пилой, привязав себя к толстому суку.

Берден не знал, работает ли Джон Габбитас по субботам, и на всякий случай постарался быть у дверей его коттеджа пораньше. Он приехал едва ли двумя минутами позже половины восьмого, но на звонки никто не вышел: Габбитас либо еще спал, либо уже ушел. Берден обошел дом и остановился, оглядывая хозяйственные постройки: дровяной сарай, сарай для инструментов, навес для сушки пиленого леса. Когда начиналось следствие, здесь обыскали все. Но разве тогда они знали, что искать? Берден вернулся ко входу — и увидел хозяина. Габбитас вышел не из бора по тропе, а с другой стороны — прямо из-за деревьев, из леса, обнимающего усадьбу с юга. Вместо тяжелых ботинок на нем были кроссовки, и одет он был не в защитный костюм и не в свою обычную теплую куртку, а в джинсы и свитер. Рубашки под свитером не замечалось.

— Можно узнать, где вы были, мистер Габбитас?

— Гулял, — ответил Габбитас сухо. Было ясно, что вопрос рассердил его.

— Что ж, прекрасное утро для прогулки, — примирительно произнес Берден. — А я вот хочу спросить вас про веревку. Вы пользуетесь ею в работе?

— Иногда.

Габбитас с подозрением взглянул на Бердена. Казалось, он хотел спросить, в чем дело, но вспомнил об Энди Гриффине и о том, как он умер.

— В последнее время я веревками не пользовался, но всегда держу одну под рукой. — Как и предполагал Берден, Габбитас имел обыкновение привязывать себя к стволу, когда работал на высоте или возникали иные опасности. — Она в сарае для инструментов. Я помню точно, где она лежит. Могу найти хоть ночью.

Но Габбитас не смог найти свою веревку даже при ярком свете дня. Она пропала.

Вексфорд, задававшийся вопросом, от кого достались Дейзи те черты внешности, которые не были прямым наследием Давины, увидел ответ воочию. Дико было узнавать Дейзи в этом Гаррете Джонсе. Впрочем, что же тут дикого? Этот человек — ее отец, что очевидно всякому, кроме тех, кто замечает сходство только в сложении или в цвете волос и глаз. У Канонира были ее (или, вернее, у Дейзи — его) короткая верхняя губа и прямые, едва загибающиеся у висков брови, та же форма ноздрей и та же манера смотреть исподлобья, кося глазом и кривя рот. Возможно, имелись и другие сходства, но заметить их не позволяла конституция Джонса — крупного и грузного мужчины свирепого вида.

Когда его привели к Вексфорду, он вел себя так, будто заглянул к инспектору по-дружески или даже пришел за разъяснениями. Поглядев в окно, выходившее на задний двор с мусорными контейнерами, он беззаботно заметил, что знакомые места бессовестно изменились. В его голосе Вексфорду послышались дерзость и вызов. Опустив глаза к бумагам на столе, инспектор сделал вид, что не заметил руки, которую с напускным дружелюбием протянул ему Канонир.

— Присаживайтесь, мистер Джонс.

Комната выгодно отличалась от обычной дознавательской с голыми белеными стенами и цементным полом. На окне не было железной решетки, зато висела штора, пол был выложен плиткой, и Вексфорд с Джонсом сидели на мягких стульях. Вместе с тем интерьер явно не дотягивал до «офисного стандарта», а в дальнем углу у дверей сидел полисмен в форме. Констебль Уотерман сохранял совершенно невозмутимый вид, будто сидеть в углу дознавательской было самым обычным и приятным занятием для субботнего утра. Вексфорд дописал несколько слов, перечитал и, подняв глаза на

Джонса, заговорил о Джоан Гарленд. Канонира это сбило с толку — он ожидал совсем другого.

— Да, мы дружили, было дело. Она была замужем за моим другом Брайаном. Мы встречались, ходили куда-нибудь. Вчетвером, я имею в виду: мы с Наоми и Джоан с Брайаном. Вообще говоря, я работал у Брайана. Когда жил здесь. Был торговым представителем его фирмы. Как вы, может быть, знаете, я угробил свою ногу в нежном возрасте двадцати трех лет, и дорога в мир спорта с тех пор была для меня закрыта. Такая невезуха — правда, дружище?

Сочтя вопрос риторическим, Вексфорд задал свой:

— А когда вы видели миссис Гарленд в последний раз?

Канонир рассмеялся квакающим смехом:

— Видел? Вот тогда и видел — сколько это? — семнадцать, восемнадцать лет назад. Когда мы с Наоми разбежались, Джоан приняла ее сторону. Вы, конечно, скажете, что она поступила, как верный друг. Но Брайан тоже встал на сторону Наоми, и это означало конец моей работы у него. Не знаю, как на ваш вкус, дружище, но, по-моему, он поступил как предатель. Чего только эти двое обо мне ни говорили! А в чем я был виноват? Да ни в чем, если сказать по совести. Я что, бил ее? Путался с другими женщинами? Может, пил? Да ничего подобного! Вся моя вина была в том, что эта старая сука издевалась надо мной, пока мое терпение не лопнуло, и я решил, что больше ни дня не останусь в этом чертовом доме.

— И с тех пор вы не видели миссис Гарленд?

— Я же сказал. Не видел, не слышал. А что — должен был? Что мне до Джоан Гарленд? Начнем с того, что она никогда мне не нравилась. Вы могли бы уже понять, что заносчивые женщины, которые во все лезут, меня совсем не заводят. Да к тому же она старше на целых десять лет. Я не видел Джоан и не был в этих краях с того самого дня.

— Может, вы не встречались и не разговаривали, но вы общались. Недавно вы получили от нее письмо.

— Это она вам сказала?

Не слишком умно с его стороны, подумал инспектор. Развязное поведение Канонира и его постоянные выпады изобличали в нем плохого, на вкус Вексфорда, актера. Хотя, возможно, этот парень вовсе не играл.

— Джоан Гарленд пропала, мистер Джонс. В данный момент ее местонахождение неизвестно.

Лицо Канонира выразило крайнюю степень недоверия — как у персонажа комедии ужасов, столкнувшегося лицом к лицу с ожившим мертвецом.

— Да что вы?

— Она исчезла в тот вечер, когда произошло убийство в Танкред-Хаусе.

Гаррет Джонс выпятил губы и выразительно пожал плечами. Удивление на его лице сменилось виноватым выражением. Вексфорд знал, что само по себе это ничего не значит — такое типично для тех, кто не привык вести себя честно и говорить прямо. Канонир посмотрел Вексфорду в глаза, но, не выдержав, опустил взгляд в стол.

— Я был в Девоне, — сказал он. — Видимо, вам не передали. Ловил рыбу в деревеньке под названием Плаксхэм-на-Дарте.

— Мистер Джонс, мы не нашли никого, кто мог бы засвидетельствовать, что вы находились там 11 и 12 марта. Будет хорошо, если вы назовете мне имя человека, который может подтвердить правдивость вашего рассказа… Вы сказали нам, что не умеете обращаться с оружием, а сами состоите в стрелковом клубе и имеете разрешение на две единицы стрелкового оружия.

— Но ведь это была шутка, как же вы не поняли! Смешно же зваться Канониром и не уметь держать в руках оружие, разве нет?

— Боюсь, у нас с вами разное чувство юмора, мистер Джонс. Расскажите-ка про письмо, которое вам прислала Джоан Гарленд.

— Какое именно? — спросил Джонс и тут же продолжил как ни в чем не бывало: — Хотя неважно, они оба были об одном и том же. Она написала мне три года назад — я развелся как раз с моей второй женой. Писала, что нам с Наоми надо снова сойтись. Не знаю только, откуда она узнала о разводе. Наверное, кто-то сказал ей: у нас до сих пор остались какие-то общие знакомые. Она писала, что я теперь «свободен» — ее слово, — и ничто не мешает нам с Наоми «возобновить семейные отношения». Я вам так скажу: в наше время люди пишут письма, когда боятся позвонить. Она знала, что я ей скажу, если она позвонит.

— Вы ей ответили?

— Нет, дружище, не ответил. Я переправил ее корреспонденцию прямиком в корзину. — При этих словах на лице Канонира появилось выражение неописуемого озорства. Эта театральная смена мин была, по всей видимости, бессознательной — Джонс и не подозревал, какая хитрая у него рожа, когда он лжет. — Второе письмо такого же содержания я получил от нее с месяц назад. Я обошелся с ним так же, как с первым.

Вексфорд стал спрашивать Канонира о его последней поездке и об успехах в стрельбе из пистолета, и Гаррет снова принялся юлить, как и тогда, когда речь зашла о письме. Он долго отказывался сказать, где останавливался в Йорке, но в конце концов сдался и с обиженным видом сообщил, что там живет его подруга, и назвал ее имя и адрес.

— Но, конечно, я не собираюсь снова совать шею в хомут, — добавил Канонир.

— До нынешнего дня вы не бывали в Кингсмаркэме восемнадцать лет?

— Точно.

— Так что, например, 13 мая прошлого года вас здесь быть не могло?

— Ни 13-го, ни, например, в любой другой день.

Прошло уже два часа после того, как из буфета приносили бутерброды на завтрак, и было далеко за полдень, когда Вексфорд попросил Джонса подписать показания и неохотно отпустил его — у полиции не было никаких прямых улик против Канонира. А Гаррет уже заговорил было о том, чтобы «найти здесь адвоката», что навело Вексфорда на мысль: с преступлениями он знаком скорее по американским телесериалам, чем по собственному опыту. Впрочем, возможно, он и тут притворялся.

— А теперь, раз уж я оказался здесь, не взять ли такси и не навестить ли дочь? Как думаете, стоит?

Вексфорд отвечал безразличным тоном, что, безусловно, тут Гаррет волен поступать, как хочет. Высказанная Канониром идея ему не понравилась, но за безопасность Дейзи он был спокоен. И в конюшне, и в усадьбе по-прежнему было полно полицейских. А перед тем как отправиться в Танкред самому, Вексфорд позвонил Вайну и предупредил о намерении Канонира.

Между тем Канонир, приехавший в Кингсмаркэм на поезде, ни секунды не колеблясь согласился доехать до станции в полицейской машине и незамедлительно отбыл обратно в Лондон. Вексфорд никак не мог понять, был ли Канонир на самом деле замечательно умен или непроходимо глуп. Инспектор убедился, что он один из тех людей, для которых правда и ложь равно приемлемы, и они в любой ситуации выбирают то, что проще.

Была суббота и приближался вечер, но Вексфорд тем не менее велел отвезти себя в Танкред-Хаус. На правом столбе главных ворот висело новое цветочное приношение — на сей раз сердце, сложенное из темно-красных розовых бутонов. Вексфорду было любопытно, кто же присылает все эти букеты — разные люди или всякий раз один и тот же? Пока Дональдсон отворял ворота, инспектор вышел рассмотреть венок. На карточке не стояло ни подписи, ни какого-либо имени, только эпитафия: «Спи спокойно, прекрасная леди».

В лесу дорогу им перебежала лиса. Она выскочила далеко впереди — Дональдсону даже не пришлось тормозить — и скрылась в густом подлеске, уже одевшемся первой зеленью. По обочинам дороги в свежей апрельской траве распускались примулы. Окно в машине было открыто, и Вексфорд с удовольствием вдыхал теплый воздух, насыщенный весенними запахами.

С того момента как Канонир встревожил его своим желанием нанести неожиданный визит в Танкред-Хаус, Вексфорд не переставал думать о Дейзи. Но, заглянув в себя, он увидел, что в его мыслях нет ни мучительного беспокойства, ни страстного волнения и уж точно никакого любовного пыла. Вексфорд ощутил в себе перемену. Он понял, что больше не жаждет видеть Дейзи, быть с ней рядом, быть ее отцом — признанным и принятым ею отцом. Возможно, Канонир и открыл ему на это глаза: ведь инспектор не ужаснулся и не возмутился его намерению повидаться с Дейзи — оно лишь немного насторожило и слегка раздосадовало. Вексфорд любил Дейзи, но не был в нее влюблен.

Жизненный опыт помог ему в этом разобраться. Вексфорд давно усвоил, что между нежностью и страстью — огромная разница, по сути — пропасть. Дейзи оказалась рядом, когда Шейла — впервые в жизни — отвернулась от него. Несомненно, те же чувства вызвала бы в нем любая красивая и милая молодая женщина, которая была бы к нему добра. Он уже получил свою долю любви. Жена, дети, внуки — ну и хватит, большего он и не хотел. К Дейзи он чувствовал участие и нежность — и всей душой желал ей счастья.

В тот момент, когда последняя мысль еще оформлялась в его сознании, инспектор увидел впереди за деревьями бегущего человека. День был ясный, и лес пронизывали солнечные лучи — призрачными, но едва ли прозрачными косыми столбами золотого тумана. Освещение скорее мешало, чем помогало разглядеть мелькающую между плотных снопов света фигуру — мужчина то был или женщина, молодой или не очень, Вексфорду было не понять. Незнакомец бежал легко и самозабвенно и скрылся где-то в направлении дерева Энди Гриффина.

Телефонный звонок раздался, когда Берден и Джерри Хайнд обсуждали букеты на воротах Танкред-Хауса. В цветочных магазинах таких не продают, сказал Джерри Хайнд, и когда захочешь купить цветов для жены, тебе предлагают повсюду обычные букеты, которые совсем не так элегантны. Их первым делом приходится расправлять и подрезать, и жена сама не рада, когда ей приносят цветы, если она в этот момент занята на кухне или укладывает детей — приходится все бросать и ставить букет в воду, а это иной раз отнимает прорву времени.

— Хорошо бы узнать, откуда они берут такие цветы. Так оформленные, понимаешь, — сказал Джерри Хайнд. Бердену не хотелось говорить, что такие изыски сержанту Хайнду, скорее всего, будут не по средствам. Но тут зазвонил телефон.

Образ мысли инспектора Бердена не в последнюю очередь определяла традиционная пуританская мораль. Она предписывала, например, не пользоваться машиной, когда можешь дойти пешком, а уж звонить по телефону в соседний дом — это, с точки зрения Бердена, сродни непорядочности. Когда Джон Габбитас сказал, что звонит из дому, Берден был готов разозлиться — если есть что сообщить, почему не прийти лично? — но в голосе лесничего звучало напряжение и даже испуг.

— Пожалуйста, приходите сюда. И возьмите с собой кого-нибудь.

Берден не стал припоминать Габбитасу, что утром тот вовсе не был рад его компании.

— А в чем вообще-то дело, не можете сказать?

— Лучше, когда придете. Но с веревкой это не связано. — Голос лесничего дрогнул, и он добавил, запинаясь: — И это не труп, ничего такого.

— И на том спасибо, — сказал Берден, опуская трубку.

Обойдя дом, он вышел к воротам. У ворот стоял «эм-джи» Николаса Вирсона. Солнце уже клонилось на закат, но было еще ярким. В его косых лучах машина, приближавшаяся по главному проезду, превратилась в ослепительный шар белого пламени, на который невозможно было смотреть, и прежде чем Берден успел понять, кто это едет, автомобиль был уже рядом. Из него вышел старший инспектор Вексфорд.

— Пойдем со мной, Рег. Он просил прихватить кого-нибудь еще. Похоже, парень-то оробел.

Они шли через бор по узкой дорожке. Мягкий свет наступавшего вечера красил лес вокруг в самые разные краски. По сторонам дороги зеленели и синели, чернели, золотились и серебрились изящные острые макушки, зазубренные, как на рождественских открытках, еловые лапы, ветвистые кедры. Между стройными силуэтами хвойных солнечный свет проливался колоннами и тянулся лентами. Воздух был густо напитан смолистым ароматом. Дорожка бежала сухая и скользкая от хвои, усыпавшей землю под деревьями. Над головами плыло ослепительно синее небо с белоснежными облаками.

«Как им повезло, что они здесь живут, этим Харрисонам, Габбитасу, — подумал Вексфорд, — и как они, должно быть, боятся всего этого лишиться».

Без всякой радости он вспомнил свое вчерашнее возвращение домой и фигуры Дейзи и Габбитаса бок о бок на солнечной просеке. Если девушка кладет кому-то ладонь на плечо и доверительно заглядывает в лицо — это ведь еще ничего не значит. И потом, они были далеко. А Дейзи вообще из тех людей, кто не скупится на прикосновения: в простом разговоре она то коснется запястья собеседника кончиком пальца, то почти ласкающим движением проведет по руке ладонью…

Джон Габбитас ждал их на улице перед домом. Ожидание, очевидно, давалось ему непросто — в нетерпении он постукивал себя правой рукой по ноге. Вексфорд снова удивился эффектной внешности лесничего. Будь он женщиной, непростительно было бы с этим лицом кинозвезды хоронить себя в здешней глуши. Но о мужчине думать такое было, конечно, нелепо. Нечаянно Вексфорд вспомнил высказывание доктора Перкинса о Харви Коупленде и его красоте, но в следующий момент Габбитас уже завел их в свое тесное жилище и дрожащей рукой, которой только что отбивал такт, показал на середину комнаты. Там стоял табурет с плетеным сиденьем.

— Что это, мистер Габбитас, — спросил Берден, — что происходит?

— Я нашел это. Я его нашел.

— Где? Там, где он сейчас лежит?

— В ящике стола.

На табурете перед ними лежал большой револьвер тусклого стального цвета. На стволе окраска была чуть бледнее и отливала бурым. Несколько мгновений все трое молча смотрели.

— Вы его вынули и положили сюда? — спросил Вексфорд.

Габбитас кивнул.

— Вы, конечно, понимаете, что не должны были его трогать?

— Ну конечно, теперь-то я понимаю. Но я просто опешил. Открываю ящик — там я держу бумагу, конверты и прочие письменные принадлежности — и сразу вижу эту штуку. Он лежал на пачке бумаги для принтера. Понимаю, что не нужно было трогать его, но это было инстинктивно.

— Можем мы сесть, мистер Габбитас?

Габбитас вскинул на них глаза и яростно закивал, очевидно, изумленный тем, что в столь серьезный момент ему напоминают о таких пустяках.

— Это тот пистолет, из которого их всех убили, да?

— Может быть, — сказал Берден, — а может, и нет. Предстоит выяснить.

— Я позвонил вам сразу, как только нашел его.

— Вернее, как только забрали оттуда, где нашли. И было это, выходит, без десяти шесть. А когда вы в последний раз заглядывали в этот ящик?

На миг помедлив с ответом, Габбитас сказал:

— Вчера. Около девяти вечера. Мне нужно было написать письмо. Родителям в Норфолк.

— И тогда револьвера там не было?

— Конечно, не было! — Голос Габбитаса задрожал от возмущения. — Я бы сразу вам позвонил! Ничего не было, кроме того, что обычно там лежит. Бумага, конверты, открытки и прочее. Никакого пистолета! Я его только что обнаружил, поймите!

— Хорошо, хорошо, мистер Габбитас. На вашем месте я бы постарался все-таки держать себя в руках. А письмо-то вы написали?

— Я сегодня опустил его в ящик в Помфрете, — запальчиво отвечал Габбитас. — Я целый день провел в центре Помфрета, валил сухой платан. Мне помогали два паренька по линии общественных работ. Мы закончили в половине пятого, и в пять я был уже дома.

— И через пятьдесят минут вы захотели написать еще одно письмо и открыли ящик. Похоже, вы большой любитель писать письма, — сказал Берден.

Габбитас отвечал с плохо сдерживаемой яростью.

— Послушайте, я вообще не обязан был вам сообщать. Я мог просто выбросить его на помойку, и никто бы ничего не узнал. Я не имею к нему никакого отношения. Я его просто нашел! Он лежал в моем столе — его мне подбросили. А в ящик я полез за бумагой, чтобы выписать муниципалитету счет за работу, которую я сегодня выполнил. Я всегда так делаю. Таков порядок. Я не могу неделями дожидаться оплаты. Мне нужны деньги.

— Прекрасно, мистер Габбитас, — вступил в разговор Вексфорд, — но вы так некстати его переложили. Полагаю, вы брали его голыми руками? Конечно, да. Я сейчас позвоню детективу Арчболду — пусть приедет сюда и займется револьвером на месте. Будет лучше всего, если его больше не будут трогать те, кому не положено.

Габбитас сидел, подавшись вперед, уперев локти в ручки кресла. На лице у него застыла злобная гримаса — выражение раздосадованного человека, который ждал, что его поблагодарят за помощь, но обманулся в своих ожиданиях.

Вексфорд понимал, что произошедшее можно толковать двояко. Либо Габбитас виновен — пусть даже только в хранении револьвера — и у него не выдержали нервы, либо он просто не осознавал всей серьезности этой находки. Или, напротив, хорошо понимал, насколько она важна, если этот револьвер и в самом деле был орудием убийства.

Закончив разговор с участком, Вексфорд спросил Габбитаса:

— Вас не было дома весь день?

— Я же сказал! Я могу назвать дюжину свидетелей, которые это подтвердят.

Вексфорд вздохнул.

— Жаль, что вы не можете назвать хотя бы одного, кто мог бы видеть вас 11 марта. Ну ладно. Полагаю, никаких следов взлома нет? А у кого еще есть ключ от вашего дома?

— Насколько я знаю, ни у кого. — Задумавшись на миг, Габбитас продолжил: — Когда я сюда въехал, замок никто не менял. Может быть, у Гриффинов остался ключ. И потом, дом-то не мой. Думаю, у хозяев — у мисс Флори или мистера Коупленда — был свой ключ. — На ум ему приходили все новые имена. — Когда Гриффины уже уехали, а я еще не приехал, ключ был и у Харрисонов. Где он теперь, не знаю. Знаете, я никогда не бросаю дом незапертым — я за этим строго слежу.

— Похоже, можно было не затрудняться, — холодно сказал Берден, — особой разницы нет.

«Ты потерял веревку, но нашел пистолет», — подумал Вексфорд, оставшись с Габбитасом один на один. А вслух сказал:

— Полагаю, с сараем для инструментов такая же история. Куча народу имеет ключи?

— Там нет замка.

— Ну тогда все ясно. Вы приехали сюда в мае, мистер Габбитас?

— Да, в начале мая.

— Несомненно, у вас есть счет в банке?

Без малейшей заминки Габбитас сказал, где у него счет.

— Поселившись здесь, вы, конечно, сразу перевели свой счет в Кингсмаркэмское отделение банка? Так? А было ли это до убийства офицера полиции или после? Не помните? В этом банке убили сержанта Мартина.

— Это было до убийства.

В голосе Габбитаса Вексфорду послышалось напряжение, но он уже привык, что воображение постоянно нашептывает ему подобные вещи.

— Почти наверняка его застрелили из револьвера, который вы нашли.

Инспектор вглядывался в лицо Габбитаса, но в нем не отражалось никаких эмоций — он просто внимательно слушал.

— В тот день, 13 мая, не все свидетели остались дать показания. Несколько человек ушли до приезда полиции. Кто-то из них унес с собой орудие убийства.

— Я ничего об этом не знал. Я не был в тот день в банке.

— Но уже жили в Танкреде.

— Я приехал сюда четвертого, — устало отвечал Габбитас.

Вексфорд, помедлив, спросил непринужденным тоном:

— Мистер Габбитас, вам нравится мисс Давина Джонс? Дейзи Джонс?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Вы молоды и, по всей видимости, свободны. Дейзи молода и красива. Она ведь очаровательна, правда? А после того, что случилось, стала владелицей солидного состояния.

— Я работаю на нее, вот и все. Конечно, она мила. Любой мужчина скажет вам, что она привлекательна. Но меня она прежде всего работодатель. Впрочем, работать для нее мне осталось недолго.

— Нашли другое место?

— Не совсем так. Не забывайте, я здесь не наемный работник. Я работаю на себя. Так вы уже все выяснили? Тогда знаете что? В следующий раз, когда я найду пистолет, я не стану сообщать в полицию, а выброшу его в реку.

— На вашем месте я не стал бы так поступать, — спокойно ответил на это Вексфорд.

В «Санди Таймс» появилась статья известного литературного критика, собиравшего материал для биографии Давины Флори. Большую часть текста составляли выдержки из писем. Вексфорд пробежал статью глазами и принялся читать с растущим интересом. В основном тут были письма Давины к сестре, которые хранились у ныне покойной племянницы из Ментона. Содержание их свидетельствовало о том, что брак Давины и Десмонда Флори не был полноценным супружеством.

Биограф приводил длинные пассажи, полные недовольства и горького разочарования, написанные в своеобразной манере Давины Флори, сочетающей простоту с гротеском. В конце статьи автор, основываясь на некоторых местах из поздних писем Давины, делал предположения о том, кто мог быть отцом Наоми. Статья объяснила тот факт, что с самого начала смущал Вексфорда. Давина и Десмонд поженились в 1935 году, но единственный ребенок Давины появился на свет только через десять лет. С болью в душе инспектор вспомнил дикую сцену в отеле «Черитон Форест», когда Кейси уверенно объявил, что Давина и через восемь лет после свадьбы оставалась девственницей.

Окончив чтение, Вексфорд вздохнул и заглянул на следующую страницу — там помещался репортаж с ежегодного литературного банкета «Санди Таймс», который газета давала в понедельник в Гросвенор-Хаусе. Вексфорд заглянул туда единственно в расчете увидеть фотографию Эмиаса Айрленда, который был обычным участником этих банкетов. Но первое фото, первое лицо, которое бросилось инспектору в глаза, было лицом Огастина Кейси. Кейси сидел за столом с четырьмя другими людьми — во всяком случае, был снят за одним столом с ними.

Интересно, успел ли Кейси и там наплевать в стакан, подумал Вексфорд и перевел взгляд на подпись. Она гласила: «Слева направо: Дэн Кавана, Пенелопа Кейси, Френк Хигарти, Джейн Сомерс».

Женщины были в строгих вечерних платьях, и вся компания благодушно улыбалась — кроме Кейси, на губах которого застыла принужденная ухмылка. Рассмотрев снимок, Вексфорд еще раз прочел подпись. Потом он проглядел остальные снимки на странице и снова вернулся к первому. За левым плечом он почувствовал молчаливое присутствие Доры. Она ждала его вопроса, но Вексфорд не сразу сообразил, как его задать.

— Кто эта женщина в блестящем платье? — осторожно спросил он.

— Пенелопа Кейси.

— Это я понял, я умею читать. Кем она ему приходится?

— Она его жена, Рег. Выходит так, что он вернулся к своей жене. Или она вернулась к нему.

— Ты знала?

— Нет, дорогой, я не знала. До позавчерашнего дня. Шейла на этой неделе не звонила, так что я сама позвонила ей. Она была расстроена, но сказала только, что жена Гаса вернулась в их прежнюю квартиру и он отправился к ней, чтобы все проговорить.

Опять это выражение… Вексфорд прикрыл глаза ладонью, как будто защищаясь от фотографии.

— Как ей плохо сейчас, — произнес он. — Бедное дитя…

XXII

— Тот ли это револьвер, из которого стреляли в банке в прошлом году, мы пока не знаем, — сказал Вексфорду эксперт-баллистик, — но 11 марта в Танкреде стреляли точно из него.

— Утверждать, что в обоих случаях оружие было одно и то же, вы не можете?

— Есть большая вероятность. На эту версию работает, например, то, что барабан этого револьвера вмещает шесть патронов — это классический шестизарядник Один выстрел в банке, пять — в Танкред-Хаусе. В барабане после ограбления банка оставалось пять патронов. В других странах, где убийство с применением огнестрельного оружия — обычное дело, на этом совпадении вряд ли что можно было бы построить. Но для Британии это, по-моему, достаточно разумное предположение.

— Но вы не можете сказать точно?

— Повторяю, не можем.

— Почему?

Эксперт был лаконичен:

— Нарезку ствола поменяли. Это не такое уж сложное дело. Вот, например, револьверы Дэна Вессона, и длинноствольные и короткоствольные, любой дилетант может изменить в домашних условиях. С «магнумом» будет потруднее — какой бы мастер ты ни был, нужны специальные инструменты. Но, очевидно, у того парня они были — потому что на свет этот «кольт» появился определенно с другой картой ствола.

— Такие инструменты есть у оружейников?

— Не у всякого. У тех, что специализируются на револьверах и пистолетах.

— И только поэтому следы на гильзах из Танкред-Хауса не такие, как след на гильзе из банка? Все дело в измененном стволе?

— Именно. Потому я и не могу ничего утверждать и говорю — вероятно. Но, в конце концов, мы в Кингсмаркэме, а не в Бронксе. Вряд ли у нас тут на каждом шагу тайники с оружием. А цифры все объясняют: один патрон на того беднягу из вашего отдела и пять на Танкред. Ну и калибр, конечно. И, наконец, само желание замаскироваться. Никто не станет переделывать ствол револьвера ради развлечения. Или думаете, это у него такое хобби?

Вексфорд был в ярости. Казалось бы, надо радоваться, что Шейла рассталась с этим типом и теперь уже не уедет в Неваду, но гнев побеждал все. Ради Кейси она отказалась от роли фрекен Жюли, переменила всю свою жизнь, да и — сказал бы он — собственную личность, а Кейси взял и вернулся к жене.

Поговорить с Шейлой никак не удавалось. Всякий раз Вексфорд слышал в трубке только автоответчик, и на пленке больше не было никаких шуток, а только имя и лаконичное предложение оставить сообщение. Вексфорд попросил ее перезвонить. Шейла не звонила. Тогда он оставил новое сообщение — сказал, что сожалеет о том, что с ней случилось, и обо всем, что наговорил ей перед этим.

По дороге на работу инспектор заехал в банк — тот самый, где погиб сержант Мартин. Счет у Вексфорда был в другом отделении, но это оказалось по пути. У инспектора была карточка «Трансценденция», по которой он мог снимать деньги в любом отделении любого банка Великобритании. Название карты бесило его как безграмотно употребленное слово, но пользоваться ей было удобно.

Шэрон Фрэзер по-прежнему работала здесь. Рама Гопала перевели в другое отделение. На его месте в это утро сидела совсем юная красавица-азиатка, но Вексфорд, как ни старался, не мог оторвать глаз от того места, где упал и умер сержант Мартин. Будто там должен был остаться какой-то след. Неизгладимый знак, память. Инспектор бранил себя за такие дикие мысли, но едва ли не ожидал увидеть на полу кровь Мартина или какие-нибудь пятна.

В очереди перед ним было четверо. Инспектор представил себе Дэйна Бишопа — слабого и напуганного, вероятно, уже не вполне в здравом уме. Приблизительно с того места, где стоит Вексфорд, Бишоп выстрелил в Мартина. Выстрелил и выскочил вон, бросив свой револьвер. Общий испуг, крики. Несколько человек потихоньку ускользают за дверь. У одного — может, он стоял на этом самом месте — Шэрон Фрэзер видела в руке пачку зеленых банкнот. Вексфорд оглянулся посмотреть, много ли народу сзади, и увидел Джейсона Себрайта. Тот пытался, стоя в очереди, выписать чек — почему-то он не пожелал воспользоваться столом с привязанной ручкой. Стоявшая впереди Себрайта дама обернулась, и Вексфорд услышал его голос:

— Мадам, не позволите ли мне пристроиться у вас на спине?

В ответ прозвучал натянутый смешок.

В окошке Шэрон Фрэзер вспыхнул свет, и Вексфорд шагнул к ней, протягивая свою карточку. Во взгляде девушки инспектор прочел хорошо знакомую гамму эмоций. Опасливый, неприязненный взгляд, который говорит: «Кто угодно, только не ты! Твоя профессия и твои расспросы вторгаются в мое личное пространство, лишают меня покоя и, может, как знать, ставят под угрозу мою жизнь».

После гибели детектива Мартина неизвестные люди приходили в банк и оставляли цветы на том месте, где упал сержант. Они делали это анонимно, как и тот, кто приносил цветы к воротам Танкред-Хауса. Последний букет у ворот завял, почернел от ночных холодов и превратился в какое-то подобие неопрятного и заброшенного птичьего гнезда. Вексфорд попросил Пембертона снять его и выбросить на компостную кучу. Инспектор не сомневался, что в скором времени на воротах появится новый букет. Может, оттого, что его ум чрезмерно занимали мысли о любви и страдании, о бедах, что несет с собой любовь, инспектор стал гадать, кто же был дарителем этих букетов. Читатель? Скромный, но богатый поклонник? Или кто-то более близкий? Сердце из увядших розовых бутонов напомнило Вексфорду те ранние письма Давины о безрадостной жизни, которой она жила, пока Десмонд не ушел на войну.

Подъехав к дому, инспектор увидел у торца западного крыла рабочего, заменявшего разбитое стекло. День был пасмурный и тихий — такую погоду синоптики называют безветренной. Дали окутывались легкой дымкой, размывшей голубую полоску леса на горизонте. Вексфорд заглянул в окно столовой и увидел, что дверь в холл распахнута — печати сломали, комнату открыли. Ковер убрали, но на стенах и потолке оставались засохшие кровавые брызги.

— Завтра, командир, — сказал рабочий Вексфсорду. — Завтра мы начнем наводить там порядок.

Что ж, Дейзи сжилась со своей утратой и преодолела ужас страшной комнаты. Дом возвращается к жизни. Направляясь к конюшне, Вексфорд пересек двор с запада на восток. Проходя мимо главного входа, он заметил кое-что новое — прислоненный к стене велосипед Танни Хогарта.

«Быстрый парень», — подумал Вексфорд. Увиденное порадовало его, ему стало легче. Он даже пустился фантазировать, что будет, когда явится Николас Вирсон, и хватит ли у Дейзи опыта в подобных делах, чтобы не допустить встречи этих двоих.

— Я думаю, Энди Гриффин двое суток перед смертью провел здесь, — сказал Берден, встретивший Вексфорда в конюшне.

— Что?

— В одном из строений на территории. Мы все их обыскали сразу после убийства, когда все здесь осматривали, но с тех пор ни разу туда не заглядывали.

— О каких строениях ты говоришь, Майк? Берден повел его по тропке сквозь стену деревьев.

По ту сторону посадки шла песчаная дорожка, а за ней тянулся ряд домиков — не заброшенных, но и не ухоженных. Можно было провести в поместье месяц, как провели они, и даже не подозревать о существовании этих домов.

— Карен вчера вечером обходила территорию и нашла… — сказал Берден. — Дейзи послышались какие-то звуки. В общем, никого там не оказалось, но Карен дошла досюда и заглянула в это окно.

— Посветила фонарем, что ли?

— Наверное. В этих домиках нет электричества. И водопровода. Вообще никаких удобств. Бренда Харрисон говорит, что здесь никто не живет уже лет пятьдесят — где-то с начала войны. Карен заметила внутри что-то и вернулась сюда утром.

— Что значит «что-то», Майк? Ты не в суде выступаешь. Валяй, говори!

Берден сделал нетерпеливый жест.

— Да я и рассказываю: тряпки, одеяло, остатки еды. Сам увидишь. Это все здесь.

Дверь открылась, и в нос ударила смесь самых разных запахов, но сильнее всех была аммиачная вонь застарелой мочи. На сложенной из кирпичей лежанке была устроена постель: несколько засаленных диванных подушек, два старых пальто, еще какое-то тряпье и довольно чистое добротное одеяло. На полу у камина стояли две пустые банки из-под кока-колы. В жаровне на груде золы, брошенная туда, очевидно, после того, как угли остыли, лежала скомканная жирная бумага — обертка от рыбы, вонявшая едва ли не хуже засохшей мочи.

— Думаешь, тут спал Энди?

— Мы можем снять пальчики с этих банок, — сказал Берден. — Он, не иначе. Он-то наверняка знал про эти дома. И если это он ночевал здесь 17 и 18 марта, то больше здесь никого не было.

— Хорошо. А как он сюда пробрался?

В ответ Берден знаком пригласил Вексфорда пересечь отвратительную комнату и выйти в дверь, которая была такой низкой, что им пришлось нагнуть головы.

Сквозь крошечную кладовку они вышли к черному ходу — два засова сверху и снизу на двери не были задвинуты. За дверью лежал небольшой участок — заброшенный разросшийся огород и какой-то загончик: не то свинарник, не то угольная яма. В загончике, наполовину укрытый непромокаемым чехлом, стоял мотоцикл.

— И никто не слышал его приезда, — сказал Вексфорд. — Харрисоны с Габбитасом слишком далеко, а Дейзи еще не было здесь. Она вернулась только через несколько дней. Он был тут один. Но, Майк, зачем ему понадобилось здесь быть?

Они шагали по тропинке вдоль лесной опушки. Вдалеке, где-то к югу от короткой дороги, раздавался визг пилы. Мысли Вексфорда вернулись к револьверу и к той необычной операции, которую над ним совершили. Знает ли Габбитас, как изменить нарезку ствола? Есть ли у него нужные инструменты, возможность сделать это? И кто, кроме Габбитаса, имел такую возможность?

— Зачем Энди Гриффину нужно было спать в том доме? — снова спросил он Бердена.

— Не знаю, Рег. Но я начинаю думать, что само это место притягивало его, имело для него особое значение.

— Но это не он — наш второй, которого не видела Дейзи?

— Нет. Не представляю его в этой роли. Для него это слишком — не тот уровень. Его удел — шантаж, мелкое вымогательство.

Вексфорд согласно кивнул:

— За это он и поплатился. Я думаю, он начинал с мелочей, и ему платили понемногу. Посмотрим поступления на его счет в иочтово-сберегательной кассе. Это началось, когда они с родителями еще жили здесь. И, по-моему, Бренда Харрисон не была его первой жертвой. Наверное, к тому времени он уже успешно опробовал эту тактику на других женщинах. Все, что было нужно — найти немолодую леди и пригрозить, что расскажешь ее мужу, друзьям или знакомым, что она добивалась от тебя близости. С кем-то это не проходило, но с кем-то получалось.

— Как ты думаешь, а к женщинам в доме он мог приставать? К Наоми, к самой Давине? Знаешь, я вот не могу забыть, с какой ненавистью он о них говорил. А какими словами!

— Посмел бы он? Что ж, может, и посмел бы. Но вряд ли мы когда-нибудь это узнаем.

— Кого же он шантажировал в этот раз, уехав в воскресенье из дому и устроив лагерь тут? Убийцу? Или того второго, которого Дейзи не видела?

— Все возможно.

— И для этого ему было нужно находиться здесь? Зачем?

— Знаешь, Рег, это скорее ты привык так объяснять события, не я. Но, как я сказал тебе, мне кажется, дело в том, что его сюда тянуло. Он считал это место домом. Год назад его отсюда прогнали, и, видимо, он чувствовал острую обиду. Может, мы еще убедимся, что он проводил здесь куда больше времени, чем кто-либо мог предполагать. Здесь и в лесах, рыская по поместью. Я думаю, здесь-то он и околачивался всякий раз, когда уезжал «на север». Он знал и дом, и леса вокруг. Он мог проехать через лес, не врезавшись в дерево и не увязнув в овраге.

— И все равно мы не считаем, что он был вторым налетчиком?

— Смотри, Рег. Забудем о том, что он мог спокойно проехать через лес. И пусть он не имел никакого отношения к убийству. Но ведь он мог быть здесь 11 марта. Предположим, он намеревался провести здесь пару дней — по каким-то причинам, о которых мы сейчас ничего не знаем. В шесть вечера он выезжает из дому на мотоцикле и привозит сюда свое барахло. В восемь он был в своем логове или, может, бродил по поместью с неведомой нам целью, когда приехали те двое. Он их видел и одного узнал. Как тебе?

— Неплохо, — сказал Вексфорд. — А кого он мог бы узнать? Он узнал бы Габбитаса, это ясно. Даже в маске. А смог бы он узнать Гаррета Джонса?

Велосипед по-прежнему стоял у входа, стекольщик тоже еще не ушел — добавлял к своей работе какие-то завершающие штрихи. Посыпался мелкий дождь — первый за несколько недель. По стеклам побежала вода, и в конюшне стало темно. Джерри Хайнд зажег над своим компьютером маленькую лампу — он составлял очередную базу данных, в которую вносил всех опрошенных и подозреваемых, все алиби с подтверждающими их свидетельствами.

Вексфорд начал задумываться о том, есть ли смысл еще оставаться здесь. Завтра истекают четыре недели со дня «танкредской бойни», как ее окрестили газетчики, и заместитель начальника полиции будет ждать Вексфорда с докладом. Вообще-то выглядеть все будет как неформальный визит — Фриборн пригласил Вексфорда к себе домой на стаканчик хереса, но инспектор хорошо понимал, что целью всего этого было поставить ему на вид отсутствие успехов в расследовании дела и напомнить, во сколько обходится их пребывание рядом с местом преступления. В итоге последует совет, а вероятнее — приказ вернуться в Кингсмаркэм и работать в участке. И снова его спросят, чем оправдываются еженощные дежурства полицейских у Дейзи. Но чем он мог оправдать отмену таких дежурств?

Вексфорд позвонил домой, спросить, не звонила ли Шейла, получил от встревоженной Доры отрицательный ответ и вышел под дождь. В сырую погоду поместье выглядело уныло. Удивительно, как сумрак и дождь преобразили атмосферу Танкред-Хауса, превратив его в подобие мрачной викторианской гравюры: угрюмый, даже зловещий дом с тусклыми глазами окон и серыми от сырости стенами. Голубые леса превратились под клубящимися тучами в землисто-серые.

Из-за дома показалась Биб Мью с велосипедом. По-мужски одетая, она шагала мужской походкой, и даже с близкого расстояния, а тем более — оттуда, где стоял Вексфорд, ее кто угодно принял бы за мужчину. Притворившись, что не видит инспектора, Биб неуклюже отвернулась и задрала голову к небу, внезапно заинтересовавшись атмосферными явлениями. Вексфорд напомнил себе, что она инвалид. Но тем не менее живет одна. Какую жизнь она вела? Что с ней было раньше? То, что она побывала замужем, представлялось Вексфорду какой-то комичной нелепицей. По-мужски закинув ногу, Биб оседлала велосипед, резко нажала на педали и покатила вдоль по главному проезду. Было очевидно, что она избегает короткой дороги и по-прежнему боится страшного дерева. Сообразив это, Вексфорд внутренне поежился.

Строители появились на следующий день. Приехав утром, Вексфорд увидел их микроавтобус во дворе у фонтана. Компания из Брайтона. Называют себя не строителями, а «создателями интерьеров».

Вексфорд углубился в просмотр документов дела — папка с бумагами достигла уже порядочной толщины. У Джерри Хайнда все эти сведения помещались на маленьком диске — меньше, чем пластинка-сингл в прежние дни, но для Вексфорда все эти хитрости были бесполезны. После стольких дней работы дело рассыпалось на глазах. Так много вопросов без ответов! Где Джоан Гарленд? Жива ли она? Связано ли ее исчезновение с убийством? Каким путем убийцы скрылись из Танкреда? Кто подбросил Габбитасу револьвер? И не было ли это уловкой, которую сам же Габбитас и придумал?

Вексфорд перечитал показания Дейзи. Затем прослушал запись ее рассказа. И понял — придется поговорить с ней еще раз. В ее словах противоречия были особенно вопиющи. Пусть она попробует объяснить, как вышло, что Харви Коупленд, поднявшись на лестницу, был застрелен внизу, будто он стоял у подножия лестницы к ней спиной.

И сколько времени на деле прошло с того момента, как Харви вышел, до первого выстрела — «долго» или же несколько секунд? Был у него к Дейзи и такой вопрос, узнай о котором Фриборн, он бы презрительно расхохотался: почему Давина, услышав в восемь вечера движение наверху, решила, что это кошка, хотя, по всем свидетельствам, Куинни всегда начинала свои игры в шесть? И мог ли убийца, услышав звуки, источником которых была всего лишь кошка, испугаться и убежать?

Было и еще кое-что, о чем Вексфорд собирался спросить Дейзи, но он не очень надеялся на ее память, понимая, что прошло уже довольно много времени, да и пережитый стресс повлиял на точность восприятия событий.

Тем временем во дворе появилась новая машина. Хозяин постарался поставить ее как можно дальше от фургончика «Создание Интерьеров» — еще немного, и она оказалась бы на лужайке. Вексфорду показалось, что он узнал машину Джойс Вирсон. Наверное, подумал он, Джойс изрядно допекла Дейзи, и перестань она ездить, Дейзи быстро найдет повод отделаться от нее совсем.

Он позвонил у дверей, и на пороге появилась Бренда. Вход в столовую занавешивал кусок холста. Из-за него доносились приглушенные звуки, но не стук и скрежет, а плеск и хлюпанье, сопровождавшиеся обязательным при любом ремонте, но против обычного негромким бессмысленным дребезжанием поп-музыки. Ни в гостиную, ни в «сер шо», где Дейзи принимала на сей раз не одного, а двух гостей — Джойс Вирсон и ее сына, — музыка не доносилась.

Когда Бренда ввела инспектора в оранжерею, разговор там был в самом разгаре. И разговор, как понял инспектор, довольно горячий. У Дейзи был решительный и несколько взволнованный вид, у Джойс — еще более сварливый, чем обычно, а Николас, казалось, был глубоко огорчен крахом своих планов. Сухо поздоровавшись, Вексфорд подумал, что Николас, чем бы он ни занимался, должно быть, удирает с работы, когда захочет. Неужели из-за общего экономического спада дела в его фирме идут так плохо, что начальству все равно, выйдет ли Вирсон на работу или останется дома?

Вексфорд решил, что Вирсоны приехали на ланч — за своими делами он и не заметил, как время перевалило за полдень. Дейзи поднялась ему навстречу, крепко прижимая к себе кошку, которую во время разговора держала на коленях. Костюм Дейзи был почти того же цвета, что и шкура Куинни: синие джинсы в обтяжку и короткая куртка, украшенная разноцветной вышивкой и россыпью золотых и серебряных блесток. Под курткой была черно-синяя клетчатая футболка, а на джинсах — блестящий пояс из перевитых полос белого и желтого металла с вставленными в него перламутровыми и прозрачными стекляшками. Любому было бы ясно, что Дейзи хочет этим о чем-то заявить. Эти двое должны увидеть настоящую Дейзи — такую, какой она желает быть, ее вольный и бунтарский дух. Ту Дейзи, которая носит, что ей нравится, и во всем поступает, как захочет.

Контраст между костюмом Дейзи и тем, что было надето на Джойс Вирсон, даже с учетом разницы в возрасте был разителен до смешного. Джойс была облачена в настоящую униформу свекрови: бордовое шерстяное платье и жакетик в тон. На шее — серебряный ромб на кожаном шнурке, модная вещь в шестидесятых. Руки ее украшали два кольца — обручальное, с крупным бриллиантом, и простое венчальное. У Дейзи на левой руке был увесистый перстень в виде усыпанной самоцветами серебряной черепахи в добрых два дюйма длиной, которая как будто ползла по руке к кончику пальца.

Инспектор, избегая слова «вторжение», попросил извинить его за беспокойство. Он ни за что не согласился бы уйти и постарался всем своим видом дать понять, что не ждет от Дейзи предложения заглянуть попозже. Но вместо Дейзи ему ответила миссис Вирсон:

— Поддержите нас, мистер Вексфорд, раз уж вы оказались здесь. Мне известно ваше отношение к тому, что Дейзи остается одна в этом доме. Ну пусть не совсем одна — вы присылаете девушек охранять ее, хотя, простите меня, я не представляю, что они могут сделать в случае опасности. И, честно говоря, как человек, который платит муниципальный налог, я недовольна тем, что вы тратите наши деньги на подобные вещи.

Николас неожиданно возразил:

— Мама, мы больше не платим муниципальный налог, мы платим подушный.

— Да это ведь одно и то же, суть-то не изменилась. Мы приехали сюда утром, чтобы убедить Дейзи вернуться к нам. Да-да, вы, так же как и я, знаете, что это не первая попытка, но мы решили, что стоит попробовать еще разок, учитывая, как теперь обстоит дело… ну, у Дейзи с Николасом.

Николас залился густой краской, и Вексфорд видел, что это не от умиления и не от удовольствия — по тому, как Вирсон поежился при словах матери, инспектор понял: тот чрезвычайно раздосадован. Вексфорд почти уверился в том, что у Дейзи и Николаса не «обстояло» никак и «дело» существует только в воображении миссис Вирсон.

— Оставаться здесь очевидно нелепо, — продолжила тем временем свою мысль Джойс и с нажимом закончила — Как будто она уже взрослая! Будто может сама решать.

— Так и есть, — спокойно сказала Дейзи. — Я взрослая. И я уже решаю.

Казалось, слова Джойс ее нисколько не задели. Происходящее ей вообще было малоинтересно. Теперь настал черед Николаса, на щеках которого все еще алел румянец. Вексфорд вдруг вспомнил, как Дейзи описывала убийцу в маске: светлые волосы, ямочка на подбородке, большие уши. Точно и впрямь думала о Вирсоне. Почему, пусть даже бессознательно, она описала портрет Николаса?

— Мы хотели, — начал Вирсон, — чтобы Дейзи пообедала сегодня у нас и… и осталась до утра. Просто чтобы понять, как ей у нас понравится. Мы собирались отдать в ее распоряжение одну из гостиных — чтобы у нее были свои апартаменты. То есть ей не придется жить у нас — понимаете, о чем я? Она будет абсолютно свободной женщиной, если она этого хочет.

Дейзи рассмеялась. Вексфорд не мог бы сказать, сама ли идея рассмешила ее или та высокоумная чепуха, которую произносил Вирсон. Во взгляде Дейзи сквозили все те же беспокойство и напряжение, что и прежде, но смех ее был веселым и озорным.

— Я же сказала. Сегодня меня пригласили на обед. Домой я вернусь довольно поздно и меня, конечно, проводят.

— О, Дейзи… — Николас больше не мог совладать со своими чувствами. Сквозь его напыщенную манеру прорвалось страдание: — Скажи хотя бы, с кем ты обедаешь. Если это твоя подруга, то почему бы тебе не привести ее к нам?

— Давина говорила, — отвечала Дейзи, — что когда женщина упоминает «кого-то с работы», «коллегу» или «кое-кого из знакомых», все думают, что речь идет тоже о женщине. Всегда. Это потому, говорила она, что в глубине души люди не хотят, чтобы женщины заводили друзей противоположного пола.

— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, — сказал Вирсон, и Вексфорд видел, что это правда — Николас не понял.

— Простите меня, — вмешалась тут Джойс Вирсон, — но это выше моего разумения. Я всегда думала, что если у девушки налаживается взаимопонимание с молодым человеком, она стремится проводить время с ним. — Джойс начала злиться и утратила контроль над собой — она всегда легко выходила из себя. — А все дело в том, что когда свобода и большие деньги слишком рано достаются человеку, это ударяет в голову. Власть, понимаете. В человеке просыпается жажда власти. Для некоторых женщин самая большая радость в жизни — помыкать несчастными мужчинами, единственная вина которых в том, что они без памяти влюблены. Прошу прощения, но такие вещи меня возмущают. — Она все больше распалялась, голос срывался на визг: — Если это и есть ваша свобода женщины или как там называется этот чудовищный абсурд — какая свобода? — то берите ее и наслаждайтесь ею. Пусть она принесет вам много радости, но знайте, это не поможет вам найти хорошего мужа.

— Мама! — остановил ее Николас, заговоривший с неожиданной твердостью. Он обратился к Дейзи: — Мы сейчас отправляемся на ланч к… — Тут он назвал имя каких-то знакомых, живущих по соседству. — Надеюсь, ты тоже пойдешь. А нам уже пора ехать.

— Но как же я пойду? Я не могу. Мистер Вексфорд пришел поговорить со мной. Это важно. Я должна помогать полиции. Вы ведь не забыли, что здесь произошло четыре недели назад? Не забыли?

— Конечно, нет, Дейзи, как можно! Мама совсем не то имеет в виду.

Джойс Вирсон прижала к лицу платок и, отвернувшись, принялась с глубокой заинтересованностью разглядывать тюльпаны, распустившиеся в кадках на террасе.

— Просто она всем сердцем надеялась, что ты нам не откажешь, и… и я тоже надеялся. Можно, мы заедем попозже, после ланча? Мы заглянем ненадолго и попробуем еще раз объяснить тебе, что у нас на душе.

— Ну конечно! Друзья могут заезжать друг к другу, когда захотят, это ясно. Ты мой друг, Николас. Тебе, конечно, это известно?

— Спасибо, Дейзи.

— И надеюсь, всегда им будешь.

Ни Вексфорда, ни Джойс как будто не было там. На минуту эти двое остались наедине, связанные тем, что между ними было: теми чувствами, событиями, тайнами, которые им случилось разделить.

Николас поднялся, и Дейзи поцеловала его в щеку. После чего проделала странную вещь. Быстро прошагала к двери и резко распахнула ее. За дверью стояла Биб Мью, сжимавшая у груди тряпку. Она попятилась на шаг. Не сказав ей ни слова, Дейзи захлопнула дверь и обернулась к Вексфорду.

— Она все время подслушивает. Это ее страсть, что-то вроде мании. Я всегда знаю, что она за дверью — она так учащенно дышит. Странно, правда, — какая ей в этом корысть?

Проводив Вирсонов, Дейзи вновь заговорила о Биб и ее странностях:

— Я не могу ее уволить. Как я буду управляться без помощников? — К удивлению Вексфорда, ее голос звучал так, словно она была по меньшей мере в два раза старше своих лет — этакая всезнающая домохозяйка. — Бренда сообщила, что они уезжают. Я сказала, что не увольняю их, что крикнула это просто от ярости, но они уже решили. Вы ведь знаете, что брат Кена держит службу заказа такси. Кен собирается присоединиться к нему. Они думают расширить бизнес и снять квартиру над офисом Фреда. Джон Габбитас еще с августа пытался купить дом Сьюинбери, и ему только что сообщили, что его закладную приняли. Думаю, он по-прежнему будет охранять наш лес, но жить здесь он больше не будет. — С ее губ сорвался сухой смешок. — Остаюсь с Биб. Как думаете, не убьет она меня? Вексфорд посерьезнел:

— У вас есть причины думать, что…

— О нет, никаких. Просто она выглядит, как парень, никогда не разговаривает со мной и постоянно подслушивает. И она слабоумная. А для убийцы она слишком хорошая домработница. Извините, это вовсе не смешно. Боже, я говорю, совсем как эта ужасная Джойс. Вот уж прицепилась ко мне!

— Вы ведь все равно не станете делать того, о чем я думаю?

Дейзи покачала головой.

— Ну, тогда я не стану тратить слов. Вы верно сообразили, что мне нужно выяснить у вас пару вопросов.

— О, разумеется. Но сначала я должна вам сказать… Я давно собиралась, но они меня отвлекли. — Она невесело улыбнулась. — Звонила Джоан Гарленд.

— Что?

— Да, не удивляйтесь так Она ничего не знала. Не знала, что тут у нас случилось. Прилетела вчера вечером, а сегодня с утра пришла в галерею и увидела, что там закрыто. Ну и позвонила мне.

Вексфорд понимал, что Дейзи не в курсе их опасений. Она лишь знала, что Джоан уехала в неизвестном направлении, не более того. Откуда ей было знать, что они всерьез боялись за жизнь миссис Гарленд.

— Она думала услышать маму. Не ужасно ли? И мне пришлось ей все рассказать. Это было хуже некуда — рассказывать, что нас постигло. Она не верила — думала, это какая-то дикая шутка. Это было всего… где-то с полчаса назад. Прямо перед приходом Вирсонов.

XXIII

Джоан Гарленд рыдала. Когда Вексфорд услышал в трубке истеричные всхлипы, он смягчился и вместо того чтобы пригласить Джоан в участок, сказал, что приедет к ней в Брум-Вэлли.

Первый же вопрос инспектора вызвал новый приступ плача — Вексфорд с Вайном опустились в кресла, а миссис Гарленд рыдала, уткнувшись лицом в диванный валик.

Когда Джоан открыла им дверь, Вексфорд сразу обратил внимание на синяки на ее лице. Синяки были старые, они уже проходили, но вокруг носа и рта еще оставались желто-зеленые разводы, а на лбу и под глазами — сизо-черные ссадины. Слезы не могли скрыть этих следов, и это явно не были следы плача.

Где она была? Вексфорд задал этот вопрос, едва они вошли в комнату, и сразу выбил ее из колеи.

— В Америке, в Калифорнии, — давясь слезами, ответила Джоан и рухнула ничком на диван.

Выждав немного, Вексфорд сказал:

— Миссис Гарленд, возьмите себя в руки. Я сейчас принесу воды.

Она резко выпрямилась. Слезы лились ручьями по испятнанному синяками лицу.

— Не надо воды! — сказала она Вайну. — Лучше налейте мне виски. Вон в том шкафчике. А стаканы там. Налейте и себе тоже.

Конец фразы был смазан новым истерическим всхлипом. Она потянулась к объемистой кожаной сумочке, лежавшей на полу, извлекла пачку разноцветных бумажных платков и принялась отирать слезы.

— Простите, я сейчас успокоюсь. Только выпью. Боже, какой удар…

Барри приподнял бутылку содовой, которую нашел в шкафчике, Джоан в ответ яростно замотала головой и глотнула неразбавленного виски. О том, что предлагала выпить и детективам, она тут же забыла, хотя те, конечно, все равно бы отказались. Виски, несомненно, пришлось кстати. Но пила Джоан не так, как обычно пьют спиртное, она будто бы утоляла алкоголем жажду — ту, которую не утолить водой. Виски действовало. Глоток-другой принесли видимое облегчение. Она взяла новый платок и более тщательно промакнула лицо. Вексфорд подумал, что для своих пятидесяти четырех лет она удивительно молодо выглядит. Или, вернее, у нее удивительно гладкое лицо. Даже усталая и побитая, она смотрелась лет на тридцать пять. Только руки были старше — перевитые сеткой жил и вспухших вен.

Джоан была одета в болотно-зеленый шерстяной костюм и увешана бижутерией. У нее были золотые волосы теплого ровного тона, ноги безупречной формы и стройная — едва ли не хрупкая — фигура. Любой назвал бы миссис Гарленд привлекательной женщиной.

Она отпила еще виски и задышала ровнее. Вынув из сумки пудреницу и номаду, занялась своим лицом. Вексфорд видел, что она рассматривает самый большой синяк — под левым глазом. Потрогав его кончиком пальца, Джоан стала его запудривать.

— Миссис Гарленд, мы хотели бы о многом вас спросить.

— Да, конечно. — Она замялась. — Вы понимаете, я же ничего не знала. Не имела ни малейшего понятия. В американских газетах не печатают заграничных новостей — а ведь это для них заграница. Если только война или что-то такое… Там ничего не писали. Я узнала обо всем, только когда позвонила этой девочке, дочке Наоми. — На этом имени у нее задрожали губы. Джоан сглотнула слюну. — Бедняжка. Вот кого надо пожалеть. Нужно было что-то сказать — выразить соболезнования… Но я просто онемела, так меня придавила эта новость. Это меня убило.

Тут заговорил Вайн:

— Уезжая, вы никому не сказали ни слова. Не сообщили ни матери, ни сестре.

— Наоми знала.

— Возможно. — Вексфорд хотел сказать, что Наоми умерла, и они никогда не смогут проверить это заявление, но удержался — не хватало только нового водопада слез. — А теперь не скажете ли вы нам, куда и зачем вы ездили и когда покинули город?

— А это обязательно нужно? — по-детски спросила она.

— Боюсь, без этого мы не обойдемся. И вам, пожалуй, стоит обдумать ответ. Видите ли, миссис Гарленд, вы поставили нас в трудное положение, вот так вот растворившись в воздухе.

— Пожалуйста, налейте мне еще немножко. — Она протянула Вайну пустой стакан. — Да все в порядке, не надо так смотреть. Я люблю виски, но я не алкоголичка. А когда стресс, особенно тянет выпить. Разве это так ужасно?

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, миссис Гарленд, — сказал Вексфорд, — а только для того, чтобы вы могли ответить на мои. То, что я к вам пришел — это лишь мое доброе отношение, и я хочу, чтобы вы были в состоянии отвечать. Хорошо?

Он слегка покачал головой, глядя на Вайна, застывшего с видом затюканного слуги со стаканом в руке. Джоан онемела от изумления и возмущения.

— Вот и отлично. Как-никак, дело наше серьезное. Итак, скажите, когда вы вернулись домой и что делали после этого?

— Вчера вечером, — в ее голосе звучала обида. — Вообще-то самолет из Лос-Анджелеса прибывает в Гатуик в половине третьего, но рейс задержали. Таможню мы прошли не раньше четырех. Я собиралась добраться домой на поезде, но слишком устала, так что до самого дома ехала на такси. Приехала около пяти. Опрокинула стаканчик, ну, два, может быть, три. — Джоан сурово посмотрела на инспектора. — Поверьте, мне было нужно. И легла спать. Проспала всю ночь до утра.

— А сегодня утром вы отправились в магазин и увидели, что он закрыт и, похоже, закрыт уже давно.

— Да, так. Я разозлилась на Наоми, да простит меня бог. Конечно, я могла бы у кого-нибудь спросить, позвонить сестрам. Но мне это не пришло в голову, господи, прости меня, я сразу подумала, что Наоми опять забросила бизнес. Ключей у меня при себе не было — я ведь рассчитывала, что магазин будет открыт, — пришлось тащиться обратно домой. Из дому я позвонила Дейзи. То есть звонила-то я Наоми, собираясь разнести ее в пух и прах. И Дейзи мне все рассказала. Бедный ребенок! Ведь ей как будто пришлось снова все пережить.

— Одиннадцатого марта, в день, когда вы уехали, вы навещали мать в интернате «Кейнбрук». Вы там были с пяти вечера до половины шестого. Расскажите, пожалуйста, что вы делали после этого.

Она вздохнула, кинула взгляд на пустой стакан, который Барри Вайн поставил обратно на стол, облизнула подкрашенные губы кончиком языка и начала:

— Я закончила собирать вещи. Мой самолет был на следующий день, двенадцатого марта. Рейс в одиннадцать, в полдесятого надо быть на регистрации, и я решила, что лучше поехать в Лондон вечером — вдруг утром поезд опоздает? Мне это как-то вдруг пришло в голову, когда я укладывала чемодан. Я подумала — позвоню-ка в гостиницу в Гатуике, узнаю, есть ли места. Места были. Я обещала заехать к Наоми, хотя мы уже решили все дела днем. И бухгалтерию мы в тот вечер проверять не собирались. Наоми сказала, что сама подсчитает НДС. Но я все равно сказала, что заеду — ну, показать, что готова помочь. — Голос Джоан Гарленд задрожал. — Да, в таком роде. Собиралась заехать в Танкред на полчасика, а потом домой за вещами и — на станцию. У меня от дома пять минут ходу до вокзала.

Вексфорд, которому этот факт был известен, ничего на это не сказал. Но Барри Вайн хотел докопаться до сути дела:

— Не понимаю, зачем вам понадобилось уезжать вечером. В этом не было нужды, если рейс только в одиннадцать утра. Ладно, в девять тридцать нужно быть на регистрации, но ведь отсюда на поезде никак не больше получаса езды.

Она искоса обиженно посмотрела на Вайна. Сержант ей явно не понравился.

— Если уж вам так нужно это знать, я не хотела рисковать, не хотела, чтобы утром меня кто-нибудь увидел.

Лицо сержанта Вайна сохраняло непроницаемое выражение.

— Да не напрягайтесь вы так! Это не так трудно понять. Я не хотела, чтобы меня видели с чемоданами, задавали вопросы, да вдруг бы кто-то из сестер позвонил.

— Давайте пока оставим ваше волшебное таинственное путешествие, миссис Гарленд, — сказал Вексфорд. — В котором часу вы отправились в Танкред-хаус?

— Без десяти восемь, — не задумываясь, ответила она. — Я всегда знаю время, я его чувствую. И никогда не опаздываю. Наоми пыталась заставить меня приезжать позже, но это была придурь ее матери. Она оставляла свои просьбы на автоответчике, но я к этому давно привыкла — я не слушаю его по вторникам. Чего ради мне подстраиваться под капризы леди Давины? Боже, зачем я так говорю! Ее нет больше… Вот. Как я сказала, я поехала без десяти восемь. В восемь десять была там. Если точно, в восемь одиннадцать. Я посмотрела на часы, когда звонила в дверь.

— Вы звонили?

— Несколько раз. Я знала, что они меня слышат, знала, что они там. О боже, то есть я думала… думала, что они слышат. — Краска сбежала с ее лица, оно стало белым, как бумага. — Они все уже были мертвы! Это случилось только что, да? Господи!

Вексфорд наблюдал за ее лицом. Джоан прикрыла глаза и сглотнула слюну. Вексфорд ждал.

— В столовой горел свет. Да простит меня бог, я решила, что Наоми сказала Давине, что мы все уже сделали, и Давина сказала: «Раз так, настало время проучить эту женщину — будет знать, как отрывать меня от обеда». Она была такая, она могла бы такое выдать.

Вспомнив, что за участь постигла Давину, Джоан тут же испуганно прикрыла рот ладонью. Предупреждая новые взывания к богу, Вексфорд быстро спросил:

— И долго вы звонили?

— Я позвонила три или четыре раза, потом попробовала заглянуть в окно столовой, но шторы были задернуты, и я ничего не разглядела. Знаете, я на них рассердилась — ужасно это теперь говорить, дико звучит. Я сказала себе — о'кей, я не стану отираться под дверью — и уехала домой.

— Вот как? Вы приехали в такую даль, и когда никто не открыл дверь после нескольких звонков, вы сразу отправились восвояси? — спросил Вайн и получил в ответ откровенно неприязненный взгляд.

— А что мне оставалось? Ломать дверь?

— Миссис Гарленд, а теперь вспомните хорошенько: не встретилась ли вам на лесной дороге какая-нибудь машина?

— Нет, это точно.

— Какой дорогой вы ехали?

— Какой дорогой? Разумеется, через главные ворота. Я всегда там езжу. То есть я знаю, что есть еще одна, но ею я никогда не пользуюсь. Эта боковая дорожка — всего лишь узкая просека.

— И вы не видели никаких машин?

— Нет, говорю же. Да мне там никогда никто не встречался. Ну, однажды я встретила Джона. Как там его? Габбитас. Но это было несколько месяцев назад, а одиннадцатого марта я точно никого не видела.

— А на обратном пути? Она покачала головой.

— Никого не встречала и не обгоняла ни по дороге туда, ни на обратном пути.

— А в поместье? Около дома стояла какая-нибудь машина, фургончик или вообще какое-нибудь транспортное средство?

— Нет, конечно, нет. Они всегда отгоняют свои машины… О-о, я поняла, о чем вы говорите… Господи!

— Вы не заходили за дом?

— Не обходила ли я столовую? Нет, нет.

— Вы ничего не слышали?

— О чем вы? Не понимаю, что я могла услышать. Ах, да. Выстрелы. Боже мой, нет…

— И когда вы уезжали, было… Сколько, четверть девятого?

— Я ведь говорила, что всегда знаю время, — упавшим голосом ответила она. — Шестнадцать минут девятого.

— Вы можете выпить еще, если это поможет делу.

Если Джоан Гарленд думала, что Барри Вайн обслужит ее, то она ошибалась. Выразительно вздохнув, она встала и шагнула к шкафчику.

— Вы, конечно же, не будете?

Предложение явно было адресовано одному Вексфорду. Тот покачал головой.

— А откуда у вас эти синяки на лице?

Она сидела на диване, выпрямив спину, поставив ноги на пол и баюкая на коленях стакан с виски. Вексфорд пытался прочесть что-нибудь в ее лице. Смущение ли он видел? Стыд ли? Но в любом случае, непохоже было, что вопрос заставил ее вспомнить о какой-то неприятности или обиде.

— Уже почти прошло, — наконец ответила она. — Почти не видно. Я не ехала домой, пока не убедилась, что они поблекли.

— Их видно, — резко сказал Вексфорд. — Уверен, я ошибаюсь, но это выглядит так, будто вас кто-то хорошенько отделал три недели назад.

— Ну, в дате-то вы не ошиблись.

— Вы должны нам рассказать, миссис Гарленд. Вы многое должны нам рассказать, но давайте начнем с того, что случилось с вашим лицом.

Она заговорила торопливо:

— Я сделала пластическую операцию. В Калифорнии. Я ездила к подруге. Там все это делают. Ну, не каждый, конечно. Подруга сделала — и предложила мне обратиться в ту же клинику. Приехать, остановиться у нее.

Вексфорд перебил ее:

— Вы сделали подтяжку?

Единственный знакомый ему термин из этой области.

— И это тоже, — ответила она недружелюбно. — Еще мне поправили веки и верхнюю губу, кое-что по мелочи. Понимаете, я не могла сделать это здесь. Все бы знали. Мне хотелось съездить куда-нибудь. Где тепло. Вдобавок, если уж вам так нужно это знать, я была недовольна своим лицом. Я привыкла с удовольствием смотреть в зеркало, и вдруг мне перестало нравиться, что я там вижу. Вот так.

Итак, картина моментально начала проясняться. Вексфорд задумался, наступит ли такой день, когда Шейле захочется сделать что-нибудь такое, и к своему неудовольствию понял, что это вероятно. В конце концов, кто станет насмехаться над Джоан, презирать или осуждать ее? Она могла себе позволить эту операцию, и результат, судя по всему, вполне оправдал ее ожидания. Инспектор хорошо понимал ее нежелание сообщать об этом соседям или родным и становиться предметом злых сплетен. И впрямь благоразумнее сразу предстать перед ними с новым лицом, и пусть они объясняют это ее хорошим здоровьем или думают, что время, вопреки обыкновению, иногда может пощадить.

Другое дело — чудаковатая и замкнутая Наоми. Ей-то можно и нужно было все рассказать — оставить на нее магазин, доверить оборону форта. Нет никого лучше Наоми — она и бизнес знает изнутри, и на подтяжку обратит не больше внимания, чем обычно женщины обращают на новую прическу подруги или новый цвет ее волос.

— Не думаю, что вы видели мою мать, — сказала Джоан, — это маловероятно. Но если бы вы ее видели, вы бы поняли, почему я не хочу, чтобы она узнавала обо мне такие вещи.

Вексфорд промолчал.

— Теперь вы закончите меня пытать?

Вексфорд кивнул.

— На время. Мы с сержантом собираемся пообедать, а вам, миссис Гарленд, наверное, не помешает немного отдохнуть. Увидимся позже. У нас временный штаб в Танкред-Хаусе. Приезжайте туда… ну, к примеру, в четыре тридцать.

— Сегодня?

— Сегодня в четыре тридцать, будьте любезны. И еще одно — на вашем месте я бы позвонил Фреду Харрисону. Не стоит садиться за руль, когда выпил больше положенного.

У ворот их встретил новый венок — на сей раз из темно-красных тюльпанов. Их было, как прикинул инспектор, штук сорок, и уложили их так, чтобы на виду оставались только головки, а стебли прятались под ними. По форме венок, лежавший на основе из зеленых веток, напоминал конфету-подушечку. Барри прочел вслух надпись на карточке:

— «И плиты каменные засочились кровью» [24].

— Все чудесатее и чудесатее, — сказал Вексфорд. — Барри, когда я закончу с нашей дамочкой, я хочу, чтобы мы с тобой поставили один опыт.

Пока ехали до усадьбы, Вексфорд позвонил Доре, чтобы предупредить, что вечером задержится на работе.

— О нет, Рег, только не сегодня! Ты забыл, что сегодня у Сильвии новоселье?

Он забыл. Когда их ждут? Самое позднее в полдевятого.

— Если управлюсь пораньше, к восьми буду дома.

— Я пойду что-нибудь куплю. Шампанского, если ты не присмотрел ничего другого.

— Только подушку из сорока красных тюльпанов, но, думаю, Сильвии больше понравится шампанское. Шейла, конечно, не звонила?

— Я бы тебе сказала.

Лес оживал, светился весенней зеленью. Далеко заметные белые и желтые звездочки цветов усеивали траву под деревьями. Дикий чеснок — жесткие малахитовые стрелки и похожие на лилии соцветья — испускал острый запах. Пронзительно крича, низко под ветвями дуба пролетела пестрая розово-голубая сойка. Мерно падавший дождь наполнял лес тихим шелестом.

Пересекли лужайку и въехали во двор. Дождь внезапно усилился, будто тучи вдруг лопнули. На плитах мостовой на глазах разливались лужи, струи хлестали по окнам машины. Сквозь текучую водяную мглу за ветровым стеклом Вексфорд увидел, что у дома снова стоит машина Джойс Вирсон. Инспектор вдруг почувствовал приближение какой-то беды, но отогнал зловещее предчувствие — пустое, подобные ощущения ничего не значат.

В конюшню он вошел, раздумывая о загадочных букетах, о Джоне Габбитасе, который ни разу не упомянул о своих планах покупки нового дома, о бегстве Харрисонов и о чудной полоумной женщине, которая подслушивает за дверью. Имела ли хоть одна из этих странностей какое-нибудь отношение к делу?

Приехала Джоан Гарленд, и он усадил ее в углу, куда были задвинуты два Дейзиных кресла. Джоан успела положить на лицо слой румян и пудры. Она слегка стушевалась перед Вексфордом, потому что теперь он знал, зачем она ездила в Америку. Опустившись в кресло, Джоан напряженно посмотрела на инспектора и подняла руку к лицу, пытаясь прикрыть самый заметный фиолетовый синяк.

— Гаррет Джонс, Канонир Джонс — знаете такого?

Пожалуй, он стал слишком уж простодушен. Чего он ждал? Что она зальется краской? Или новыми потоками слез? Миссис Гарленд посмотрела на него так, как посмотрел бы он сам, если б его спросили, знаком ли он с доктором Перкинсом.

— Я уже много лет его не видела, — сказала она. — Когда-то знала. Мы были одна компания: он с Наоми и мы с Брайаном, это мой второй муж Но, говорю вам, Канонира я не видела с тех пор, как они с Наоми разошлись. Правда, пару раз я ему писала — чувствую, вы к этому подбираетесь, да?

— В своих письмах вы убеждали его вернуться к Наоми?

— Это он вам такое сказал?

— А это неправда?

Она на миг задумалась. Ярко-красным ногтем поскребла лоб. Возможно, у нее зачесался незаметный глазу шов.

— И правда, и неправда. Первый раз я писала об этом, да. Наоми, знаете, что-то загрустила, захандрила. Раз-другой она заговаривала со мной о том, что напрасно не постаралась удержать Гаррета. Что угодно было бы лучше такого одиночества, вот я ему и написала. Он не ответил. «Каков душка!» — подумала я. Я поняла, что не очень-то удачно все это затеяла. Слишком поторопилась… Бедняжка Наоми — она не была создана для брака. Да и вообще — для каких-нибудь серьезных отношений. Не подумайте, что она предпочитала женщин, я не о том. Лучше всего ей было в одиночестве — возиться со своими пустяками, своей живописью и всем таким.

— Но в конце лета вы опять написали письмо Канониру?

— Да, но уже на другую тему.

— О чем же?

Сколько раз инспектору приходилось слышать слова, которые она произнесла в следующий миг! Он заранее знал их. То была расхожая формула.

— Это не имеет никакого отношения к делу!

И он ответил, как всегда:

— Позвольте мне об этом судить. Она вскинулась:

— Я не стану вам говорить! Это некрасиво! Поймите, эти люди умерли, и теперь все это не имеет значения. Просто знайте, что речь не шла ни о каком — как бы это сказать? — насилии или оскорблении. Понимаете, это смешно, и все. Двое этих стариков… Боже, это такие глупости. Я устала. Говорю вам, это никак не связано…

— Я хочу услышать от вас, что было в том письме, миссис Гарленд.

— А мне нужно повидать Дейзи, — сказала она — Я пойду в дом и поговорю с ней. Скажу, как мне жаль… Помилуй бог, я была ее матери лучшей подругой.

— А была ли она — вашей?

— Почему вы все время выворачиваете мои слова наизнанку? Вы поняли, что я имела в виду!

Он понял.

— У меня масса времени, миссис Гарленд, — сказал он, хотя времени у него не было — вечером новоселье Сильвии, где ему нужно быть, даже если небо упадет на землю. — Мы будем сидеть в этих удобных креслах, пока вы не захотите мне все рассказать.

Настала минута, когда ему уже не терпелось узнать, что она пыталась скрыть — независимо от того, насколько это связано с убийством. Своими увертками Джоан не просто разбудила в нем любопытство — она разожгла его до крайней степени.

— Насколько я понял, лично вас это не касается. Значит, стыдиться вам нечего.

— Хорошо, я вам выложу все. И вы поймете, как это некрасиво. Кстати, Канонир и на это письмо не ответил. Отличный отец, правда? Да, в общем, того и следовало ожидать. С тех пор как смотался, ни разу не проявил ни малейшего интереса к судьбе несчастного ребенка.

— Так это касается Дейзи? — Вексфорд воодушевился.

— Да, Дейзи.

— Наоми мне рассказала, — начала Джоан. — Понимаете, надо было знать Наоми, чтобы немного представлять, какой она была. Наивная — не совсем точное слово, хотя это тоже в ней присутствовало. Она была не как все. Отстраненная. Она не замечала, что происходит вокруг. Кажется, я непонятно говорю. Она поступала не как все и, думаю, по сути дела, не знала, как живут люди, и не понимала, когда делали что-то… ну, неправильное, неприличное или даже откровенно гнусное. Так же, как не понимала, когда кто-то поступал умно или необычно или достигал успеха… Вы что-нибудь поняли?

— Думаю, да.

— Она заговорила об этом в магазине. Понимаете, запросто. Как будто речь шла о том, что Дейзи завела нового приятеля или едет с классом за границу. В таком вот тоне. Она сказала — я попробую вспомнить ее точные слова — да, она сказала: «Давина считает, что было бы здорово, если бы Харви переспал с Дейзи. Посвятил ее, как выразилась Давина, стал бы ее первым мужчиной. Потому что он чудесный любовник, и ей не хочется, чтобы у Дейзи было так же, как в свое время было у нее». Я же сказала вам — это некрасивая история.

Вексфорд понимал, насколько дико все это звучит, но его самого некрасивая история не потрясла.

— И что вы ответили Наоми?

— Погодите. Еще не конец. Наоми сказала дальше, что дело в том, что сама Давина уже слишком стара для… наверное, нет необходимости произносить вслух? В смысле — физически. Понимаете? И это ее беспокоило — она якобы сама в этом признавалась, — потому что Харви-то был еще молодым и полным сил мужчиной. «Фу, — подумала я, — какая мерзость». Очевидно, Давина и вправду думала, что это понравится обоим, и они с Харви тут же подступили с этим к девочке. Сначала Давина рассказала ей свой замысел, и в тот же день Харви вроде как подкатил…

— Что же Дейзи?

— Насколько я могу представить, велела ему убраться. Наоми так рассказывала. Видите ли, Наоми нисколько не возмущалась, ничего такого. Она только сказала, что Давина всегда была помешана на сексе, но ведь нужно понимать, что не все такие, как она. Да, Наоми вела себя совсем не так, как вела бы себя я, если бы такое произошло с моим ребенком — ну, если бы он у меня был. Она сказала просто, что это дело Дейзи — так, будто мы с ней не сошлись во мнении по какому-то рутинному вопросу — например, выставлять ли в галерее одежду. Я вскипела. Наговорила много всего о том, в какой морально опасной ситуации девочка оказалась, да, впрочем, все впустую. Тогда я отправилась прямо к Дейзи. Перехватила ее на выходе из школы. Сказала, что у меня сломалась машина, и попросила подвезти домой.

— И обо всем с ней говорили?

— Она посмеялась, но было видно, что ей… в общем, противно. Харви ей никогда не нравился, и теперь она, как мне показалась, полностью разочаровалась в своей бабке. Дейзи много раз повторила, что не ожидала такого от Давины. Она рассказала мне все без всякого смущения, она была очень мила — она вообще милая, — и оттого вся эта история почему-то выглядела еще гнуснее. Они собирались все вместе ехать куда-то на каникулы, и это не давало мне покоя. Я не знала, что предпринять. И все время представляла, как старый Харви… как он насилует Дейзи. Глупо, конечно, я знаю — все же не думаю, чтобы он был на такое способен. Кем бы ни были эти люди, это не их стиль.

Вексфорд не вполне понял, о каком стиле она говорит, но не стал перебивать. Джоан Гарленд, увлеченная и возбужденная рассказом, оставила недавние смущение и скрытность.

— Они вот-вот должны были вернуться, когда я столкнулась с этим парнем, Николасом — Вирсон, так, кажется, его фамилия? Я знала, что он что-то вроде ухажера у Дейзи — то есть был к этой роли ближе других. И я подумывала, не рассказать ли ему. Слова рвались у меня с языка, но он же такой надутый осел… Я представила, как он побагровеет и будет возмущенно восклицать… И не сказала. А сказала Канониру — послала ему письмо. В конце концов, ведь он ей отец. Я думала, в такой ситуации даже этот негодяй Гаррет не сможет не вмешаться. Но я, конечно, ошиблась. Ему было совершенно плевать. Оставалось надеяться только на Дейзи — на ее здравый смысл. Она ведь была уже не ребенок — в семнадцать-то лет. Но этот Канонир — да какой он, к свиньям, отец?!

Согласно желтым страницам, только в одном Кингсмаркэме проживало семь оружейников — пять в Стовертоне, и три в Помфрете, а еще двенадцать набиралось по окрестным деревням.

— Это просто чудо, что у нас еще остались какие-то звери в лесах, — сказала Карен Малэхайд. — А что мы собственно, ищем?

— Того, у кого подрабатывал, у кого научился перенарезать стволы и у кого брал инструменты Кен Харрисон.

— Вы шутите, сэр, или как?

— Боюсь, что да, — ответил инспектор Берден.

XXIV

На подъезде к главным воротам инспектора обогнал Фред Харрисон в своем такси. Видимо, поехал за Джоан Гарленд, подумал Вексфорд, отвечая на приветственный взмах Фреда, — за Джоан, которая приедет выразить Дейзи свои соболезнования. Соболезнования? Конечно. Почему нет? Удивительно, каких только надругательств ни терпит любовь. Только посмотреть на всех этих избиваемых жен и заброшенных, не видящих ласки детей. Дейзи наверняка сохранила в себе благоговейное восхищение перед бабкой, скрепленное настоящей душевной привязанностью. Что до Харви Коупленда, то он всегда был ей откровенно безразличен. А уж ее мать Наоми Джонс относилась к тем безвольным и смиренным людям не от мира сего, которые нередко вызывают в окружающих самую нежную любовь.

Вексфорд знал кое-что, чего, наверное, не знала Джоан Гарленд. Все эти факты из писем, перепечатанных в «Санди Таймс». Несостоявшееся супружество с Десмондом Флори. Десять лет она жила с мужчиной, «как сестра с братом» — подобающий эвфемизм тех лет, — и не имела права даже пожаловаться: такие нравы были в ее среде. От двадцати трех до тридцати трех — для любого человека это время сексуального расцвета. У нее эти годы пропали, прошли впустую — и эту потерю никакое будущее не способно было возместить. И вот в конце войны, в один из последних дней которой Десмонду Флори суждено погибнуть, у Давины появляется любовник, человек, который станет отцом Наоми.

Разведение лесов в Танкреде было выходом нерастраченной энергии всех тех десяти лет. Интересно, подумал Вексфорд, если бы Десмонд не оказался бессильным со своей женой, шумели бы сейчас вокруг Танкреда эти леса? Пожалуй, все сладострастие Давины вполне объяснялось десятью годами подавления чувственности. Этот опыт, видимо, так никогда и не изгладился — десять лет, вычеркнутых из жизни. Она понимала, что эту пустоту, эту пропасть никогда не заполнить, что бы там в жизни ни случилось потом.

От подобного удела она и хотела уберечь Дейзи. Собиралась оказать ей добрую услугу. Но стоило подумать, какими катастрофическими последствиями могла обернуться возможная связь Дейзи с мужем ее бабки, и все благие намерения представлялись в истинном свете — они были всего лишь предлогом. Давина не понимала, что делает, подумал Вексфорд. Не с ее тонким вкусом и чувством приличия было затевать такое. Кроме того, она сама заявляла, что особо привержена «цивилизованному образу жизни».

Кем был тот возлюбленный Давины? Человек, который, подобно сказочному принцу, явился освободить красавицу, томящуюся в зачарованном лесу? Наверное, кто-то из ее круга — писатель или ученый, решил Вексфорд. Но он вполне мог представить Давину и в роли леди Чаттерлей, родившей Наоми от кого-то из слуг.

Дождь перестал. Мокрый лес кутался туманом, но, выехав на шоссе, Вексфорд увидел вышедшее из-за туч вечернее солнце. Наступил теплый и приятный вечер. Тучи плотными лохматыми грудами сбились к горизонту. На дорожке у гаража блестела лужа, машина прошелестела шинами, расплескивая воду.

Дора говорила по телефону. У Вексфорда вспыхнула было надежда, но Дора коротко покачала головой. Это был всего лишь отец Нила, он спрашивал, не нужно ли ее подвезти.

— А я? Почему он спрашивает только про тебя?

— Он думал, ты не поедешь. Все уже заранее знают, дорогой, что ты никуда не ходишь.

— Разумеется, я поеду на новоселье собственной дочери!

Глупо было злиться из-за такой мелочи. Вексфорд достаточно разбирался в психологии, чтобы понять, что причина его раздражения — в чувстве вины. Его мучила совесть — за то, что он не замечал Сильвию и всегда ставил ее после Шейлы, за его «дежурную» любовь к ней, за то, что ему приходилось специально вспоминать о ней, а то бы он, глядишь, и забыл о ее существовании.

Вексфорд поднялся к себе в комнату переодеться. Сначала хотел надеть спортивную куртку и вельветовые брюки, но передумал и надел свой лучший — и фактически, единственный хороший — костюм. И чего он так носится с этой глупой пустышкой, с этой смешной жеманницей и притворяшкой Шейлой? Назвав ее этими ужасными словами — пусть про себя, — Вексфорд чуть не застонал в голос. Спустившись в переднюю, он снял трубку и набрал ее номер — просто наудачу. Когда после третьего гудка не включился автоответчик, в нем снова затеплилась надежда, но никто так и не ответил. Вексфорд опустил трубку только после двадцатого гудка.

— А ты прямо франтом, — сказала Дора. — Да не бойся, она не натворит глупостей.

— Я и не боюсь, — ответил он, хотя на самом деле, конечно, думал именно об этом.

Новый дом Сильвия с Нилом купили на дальнем конце Майфлита, милях в двадцати от дома Вексфорда. Это был старинный дом приходского священника — реликт тех времен, когда англиканская церковь не задумываясь селила своих бедных служителей с содержанием в пятьсот фунтов в год в огромных сырых и неотапливаемых домах с десятью спальнями. Сильвия и Нил не могли дождаться, когда смогут наконец выехать из своего коттеджика в этот особняк Как и многие горожане конца XX столетия, они презирали городской быт и всей душой стремились иметь «настоящий дом». Вексфорд и Дора понимали, что это одно из немногих общих устремлений у Сильвии и Нила. В целом свете не было пары, которая так старалась бы сохранить союз вопреки всему: Нил и Сильвия приобретали все больше общей собственности, старались все больше зависеть друг от друга и опираться друг на друга.

У Сильвии, недавно получившей диплом открытого университета, была хорошая работа в управлении образования графства. Казалось, она ищет трудностей намеренно, чтобы просить помощи у Нила и нуждаться в нем, — так же как Нил старался побольше ездить за границу и находить новые развлечения, чтобы брать Сильвию с собой. Но все же найти новый дом на десять миль дальше от работы и в противоположном направлении от школы сына — это, по мнению Вексфорда, было уже слишком. Так он и сказал Доре по дороге в Майфлит.

— Жизнь и без того нелегка. Зачем превращать ее в бег с препятствиями?

Инспектор осторожно вел машину кривыми улочками.

— Это точно. Ты догадываешься, что там может быть Шейла? Ее звали.

— Ее не будет.

Шейлы не было. Не дожидаясь вопроса отца, Сильвия сказала, что сестра не придет — она еще неделю назад предупредила. Но Вексфорд не стал бы спрашивать. После тех бурных сцен и жестоких обид итог любых расспросов был ему известен заранее.

— Ты шикарно выглядишь, папа.

Он поцеловал дочь и сказал, что ему нравится дом. Хотя он и оказался великоват и пустоват по сравнению с тем, каким Вексфорд его запомнил, увидев впервые, никто не станет отрицать, что здесь можно устроить отличную вечеринку.

Инспектор прошел в гостиную, где уже было полно народу. Комната не была как следует отделана, и по ней самыми горючими слезами плакало паровое отопление. Но огонь, пылавший в псевдоаристократическом камине, смотрелся недурно, а пятьдесят набившихся в комнату гостей достаточно нагревали помещение. Инспектор поздоровался с зятем и взял поданный ему стакан ключевой воды, щедро уснащенный льдом, лаймовыми дольками и листиками мяты.

Здесь все знали, кто он такой. Проходя сквозь толпу, Вексфорд замечал в лицах пусть не тревогу, но какую-то настороженность. Люди подбирались и будто проверяли наскоро, все ли у них в порядке. Но в этот раз было все же приличнее, чем во время кампании против пьяных водителей: тогда мужчины при его приближении бросали тревожные взгляды на свои стаканы, на пару сантиметров наполненные виски, явно прикидывая, можно ли выдать содержимое за яблочный сок или лучше положиться на классическое оправдание: за рулем жена.

В кружке подруг Сильвии из управления образования Вексфорд увидел Вердена с Дженни. Большой стакан в руке Вердена, несомненно, был наполнен яблочным соком — чтобы налить себе сразу полпинты скотча, Майку пришлось бы сначала сойти с ума. Итак, он нашел подходящего собеседника на большую часть вечера — и пробрался к Бердену сквозь толпу гостей.

— Шикарно выглядишь!

— Ты уже третий, кому вздумалось высказаться про мой вид. В этих вот точно словах. Я что, обычно такой неряха? Звезда подиума для «оксфамского» дефиле?

Берден в ответ поднял бровь и молча улыбнулся своей быстрой скупой полуулыбкой. Сам он был в угольно-черном кашемировом пуловере на белую водолазку, черной ветровке из мокрого шелка и джинсах от модного дизайнера и, видимо, рассчитывал произвести впечатление. Но, похоже, его не поняли. Во всяком случае, не Вексфорд.

— Раз уж у нас зашел такой разговор, — сказал Вексфорд, — в этом костюме ты выглядишь как этакий щеголеватый пастор — подобающий обитатель этого дома. Все дело в воротнике-стоечке.

— Да ладно, — ответил Берден раздраженно. — Ты это говоришь только потому, что я не выгляжу все время как парень, у которого на лбу написано «легавый». Бери свой стакан, пошли-ка. Тут народу как селедок в бочке.

Они прошли в комнату, которая могла служить былым хозяевам малой гостиной, кабинетом, комнатой для рукоделия или «будуаром». В углу булькал масляный обогреватель, который почти не давал тепла, зато наполнял комнату запахом.

— Посмотри на лед в моем стакане, — сказал Вексфорд. — Как игральные кости. Как их назвать? Кубики льда не скажешь, раз они такие округлые. Может, шарики льда?

— Никто не поймет, о чем речь. Лучше уж сказать «круглые кубики льда».

— Пожалуй, но здесь получается противоречие в терминологии, тогда уж…

Но Берден решительно перебил его.

— Пока ты был с этой дамочкой Гарленд, звонил Фриборн. Попал на меня. Сказал, что это просто цирк — содержать «комнату убийства» четыре недели после преступления — и заявил, что к концу недели нам нужно убраться из Танкред-Хауса.

— Да знаю. У меня с ним встреча на днях. Но кто это, интересно, называет ее «комнатой убийства»?

— Карен называет. И Гэрри — когда отвечают по телефону. Хуже того — я раз слышал, как Гэрри снял трубку и сказал: «Убойная слушает».

— Впрочем, неважно. Нам там больше делать нечего. Майк, я уже почти докопался. Пока больше ничего тебе не могу сказать, но мне осталось уяснить всего одну или две вещи. Не хватает только последнего звена…

Берден недоверчиво взглянул на Вексфорда:

— Ну а мне, прямо сказать, не хватает гораздо больше. Ты отдаешь себе отчет, что мы даже первого препятствия не преодолели — мы не знаем, как им удалось никем не замеченными скрыться с места преступления?

— Смотри. Дейзи позвонила в восемь двадцать две. С того момента, как те двое скрылись, прошло, по ее словам, пять-десять минут. Но ведь она не знает точно, и это, прямо скажем, довольно грубая оценка. Если все-таки прошло десять минут — а больше, думаю, не могло, они должны были выезжать в восемь двенадцать — на четыре минуты раньше Джоан Гарленд. Этой женщине я верю, Майк Как все помешанные на точности люди, она умеет определять время. Если она говорит, что уехала в восемь шестнадцать, значит, это и было в восемь шестнадцать.

— Но если те уезжали в восемь двенадцать, она должна была их видеть. В это время она как раз прохаживалась перед входом и пыталась заглянуть в окно столовой. Значит, Дейзи добралась до телефона скорее за пять минут, чем за десять, и они все же уехали позже. Скажем, в восемь семнадцать — восемь восемнадцать. В этом случае они ехали следом за Джоан Гарленд, и уместно предположить, что они ехали быстрее…

— Если они не поехали по короткой дороге.

— Тогда их заметил бы Габбитас. Пойми, Майк, если Габбитас как-то в этом замешан, в его интересах было бы сказать, что он видел преступников. Но он этого не говорит. А если он невиновен и говорит, что никого не встретил, значит, никого там и не было. Но давай вернемся к Джоан Гарленд. Подъехав к главным воротам, она должна была остановиться и выйти, чтобы их открыть, а выехав за ворота, снова остановиться, чтобы закрыть. Мыслимо ли, чтобы за всем этим ее не нагнала машина убийц, которая шла за ней по пятам?

— Можно поэкспериментировать.

— Я уже экспериментировал. Сегодня днем. Только у нас разрыв между выездом первой и второй машины был не две минуты, а три. Я ехал в первой, Барри во второй. Я держал скорость в тридцать-сорок миль в час, а Барри ехал с максимальной скоростью, которую позволяла дорога — сорок-пятьдесят, где-то и больше пятидесяти. Он нагнал меня, когда я во второй раз вышел из машины, чтобы закрыть ворота.

— А не могли они скрыться до появления Джоан?

— Это вряд ли. Она приехала в восемь одиннадцать. А Дейзи говорит, что они заметили в доме чье-то присутствие в одну-две минуты девятого. Если в восемь десять убийцы уже уехали, значит, у них было максимум десять минут на то, чтобы сходить на второй этаж, все там перевернуть, спуститься снова на первый, расстрелять четверых и унести ноги. В принципе, успеть можно, но только-только. Но если они уезжали по главной дороге, Джоан попалась бы им навстречу. А если по короткой, то, свернув на нее в семь или восемь минут девятого, они догнали бы Биб Мью, которая выехала из Танкред-хауса на велосипеде в без десяти восемь.

— По-твоему, выходит, такое невозможно, — задумчиво сказал Берден.

— А это и вправду невозможно. Если, конечно, они все не сговорились: Габбитас, Биб, Джоан Гарленд и убийцы, но уж это вовсе немыслимо. Итак, в промежутке от пяти до двадцати пяти минут девятого убийцы просто не могли бы скрыться, но при этом мы знаем, что им это удалось. Майк, мы все время строили предположения, основываясь на совершенно неубедительном свидетельстве — а именно на том, что убийцы будто бы приехали и уехали на машине. Или, во всяком случае, на каком-то транспортном средстве с мотором. Мы строим все свои расчеты на том, что у них были свои колеса. А может быть, нет?

Берден посмотрел на него в упор. В этот момент распахнулась дверь, и в комнату ввалилась шумная компания с тарелками — все искали, где бы усесться.

— А вот и ужин, — сказал Берден вместо ответа на свой вопрос, — пойдем, найдем чего-нибудь поесть.

— Да уж, хватит тут отсиживаться. Это нечестно по отношению к Сильвии.

— Ты это к тому, что гости должны толкаться и общаться, чтобы заслужить свой стакан газировки и пакет чипсов?

— Ну, вроде того.

Берден ухмыльнулся и взглянул на часы.

— Представляешь, уже десять. А у нас няня только до одиннадцати.

— Самое время сжевать по бутерброду, — ответил Вексфорд, вполне уверенный, что его любимого сорта бутербродов сегодня не предложат.

Разделываясь с порцией лосося под майонезом, инспектор поболтал с двумя-тремя коллегами Сильвии да с парочкой ее старинных друзей-одноклассников. В замечании Бердена о том, что каждый гость должен выполнить свою часть работы, конечно, была своя правда. Дора, как он успел заметить, поддерживала какой-то дружеский спор с отцом Нила. Но Вексфорд все время не упускал из виду Бердена, и лишь только школьные приятели Сильвии отправились за добавкой салата с курицей, тотчас двинулся в его сторону. Берден продолжил разговор точно с того самого места, на котором он прервался:

— Но они должны были на чем-то приехать.

— Ага, помнишь, как говорил Шерлок Холмс: когда все другие объяснения невозможны, нужно принять то, что осталось, сколь бы невероятно оно ни было.

— Но как они добрались туда без машины? Леса на мили вокруг.

— Через лес. Пешком. Это единственно возможное объяснение, Майк Сам подумай. На всех дорогах было, можно сказать, оживленное движение. По главному проезду сначала туда, потом обратно проезжает Джоан Гарленд. По короткой едет Биб Мью, затем Джон Габбитас. Но убийц это не волнует, потому что они удаляются без всякого риска — пешком. А почему нет? Разве они что-то тащили? Да ничего тяжелее револьвера и пригоршни драгоценностей.

— Дейзи слышала, как завелась машина.

— Конечно, слышала. Это была машина Джоан Гарленд. Она заводилась позже, чем говорит Дейзи, но ведь мы не можем предполагать, что она знала точное время. Машина у дома завелась после того, как исчезли убийцы, и до того, как Дейзи доползла до телефона.

— Похоже, ты прав. И те двое смогли ускользнуть никем не замеченные?

— Я этого не говорил. Кое-кто их заметил. Энди Гриффин. Он был там в тот вечер, устраивался на ночлег в своем логове. Полагаю, он рассмотрел их достаточно хорошо и смог бы узнать. Но когда Энди попытался шантажировать их — или одного из них, — они его удавили.

После отъезда Бердена и Дженни засобирался и Вексфорд. Было уже почти одиннадцать, Бердены опоздали, их няне придется посидеть еще четверть часа.

Дора ушла в большой компании дам под предводительством Сильвии осматривать дом. Им придется вести себя потише, чтобы не разбудить детей. Вексфорд не хотел спрашивать Сильвию о сестре, чтобы не вызвать в ней ревности и обиды. Если Сильвия вполне довольна своим новым домом и нынешним образом жизни, она ответит ему, как здравомыслящий человек, но если недовольна — а угадать ее настроение нынешним вечером Вексфорд не брался, — то накинется на него со всегдашними упреками в том, что он любит ее меньше, чем Шейлу. Вексфорд отыскал Нила и спросил, не было ли вестей от Шейлы.

Разумеется, Нил не имел ни малейшего представления о том, общались ли сестры в последнее время. Он слышал краем уха, что у Шейлы роман с каким-то писателем, о котором Нил никогда не слыхал, но даже не подозревал, что этот роман уже завершился. Сам того не желая, он заставил Вексфорда почувствовать себя дураком. Он заверил инспектора, что все, конечно же, образуется, и, извинившись, удалился подать гостям кофе.

Вернулась Дора. Если он хочет, может выпить чего-нибудь покрепче, и она поведет машину, сказала она.

— Да нет, спасибо. После пары стаканов этой минералки никакого спиртного уже не хочется. Так мы едем?

Они оба старались ничем не задеть и не смутить своего трудного ребенка и на каждом шагу оглядывались на Сильвию. Но другие уже разъезжались. Оставалась только сплоченная компания завзятых гуляк. Вексфорд с Дорой терпеливо дожидались, пока принесут пальто и пока простятся с хозяевами отбывающие перед ними гости.

Наконец и Вексфорд получил возможность поцеловать дочь, поблагодарить ее за превосходный вечер и пожелать спокойной ночи. Сильвия поцеловала его в ответ, обняв тепло и искренне. Инспектору показалось, что произнесенное Дорой пожелание «Счастья вашему дому!» было уже излишним — что за выражение! — но в конце концов, если это порадует Сильвию…

Ехать можно было по-разному: напрямую через Майфлит, окольной дорогой, обходящей поселок с севера, или южной, самой длинной дорогой через Помфрет-Монакорум. Вексфорд выбрал северный объезд — хотя название это скорее вызывало в уме образ освещенного шоссе с двумя полосами, на деле нужно было петлять узкими проулками, угадывая верное направление.

Стояла полная тьма. Луны не было, звезды скрылись за сплошным слоем туч. Обитатели маленьких английских деревень, как правило, активно противятся установке уличного освещения, так что в этот час деревенские улицы казались необитаемыми, дома стояли темными, и только иногда в окне у какого-нибудь засидевшегося полуночника сквозь занавески пробивался свет.

Сирену Дора услышала на миг раньше Вексфорда.

— Ваши не могут без этого? — спросила Дора. — Уже за полночь.

Они проезжали безлюдным местом между двумя деревеньками. Дорога была обсажена деревьями, а откосы по бокам тянулись, как защитные валы. Ехали будто по ущелью. Свет фар пронизывал темноту впереди зеленоватыми лучами.

— Это не наши, — сказал Вексфорд. — Это пожарные.

— Как ты определил?

— У них по-другому воет.

Сирена раздавалась все громче, и в какой-то миг Вексфорду показалось, что пожарные едут ему навстречу. Он уже начал притормаживать и прижиматься к обочине, но звук стал затихать, и инспектор понял, что спецавтомобиль — как их теперь стали называть — проехал другой дорогой.

Вексфорд набрал скорость, и машина, как из колодца тьмы, выскочила из коридора, образованного крутыми, как стены, откосами, рядами деревьев и густыми кустами, на широкую и ровную дорогу. Впереди распахнулась холмистая пустошь, а над горизонтом поднималось красное зарево. На фоне густых туч рассеивался подсвеченный красным дым, будто смог над ночным городом. Но никакого города в том направлении никогда не было.

Впереди завыла новая сирена.

— Дом, что ли, горит? — сказала Дора. — Не в Майфлите, а тут, с нашей стороны.

— Скоро увидим, — ответил Вексфорд.

Он уже догадался обо всем. Во всей округе был только один дом под соломенной крышей. Зарево подымалось. Тусклый рдяный отсвет на тучах разгорался все сильнее, и скоро небо засветилось, как раскаленные угли, как белое пламя между углей. И вот послышался голос пожара: мерный рев пламени, треск и посвистывание.

Место уже оцепили. За барьером стояли две спецмашины, и пожарные поливали огонь из шлангов какой-то жидкостью, вероятнее всего — не водой. Гул пожара напоминал шум штормовых волн, накатывающих на каменистый пляж, или растущий рокот отлива. Крики пожарных тонули в оглушительном реве упорно разрастающегося пламени.

Выскочив из машины, Вексфорд поспешил к оцеплению. Пожарный офицер стал было показывать, чтобы они разворачивались и возвращались на майфлитскую дорогу, но в следующий момент узнал инспектора. Тот покачал головой. Он не собирался перекрикивать стихию. Их обдало жаром. Дыхание огня прогоняло прохладу и сырость — будто у гигантского очага в обиталище великанов.

Вексфорд смотрел в огонь. Он стоял так близко, что рисковал обжечь лицо. Несмотря на недавний дождь — слишком скудный, — соломенная крыша полыхала, как порох. Там, где она была еще недавно и пока оставались какие-то ее ошметки, чернели в бушующем пламени обугленные стропила. Дом горел, как факел, только, не в пример факелу, огонь был живым — жадным и неистовым зверем, охваченным страстью к уничтожению. Рои искр по спирали уносились в небо, танцуя и разлетаясь. Внезапно крупный ком горящей соломы взлетел с крыши и полыхающей ракетой понесся в их сторону. Вексфорд увернулся и отскочил. Когда огненный ком упал у их ног на землю, инспектор спросил пожарного:

— Там кто-нибудь был?

Появление «скорой помощи» было ему ответом. Вексфорд смотрел, как Дора сдает задним ходом, чтобы его пропустить. Пожарные сдвинули барьер, и «скорая» подкатила к дому.

— Бесполезно было что-то предпринимать, — сказал офицер.

Подъехала еще одна машина — «эм-джи» Николаса Вирсона. По тому, как она замедлила ход и остановилась, можно было подумать, что в ней нет водителя, который выжал бы тормоз, отключил скорость, заглушил мотор: машина двигалась рывками, стала, дернулась на месте. Вирсон вышел и остановился, глядя на пожар. Он спрятал лицо в ладонях. Вексфорд подошел к Доре.

— Если хочешь, поезжай. Меня потом кто-нибудь подвезет.

— Рег, что случилось?

— Не знаю. Не могу себе представить, чтобы это произошло случайно.

— Я тебя подожду.

Санитары пронесли кого-то на носилках. Вексфорд ожидал увидеть женщину, но то был мужчина — пожарный, который предпринял безнадежную попытку войти в дом. Потрясенный Николас Вирсон обернулся к инспектору. По его лицу текли слезы.

XXV

Тэтчед-Хаус начинали строить в давние времена — стены его опирались на прочный деревянный каркас. В огне уцелели две главных опоры. Крепчайшие дубовые столбы возвышались над пожарищем, будто два сгоревших дерева. Дом был без фундамента, и эти опоры, подобно живым деревьям, коренились глубоко в земле.

Черное пепелище выглядело скорее как лесная гарь, чем как останки сгоревшего дома. Оглядывая из машины картину разорения, Вексфорд вспомнил, каким милым показался ему дом Вирсонов, когда он впервые приехал сюда. Домик-игрушка с садом и розовыми кустами у крыльца — картинка из рекламного буклета. Тот, кто уничтожил его, находил удовольствие в осквернении красоты, упивался разрушением — теперь Вексфорд уже не сомневался, что Тэтчед-Хаус подожгли намеренно. Главной целью поджигателя было скорее всего убийство, но радость губить и топтать тоже двигала им: сожжение дома было для него как золотая обертка на конфете, как глазурь на торте.

Двадцать канистр с бензином и с десяток жестянок с дизельным топливом хранились у Вирсонов в пристроенном гараже. Они были расставлены вдоль гаража по стенам, большинство — у той, которая отделяла гараж от дома. Дом и гараж покрывала общая соломенная крыша. Николас Вирсон объяснил, что запас топлива устроила его мать, обеспокоенная кризисом на Ближнем Востоке. Какой именно кризис это был, Николас не помнил, но канистры стояли в гараже уже много лет — «на черный день». В последние дни моросили мелкие дожди, но до того долго стояла великая сушь, и огонь уничтожил в гараже все без остатка — эксперты не нашли там почти никаких улик.

Однако в руки полиции попал каким-то чудом не сгоревший огарок свечи, выкатившийся из гаража через щель под воротами. Скорее всего, эта свеча и была инструментом поджигателя. Канистры воспламенились от подложенного фитиля. Догадки следователя не всегда оправдываются, но в данном случае дело было очевидно. Пропитать кусок веревки не бензином, а соляркой, и конец ее опустить в банку с соляркой, обставленную вокруг бензиновыми канистрами. Второй конец фитиля намотать на свечку где-нибудь посередине. Остается только зажечь свечу, и через два, три, четыре часа…

Пострадавший пожарный получил сильные ожоги, но он поправится. Джойс Вирсон погибла. Вексфорд сказал газетчикам, что полиция классифицирует этот случай как преднамеренное убийство.

— Кто знал о ваших бензиновых запасах, мистер Вирсон?

— Уборщица. Садовник, который к нам приходит. Ну, потом, мама, наверное, кому-нибудь говорила — друзьям… Например, один мой хороший друг однажды проезжал мимо уже на подсосе. Заехал ко мне, и я залил ему столько, чтобы хватило доехать до дому. Еще парни, которые латали крышу. Они бывали в гараже. Ели там свои бутерброды…

«И курили», — подумал Вексфорд.

— Хорошо бы вы назвали нам имена, — сказал он.

Пока Анни Леннокс записывала, Вексфорд вернулся мыслями к разговору, который только что произошел между ним и заместителем начальника полиции Джеймсом Фриборном. Сколько еще убийств должно произойти, чтобы они наконец поймали преступников? У них на руках уже пять трупов. Это не просто бойня, а какая-то гекатомба. Вексфорду хотелось сказать что-нибудь ядовитое, вроде того, что есть надежда успеть раньше, чем появятся недостающие девяносто пять жертв, но он счел за лучшее не поправлять начальника. Вместо этого попросил разрешения сохранить временный штаб в Танкред-Хаусе до конца недели. Фриборн с видимой неохотой разрешил. Но больше никакой охраны для девчонки! Вексфорду пришлось обещать, что на этой неделе ее охранять не будут.

— Такие дела могут тянуться годами!

— Надеюсь, у нас этого не произойдет, сэр.

Николас Вирсон спросил, закончили они или нет и нельзя ли ему идти.

— Пока нет, мистер Вирсон. Вчера, когда мы еще не знали точно причину пожара, я спросил вас, где вы провели вечер вторника. Вы были расстроены, и я не стал добиваться ответа. Но теперь я бы хотел узнать это. Где вы были?

Вирсон замялся. И предложил объяснение, которое никогда не бывает правдивым, но почему-то все время используется людьми в подобных обстоятельствах:

— Если говорить начистоту, я просто решил проехаться.

Две эти фразы вместе! Интересно, есть ли вообще люди, которые время от времени «решают проехаться»? Ночью, в начале апреля, в одиночку? По своему району, где не на что посмотреть и нет надежды набрести на удивительные места, куда стоит вернуться днем? Может, и подходящее занятие для туриста, но заниматься этим дома?

— Где вы ездили? — терпеливо спросил инспектор. Но Вирсон справлялся из рук вон плохо.

— Я не помню. Просто кружил по улицам. Был хороший вечер, — с надеждой прибавил он.

— Хорошо, мистер Вирсон. В котором часу вы простились с матерью и выехали со двора?

— Это я вам могу сказать. В девять тридцать, минута в минуту, — ответил Николас и поспешил добавить. — Это правда.

— Где была ваша машина?

— Во дворе у дома, рядом с… рядом с маминой. Мы никогда не ставим машины в гараж

Они бы и не смогли. Там не было места. Гараж был заставлен канистрами с бензином и банками с соляркой, готовыми взорваться, когда пламя добежит до них по куску бечевки…

— И куда вы направились?

— Не помню. Я ведь сказал. Колесил по округе. Когда вернулся, вы знаете.

Три часа спустя. Что ж, похоже, тонко рассчитано.

— Вы колесили по округе три часа? Да за это время вы бы успели доехать до Хитроу и вернуться.

Николас вымученно улыбнулся.

— Я не ездил в Хитроу.

— Я так и думал.

Если парень не признается, придется строить догадки. Вексфорд пробежал глазами список, составленный Анни Леннокс, — имена и адреса тех, кто знал о складе в гараже Вирсонов: близкие подруги Джойс, приятель Николаса, который «проезжал на подсосе», садовник, уборщица…

— Мистер Вирсон, кажется, вы перепутали — миссис Мью работает в Танкред-Хаусе.

— Ну да, но она и у нас работает. Работала. По утрам два раза в неделю. — Казалось, его обрадовала смена темы. — Она через нас попала в Танкред. Мама ее рекомендовала.

— Понимаю.

— Клянусь вам своей жизнью и всем, что у меня есть святого, я ни в чем не виноват!

— Не знаю, что у вас есть святого, мистер Вирсон, — мягко сказал Вексфорд, — но не думаю, что в нашем случае это имеет значение. — Он столько раз слышал подобное. И жулики, и солидные люди охотно клялись здоровьем детей и спасением собственной души. — Скажите, где я теперь смогу вас найти?

Лишь только Вирсон покинул конюшню, к Вексфорду подошел Берден.

— Знаешь, Рег, я тогда ехал той же дорогой. В одиннадцать пятнадцать все было тихо.

— И свечной огонек не мелькнул в щели под дверью?

— Конечно, не Джойс Вирсон была целью убийцы? Я понимаю, мы имеем дело с преступником, не знающим жалости, и ему было все равно, что она тоже погибнет, но это ведь вышло случайно. Главной мишенью была другая?

— Думаю, да.

— Идем позавтракаем. Я как раз собирался. Сегодня у них тайская кухня или пирог с мясом и почками.

— Да ты хуже рекламы по телевизору!

Они вышли во двор и встали в хвост короткой очереди к фургончику с едой. Отсюда была видна только часть дома — верхние этажи восточного крыла. В одном из окон маячил силуэт Бренды Харрисон, возящей тряпкой по стеклу. Вексфорд забрал тарелку с куском пирога и картофельным пюре с тушеными овощами. Когда он вновь поднял глаза на дом, Бренды уже не было. Вместо нее у окна появилась Дейзи.

Она, конечно, не протирала стекол. Просто стояла у окна, уронив руки, и, казалось, высматривая что-то вдали: за садом, за лесами, за далеким синим горизонтом. Весь облик девушки был невыразимо печален. Она застыла в окне как олицетворенное одиночество, и инспектор ничуть не удивился, когда Дейзи опустила голову и спрятала лицо в ладонях.

Берден стоял рядом и тоже смотрел на окна. Когда Дейзи скрылась, он молча забрал свою тарелку с какой-то яркой и пряно пахнущей едой и банку колы, накрытую перевернутым стаканом. Уже в конюшне он задал Вексфорду лаконичный вопрос:

— Он покушался на нее, так ведь?

— На Дейзи?

— Она была его главной целью с самого начала. Когда он поджигал тот дом, он хотел убить Дейзи, а не Джойс Вирсон. Он думал, что Дейзи там. Ты сказал мне, что Вирсоны заезжали и звали Дейзи вечером к себе — пообедать и переночевать.

— Звали, но она отказалась, и твердо.

— Понятно. Мы знаем, что она к ним не поехала. Но преступник этого не знал. Знал только, что Вирсоны приезжали уговаривать ее и что они заедут еще — еще раз позвать Дейзи к себе. Наверное, было что-то, что заставило его думать, будто Дейзи в эту ночь находилась в Тэтчед-Хаусе.

— Выходит, это был не Вирсон? Он-то знал, что Дейзи там нет. Ты говоришь «его», «знал». Но разве это обязательно «он», Майк? Обязательно мужчина?

— Мы полагали, что это само собой так.

— Наверное, не стоило. Ничего не бывает само собой. Биб Мью работала и здесь, и в доме Вирсонов. Она знала про бензин в гараже. Она подслушивала за дверью. И, наверное, слышала не все, что говорили в комнате. Она была здесь одиннадцатого марта. На ее показаниях держится значительная часть сценария тех событий, особенно — гипотетические перемещения убийц. Она не слишком сообразительна, но у нее хватает ума жить своим домом и работать на двух работах. Она выглядит как мужчина. Шэрон Фрэзер сказала, что все, кто ушел тогда из банка, были мужчины. Но если одной из них была Биб Мью, поняла бы Шэрон, что перед ней женщина? Один из этих клиентов стоял с пачкой зеленых банкнот в руке. С тех пор, как отменили однофунтовую купюру, в Британии не осталось зеленых банкнот. А где они есть? В какой стране все банкноты зеленого цвета?

— В Соединенных Штатах, — сказал Берден.

— Именно. Это были американские доллары. Мартина убили тринадцатого мая. Танни Хогарт — американец, и у него вполне могли быть доллары, когда он сюда приехал, но он прибыл в Британию не раньше июня. А Престон Литлбери? Вайн сказал нам, что большинство своих покупок тот оплачивал в долларах.

— А ты еще не читал отчет Вайна? Литлбери занимается антиквариатом, это правда, ввозит предметы старины из Восточной Европы, но сейчас основной источник дохода у него — торговля восточногерманской военной формой. Ему было как будто стыдно в этом признаться, но Барри вытянул из него. Судя по всему, здесь сумасшедший спрос на такие сувениры. Каски, ремни, камуфляж

— Но не оружие?

— Нет, насколько мы знаем. И еще Барри говорит, что у Престона здесь нет банковского счета. Он никогда не держал денег в том банке.

— И у меня нет счета, — возразил Вексфорд, — но зато есть знаменитая карточка «Трансценденция», с которой я могу снимать деньги в любом филиале любого банка. А кроме того, парень с долларами пришел в банк только затем, чтобы обменять их на фунты. Или нет?

— Я не видел этого Литлбери, но судя по тому, что я о нем узнал, он не тот человек, чтобы схватить пистолет и скрыться с ним. Говорю тебе, Рег, в очереди стоял Энди Гриффин — с долларами, которыми с ним расплатился Литлбери.

— А почему же он их так и не поменял? Почему мы нашли их в его комнате?

— Потому что в тот день он не достоял свою очередь. Пришли Хокинг с Бишопом, застрелили Мартина. Энди подобрал револьвер и смылся. Он взял его, чтобы продать — и он его продал. А потом шантажировал покупателя — ведь револьвер» уличал в преступлении. А те доллары он не стал менять. Он принес их домой и спрятал в комоде. После того, что случилось, он боялся — может, суеверно, — что его снова увидят с этими банкнотами. Может, когда-нибудь он и поменял бы их. Но не сейчас, пока еще нет. В конце концов, за тот револьвер он получил куда больше, чем девяносто шесть долларов.

— Наверное, ты прав, — задумчиво сказал Вексфорд.

Гостеприимство друзей поддержало бы Николаса Вирсона в этот тяжелый час. Наверное, Дейзи предложила ему свой кров, но он отказался. По тем же причинам, что он назвал в прошлый раз? Но теперь ситуация изменилась — Вирсону было негде жить. На небосклоне Дейзи звезда Вирсона, сколь бы яркой она ни была в прежние дни, когда чаровала и притягивала восхищенные взгляды, уже зашла. Его заменил Танни Хогарт — «Где весь ваш блеск, когда Луна восходит?». Это нормально для девушки ее лет. Ведь ей лишь восемнадцать. И когда у Николаса случилось страшное — погибла мать и сгорел дом, Дейзи, конечно же, предложила свою помощь. Однако ее великодушие было с презрением отвергнуто — из-за того, что у нее теперь есть Танни.

Временно Николас поселился в «Оливе и голубе». Сейчас он сидел в баре. Мрачный и одинокий, Николас выглядел намного старше, чем в день их первой встречи в больнице, — жалкий человек, потерявший все. Когда Вексфорд подошел к нему, Вирсон прикуривал сигарету. Инспектор не решился бы предположить, где Николас взял тот темный костюм, в который был одет.

— Я бросил восемь месяцев назад, — прокомментировал Вирсон свои действия. — Мы с мамой были на Корфу, в отпуске. Показалось, удобный момент — никаких стрессов, все такое. Как странно все в жизни — я говорил, что ничто меня не заставит снова закурить, но я не предвидел такого. Сегодня я уже выкурил примерно пачку.

— Мистер Вирсон, я хочу еще раз поговорить с вами про вечер вторника.

— Ради бога, зачем?

— Я не буду вас спрашивать. Я сам буду рассказывать. Все что потребуется от вас — признавать или отрицать мои слова. Не думаю, однако, что вы будете отрицать. Вы были тем вечером в Танкред-Хаусе.

В потухших голубых глазах мелькнули искры. Вирсон глубоко затянулся — как люди, которые скручивают сигаретку из чего-то покрепче табака. Помедлив, он произнес классическую формулу тех, кого сам назвал бы «криминальным элементом»:

— Что если и был?

Что ж, по крайней мере не «Мог там быть».

— Ни минуты не колеся по округе, вы направились прямиком туда. В доме не было никого — Дейзи уехала, а полиция больше не охраняет дом. Но этого вы и ожидали, вы знали, что так будет. Не знаю, где вы поставили машину — там есть много мест, где она будет невидима и с главного проезда, и с короткой дороги. Вы ждали. Наверное, было холодно и скучно. Но вы ждали. Я не знаю ни когда они приехали — Дейзи и Танни Хогарт, — ни на чем. В его микроавтобусе или в ее машине — в одной из ее машин. Но, в конце концов, они приехали, и вы увидели их.

— Около двенадцати, — буркнул Николас в свой стакан.

— Ага.

Вирсон продолжил мрачным и глухим голосом:

— Она вернулась около двенадцати. За рулем был какой-то юнец с длинными волосами. — Николас вскинул голову. — Он привез ее на машине Давины.

— Теперь она принадлежит Дейзи, — сказал Вексфорд.

— Но это нечестно!

Николас ударил кулаком по столу, и бармен за стойкой обернулся на них.

— Что? Ездить на машине ее бабки? Но Давина умерла.

— Не то. Я говорю про другое. Она моя! Мы были практически обручены. Она говорила, что выйдет за меня, «когда придет время». Она так сказала в тот день, когда вышла из больницы и приехала к нам.

— Да, мистер Вирсон, такое бывает. Она еще совсем молода.

— Они зашли в дом вместе. Этот хлыщ держал свою проклятую руку на ее талии. Парнишка с трехдневной щетиной и волосами до плеч. Я знал, что в этот вечер он больше не выйдет из дому. Не знаю, откуда, но знал. Ждать было больше нечего.

— Возможно, ему повезло, что он не вышел. Вирсон бросил на инспектора злобный взгляд.

— Возможно.

Вексфорд наполовину верил этому рассказу. Он думал, что вполне мог бы поверить в него и целиком. Но не доказать. И все же он был почти у цели. Он уже знал, что произошло в Танкред-Хаусе 11 марта. Он знал мотив преступления и имя одного из преступников. Лишь только окажется дома, он сразу позвонит Ишбель Максэмфайр.

Почта в тот день пришла поздно, когда Вексфорд уже отправился на службу. Вечером среди другой корреспонденции его дожидалась посылка от Эмиаса Айрленда — гранки нового романа Огастина Кейси «Плеть». Эмиас писал, что таких копий издательство выпустило только пятьсот штук, Вексфорду достался экземпляр номер 350, и если он его сохранит, то однажды в его руках окажется сокровище. Особенно если на первой странице добавится автограф самого Кейси — ведь Эмиас правильно понял, что Кейси — приятель младшей дочери инспектора Шейлы?

Вексфорд подавил порыв бросить книгу в растопленный Дорой камин. Что он имел против Огастина Кейси? Да ничего. Этот человек оказал им всем добрую услугу, и теперь для Шейлы худшее уже позади.

Вексфорд набрал эдинбургский номер, но никто не ответил. Ишбель не было дома, и теперь она появится не раньше десяти или половины одиннадцатого — если человека нет дома в восемь, можно смело предполагать, что его не будет и до десяти. Инспектор решил скоротать время за романом Кейси. Ведь даже если миссис Максэмфайр подтвердит все его догадки, само по себе это такая малость, такая зыбкая почва для дальнейшего доказательства.

Он открыл «Плеть» и стал читать — вернее, попытался читать. Скоро он обнаружил, что ничего не понимает, и даже не потому, что его мысли заняты другим, а просто потому, что текст оказался бессмысленным. Значительная его часть была в стихах, остальное представляло собой разговор двух не названных персонажей — предположительно мужчин, — которые были обеспокоены вымиранием броненосцев. Инспектор заглянул в конец, ничего там не понял и, пролистав все страницы от конца к началу, увидел, что разговор о броненосцах, перемежающийся стихами, составляет все содержание книги, за исключением одной страницы, заполненной алгебраическими уравнениями, и еще одной, на которой пятьдесят семь раз повторялось единственное слово: «дерьмо».

Через час он оставил старания и поднялся в спальню за книгой Давины Флори «Прекрасная, как дерево», которая лежала у него на тумбочке. Вместо закладки в книге обнаружился присланный Шейлой путеводитель по городу Хайте, штат Невада, в котором Кейси, теперь уж несомненно, будет преподавать литературу. По крайней мере, она туда не поедет. Любовь — странная вещь. Если он любит дочь, он вроде бы должен желать ей того, о чем она мечтает, — остаться с Кейси, уехать с ним на край земли. Но он не желал. Он был бесконечно рад тому, что ее мечты не сбылись. Вексфорд вздохнул и перелистнул пару страниц буклета, скользя взглядом по цветным фотографиям леса и гор, видам озера и водопадов, пейзажам городского центра с золотым куполом местного Капитолия.

Рекламы оказались более занимательны. Тут была компания, которая шила по индивидуальным заказам ковбойские сапожки «всех цветов спектра нашей и любой другой солнечной системы». Оружейная фирма Корэма Кларка продавала в Рено, Карсон-Сити и Хайтсе столько видов разного оружия и боеприпасов, что у Вексфорда глаза на лоб полезли: духовое, гладкоствольное, нарезное; ружья, дробовики, пистолеты и револьверы с разными механизмами и дальностью боя, и даже дымный порох.

Полный спектр моделей «браунингов», «винчестеров», «люггеров», «беретт», «ремингтонов» и «шпееров» — кричала реклама. Покупаем подержанное оружие по самой высокой цене! Покупаем и продаем оптом и в розницу, производим на заказ. Вексфорд знал, что в некоторых штатах можно возить в машине оружие, даже не имея разрешения на него, — нужно только, чтобы оно лежало на сиденье на виду. Он вспомнил рассказ Вердена о кампусе, где всем студентам без исключения разрешили купить и носить пистолеты, когда там будто бы объявился маньяк-убийца.

Следом располагалась реклама «лучшего на Западе попкорна», а рядом — индивидуальных автомобильных номеров, раскрашенных в веселые радужные расцветки. Вексфорд сунул буклет обратно в книжку и на полчаса погрузился в чтение. Было около десяти, когда он снова попробовал дозвониться до Ишбель Максэмфайр.

Конечно, позже десяти он не станет ей звонить. Инспектор старался держаться правила никому не звонить после десяти. Было без двух десять, когда самому Вексфорду позвонили в дверь. Инспектор подумал, что правило не звонить людям после десяти подразумевает и запрет приходить к ним после десяти, но, в конце концов, десять еще не сровнялось. Дора пошла открывать, он не успел ее опередить. Вексфорд считал, что женщина никогда не должна вечером в одиночку подходить к дверям. Никакого сексизма, обычная предусмотрительность, которая не будет лишней даже тогда, когда все женщины, как Карен Малэхайд, возьмут на себя труд изучать боевые искусства. Вексфорд встал и перешел в гостиную. Женский голос, тихий и спокойный. Все нормально. Какая-то дама собирает пожертвования.

Инспектор сел и вновь открыл «Прекрасную, как дерево» на заложенной буклетом странице. Его взгляд скользнул по рекламе оружейной фирмы. Корэм Кларк… Одно из этих имен он слышал совсем недавно в совершенно других обстоятельствах. Кларк — имя самое обычное. Но Корэм? Кого же так звали? Из школьного прошлого он вспомнил, что coram по-латыни значит «в присутствии» или «на глазах» (в те далекие дни, когда Вексфорд учился в школе, латынь входила в обязательную программу). У них было специальное стихотворение для заучивания предлогов, требующих творительного падежа:

A, ab, absque, coram, de, Palam, clam, cum, ex и e, Sine, tenus, pro и prae, Super, subter, sub и in…

Забавно, что он помнит это спустя столько лет. Вошла Дора, следом еще одна женщина. Шейла. Они посмотрели друг на друга.

— Как здорово, что ты зашла, — сказал Вексфорд. Шейла шагнула к нему и обвила руками его шею.

— Я сейчас у Сильвии. Я перепутала день новоселья и приехала к ним вчера. Но, скажите, какой роскошный дом, а? И что на них нашло, что они в конце концов сбежали из города? Мне так нравится у них! Но я решила, что нужно собраться с духом и сбежать.

В десять вечера. В этом вся Шейла.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

— Да нет, пожалуй, не все. Я несчастная. Но скоро все будет хорошо.

На одной из диванных подушек лежали гранки «Плети». Имя автора не было выведено на обложке крупными буквами, как у готовой книги, но все же читалось достаточно хорошо: «Огастин Кейси. «Плеть». Гранки, предполагаемая цена в Соединенном Королевстве — Ј14,95».

— Тебе пришлось выслушать от меня столько всяких гадостей. Если хочешь, давай проговорим…

Он непроизвольно вздрогнул, и это ее рассмешило.

— Пап, прости за всю ту ерунду, которую я несла.

— Я нес еще большую ерунду. Прости меня.

— Ты читаешь последнюю книгу Гаса. В ее глазах промелькнуло то былое обожание, которое так бесило Вексфорда, — рабская привязанность и самоотречение. — Тебе нравится?

Какое это теперь имело значение? Кейси исчез. Ради нее Вексфорд готов был солгать.

— Да. Очень интересно. Хорошо написано.

— Сама-то я ни слова там не поняла, — сказала Шейла.

Дора расхохоталась.

— Ради всего святого, давайте же выпьем!

— Если она выпьет, она останется ночевать, — сказал в Вексфорде полицейский.

Шейла позавтракала с родителями и пустилась в обратный путь к Сильвии. Вексфорду давно пора было на службу, но он хотел прежде позвонить Ишбель Максэм-файр. По какой-то причине, не вполне понятной ему самому, он предпочел говорить с ней из дому, а не из конюшни и не из машины. Но точно так же, как нельзя звонить человеку после десяти вечера, — нельзя и раньше девяти утра. Только проводив Шейлу, он снял трубку телефона. Ему ответил молодой женский голос с ужасным шотландским акцентом. Миссис Максэмфайр в саду — может быть, она ему перезвонит? Вексфорда это не устраивало. Эта дама, наверное, из тех, кто жалеет о каждом пенни, истраченном на междугородные звонки, как и вообще — о каждом истраченном пенни.

— Не могли бы вы попросить ее поговорить со мной сейчас, чтобы не терять времени?

И пока он ждал, когда миссис Максэмфайр подойдет к телефону, произошло кое-что замечательное. Он вдруг вспомнил, кто был тезкой невадского оружейника, чьим вторым именем было Корэм.

XXVI

День у Вексфорда прошел в ожидании — ведь начать он смог только под вечер, — а полночи в работе, потому что полночь в Кингсмаркэме — это лишь четыре часа дня на западе Соединенных Штатов. Наутро, поспав урывками часа четыре и сделав за ночь столько трансатлантических звонков, что узнай Фриборн, его хватил бы удар, инспектор ехал по шоссе Б-2428 в Танкред-Хаус. Морозная ночь высеребрила стены и столбы ограды и покрыла деревья легким инеем, одевшим в блеск и голые ветви, и молодые листья. Но горячее весеннее солнце скоро растопило иней и стояло теперь высоко над дорогой в ярко-синем небе, ослепительно сияя Вексфорду. Будто в пустыне Невада.

Лес с каждым днем становился зеленее. Неуловимое зеленое сквожение превратилось в дымку, дымка — в пелену, а та — в плотный блестящий покров. Зимняя угрюмость и скука растворились в зелени. Новые трава и листья замаскировали оставленные зимой беспорядок и грязь, скрыв накопившийся мусор и разрушения. Словно кто-то прошелся кистью живописца по унылой серой литографии, постепенно заполняя пустоты всеми оттенками зеленого. Посадки справа от дороги и дикий лес по левую руку больше не вставали темной стеной, но мерцали и переливались всем богатством весенних красок под налетающим ветром, который, раскачивая ветви, пропускал под полог леса солнце.

Впереди у поворота стоял какой-то микроавтобус. Рядом Вексфорд разглядел человека, который что-то привязывал к столбу ворот. Они медленно приблизились, и Дональдсон остановил машину. Открывая ворота, он задержался у правого столба рассмотреть новый венок, составленный из голубых и темно-синих цветов и зелени. Незнакомец тем временем уже сел в свой микроавтобус. Вексфорд вышел и двинулся к нему, обходя машину сзади, чтобы оказаться со стороны водителя. Подходя, он увидел отпечатанное на борту изображение цветочного букета. Человек за рулем был молод, не старше тридцати.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он инспектора.

— Я — старший инспектор полиции детектив Вексфорд. Могу я узнать, от вас ли были все эти букеты на воротах?

— Насколько я знаю, да. Может быть, другие тоже приносили сюда цветы в память Давины Флори, но я их не видел.

— Вы поклонник ее искусства?

— Моя жена. Мне читать некогда.

Вексфорд подумал, сколько же раз ему приходилось слышать эту формулу. Делать такие заявления у мужчин определенного типа, особенно у деревенских жителей, считается признаком настоящего мачо. Списывай на жену: читать, особенно беллетристику, — занятие для женщин.

— Так значит, все эти цветы были от вашей жены?

— Чего? Вы шутите или как? Это же моя реклама. Жена вообще-то выбирает надписи для карточек. А что — удачное место для рекламы. Здесь все время ездят. Нужно разжечь интерес, и когда людей по-настоящему разберет любопытство, тогда и рассказать им, где они могут заказать такие вещи для себя. Правильно? А теперь, если позволите, я поеду — у меня деловое свидание в крематории.

Свежий букет в форме веера состоял из ирисов, фиалок, астр и незабудок и напоминал павлиний хвост. Вексфорд взял карточку. На этот раз никаких стихов, никакого Шекспира.

«Антериум»

Букеты и композиции

Торговый центр «Кингсбрук»

2 этаж

Кингсмаркэм.

И номер телефона.

— Выйдет ли у него что-нибудь? — спросил Берден, выслушав рассказ Вексфорда о цветочнике. — Это же как пускать стрелу наудачу, да притом недешевую стрелу.

— Уже вышло, Майк. Я видел, как Дональдсон украдкой переписал телефон. Да и ты, конечно, вспомнишь не один случай, когда люди интересовались, где взять такие цветы. Хайнд, помнишь? Да и ты сам! Ты хотел такой букет на годовщину свадьбы или что-то такое. Вот так. В общем, конец моим сентиментальным фантазиям.

— Каким фантазиям?

— Я-то уже начал думать, что это кто-то из прошлой жизни Давины, старинный любовник, возможно, даже отец Наоми. — Вексфорд остановил Карен, проходившую мимо с папкой в руках. — Сегодня нужно упаковать все это хозяйство и подготовить к отъезду. Верните мистеру Грэму Пэджетту его оборудование с благодарностью от Кингсмаркэмского управления полиции. Да, и составьте почтительное письмо — нужно отметить его личный вклад в борьбу с преступностью.

— Ты нашел убийцу, — сказал Берден, и это был не вопрос, а утверждение.

— Да. Наконец нашел.

Берден посмотрел на начальника в упор.

— Расскажешь мне?

— Хороший денек сегодня. Пошли-ка прогуляемся где-нибудь на солнышке… Барри нас отвезет. Уедем куда-нибудь в лес — только подальше от висельного дерева, у меня от того места мороз по коже.

Тут у Вексфорда в кармане запищал телефон.

Скупые дожди этого года почти не увлажнили землю. Колея, проложенная колесами «лендровера» Джона Габбитаса, хранила отпечаток протектора, должно быть, еще с прошлой осени. Колея вилась через лес, и Барри Вайн правил осторожно, стараясь не разрушить ее краев. Путь вел на север от короткой дороги, в северо-восточную часть леса, и проходил недалеко от того места, где инспектор видел Дейзи с Габбитасом, стоявших бок о бок, ее ладонь у него на плече.

Дорожка вильнула в просвет между тесно стоящими грабами, и вдруг перед ними распахнулась лесная дорога — широкая поросшая травой просека. Просека разделяла центральную и восточную части леса. Она тянулась прямо на север — зеленое ущелье или непокрытый коридор, в конце которого дрожала чаша ослепительно-голубого небесного света. Короткие полуденные тени не заступали на дорогу, и на всем своем протяжении ровный травяной ковер между стенами из древесных стволов был сплошь залит солнцем. Вексфорд вспомнил те две фигуры в вечернем пейзаже, романтику всей картины и сказал:

— Остановимся здесь. Прекрасный вид.

Вайн потянул ручной тормоз и заглушил мотор. Тишину нарушала только птичья болтовня, беспорядочный нестройный щебет в ветвях огромных старинных лип, выстоявших в ураган.

— Мы знаем теперь, что 11 марта убийцы прибыли в Танкред-Хаус не на машине. Приехать и уехать незамеченным было невозможно. Ни на машине, ни в микроавтобусе, ни на мотоцикле. Мы думали, что они приехали на машине, потому что у нас были веские свидетельства в пользу этого предположения. А кроме того, любой бы, наверное, счел это само собой разумеющимся. Как бы там ни было, мы ошиблись. Они пришли пешком. Или один из них пришел.

Берден бросил на него вопросительный взгляд.

— Да, Майк, их было двое. И они не пользовались ни машиной, ни каким-то иным транспортным средством с мотором или без. Теперь время. Мы знали с самого начала, что Харви Коупленда застрелили сразу после восьми, скажем, в две или три минуты девятого, женщин в столовой — в семь минут девятого. Тогда же стреляли в Дейзи. Удалились убийцы в десять минут девятого или минутой раньше, пока Джоан Гарленд еще ехала по главному проезду. Она подъехала к дому в восемь одиннадцать. Значит, когда убийцы покидали место преступления, она еще двигалась по дороге через лес. И вот она у дверей — звонит, стучит, пытается заглянуть в окно столовой. В это время трое уже мертвы, а Дейзи ползет из столовой в холл, чтобы добраться до телефона.

— Дейзи не слышала звонка?

— Она боялась, что истечет кровью, — ответил за Вексфорда Вайн, — думала, что умирает. Наверное, она просто не помнит. Слышала, да не помнит.

— Вообще было бы неправильно полностью доверять рассказу Дейзи, — сказал Вексфорд. — Вот, например, этот шум наверху. Маловероятно, чтобы кто-нибудь подумал, что эти звуки — от кошки, потому что кошка обычно начинала свои игры не в восемь, а в шесть. Так что очень сомнительно, чтобы Давина сказала, что это носится Куинни. И еще мы должны отбросить все, что Дейзи говорит об отъезжающей машине. Но давайте пока оставим то, что касается обстоятельств, и обратимся к версиям. Мотив убийства Энди Гриффина очевиден — убийцам нужно было заставить его молчать, ведь он пытался их шантажировать. А каков мотив убийства Джойс Вирсон?

— Преступник думал, что в ее доме в тот вечер была Дейзи.

— Ты всерьез так считаешь, Майк?

— Ну, Джойс Вирсон точно его не шантажировала, — ответил Берден с ухмылкой, которую тут же, сочтя веселье неуместным, переделал в суровую гримасу. — Мы ведь решили, что он покушался на Дейзи. Согласились, что это должно быть так

— А не слишком ли сложное решение? Зачем брать на себя труд устраивать поджог, точно рассчитывать время, совершать ненужные убийства посторонних людей, когда Дейзи почти все время находилась совсем одна в Танкред-Хаусе, и он мог прийти и спокойно убить ее. К тому моменту ее уже не охраняли по ночам — по приказу Фриборна охрану сняли. В конюшне ночью тоже никого нет. Я ни минуты не думал, что Тэтчед-Хаус подожгли, чтобы убить Дейзи. Чтобы убить — да. Но не ее.

Вексфорд замолчал и испытующе посмотрел на детективов — сначала на Бердена, потом на Вайна.

— Скажите мне, что общего между Николасом Вирсоном, Джоном Габбитасом, Джейсоном Себрайтом и Джонатаном Хогартом?

— Все мужчины, все молодые, все говорят по-английски — начал Берден.

— Все живут в окрестностях Танкред-Хауса, один — американец, один — наполовину американец.

— Все белые, все принадлежат к среднему классу, все привлекательные, кое-кто — очень.

— Они все поклонники Дейзи, — сказал Вайн.

— Вот оно! Молодец, Барри. Вирсон в нее влюблен, Хогарт ею увлечен, Габбитас и Себрайт, насколько я понимаю, тоже симпатизируют ей. Дейзи — привлекательная девушка, она красива. Неудивительно, что у нее много воздыхателей. Можно вспомнить еще одного — Харви Коупленда. Староват для нее, это да, годится в дедушки, но зато замечательно красивый для своих лет мужчина, былая «звезда кампуса». И настоящий волшебник в постели, если верить Давине.

Берден состроил мину строгого отца — сурово сжатые губы, сдвинутые брови. Лицо Вайна хранило отстраненное непроницаемое выражение.

— Я понимаю, старик Харви, инициирующий половую жизнь Дейзи, — отвратительная идея. Но это ведь, в сущности, шутка. Мы знаем, что девушку никто не принуждал, да, пожалуй, и особенно не убеждал. Это была всего лишь идея, не более. Так и слышу голос Давины: «Просто пришло мне в голову, дорогая»… Ставить это в вину Харви Коупленду и готовить ему жестокую месть стал бы только псих, маньяк с отличными от наших представлениями о справедливости. Да и кто знал об этой идее?

— Отец Дейзи знал, — заметил Берден. — Джоан Гарленд сообщила ему письмом.

— Да. Но и Дейзи, безусловно, кому-то рассказывала. Например, своему возлюбленному. Полиции она рассказать не захотела — мне пришлось узнать об этом только от подруги ее матери… Давайте теперь отправимся в Эдинбург. — Берден непроизвольно бросил взгляд за окно, чем развеселил Вексфорда. — Нет, Майк, не буквально. Я уже и так достаточно далеко вас сегодня завез. Давайте мысленно перенесемся в последнюю неделю августа на Эдинбургский книжный фестиваль. Давина всегда ездила на него, как и в Зальцбург, и в Байрейт, как каждые десять лет на постановку «Страстей» в Обераммергау, в Глайннборн, в Снэйп. Но в прошлом году проходил очередной Эдинбургский книжный фестиваль, он бывает раз в два года. Давина должна была выступать там с лекцией об автобиографиях и участвовать в работе какого-то круглого стола. Естественно, Харви поехал с Давиной, и в этот раз они взяли с собой Наоми и Дейзи. И еще с ними поехал Николас Вирсон.

Вряд ли такой уж поклонник литературы, он, конечно, ехал не ради книжного фестиваля — он хотел быть рядом с Дейзи. Влюбленный в нее, он хватался за любую возможность побыть с ней. Они не останавливались у Ишбель Максэмфайр, старой университетской подруги Давины, но бывали у нее или, может, бывали только Давина с Харви. Наоми лежала в отеле с гриппом, а у Дейзи хватало своих занятий. Давина, несомненно, говорила с Ишбель о надеждах, которые возлагала на Дейзи, и упоминала — в каких словах, мы не знаем, но можем догадаться, — что у Дейзи есть приятель по имени Николас. А потом миссис Максэмфайр встретила Дейзи на улице с молодым человеком. Они были далеко, так что Ишбель не смогла познакомиться со спутником Дейзи, но, несомненно, миссис Максэмфайр помахала ей, а Дейзи махнула в ответ. В следующий раз обе женщины встретились только на похоронах. Я слышал, как Ишбель напомнила Дейзи, что они не виделись с самого книжного фестиваля, где Дейзи была «с ее молодым человеком», и, конечно, я подумал, что речь идет о Вирсоне. И потом все время думал, что там был Вирсон.

— Но это был не Вирсон?

— Джоан Гарленд говорит, что столкнулась с Вирсоном на улице в последние дни августа и хотела рассказать ему об этой сексуальной инициации с Харви Коуплендом. Рассказывать она не стала, но это сейчас неважно. Позже Вирсон сказал мне, что в конце августа они с матерью ездили отдыхать на Корфу. Особого противоречия здесь нет: сегодня Джоан встретила его в Кингсмаркэме, а завтра он уже на Корфу. Но два этих обстоятельства вместе делают маловероятным его пребывание в Эдинбурге в то же самое время.

— И ты выяснил у него? — спросил Берден.

— Нет, я позвонил Ишбель Максэмфайр. Сегодня утром я спросил ее, был ли парень, которого она видела с Дейзи, блондином, и она ответила, что он был темноволос и весьма хорош собой. — Вексфорд прервал рассказ. — Может, выйдем и немного пройдемся? Ужасно интересно дойти до конца просеки и посмотреть, что там дальше. Ведь это в природе человека — всегда хочется узнать, что в конце, правда?

Инспектор выбрался из машины и зашагал по травянистой дорожке. Кролики под корень обгрызли траву, и он шел будто по скошенной лужайке. Сценарий, который он прокручивал в голове, принял новую форму, события на глазах меняли последовательность.

В теплом и спокойном воздухе разливался чуть сладковатый аромат свежести. На вишнях распускались цветы и разворачивалась медная листва. Вексфорд снова видел перед собой женщину, простертую на обеденном столе, лежащую лицом в наполненной кровью тарелке, напротив нее — ее дочь, застывшую в смертном оцепенении, и истекающую кровью девочку, ползущую по полу… И вот пленка крутится назад — минуту, две, три — до того мгновения, когда раздались первые звуки наверху — намеренно устроенный шум, стук бросаемых на пол вещей в комнате Давины, откуда раньше, днем, уже вынесли драгоценности.

Берден и Вайн молча шли рядом. Конец просеки медленно приближался, но там, в просвете, не было видно ни деревьев, ни продолжения зеленой тропы — будто впереди было море или дорога вела в никуда, обрываясь с края скалы в пропасть.

— Их было двое, — сказал Вексфорд, — но лишь один вошел в дом. Он пришел пешком и проник через черный ход без пяти восемь. Он хорошо подготовился, знал, куда идти, знал, что увидит в доме. Он был в перчатках и нес револьвер, купленный у Энди Гриффина, который подобрал его в банке в день убийства сержанта Мартина. И как знать, если бы не револьвер, может, этому парню и в голову бы не пришло убивать. Но он заимел оружие и, значит, должен был пустить его в ход. Револьвер вдохновил его. Ствол он уже перенарезал — он прекрасно умел это делать, занимался такими вещами еще мальчишкой и все об этом знал. Вооруженный револьвером с пятью патронами в барабане, он вошел в дом и двинулся по черной лестнице на второй этаж, чтобы, как было спланировано, учинить разгром в спальне Давины. Его услышали снизу, и Харви Коупленд отправился выяснить, в чем дело, но к тому времени убийца с пистолетом успел спуститься и шел по коридору из задней части дома в холл. Харви услышал его, едва шагнув на лестницу. Развернулся и тут же получил пулю. Так он и упал навзничь на нижних ступенях.

— Зачем было стрелять два раза? — спросил Вайн. — Эксперт говорит, что первый выстрел был смертельным.

— Я уже сказал, что мы имеем дело с маньяком, у которого свои представления о мести, совсем не такие, как у большинства людей. Тот, кто стрелял в Харви, был в курсе тех идей о половом посвящении Дейзи. И выпустил в него две пули — от злости, из ревности. Чтобы отплатить мужу Давины за наглые посягательства. Потом он прошел в столовую и расстрелял Давину и Наоми. И, наконец, выстрелил в Дейзи. Но не убил, а только ранил ее.

— Но почему? Что могло ему помешать? Мы уже знаем, что не кошка, поднявшая шум наверху. Ты говоришь, убийца отбыл в восемь десять или минутой раньше, когда Джоан Гарленд еще ехала по лесной дороге, но ведь, с другой стороны, он ни на чем не уезжал, а просто ушел. Не Джоан ли спугнула его своим звонком?

— Если бы так, — сказал Вайн, — она бы слышала выстрелы. По крайней мере, последний. Он удрал, потому что у него больше не было патронов. Иначе, промахнувшись в первый раз, он выстрелил бы еще.

Тем временем детективы дошли до конца просеки, и там и вправду оказался край, почти обрыв, пропасть. Они достигли опушки леса, а дальше расстилался луг, за ним вдалеке начинались холмы. На горизонте склубилась лохматая стена облаков, но солнце стояло еще слишком высоко, чтобы тучи могли омрачить его свет. Детективы молча полюбовались видом.

— Дейзи доползла до телефона и вызвала полицию, — продолжил Вексфорд. — Ей было больно и страшно, она думала, что умирает, но кроме того, она испытывала душевное страдание. В те минуты она не только боялась умереть, она и хотела умереть. И долгое время потом — много дней, неделю за неделей — она хотела умереть, потому что ей незачем было жить.

— Как-никак, она потеряла всех своих родных, — сказал Берден.

— Брось, Майк, это здесь совершенно ни при чем. — В тоне Вексфорда прорвалось раздражение. — Какое ей было дело до них? Никакого. Мать она, как и Давина, презирала — слабую несчастную женщину, не добившуюся ничего в жизни, несуразно сходившую замуж, всю жизнь зависевшую от собственной матери. К Давине же Дейзи определенно испытывала враждебные чувства, не выносила ее диктата, ненавидела все эти разговоры про университет и про путешествия и то, что Давина решает за нее даже, что ей изучать, и пытается устраивать ее сексуальную жизнь. А ее отношение к Харви было, видимо, смесью насмешки и брезгливости. Словом, своих близких Дейзи не любила и не горевала по ним, когда они умерли.

— Но она горевала! Ты сам говорил, что едва ли не в первый раз видишь человека в таком горе. Все время плакала и вздыхала, да жалела, что не умерла. Так ты говорил.

Вексфорд кивнул.

— Но не из-за того, что у нее на глазах расстреляли всю ее семью. Она горевала из-за того, что человек, которого она любила, который, как ей казалось, тоже любит ее, пытался ее убить. Ее друг, единственный, кто был у нее во всем мире. Она верила, что ради нее он готов поставить на карту все — и вот он стреляет в нее. Дейзи думала, что он хотел ее убить. В те минуты, когда она ползла к телефону, мир для нее перевернулся — человек, которого она так горячо любила, пытался сделать с ней то же, что с теми остальными. И все эти дни она сокрушалась только об одном. Брошенная наедине со своим горем — сначала в больнице, потом у Вирсонов, потом здесь, в доме, который теперь принадлежал ей. А он все не давал о себе знать, не появлялся, не пробовал связаться с ней. Получалось, что он ее никогда не любил, он и ее хотел убить. Неудивительно, что она так патетически восклицала: «Боль в моем сердце!»

Стена облаков доросла до солнца, и сразу стало прохладно. Детективы зашагали обратно к машине. Быстро холодало, налетал колючий апрельский ветер.

Барри Вайн завел мотор, и они поехали по короткой дороге к дому и мимо дома — к конюшне.

Барри медленно вел машину через мощеный двор. На каменном обводе фонтана сидела голубая кошка с золотой рыбкой в лапах. Рыбка с пурпурной головой отчаянно билась, подпрыгивая на камнях. Куинни с видимым удовольствием прижимала ее лапой и отпускала. Вайн остановил машину и стал выбираться, но Куинни оказалась проворнее. В конце концов, она была кошка, а он — всего лишь человек. Схватив бьющуюся рыбку в пасть, она в два прыжка достигла приоткрытой парадной двери и скользнула в щель. В следующий миг кто-то закрыл дверь изнутри.

XXVII

Из конюшни увозили оборудование. Исчезла грифельная доска, телефоны. Двое рабочих Грэма Пэджетта упаковывали компьютер и лазерный принтер Джерри Хайнда. Какой-то незнакомец понес за дверь лоток с кактусами в горшках. В дальнем конце комнаты уже восстановили прежнюю обстановку уединения старшеклассницы. Вексфорд не видел, какой была эта комната при Дейзи, как устроила она свою личную обитель, что за картины висели у нее на стенах. Вот репродукция Климта в рамке и под стеклом — обнаженная, кутающаяся в прозрачную золотистую драпировку. Вот постер с выводком милых персидских котят в выстланной шелком корзинке… Белая плетеная мебель, изысканная хлопчатобумажная обивка в белую и синюю клетку.

Чей это был вкус, Дейзи или Давины? Засохший и истощенный цветок обвис в бело-голубом фарфоровом горшке. Книги — сплошь викторианские романы в неброских обложках, очевидно, никем не читанные, да монографии на самые разные темы: от археологии и языковых семей до современной европейской политики и чешуекрылых Великобритании. Их уж точно отбирала Давина, подумал Вексфорд. Ни одну никогда не снимали с полки — разве только альбом «Лучшие в мире фотографии кошек».

Часть конюшни по мере эвакуации полицейских уже превратилась в своеобразную маленькую гостиную. Вексфорд жестом предложил Бердену с Вайном сесть. Фургончик с едой, приехавший в последний раз, уже стоял во дворе, но с обедом можно немного подождать. Досадуя на самого себя, Вексфорд вспомнил предположение, высказанное Вайном уже на второй или третий день после убийства.

— Их было двое, — сказал Берден. — Ты все время подчеркивал это, но рассуждал всегда про одного преступника. Насколько я понимаю, из этого следует единственный вывод.

Вексфорд пристально посмотрел на него.

— Единственный?

— Второй была Дейзи.

— Естественно, Дейзи, — со вздохом сказал Вексфорд. — Они проделали это вдвоем, — продолжил он. — Дейзи и ее возлюбленный. Барри, ты говорил мне это с самого начала, но я не слушал.

— Я говорил?

— Ты говорил, что она наследница и у нее самый веский мотив для убийства, а я отвечал иронически, что, мол, она попросила своего любовника прострелить ей плечо, да сказал еще, что ее не интересует вся эта собственность.

— Ну, не думаю, что я говорил так уж серьезно, — сказал Вайн.

— Но ты был прав.

— Так это, значит, все ради наследства? — спросил Берден.

— Она бы об этом никогда не задумалась, если бы он не внушил ей. А он никогда не пошел бы на это без ее поддержки. Она-то хотела свободы. Получить свободу, дом и деньги и делать, что хочется, ни перед кем не отчитываясь. Только она не понимала, что такое убийство, не знала, каково это будет… Как выглядят люди, когда их убивают. Она не думала про кровь.

Вдруг ему на память пришли слова леди Макбет. За четыреста лет никто не сказал лучше, не изобразил эти эмоции ярче: «Кто бы мог подумать, что в старике столько крови!»

— Она почти ни в чем не солгала мне. Но ей и не нужно было врать — ей самой ведь ничего не пришлось делать. И ее горе было подлинным. Это понятно. Ведь она полностью ему доверяла, он был не просто сообщник, но любовник. Она знала точно, что делать ей и что будет делать он. Но вдруг все рушится — сообщник стреляет в нее. Оказался не тем, за кого себя выдавал. И в момент перед выстрелом она читает в его глазах все. В них не любовь, а ненависть. Она понимает, что все это время он дурачил ее… Так что Дейзи и в самом деле очень горевала — и неудивительно, что она повторяла, как хочет умереть, и спрашивала, что теперь с нею будет — до той ночи, когда он вернулся. С ней была Карен, но он этого не знал. Он воспользовался первой же возможностью сказать ей, что по-прежнему любит ее, что должен был ранить ее, чтобы оставить вне подозрений, чтобы все выглядело правдоподобно. Он так и планировал с самого начала, он знал, что с ней все будет в порядке, ведь он меткий стрелок, никогда не промахивается. Ранение в плечо — тут почти никакой опасности. Ведь он не мог предупредить ее, правда? Сказать заранее: «В тебя я тоже собираюсь выстрелить, но не бойся, положись на меня». Так что ему пришлось рисковать. Ради того, чтобы поместье, и состояние, и доходы достались только им. Он не мог ей позвонить — слишком опасно. И вот при первом же случае он приходит — рассчитывая, что Дейзи будет одна. Карен услыхала его, но она его не видела. И никакой маски не было, это Дейзи придумала. Увидев его, она, конечно, тут же вспомнила, как он ее предал и пытался убить, и подумала, что теперь он пришел довести дело до конца.

— Но вообще стрелять в нее было большим риском, — возразил Берден. — Обидевшись на него, она могла просто все рассказать нам.

— Он рассчитывал на то, что она сама слишком глубоко в этом замешана. Положим, она скажет полиции, кто стрелял, и его арестуют. Но тогда он все выложит про нее. А еще он знал, что она слишком влюблена, чтобы предать. И ведь он не ошибся, как видим. На другой день после ночного появления он пришел, когда Дейзи в самом деле была одна. Объяснил, почему выстрелил в нее, уверил в своей любви, и, конечно же, она его простила. В конце концов, у нее остался только он. С этого момента она стала другой, счастливой. Никогда прежде не приходилось мне видеть в человеке такой разительной перемены. Несмотря ни на что, она была счастлива, любимый вернулся, и у них все будет хорошо. Я-то, осел, думал, что это Вирсон ее осчастливил. Куда там! От радости она включила фонтан — пусть все видят, как она счастлива. Пару дней продолжалась ее эйфория, а потом постепенно начали возвращаться воспоминания того дня. Кровавая скатерть, Давина, упавшая лицом в тарелку с кровью… труп ее глупой безобидной матери, бедняга Харви, раскинувший руки на ступенях лестницы… и то, как она ползла к телефону… Понимаете, все вышло совсем не так, как она думала. Она ведь не подозревала, что все будет настолько ужасно. Для нее это было игрой — спланировать, просчитать. Ни крови, ни боли, ни трупов — о них она не думала ни секунды. Я не оправдываю ее, такому нет оправданий. Пусть и не вполне осознавая, что делает, Дейзи знала, что в итоге трое будут убиты. Но это было индуцированное помешательство. Если бы не тот второй, она бы не пошла на такое, как и он — без нее. Они подталкивали друг друга. Страшно, когда приходится целоваться с дочерью канонира.

— Ага, вот это выражение. Что оно значит? Кто-то мне недавно про него говорил, не помню кто.

— Я говорил, — сказал Вайн.

— Что значит? Получать порку. В королевском флоте пороли на пушках — привязывали к пушке на палубе и секли. Так что целоваться с дочерью канонира — это было безрадостное занятие. Не думаю, что она понимала, что Энди Гриффину тоже придется умереть. Вернее, что Энди умрет просто потому, что ее возлюбленный видит в убийстве удобный способ разрешения трудностей. Тебе кто-то досаждает? Прикончи его. Кто-то поглядывает на твою подружку? Убей его. Когда он устраивал в гараже Тэтчед-Хауса свою систему из свечки и обрывка веревки, опущенного в канистру с бензином, он покушался не на Дейзи. А на Николаса Вирсонл. Николас посмел смотреть на Дейзи, больше того — посмел думать, что она выйдет за него замуж. Кто б мог предположить, что Вирсона, который просил Дейзи быть у него дома в этот вечер, самого там не будет, что он отправится выслеживать ее в Танкред? Она больше, чем думает, похожа на свою бабку. Вы заметили, как мало у нее друзей? За все это время у нее не побывало ни одной девчонки — ну, кроме наших девушек, которые были там по долгу службы. И на похоронах была всего одна ровесница Дейзи — внучка миссис Максэмфайр. У Давины были какие-то друзья молодости, а еще ведь были друзья Харви. У Наоми была подруга, компания. У Дейзи не было подруги-ровесницы, с которой она могла бы говорить по душам. Ну а мужчины? Да, с ними она умела управляться.

Вексфорд произнес эти слова с сожалением. Он вспомнил, как ловко Дейзи управилась с ним самим.

— Мужчины быстро становились ее рабами. Забавно, какой близорукой оказалась Давина: она-то думала, ей придется подбирать для Дейзи любовника. Будто та неспособна сделать это сама. Они обе — и бабка, и внучка — были слишком поглощены собой и закономерно не видели дальше собственного носа. Дейзи познакомилась с ним на фестивале в Эдинбурге. Как именно, еще предстоит выяснить. Может, в каком-нибудь модном театре или на рок-концерте. Наоми была больна, и от бабки Дейзи, несомненно, сбегала, когда только могла. Она тогда была на Давину в обиде — эта история с Харви ее озлобила. Именно не шокировала и не оскорбила — просто ей уже стало невмочь от того, что Давина постоянно лезет в ее дела, пытается ею управлять. Сколько можно устраивать жизнь за нее? Тем более что от этих стараний только хуже. И вот появился молодой человек, не испытывающий никакого трепета перед ее семьей, никакого почтения ни к одному из членов этой семьи. Для Дейзи он, конечно, был бунтарь и герой, свободный, независимый. Похожий на нее — такую, какой она могла бы стать, будь тоже свободна. Чей был план, его или ее? Думаю, его. Но если бы он не целовался с дочерью канонира, до дела никогда бы не дошло. Просто в один прекрасный день он сказал ей: все это может быть нашим — и дом, и земля, и деньги. План был простой и легко выполнимый. При условии, что стрелок ни разу не промахнется. Но он был отличный стрелок. Оставалось единственное препятствие — оружие. Без оружия он вообще был как без рук Может, они думали раздобыть оружие в доме, тут ведь могло быть ружье или пистолет. Может, Харви стрелял по воронам в здешних лесах? Интересно, позволила бы это Давина?

Берден выждал секунду и, когда Вексфорд поднял на него взгляд, спросил:

— И что было, когда они вернулись?

— Не думаю, что они вернулись вместе. Дейзи с семьей вернулась в Танкред-Хаус, пошла в школу, и, наверное, все эти страшные планы оставались для нее мечтой, несбыточной мечтой. Но настал день, когда ее возлюбленный объявился снова. Он нашел ее, и они договорились встретиться. Здесь, в конюшне, на личной территории Дейзи. Никто не видел его, никто не потревожил их свидания. «Итак, что с нашим делом? Когда мы его провернем?» Скорее всего, Дейзи не знала, есть ли у Давины завещание. Но знала, что если оно есть, наверняка именно она станет единственной наследницей, когда не будет ни Харви, ни Наоми. Если завещания не было, часть имущества могла бы отойти к племяннице Давины, Луизе Меррит. Луиза умерла в феврале. И то, что они не привели свой план в исполнение, пока она была жива, по-моему, не простое совпадение… Но прежде, несколькими месяцами раньше, скажем, осенью он встретил в лесу Энди Гриффина. Не знаю, что там у них было и сколько раз еще они встретились, прежде чем Энди сделал свое коммерческое предложение, но однажды Гриффин предложил ему купить револьвер. Про оружие он знал все. И нарезку ствола изменил легко, нужные инструменты он возил с собой.

Вексфорд рассказал про рекламу в путеводителе из города Хайте.

— Торговца оружием звали Корэм Кларк. Имя показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его встречал. Я знал, что его носитель как-то связан с убийством. И в конце концов вспомнил. Это было в самом начале расследования, когда сюда съехались журналисты. На брифинге мне задал вопрос репортер нашей местной газеты, а после брифинга он поджидал меня у конюшни. Такой самоуверенный и нахальный парень, совсем зеленый. Темноволосый и довольно красивый мальчик. Он учился с Дейзи в одной школе — это он мне сам сообщил. А потом назвал свое имя. Он тогда сказал, что еще не придумал, как будет именоваться в профессиональной среде. Но с тех пор он успел определиться. Я видел его подпись под газетной заметкой. Он подписывается Джейсон Корэм, но его полное имя — Джейсон Шервин Корэм Себрайт.

— Себрайт сказал мне также — хотя это не имело отношения к разговору, — что его мать американка и что он ездил к ней в Штаты. И это была первая слабая зацепочка. Он рассказал мне это на похоронах — в церкви мы сидели рядом. Потом он интервьюировал людей на кладбище — он гордо назвал это «американской телевизионной технологией». Наутро после того, как ночью сюда пробрался чужой, Джейсон был здесь и записал эксклюзивное интервью с Дейзи. Я встретил его, когда он выходил от нее, и он мне все это сообщил. Он собирался опубликовать интервью под заглавием «Ночной пришелец в маске», да, пожалуй, и опубликовал, что бы ему могло помешать?.. Ишбель Максэмфайр видела Дейзи в Эдинбурге с красивым темноволосым парнем. Это описание, кстати, подошло бы и Габбитасу, но он — англичанин, его родители живут в Норфолке. Джейсон Себрайт только что закончил школу. Ему было восемнадцать, почти девятнадцать. В сентябре он начал стажироваться в репортерской работе, поступив в местный «Курьер». Он легко мог поехать в Эдинбург в то же время, когда там была Дейзи, — это последняя неделя августа и первая неделя сентября. Я дождался, когда в Неваде наступит десять утра, и стал звонить оружейнику из Хайтса. Самого Корэма Кларка — а нынешнего хозяина фирмы зовут Корэм Кларк-младший — в офисе не оказалось, но мне сказали, что его можно найти в магазине в Карсон-Сити. И вот я с ним говорю. Он от всей души постарался мне помочь. Все-таки американский энтузиазм очень воодушевляет. Не то что у нас — сплошные «он мог там быть». Я спросил, нет ли у него в нашей стране родственника по имени Джейсон Себрайт. Корэм Кларк знаком с технологией перенарезки ствола. Он сказал, инструменты, которые для этого применяются, не занимают много места и не много весят. Ввезти их в страну не составит труда — на таможне не поймут, что это за орудия вообще. Но молодого родственника по имени Джейсон у него нет — ни в Британии, ни где-либо еще. На всякий случай он сообщил мне, что сыновей у него нет, дочери замужем, сам он единственный ребенок и не имеет племянников. О Джейсоне Шервине Корэме Себрайте он никогда не слыхал.

— Ничего удивительного, — сказал Берден не самым приятным тоном, — догадка настолько необоснованная…

— Верно, верно. Но она все же оказалась счастливой. Хотя у Корэма Кларка нет молодых родственников ни здесь, ни где-то еще, он сообщил немало ценного. Сказал, что ведет занятия в городском тире. А еще — что многие студенты из университета в Хайтсе подрабатывают у него — кто водителями, кто продавцами, некоторые даже ремонтируют оружие. В американских колледжах многие студенты сами зарабатывают на обучение. И когда я положил трубку, я кое-что вспомнил. Американский университетский свитер с выцветшей или застиранной надписью. Я точно помнил, что там были большие буквы СТ и большая У. Моему другу Стивену Перкинсу из Майрингемского университета удалось выяснить, что это за литеры — университет города Стайлуса, Калифорния. Стивен прибег к простому приему — заглянул в анкеты поступающих на творческий литературный курс. В тех краях любую дыру называют городом. Этот Стайлус тоже не дотягивает до порядочного города, но там есть полицейское управление и начальник полиции по фамилии Пикок. А еще там живут семь мастеров-оружейников. Шериф Пикок помог мне еще больше, чем Корэм Кларк. Во-первых, от него я узнал, что в университете Стайлуса готовят студентов по специальности «военная история», и во-вторых — что один из местных оружейников часто нанимает студентов для работы в магазине по вечерам и на выходных. Я стал обзванивать всех оружейников, и четвертый, кому я позвонил, сразу вспомнил Танни Хогарта. Танни работал у него до самого окончания колледжа, то есть еще в прошлом году. Работал не из-за денег — Хогарт из состоятельной семьи, и отец выделял ему приличное содержание. Просто он увлекался оружием. Пикок сказал кое-что еще. Два года назад в университетском кампусе застрелили двух студентов. Убийц так и не нашли. А у убитых было кое-что общее — оба успешно «ухаживали» за одной и той же девушкой.

У стены дома стоял велосипед. «Создатели интерьеров» работали в столовой, поставив свой фургон прямо под окном — тем, которое Пембертон разбил 11 марта.

Фонтан не работал. В прозрачной черноте бассейна описывала круг за кругом одинокая золотая рыбка. Трое полицейских остановились у фонтана.

— Когда я был у него второй раз, — сказал Вексфорд, — среди других вещей на столе я видел те инструменты. Я не понял, что это такое. Но теперь мне кажется, что там был и пистолетный ствол — вы бы узнали пистолетный ствол, когда он не присоединен к пистолету?

— Почему он на ней не женился? — вдруг спросил Берден.

— Что?

— Ну, перед убийством. Ведь если она его разлюбит, он останется с носом. Стоит ей сказать, что он ей больше не нужен, и после всего, что он для нее сделал, он останется на бобах.

— Ей не было восемнадцати, — ответил Вексфорд, — потребовалось бы согласие родителей. Ты можешь себе представить, чтобы Давина позволила Наоми на такое согласиться? А кроме того, Майк это анахронизм, ты отстал от времени. Это сегодняшние дети. Смело можно предполагать, что они и не задумывались о браке. Жениться? Это для стариков да всяких там вирсонов. А потом, чтобы такое совершить — тройное убийство, — нужно быть особенным существом. Наверное, они осознавали что-то такое, понимали, что отмечены, знали, что, кроме друг друга, у них не будет никого.

Вексфорд поднялся на крыльцо и протянул руку к звонку. Тут он увидел, что дверь чуть приотворена — не иначе, создатели интерьеров не потрудились захлопнуть ее за собой. Поколебавшись, Вексфорд вошел в дом. Берден и Вайн последовали за ним.

Двое в оранжерее были настолько поглощены своим занятием, что не сразу услышали, как детективы вошли в комнату. Две темные головы склонились друг к другу. На стеклянном столике лежали бриллиантовое ожерелье, золотой браслет и два кольца, одно с рубином и алмазами, другое — с жемчугом и сапфирами.

Отставив левую руку, Дейзи рассматривала кольцо на безымянном пальце — видно, только что надетое рукой Танни Хогарта. С гроздью крупных алмазов стоимостью в девятнадцать тысяч фунтов.

Она обернулась. Увидев, кто пришел, Дейзи поднялась и безотчетным движением украшенной алмазами руки смахнула драгоценности на пол.

Примечания

1

Парафраз сонета № 66 Уильяма Шекспира, пер. A.M. Финкеля.

2

Роберт Адам (1728–1792) — один из известных английских декораторов-неоклассицистов братьев Адамов, чей стиль отличался подчеркнутым изяществом.

3

«Уилтон» — род пушистого ковра, назван по имени фабриканта.

4

Пер. Д. Михаловского.

5

Дж. Китс. «Сонет, написанный после прочтения Гомера в переводе Чапмена», пер. И. Ивановского.

6

О мертвых… (лат.)

7

garland (англ.) — гирлянда, венок.

8

Популярная цитата из речи ирландского философа и государственного деятеля Эдмунда Берка (1729–1797) 5 мая 1789 г.

9

У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», II, 6. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

10

thatched house (англ.) — дом под соломенной крышей.

11

Ребекка Уэст (Сисили Исабель Фэйрфилд Эндрюс, 1892–1983) — английская писательница и критик, знаменита своими психологическими романами.

12

Новой кухне (фр).

13

mersey sound — направление популярной музыки, получившее название от реки Мерси, протекающей в Ливерпуле, на родине квартета «Битлз».

14

Десятичная монетная система введена в Великобритании в 1971 г.

15

«Лига плюща» — объединение восьми самых престижных американских университетов.

16

«Опубликуй и будь проклят» — известная формула западной журналистики. Выражает принцип полной свободы издателя, который должен информировать общество даже в том случае, если сам рискует получить судебный иск или подвергнуться уголовному наказанию.

17

Джованни Лоренцо (Джанлоренцо) Бернини (1598–1680) — итальянский скульптор, художник и архитектор. Его знаменитая скульптурная группа «Аполлон и Дафна» датируется 1622–1624 гг.

18

Уильям Шекспир. «Как вам это понравится», перевод Т. Щепкиной-Куперник.

19

«Оксфам» — благотворительная сеть магазинов подержанных вещей.

20

Наперекор всем (лат.).

21

Джон Уилкс (1727–1797) — британский политический реформатор.

22

Генри Уоттон. «Елизавета Богемская».

23

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

24

Уолтер Рэли, «Сонет к королеве фей».

Content

Рут Ренделл
Поцелуй дочери канонира

I

II

IV

V

VI

VII

VIII

IX

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

Примечания