Лонг

Дафнис и Хлоя

Librarium

Λόγγος

Δάφνις και Χλόη

Перевод с латыни Д. С. Мережковского

Вступительная статья и комментарии Л. В. Маркова

© Марков А. В., составление, вступительная статья, комментарии, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Любовь без сценариев: любовная повесть как урок личной зрелости

Первая новелла в истории, «Дафнис и Хлоя» Лонга, вероятно написанная во II веке нашей эры, принадлежит сразу трем жанрам, каждый из которых нашел свою завершенную форму в повествовании.

Первый жанр – прозаическая пастораль, рассказ о пастухах и пастушках. В античности существовали поэтические пасторали; они же эклоги, буквально, «избранные главы»; они же буколики, буквально «песни скотоводов». Рассказать городским жителям о прелестях сельской тишины, воспеть приятность отдохновения, которого мы лишены в городских стенах, – ближайшая, приятная, но не самая важная задача жанра. Настоящая его цель – показать, как мы обретаем речь среди красот природы: как пастухи, преданные своему делу, могут объясняться не только жестами, но и словами, и потому создавать сообщество, дружить и любить. Иначе говоря, это рассказ о пробуждении человека разумного, столь же важный для воспитания людей, как сейчас важны для всего общества книги о возникновении человека: труды по антропогенезу и социальной психологии. Если такие труды читают не только специалисты, они достигают своей благой цели.

Второй жанр – приключенческий роман, или как тогда говорили, «деяния». Таких «деяний» было много; и хотя набор приключенческих ситуаций всегда ограничен, главными здесь оказывались страдания героев. Герои были рабами или бывали обращены в рабов, попадали в бурю, к разбойникам, под неправедный суд, им грозили пытки и казни, но они выходили из всех ситуаций победителями. Так и Дафнис и Хлоя – люди несвободные, рабы, Дафнис подвергается рабским наказаниям, с Хлоей обходятся как с последней рабыней; но они обретают любовь, о которой могут только мечтать свободные люди. «Деяния», как доказала выдающаяся отечественная исследовательница античной мифологии Ольга Фрейденберг, всегда подразумевают «страсти»; и приключенческий роман того времени – рамка юного христианства, религии, давшей рабам и угнетенным не только надежду, но и волю к победе после множества испытаний, волю к утверждению всеобщего равенства.

Третий жанр – экфрасис, описание произведения искусства. Пролог повести сообщает о том, что перед нами не рассказ о действительных событиях, а описание сюжета картины: сюжет оставался непонятен до тех пор, пока экзегет (толкователь) не объяснит содержание картины – его объяснение и есть вся остальная новелла. Для нас, воспитанных на живописи пленэра, картины утратили познавательное значение, для нас это необязательные зарисовки; но картина, о которой говорит Лонг, скорее должна быть сопоставлена с нашими чертежами и схемами, с проектами, предназначенными непременному осуществлению.

Экфрасис – лучший способ превратить замыслы в действительность. Герои, не будь они на картине, были бы робкими и нелепыми, действие казалось бы либо слишком случайным, либо слишком надуманным. Но экфрасис превращает любовные порывы в настоящую большую любовь, первые проявления нежности – в правило жизни, томительные переживания – в необходимый стиль существования. Такова магия экфрасиса: превращать едва наметившееся, боязливое, странное – в полногласное, торжественное, вполне осуществившееся. Не случайно экфрасис был одним из важнейших упражнений при обучении ритора: кто умел выразительно описать картину, представив действие на ней как реальное и захватывающее, тот, как считалось, овладел силой политического убеждения и влияния. И как показала уже упомянутая Ольга Фрейденберг, экфрасис – это еще и продолжение древнейшей формы театра: «райка», кукольного театра, в котором просто предъявляются персонажи и вещи как чудесное явление, где всё – чудо, и всё – полнота реальности. С учетом такого происхождения, вполне можно представить Дафниса и Хлою персонажами кукольного театра: именно в этом, а вовсе не в характере двух героев, та словно простота и наивность повести, которая умиляет и восхищает столь многих, но не всеми понимается верно.

Эти три жанра объединены единым принципом: природа – не предмет сухого наблюдения, но сама наша жизнь, захватывающая нас, пленяющая нас, заставляющая нас почувствовать себя ее частью. Сами имена, Дафнис и Хлоя – говорящие: Лавр и Трава; и уже в произнесении имен слышен напряженный шелест листьев над кроткой улыбкой травы. Античная любовная повесть – давний предок современного фэнтези: не просто исследование психологических или социальных ситуаций, а целый мир, в который надо войти, чтобы понять упорство его характеров и мягкость речей, тайные знаки и бесповоротные решения, злые авантюры и щедрые дары.

Об авторе повести не известно ничего. «Лонг», по-латыни Длинный, было рабским прозвищем, а не настоящим именем. Некоторые исследователи даже отказывались признать авторство раба, утверждая, что наименование «Лонгус» возникло из ошибки переписчика, добавившего лишнюю букву в слово «логос», «Слово о Дафнисе и Хлое». Предположение хоть и интересное, но невероятное: конечно, «Слово» может означать риторическое выступление, речь, но, скорее, здесь подошел бы термин «Повесть» (по-гречески, диэгема). Мы бы предположили другое: автор был образованным человеком, но, сочувствуя своим героям, принял рабский псевдоним, чтобы до конца прочувствовать и выразить всё, происходившее с ними.

Такие книги, как «Дафнис и Хлоя», в самой античности ценились как редкости, переписывались особо тщательно, представляя собой сувенирные издания. Наша повесть была найдена случайно, никто из античных и средневековых авторов ее не цитировал, как в альбомы по искусству не включают фарфоровые статуэтки. Ни в коем случае любовные повести не были массовым чтением, это не нынешние карманные книжки любовных романов: скорее, они были дорогостоящим наслаждением тогдашних «фанатов», как сейчас – коллекционные комиксы. Комиксы тоже говорят о том, как герой, действуя в силу данной ему природы, превосходит все наши привычные представления о природе.

Главное достижение новеллы Лонга – обоснование любви как цели человеческой жизни. Античность знала и любовь-дружбу, и страстную любовь-ревность, и любовное беспокойное томление, и сладостную муку. Древние лирики рассказали о светлом очаровании любимого человека и мучительной влюбленности. Платон воспел небесную и земную любовь. Сам греческий язык различил любовь-дружбу (филию), любовь-почтительность (сторге), любовь-одержимость (эрос) и любовь-восхищение (агапе) – последнее слово, по созвучию с еврейским словом для любви «ахаб», стало означать любовь как внутреннее свойство Церкви.

Как собрать столь разные образы любви в ее единую реальность? Лонг решает этот вопрос, создавая уникальный сюжет, в котором внимательная влюбленность становится самой подлинной любовью. Он предвещает в этом христианскую мистику любви, любовь как созерцание, как длительное томление, как культуру сердца – ту христианскую мистику, из которой произошла привычная нам романная любовь с первого взгляда, столь же мечтательная, сколь и внимательная. Формула Лонга проста: где эрос в его живописной наглядности – там совершенство человеческой жизни; там влюбленность и есть уже состоявшаяся любовь. Он живописует эрос и живописует эросом: пишет саму жизнь на языке простоватых условностей, тем самым вскрывая минимальные условия живой влюбленности.

В начале Лонг говорит, что будет соревноваться с картиной: где в картине было само действие, в его небывалой наглядности, там будет внимательная речь, не упускающая ни одной детали, ловящая все детали в сеть своей ясности. Картина была найдена не просто в храме, а в обители Нимф – как считалось, Нимфы способны нашептывать пророчества, предвещать лучшее будущее, учить сосредоточенности и серьезности. Значит, и в романе Лонга будет рассказано, как события из жизни героев, кажущиеся им поначалу случайными, после и станут законом их любви. Также Лонг замечает, что его новелла будет чудотворной – она исцелит больных, утешит печальных, возродит любовь в душах и даст уроки любви. Все названные действия мы знаем как свойства чудотворных икон в православной традиции, и, читая произведение Лонга, мы оказываемся у истоков почитания чудотворной образности: если роман Лонга – это картина и текст, то и икона – это не меньше и образ, и Евангелие. Жанр «деяний и страстей» оказывается предвестием отдаленных и дальнобойных культурных решений.

Начинается повесть как индийское кино. Дафнис и Хлоя – сироты: благородные, но обедневшие семьи, не имея достаточно средств дать всем детям надлежащее воспитание и образование, избавлялись от самых младших. Родители Дафниса бросили его в кустарник, где его вскормила коза. А Хлою ее родные оставили умирать в пещере Нимф, – но кроткая овца, любимица Нимф, стала питать девочку. Лишенные воспитания во дворцах, дети были воспитаны природой, чистой и радостной, где овцы – домашние животные Нимф, где есть любовь к домашним животным, а значит, цивилизация стоит на высшей ступени, чем в душных суровых городах. Детей разобрали пастухи, не ведавшие олимпийских богов, но только собственных божков и легконогих Нимф.

Когда дети достигли брачного возраста, по подсказке этих богов родители послали их пасти овец вместе – и как позднее в средневековых житиях святых, подсказка свыше родителям определила образ жизни детей. Они влюбились друг в друга с первого взгляда, любовью томительной, терзающей и мучительной. Читая об этих пленниках Эроса, даже не знаешь, где ты сейчас: то ли среди греческих подростков, то ли среди прекрасных дам Средневековья, то ли в «монастыре господа нашего Аполлона», воспользовавшись формулой Константина Вагинова.

Как и положено в античной приключенческой повести, вскоре появляются пираты. Они угоняют скот, берут в заложники Дафниса и убивают пастуха Доркона, т. е. «Зоркого» – аллегория земного зрения, стратегически важного качества, но недостаточного для духовной прозорливости. Доркон успевает отдать свирель любимой Хлое – аллегория «филии», любви-дружбы, верной до смерти, правящей городами и государствами, но только не способной к бессмертию. Хлоя принимается играть на свирели, и скот, услышав дружелюбные звуки, звуки филии, бросается за борт и переворачивает корабль вместе с пиратами. Дафнис спасен, потому что кому покровительствует любовь-эрос, тот всегда уже спасен Спасителем-эросом.

Прошло лето, наступила осень, и средь спелых гроздей винограда забродила сильнейшая любовь героев. Они сами, словно опьяненные, не вполне понимают свои чувства; но знают только, сколь силен восторг этого чувства. Перед нами восторженная любовь, любовь-агапе, хотя так она и не названа в самом тексте, раскрывающем лишь Эрос – но мы знаем, что любая повесть движется недоговоренностями. Эту любовь испытывает война: всякий восторг должен быть проверен на подлинность звуком военной трубы; так уж повелось, воинственные поэты – всегда поэты восторга. Хлоя попала в плен, но как опять же принято в античной приключенческой повести, получила помощь свыше от Пана, высшего из чтимых пастухами богов, и спаслась.

Миновала суровая зима, настала цветущая весна. Хлое отбоя не было от женихов, но только Дафнис был ее избранником. Но как мог Дафнис устроить свадьбу? – по обычаям того времени, не за невестой водилось приданое, а жених должен был заплатить выкуп ее приемному отцу Дриасу, буквально, Дубовому – как бы царю над всеми священными рощами, господину и владыке волевых пророческих деревьев. Юноша не мог рассчитывать на помощь лесных богинь, но как в сказке, помогли ему водные богини, найдя для него кошелек – и да, как всегда, кошелек с историей, из той войны, которая шла осенью.

Дафниса подстерегала новая опасность: он был рабом и приемным сыном раба, и интрига чуть было не сложилась против него – он едва не достался богатому бездельнику. Но вдруг – чудесное совпадение, отец по знакам опознает сына: для нас это бульварный сюжет нахождения сиротой семьи, из самой дешевой мыльной оперы. Но для того времени это история, как сюжеты жизни не сводятся к интригам, даже если кажется, что история состоит из одних интриг. Интересно, что Хлое помогли найти родителей нимфы – вновь и вновь морские богини, чуждые привычного леса интриг, прозрачные в легкости своих замыслов, помогают сюжету быть ясным и убедительным.

В конце торжествует любовь как почтение: Дафнис и Хлоя, научившиеся всему, своим официальным браком предают себя во власть природных божеств, которые с самого начала их опекали. Пока официальный обычай не станет природным, пока привычки семьи и брака не станут способом предать себя небывалой щедрости, всегда щедрой чудотворной природе, до тех пор бессмысленны любой брак и любая природа. Опять неожиданно роман так похож на Евангелие, которое тоже ведь пастораль, весть Пастыря Доброго: бесплодна смоковница до тех пор, пока она следует только ходу времен года, но не являет ту щедрость, которая и есть ее подлинная природа. Конечно, Евангелие открыло «последние времена», новизну, превышающую любые времена года, совершенно неведомую пастухам Лонга, но в этом, наверное, единственное различие в понимании природы между одной и другой книгой.

«Дафнис и Хлоя» стали вдохновением для европейского пасторального романа, от ренессансного Якопо Саннадзаро до галантного Оноре д Юрфе. Пасторальный роман позволял соотносить сложную жизнь двора с простой жизнью пастухов, тем самым исправляя и государственные нравы. Новелла Лонга сделалась для Гёте образцом первого психологического романа, а для Мережковского, переводчика новеллы – первым исследованием разницы между языческими и христианскими настроениями.

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865–1941) много размышлял о Лонге, пытаясь примером диалога вокруг языческих и христианских ценностей увидеть в нем первый робкий синтез античной гармонии с христианской духовной утонченностью. То же самое среди своих современников Мережковский находил в скептических новеллах Анатоля Франса, где тот же синтез, хоть и через призму скепсиса, вполне удается. Лирическое размышление Мережковского о романе Лонга, вошедшее в его книгу «Вечные спутники», мало опирается на источники, но зато наполнено, как всегда у этого автора, проницательными историко-культурными интуициями. Так, Мережковский точно замечает позднеантичное стремление отгородиться от мерзости социальной жизни идеальной картинкой: заметим, что и культура внутренних дворов римских домов, закрытых садов Средних веков и Возрождения, наконец, зимних садов времен самого Мережковского, преследовала те же цели. Мережковский связывает рассматриваемое произведение с проектом Юлиана Отступника возродить язычество уже не как предмет наивного культа, но как культурную и психологически убедительную силу – и хотя современная наука относит язык повести Лонга к более раннему времени, замечание Мережковского разумно в том смысле, что действительно, в этой любовной повести всякий культ возможен только как психологически убедительный, почти как «культура» в нашем смысле, а не как завещанный предками обычай. Наконец, Мережковский слышит в повести Лонга голос угнетенных, обучающихся свободе правильной речи и свободе неукротимых чувств в одной и той же школе любви, и видит в ней трепетность и динамизм в духе полотен Боттичелли – так он косвенно обозначает принадлежность повести к жанру страстей и жанру экфрасиса одновременно – Боттичелли как первый художник, изобразивший экфрасис на полотне («Клевету» Лукиана), здесь более чем уместен для сравнения.

Вслед за Мережковским многие русские поэты подхватили дух первой прозо-поэтической пасторали. Вячеслав Иванов увидел в античном экфрасисе торжественность, о которой забыла современная эпоха:

Куйте мне в трубы

Сладостной славы

Серебра сплавы,

Злата лучи —

Под теревинфом победы, где с Дафнисом —

томная Хлоя!

Николай Гумилев, наоборот, считал, что современный мир, мир пароходов и контор, никогда не забудет своей первой давней истории любви, и этой истории не обязательно быть торжественной:

Я печален от книги, томлюсь от луны,

Может быть, мне совсем и не надо героя…

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

Наконец, в новейшей русской поэзии Дафнис и Хлоя сами выходят в историю, в античной фантазии Ольги Седаковой у них рождается ребенок, и, думая о его судьбе, они открывают для себя олимпийских богинь: Афину, Артемиду и Афродиту – и здесь торжественность передана на величественный Олимп:

Спит ребенок в колыбели

пестрой, ивовой, плетеной,

и не спит его отец.

Говорит он: «Слушай, Хлоя,

снится мне или не снится?

Трех сиделок неизвестных

вижу я над колыбелью,

вижу ясно, как тебя».

Таковы тезис, антитезис и синтез русской поэзии. А еще «Дафнис и Хлоя» – знаменитый балет Мориса Равеля, созданный для Русских сезонов, где Вацлав Нижинский танцевал Дафниса, а Тамара Карсавина – Хлою. А еще это главное воспоминание, главный сон европейской культуры об античности, где Эрос – это и пламенная страсть, и сладостный неторопливый покой. Мы не можем совместить страсть и покой в уме, но можем совместить их в античной новелле, сейчас раскрытой перед нами.

Александр Марков,

Профессор РГГУ и ВлГУ

19 октября 2017 г.

Дафнис и Хлоя

Повесть Лонга

Поэма Дафнис и Хлоя так хороша, что в наши скверные времена нельзя сохранить в себе производимого ею впечатления и, перечитывая ее, изумляешься снова. Какой вкус, какая полнота и нежность чувства! Их можно сравнить с лучшим, что только было написано. Требуется написать целую книгу, чтобы как следует оценить достоинства этой поэмы. Следовало бы ее перечитывать раз в год, чтобы научаться из нее и вновь чувствовать впечатления ее большой красоты.

Гёте

Охотясь однажды на острове Лесбосе, я увидел в лесу, посвященном Нимфам, самое прекрасное, что когда-либо видел во всю мою жизнь: произведение живописи, историю любви. Роща сама по себе была прекрасна. Тенистые деревья, разнообразные цветы, журчащие воды. Источник питал и цветы, и деревья. Но ничто не могло сравниться с картиною, очаровательным произведением художника, изображением любви. Многие люди, даже из чужих земель, приходили туда на поклонение Нимфам, желая увидеть эту картину. На ней художник изобразил женщин рожавших, других, облекавших детей пеленами, младенцев, покинутых на произвол, животных, которые питали их, пастухов, которые принимали их, юношей и дев, соединявшихся в любви, разбойников на море, нападение врагов на суше.

Эти образы и многие другие, тоже любовные, наполнили меня таким изумлением и радостью, что я пожелал написать о них повесть. Итак, я попросил, чтобы мне подробно объяснили картину и, выслушав все со вниманием, сочинил эти четыре книги, которые посвящаю, как жертву, богу Любви, Нимфам и Пану. Это произведение да будет вместе с тем сокровищем, полным прелести для всех людей: болящий найдет в нем исцеление, огорченный – усладу, тот, кто любил, – воспоминание, тот, кто еще не знал любви, – посвящение в ее таинства. Ибо никто не избег или не избегнет любви, пока на земле будет красота и глаза, чтобы видеть ее. Но да позволит мне бог Любви, – описывая чужие страсти, самому оставаться свободным и мудрым.

Книга первая

I

Митилены – большой и красивый город на Лесбосе. Он пересечен каналами, в которые тихо вливается морская вода, и украшен мостами из белого, гладкого камня. Он кажется не городом, а островом. В соседстве, приблизительно в двухстах стадиях от Митилен, богатый человек владел землею. Это было прекрасное место: горы, обильные дичью, поля пшеницы, холмы, покрытые лозами, луга для пастбищ. Море окружало владение, и нежные волны набегали на тонкий песок побережья.

II

На этой земле козий пастух, по имени Ламон, нашел однажды ребенка, которого кормила коза. Вот как это случилось. Под кустами терновника, обвитого побегами густого плюща, зеленел мягкий дерн. На нем лежал ребенок. Туда часто бегала коза; она то и дело исчезала, покидая своего козленка, чтобы проведать младенца. Ламон это заметил и стал жалеть покинутого сосунка. Раз, в самый полдень, он пошел по следам козы и увидал, что она подходит с осторожностью, чтобы нечаянно не ранить копытом лежащего на траве ребенка, который выжимает молоко из сосцов козы, как будто сосет грудь матери. Пастух с удивление приблизился и увидел мальчика, красивого, здорового, в пеленках из более роскошной ткани, чем та, которая соответствовала его несчастному положению. Ибо ткань была пурпуром с пряжкою из чистого золота. Рядом лежал маленький нож с ручкою из слоновой кости.

III

Сначала он подумал, не взять ли с собою памятные знаки, покинув ребенка. Но потом устыдился при мысли, что он менее сострадателен, чем коза. И так, дождавшись ночи, взял он с собою все – драгоценные предметы вместе с ребенком, и даже привел козу к жене Миртале. Миртала весьма изумилась и спросила его, не рождают ли ныне козы мальчиков. Ламон рассказал ей с подробностями, как нашел покинутого ребенка, как увидел, что коза его кормит, и как ему было стыдно оставить его на произвол судьбы. Миртала вполне одобрила действия мужа. Они заперли на замок предметы, найденные с ребенком, стали говорить всем, что он – их собственный, и дали ему козу в кормилицы. Для того, чтобы самое имя его звучало по-сельски, решили назвать его Дафнисом.

IV

Два года спустя с пастухом овец, пасшим стадо свое по соседству, случилось то же самое. Поблизости был грот, посвященный Нимфам – огромная скала, пустая внутри, закругленная снаружи. В самом камне утеса были изваяны статуи нимф, с босыми ногами, с руками, голыми до плеч, с локонами, вьющимися вокруг шеи, с улыбкой на губах – как бы пляшущие в хороводе. Вход в пещеру занимал середину скалы. Оттуда струился ключ, и воды его, стекая, образовали целый ручей. Перед гротом зеленела ясная луговина, на которой влажность питала мураву, нежную и обильную. Здесь висело множество деревянных чаш для молока, флейт бога Пана, флейт из неровных сложенных тростников и свирелей – жертвоприношений пастухов былых времен.

V

В это убежище Нимф овца, которая только что родила ягненка, хаживала так часто, что пастух несколько раз думал, что она заблудилась и больше не вернется. Решившись наказать ее и отучить от дурной привычки, взял он ивовую зеленую ветвь, согнул ее наподобие силка и пошел к утесу, чтобы поймать беглянку. Но, войдя в пещеру, пастух нашел то, чего не ждал: увидел, как овца с материнскою нежностью дает сосать ребенку вымя, полное молоком. А тот весело и жадно прикладывает то к одному сосцу, то к другому свои губки, розовые и чистые, потому что каждый раз, как, насытившись, он переставал сосать, овца заботливо вытирала ему лицо языком. Ребенок был девочкой. Рядом лежали пеленки и памятные знаки: золотая сетка для волос, золоченые полусапожки и туфельки, шитые золотом.

VI

Полагая, что в этой находке есть нечто божественное, наученный овцою состраданию, Дриас взял девочку на руки, положил памятные приметы в кожаный мешок и, обращаясь к Нимфам с молитвой, просил, чтобы они послали ему счастья за его заботы о маленькой их дочке. Когда пришла пора отводить стадо в овчарню, вернулся он в хижину, сообщил жене то, что видел, показал находку и посоветовал ей смотреть на ребенка, как на собственную дочь, – так ее и воспитывать, никому не открывая тайны. Напэ – таково было имя жены Дриаса – с того самого дня сделалась матерью: баловала и любила ребенка, как будто боялась, чтобы овца не превзошла ее нежностью, и для более верного сохранения тайны, выбрав имя тоже сельское, назвала девочку Хлоей.

VII

Мальчик и девочка скоро выросли, и оба были так прекрасны, что мало походили на прочих поселян. Уже Дафнису было пятнадцать лет, а Хлое на два года меньше, когда Дриасу и Ламону приснился один и тот же сон: Нимфы пещеры, откуда вытекал ключ и где Дриас нашел девочку, передавали Дафниса и Хлою отроку, столь же прекрасному, как и блаженному, имевшему крылья за плечами и маленькие стрелы с маленьким луком. Отрок, прикоснувшись к обоим одной и той же стрелою, приказал ему – пасти коз, ей – овец.

VIII

Сновидение опечалило стариков. Им было грустно, что детям также назначено судьбою только пасти стада, потому что до тех пор они думали, что роскошь младенческих одежд предрекает им более завидную участь. И, надеясь на эту участь, они дали приемным детям более нежное воспитание, научили их чтению и всему, что сельская жизнь представляет доброго и благородного. Тем не менее Ламон и Дриас решили поступить так, как боги повелевали, с теми, кого боги спасли. Рассказав друг другу сновидение и принеся жертву в присутствии Нимф окрыленному Отроку – имени его они еще не знали, – Ламон и Дриас послали своих питомцев, новых пастухов, пасти стада и научили их тому, что следовало делать: как выгонять стада на пастбище до полудня; затем, когда полуденный жар спадает, в какой час водить на водопой, и когда загонять обратно в хлев; в каких случаях употреблять посох, в каких – голос. Они же, исполнившись великою радостью, как будто им доверили важное дело, начали с того, что полюбили своих коз и овец более, чем их любят обыкновенные пастухи, потому что Хлоя была обязана овце спасением жизни, а Дафнис не забывал, что коза вскормила его, покинутого людьми.

IX

Была ранняя весна. Всюду рождались цветы – в рощах, на лугах и по горным склонам. Воздух был полон жужжанием пчел, щебетанием птиц, блеянием новорожденных ягнят. Овцы прыгали на холмах, пчелы гудели в траве, птицы наполняли пением листву. Между тем как все, таким образом, следовало сладостным законам природы, они, юные и нежные, подражали тому, что видели и слышали: слыша пение птиц – пели, видя, как овцы прыгают, – прыгали с легкостью и, подобно пчелам, наслаждались цветами: срывая, одни клали себе на грудь, из других плели венки, которые приносили в жертву Нимфам.

X

Между тем как они пасли стадо по очереди, все было у них общее. Нередко Дафнис отыскивал заблудившихся овец. Нередко Хлоя сгоняла с вершины обрывистого утеса слишком отважную козу. Иногда один охранял оба стада, пока другой забавлялся веселыми играми. То были игры пастухов и детей: девочка, собирая сухие былинки камыша, плела западню для кузнечиков и, погруженная в это занятие, забывала о своих овцах; мальчик срезал тонкие стебли тростника, прокалывал их узловатые связки, склеивал мягким воском и, нередко до позднего вечера, учился играть на флейте. Они пили вместе вино, молоко и соединяли в общей трапезе то, что приносили с собою из дому на обед. Скорее ты увидел бы, что овцы и козы пасутся отдельно, чем Дафниса и Хлою – разъединенных.

XI

Между тем как они предавались младенческим играм, бог Любви уже готовил им некоторые заботы. Волчица по соседству кормила волчат своих и похищала из стад немало жертв, потому что для пропитания детенышей ей нужно было много добычи. Заметив это, поселяне сошлись ночью и вырыли несколько ям, шириною в одну огрию, глубиною – в четыре. Они унесли и рассеяли большую часть вырытой земли, но не всю; потом, прикрыв ямы сверху длинными, тонкими ветвями, усыпали их оставшейся землей, так что яму нельзя было видеть, и все место осталось совершенно гладким. Даже заяц, пробежав, сломал бы ветви, непрочные, как солома, и обнаружил бы, что здесь не твердая земля, а только обманчивый вид земли. Но хотя они и наделали довольно этих ям и на холмах, и в поле, волчица не попалась: она, должно быть, учуяла западню. Зато провалилось много овец и коз, и даже в одной из них едва не погиб сам Дафнис. Вот как это случилось.

XII

Два козла, исполнившись ревностью, кинулись друг на друга и ударились лбами. Удар был так силен, что рог у одного из них сломался, и, подстрекаемый болью, раненый пустился бежать с жалобным блеянием. Победитель бросился в погоню и преследовал его нещадно. Дафнис, огорченный сломанным рогом, рассерженный буйством козла, схватил ручку длинного посоха и устремился в погоню за преследователем. Увлеченные, один – бегством, другой – яростной погоней, они, конечно, не имели времени смотреть себе под ноги. И оба упали в яму, сначала козел, потом Дафнис. К счастью, Дафнис упал на козла, удар был смягчен, и это спасло мальчика. Он сидел в яме и плакал, ожидая, не подойдет ли кто-нибудь, чтобы вытащить его. Хлоя, видевшая издалека все, что произошло, подбежала к западне: убедившись, что он жив, она позвала на помощь пастуха быков, жившего по соседству. Пастух прибежал, стал искать длинной веревки, за конец которой Дафнис мог бы ухватиться, чтобы таким образом вытащить его из ямы. Но веревки не нашлось. Тогда Хлоя вынула из волос своих шнурок, которым они были связаны, и отдала пастуху, чтобы он опустил один конец Дафнису; другой они держали, стоя на краю западни, и общими силами стали тащить. Дафнис ухватился руками за шнурок, вскарабкался и наконец вылез. Злополучного козла также вытащили. Оба рога оказались у него при падении сломанными; такова была тяжкая и быстрая месть, постигшая недавнего победителя. Они подарили его пастуху в награду за оказанную помощь, чтобы он принес его в жертву, и условились сказать, что волк похитил козла – в том случае, если бы дома заметили его отсутствие. Потом вернулись к стадам. Видя, что оба стада, и овцы, и козы, пасутся мирно, – сели под тенью дуба и стали смотреть, не ранен ли Дафнис при падении. Не было ни следов ушиба, ни крови. Но волосы и тело запачканы были землею и грязью. Дафнис решил вымыться, чтобы Ламой и Миртала не увидели того, что с ним случилось.

XIII

И так, придя в святилище Нимф, он отдал Хлое на сохранение верхнюю одежду и сумку и, стоя над родником, начал омывать свои кудри и тело. Кудри были черные и обильные, тело смуглое от солнечного загара, и казалось, что волосы кидали эту смуглую тень на кожу. Хлоя смотрела и находила, что Дафнис прекрасен. Так как до тех пор девушка не замечала его красоты, то вообразила, что это воды ручья одарили его прелестью. Она сама омыла ему плечи и, чувствуя под рукою мягкую гладкую кожу, несколько раз прикасалась украдкою к собственной коже, чтобы убедиться, у кого из них тело более нежное. Солнце склонялось к закату, и они вернулись домой со стадами. Но с этого дня у Хлои была только одна мысль, одно желание: снова увидеть Дафниса купающимся в роднике.

На следующий день, когда они возвратились на пастбище, Дафнис сел на обычное место, под тенью дуба; играя на флейте, он смотрел на коз, а они, лежа у ног его, как будто прислушивались к звукам флейты. Хлоя, сидя рядом с ним, также смотрела на овец, но чаще – на Дафниса. И опять, во время игры на флейте, он показался ей прекрасным, и она подумала, что это музыка одарила его такою прелестью, и взяла флейту из рук его, чтобы убедиться, не может ли и она, играя, сделаться такой же прекрасной. Хлоя попросила его выкупаться еще раз и увидела его в воде – увидела и прикоснулась к нему. И потом, возвращаясь, думала о его красоте, и эта мысль была началом любви. Того, что чувствовала, она не сумела бы назвать, бедная девушка, воспитанная в сельской простоте, никогда не слышавшая имени любви. Но душа ее томилась, взоры были рассеяны; часто произносила она имя Дафниса; почти не ела, проводила бессонные ночи и забывала стадо. То смеялась, то плакала. Засыпала и пробуждалась внезапно. Лицо ее то сразу покрывалось бледностью, то вспыхивало румянцем. Кажется, меньшей тревогою объята телка, ужаленная оводом. Нередко, оставшись одна, говорила она себе:

XIV

«Я больна. Но не знаю чем. Я страдаю, а на теле моем нет раны. Я тоскую, но ни одна из овец моих не потерялась. Я вся пылаю, даже в прохладной тени. Сколько раз царапал меня колючий терновник – я не плакала. Сколько раз пчелы жалили меня – я от того не теряла охоты к пище. Значит, сильнее, чем все это, – боль, которая теперь пожирает сердце мое. Дафнис прекрасен, но и цветы прекрасны. Флейта его издает нежные звуки; но и соловьи поют не хуже. А между тем я о них не вспоминаю. Зачем я не флейта, – тогда бы я чувствовала его дыхание! Зачем я не коза, – тогда бы он берег меня! О злой ручей! Ты сделал прекрасным только Дафниса; я же напрасно погружалась в твои воды. Простите, сладостные Нимфы! Вы также покидаете меня! Не хотите спасти ту, которая вскормлена была среди вас. Кто-то после меня будет плести для вас венки? Кто накормит моих бедных ягнят? Кто позаботится о моем болтливом кузнечике? Я поймала его с таким трудом и посадила в тростниковую клетку, чтобы он усыплял меня в этой пещере своим пением, под жаркими лучами солнца. Теперь Дафнис лишил меня сна – и напрасно поет мой кузнечик!»

XV

Так вздыхала и томилась Хлоя, не умея назвать любовь по имени. Но Даркон, волопас, который вытащил из ямы Дафниса и козла, юноша, с подбородком, уже опушенным бородой, знавший любовь и по имени, и на деле, – с того самого дня чувствовал сильное влечение к Хлое. Время усилило его желания. Мало заботясь о Дафнисе, которого считал ребенком, Даркон решил добиться своего или подарками, или хитростью. Сначала подарил Дафнису пастушью свирель, девятиствольную, скрепленную не воском, а желтою медью; Хлое – кожу молодой лани, усеянную белыми пятнами – наряд Вакханок. Когда же они подружились, Даркон понемногу стал пренебрегать Дафнисом и в то же время приносил каждый день Хлое то свежий сыр, то красивый венок, то спелые плоды, а то и кубок, украшенный золотом, или молодых птиц, взятых в силки на холмах. Она же, доверчивая, неискушенная в хитростях любви, принимала подарки с радостью. Но еще сильнее была ее радость, когда чем-нибудь могла она поделиться с Дафнисом. Скоро и он должен был изведать мучения любви. Однажды Дафнис вступил в спор с Дарконом о том, кто из них прекраснее. Судьей была Хлоя; награда победителю – поцелуй Хлои. Даркон начал первый и молвил так:

XVI

«Посмотри, Хлоя, ростом я выше Дафниса. Он козий пастух, а я – волопас; занятие мое настолько же благороднее его, насколько вол больше козла. Я бел, как молоко; волосы мои белокуры, подобно колосу, ожидающему серпа. Кормила меня собственная мать, а не коза. Он же мал ростом; без бороды, как женщина; черен, как волк. Он пасет козлов, а от них дурно пахнет. Он так беден, что и собаки не прокормит. Говорят, Дафнис сосал вымя козы: вот почему он и вышел козленком!»

После этих и других подобных речей волопаса Дафнис заговорил в свою очередь:

«Правда, коза вскормила меня, так же как Зевса. Я пасу коз и не променял бы их на самых больших из его коров. Запах козлиный ко мне не пристает, как и к богу Пану, у которого, однако, большая часть тела козлиная. Сыр, полу-белый хлеб, светлое вино – вот мое сельское богатство. Большего не нужно мне. Я – безбородый, как бог Дионис; я черен, как цвет гиацинта. Но ведь бог Дионис выше сатиров, гиацинт благороднее лилий. Даркон рыж, как лисица; борода у него, как у козла; он бел и толст, как жены городские. Если ты поцелуешь меня, то встретишь губы, а у него щетину, которая покрывает ему весь подбородок. Вспомни, Хлоя, что и тебя вскормила овца, а между тем ты прекрасна!»

XVII

Хлоя дольше не могла терпеть. Гордясь его похвалой и давно уже сгорая желанием поцеловать Дафниса, вскочила она и обняла его. То был поцелуй простодушный и безыскусственный, но воспламенявший сердце. Даркон, опечаленный, убежал и решился прибегнуть к другому средству, чтоб утолить свои желания. А Дафнису казалось, что его не поцеловали, а укусили. На одно мгновение сделался он унылым и задумчивым. Иногда вздыхал, сердце билось неудержимо, и он не мог победить волнения. Ему хотелось смотреть на Хлою, но, когда он подымал глаза, лицо его горело от стыда. И в первый раз заметил он с восторгом, что волосы у нее белокурые, глаза большие, как у телки, и кожа белее козьего молока – как будто он только что прозрел, а до тех пор был слеп. Теперь, поднося пищу ко рту, он едва отведывал; когда пил, едва касался губами краев чаши. Был тих и мрачен – некогда более говорливый, чем полевые цикады. Был неподвижен – некогда более резвый, чем козы. Стадо было забыто; флейта лежала, беззвучная. И лицо его побледнело, как травы на полях во время зноя. И когда она уходила и он оставался один, то говорил про себя, будто бредил:

XVIII

«Что сделал со мною поцелуй Хлои? Губы ее нежнее роз, прикосновение их слаще меда; а между тем ее поцелуй больнее пчелиного жала. Много раз целовал я козлят моих, много раз целовал я только что родившихся овечек Хлои и даже теленка, подаренного ей Дарконом. Но этот поцелуй совсем не то: дыхание мое прерывисто, сердце бьется, душа изнемогает; а все-таки я хотел бы еще раз поцеловать ее. О злая победа! О страшная болезнь, которой я и назвать не умею! Не отведала ли Хлоя ядовитого напитка, прежде чем меня поцеловать? Но почему же она не умерла? О, как поют соловьи! Как пестреют цветы! А я уже не плету венков. Фиалка и гиацинт распускаются, а Дафнис увядает. Кажется, скоро Даркон будет в самом деле красивее меня!»

XIX

Так вздыхал и томился бедный Дафнис, не посвященный в таинства любви. А между тем Даркон, пастух быков, влюбленный в Хлою, воспользовавшись тем временем, когда Дриас сажал дерево рядом с виноградной лозой, поднес ему несколько кругов сливочного сыру и сказал, что это подарок на память об их старинной дружбе, которая началась в те дни, как Дриас также ходил со стадами на пастбище. После такого вступления завел он речь о замужестве Хлои, обещая Дриасу, в качестве богатого пастуха, много прекрасных и ценных подарков – пару волов для пахания, две пары пчелиных ульев, пятьдесят яблоневых черенков, кожу бычачью для выделки обуви и каждый год прекрасного теленка, отнятого от матки. Дриас, соблазненный обещаниями, едва не согласился и не ударил по рукам. Но потом, сообразив, что молодую девушку ждет более завидная участь, и боясь навлечь на себя гнев неизвестных родителей Хлои в том случае, если бы истина открылась, не посмел согласиться на брак, попросил у Даркона извинения и отказался от предложенных подарков.

XX

Потерпев во второй раз неудачу и отдав без всякой пользы свои лучшие сыры, Даркон решил овладеть Хлоей насильно, когда она будет одна. Заметив, что они водят стадо на водопой по очереди – один день Дафнис, другой – Хлоя, придумал он хитрость, достойную пастуха. Взял шкуру большого волка, которому некогда бык, сражавшийся во главе стада, распорол брюхо рогами, и, накинув себе на плечи, завернулся в нее с ног до головы: руки вдел в передние лапы, в задние – ноги до пят, голову вложил в волчью морду, как воин в шлем. Таким образом нарядившись и сделав все, чтобы походить на волка, он спрятался вблизи источника, куда овцы и козы каждый день приходили с пастбища на водопой. Источник протекал в глубоком овраге, и кругом были заросли терновника, кустов ползучего можжевельника и чертополоха; здесь мог спрятаться настоящий волк. Даркон притаился и, выглядывая, ожидал часа, когда стадо приходит к источнику. Он рассчитывал сперва напугать Хлою волчьей шкурой, потом броситься на нее и без труда овладеть ею.

XXI

Прошло некоторое время, и Хлоя появилась: она вела стадо к источнику и была одна. Дафнис в это время срезал нежные побеги молодых ветвей, чтобы дать их козлятам дома, после пастбища. Псы, стражи коз и овец, следовали за нею. По своему обыкновению, нюхая воздух, учуяли они Даркона, который шевелился в кустах, приготовляясь напасть на девушку, и, залаяв с яростью, бросились на него, как на волка. Прежде чем, растерявшись от неожиданности, он успел вскочить, собаки окружили его и впились зубами, стараясь прокусить волчью кожу. Ему стыдно было открыться, и, охраняемый шкурой, которая скрывала его, он сперва не выходил из кустов и молчал. Но когда Хлоя, уже немного оправившись от испуга, закричала и позвала Дафниса на помощь, когда собаки, разорвав кожу, впились ему в тело, он стал из всей силы кричать, умоляя о помощи молодую девушку и Дафниса, уже подбегавшего к ним. Скоро успокоили они псов обычным свистом; потом отвели к источнику бедного Даркона, у которого бедра и плечи были искусаны. Омыв кровавые следы собачьих зубов, перевязали раны жеваным листом вяза. И такова была их невинность в отважных хитростях любви, что они сочли все это за сельскую шутку. Не думая сердиться, старались даже утешить его и перед тем, чтобы расстаться, прошли с ним часть дороги рука в руку.

XXII

После такого опасного приключения Даркон, спасенный не из пасти волчьей, по пословице, а из псиной, пошел залечивать раны. Дафнису же и Хлое стоило немалого труда собрать до ночи коз и овец. Испуганные волчьей шкурой, встревоженные лаем собак, одни вскарабкались на вершины утесов, другие рассеялись в долине до самого моря. А между тем они привыкли слушаться голоса, весело прибегать на звук флейты и даже собираться, когда хлопали в ладоши. Но волк так напугал их, что они все забыли. Дафнису и Хлое пришлось отыскивать их по следам, как зайцев. Когда же наконец они загнали их в овчарню, – в эту ночь, первый раз, после многих дней, оба уснули глубоким сном и в усталости нашли лекарство от любви. Но когда утро забрезжило, снова начались те же мучения – та же радость свидания, та же печаль разлуки. Они тосковали, хотели чего-то и не знали – чего. Знали только, что причина страданий – для нее ручей, в котором он купался, для него – поцелуй. А время года еще более воспламеняло их сердца.

XXIII

То был конец весны, начало лета. Все дышало силою и полнотою жизни. Наливался плод на деревьях, колос на полях. Всюду – сладкое стрекотание цикад, благоухания лета, нежное блеяние молодых овец. Речные струи, казалось, пели тихую песнь в мирном течении. Ветер в соснах шумел, и звук его подобен был звуку далекой свирели. Яблоки, желая поцеловать землю, полные неги, срывались и падали. Солнце, любящее красоту, заставляло каждого обнажать прекрасное тело. Все воспламеняло Дафниса: погружаясь в холодные ручьи, то плескался он в воде, то преследовал рыб, которые играли вокруг него; и часто с жадностью пил, как будто для того, чтоб потушить внутренний огонь. А Хлоя, выдоив овец и большую часть коз, переливая молоко из подойников в чан, долго не могла кончить работы, потому, что мухи надоедали ей и, когда она отмахивалась, жалили. Потом умывала лицо, украшала голову венком из сосновой зелени, набрасывала на плечи пятнистую шкуру лани и наполняла чашу вином и молоком, чтоб разделить ее с Дафнисом.

XXIV

Но особенно в полуденный час глаза их испытывали чары любви. Тогда Хлоя видела Дафниса нагим, созерцала красоту его в полном цвете и страдала, и все в нем казалось ей совершенным. Любовался и Дафнис, как девушка под шкурой лани, увенчанная сосновою зеленью, протягивала ему полную чашу, и пастуху казалось, что это одна из Нимф священного грота. Он снимал сосновые ветви с ее головы и, поцеловав их, увенчивался ими сам. В то время как он купался, она одевалась в его тунику, тоже сперва поцеловав ее. Иногда, играя, они перекидывались яблоками или украшали голову, заплетали волосы друг другу. Она сравнивала с миртовыми ягодами его кудри, потому что они были черны, а он лицо ее – с золотисторозовым яблоком. Он учил ее играть на флейте; и когда она прикладывала губы к отверстиям, – брал у нее флейту, искал губами того места, которого она коснулась, делая вид, что хочет показать, какой звук она взяла неверно, – и флейта была скромной посредницей поцелуев.

XXV

Однажды, в полуденный зной, пока он играл на флейте и стадо дремало в тени, Хлоя незаметно для себя уснула. Дафнис, видя ее спящей, отложил флейту, любуясь ею с жадностью, не мог насытить взоров, потому что теперь уже не стыдился смотреть на нее, и шептал:

– Как спят ее глаза, как дышит ее грудь! Аромат яблок и боярышника менее сладок, чем ее дыхание. А между тем я не смею обнять ее. Поцелуй ее жалит сердце и, как новый мед, делает безумным. И я боюсь разбудить ее. О, болтливые цикады! Они помешают ей спать оглушительным криком. А вот еще козлы подрались и стукаются рогами. О волки, более трусливые, чем лисицы, зачем вы их не похитите?

XXVI

Между тем как он так говорил, цикада, преследуемая ласточкой, прыгнула на грудь Хлои, чтобы найти в ней убежище. Ласточка не успела поймать беглянки, но, увлеченная погоней, пролетела так близко от лица Хлои, что коснулась его одним крылом. Хлоя, не понимая, что случилось, громко вскрикнула и проснулась. Но когда увидела ласточку, кружившуюся над ее головой, Дафниса, смеющегося над ее испугом, успокоилась и протерла сонные глаза. В это мгновение цикада, спрятавшаяся на груди Хлои, запела, подобно молящей, нашедшей приют во храме богов и возглашающей им благодарственный гимн. Хлоя снова вскрикнула, а Дафнис засмеялся. Пользуясь этим предлогом, он опустил руку под одежду Хлои, чтобы снять с груди ее бедную цикаду, которая, даже под его пальцами, не переставала петь. Хлоя взглянула на нее, улыбнулась, взяла на ладонь, поцеловала и, все еще поющую, снова положила себе на грудь.

XXVII

В это время горлица заворковала в чаще леса, и они заслушались нежного голоса. Хлоя спросила его, что она говорит, и Дафнис рассказал ей сельскую басню:

«В былые дни, Хлоя, жила пастушка прекрасная, как ты, и такая же юная. Она пасла большое стадо коров. Голос был у нее нежный. И коровы любили ее песни и слушали, так что она никогда не ударяла их посохом, не колола острою палкою. Сидя под соснами, увенчанная зеленью сосен, прославляла она песнями Пана и Питие, богиню лугов. Коровы не отходили, очарованные пением. Вблизи этих мест водил быков на пастбище отрок, такой же прекрасный, такой же певец, как она. Соперничая с девушкой, имел он голос мужественный, более сильный, хотя и нежный, как у детей. Однажды выманил он пением из ее стада восемь лучших коров и увел их за собою на другие пастбища. Пастушка, горюя о потере, стыдясь поражения, умолила богов превратить ее в птицу, чтобы больше не возвращаться домой и не терпеть насмешек. Боги услышали молитву и превратили ее в горлицу, такую же обитательницу гор, такую же певицу, как она. И до сих пор бедная девушка поет о своем горе и жалуется, что не может найти похищенных коров».

XXVIII

Таковы были радости лета. Приближалась пышная осень, и гроздья винограда начинали зреть, когда морские разбойники из города Тира, плывшие, чтобы прослыть за варваров, на легком карийском корабле, причалили неподалеку. Высадившись, в полубронях и с мечами, начали они грабить все, что попадало им под руку – душистые вина, пшеницу, медовые соты. Увели и нескольких быков из Дарконова стада. Дафнис играл на морском берегу. Они схватили его. Хлою же Дриас не отпускал в поле в такой ранний час утра, боясь, чтобы другие пастухи, резвые и буйные, не причинили вреда молодой девушке. При виде юноши, рослого, красивого – добычи более драгоценной, чем все, что они могли найти в полях, – разбойники не тронули коз, перестали грабить и поторопились отвести на корабль несчастного, который кричал, плакал, призывал Хлою. Потом отвязали канат, взялись за весла и поплыли в открытое море. В это время появилась Хлоя, погоняя стадо и держа новую флейту в руках, которую предназначала в подарок своему другу. Увидев разбежавшихся коз, слыша крик Дафниса, все более громкий, Хлоя покинула стадо, бросила флейту и побежала к Даркону за помощью.

XXIX

Даркон лежал на земле, истекая кровью, пронзенный мечами разбойников. Он едва дышал. Но при виде Хлои воспоминание прежней любви оживило бледное лицо его, и он сказал: – Кончено! Я умираю, Хлоя. Проклятые воры зарезали меня, как быка, за то, что я охранял мое стадо. Слушай: спаси Дафниса, отомсти за меня и погуби разбойников. Я приучил быков внимать флейте и прибегать на зов ее, как бы они далеко ни паслись. Возьми ее, сыграй на ней песню, которой в былые дни научил я Дафниса, а он – тебя; остальное сделает флейта и быки на корабле. Я дарю тебе ее; ею победил я в состязаниях многих пастухов. Ты же в награду поцелуй меня, пока я жив, а когда умру, поплачь, и если увидишь, что другой пастух ведет на пастбище быков, вспомни обо мне.

XXX

Даркон не мог больше говорить. И когда она обняла его, душа улетела с последним поцелуем, с последним словом.

Хлоя взяла флейту, приложила к губам и заиграла так сильно, как могла. На звук песни, которую они узнали, быки ринулись с громким мычанием в воду. Сильный толчок накренил корабль на бок; море расступилось под тяжестью спрыгнувших быков; корабль опрокинулся, пучина сомкнулась – и все исчезло. Находившиеся на корабле выброшены были в море, но не все одинаково могли надеяться на спасение: у разбойников меч привешен был к поясу, тело сжато кольчугою, ноги обуты по колено в медные поножия. Тогда как Дафнис имел босые ноги, ибо водил стада по мягкой траве лугов, и на теле мало одежды, так как осень стояла жаркая. Вот почему пираты не могли долго держаться на поверхности и скоро потонули, увлекаемые ко дну тяжестью вооружения. А Дафнису не стоило никакого труда освободиться от платья. Правда, сперва ему нелегко было плыть, потому что он привык купаться только в реках. Но скоро нужда научила его: выбрав место между двумя быками, ухватился он за рога обоих и таким образом поплыл, без труда и утомления, как будто управляя колесницею. Вообще бык плавает лучше и дольше самого сильного человека; уступает только водяным птицам и рыбам и никогда не потонул бы, если бы рог его копыт не тяжелел, разбухая в воде… Эта способность быков к плаванию доказывается названием Босфора, Водоносного, которое до сих пор дается некоторым морям.

XXXI

Таково было чудесное избавление Дафниса от двойной опасности – разбойников и кораблекрушения. Выйдя из воды, он нашел на берегу Хлою, которая и плакала, и смеялась. Он кинулся ее обнимать и спросил, зачем она играла на флейте. Хлоя рассказала ему все: как прибежала к Даркону, как быки его были приучены слушаться флейты, как он приказал ей играть и как умер. Об одном лишь не сказала, потому что ей было стыдно – о поцелуе. Они решили отдать последний долг благодетелю и присоединились к родителям несчастного Даркона, совершавшим похоронный обряд. Сделали могильную насыпь, посадили вокруг много садовых деревьев, на которых повесили в честь его первые начатки плодов. Над могилой пролили чашу молока, раздавили гроздья, разбили флейту. Быки, издавая жалобное мычание, беспокойно бегали и не находили себе места. По уверению пастухов, они оплакивали умершего хозяина.

XXXII

После погребения Даркона Хлоя отвела в священный грот к Нимфам и обмыла Дафниса. Молодая девушка обмыла также, в первый раз, в присутствии Дафниса, свое тело, белое и чистое, сиявшее прелестью, не нуждавшееся в омовениях, чтобы казаться прекрасным. Они нарвали цветов, всех, какие можно было найти в это время года, наплели венков Нимфам и привесили к скале, как жертвенный дар, флейту Даркона. Потом вернулись к овцам и козам. Бедные лежали на земле неподвижно, не щипали травы и не блеяли. Должно быть, тосковали о Дафнисе и Хлое. Но только что они появились, позвали их обычным возгласом и заиграли на флейте, овцы начали пастись, козы – прыгать и блеять, словно радуясь спасению хозяина.

Дафнис ничему не имел уже силы радоваться с тех пор, как увидел Хлою обнаженной и созерцал ее тайную красоту без покровов. Сердце его ныло, снедаемое отравой. Дыхание делалось то быстрым и прерывистым, как будто он бежал от погони, то медленным и слабым, как будто он умирал от усталости. Ему казалось купание в ручье более опасным, чем кораблекрушение; ему казалось, что душа его все еще во власти разбойников. Бедный юноша, бедный сын полей не знал, что нет большего разбойника, чем Любовь!

Книга вторая

I

Была середина осени. Наступило время жатвы винограда. Полевые работы в полном разгаре: одни приготовляют точило, другие поправляют бочки, те плетут корзины, те налаживают гладкий круглый камень, чтобы давить сочные гроздья, срывают кору с высушенных ивовых ветвей и делают факелы, чтобы зажигать по ночам, когда будут собирать в чаны неперебродивший сок. Дафнис и Хлоя покинули на время стада и помогали виноградарям. Дафнис приносил виноград в корзине, бросал в точило, давил, сливал вино в бочки; Хлоя готовила обед жнецам, наливала им прошлогоднего вина, срезала невысоко висевшие гроздья. Ибо на острове Лесбосе лозы растут низко; вместо того чтобы подыматься вверх по деревьям, они свешивают ветви до земли и ползут по ней, как плющ, так что достать до них могут и дети, у которых руки едва освободились от пеленок.

II

По обычаю, соблюдаемому на празднике Вакха, когда рождается вино, – женщины окрестных селений приглашены были к жнецам на помощь. Они засматривались на Дафниса, хвалили красоту его, равную, по словам их, красоте Вакха. Одна, побойчее других, поцеловала его, что понравилось Дафнису, а Хлою огорчило. В свою очередь, юноши, стоя в точилах, шутили и заигрывали с Хлоей; прыгали с резвостью, как сатиры при виде вакханки, и уверяли, что согласились бы сделаться овцами, чтобы ходить за такою пастушкою. Хлоя смеялась, а Дафнис огорчался. Но оба ждали с нетерпением, когда сбор винограда кончится, чтобы вернуться в знакомые поля и, вместо буйных криков, слышать звук флейты и блеяние стад. Через несколько дней жатва кончилась, бочки наполнились сладким вином, помощь была менее нужна, и они снова начали водить стада на пастбище. С радостным сердцем пошли в пещеру Нимф помолиться и принесли гроздья, еще висевшие на лозе, – как жертвенный дар. Никогда не ленились они воздавать Нимфам эту почесть. Каждый день, на утренней заре, приветствовали богинь; молились им и вечером, возвращаясь домой. Всегда приносили какой-нибудь дар – цветы, плоды, поспевавшие к тому времени года, гирлянды свежих листьев, возлияния из овечьего или козьего молока. Впоследствии богини вознаградили Дафниса и Хлою. А теперь, подобные веселым щенятам на свободе, прыгали они, играли на флейте, пели и боролись друг с другом не хуже баранов и козлов.

III

В то время как они предавались этим веселым забавам, подошел к ним старик, одетый в звериную шкуру, с грубою кожаной обувью, с мешком, привешенным сбоку, столь же древним, как его владелец. Он подсел к ним и сказал:

– Дети мои, я старик Филетас. Некогда певал я песни во славу этих Нимф, игрывал и на флейте в честь бога Пана, и большое стадо быков следовало за голосом моим. Ныне пришел я рассказать вам то, что видел и слышал. Есть у меня сад, который я обрабатываю собственными руками. Полюбил я его с тех пор, как, состарившись, больше не могу водить быков на пастбище. В этом саду – цветы и плоды различных времен года: весною розы, лилии, гиацинты, простые и двойные фиалки; летом маки, груши, яблоки всех родов; а теперь виноград, винные ягоды, гранаты, зеленые мирты. На заре стаи птиц прилетают в мой сад, одни клевать, другие петь, потому что он уютный, тенистый и орошается тремя источниками, и если бы не терновая изгородь, то можно бы подумать, что это целая роща.

IV

Войдя в него сегодня, около полудня, заметил я под гранатовыми деревьями и миртами ребенка, державшего в руках миртов и гранатов, белого, как молоко, златокудрого, как огонь, свежего, словно он только что выкупался. Он был наг, один и рвал плоды, играя, как будто в собственном саду. Я подбежал, хотел удержать его, боясь, чтобы резвый шалун не поломал моих миртов и гранатовых деревьев. Но он ускользал от меня неуловимо – то забегал в чащу розовых кустов, то прятался в маки, как молоденький тетерев. Не раз, бывало, гонялся я за молочным козленком, бегал до усталости за новорожденными телятами. Но и те были менее проворны. Наконец, утомившись, – потому что я очень стар, – должен я был опереться на посох и, все-таки посматривая, чтобы он не убежал, спросил его, от каких он соседей и зачем приходит рвать плоды в чужих садах. Ничего не ответил он, только подошел ко мне и улыбнулся так тихо, так нежно, что сердце у меня смягчилось, и больше я не мог сердиться. Я стал просить, чтобы он не боялся и позволил обнять себя; клялся ему своими миртами, что отпущу, дам яблок и гранатов, позволю во всякое время рвать мои плоды и цветы, если только он поцелует меня.

V

Мальчик громко рассмеялся, и я услышал голос более нежный, чем голос ласточки, соловья и лебедя перед смертью, когда он стар, как я:

– Что до меня, Филетас, дело за мною не станет: я готов тебя целовать, потому что я ведь только и жажду поцелуев, не меньше, чем ты своей утраченной юности. Но смотри: позволят ли тебе твои годы принять такой подарок? Ибо, как ты ни стар, но, когда поцелуешь меня, – захочешь и поймать. А настигнуть меня не может ни сокол, ни орел, ни птица с еще более быстрым полетом, если есть такая. Я по виду дитя, на самом же деле более стар, чем Сатурн, более стар, чем все века. Я видел, как во цвете юности ты пас в этих долинах большое стадо, и я был с тобою, когда, влюбленный в Амариллис, ты играл на флейте под этими буками. Но ты не замечал меня, хотя я был недалеко от молодой девушки. Это я тебе отдал ее, и от вашего союза родились дети, добрые пастухи и земледельцы. Теперь я покровительствую Дафнису и Хлое. Соединив их утром, вхожу в твой сад, играю с цветами и листьями, купаюсь в источниках. Вот почему твои цветы и деревья так прекрасны: они орошаются водами, в которых я купаюсь. Посмотри на сад: есть ли в нем хоть одна сломанная ветка, хоть один сорванный плод, растоптанный цветок или замутившийся родник? Радуйся! Ибо ты один из людей созерцал в старости своей дитя – Любовь.

VI

Молвив так, он вспорхнул на мирты, как молодой соловей, и, прыгая с ветки на ветку, мелькая сквозь листья, достиг вершины. Тогда я увидел крылья за плечами его и в колчане, между крыльями, маленькие стрелы. Потом взлетел он еще выше и скрылся. Если опыт жизни недаром убелил мне голову и старость не омрачает моего разума, то вы, о дети, посвящены богу Любви, и он охраняет вас.

VII

Велика была их радость, когда они это услышали, и то, что он говорил, казалось им похожим на пленительную сказку. Они спросили, что такое Любовь, – дитя или птица, и в чем заключается ее могущество? Филетас ответил:

– Дети, любовь есть бог, юный, прекрасный и окрыленный. Вот почему любит он юность, летает за красотой и окрыляет душу. Такова сила его, что даже сила Громовержца не может с нею равняться. Он царствует над стихиями; он царствует над светилами. Он царствует над прочими богами, с большею властью, чем вы над вашими козами и овцами. Все цветы созданы любовью, и любовь вызвала на свет из недр земных растения. Любовью движутся реки, любовью дышат ветры. Я видел влюбленного быка: он ревел, как ужаленный оводом. Я видел козла, жаждавшего соединиться с козою, и всюду он следовал за нею. Я и сам был молод и любил Амариллис: тогда я не думал о пище, забывал о питье, не наслаждался отдыхом; душа моя изнемогала, сердце билось, тело трепетало, я кричал, как будто меня били, потом вдруг погружался в молчание, как мертвый. Кидался в холодные реки, как будто внутренний огонь пожирал меня. Призывал бога Пана на помощь, ибо он также влюблен в богиню Питие. Я благодарен был Эху, которое повторяло за мною имя Амариллис. Я разбивал в отчаянии флейты, потому что они очаровывали послушных телиц моих и не привлекали Амариллис. Ибо нет никакого лекарства от любви – ни питья, ни еды, ни волшебных заклятий. Есть одно только средство – целоваться, обнимать друг друга и обоим лежать вместе голыми.

VIII

Филетас, после всех этих наставлений, собрался уходить, и они наградили его овечьими сырами и козленком, у которого на лбу начинали пробиваться рога. Оставшись одни и в первый раз услышав имя любви, они предались печали и безнадежности. Ночью, по возвращении домой, стали сравнивать то, что испытывали, с тем, что слышали: влюбленные страдают – и мы страдаем; не думают о еде – и мы не думаем; не спят – мы не можем уснуть; горят – внутренний огонь и нас пожирает; желают видеть друг друга, – и мы томимся в ожидании слишком медленной зари. О, ведь это же и есть любовь – мы любим друг друга, сами того не зная! Но если это любовь, если я любим, то почему же мы так страдаем? Зачем ищем друг друга? Все, что говорил Филетас, верно. Этот самый мальчик с крыльями приснился нашим родителям, и велел, чтобы мы водили стада на пастбище. Как же поймать его? Он мал и убежит. Как же спастись? У него крылья. Он догонит нас. Надо помолиться Нимфам и призвать их на помощь. Но ведь Пан не помог Филетасу, когда он был влюблен в Амариллис. Испытаем же лекарство, которое он советовал: целовать друг друга, обниматься, лежать вместе голыми. Правда, теперь холодно, но уж мы потерпим. Терпел же до нас Филетас.

IX

Так новою школою была для них ночь. На следующее утро, выгнав стадо в поле, только что увиделись, они обняли друг друга, чего прежде никогда не делали. Переплелись руками, прижались друг к другу. Что же касается до третьего средства – лечь вместе голыми, – не посмели. Это было бы чересчур отважно не только для молодой девушки, но и для козьего пастуха. Следующую ночь провели также без сна, размышляя о том, что сделали, и сожалея о том, чего не посмели сделать:

– Что же? Ведь вот мы и целовали друг друга, а легче не стало. Обнимались, но я не нашел утоления. Значит, лежать вместе – единственное лекарство от любви? Делать нечего, надо попробовать. Уж верно в этом есть что-нибудь посильнее поцелуя.

X

Среди таких помыслов сны их, конечно, были тоже любовные – о поцелуях и объятьях. То, чего не делали днем, довершали они ночью: лежали вместе, голые. Утром вставали, еще более влюбленные, и гнали стада на пастбище, торопя их свистом, – так нетерпеливо стремились они к поцелуям. Только что замечали друг друга, бежали, улыбаясь. Потом начинались поцелуи, объятья с переплетенными руками. Но третье средство медлило. Дафнис не смел его предложить; Хлоя тоже не хотела говорить первая. Наконец, случай помог, и все сделалось само собою.

XI

Сидя рядом, под тенью дуба, начинали они чувствовать сладость поцелуев. Страсть уже опьяняла их, но не утоляла. Чем сильнее обнимали они друг друга перевившимися руками, тем крепче прижимались губы к губам. В пылу объятий Дафнис привлек к себе Хлою слишком порывисто, она склонилась на бок и наполовину легла, он – за нею, следуя за ее устами, чтобы не потерять поцелуя. Признав в этом то, что видели во сне, они оба долго лежали так, как будто связанные. Но не умея ничего большего, воображая, что это и есть предел любовных радостей, провели в напрасных объятьях главную часть дня. Вечером разошлись, проклиная ночь, и погнали стада свои обратно. Может быть, дошли бы они и до чего-нибудь более действительного, если бы не приключилась внезапная тревога, которая наполнила смятением всю страну.

XII

Богатые юноши из Метимны, желая провести в сельских забавах время жатвы, снарядили маленький корабль, взяли слуг вместо гребцов и отправились, не слишком удаляясь от берега и проезжая мимо Митиленских поместий, соседних с морем, потому что это прибрежие доступно и покрыто великолепными жилищами. Всюду – купальни, сады, рощи, которые непрерывно следуют друг за другом, одни – дар природы, другие – дело рук человеческих. Прекрасные места, волшебные приюты наслаждений! И так ехали они вдоль берега, иногда причаливали и, не делая никому зла, предавались разнообразным увеселениям. То посредством крючков, привязанных легкой лесою к тростнику, с высоты обрывистого мыса, нависшего над водою, удили рыбу, которая водится между морскими камнями. То с гончими и сетками ловили зайцев, которых спугивали из виноградной чащи крики жнецов. Или же охотились на птиц, брали в силки диких гусей, стрепетов, уток. Таким образом, развлекаясь, добывали себе и припасы, необходимые для стола. Если же чего-либо недоставало, покупали у поселян и за все платили щедро. Впрочем, нужен был только хлеб, вино да ночлег, так как они считали не безопасным в осеннюю пору ночевать в море. Корабль же вытаскивали на берег, боясь, чтобы ночью не унесла его буря.

XIII

Случилось однажды, что поселянин, имевший надобность в веревке для подымания точильного камня, так как его собственная истерлась, сошел тайно к морскому берегу, увидел корабль, никем не охраняемый, отвязал канат и унес с собой, желая им воспользоваться. Утром юноши-метимнийцы стали искать веревки. Так как никто не признавался в краже, то, сделав несколько упреков хозяину, отправились они морем далее. Проехав стадий тридцать, остановились и причалили к берегу у тех полей, на которых Дафнис и Хлоя пасли стада свои, потому что казалось им, что на окрестных равнинах должна быть хорошая заячья охота. Не имея веревки для причала, взяли длинных отпрысков зеленой ивы, сплели из них подобие каната и привязали корабль к берегу за верхнюю часть кормы. Потом спустили свору гончих и расставили тенета на тех местах, которые показались им наиболее удобными. Собаки зарыскали в поле с громким лаем и спугнули коз, которые, спустившись с холмов, побежали к берегу моря. Но здесь, не находя травы на голом песке, самые смелые приблизились к кораблю и перегрызли отпрыски зеленой ивы, прикреплявшие корабль к берегу.

XIV

На море подымалось волнение от ветра, веявшего с прибрежных холмов. Волны, в обратном течении, незаметно подняли отвязанный корабль и унесли в открытое море. Только что увидели это метимнийцы, как одни побежали к морю, другие стали звать гончих. Все вместе кричали так долго и сильно, что отовсюду с окрестных полей сбежались поселяне. Но делать было нечего: ветер свежел, волны, играя, уносили корабль с неумолимою быстротою. Метимнийцы, лишенные и корабля, и многого имущества, бывшего на нем, стали разыскивать пастуха провинившихся коз. Нашли Дафниса, начали его бить и срывать одежду. Уже один из них ремнем, на котором водят собак, хотел связать ему руки. Несчастный вопил под ударами, молил о помощи соседей, в особенности призывал Ламона и Дриаса. Оба, старики еще бодрые, с руками, загрубелыми и окрепшими в полевых работах, прибежали, заступились за Дафниса и потребовали, чтобы спорящие объяснили, в чем дело.

XV

Так как требование это всеми было одобрено, то выбрали посредником волопаса Филетаса. Он был и годами старше всех, и в стране считали его за человека справедливого. Метимнийцы первые изложили свою жалобу ясно и подробно перед судией-волопасом:

– Мы высадились на берег, чтобы охотиться. Привязав корабль ветками ивы, оставили его на берегу и отправились с гончими искать дичи. Вы не можете себе представить, какими драгоценными вещами наполнено было наше судно! какими одеждами! сколько собачьих сбруй припасено было там! сколько денег! На эти сокровища можно бы купить все ваши поля. Как вознаграждения, требуем мы, чтобы вы позволили нам увести с собою этого глупого пастуха, который, по-видимому, пасет свои стада в море.

XVI

Так говорили метимнийцы. Дафнис, после испытанных побоев, чувствовал себя нехорошо. Но, увидев Хлою, забыл все и начал так:

– Я стерегу мое стадо, как должно. Жаловался ли кто-нибудь из окрестных поселян, что козы мои испортили ему сад, сломали хотя одну лозу в его винограднике? А вот эти юноши – действительно глупые охотники: собаки их, плохо выученные, бегают всюду, лают без толку; они, как волки, спугнули коз моих с холмов и пастбищ и загнали к морю. Вы говорите: перегрызли ивовые ветви. Правда! Но ведь на голом песке не могли они найти ни дерна, ни тмина, ни толокнянки. Корабль унесен ветром в море? Но в этом виновны ветер и море, а не козы. На корабле были деньги, одежды? Но какой разумный человек поверит, чтобы судно, нагруженное драгоценными вещами, могло быть привязано ивовыми ветвями!

XVII

Молвив так, Дафнис начал плакать и пробудил жалость в поселянах, так что Филетас, в качестве посредника, поклялся богом Паном и Нимфами, что ни Дафнис, ни козы его не виновны; виновны же разве море да ветер, за которые пастух отвечать не может. Метимнийцы, мало убежденные доводами Филетаса, бросились в ярости, снова схватили Дафниса и пытались связать ему руки. Но поселяне, выведенные из терпения, напали на них, как стая крикливых скворцов и сой. В один миг вырвали из их рук Дафниса, который, в свою очередь, не жалел ударов. Скоро, при помощи палок, обратили они в бегство метимнийцев и преследовали их до тех пор, пока не выгнали за межу своих владений.

XVIII

Меж тем как поселяне заняты были дракою, Хлоя отвела Дафниса к Нимфам. Обмыла ему лицо, запачканное кровью, которая потекла у него из носу во время драки; вынула из мешка кусок хлеба с ломтем сыру и дала ему поесть. Но более всего подкрепил и успокоил его поцелуй нежных губ, более сладкий, чем мед.

XIX

Такова была опасность, которой избегнул Дафнис. Этим дело не кончилось. Метимнийцы, вернувшись домой, смиренные пешеходы, без корабля, покрытые синяками, потерявшие охоту к веселью, созвали народное собрание, явились гражданам как молящие справедливости и потребовали возмездия. Они, конечно, не открыли истины, боясь, чтобы их не подняли на смех за палочные удары, принятые ими от безоружных пастухов. Напротив, обвинили митиленийцев в том, что они отняли корабль и ограбили их, как враги во время войны. Метимнийцы, заключив по ранам, что они говорят правду, сочли необходимым отомстить за оскорбление молодых людей, принадлежавших к лучшим семьям. Тотчас, большинством голосов, постановили поход на митиленийцев, без объявления военных действий, и приказали военачальнику спустить на море десять кораблей, чтобы опустошить берег Митиленский, так как, ввиду наступавшей зимы, считали неблагоразумным посылать в море много кораблей.

XX

Заутра стратег поднял якорь. С отрядом воинов, служивших ему гребцами, направился он к морской границе Митилении. Здесь награбил много скота, также вина и хлеба, ибо жатва только что кончалась, и захватил в плен людей, занятых осенними работами в полях. С наибольшею силою напал он на ту местность, в которой жили Дафнис и Хлоя, высадился неожиданно и забрал все, что нашел под рукою. Дафнис в это время отлучился от стада: пошел в лес нарезать зеленых ветвей на зимний корм козлятам. Увидев издали, как враги высаживаются на берег, спрятался он в дупле древнего бука. Хлоя была на пастбище; преследуемая врагами, прибежала она, молящая, к Нимфам и богинями заклинала воинов пощадить ее и овец. Но напрасно. Метимнийцы, всячески насмеявшись над изваяниями богинь, увели оба стада и погнали перед собою пастушку ударами хворостины, как беззащитную козу или овцу.

XXI

Корабли были переполнены разнообразною добычей. Метимнийцы сочли за лучшее не продолжать военных действий и пустились в обратный путь, боясь врагов и зимы. Выехали в море; но двигались медленно, не на парусах, а на веслах, потому что не было ветра. Когда все успокоилось, Дафнис вышел из лесу на равнину, где обыкновенно пасли они стада свои. Но не нашел ни коз, ни овец, ни Хлои. Всюду запустение; разбросанные по земле, валялись обломки флейты, на которой играла Хлоя. Он громко закричал и с жалобными воплями стал подбегать то к буку, под тенью которого они сиживали, то к берегу моря, надеясь еще увидеть Хлою, то к изваяниям Нимф, у подножия которых напрасно искала она убежища от врагов. Здесь катался он по земле и обвинял Нимф в предательстве:

XXII

– Хлою оторвали от ваших алтарей; вы это видели и потерпели! Хлою, которая плела для вас венки, приносила вам начатки молока, Хлою, чья флейта висит еще здесь, как жертвенный дар! Волк не унес козы – а враги сразу похитили оба стада и пастушку, подругу мою! Они режут коз, убивают овец! Ты будешь жить отныне в городе,

Хлоя! Как покажусь я теперь на глаза отцу и матери, без стада, без Хлои, чтобы сделаться простым поденщиком; потому что мне больше некого пасти? Лягу здесь и подожду смерти или новых врагов. О Хлоя, чувствуешь ли ты такое же горе, как я? Помнишь ли ты эти долины, Нимф и меня? Или утешают тебя в несчастий овцы и козы, разделившие с тобою плен?

XXIII

Пока он жаловался так, глубокий сон объял его среди плача и стонов, и явились ему Нимфы, три жены, высокие и прекрасные, наполовину обнаженные, с босыми ногами, с развевающимися кудрями, подобные изваяниям. Сперва они как будто безмолвно жалели Дафниса, потом старшая сказала ему, утешая:

– Не упрекай нас, Дафнис. Мы более заботимся о Хлое, чем ты. Это мы сжалились над нею, когда она была маленькой девочкой, приняли и вскормили ее в этой пещере. Она рождена не среди полей и овец, так же как ты рожден не среди коз Ламона. Впрочем, мы уже устроили все к ее благу. Не привезут ее в Метимым рабыней, не будет она военной добычей. Мы умолили бога Пана, чей лик ты видел под сосною и которому, однако, вы ни разу не принесли в дар гирлянды цветов, – мы умолили Пана прийти на помощь Хлое. Ибо лучше нас умеет он сражаться, и нередко случалось ему покидать затишье полей для брани. Пан выступил в путь, Пан идет – грозный воитель, против метимнийцев. Не горюй же и встань. Покажись Ламону и Миртале, которые, подобно тебе, лежат и плачут, думая, что и тебя взяли в плен. Завтра Хлоя вернется с козами и овцами. И снова будете вы вместе водить их на пастбище, снова играть на свирели. Остальное бог любви довершит.

XXIV

Увидев и услышав это, Дафнис внезапно пробудился. Плача от скорби и радости, обнял подножие Нимф, дал обет, если Хлоя спасется, принести им в жертву лучшую в стаде козу. Потом побежал к сосне, под которой виднелась статуя Пана, козлоногого, рогатого, в одной руке державшего флейту, другой останавливавшего козла, который скачет. Дафнис помолился за Хлою и обещал заколоть ему козла. Солнце склонялось, когда юноша кончил молиться и плакать. Взяв нарезанные ветви, вернулся он домой, где возвращение его утешило Ламона и Мирталу. Поев немного, лег он спать, но и во сне плакал. Умолял Нимф явиться, тосковал в ожидании дня, который, как они обещали, должен был возвратить ему Хлою. Ночь никогда не казалась ему такою длинною. А в это время вот что происходило на кораблях.

XXV

Военачальник метимнийцев, проплыв десять стадий, решил дать отдых воинам, утомленным вылазкой. Заметив мыс, выдававшийся в море, и образовавший двумя концами полукруг, подобие нового месяца, где воды были спокойнее, чем в гавани, велел он спустить якорь, в некотором расстоянии от берега, опасаясь, чтобы приморские жители не произвели нападения на корабли; потом предоставил метимнийцам отдыхать и забавляться на свободе. Так как все у них было в изобилии, благодаря добыче, – начали они пить, веселиться и праздновать победу. Но к тому времени, когда наступили сумерки и ночь положила конец празднику, – земля сделалась как бы огненной, по воде издалека послышался шум весел, как будто приближался многочисленный флот. Они стали звать военачальника, трубили сбор, перекликались, одни считая себя ранеными, другие падая, подобно убитым. И все являло вид морского сражения. А сражения не было, и не было врагов.

XXVI

После ночи, проведенной в таком беспокойстве, наступил день, еще более страшный, чем ночь. На рогах у козлов и коз Дафниса появились гирлянды плюща с гроздьями ягод. Овцы и бараны Хлои завыли, как волки. Голову самой пастушке увенчала сосновая зелень. И на море творились чудеса не меньшие; хотели поднять якорь – не могли; когда погружали в воду весла, чтобы грести, – они ломались; дельфины, выскакивая из волн и ударяя хвостами о корабли, расшатывали скрепы. На вершине обрывистого утеса, которым увенчан был мыс, слышалась флейта Пана: звуки были не сладкие и нежные, подобные звукам свирели, а наводили ужас, подобно грому воинской трубы. Флот объят был смятением; матросы хватались за оружие и спрашивали, где враг. Ожидали с нетерпением ночи, надеясь отдохнуть. Те, у кого ум еще был не совсем помрачен, поняли, что эти чудеса происходят от бога Пана, гневного и мстящего. Но никто не мог догадаться о причине этого гнева, потому что среди добычи, награбленной ими, не было ничего посвященного Пану. Наконец, около полудня, когда военачальник уснул тоже не обычным, а чудесным сном, сам Пан явился ему и сказал:

XXVII

– О святотатцы! нечестивейшие из людей! кто побудил ваши безумные сердца к столь великому буйству? Вы опустошили поля, любезные нам; похитили стада быков, овец и коз, посвященные нашим заботам; отторгли от жертвенника отроковицу, которую бог любви избрал, дабы на ней явить пример своих милостей. Не уважили вы Нимф, ни меня, меня – бога Пана! Но с такою добычей не видать вам города Метимны, не избегнуть свирели моей, которая наводит трепет на ваши сердца. Я потоплю вас, отдам на съедение рыбам, если вы тотчас же не возвратите Нимфам и Хлои, и стада ее, овец и коз. Встаньте же, высадите на берег молодую девушку со всем, что ей принадлежит. Тогда я буду сопутствовать вашему плаванию, буду сопутствовать Хлое благовеющими ветрами.

XXVIII

Пораженный сновидением, Брияксис (так звали стратега) внезапно пробудился, созвал корабельных начальников и приказал искать Хлою среди пленников. Они скоро нашли ее и привели к нему, ибо она сидела, увенчанная сосновою зеленью. Догадываясь по этому знаку, что сновидение относится к ней, он взял ее на собственный корабль и высадил на берег. Только что коснулась она земли, как снова с вершины скалы послышались звуки флейты; но теперь уже не было в них ничего враждебного; флейта играла сельскую песню, подобную тем, с которыми пастухи водят стада на пастбище. Тотчас же овцы бросились на берег с корабля по лестнице, не спотыкаясь, в стройном порядке, козы – с еще большею легкостью, потому что они привыкли лазить по горам.

XXIX

Потом стадо окружило Хлою, образовало подобие хора, прыгая, блея, как бы изъявляя радость. А в это же время стада других пастухов, козы, овцы, коровы, оставались спокойно на дне корабля, как бы чуждые призыву флейты. Пока все, удивляясь, прославляли Пана, чудеса еще более дивные появились на море и суше: корабли метимнийцев сдвинулись и поплыли, прежде чем якоря были подняты; дельфин, прыгавший по волнам, предшествовал кораблю военачальника. А перед стадами слышалась тихая музыка Пановой флейты; овцы и козы шли и паслись, очарованные звуками.

XXX

Был час, когда вторично, после полудня, выгоняют стада на пастбище. Дафнис, с высокого места, откуда открывался вид на далекие поля, заметив стадо и Хлою, воскликнул громким голосом: «О Нимфы! О Пан!» – сбежал вниз на равнину, бросился в объятия Хлои и упал, теряя сознание. Когда, после многих усилий, поцелуями и ласками она привела его в чувство, оба пошли к старому буку, на обычное место и, усевшись под тенью, он спросил ее, как удалось ей бежать от врагов. Она рассказала ему подробно: гирлянды плюща вокруг козлиных рогов, волчий вой овец, сосновый венец на ее голове, огонь на земле, шум на море, флейту Пана, по очереди певшую то брань, то мир; ужасы ночи, неведение дороги, песнь, которая указывала путь. Дафнис, видя в этом помощь Пана и совершение того, что предсказали Нимфы в сновидении, рассказал ей, в свою очередь, все, что видел и слышал, и как умирающего от скорби возвратили его Нимфы к жизни. Потом послал ее за Дриасом, Ламоном и всем необходимым для жертвоприношения. Сам же в это время выбрал лучшую в стаде козу, обвил ей рога плющом, наподобие того, как все стадо явилось неприятелю, пролил молока между рогами, заколол козу в жертву Нимфам, повесил, содрал кожу, посвятил ее богиням и прикрепил к скале.

XXXI

Когда пришла Хлоя с домашними, Дафнис зажег огонь, сварил одну часть мяса, другую изжарил, предложил первые куски Нимфам и выпил в честь их кубок сладкого вина; потом сделал застольные ложа из мягких листьев. И все возлегли, чтобы есть, пить и веселиться. В то же время он следил за стадами, боясь, чтобы волк не наделал беды. Пропели пэан во славу Нимф, сочиненный пастухами былых времен. Когда наступила ночь, легли спать под открытым небом. На следующий день не забыли Пана. Увенчав сосновою зеленью красивейшего в стаде козла, отвели его к сосне, посвященной Пану. Здесь совершили возлияния, помолились Богу, закололи жертву, повесили и содрали кожу. Сварив и изжарив мясо, положили куски поблизости на лиственное ложе, посередине луга. Кожа, сельская жертва пастушьему богу, была подвешена за рога на ветвь сосны у изваяния. Сделав это, предложили Пану первые куски мяса, пролили большой кубок вина; Хлоя пропела гимн, Дафнис сыграл на флейте.

XXXII

Возлегли и начали пир, когда случайно подошел волопас Филетас. Он принес богу Пану гирлянды цветов и гроздья, еще висевшие на широколиственной лозе. За ним следовал младший из его сыновей, Титир, мальчик светлокудрый и румяный, белый и резвый. Он шел, весело прыгая, как молодой козленок. Тотчас же встали, увенчали статую Пана, привесили жертвы к дремучим ветвям сосны; потом усадили гостей, приглашая разделить трапезу. Когда старики разгорячились от вина, явилось немало предметов для беседы и рассказов: говорили о том, как пасли стада во дни юности, как много раз спасались от морских разбойников. Один хвастал, что убил волка, другой, что разве Пан играет на флейте лучше, чем он. Этим искусством гордился Филетас.

XXXIII

Дафнис и Хлоя стали ублажать и упрашивать волопаса, чтобы явил он образчик искусства, сыграл на флейте в честь того бога, которому флейта мила. Он согласился и, хотя жалуясь, что старость уменьшила силу его дыхания, взял флейту у Дафниса. Но, пригодная отроку, оказалась она малою для столь великого искусника. Филетас послал Титира за собственной флейтой в свой домик, отстоявший на десять стадий. Мальчик сбросил верхнюю одежду и побежал, легконогий, как детеныш лани. В это время Ламон предложил рассказать историю Пановой флейты, слышанную им от сицилийского козьего пастуха, который взял, как плату за рассказ, флейту и козла.

XXXIV

«Некогда свирель, называемая Сирингой, была не свирелью, а молодою девушкой с благозвучным голосом. Она пасла коз, играла с Нимфами, пела так же сладко, как теперь. И между тем, как она пасла коз, играла и пела, Пан подошел и хотел овладеть ею, обещая, что все козы понесут двойни. Она же посмеялась над его любовью и ответила, что не хочет любви ни козлиной, ни человеческой. Пан устремился к ней, чтобы овладеть ею насильно. Она убегает от его насильственных объятий. Запыхавшись от бега, прячется в тростник. Пан, в ярости, срезает стебли тростника, но, не найдя в них девушки, догадывается о том, что случилось, выдумывает флейту и соединяет воском тростники неравные, образ неравной любви. И вот как прекрасная девушка превратилась в благозвучную Сирингу».

XXXV

Ламон окончил рассказ, и Филетас похвалил его, уверяя, что басня эта лучше всякой песни, – когда Титир вернулся с отцовской флейтой. Она была велика, составлена из толстых тростников, с работою желтой меди, украшавшею воск. Казалось, что это та самая первая флейта, которую придумал и сделал Пан. Филетас поднялся, сел на лиственное ложе, сначала испробовал поочередно каждый из девяти стволов, чтобы знать, верен ли звук; потом, убедившись, что дыхание проходит беспрепятственно, начал дуть с юношескою силою и увлечением. Чудилось созвучие нескольких соединенных свирелей – столь разнообразные звуки извлекал он из отверстий флейты. Затем, мало-помалу понижая строй и переходя к напевам более тихим и сладостным, обнаружил перед ними все тонкости глубокого искусства. Сыграл песни для стада быков, другие – для коз, третьи – любезные овцам; нежные – для овец, гордые и сильные – для быков, острые и ясные – для коз; словом, все флейты соединились в одной.

XXXVI

Между тем как слушатели лежали, не двигаясь, очарованные музыкой, Дриас встал, попросил волопаса сыграть вакхическую песнь и начал плясать пляску виноградарей. Можно было видеть, как он поочередно то срывает виноград с лозы, то несет его в корзине, то выдавливает гроздья, то наполняет бочки и пьет сладкое вино, – столь совершенным было искусство, и так естественно изображала пляска лозы, точило, бочки и пьющего Дриаса.

XXXVII

Третий старик, исполнив пляску, ко всеобщему удовольствию, обнял Хлою и Дафниса. Тотчас оба встали и начали изображать басню Ламона. Дафнис был Паном, Хлоя Сирингою. Он молил ее страстно, она отвергала любовь его с улыбкою; он преследовал и бегал за нею на кончиках ног, подражая козлоногому Пану, она убегала. Наконец спряталась в лес, заменивший болото. Дафнис взял большую флейту волопаса, извлек из нее жалобные звуки, подобные вздохам влюбленного, потом страстную песнь, как будто для того, чтобы тронуть сердце гордой, наконец, призывный крик, как будто он искал ее. Восхищенный Филетас встал, обнял его и, поцеловав, подарил ему флейту, прося богов, чтобы Дафнис передал ее такому же достойному наследнику, как он. Дафнис посвятил богу Пану свою прежнюю маленькую флейту, заключил в объятия Хлою, как будто она в самом деле возвратилась после бегства, и отвел стадо в овчарню, играя на свирели.

XXXVIII

Так как наступала ночь, то Хлоя вернулась домой с овцами, под звуки той же свирели. Овцы шли рядом с козами, Хлоя – рядом с Дафнисом, и он мог целовать ее на свободе. Они обещали друг другу утром вывести стада на пастбище ранее обыкновенного часа, что не преминули исполнить. Едва забрезжил день, как они уже были в поле. Приветствовали сначала Нимф, потом Пана, сели под дубом и начали играть на флейте. Затем стали целовать друг друга, обниматься, легли на землю, но больше ничего не сделали. Когда встали, то решили поесть и выпить из общего кубка – вина, смешанного с молоком.

XXXIX

Разгорячившись от вина и сделавшись смелее, начали они спорить, кто сильнее любит, и захотелось им поклясться во взаимной верности. Дафнис подошел к сосне, призвал Пана в свидетели, что он не может прожить без Хлои ни единого дня. Хлоя, в пещере Нимф, поклялась богиням жить и умереть с Дафнисом. Такова была невинность Хлои, такова простота ее сердца, что, выйдя из пещеры, она пожелала, чтобы Дафнис еще раз поклялся.

– Дафнис, – молвила Хлоя, – Пан – бог изменчивый, непостоянный; он любил Питие, любил Сирингу, то и дело гоняется за Нимфами лесными, не дает покоя и Нимфам полей, покровительницам стад. Я боюсь, что, если ты забудешь клятву, он и не подумает наказать тебя, хотя бы даже у тебя было не меньше любовниц, чем стволов у свирели. Дай мне настоящую клятву пастуха, – поклянись козою, вскормившею тебя, что ты не покинешь Хлои, пока она будет верной, – если же нарушит клятву, данную тебе и Нимфам, беги от нее, возненавидь ее, убей, как волка!

Дафнису понравилось это сомнение: стоя среди стада, одну руку он положил на козла, другую на козу и поклялся любить Хлою, пока будет ею любим; если же когда-нибудь она изменит, – убить себя, а не ее. И Хлоя, радостная, более не сомневалась – как простодушное дитя, как пастушка, считающая овец и коз богами пастухов.

Книга третья

I

Когда митиленийцы узнали о нападении врагов, когда из сел дошли к ним вести об опустошениях, то они порешили не оставлять безнаказанной дерзость метимнийцев и вооружиться немедленно. Набрали три тысячи гоплитов, пятьсот всадников и послали их сушею, под предводительством Гиппаса, так как море казалось небезопасным ввиду наступавшей зимы.

II

Гиппас, выступив в поход, воздержался от опустошения Метимнийских земель; не похищал ни стад, ни другой добычи у землевладельцев и пастухов, полагая грабеж более достойным разбойника, чем военачальника. Поспешно направился он к самому городу, надеясь, что найдет ворота без стражи и захватит город врасплох. Его отделяло от Метимны не более чем сто стадий, когда явился глашатай, посланный просить перемирия. Метимнийцы, услыхав от пленников, что граждане Митилен ничего не знали о случившемся и что все вышло из-за ничтожной драки молодых людей с поселянами и пастухами, пожалели о том, что не остереглись и без достаточного повода допустили враждебные действия против соседнего города. Теперь желали они одного – возвратить добычу, восстановить прежний союз между обоими городами на море и суше. Гиппас послал глашатая метимнийцам, хотя имел, как военачальник, неограниченную власть. В то же время приблизился он к Метимне на расстояние десяти стадий и расположился лагерем, ожидая известий. Через два дня посланный вернулся с приказанием принять добычу и возвратиться в город, не начиная враждебных действий.

Так как митиленийцам предстоял выбор между войною и миром, то они сочли более выгодным мир.

III

Война Митилен и Метимны кончилась столь же неожиданно, как началась. Наступила зима, для Дафниса и Хлои более страшная, чем война. По дорогам нанесло такие сугробы, что нельзя было выйти из дому, и каждый сидел взаперти. С гор низвергались бурные потоки, вода замерзала, деревья покрылись инеем. Земля пряталась под белым саваном снегов и только на берегу незамерзающих ключей оставалась обнаженной. Стада не ходили на пастбище, пастух не смел переступить порога. Утром, с пением петухов, все сходились вокруг большого огня; одни занимались пряжею, другие ткали козью шерсть и устраивали птичьи силки. Оставалась одна забота: подложить быкам соломы в ясли, козам и овцам – листвы в овчарню, свиньям – буковых орехов и желудей в корыто.

IV

Невольный плен был приятен прочим пастухам и земледельцам. Они отдыхали от работ, хорошо ели, много спали. Ни лето, ни осень, ни даже весна не казалась им такой отрадной, как зима. Но Дафнис и Хлоя не могли позабыть о наслаждениях, которых лишились – о поцелуях, объятьях, общих обедах. Проводили ночи, томясь бессонницей, ждали новой весны, которая должна была вернуть их к жизни. Сердца их сжимались от скорби, когда руки прикасались к мешку, откуда они вынимали припасы, когда взоры падали на кубок, из которого они пили вместе, и на грустно-покинутую флейту – дар любви. Они умоляли Нимф и Пана положить предел их мучениям, возвратить солнце им и стадам. Вознося эти молитвы, оба изыскивали предлоги для свиданий. Хлое было труднее выйти из дома, потому что та, которая считалась ее матерью, не оставляла ее ни на мгновение: учила чесать шерсть, вращать веретено, говорила ей о свадьбе. Дафнис был свободнее. Менее занятый, чем девушка, придумал он хитрость, чтобы увидеть Хлою.

V

Перед Дриасовым двором, немного пониже стены, росли два больших мирта и плющ. Мирты почти касались друг друга. Плющ вырос между ними и, в обе стороны распростирая, подобно лозе, тонкие побеги, образовывал сплетенными ветвями тенистый свод. Кисти ягод, больших, как виноград, висели на ветвях; стаи птиц прилетали сюда, не находя зимой другой пищи. Здесь бывало множество черных и серых дроздов, голубей, скворцов и всяких иных птиц, лакомых до ягод плюща. Дафнис, чтобы иметь предлог для свиданий, придумал охотиться. Отправился с мешком, полным медовых лепешек, не забыв ни птичьего клея, ни силков, чтобы не могли усумниться в его намерениях. Хотя надо было пройти не больше десяти стадий, снег, еще рыхлый, не успевший затвердеть, затруднял путь. Но ничто не останавливает любящих – ни вода, ни огонь, ни скнеские снега.

VI

Ни разу не отдыхая, дошел он до Дриасова двора. Очистив ноги от снега, расставил силки, намазал клеем длинные, тонкие ветви; потом сел, ожидая, с волнением птиц и особенно Хлои. Птицы прилетели во множестве. Он поймал их столько, что ему стоило большого труда собрать их, убить и ощипать. Но никто не выходил из дому – ни мужчина, ни женщина, ни петух, ни курица. Все сидели в тепле, поближе к уютному огню. Дафнис не знал, что придумать, и проклинал враждебный рок. Долго стоял он перед дверью, не находя удобного предлога, чтобы войти:

– Я прихожу за огнем. – Но разве не было ближайших соседей? – Я хотел попросить хлеба. – Но мешок твой полон припасами. – У нас не хватило вина. – Но с виноградного сбора едва прошло несколько дней. – Я бежал от волка. – Где же следы волка? – Я пришел охотиться на птиц. – Зачем же не идешь домой, окончив охоту? – Я хочу видеть Хлою. – Но разве я смею в этом признаться отцу и матери девушки? – Не постучаться ли без всякого предлога? – Нет, это уж слишком подозрительно. Самое лучшее – уйти, ничего не сказав. Весной увижу Хлою, потому что, чувствую, рок не судил мне видеть ее эту зиму.

Рассуждая так, он уже собрал птиц и хотел удалиться, когда бог любви сжалился над ним. Вот что случилось.

VII

Дриас с домашними возлежал за столом. Куски мяса были уже распределены, хлеб подан, вино смешано в кубках, как вдруг одна из овчарок, воспользовавшись минутой рассеянности, схватила кусок, выскочила в дверь и убежала. Дриас, взбешенный, потому что собака унесла его собственную долю, взял палку и пустился в погоню. Преследуя овчарку, пробежал он мимо плюща, заметил Дафниса, с охотничьей ношей на плечах, собравшегося уходить, остановился, сразу забыл все, и собаку, и мясо, крикнул ему громким голосом: «Здравствуй, сынок!» – крепко обнял, поцеловал и повел за руку в дом. Когда Дафнис и Хлоя увидели друг друга, они едва не упали от волнения. Но, сделав усилие, чтобы удержаться на ногах, приветствовали друг друга и обнялись: в этих объятьях нашли они как бы взаимную опору.

VIII

Дафнис, осчастливленный тем, на что не смел надеяться – и свиданием, и поцелуем, сложил на стол свою ношу. Рассказал, как, соскучившись взаперти, пошел охотиться на дроздов, как наловил их, одних силками, других клеем, пользуясь их жадностью к ягодам мирта и плюща. Его похвалили за умную забаву и пригласили возлечь и взять один из кусков мяса, оставленного собакою. Хлою попросили разлить вино, что она исполнила с радостью. Девушка услужила сперва всем прочим, Дафнису же – последнему. Она притворилась, что сердита на него за то, что он хотел вернуться домой, не повидавшись с нею. Но прежде, чем подать ему чашу, омочила в вине свои губы. И Дафнис, хотя чувствовал сильную жажду, пил медленными глотками, чтобы продлить наслаждение.

IX

Скоро мясо и хлеб исчезли со стола. Тогда, не вставая, возлежавшие начали его расспрашивать о Миртале и Ламоне, называли их счастливыми, потому что они имели в нем такую опору старости. Эти похвалы были для него тем приятнее, что Хлоя слышала их. Когда же хозяева удержали его до следующего дня, сказав, что готовят жертвоприношение богу Вакху, Дафнис в восторге едва не почтил их самих, как богов. Тотчас вынул из сумки много лепешек, испеченных на меду, и пойманных птиц. Приготовили ужин. Чаши снова наполнились; в огонь подложили хвороста, он вспыхнул ярче, и только что наступила ночь, опять возлегли за стол. Часы пролетали за часами в рассказах и песнях. Потом пошли спать – Хлоя с матерью, Дриас с Дафнисом. Хлоя думала только об одном – о предстоявшей утром радости увидеть Дафниса. А он обманывал себя призрачным счастием, находя отраду в том, чтобы лежать рядом с отцом Хлои; он сжимал его в объятьях и целовал с нежностью, думая во сне, что обнимает и целует Хлою.

X

Утро было холодное. На дворе пронзительный морозный ветер обжигал лицо. Они встали, принесли в жертву Вакху годовалого козленка, развели большой огонь и начали готовить пир. Между тем, как Напэ пекла хлеб, а Дриас жарил козленка, Дафнис и Хлоя, улучив свободную минуту, пошли за ворота к плющу. Здесь расставили силки, расположили палочки с клеем и поймали множество птиц. В то же время не прекращались ни поцелуи, ни ласковые речи.

– Я ведь для тебя пришел, Хлоя.

– Знаю, Дафнис.

– Для тебя убиваю бедных дроздов.

– Чего же ты хочешь от меня, милый Дафнис?

– Не забывай меня!

– Я уже поклялась, что не забуду тебя, призвав в свидетельницы Нимф той пещеры, куда мы вернемся, только что снег растает.

– Когда-то он еще растает! Видишь, какие сугробы. Боюсь, что я погибну раньше, чем снег.

– Мужайся, Дафнис. Солнце уже греет.

– О, если бы, Хлоя, солнце было так же горячо, как тот огонь, который пожирает мне сердце!

– Ты смеешься, ты хочешь обмануть меня.

– О, не говори так, заклинаю тебя козами, которыми ты заставила меня клясться!

XI

Хлоя отвечала Дафнису, как эхо, когда Напэ их позвала. Охотники прибежали с добычей, еще более обильной, чем намедни. После возлияний Вакху, пообедали, возложили венки плюща на голову. Когда пришла пора, восславив Вакха и пропев гимн Эвоэ, Напэ и Дриас отпустили Дафниса. Наполнив ему сумку хлебом и мясом, дали горлиц и дроздов, чтобы он отнес их в подарок Ламону и Миртале, говоря, что поймают других, пока стоит зима и плющ покрыт кистями ягод. Дафнис, прощаясь, поцеловал по очереди всех, но Хлою – последнюю, чтобы поцелуй остался на его губах несмешанным и чистым. С той поры находил он разные предлоги для посещений, так что зима прошла для них не совсем без любви.

XII

В начале весны, когда только что показалась земля сквозь тающий снег и трава зазеленела, пастухи выгнали в поле стада; раньше всех – Дафнис и Хлоя, как служители великого Пастыря. Сперва побежали они в пещеру Нимф, потом к Пану, наконец, к дубу и уселись на корни его, наблюдая за стадами, целуясь. Затем пошли взглянуть, не найдется ли цветов, чтобы сплести венок богам. Но цветы едва рождались под веянием Зефиров и нежной теплотою солнца. Все же нашлись фиалки, нарциссы, ландыши, все ранние цветы, растущие первой весной. После того как Дафнис выдоил коз и овец, увенчали они гирляндами изваяния богов и совершили возлияние весеннего молока. Потом сели поиграть на свирели, как будто затем, чтобы пробудить соловьев. А те уже робко щебетали в кустах и снова начинали прославлять богиню Итис, как будто после долгого молчания припоминали забытые песни.

XIII

Овцы блеяли, ягнята прыгали и, склоняясь под брюхом маток, сосали им вымя. Бараны преследовали овец, у которых еще не было ягнят, подымались и покрывали, один одну, другой другую, каждый в свою очередь. Козлы, еще более пламенные, бегали за козами, скакали вокруг них сладострастно и ревновали. У каждого козла были свои жены, и он ревниво оберегал их от соперников. Такое зрелище и в стариках воскресило бы вожделение любви, – тем более в Дафнисе и Хлое, юных, томимых желаниями, давно уже искавших любви. Все, что они видели и слышали, воспламеняло их. Они истаивали, искали большего, чем поцелуй и объятья.

В особенности Дафнис, который вырос и возмужал во время зимнего отдыха, – целовал ее с пылкостью, обнимал жадно, сделавшись более смелым и предприимчивым.

XIV

Он молил Хлою позволить ему все, чего он хочет, – полежать с ним рядом голою дольше, чем они до сей поры лежали.

– Ведь это – единственное из наставлений Филетаса, – убеждал он ее, – которого мы не исполнили, единственное лекарство от любви!

Когда она его спрашивала, что может быть большего, чем целоваться, обнимать друг друга и лежать вместе, и что хочет он делать, когда будет лежать голый рядом с нею, Дафнис отвечал: – То самое, что делают бараны с овцами и с козами козлы. Ты видишь, как потом они затихают, не бегают от своих любовников, а те уже их не преследуют. Они мирно пасутся, как будто наслаждаясь общею негою. Должно быть, находят они в этом такую сладость, которая побеждает всю горечь любви.

– Но разве ты не видишь, Дафнис, как делают бараны с овцами, козлы с козами?.. А ты хочешь, чтобы мы лежали вместе, и при том еще голыми: посмотри же, насколько их шерсть гуще и толще ткани наших одежд…

Дафнис поверил, лег рядом с нею и долго сжимал ее в объятьях. Но он не умел сделать того, чего так томительно хотел. Тогда юноша сел на землю и заплакал, горюя, что в любви он неискуснее козлов.

XV

По соседству жил земледелец, человек уже не первой молодости, именем Хромис, обрабатывавший наследственную землю. У него жила молоденькая горожанка, бойкая, хорошенькая, более нежная и стройная, чем сельские женщины. Звали ее Ликенион. Каждое утро видела она, как Дафнис проходил мимо ее окон, выгоняя коз на пастбище, каждый вечер тою же дорогой возвращался он с поля. И хотелось ей сделать пастуха своим любовником, обольстив подарками. Однажды Ликенион подстерегла его и, оставшись с ним с глазу на глаз, предложила флейту, медовых сот, охотничью сумку из оленьей кожи. Но сказать ничего не посмела, подозревая, что он любит Хлою, потому что заметила, что Дафнис занят пастушкою, хотя и догадывалась об этой любви только по их взорам, выражению лиц и взаимным улыбкам. В тот самый день, сказав Хромису, что намерена посетить соседку-родильницу, с утра она пошла по их следам, спряталась в засаду так, чтобы ее не могли увидеть, и подслушала все, что они говорили, подсмотрела, что они делали. Увидела и слезы Дафниса. Сжалившись над бедными детьми и подумав, что боги посылают ей редкий случай сделать вдвойне хорошее дело – помочь им в затруднении и утолить собственные желания, решилась она прибегнуть вот к какой хитрости.

XVI

На следующее утро, снова отлучившись со двора, под предлогом посещения родильницы, пошла она прямо к дубу, где сидели Дафнис и Хлоя. С великим искусством притворившись огорченной, Ликенион стала кричать:

– Ко мне, Дафнис! Горе, горе! Из двадцати гусей моих орел похитил самого лучшего. Но так, как ноша слишком тяжела, он не мог унести ее в гнездо на вершину скалы и опустился с добычей в глубине того леса. Заклинаю тебя Нимфами и вот этим Паном, пойдем со мною в лес, потому что одна я боюсь. Спаси мою птицу! Может быть, убьешь ты и орла, и он больше не будет похищать у вас козлят и ягнят. Хлоя тем временем посмотрит за стадом: ведь козы твои слушаются ее, как тебя самого, потому что вы всегда вместе.

XVII

Дафнис, ничего не подозревая, встал, взял посох и последовал за Ликенион. Она увела его как можно дальше от Хлои и, достигнув темной чащи леса, усадила на берегу ручья.

– Дафнис, – молвила она, – ты любишь Хлою. Нимфы открыли мне это сегодня ночью; рассказали в сновидении, как ты плакал вчера, и повелели помочь твоему горю, наставив в любовном искусстве. Знай же, есть нечто большее, чем поцелуи, объятья и то, что ты наблюдал у баранов и козлов: есть иные ласки, соединение более сладостное, чем все, что ты знаешь. Ибо восторг можно продлить. И так, если только ты хочешь утешиться в своем горе, найдя то самое утоление, которого ищешь, приди, отдайся мне, о нежный и радостный ученик: в угоду Нимфам я научу тебя всему!

XVIII

При этих словах Дафнис не мог удержать своей радости; простодушный поселянин, невинный пастух, к тому же юный и влюбленный, припал он к ногам Ликенион, молил как можно скорее научить его искусству любви, чтобы он мог наконец сделать Хлое то, чего желает. И как будто бы это было, в самом деле, некоторое великое таинство, обещал ей козленка, только что отнятого от матки, свежие сливочные сыры и самую матку-козу. Ликенион, видя в пастухе простоту еще большую, чем предполагала, принялась учить его так: велела сесть, как можно ближе и, не смущаясь, целовать ее точно так, как они делали с Хлоей, ничего не упуская – сжимать ее в объятиях и лечь рядом с нею на землю. Когда юноша сел, обнял ее и лег рядом с нею, – видя, что он достаточно подготовлен и весь горит желанием, она приподняла его тихонько, привлекла и положила на себя. Потом, все уже казалось простым и легким, ибо сама природа учила его тому, что он должен был делать.

XIX

Только что урок любви был кончен, Дафнис, еще сохраняя свое сельское простодушие, хотел тотчас же бежать к Хлое и сделать с нею то, что узнал, как будто боялся, откладывая, забыть урок. Но Ликенион удержала его и молвила:

– Слушай, Дафнис, вот что тебе еще следует знать: так как я уже не девушка, то для меня это было легко. Другой мужчина, ранее тебя, научил меня любви, и в награду я отдала ему мою девственность. Но Хлоя, когда в первый раз вступит с тобою в этот поединок, – будет кричать, плакать и сопротивляться… Ты же не бойся. И убедив ее отдаться, приведи в это самое место, чтобы никто не услышал, если она будет кричать, никто не увидел, если она будет плакать и сопротивляться. Помни также, что я первая, раньше Хлои, сделала тебя мужчиной.

XX

Ликенион, довершив свой урок, пошла в другую сторону леса, как будто продолжая поиски пропавшего гуся. Дафнис же, размышляя о том, что она ему сказала, чувствовал, как его первая решимость ослабевает, и не смел требовать у Хлои большего, чем объятья и поцелуи. Ему не хотелось, чтобы она звала на помощь, как будто он причинял ей вред, чтобы она плакала и сопротивлялась, как будто он ей враг. Все это пугало его, неискушенного в любви. Вот почему он вышел из леса с твердою решимостью наслаждаться только обычными ласками. Вернувшись туда, где она сидела, увидел он, что пастушка плетет венки из фиалок; чтобы лучше обмануть ее, юноша сказал, что вырвал гуся из орлиных когтей, – обнял ее крепко и стал целовать точно так, как в любовном поединке с Ликенион, потому что знал, что эти ласки не опасны. Она возложила венок на его голову, поцеловала ему кудри, и они казались ей более душистыми, чем фиалки. Потом вынула из охотничьего мешка сушеные фиги и несколько маленьких хлебов, которые дала ему, чтобы подкрепить его силы. И когда он ел, брала в рот куски из его рта, как птенец из клюва матери.

XXI

Среди этого угощения, когда они были заняты более поцелуями, чем едою, появилась рыбачья лодка, плывшая вдоль берега. На море царила тишина, поверхность воды была зеркальной, и рыбакам приходилось работать веслами, что они усердно делали, так как везли в город только что пойманную рыбу для богатого дома. Гребли и пели, по обычаю матросов, чтобы обмануть усталость. Хозяин запевал морскую песню, и прочие гребцы, мерно опуская и подымая весла через некоторые промежутки, хором подхватывали. Пока ехали в открытом море, звук терялся в необъятности воздуха; когда же, обогнув высокий утес, въехали в глубокий залив, похожий на рог новой луны, голоса их сразу сделались громче, песня гребцов явственнее донеслась к берегу, потому что глубокий овраг в самом конце равнины, подобный слуховому рожку, умножающему звук, повторял, как верное эхо, долетавшие звуки. И эхо было столь ясное, что слышались в нем и шум весел, и песня гребцов. Соединяясь и не мешая друг другу, они очаровывали слух. Только что в море звук умирал, как земля рождала отзвук, который следовал за ним и умножал его, не смешиваясь.

XXII

Для Дафниса в этом не было ничего нового. Он только смотрел на море, любуясь лодкой, скользившей по влажной равнине быстро, как птица, и стараясь запомнить песню, чтобы сыграть ее на флейте. Но Хлоя, слышавшая в первый раз отзвук, называемый эхом, то устремляла взоры на море, когда гребцы подхватывали хором песнь, то оборачивалась к лесу, желая увидеть, кто отвечает. Заметив, что молчание опять воцарилось в овраге, когда они проехали, спросила она Дафниса: нет ли другого моря за мысом, другой лодки, с другими гребцами, поющими ту же песнь, и не сразу ли все замолчали? Дафнис, нежно улыбнувшись, еще нежнее поцеловав ее, возложил на голову Хлои венок из фиалок и начал рассказывать басню о нимфе Эхо, потребовав, как платы за рассказ, десяти поцелуев.

XXIII

«Есть множество различных Нимф, о милая Хлоя; одни живут в садах, другие – в рощах, третьи – в поле; все они прекрасны и любят гармонию. От одной из этих Нимф родилась Эхо, смертная по отцу, прекрасная, как мать-полубогиня. Нимфы вскормили ее, Музы научили играть на свирели, флейте, лире, кифаре и петь различные песни. Достигнув цвета юности, водила она хороводы с Нимфами, пела песни с Музами. Но не хотела принадлежать ни человеку, ни богу, потому что возлюбила девственность. Пан завидовал ее пению, досадовал на то, что не может насладиться ее красотою, и, возненавидев Эхо, возбудил в пастухах безумную ярость. Как стая волков или жадных собак, разорвали они девушку на части, раскидали в окрестностях члены ее, все еще полные музыки. И земля приняла их и приютила в угоду Нимфам. Земля сохранила ее песни, и, по милости, дарованной Музами, Эхо все еще говорит и вторит звукам, как некогда певунья, – вторит голосу людей и богов, свирели и кифаре, и рыканию хищного зверя. Подражает и Пану, когда он играет на флейте; козлоногий прыгает, бегает по горам, и одна у него забота – изловить шалуна, который прячется, и подражает ему, и дразнит».

По окончании рассказа Хлоя подарила Дафнису не десять, а гораздо больше поцелуев, потому что нимфа Эхо повторила почти каждое слово его, подтверждая, что все это – истина.

XXIV

Солнце день ото дня становилось жарче, так как весна кончалась, наступало лето. Вместе с тем ожидали их новые радости, обычные спутницы лета. Он плавал в реках; она купалась в ручьях. Он играл на флейте, соревнуясь с благозвучным ропотом сосен; она пела, соперничая с соловьями. Оба охотились на болтливых кузнечиков, брали в плен певучих цикад, рвали цветы, потрясали деревья и ели новые плоды. Потом ложились вместе, голые, под одну козлиную шкуру, и Хлоя легко могла бы сделаться женщиной, если бы Дафниса не удерживал страх причинить ей боль. И нередко, опасаясь, что не будет в силах преодолеть желание, он не позволял ей снимать одежду. Хлоя удивлялась, но не смела спросить, чего он боится.

XXV

В течение лета много было у нее женихов. Со всех сторон приходили к Дриасу сватать Хлою. Одни приносили подарки, так что жена Дриаса, Напэ, рассчитывая на хорошую прибыль, советовала поскорее выдать Хлою замуж и не держать в доме взрослой девушки, которая, не сегодня завтра, где нибудь в поле, могла продать свою девственность первому встречному пастуху за корзину яблок или розовый венок. Лучше же, говорила она, сделаем ее доброю хозяйкою, да и сами получим хороший подарок, который сохраним для нашего родного сына, – ибо незадолго перед тем родился у них мальчик. Иногда Дриас готов был уступить этим доводам и соблазниться предложениями, более выгодными, чем мог ожидать отец бедной пастушки. А иногда ему приходило на ум, что Хлоя не создана для мужа-поселянина, что если найдутся отец и мать ее, то она сделает Дриаса и всех его родных богачами. И старик медлил ответом, откладывал со дня на день, получая тем временем множество подарков. Хлоя видела это, огорчалась, но долго скрывала от Дафниса, чтобы не причинить ему горя. Наконец, когда однажды он настаивал, молил и выпытывал, Хлоя, подумав, что муки сомнения хуже самой горькой правды, рассказала все, – сколько у нее женихов, как они богаты, и как Напэ торопит свадьбу, и как Дриас, не отказывая никому, откладывает дело до сбора винограда.

XXVI

Этот рассказ привел Дафниса в негодование: он сел, начал плакать, говоря, что умрет, если Хлоя не будет приходить на пастбище, и не только он, но и овцы Хлои, если отнимут у них любимую пастушку. Потом немного оправился, мужество вернулось к нему, и он подумал, нельзя ли сделать так, чтобы Дриас выдал за него Хлою замуж. Он уже считал себя в числе женихов и надеялся легко победить соперников. Одно только его беспокоило. Ламон не был богат, что несколько уменьшало преимущества Дафниса. Тем не менее решился он посватать ее, и она одобрила его намерение. Юноша, однако, ничего не посмел сказать Ламону, но более храбрый с Мирталой, открыл ей любовь свою и намерение жениться на Хлое. Миртала сообщила об этом ночью Ламону, которому намерение Дафниса не понравилось. Он побранил ее за то, что она хочет женить на дочери бедного пастуха отрока, которому памятные знаки пророчат счастливую долю, который, если родители его отыщутся, освободит их самих, Ламона и Мирталу, от рабства и даст им больше земли во владение, чем теперь они занимают для обработки. Миртала, боясь, чтобы любовь не довела Дафниса до какого-нибудь опасного и неразумного поступка, если отнять у него последнюю надежду, – смягчила отказ предлогами.

– Дитя мое, мы бедны, – сказала она, – и не можем ничего давать из дому, а напротив, желали бы взять в дом девушку с приданым. Устрой это как-нибудь, попроси Хлою, а она пусть скажет отцу, чтобы он согласился на свадьбу, не требуя приданого. Хлоя, конечно, тоже тебя любит и пожелает лучше разделить ложе с бедным и красивым юношей, чем с богатым уродом.

Миртала была уверена, что Дриас ни за что не согласится, имея под рукою более выгодных женихов, и думала, что ей удалось ловко обойти вопрос о женитьбе. Дафнис, в свою очередь, ничего не мог возразить. Но, видя себя далеким от цели своих желаний, сделал то, что обыкновенно в таких случаях делают несчастные любовники: начал плакать и призывать Нимф на помощь. Они явились к нему ночью, во сне, имея тот же вид и облик, как в первый раз. Опять старшая обратилась к нему и сказала:

– Женитьбу Хлои устраивает бог иной, – мы же сделаем тебе подарок, который смягчит Дриаса. Корабль молодых метимнийцев, у которого козы твои перегрызли ивовый канат, целый день носился по прихоти ветра, уплывая в открытое море. Но в полночь ветер изменился, подул с моря к берегу и пригнал корабль на острые камни соседнего мыса. Судно разбилось, груз пошел ко дну. Только мошну с тремя тысячами драхм выбросили волны на прибрежный песок, и до сей поры лежит она там, скрытая под водяными травами, рядом с падалью дельфина. Зловоние удаляло всех прохожих – вот почему никто не видел мошны. Поди, возьми ее и отдай. Теперь нужно тебе только казаться не бедным, но время наступит, когда ты будешь богат.

XXVII

Молвив так, богини скрылись вместе с мраком ночи. Дафнис проснулся, вышел из дому, радостный, и поспешно погнал стадо на пастбище. Поцеловав Хлою, помолившись Нимфам, спустился он к морю, как будто для омовения, – пошел по берегу, влажному от прибоя, отыскивая три тысячи драхм. Не долго пришлось ему трудиться, так как запах гниющего дельфина, выброшенного волнами на песок, скоро достиг до него, указывая путь. Он пошел прямо к означенному месту и, разгребая водоросли, увидел мошну с деньгами. Взял ее, спрятал в мешок и, прежде чем удалиться, возблагодарил Нимф и море. Хотя он был пастух, но море казалось ему теперь более родным и любезным, чем суша, так как оно благоприятствовало его любви.

XXVIII

Имея деньги, не стал он терять времени даром. Считая себя самым богатым не только из окрестных поселян, но вообще из всех людей, тотчас побежал к Хлое, рассказал сновидение, показал мошну и попросил, чтобы она посмотрела за козами. Потом во весь дух побежал к Дриасу и, увидев его с женою (они молотили хлеб на току), прямо повел речь о свадьбе и молвил так:

– Выдай за меня Хлою замуж. Я хорошо играю на флейте, умею подрезать виноградные лозы, сажать деревья, пахать и веять хлеб. А какой я пастух, о том спроси Хлою: дали мне стадо в пятьдесят коз, и я его удвоил. Я воспитал племя больших, красивых козлов, тогда как прежде надо было для случки водить наших коз в чужие стада. К тому же я молод, ваш сосед и во всем безупречен. Коза вскормила меня, так же как Хлою овца. Кроме всех этих преимуществ перед другими женихами, не уступлю я им и в цене подарка. Они обещают каких-нибудь коз, овец, пару тощих волов или зерна столько, что разве курам на корм; я же предлагаю тебе три тысячи драхм, – только пусть об этом не знает даже отец мой, Ламон.

И он отдал ему деньги, обнял и поцеловал.

XXIX

Дриас и Напэ, удивленные видом богатства, обещали отдать ему Хлою и выхлопотать у Ламона согласия. Напэ с Дафнисом остались на гумне и продолжали гонять волов вокруг тока, вытряхая зерно из колосьев молотильными граблями, а Дриас, спрятав мошну в тот же ларь, где хранились памятные знаки Хлои, поспешил к Ламону и Миртале, чтобы сватать – неслыханное дело! – для невесты жениха. Он застал их тоже за работой; они ссыпали в меру только что провеянный ячмень, жалуясь, что собрали чуть ли не меньше, чем посеяли. Ламой сказал в утешение, что везде плохой урожай. Потом заговорил о женитьбе Дафниса, уверяя, что другие женихи предлагают большие подарки; от них же, от Ламона и Мирталы, он ничего не возьмет, а, напротив, еще даст им кое-что сам. Напомнил также, что дети воспитаны вместе, вместе водили в поле стада и так подружились, что их теперь не легко разлучить; наконец, что они и по возрасту муж и жена. К этим доводам прибавил он много других, как человек, получивший три тысячи драхм за то, чтобы их убедить. Ламой не мог сослаться ни на свою бедность, так как родители невесты ничего не требовали, ни на молодость Дафниса, который был в это время взрослым юношей. Истинной же причины, то есть того, что Дафнису прочил он более завидную долю, чем брак с его дочерью, старик не хотел открывать. Немного помолчав и подумав, ответил он так:

XXX

– Разумно поступаете вы, отдавая преимущество соседям перед чужими, не соблазняясь богатством и уважая честную бедность. Да наградят вас Пан и Нимфы! Что до меня, я был бы не менее рад, чем вы. Ибо годы мои уже преклонные, я нуждаюсь в опоре, а союз с вашим домом не могу не почесть за великое счастье. К тому же и Хлоя будет отличной женой, – она прекрасная и добрая девушка, во всем безупречная. Но я – раб, и все, что есть у меня, принадлежит не мне, а господам моим. Следует, сообщив им об этом деле, испросить согласи я. Ежели будет на то ваша воля, отложим свадьбу до осени. Я слышал от тех, кто приезжает из города, что господин мой будет здесь к тому времени. Тогда мы и сыграем свадьбу, а пока пусть они любят друг друга, как брат и сестра. Только, молвить правду, ты хочешь сделать своим зятем того, чья кровь благороднее нашей.

Так он сказал, обнял его и предложил чего-нибудь выпить, ибо час был полуденный. Потом проводил, оказывая всяческое внимание и стараясь его учествовать.

XXXI

Дриас, который не пропустил мимо ушей последних слов Ламона, ушел, раздумывая, кем бы мог быть Дафнис.

– Его кормилицей была коза, – значит, боги о нем заботятся. Он красив и ничуть не похож на этого курносого старика и его лысую жену. Он подарил мне три тысячи драхм, – легко сказать! – да ведь козий пастух и орехов столько не найдет в лесу, сколько у него оказалось червонцев! Кто знает, не подкидыш ли он, так же как Хлоя? Не нашел ли его Ламон, как я – Хлою? Не было ли при нем таких же памятных примет, какие нашел и я? Да будет так, о Пан и любезные Нимфы! Может быть, когда найдутся его родители, откроется и тайна Хлои.

Так размышляя, подошел он к своему гумну и увидел Дафниса, который ожидал ответа в большой тревоге. Он успокоил его, назвал своим зятем, сказал, что свадьбу сыграют по осени и, пожимая руку, дал ему слово, что Хлоя никому не будет принадлежать, кроме Дафниса.

XXXII

Отказавшись закусить и выпить, Дафнис полетел к Хлое. Она только что выдоила овец и приготовляла творог для сыра, когда он принес ей радостную весть. С той поры, считая Хлою женой своей, Дафнис целовал ее открыто, как невесту, и помогал ей во всех работах: нацеживал подойники, заквашивал молоко на творог и сыр, сажал ягнят-сосунков под матку, как собственных козлят. Потом, сделав все, что нужно, шли они купаться, ели, пили вместе, гуляли, искали спелых плодов. А плодов было вдоволь, так как наступило время года, когда все зреет: всякие груши, садовые и лесные, множество яблок; одни упали на землю, другие еще висели на деревьях; упавшие отличались более нежным запахом, а те, что на ветках – более чистым румянцем; первые имели вкус душистого вина, вторые блестели, как золото. Была одна яблоня, с которой все уже собрали, так что не было на ней ни листьев, ни плодов; все ветки были голые. И только на самой вершине осталось одно последнее яблоко, большое, прекрасное, более душистое и сочное, чем все прочие. Должно быть, тот, кто собирал плоды, побоялся лезть так высоко и не сорвал его, или же судьба сохранила прекрасный плод для любящих.

XXXIII

Дафнис, только что заметил яблоко, полез на дерево, как ни разубеждала его Хлоя. Видя, что он не слушает просьб ее, она оставила его и вернулась к стаду. А Дафнис взлез на вершину дерева, сорвал яблоко, поднес Хлое и молвил:

– Девушка! Прекрасные летние дни вскормили это яблоко. На прекрасном дереве выросло оно. Солнце его позлатило, судьба сберегла. Мог ли я допустить, увидев его, чтобы оно упало на землю, чтобы стада, проходя, растоптали его, чтобы ползучий гад осквернил его ядом или чтобы, оставшись там, в высоте, на диво всем, оно было испорчено временем? Афродите дано было яблоко, как награда за красоту, – и тебе я дарю его, как залог твоей победы. Судья богини был пастухом, и я – пастух.

Молвив так, опустил он тихонько яблоко за одежду, на грудь ее. Хлоя, видя Дафниса близко, поцеловала его, и ему не пришлось раскаиваться в том, что он лез так высоко на дерево, ибо она отдарила его поцелуем, более драгоценным, чем золотое яблоко.

Книга четвертая

I

В те дни прибыл из Митилены раб, посланный к Ламону господином его, с вестью, что он намерен приехать незадолго до виноградного сбора, чтобы видеть, не причинило ли какого-нибудь вреда нападение метимнийцев. Уже летний зной сменила прекрасная осень. Ламон готовил все к приему господина и заботился, чтобы взоров его ничто не оскорбило: очистил родники, чтобы вода их была прозрачна, очистил двор от навоза, чтобы дурной запах не потревожил господ, привел в порядок сад, чтобы он услаждал их взоры.

II

Этот сад был красоты чудесной, великолепия царственного. Расположенный на высоком месте, имел он одну стадию в длину, четыре плетра в ширину, образуя продолговатый четырехугольник. Здесь виднелись деревья всевозможных родов – яблони, мирты, груши, гранаты, фиги, маслины. Рядом вились лозы, свешиваясь гирляндами с яблонь и груш, и гроздья, уже янтарные, соперничали с другими плодами. Кроме плодовых деревьев, были кипарисы, лавры, платаны и сосны. По ветвям их, вместо лоз, извивались побеги плюща, и гроздья его, уже черные, напоминали виноград. Плодовый сад находился внутри и был защищен отовсюду деревьями, не приносящими плодов, которые окружали и покрывали его, образуя непроницаемую стену. И все обнесено было невысокою каменною оградой. Каждое дерево росло на свободе, не мешая соседям, так как стволы расположены были правильно, на некотором расстоянии друг от друга; и только вверху ветви соединялись, смешивая листву. Все сделала природа, и все в то же время казалось совершенным произведением искусства. Здесь были и цветники: одни из цветов выросли сами, другие были посажены. Садовник заботился о розах, гиацинтах, лилиях; а фиалки, нарциссы, маргаритки росли, никем не посеянные. Здесь летом была тень, весной цветы, осенью плоды и во всякое время года неизъяснимое очарование.

III

Между деревьями открывался далекий вид на равнину, где можно было отличить пастухов, пасущих стада. Взоры отрадно покоились на море и кораблях, стоявших у берега – новое наслаждение, которое увеличивало прелесть этого места. В самой середине сада, на перекрестке двух аллей, пересекавших его вдоль и поперек, возвышался храм бога Вакха с жертвенником. Побеги плюща обвивали мрамор алтаря; колонны были затканы виноградными лозами. На внутренних стенах художник изобразил подвиги Вакха – рождающую Семелу, уснувшую Ариадну, закованного Ликурга, растерзанного Пентея. Здесь можно было видеть и поражение Индийцев, и превращение Тирренских мореходов. Всюду – сатиры, попирающие гроздья, всюду – вакханки, пляшущие хороводами. Художник не забыл и Пана: козлоногий сидел на скале, играя на флейте, и под мерную песню его сатиры скакали в точилах, вакханки плясали.

IV

Таков был сад Ламона. Он заботился о нем усердно, очищал от сухих ветвей, подымал поникшие лозы, украшал изваяние Вакха цветами. Ключ, найденный Дафнисом, питал цветники. То был в самом деле «ключ цветов», хотя его и назвали ключом Дафниса. Ламон велел сыну получше откормить коз, думая, что хозяин, после долгого отсутствия, пожелает видеть стадо. Но Дафнису нечего было бояться: он знал, что достоин похвалы, так как удвоил стадо: волк не похитил ни одной козы, и они были толще овец. Тем не менее, желая снискать особое благоволение господина, от которого зависела женитьба его на Хлое, он посвящал стаду все свои труды и все свое внимание. Раньше обычного времени выходил с ними в поле, домой возвращался позже. Два раза в день водил на водопой; отыскивал жирные пастбища. Наделал также новых подойников, больших кадок для молока, свежих плетенок для сыру. Так заботился он о красоте своих коз, что маслом натирал им рога, гребнем расчесывал шерсть. И стадо казалось священным стадом бога Пана. Хлоя делила с Дафнисом труды и заботы о козах, не жалея времени, пренебрегая собственным стадом. И ему казалось, что, благодаря лишь ей, козы сделались такими красивыми.

V

Среди этих трудов застал их второй вестник из города с приказанием, как можно скорее окончить сбор винограда. Он говорил, что должен остаться, пока не выдавят сладкого вина, потом ехать в город и вернуться с господином ко времени сбора последних плодов. Этому вестнику, которого звали Евдром (Быстроногий), – ибо обязанность его состояла в быстром беге, – оказали радушный прием. Тотчас приступили к делу: собрали виноград, выдавили, слили вино в бочки. Но лучшие гроздья оставили на ветках, чтобы городские жители могли насладиться как бы некоторым видом и подобием виноградного сбора.

VI

Когда Евдрому пришла пора вернуться в город, Дафнис сделал ему много подарков, предложил все, что может дать козий пастух: прекрасные сыры, молодого козленка, белую овечью шкуру с длинною шерстью, чтобы укрываться зимою в дороге. Евдром, восхищенный, поцеловал Дафниса, обещал похлопотать за него у господина и ушел в дружеском расположении. Дафнис же остался, погруженный в беспокойное раздумье, вместе с Хлоей. Бедный мальчик, до сей поры привыкший видеть только овец, коз, поселян и Хлою, первый раз должен был предстать пред лицо господина, которого знал лишь по имени. Она была тоже в немалой тревоге за Дафниса: чем-то еще, думала, кончится свидание с хозяином? И свадьба их пробуждала в ней опасения: боялась она, чтобы все не рассеялось, как дым, как сон. Теперь, целуясь, они так прижимались друг к другу, как будто хотели слиться в одно существо. Но поцелуи были печальны, объятья тревожны, словно хозяин уже приехал, и, страшась, желали они укрыться от взоров его. Скоро новая беда увеличила их тревогу.

VII

По соседству жил волопас, именем Лампис, который также сватал Хлою и поднес Дриасу множество подарков, чтобы склонить его к согласию. Догадываясь, что Дафнис женится на Хлое, если получит согласие, искал он средства лишить их милости хозяина. Зная, что господин в особенности любит сад, Лампис решил осквернить и опустошить его. Рубить деревьев не смел, – стук топора мог бы его выдать. Лампис предпочел уничтожить цветы. Однажды ночью перелез через ограду и начал их рвать, ломать, топтать ногами, как дикий вепрь. Потом скрылся, никем не замеченный. Утром Ламой пошел в сад полить цветы ключевой водой.

Когда увидел он обезображенный цветник, отчаяние и запустение – злое дело врага, а не вора, то разодрал свою одежду и стал призывать богов на помощь, испуская громкие вопли. Миртала бросила то, что у нее было в руках, и прибежала к нему. Дафнис, который уже выводил коз на пастбище, вернулся, и все, при виде этого несчастия, начали стонать и плакать.

VIII

Конечно, по поводу цветов такое горе было бы чрезмерным: причиной их слез был страх перед господином. Впрочем, даже постороннего человека огорчило бы это зрелище: все было разрушено – виднелись только черные, влажные комья разрытой земли, да цветы, случайно спасшиеся от гибели, все еще блестели яркими красками, все еще были прекрасны, хотя лежали на земле, умирающие. И пчелы реяли над ними, с непрерывным жужжанием, как будто оплакивая злое дело. Ламон стонал в отчаянии:

– Горе, горе мне! О, мои бедные розы – как они сломаны! Мои грядки фиалок – как они растоптаны! Мои гиацинты и нарциссы вырваны с корнем! Придет весна, а они уже не будут зеленеть, придет лето – а они не распустятся; и осенью никто не наплетет из них венков. О, Вакх, покровитель наш, ужель тебе не было жаль этих бедных цветов, твоих милых соседей, которыми так часто мы украшали голову твою? Как мог ты допустить, чтобы на глазах у тебя ломали их, топтали ногами? Что теперь делать? Как показать господину обезображенный сад? Что подумает он, увидев это запустение? Повесит бедного старика на сосну, как Марсия! Может быть, повесит и Дафниса, подумав, что это козы растоптали цветник.

IX

Так воскликнул он, и слезы полились у него градом. Теперь все уже горевали не о цветах, а о собственной доле. Хлоя была в отчаянии, думая, что Дафниса могут повесить. Она молила богов, чтобы хозяин не приезжал вовсе, проводила дни в тревоге, и ей иногда казалось, что она уже видит, как Дафниса бичуют. Однажды вечером скороход Евдром прибежал с известием, что хозяин будет через три дня, а сын его, молодой господин, – завтра утром. Они решили подумать сообща о том, что делать, и попросили у Евдрома совета. Дружески расположенный к Дафнису, посоветовал он сперва сообщить обо всем молодому господину, обещая, с своей стороны, похлопотать, так как пользовался у него некоторым благоволением, в качестве молочного брата. На следующий день они сделали так, как он им сказал.

X

Астил приехал на коне, в сопровождении некоего шута-нахлебника, тоже ехавшего верхом. Астил был юноша, с подбородком, едва опушенным бородой. Гнафон же (так звали его спутника – блюдолиза) имел щеки, давно знакомые с бритвой. Ламон, сопровождаемый Мирталой и Дафнисом, вышел навстречу, упал к ногам Астила и стал молить, чтобы он сжалился над ним и спас от гнева отца старого бедного раба, ни в чем не виновного. Он поведал ему все. Астил был тронут; пошел в сад, увидел опустошенный цветник, обещал умолить отца и смягчить его гнев, сказав, что во всем виноваты его, Астиловы кони, так как он привязал их близ этого места, а они, играя, оборвали привязь, поломали и растоптали цветы. Ламон и Миртала пожелали ему благополучия за услугу. Дафнис поднес козлят, сыры, красивых птиц с птенцами, виноградные гроздья на лозе, яблоки на ветке, прибавив ко всему душистое лесбосское вино, лучшее из всех вин, какие есть в мире.

XI

Астил, поблагодарив его, пошел охотиться на зайцев, как богатый юноша, который думает о развлечениях и приехал в деревню в поисках новых забав. Гнафон же, умевший только есть, пить, напиваться и, напившись, развратничать, – увидев Дафниса, подносившего подарки, разжегся похотью. От природы любитель красивых отроков, восхищенный такой прелестью, какой и в городе не легко найти, решил он, приступив к Дафнису, достигнуть своих целей, уверенный, что с козьим пастухом дело будет ему стоить малого труда. Утвердившись в этом намерении, – вместо того, чтобы сопровождать Астила на охоту, спустился он на пастбище, к Дафнису, говоря, что желает взглянуть на коз, а в действительности он смотрел только на Дафниса. Чтобы задобрить пастуха, похвалил коз и попросил его сыграть на флейте какую-нибудь сельскую песенку. Потом сказал, что имеет большую власть у господ и не преминет сделать так, чтобы они отпустили Дафниса на волю.

XII

Думая, что мальчик приручен, он подстерег его однажды вечером на перекрестке, подбежал и начал обнимать……………………Дафнис долго не понимал; когда же понял, изо всей силы оттолкнул Гнафона, и блюдолиз, пьяный, без того едва державшийся на ногах, упал и покатился. Тем временем пастух убежал, проворный, как ланенок, покинув нахлебника в положении беспомощном и плачевном. С того дня Дафнис к нему не приближался. Переходя со стадом с одного пастбища на другое, избегал он его так же старательно, как искал Хлои. Гнафон не решался более преследовать отрока, увидев, что Дафнис столь же силен, как прекрасен. Он выжидал удобного случая, чтобы поговорить с Астилом, надеясь, что молодой господин подарит ему мальчика в полное владение, так как знал, что покровитель ни в чем ему не отказывает.

XIII

Пока нельзя было ничего сделать, так как Дионисофан только что приехал с Клеаристой, и по всему дому слышался стук лошадиных копыт, голоса рабов, мужчин и женщин. Гнафон воспользовался этим временем, чтобы приготовить длинную речь, которою намерен был потешить господина при первом удобном случае. Дионисофан, человек высокого роста, с проседью в волосах, по красоте и здоровью мог бы еще поспорить с молодыми людьми; к тому же был он богат, как немногие, любезен, как никто. В день приезда хозяин принес жертвы богам пастушеских и полевых работ – Деметре, Вакху, Пану, Нимфам – и задал пир всему дому. В следующие дни ходил осматривать полевые работы вместе с Ламоном; видя земли хорошо возделанными, виноградники в добром порядке, сад благоустроенным (так как Астил принял на себя вину в опустошении цветника), он был очень доволен, поздравил Ламона и обещал ему свободу. Затем пошел на пастбище, чтобы взглянуть на коз и козьего пастуха.

XIV

Хлоя убежала в лес, смущенная и напуганная шумной толпой. Дафнис остался, с длинношерстым козьим мехом на плече, с новым мешком у бедра, держа в одной руке свежие сыры, в другой – молочных козлят. Если это правда, что Аполлон хранил стада Лаомедона, то бог Солнца был конечно таким, каким тогда явился Дафнис. Он не молвил ни слова, только щеки зарумянились, склонился и поднес подарки.

– Господин, – произнес Ламон, – этот юноша пасет твоих коз. Ты дал мне пятьдесят маток и двух козлов; теперь у него сто коз и десять козлов. Посмотри, какие они жирные, какая у них длинная шерсть, и нет ни одного сломанного рога. Он приучил их к музыке: они все умеют делать по звуку свирели.

XV

Клеариста пожелала видеть, как они слушаются музыки. Она велела Дафнису поиграть козам на флейте, как он это обыкновенно делает, и обещала за труд новую тунику и сандалии. Дафнис усадил присутствовавших, как зрителей в театре, и, стоя под ясенем, вынул из мешка свирель и сперва заиграл слабо, чуть слышно. Козы насторожили уши, подняли головы. Потом – сильнее, как бы приказывая им пастись, и они начали щипать траву, склонив головы к земле. Затянул сладкую, нежную песню, и они сразу улеглись на траве. Извлек из флейты несколько острых пронзительных звуков, и они шарахнулись, побежали к лесу, как будто увидели волка. Но только что послышалась призывная песня, – вышли из рощи и радостно вернулись к его ногам. Слуги с большею точностью не исполняют приказаний господина. Все удивлялись, но в особенности Клеариста, которая поклялась, что не забудет подарков, обещанных красивому пастуху, так хорошо играющему на флейте. Потом вернулись домой обедать, и после трапезы господа послали Дафнису лакомых кусков.

XVI

Дафнис разделил угощение с Хлоей, радуясь неведомому вкусу городских блюд и думая теперь уже с большею надеждою о том, как бы получить согласие господина на свадьбу с Хлоей. Гнафон, после всего, что видел и слышал, решил, что жизнь потеряет для него цену, если он не будет обладать Дафнисом, улучил удобную минуту, когда Астил гулял в саду, повел его к жертвеннику Вакха, облобызал ему руки и обнял ноги. Молодой господин спросил, что это значит, и велел открыть все, поклявшись исполнить его желание. Тогда нахлебник воскликнул горестно:

– О господин, погиб, погиб твой бедный Гнафон! До сих пор всю жизнь я любил только есть и пить, клялся, что в мире нет ничего лучше доброго старого вина, предпочитал твоих поваров всем милетским отрокам, – и что же? Меня уже ничто не радует, кроме Дафниса. Я не могу прикоснуться ни к одному из тонких блюд, которых ныне каждый день готовят такое множество – мясов, рыб, медового пирожного. Мне хотелось бы сделаться козою, щипать траву и листья, чтобы слышать его флейту и чтобы он водил меня на пастбище. Спаси твоего Гнафона, сжалься над ним! А не то, – клянусь великими богами, – в последний раз наполнив себе чрево яствами, возьму я нож и зарежусь у двери Дафниса! И ты больше никогда не будешь звать меня своим любезным, маленьким Гнафоном, как всегда зовешь меня, лаская.

XVII

Блюдолиз заплакал и обнял ему ноги. Увидев это, Астил не мог победить жалости, тем более, что знал, по собственному опыту, страдания любви. Обещал выпросить Дафниса у отца и увести его в город, в качестве собственного слуги, для того, чтобы отдать его Гнафону. Потом, желая подразнить шута, спросил, как ему не стыдно вздыхать о козьем пастухе, сыне простого земледельца. И нарочно притворившись брезгливым, выражал свое отвращение к дурному запаху козлов. Гнафон, как человек, изучивший все басни за обеденными столами, – не без некоторого остроумия, ответил ему за себя и за Дафниса:

– Где бы ни была красота, человек ею пленен. Сохранились рассказы о том, как люди любили деревья, цветы, хищных зверей, хотя и достоин великой жалости любящий, который принужден бояться того, что любит. Конечно, Дафнис телом раб, но красота его свободна. О, только взгляни на эти кудри, подобные гиацинту, на эти глаза, блестящие из-под бровей, подобно драгоценному камню из-под золотой оправы! Посмотри на щеки его бледно-розовые и пурпурные, на уста, украшенные зубами, белыми, как слоновая кость. Кто не пожелал бы сорвать с этих уст благоуханный поцелуй? Что же касается дружбы к простому поселянину, пример богов оправдает меня: Анхиз был волопас, и Афродита им обладала; Бранхий водил коз на пастбище, и Аполлон любил его; Ганимед был пастух, и сам Громовержец похитил его на Олимп. Не побрезгуем же и мы отроком, которого слушаются козы, как будто они влюблены в него. Возблагодарим Зевесовых орлов за то, что они не похитили его на небо, не лишили землю такой неземной красоты!

XVIII

Астил, которого весьма развеселила эта защитительная речь, посмеялся и сказал, что любовь делает из людей риторов. Тем не менее он стал выжидать удобного случая, чтобы поговорить с отцом о Дафнисе. Но Евдром, незамеченный, услышал весь разговор. Расположение к Дафнису, которого он считал умным и добрым юношей, сожаление о цветущей красоте, предаваемой на поругание пьяному, развратному нахлебнику, побудили его, не медля, пойти к Дафнису и Ламону и открыть им все. Дафнис, вне себя, сперва думал бежать в сопровождении Хлои или умереть. Но Ламон, вызвав Мирталу за ворота, сказал ей:

– Жена, погибли мы: вот, когда откроется, что мы так долго скрывали. Теперь, может быть, Дафнису придется покинуть наш дом, коз и пастушескую жизнь. Но будь что будет! Клянусь Паном и Нимфами, даже если бы я должен был, как говорится, стать волом в стойло, не умолчу о судьбе Дафниса. Расскажу, где нашел его, как воспитал, покажу и памятные знаки, найденные при нем, – пусть узнает подлый блюдолиз, кого он осмелился любить, негодяй! Вынь и приготовь памятные знаки, чтобы они были у меня под рукою.

XIX

Порешив на том, вернулись они к Дафнису. А в это время Астил, улучив свободную минуту, приступил к отцу с просьбой, чтобы он отдал ему и позволил увезти Дафниса в город: этот пастух, по словам его, такой красивый юноша, что жалко оставлять его в деревне; Гнафон отлично может приучить его к полезной городской службе. Отец охотно согласился, велел позвать Ламона и Мирталу, чтобы сообщить им радостную весть, и объявил, что отныне Дафнис будет служить Астилу, вместо того чтобы пасти коз и козлов. Взамен обещал дать им двух пастухов. Рабы сбежались взглянуть на своего нового товарища и полюбоваться его красотой, когда Ламон, попросив позволения говорить, молвил так:

– Господин, послушай, что скажет тебе слуга твой старый и верный. Клянусь богом Паном и Нимфами, не солгу ни единым словом. Не я – отец Дафниса, и Миртале не дано было счастье иметь такого сына. Родители покинули его младенцем на произвол судьбы, быть может, потому, что у них было много других детей. Когда я нашел его, он лежал покинутый, и мальчика кормила одна из моих коз. Я похоронил эту козу в ограде нашего сада, в благодарность за то, что она была ему матерью. При нем нашел я памятные знаки. О господин мой, знай, что я сохранил их, и по ним можешь ты убедиться, что Дафнис не нам чета по крови. Пусть будет он рабом Астила, я против этого ничего не скажу. Но не могу допустить, чтобы сделался он игрушкою Гнафона, который хочет увезти его в город.

XX

Молвив так, старик замолчал и горько заплакал. Гнафон в ярости грозил ему побоями. Но Дионисофан, пораженный тем, что услышал, приказал Гнафону замолчать, бросив на него гневный взор. Затем начал расспрашивать Дамона, велел открыть всю правду и не сплетать басней, так как хозяин полагал, что старик все это выдумал с тою целью, чтобы у него не отнимали сына. Ламон продолжал упорствовать, клялся богами, выражал готовность подвергнуться жестокой казни, если бы оказалось, что слова его ложь. Тогда Дионисофан, желая посоветоваться с Клеаристой, которая здесь же присутствовала, подошел к ней и произнес вполголоса:

– Зачем Ламону лгать? Я же сказал, что даю ему двух пастухов взамен Дафниса. Да простому поселянину и не выдумать столь хитрой басни. К тому же с первого взгляда видно, что такой красивый мальчик не может быть сыном старого Ламона и Мирталы.

XXI

И они пришли к тому заключению, что лучше всего, не тратя времени на пустые догадки, рассмотреть памятные знаки, дабы убедиться, нет ли в них указаний на более высокое и благородное происхождение мальчика. Тем временем Миртала успела сходить домой за драгоценными приметами, которые тщательно хранила в старой сумке. Когда она принесла их, Дионисофан начал рассматривать, первый. Только что увидел он пурпурные пелены, золотую пряжку, ножик с ручкой из слоновой кости, – воскликнул:

– О, боже милостивый!

И поскорее позвал Клеаристу, чтобы она, в свою очередь, взглянула на приметы. Увидев их, она воскликнула:

– Что я вижу! Да ведь это те самые вещи, которые мы оставили с нашим бедным мальчиком! Не в это ли место велели мы Софрозине отнести его и положить? Нет! Нет! Не может быть никакого сомнения: это мои приметы, – я узнаю их. Дитя – наше. О Дионисофан! Дафнис – твой сын, и он водил на пастбище коз отца своего!

XXII

Между тем, как она еще говорила, и Дионисофан, целуя памятные знаки, плакал от радости, Астил, узнав, что Дафнис – его брат, сбросил хламиду и пустился бежать через сад, чтобы первому обнять его и поздравить. Дафнис, завидев, как он бежал к нему с целою толпою, услышав, как все кричали: «Дафнис! Даф

нис!» – подумал, что они сейчас схватят и увезут его в город, кинул на землю сумку, флейту и стремглав побежал к морю, в твердой решимости броситься в пучину с высокого берега. И легко могло бы статься, что чудесным образом только что найденного сына родители снова и навеки утратили бы, если бы Астил, догадавшись о его намерении, не закричал:

– Подожди, Дафнис! Не бойся! Я – твой брат! Те, кого ты звал господами, – твои родители. Ламон рассказал нам обо всем – о козе и о прочем. Он показал приметы. Обернись, посмотри, какие мы радостные, как смеемся! Ну, обними же меня первого, – клянусь тебе Нимфами, что я не лгу.

XXIII

Дафнис остановился после этой клятвы и подождал Астила. Тот подбежал и обнял его. Тем временем все вышли из дому и поспешили к нему – слуги, служанки, отец, мать. Все обнимали его, целовали, с восторгом и слезами. Дафнис выказывал особенную нежность к отцу и матери. Он прижимал их к своей груди, как будто знал давно, и не мог оторваться от них, – так могуществен голос природы. Он на одно мгновение забыл даже Хлою. Когда вернулся домой, его облекли в богатые одежды, отец посадил его рядом с собой и сказал:

XXIV

– Дети мои, я женился в ранней молодости. Скоро родился у меня сын, и я был счастлив. Потом родилась дочь, и наконец, второй сын – Астил. Полагая, что трех детей довольно, я велел покинуть на произвол судьбы четвертого, который родился последним, и приказал, чтобы с ним положили эти вещи, не как памятные знаки, а скорее, как могильные украшения. Судьба решила иначе: болезнь в один и тот же день похитила у нас и первенца, и дочь. Тебя же, Дафнис, боги сохранили, чтобы мы имели опору на склоне лет. О, не суди меня, сын мой, за то, что я покинул тебя: знай, что я сделал это против собственной воли, побуждаемый волей богов. Ты же, Астил, не сокрушайся, что должен уступить половину имения Дафнису, ибо для сердца благородного нет ничего драгоценнее брата. Любите же друг друга, дети мои, а что касается богатства, можете считать себя равными царям; я оставлю вам большие земли, множество искусных рабов, золото, серебро и все, что делает людей счастливыми. Только одного желаю, и об этом будет упомянуто в моем завещании, – чтобы в долю наследства, которую получит Дафнис, вошли этот дом и земля, вместе с Ламоном, Мирталой и козами.

XXV

Едва успел он кончить, как Дафнис вскочил и молвил:

– Хорошо, что ты мне напомнил, отец. Я ведь еще не поил коз, а между тем давно пора. Они, наверное, томятся жаждою и ждут звука моей свирели. А я сижу здесь в праздности!

Все улыбнулись, видя, как, сделавшись господином, он все еще не перестал быть козьим пастухом, и послали другого позаботиться о козах. Потом принесли жертву Зевсу-Спаси-телю и устроили большой пир. Один Гнафон не участвовал в празднике и дрожа просидел весь день, всю ночь во храме Вакха, как преступник, умоляющий именем бога о помиловании. Когда распространилась молва, что Дионисофан нашел потерянного сына, что Дафнис – пастух – сделался владельцем имения, отовсюду прибежали соседи поздравить счастливца, поднести подарки отцу. Дриас, воспитатель Хлои, пришел первый.

XXVI

Дионисофан просил всех принять участие в празднике, которым должен был ознаменоваться радостный день. Приготовили множество вин, пшеничного хлеба, дичи, молочных поросят, всякого пирожного. Совершили заклание бесчисленных жертв сельским богам. Дафнис собрал свою пастушескую снасть и, разделив ее на несколько частей, посвятил Вакху олений мешок и ланью шкуру, Пану – свирель и многоствольную флейту, Нимфам – посох и самодельные подойники. Но, расставаясь с этими предметами, не мог удержаться от слез: до такой степени привычка сладостнее нежданного счастья. Он не имел духу проститься с подойниками, не выдоив коз на прощание, ни с ланьей кожей, не одевшись в нее, ни с милой флейтой, не сыграв на ней. Осыпал их поцелуями, приветствовал коз на прощание, назвал каждого из козлов по имени. Пошел также напиться в том роднике, куда часто хаживал с Хлоей. Что касается любви, то он не смел еще говорить о ней, выжидая удобного случая.

XXVII

В то время как Дафнис занят был жертвоприношениями, вот что происходило с Хлоей. Одна, в полях, сидела она, всеми покинутая, вздыхала и жаловалась:

– Дафнис забыл меня. Он думает о богатой невесте. И зачем только я заставила его поклясться козами, а не сельскими Нимфами! Он забыл своих коз, так же как Хлою. Принося жертвы Нимфам и Пану, не вспомнил обо мне, не пожелал меня видеть. Верно, нашел в доме матери своей рабынь более прекрасных, чем я.

Ну, что же, будь счастлив, Дафнис! Но Хлоя не будет жить без тебя!

XXVIII

Пока она так вздыхала и предавалась горю, коровий пастух Лампис пришел с толпой поселян, схватил и унес ее, вполне уверенный, что Дафнис более не помышляет о женитьбе на Хлое и что теперь Дриасу нет причины отказывать ему, Лампису. Кто-то из соседей увидел похищение, услышал пронзительные крики и побежал известить Напэ; Напэ сказала об этом Дриасу, Дриас – Дафнису. Дафнис не имел силы ни открыть свою любовь отцу, ни покориться несчастию. Он бегал по саду, ломая руки и жалуясь:

– Зачем, на беду, нашел я отца моего! Зачем не остался в полях по-прежнему пасти моих коз! Насколько был я счастливее в рабстве и бедности! Тогда я видел Хлою, тогда мы любили друг друга. А теперь Лампис схватил ее, унес; ночь наступит, и он ляжет с нею на ложе. Напрасно клялся я Паном, козами и Нимфами!

XXIX

Жалобы Дафниса услышал Гнафон из своего убежища во храме Вакха. Подумав, что наступило время помириться с новым господином, пригласил он нескольких молодых людей, товарищей Астила, отыскал Дриаса, велел ему указать путь к дому Ламписа, и все побежали туда. Они застали пастуха в ту минуту, когда он входил в свой дом с Хлоей, вырвали из рук его девушку и нещадно избили всех помогавших ему в насилии. Гнафон хотел связать Ламписа и увести его, как военнопленника с поля сражения, но Лампис убежал и скрылся. Совершив этот подвиг, Гнафон, с наступлением ночи, вернулся домой. Дионисофан почивал, но Дафнис бодрствовал и продолжал плакать в саду. Блюдолиз привел к нему Хлою, рассказал все, что случилось, умолял простить его, считать отныне преданным, верным рабом своим и не лишать стола, чтобы не умереть ему, бедному нахлебнику, с голоду. Дафнис, увидев Хлою и обняв ее, забыл, простил все и начал умолять девушку, чтобы и она простила его беспечность.

XXX

Посоветовавшись, решили пока никому не говорить о свадьбе. Дафнис тайно будет приходить на свидания с Хлоей и откроет любовь свою только матери. Но Дриас не одобрил этого решения, хотел сказать отцу обо всем и обещал получить его согласие на свадьбу. Ранним утром положил он в сумку памятные знаки, пошел к Дионисофану и Клеаристе и увидел их сидящими в саду. Там же были Астил и Дафнис. Когда все умолкли, он повел речь свою так:

– Необходимость, заставившая говорить Ламона, теперь побуждает и меня открыть тайну, которую хранил я доныне. Хлоя – не дочь мне, и не жена моя кормила ее своей грудью. Кто родители, не знаю. Она была покинута в пещере Нимф и вскормлена овцой. Я сам это видел, – удивленный, взял к себе в дом и воспитал ее. Что слова мои не лживы, – можете убедиться по ее красоте, ибо она не имеет ничего общего с нами. Об истине свидетельствуют и памятные знаки: для пастухов они слишком богаты. Рассмотрите же их, постарайтесь найти родителей и решите, достойна ли Хлоя сделаться супругой Дафниса.

XXXI

Не без тайного намерения намекнул он в последних словах на эту свадьбу, и Дионисофан не пропустил намека мимо ушей. Взглянув на Дафниса, увидел он, как щеки его вспыхнули, как юноша удерживает слезы, и тотчас догадался о его любви. Вот почему решил он как можно внимательнее проверить слова Дриаса, правда, более из любви к сыну, чем из участия к незнакомой девушке. Но, взглянув на принесенные Дриасом памятные знаки – золоченые сандалии, полусапожки, сетку для волос, велел позвать Хлою и обнадежил ее, сказав, что муж у нее уже есть, а скоро отыщутся и родители. Клеариста взяла ее к себе и позаботилась, чтобы Хлоя была одета, как приличествовало жене ее сына. Дионисофан, в свою очередь, отвел Дафниса в сторону и спросил, сохранила ли Хлоя девственность, на что Дафнис ответил, что между ними не было ничего, кроме поцелуев и объятий. Отец улыбнулся, услышав об их взаимных клятвах, и усадил их за стол.

XXXII

И тогда все увидели, что значит прекрасная одежда для прекрасного тела: Хлоя в великолепном наряде, с кудрями, красиво заплетенными, с умытым лицом, показалась такою прекрасной, что сам Дафнис едва узнал ее. Если бы вовсе не было памятных знаков, и то можно бы побиться об заклад, что она – не дочь Дриаса. Со своею женой он участвовал в пире, оба возлежали на одном ложе. Ламон и Миртала – против них. В следующие дни повторились жертвоприношения Хлои, и столы снова были накрыты. Хлоя, в свою очередь, посвятила божествам все, что имела, – свирель, мешок, козий мех, подойники. Пролила вино в ручей, струившийся в глубине грота, потому что здесь была она вскормлена овцой и здесь же часто совершала омовения. Затем увенчала цветами могилу овцы – своей кормилицы. Дриас указал ей место. Она захотела также в последний раз поиграть на флейте своему стаду и, сыграв, помолилась Нимфам и попросила их, чтобы ее родители, если они когда-нибудь найдутся, оказались достойными ее союза с Дафнисом.

XXXIII

Насладившись сельскими праздниками, решили они вернуться в город, отыскать родителей Хлои и не откладывать свадьбы. Однажды утром, окончив приготовления, сделали Дриасу новый подарок в три тысячи драхм; назначили Ламону плоды и жатву с половины земель, козье стадо с пастухами, четыре пары волов, зимнюю одежду, волю ему и жене. Потом направились в Митилены, в сопровождении множества коней и колесниц. Граждане не могли узнать об их прибытии в тот же день, так как они приехали ночью. Но на следующее утро перед воротами собралась толпа мужчин и женщин. Мужчины поздравляли Дионисофана с возвращением потерянного сына, и приветствия их сделались еще радостнее, когда они увидели красоту Дафниса. Женщины делили радость Клеаристы, нашедшей сына и невесту. И они не могли надивиться несравненной красоте Хлои. Весь город был в движении, все только и говорили, что об этом юноше и девушке, громко хвалили прекрасный союз. Высказывали пожелания, чтобы рождение Хлои соответствовало ее красоте. Многие из богатых женщин молили богов и думали: о, если бы оказалось, что мать этой прекрасной девушки – я!

XXXIV

Между тем Дионисофан, после долгого раздумья о судьбе Дафниса и Хлои, уснув глубоким сном, имел видение: приснилось ему, что Нимфы умоляют Эроса, чтобы он согласился на этот союз. Эрос, ослабив тетиву на луке, кладет его рядом с колчаном и повелевает Дионисофану пригласить на пир именитых граждан митиленских, – потом, когда последний кубок будет наполнен, обнести, показать всем памятные знаки и пропеть свадебный гимн. Пораженный вещим сном и велением бога, он встал на рассвете, приказал готовить великолепную трапезу, где соединил все изысканное, что производят море, земля, озера, реки, и пригласил на торжество знаменитейших граждан митиленских. Вечером, когда чаша, из которой творят возлияния богу Гермесу, была наполнена, один из рабов принес на серебряном блюде памятные знаки и стал обходить стол, показывая их, поочередно, каждому из возлежавших.

XXXV

Все объявили, что не знают их, за исключением Мегакла, который, по причине своей почтенной старости, возлежал на верхнем конце стола. Только что увидел он памятные знаки, как узнал их и воскликнул голосом громким и мужественным:

– Что это? Где ты, дитя мое? Неужели ты жива еще? Или от тебя остались только памятные знаки, сохраненные пастухом? Дионисофан, откуда у тебя приметы моей дочери? Не лишай меня радости найти ее, так же как ты нашел Дафниса!

Дионисофан попросил сначала рассказать, где и как она была покинута. Тогда он произнес голосом не менее твердым:

– В то время, когда я был очень беден, – так как истратил все, что имел на устройство народных игр и на военные галеры, – родилась у меня дочь. Боясь, что придется воспитать ее в нищете, я украсил ее этими памятными знаками и покинул на произвол судьбы, ибо знал, что есть немало людей, которые, не имея собственных детей, охотно берут чужих на воспитание и заменяют им родителей. Я велел положить ее в пещеру Нимф, доверив покровительству богинь. Впоследствии счастье вернулось ко мне, богатства мои возрастали, а наследников не было, так как боги уже не посылали мне не только сына, но и второй дочери. Между тем, как будто смеясь надо мной, то и дело они посылают мне сновидения и возвещают, что овца возвратит мне дочь.

XXXVI

Услышав это, Дионисофан воскликнул еще громче, чем Мегакл, вскочил, велел позвать

Хлою, облеченную в богатые одежды, и сказал:

– Вот дитя, которое ты покинул на произвол судьбы. Овца вскормила ее, благодаря попечениям богов, так же как Дафниса – коза. Прими же эти памятные знаки и дитя твое, прими и отдай ее сыну моему. Мы оба покинули их, оба нашли; мой сын и дочь твоя спасены покровительством Пана, Нимф и бога Любви.

Мегакл согласился, велел позвать жену свою Родэ и долго держал Хлою в объятиях. Когда наступил час отдыха, все остались переночевать в доме Дионисофана, ибо Дафнис поклялся, что теперь уже никому не доверит Хлою, ни даже ее собственному отцу.

XXXVII

На следующий день порешили вернуться в деревню, по настоянию Дафниса и Хлои, которые не могли привыкнуть к городской жизни. Кроме того, хотели устроить свадьбу по сельскому обычаю. И так вернулись к Ламону, где

Дриас был представлен Мегаклу, Родэ познакомилась с Напэ, и все вместе начали приготовления к блистательному пиру. Мегакл посвятил Хлою Нимфам, принес им в дар, среди множества других жертв, памятные знаки и увеличил казну Дриаса до десяти тысяч драхм.

XXXVIII

Дионисофан, пользуясь прекрасною погодою, велел устроить лиственные ложа для трапезы, перед самою пещерою Нимф. Он пригласил на роскошный свадебный пир всех окрестных поселян. Здесь присутствовали: Ламон и Миртала, Дриас и Напэ, отец и мать Даркона, Филетас и сыновья его, Хромис и Ликенион. Даже Лампису простили и позволили участвовать в пире. Все в этом празднике было устроено нарочно так, как водится у поселян и пастухов. Один пел жатвенную песню, другой представлял что-нибудь забавное, как это делается вокруг точил виноградных; Филетас играл на свирели, Лампис на флейте, Дафнис и Хлоя обнимались. Рядом паслись козы, как будто принимали участие в празднике. Молвить правду, это было не совсем по вкусу горожанам; но Дафнис звал то одну, то другую по имени, угощал их свежими листьями, брал за рога и целовал.

XXXIX

На этом не кончилась пастушеская жизнь Дафниса и Хлои: до конца дней посвящали они стадам большую часть времени и забот. С особенным усердием чтили Пана, Нимф и бога любви, приобрели множество козьих и овечьих стад и всегда предпочитали тонким блюдам плоды и молоко. Когда родился у них сын, пожелали они, чтобы коза была ему кормилицей, а дочери, родившейся потом, – овца. Сына назвали Филопеменом, дочь Аглеей. Так провели они долгие дни в полях, украсили пещеру Нимф, воздвигли в ней изваяния и устроили жертвенник пастушескому богу любви. Пан также не был забыт: вместо сосны, которая осеняла его некогда, воздвигли храм и назвали его храмом Пана-Воителя.

XL

Но все это случилось впоследствии. А теперь, с наступлением ночи, проводили они жениха и невесту в брачный покой, одни возглашая гимны на свирели, другие – на флейте, третьи сопровождали их с большими горящими факелами. Остановившись перед дверями дома, голосом грубым и диким, грянули песнь, более похожую на грохот Посейдонова трезубца, рассекающего землю, чем на гимн Гименея. Дафнис и Хлоя возлегли, голые, на брачное ложе, обняли друг друга, стали целоваться и провели ночь более бессонную, чем совы. Дафнис показал на деле, что понял урок Ликенион, и Хлоя теперь только постигла, что все их прежние ласки были детскими играми.

Конец

Приложение

Д.С. Мережковский о символизме «Дафниса и Хлои»

Кто написал эту удивительную поэму или роман, представляющий маленький, замкнутый, ни на что другое не похожий мир – произведение, так одиноко стоящее не только в древнегреческой, но и во всемирной литературе? Из какой почвы, из какой среды, из какого быта и эпохи вырос этот редкий, даже, по-видимому, единственный, нежный до болезненности и все-таки свежий цветок поздней эллинской культуры? Или короче – когда, кем и при каких условиях написана поэма «Дафнис и Хлоя», которая начиная с XVI века приобрела популярность во всех европейских литературах и о которой, однако, нигде, ни одним словом не упоминается ни у греческих, ни у римских, ни у позднейших византийских авторов?

К сожалению, на все эти интересные вопросы история литературы не дает никакого удовлетворительного ответа. На книге стоит ничего не говорящее имя автора – Лонгус. За этим именем, – может быть, псевдонимом, – скрывается тайна, которую, вероятно, не суждено осветить никакими литературными исследованиями. Высказывают предположение, что поэма написана не ранее II века, т. е. приблизительно эпохи Марка Аврелия, и не позже IX, т. е. в те мрачные времена, когда государство уже предписывает разрушать и низвергать неподражаемые создания олимпийского многобожия. Промежуточные семь столетий – весьма и даже слишком широкое поле для всяких догадок и более или менее остроумных гипотез.

За недостатком внешних указаний мы принуждены обратиться к самому произведению, чтобы посмотреть, нет ли в нем каких-либо внутренних указаний и свидетельств, по которым можно бы судить об условиях его возникновения. Но и здесь наша надежда будет в значительной мере обманута. Поэма будто нарочно задумана так, чтобы нельзя было определить с историческою точностью время действия: пастушеский роман, в котором, несмотря на некоторые внешние фантастические подробности, много смелого натурализма, представляет совершенный и самодовлеющий круг, из которого во внешний исторический мир почти нет выходов. Автор избегает намеков на эпоху, когда происходит действие поэмы. Кажется, что он хочет сам забыть о времени, о своем времени, – быть может, об одном из тех безнадежных, душных и гнетущих времен, когда люди прежде всего ищут в поэтическом вымысле сладости и забвения. Вот почему он как будто убаюкивает нас, неуловимо и безболезненно отрешает, отрывает от вечно жестокой и оскорбительной действительности и, как волшебник, заманивает, все глубже и глубже втягивает в заколдованный круг пастушеской поэзии, сладкой и легкой, как сон.

С бытовой точки зрения то, что происходит в «Дафнисе и Хлое», могло происходить и в эпоху афинской гегемонии, и македонского владычества, и римского завоевания, и в позднейшие времена упадка императорского Рима, и даже на самом рубеже византийского христианства. Таково свойство древней культуры, что главные социальные устои жизни, как, например, рабство, прикрепощенность сельского жителя к земле, муниципальная автономия отдельных городов, остаются почти неизменными и неподвижными в течение многих столетий.

Но, с другой стороны, чем внимательнее рассматриваешь поэму, тем очевиднее становится, что это – произведение поздней, утонченной культуры, что оно написано не эллином, а эллинистом, т. е. человеком, для которого Эллада – веселие, полнота и прелесть языческой жизни, языческого духа являются уже не действительностью, а призраком; не настоящим, а более или менее далеким прошлым; не тем, что есть, а тем, что было и должно быть. Именно такой, т. е. неизъяснимо печальною, и чем более печальною, тем более прекрасною, как бы озаренною мягким светом вечернего солнца, являлась Эллада Филострату, Либанию и другим сотоварищам великого, непонятого императора – того, кто в IV веке уже дерзнул сделать попытку эллинского Возрождения. Я разумею Флавия Клавдия Юлиана, которого злорадные византийцы хотели заклеймить, а на самом деле украсили – как бы темным венцом увенчали – Прометеевым именем Отступник. Быть может, один из этих эллинистов, окружавших Юлиана, один из этих утонченных и одиноких мечтателей, безнадежно влюбленных даже не в бездыханное тело, а только в прекрасную тень умершей Эллады, создал нежное, грустное видение пастушеской любви Дафниса и Хлои – двух невинных детей, покинутых в уютном уголке блаженного Лесбоса. Не оттого ли, когда читаешь поэму, в душе возникает такая томительно-сладкая грусть, что невольно думаешь: этой красоты нет, или уже нет на земле, и кто знает, будет ли она еще когда-нибудь? Невольно чувствуешь, что сам автор не верит в действительность и возможность того, что изображает, а если и верит, то все-таки не так наивно, как, например, Гомер – в мужество Гектора, верность Пенелопы. Поэт убаюкивает нас, но не до конца; заставляет поверить в правду и счастье простой человеческой любви, но не совсем. Беспокойство и недоверие, о котором он, впрочем, не упоминает ни словом, остаются в его душе и в нашей, и, быть может, эта тревога тем сильнее и мучительнее, что она – безмолвная. Так иногда бывает, когда заснешь с тяжелым горем на сердце: сквозь сон, как бы он ни был сладок и тих, чувствуешь смутно горечь действительной жизни, как будто сквозь легкую ткань прощупываешь холод скрытого лезвия.

«Умер, умер Великий Пан!» – Этот вопль уже прозвучал из края в край по всей опечаленной и потемневшей земле богов, по волнам, омывающим светлый берег Лесбоса. С пустынного холма Палестины, от позорного орудия римской пытки – двух деревянных перекладин, положенных крест-накрест, протянулась такая черная и длинная тень по всему миру, что от нее нельзя уже спастись и в самом теплом солнечном уголке блаженного острова.

Но для нас, людей XIX века, ожидающих в сумерках нового, еще неведомого солнца, предчувствующих, что Великий Пан, умерший пятнадцать веков тому назад, скоро должен воскреснуть, тихая грусть поэмы Лонгуса делает ее особенно близкой, понятной и пленительной.

Они – эти странные, одинокие и утонченные эстетики, риторы, софисты, гностики IV века – люди глубоко-раздвоенные, люди прошлого и будущего, только не настоящего. Дерзновенные в мыслях, робкие в действиях, они стоят на рубеже старого и нового. Они – люди Упадка и вместе с тем Возрождения; в одно и то же время гибнущие, доводящие утонченность дряхлого мира до болезни, до безумия – и возрождающиеся, предрекающие знаменьями и образами то, чего нельзя еще сказать словами. Тогда именно, около IV века, александрийскими неоплатониками и эллинистами, окружавшими Юлиана Отступника, – с одной стороны, и такими великими учителями церкви, как Василий, Григорий Назианзин и позже Иоанн Златоуст, – с другой, была сделана грандиозная, слишком ранняя попытка гармонического слияния древнего олимпийского и нового галилейского начала в одну, еще не испытанную и невиданную культуру, – слияния, о котором уже мечтал Климент Александрийский. Эта попытка IV века не удалась. Но она была повторена в Италии через тысячелетие, причем сущность Возрождения (Rinascimento) осталась та же в XV веке, как в IV и V. Сущность эта заключается в наивном или преднамеренном сопоставлении двух начал – христианского и языческого, Голгофы и Олимпа, – в страстной, хотя и неутолимой жажде разрешить это противоречие. И в XV и XVI веках так же, как в IV и V, попытка Возрождения не удалась – противоречие эллинства и христианства не было разрешено, примиряющая гармония двух начал не была найдена. Чрезмерные надежды наивных кватрочентистов не оправдались, и первые лучи восходящего солнца потухли в душном, кровавом сумраке – в церковной инквизиции второй половины XVI века, в холодной академичности XVII.

К сожалению, до сих пор не найдены законы этих исторических волн, этих перевалов – периодических спусков и подъемов человеческого духа, неизменно следующих друг за другом. Но даже простой эмпирический взгляд открывает в них общие, глубоко родственные черты, повторяющиеся и в IV веке, и в XV: в такие эпохи каждый раз выступают все яснее две силы, два течения, два начала, вечно враждебные друг другу и вечно стремящиеся к новым примирениям, к новым неведомым сочетаниям. Не только в главном, но и в самых мелких подробностях века Возрождения иногда поражают нас удивительными сходствами: как будто из народа в народ, из тысячелетия в тысячелетие братские голоса перекликаются и подают друг другу весть, что странники идут по одному пути, к одной цели, через все исторические перевалы, через все долины и горы.

Чтобы вернуться к «Дафнису и Хлое», я укажу на это удивительное сочетание порочного с целомудренным, болезненно-утонченного с наивным, чистым, робким, как самое раннее, даже еще не душистое, а только свежее веяние весны. И то же самое своеобразное сочетание нового и старого, которое придает неподражаемую прелесть пасторали IV века, повторяется в произведениях итальянских художников XV века – в детски наивных и соблазнительных картинах, быть может, величайшего из ранних кватрочентистов – Сандро Боттичелли. В его Primavera так же, как и «Дафнисе и Хлое», невинная игра любви и величайшее целомудрие граничат с опасным и утонченным соблазном. Что может быть чище и девственнее грациозных пляшущих нимф, обвитых воздушными туниками, или пастушков, не знающих даже имени любви? Но вы невольно чувствуете, что если герои еще и не знают любви, то поэт уже слишком хорошо, слишком безнадежно познал, что такое любовь. Быть может, нет книги более сладострастной, чем «Дафнис и Хлоя», так же, как нет картины более сладострастной, чем рождающаяся из моря Венера Боттичелли. А между тем и здесь, и там – какая весенняя, непорочная свежесть, какое незнание греха, какое целомудрие! Но неопытные игры в любовь у Лонгуса, грустные, как будто заплаканные очи средневековой Афродиты у Боттичелли, более обольстительны, чем грубая и откровенная нагота Тициана или

Рубенса, чем буржуазная, добродетельная чувственность Ариосто или Боккаччио. Как будто поэт IV века и живописец XV соблазняют, предлагая нам вкусить от запретного плода новой красоты, нового греха, оставаясь сами невинными. Но иногда спрашиваешь себя, действительно ли эти художники весенних целомудренных игр так невинны и простодушны, как желают казаться? Быть может, они и сами уже отравлены ядом, которым хотят отравить наше сердце.

Вот в чем трагизм таких людей, как Лонгус и Боттичелли. У них нет настоящей силы, которая позволила бы им преодолеть зародыши тлена и упадка и достигнуть горных вершин Возрождения; у них нет того дерзновения, которое создает героев-художников, истинных пророков новой жизни. Эти первые ранние обольстители сами боятся своих, по-видимому, невинных, на самом деле опасных и глубоких созданий. Они грешат, чтобы раскаяться; они не выдерживают до конца и отступают. Так, Боттичелли раскаялся, услышав громовой, страшный голос доминиканца, и вернулся от

Афродиты, выходящей из пены морской, к плачу постаревшей от горя Марии-Девы над гробом Спасителя. Кто знает, может быть, и автор «Дафниса и Хлои», как многие в те времена, покаявшись, под черной одеждой византийского монаха с угрызением вспоминал о книге, которую написал во дни своей языческой молодости на зло «галилеянам» и которая через много веков должна была воскреснуть, чтобы соблазнять наши сердца своей неувядаемой целомудренно-грешною прелестью.

____

Не надо забывать, что Дафнис и Хлоя – не настоящие пастухи и поселяне, какими они кажутся, а дети городских, богатых родителей. Конечно, сельская жизнь очистила, укрепила их, вернула их душу к первобытной ясности, сделала более здоровыми и способными к простой, естественной и вместе с тем божественной любви. Но все-таки даже здесь – в природе, наследственный опасный яд поздней культуры остался в их крови, и он беспрестанно проявляется в их чрезмерной, почти болезненной чувствительности. Она облагораживает их страсть, углубляет и одухотворяет, но вместе с тем лишает всякой силы, всякого мужества. Дафнис – мужчина только телом, не духом: кожа у него темнее, мускулы крепче, но по характеру он такая же девушка, как Хлоя. В его действиях, так же как во всем романе, нет ни одной черты героизма. Он не выносит вида вооруженных людей. В опасности только плачет, молит или дрожит. От врагов убегает, как трусливый ланенок, как овцы Хлои, прячется в дупле старого бука, даже забывает о судьбе своей подруги. И потом, при каждом удобном случае, он плачет, заливается слезами, как девушка, от любви, от горя, от радости. Когда, после долгой разлуки, Дафнис встречается с Хлоей, он едва держится на ногах, едва не падает в обморок. И у Хлои такая же изнеженная чувствительность городской утонченной культуры, несмотря на то что она одевается не в пурпур, а в овечий мех, ест грубый хлеб, пьет козье молоко, смешанное с вином и диким медом. У нее нет и следа женской силы, женского упорства и бесстрашия в любви. Она даже не ревнует, не возмущается, не восстает при мысли, что Дафнис может ее разлюбить, а только умирает с беспомощной покорностью, в тихом отчаянии, как нежное растение увядает от холода. Они оба не выносят никакого страдания, и каждое прикосновение жизни к их обнаженной, беззащитной и страстной душе почти смертельно. Если бы Нимфы, Пан и Эрот немного меньше заботились о них, эти слишком прекрасные, робкие дети неминуемо должны бы погибнуть. С таким безоружным и покорным сердцем нельзя жить, нельзя любить в этом мире. Ум, сердце, воля – все существо их изнемогает, тает от любви, как мягкий воск. И жало страсти, которую они, бедные и невинные, даже не умеют назвать, проникает в их душу и уязвляет с пронзительной болью и наслаждением, подобным смерти. Они не сопротивляются, только молятся и плачут, отдаваясь этой дикой силе, и она поглощает их, уносит, как весенний поток уносит лепестки цветов. Настоящие эллины так не любили, так не страдали. Там надо всем веет благодатное дыхание Рока, свежее и грозное.

Там и на самой нежной любви – у Антигоны, у Алькестис – печать героизма, суровости и величия.

Когда Федра или Медея вопят об оскорбленной, ревнивой страсти, то в этом вопле слышится львиное рыкание, от которого даже сердца героев трепещут. Страшно, когда эти жены титанов кричат от любви или молчат, замышляя в сердце недоброе, но еще страшнее, когда они, обманывая и притворяясь побежденными, плачут: в эллинских трагедиях слезы жен предвещают кровь мужей.

В поэме Лонгуса священный огонь древнего эллинского героизма потух. Вот они – последние потомки сильных мужей, создателей «Скованного Прометея», победителей при Марафоне, – влюбленные слабые дети, пастушок и пастушка на острове Лесбос. Вместо ледяного блеска горных вершин, вместо укрепляющего дыхания грозы – только благовоние ядовитых цветов, только нега и зной. Я почти готов сказать, что в этом детском и беспомощном смирении, в этих слишком частых молитвах и слезах, в этом постоянном вмешательстве слишком добрых и доступных богов, в этом безоружном терпении и кротости Дафниса и Хлои есть уже что-то совсем наше, непонятное и враждебное истому греку, что-то христианское и средневековое. Чрезмерная, как будто лихорадочная чувствительность, сложная психология любви, впоследствии – в эпоху рыцарских нравов и нового мистицизма, будут увеличены, доведены до последних пределов провансальскими трубадурами и через Vita Nuova Данте, через томные вздохи и слезы о Лауре, через сентиментальную идиллию Новой Элоизы переданы XIX веку в его психологический, любовный роман. Если бы Лонгус мог прочесть то, что я о нем пишу, он, вероятно, очень удивился бы и, если бы понял, сказал, что в его произведении нет ничего подобного, что он желал только написать пастушескую идиллию во вкусе Феокрита, обычный для того времени роман с памятными знаками, с покинутыми и найденными детьми. И автор был бы в значительной мере прав: я до сих пор еще не касался здорового, крепкого ядра поэмы; а такое ядро, истинно эллинское, неистребимое временем, сочное и свежее, несомненно есть в поэме.

Гёте, отличавшийся такой вещей проницательностью, вовсе не замечал или по крайней мере не хотел заметить болезненной утонченности слишком поздней культуры, мягкости и сладости чересчур зрелых, осенних плодов, глубоко скрытой двойственности в «Дафнисе и Хлое». Вот отрывок из его разговоров с Эккерманом:

«Воскресенье, 20 марта 1831.

Сегодня Гёте за обедом сказал мне, что на днях перечел „Дафниса и Хлою“.

– Поэма так хороша, – сказал он, – что в наши скверные времена нельзя сохранить в себе производимого ею впечатления и, перечитывая ее, изумляешься снова. В ней все освещено ясным солнечным светом, и кажется, будто видишь картины из Геркуланума; равно эти картины оказывают обратное действие на книгу и при чтении приходят на помощь фантазии.

– Мне нравится известная замкнутость, выдержанная в поэме, – сказал я (т. е. Эккерман). – Почти нет чуждых намеков, которые выводили бы нас из счастливого круга. Из богов действуют только Пан и Нимфы, другие едва упоминаются, и ясно, что потребности пастухов ограничиваются этими божествами.

– И однако, несмотря на значительную замкнутость, – сказал Гёте, – перед нами раскрывается целый мир. Мы видим всякого рода пастухов, земледельцев, садовников, виноградарей, корабельщиков, разбойников, воинов и именитых граждан, важных господ и рабов.

– Мы видим также людей на всех жизненных ступенях от рождения до старости; равно перед нашими глазами проходят различные домашние занятия, которые приносят с собой переменяющиеся времена года.

– А ландшафт! – сказал Гёте. – Он немногими чертами обозначен так ясно, что позади действующих лиц мы видим: вверху виноградники, нивы, плодовые сады, внизу луга с речкой и небольшой рощей, а вдали расстилается море. И нет следа пасмурных дней, тумана, облаков и сырости; всегда голубое, чистое небо, приятный воздух и постоянно сухая почва, где можно лечь без одежды. Вся поэма, – продолжал Гёте, – свидетельствует о высоком искусстве и образованности. Она так обдумана, что в ней нет ни одного недостающего мотива, и все они как нельзя более основательны: например, клад, найденный на берегу моря в гниющем трупе дельфина. И какой вкус, какая полнота и нежность чувства! Их можно сравнить с лучшим, что только было написано. Все отвратительное, вторгающееся извне в счастливую область поэмы, как то: нападение, грабеж и война – всегда рассказано самым кратким образом и не оставляет почти никакого следа. Порок является вследствие влияния горожан, и притом не в главных лицах, а в аксессуарных. Все это первостепенные красоты.

– И еще, – заметил я, – мне очень понравилось, как рисуются отношения между господами и слугами. Первые обходятся по-человечески, а последние, при всей наивной свободе, почтительны и желают всемерно угодить своим господам. И молодой горожанин, которого Дафнис возненавидел за предложение противоестественной любви, – и тот, когда Дафнис признан сыном господина, старается снова снискать его милость, отнимая у коровьих пастухов похищенную Хлою и возвращая ее ему.

– Во всем этом виден большой ум, – сказал Гёте, – прекрасно также, что Хлоя до конца романа сохраняет невинность и любящиеся не знают ничего лучшего, как, раздевшись, спать друг подле друга; все это к тому же так отлично мотивировано, что при этом говорится о величайших человеческих делах. Требуется написать целую книгу, чтобы как следует оценить все достоинства этой поэмы. Следовало бы ее перечитывать раз в год, чтобы поучаться из нее и вновь чувствовать впечатления ее большой красоты»[1].

Итак, «великий язычник» смотрит на поэму как на одно из безупречных созданий эллинского духа. Он говорит о «Дафнисе и Хлое» почти так же, как мог бы говорить о произведении Гомера и Софокла. Он не видит ни одной тени, ни одного недостатка в этой классической книге, в которой он советует нам – и не без глубокого основания – «искать поучения», т. е. высшей мудрости эллинов. Но, оценивая отзыв Гёте, не следует забывать об одной удивительной особенности этого человека, подобного которому природа, может быть, никогда не создавала: душа его обладала способностью вбирать, впитывать в себя из жизни только свежее и светлое, только здоровое и прекрасное, извлекать даже из ядовитых цветов только чистейший нектар. Об остальном он умалчивал, не замечал или не удостаивал заметить. И эту естественную способность он увеличил эстетическою и нравственной дрессировкой, укрепил величайшим самообладанием и привычкой поддерживать себя постоянно в хорошем и бодром настроении, в свежем здоровье духа и тела. К старости он достиг в этом отношении редкого совершенства, не чуждого, однако, некоторой окаменелости. Он не допускает в свой обиход ничего темного, тревожного и двусмысленного, ничего, что могло бы возмутить его божественное спокойствие, купленное ценою таких страшных усилий и борений, ничего, что могло бы нарушить его олимпийскую гигиену. Замечательно, что даже Эккерман своим неумным, бестактным замечанием о благородных отношениях рабов и господ, т. е. крепостных и помещиков, в поэме Лонгуса не вызвал Гёте на возражения, не вывел его из терпения. Вообще здесь должно сказать, что, помимо всех своих других несомненных достоинств, книга Эккермана отличается и таким, которого почтенный автор, вероятно, не подозревал. Она учит нас, с каким трогательным терпением гениальные люди умеют переносить человеческую глупость и даже пользоваться ею для своих возвышенных целей: ибо воистину нужно было героическое терпение Гёте, чтобы так благодушно переносить те глупости и пошлости, которыми Эккерман осыпает своего великого покровителя.

Но если бы у Гёте был другой, более проницательный собеседник, то он мог бы, заведя речь именно об отношениях господ и рабов в поэме, указать на некоторые зловещие тени, свидетельствующие, впрочем, не о промахах автора, а лишь о том, что это – не произведение цветущей эпохи, а поздней, склоняющейся к упадку и вырождению культуры, что, кажется, Гёте не хотел принять в расчет.

Сначала мы не замечаем, но по мере движения и развития поэмы все с большей и большей ясностью чувствуем, что Дафнис и Хлоя – не свободные люди, а рабы, крепостные богатого помещика. Вовсе не поверхностной и мимолетной, а, напротив, страшной и глубокой в своей наивности кажется мне та сцена, когда образованный и добрый юноша Астил, брат Дафниса, соглашается подарить хорошенького пастушка своему развратному нахлебнику для удовлетворения его противоестественной похоти. С каким легким сердцем они говорят об этом, как шутят, как смеются! Астил отдает Дафниса блюдолизу в награду за несколько смешных и льстивых слов, как отдают собаку или вещь. Здесь чувствуется возможность ужасающей трагедии; правда, идиллия только скользит по ней, почти не касаясь; но неизгладимое впечатление остается в душе читателя. И невольно приходит на ум, что это – вовсе не простая случайность, как, по-видимому, утверждает Гёте. Напротив, только простая случайность спасает Дафниса от гибели, а именно – памятные знаки, обычная и банальная подробность всех греческих романов, – то, что Дафнис оказался не рабом, а сыном помещика.

Неслучайная подробность в романе – непобедимый, суеверный, преследующий бедных влюбленных детей во сне и наяву страх перед господами, которые скоро должны приехать в деревню, которые могут сделать с ними все, что вздумается, – обидеть их, разлучить или соединить. Дафнис молит Нимф, чтобы они защитили его и Хлою от господ, как от разбойников или врагов. Не случайность также – ужас старого садовника Ламона, который уверен, что его повесят, а Дафниса засекут за несколько испорченных цветочных грядок в любимом саду помещика. И Хлоя видит уже кровавые рубцы на спине Дафниса от господского бича.

Должно отметить такую же характерную черту нравов в откровенном и наивном признании отца Дафниса: он покинул своего маленького сына на произвол судьбы только потому, что ему казалось достаточным число бывших у него детей. Дафнис родился лишним, сверх счета, – и отец выбрасывает его из дому, как щенка. Так же поступает отец с Хлоей, извиняясь, впрочем, бедностью и невозможностью приличным образом воспитать свою дочь и выдать замуж. Вот черты семейного вырождения и позднего византийского варварства, которое прихотливо переплетается с болезненной утонченностью нравов, как во все эпохи упадка. Это не языческая патриархальная суровость, которая встречается у Гомера и у трагиков, – а, скорее, одичалость, огрубелость нравов вырождающейся культуры. Конечно, было бы нелепо обвинять автора: он только взял из жизни то, что нашел, а украшать жизнь препятствовала ему глубокая художественная объективность. Напротив, должно удивляться великому искусству, с которым он сумел скрыть, стереть эти невыгодные черты эпохи, насколько было возможно при сохранении жизненного реалистического фона картины. Подобные черты языческой жестокости в социальных и семейных отношениях встречаются – повторяю – и у Гомера, и у трагиков. Но там они производят совсем другое впечатление: там они проистекают из первобытной величавой суровости духа, еще полудикого и не укрощенного никакими человеческими цепями; там они сопровождаются чертами высокого, бессознательного героизма, который все оправдывает, все очищает и превращает самую кровь в жертвоприношение, угодное богам, столь же светлым и беспощадным, как люди. А здесь, на фоне бесконечной нежности, в очаровательной поэме любви, черты жестокости выделяются с особенной резкостью и оставляют в душе читателя болезненный, глубокий след, как нестерпимое противоречие. Замечательно, что та же самая жестокость, среди византийской утонченности, встречается также в легендах и житиях святых, близких по времени к «Дафнису и Хлое». Мрачные черты монашеского изуверства, мелочная и варварская жестокость византийского законодательства, а рядом болезненная чувствительность, сложная и глубокая психология страстей, та неведомая древним грекам поэзия, из которой выросли золотые цветы итальянского XIII века – «Fioretti» св. Франциска.

Тем не менее Гёте прав. Он первый почувствовал огромное эстетическое и философское значение книги, которой до тех пор только забавлялись, не понимая; которую любили, как драгоценную игрушку, не придавая ей особенного значения. Гёте осмелился сказать, что мы должны благоговейно перечитывать эту наивную сказку любви, как один из недостижимых классических образцов, должны искать в ней поучения и мудрости. Такова сила эллинского духа: она побеждает все, даже старость, и среди глубокого византийского упадка и одряхления неожиданно дает новые весенние ростки, показывает миру неподражаемую красоту, которой суждено быть восторгом и отчаянием последующих веков. Есть отдельные страницы в поэме Лонгуса, которые дышат юношескою, неувядаемою свежестью Гомера. Через тысячелетия опять веет в них этот крепкий и соленый запах Ионического моря, как будто ни разочарований, ни упадка, ни старости, ни варварства, ни Рима, ни христианства не было в мире, – и божественный странник Одиссей все еще плавает по волнам, гонимый Посейдоном и Герой. Люди могут создать что-нибудь иное, столь же великое, но более прекрасного никогда ничего не создадут. С вечно новым и новым изумлением, перечитывая некоторые простейшие описания у Гомера и Лонгуса, чувствуешь в них совершенство самой природы. Древние описывают легко, почти небрежно, точно мимоходом, едва касаясь предмета, и в их красках есть воздушная, нежная тусклость, которая заставила Гёте так остроумно сравнить пейзажи Лонгуса с живописью Геркуланума. Они не искали, не думали, не скорбели и от рождения, по какому-то счастливому дару богов, знали меру вещей, ту золотую меру всего, которую мы называем красотой. Они ничего не исчерпывают до дна, умеют останавливаться вовремя, не любопытствовать и не углубляться, удовлетворяясь великим, но не безмерным. И в этом тайна эллинской прелести.

____

Ничего не может быть проще замысла поэмы. И в то же время как он глубок в своей простоте и ясности! Бог любви принял участие в детях, покинутых людьми. Здесь уже чуется влияние и близость нового, более человечного и сентиментального миросозерцания, из которого вышло христианство. Эти обездоленные, покинутые дети, которые, по-видимому, обречены на голодную смерть, оказываются избранниками богов, баловнями природы. Мир божественный именно потому принимает их, что они исторгнуты из мира человеческого. Суровый Пан, от которого храбрейшие воины бегут в ужасе, покровительствует обиженным детям; Нимфы заботятся о них; сама Природа заменяет им мать: коза кормит мальчика, овца – девочку, и надо всем витает невидимая, всепроницающая власть бога любви. В сущности поэма Лонгуса есть не что иное, как одна хвалебная песнь могуществу любви. Эрос владычествует над всеми богами, и в этой исключительной власти бога любви чувствуется переход от олимпийского многобожия к новому религиозному и философскому единобожию. Наибольшей метафизической высоты поэма достигает в VII гл. второй книги, в рассказе старого Филетаса о видении Эроса, – рассказе, который по вдохновенному лиризму можно сравнить только с лучшими хорами в трагедиях Софокла и Эсхила. Филетас говорит Дафнису и Хлое:

«Дети мои, любовь есть бог юный, прекрасный и окрыленный… Такова его сила, что даже сила Громовержца не может с нею равняться. Он царствует над стихиями, он царствует над светилами. Он царствует над прочими богами с большею властью, чем вы – над вашими козами и овцами. Все цветы созданы любовью, и любовь вызвала на свет из недр земных растения. Любовью движутся реки, любовью дышат ветры. Я видел влюбленного быка: он ревел, как ужаленный оводом».

И сам бог любви говорит о себе:

«Я по виду – дитя; на самом же деле более стар, чем Сатурн, более стар, чем все века».

Галилеяне утверждали, как Лонгус, – Бог есть Любовь. Но Галилеяне под любовью понимали братскую жалость, а Лонгус – сочетание мужского и женского начала во вселенной – то, что мы теперь называем гением рода.

Любовь есть вечное детство мира, вечное веселие Эроса. Все, что живет и умирает, – только бесцельная и упоительная игра божественного ребенка. И забавы его важнее великих дел человеческих. Вечный шалун, насмехающийся над всякой властью, преступающий все законы, он забавляется то кровавыми ужасами, то невинными и пастушескими играми и переходит от одних к другим с беспечною легкостью: он – вне добра и зла.

Любовь Дафниса и Хлои – только одна из его бесчисленных игр, одна из его очаровательных прихотей. Маленький бог играет неопытными сердцами покинутых детей так же, как в саду старого Филетаса, вместе с бабочками и птицами, играет он недолговечными розами и золотыми плодами осени. Смысл мировой жизни, мировой трагедии – не рок, не скорбь, не борьба, а только игра вечно юного бога, ибо «любовью движутся реки, любовью дышат ветры».

Люди больших городов, удалившись от природы, утратили вечный смысл жизни; занятые тем, что считают важным и серьезным: деньгами, войнами, славою, книгами, они забывают единственно важное и серьезное дело – божественную, бесцельную игру любви. Они воображают, что слишком хорошо знают любовь, и потому не любят. Они омрачили любовь пороком, лицемерною стыдливостью, скукою, тяжестью семейных обязанностей, тщеславием, выгодой, платонизмом, – и Эрос с отвращением уходит от того, чем мы гордимся как высшей степенью культуры, – уходит из городов в тихие поля к пастухам, козам и овцам, в запущенные сады, где слышно жужжание пчел и падение спелых плодов сквозь листву, на пустынные берега моря, в забытые уголки природы, где до сих пор еще люди живут, как боги и звери. И здесь он опять заводит свою детскую, непонятную игру, в которой открывается тайный смысл мировой жизни; сладострастный Пан и чистые Нимфы помогают ему, овцы и козы учат детей любви, – здесь «любовью движутся реки, любовью дышат ветры».

В сущности Дафнис и Хлоя – это новые Адам и Ева в древнем, вечно девственном раю природы. Они так же невинны, так же не знают ни греха, ни стыда, как наши библейские прародители. Среди культуры, склоняющейся к упадку, Лонгус в своем романе показывает опыт первобытной человеческой любви, освобожденной от всех условностей и предрассудков, от всех покровов и цепей. В этом – он истинный эллин и, кажется, один из всех, писавших о любви, осмелился показать нам любовь в ее первоначальной наготе. Вот почему эллинский натурализм Лонгуса гораздо глубже нашего современного натурализма, в котором чувствуется порывистая решимость отчаяния и страха. Лонгус показал нам любовь как верховную силу природы, любовь – вне добра и зла, выше добра и зла, – любовь как высшую свободу и познание мира в красоте.

Есть еще одна особенность, которая делает эту поэму доступной и близкой нам, – я разумею возвращение к природе от лицемерия, лжи и условностей культуры. В сущности это и есть главная философская тема всех великих поэм любви начиная от «Песни песней» Соломона и «Сакунталы» Калидазы: любовь возвращает человека к природе, и это дает случай поэту изобразить прелесть сельской, наивной и здоровой жизни в ее противоположности с болезненной культурой больших городов. Пастушка Суламита, чью любовь Соломон не может купить за все сокровища, тоскует от любви к пастуху, изливает в жалобных песнях простодушное горе в такой же цветущей пустыне, как Дафнис и Хлоя. Сакунтала, воспитанница буддийских монахов, в тропическом лесу обнимает на прощание любимую лань и целует ее с такою же нежностью, как Дафнис и Хлоя своих коз и овец. Здесь мы затрагиваем глубочайшие свойства нашего сердца: ибо одинаково у арийцев и семитов – у древних евреев, греков и индийцев природа присоединяет свои бесчисленные братские голоса к песнопению человеческой любви. Любовь не отделяется от природы, как будто страсть мужчины и женщины есть только вечное возвращение человеческого существа к природе, в лоно бессознательной жизни. Любовь и природа – одно и то же; любовь – бегство души к первобытному стихийному здоровью от искусственно привитой болезни, которую мы называем культурой. Такова любовь Дафниса и Хлои, и вот почему последняя книга поэмы, в которой рассказывается возвращение влюбленных пастухов в городскую жизнь, в покинутую культурную среду, производит впечатление тягостное и дисгармоническое. Вы не верите поэту, когда он говорит, что пастушка Хлоя сделалась прекраснее в городских роскошных одеждах, и вам кажется, что лучше бы Дафнису умереть, чем забыть свою любовь хотя бы на одно мгновение, как он забывает ее в упоении богатством и почестями. Вообще конец – самая слабая часть: поэма выиграла бы в значительной мере, если бы последняя, четвертая, книга была потеряна, и надо удивляться, что Гёте, при своей художественной проницательности, этого не почувствовал.

Самая сильная часть поэмы – та, в которой изображается новая, неведомая древним грекам любовь к природе. Впрочем, нельзя даже сказать, чтобы Дафнис и Хлоя любили природу в том смысле, как мы ее любим: они с нею – одно. Козы и овцы, о которых влюбленные пастухи так нежно заботятся, за которых они готовы умереть, принимают не меньшее участие в действии поэмы, чем люди. Козы и овцы прыгают от радости, когда Дафнису и Хлое весело;

стоят, понурив голову и не щиплют травы, когда им грустно, слушают их музыку и как будто понимают разумную жизнь. Здесь уже предчувствуется новое братство между человеком и животным, которое получает такое огромное значение в средневековых легендах. Здесь побеждена древнебиблейская и древнегреческая гордыня, которая ставила человека вне мира животных, на высоте, как одинокого царя природы и полубога. Человек уже не презирает зверя, потому что вспоминает, что они оба – дети одной матери: он спускается ко всем живым тварям с благосклонным любопытством и в их ласковых, глубоких, лишенных мысли очах, в их бессознательной жизни находит вещие проблески и откровения. И здесь, в этой братской любви к животным, проникающей поэму Лонгуса и придающей ей пленительную нежность, мы встречаемся, в самой глубине древнеэллинского духа, с первым предвестием нового средневекового и христианского миросозерцания. В добром пастухе Дафнисе есть что-то напоминающее некоторые образы в римских катакомбах. Дух пасторали веял тогда над миром, одинаково проявляясь и в душной темноте катакомб, и на солнечном Лесбосе. Умные, кроткие, послушные музыке овцы Хлои всегда казались мне предками той средневековой овечки, которая, как повествуют Fioretti di S. Francesco, однажды в церкви, вместе с монахами, при звуках торжественного органа, вся белая и чистая в солнечном сиянии, преклоняла колени пред Франциском Ассизским. И древнеэллинская цикада, милая певунья, которая, спасаясь от ласточки, разбудила Хлою и, когда девушка положила ее к себе под одежду на грудь, продолжала петь, – должно быть, близкая родственница той итальянской цикады, которую однажды, в жаркий летний день, св. Франциск взял к себе на руку, тихонько гладил по зеленой спинке и, в поучение монахам, хвалил за то, что она не ленится прославлять Создателя ни днем, ни ночью. И цикада продолжала петь на исхудалой бледной руке святого так же безбоязненно и радостно, как на цветущей груди Хлои.

Примечания

1

Перевод Д.В. Аверкиева.

Content

Лонг
Дафнис и Хлоя

Любовь без сценариев: любовная повесть как урок личной зрелости

Дафнис и Хлоя Повесть Лонга

Книга первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Книга вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

Книга третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

Книга четвертая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

Приложение Д.С. Мережковский о символизме «Дафниса и Хлои»

Примечания