Жорж Сименон

Подпись «Пикпюс»

1. Лгал ли Пикпюс?

Без трех пять. На огромном плане Парижа, занимающем целую стену, вспыхивает белая точка. Дежурный откладывает сандвич, втыкает штекер в одно из бесчисленных гнезд коммутатора.

— Алло? Четырнадцатый?.. Машину выслали?..

Мегрэ с деланно безразличным видом стоит на солнце и утирает пот. Дежурный что-то бормочет, выдергивает штекер, берет сандвич и говорит, адресуясь к комиссару уголовной полиции:

— Очередной тепленький.

На профессиональном жаргоне — пьяный. Время — август. Париж воняет асфальтом. Шум с острова Сите врывается через распахнутые окна в этот зал, где как бы находится мозг службы охраны порядка. Внизу, во дворе префектуры, стоят наготове и ждут сигнала два грузовика с полицейскими.

Еще одна точка — теперь в XVIII округе. Сандвич с колбасой — на стол. Штекер — в гнездо.

— Алло! Ты, Жерар? Дежуришь? Что у тебя, старина?.. Ладно, бывай…

Кто-то выбросился в окно. Излюбленный способ самоубийства у бедных людей, прежде всего у стариков, и — примечательная деталь! — особенно в XVIII округе. Мегрэ выбивает трубку о подоконник, набивает заново, смотрит на часы. Без двух пять. Убита гадалка или нет?

Дверь отворяется. Пришел бригадир Люкас, маленький, кругленький, деловитый. Он тоже утирается.

— Все еще ничего, шеф?

Как и Мегрэ, он пришел со стороны соседей — пересек бульвар, отделяющий уголовную полицию от префектуры.

— Понимаете, опять этот тип…

— Маскувен?

— Лицо у него — как жеваная бумага. Твердит, что должен поговорить с вами. Уверяет, что ему остается одно — покончить с собой.

Загорается новая точка… Может быть, на этот раз? Нет, драка у заставы Сент-Уэн.

Телефон. Начальник уголовной полиции требует комиссара.

— Алло! Мегрэ? Ну? Ничего?..

В голосе его угадывается ирония. Мегрэ в бешенстве. Ему жарко. Он дорого бы дал за кружку холодненького. И впервые в жизни ему почти хочется, чтобы преступление, которого он ждет, действительно совершилось. Если в пять часов, точнее, ровно в пять пополудни, как написано на промокашке, гадалку не убьют, комиссар долгие месяцы будет видеть вокруг насмешливые улыбки и выслушивать более или менее остроумные шутки.

— Сходи-ка за Маскувеном.

Видит Бог, этот тип непохож на трепача. Явился накануне в уголовную полицию, мрачный, упрямый, с лицом, подергивающимся от нервного тика, и настойчиво потребовал приема лично у комиссара Мегрэ.

— Вопрос жизни и смерти! — заявил он.

Тощий бесцветный человечек, не стар, но уже и не молод, унылый запах неухоженного холостяка… Историю свою он изложил, ломая пальцы так, что трещали суставы, — точь-в-точь школьник, отвечающий урок.

— Я пятнадцать лет работаю у Пру и Друэна, торговцев недвижимостью на бульваре Бонн-Нувелль. Живу один: у меня двухкомнатная квартира на Вогезской площади, двадцать три… Каждый вечер хожу играть в бридж в один салон на улице Пирамид. Последние два месяца мне не везет. Я просадил все свои сбережения. Задолжал графине восемьсот франков…

Мегрэ слушает вполуха: он думает о том, что половина Парижа сейчас на каникулах, а другая пьет прохладительное под тентами террас… Что еще за графиня? А, понятно! Печальный человек поясняет: светская дама, которой не повезло и пришлось открыть салон бриджа на улице Пирамид. Очень красивая женщина. Чудак явно в нее влюблен, это чувствуется.

— Сегодня в четыре часа, господин комиссар, я взял тысячефранковый билет из кассы своих хозяев.

Сознайся Маскувен в убийстве целой семьи — он и тогда не выглядел бы трагичнее. Потрескивая суставами пальцев, он продолжает свою исповедь. Когда контора Пру и Друэна закрылась, он побрел по Большим бульварам с тысячефранковым билетом в кармане. Его мучили угрызения совести. Он зашел в кафе «Спорт» на углу площади Республики и бульвара Вольтер, где обычно в одиночестве выпивает свой аперитив перед обедом.

— Принесите на чем писать, Нестор…

Он, знаете ли, зовет официанта по имени. Да, он напишет хозяевам. Во всем признается, вернет деньги. Довольно испытывать судьбу! Вот уже два месяца он только и делает, что проигрывает. А графиня, которую он молча обожает, не видит никого, кроме одного отставного капитана, и безжалостно требует уплатить все, что Маскувен ей задолжал.

Затерянный в предобеденной толчее, Маскувен раскрывает бювар, принесенный официантом. Машинально кладет на него пенсне, уставясь на стекла большими близорукими глазами. И тут происходит чудо. Один из стаканов, сыграв роль зеркала, отражает чернильные отпечатки на промокашке. Служащий Пру и Друэна различает слово «убью…». Присматривается повнимательней. В стекле стакана восстанавливается фраза: «Завтра в пять пополудни я убью…»

«Завтра в пять пополудни я убью гадалку».

И подпись:

«Пикпюс».

Пять минут шестого. Дежурный у телефона успевает дожевать пахнущую чесноком колбасу, а белые точки на плане Парижа так и не вспыхивают. На лестнице слышны шаги. Люкас приводит печального Маскувена.

Вчера Мегрэ велел бедняге идти домой, а утром отправиться на службу и положить тысячу франков на место. На всякий случай Люкас понаблюдал за ним. Около девяти вечера Маскувен прошелся по улице Пирамид, но в дом, где живет графиня, не заглянул. Ночевал он у себя на Вогезской площади. Утром отправился в контору, позавтракал в ресторане на бульваре Сен-Мартен.

Лишь около половины пятого он не выдержал, сбежал из мрачной конторы Пру и Друэна и направился на набережную Орфевр.

— Не могу больше, господин комиссар. Я не смею взглянуть в лицо хозяевам. По-моему…

— Сядьте и помолчите.

Восемь минут шестого. Солнце победоносно заливает кишащий людьми Париж, мужчины щеголяют без пиджаков, легкие платья женщин надеты почти что на голое тело. А полиция тем временем наблюдает за четырьмястами восемьюдесятью двумя гадалками и прочими особами, в той или иной мере наделенными даром прорицания.

— Вам не кажется, Мегрэ, что это розыгрыш?

Даже Люкас беспокоится за шефа: тот рискует стать посмешищем. Вдруг в III округе вспыхивает точка.

— Еще один пьяный, — обращаясь к Мегрэ, вздыхает дежурный. — А ведь сегодня не суббота!

Маскувен — ему не сидится на месте, и он по-прежнему хрустит пальцами — раскрывает рот:

— Простите, господин комиссар, мне хотелось бы вам сказать…

— Помолчите! — обрывает Мегрэ.

Решится или нет некто по фамилии Пикпюс убить гадалку?

Загорелось. Снова XVIII округ.

— Алло! Да… Пост на улице Дамремон?.. Что, что? Улица Коленкура, шестьдесят семь-а?.. Мадмуазель Жанна? Гадалка?..

В голосе его звучит трубная медь, лицо озаряется.

— Живо, ребята! Прихвати его с собой, Люкас. На всякий случай.

Жозеф Маскувен, как лунатик, зловещий лунатик, следует за ними по пыльным лестницам. Во дворе ждет полицейский автомобиль.

— Улица Коленкура, шестьдесят семь-а. Быстро!

По дороге Мегрэ пробегает список гадалок и прорицательниц: его составили еще накануне, взяв каждую под негласное наблюдение. Так и есть! Мадмуазель Жанна в нем не значится.

— Быстрей, старина!

А тут еще этот дурак Маскувен тихонько осведомляется:

— Она мертва?

На секунду Мегрэ задумывается: так уж ли этот парень наивен, как кажется? Ладно, увидим.

— Револьвер? — любопытствует Люкас.

— Нож.

Искать дом нет нужды: толпа у здания как раз напротив площади Константен-Пекер указывает, где произошла драма.

— Вас подождать? — лепечет Маскувен.

— Нет, вы с нами. Следуйте за мной.

Полицейские расступаются, освобождая проход Мегрэ и Люкасу.

Шестой этаж, направо.

Лифта нет. Дом чистый, довольно комфортабельный. Как и следовало ожидать, жильцы толпятся на лестничных площадках. На шестом этаже полицейский комиссар XVIII округа протягивает Мегрэ руку.

— Сюда… Это случилось совсем недавно, сами увидите. Чистая случайность, что нас вызвали так быстро.

Они входят. Квартира в полном смысле слова заполнена солнцем. Из маленькой гостиной с распахнутым полукруглым окном выход на балкон, откуда открывается вид на город. Гостиная обставлена неброско, но кокетливо: светлые обои, кресла в стиле Людовика XVI, очаровательные безделушки. Навстречу вошедшим встает местный врач.

— Сделать ничего нельзя. Второй удар оказался смертельным.

Комната с трудом вмещает собравшихся. Мегрэ набивает трубку и снимает пиджак, являя взорам сиреневые подтяжки, которые жена купила ему на прошлой неделе, они к тому же шелковые, и комиссар XVIII округа невольно улыбается, а Мегрэ хмурит брови.

— Ну-с! Рассказывайте! Слушаю.

— Так вот, выяснить покамест удалось немного, тем более что привратница не из разговорчивых — каждое слово хоть клещами тащи. Мадмуазель Жанна, настоящее имя Мари Пикар, уроженка Байе…

Мегрэ приподнял наброшенную на тело простыню. Честное слово, премиленькая особа. Лет сорок. Пухленькая, ухоженная блондинка, хотя, может быть, и крашеная.

— Она не зарегистрировалась как гадалка и не давала никаких объявлений. Клиентуру, однако, имела постоянную — люди все, кажется, приличные.

— Сколько клиентов побывало у нее вчера после полудня?

— Привратница госпожа Бафуен, Эжени Бафуен, этого не знает. Твердит, что это ее не касается и что не все привратницы так любопытны, как их изображают. В пять часов с минутами вот эта дама…

Встает невысокая живая женщина в годах. На ней чуточку смешная шляпка. Она пускается в объяснения:

— Я была знакома с мадмуазель Жанной: иногда она наезжала на несколько дней в Морсан… Бывали там? Это на Сене, чуть выше Корбейля, по соседству с плотиной. Я держу гостиницу «Голубок». Тут как раз Изидор наловил крупных линей, а мне ехать в Париж, вот я и подумала…

Лини, переложенные свежей травой, лежат тут же в корзинке.

— Понимаете, я знала, что это доставит ей удовольствие — она обожала рыбу.

— Вы давно знакомы с мадмуазель Жанной?

— Наверное, лет пять. Однажды она провела у нас целый месяц.

— Одна?

— За кого вы ее принимаете?.. Так вот, между двумя заходами в магазин я поднялась к ней. Дверь была не заперта… Вот так, точно… Я окликнула: «Мадмуазель Жанна! Это я, Руа». Никто не отозвался. Я подождала, вошла и… Она сидела за тем вон столиком, чуть наклонясь вперед — мне даже показалось, будто она задремала. Я встряхнула ее, и…

Словом, примерно в семь минут шестого м-ль Жанна, гадалка, скончалась от двух ножевых ранений в спину.

— Оружие нашли? — осведомляется Мегрэ у комиссара XVIII округа.

— Нет.

— Мебель поломана?

— Нет, все в порядке. В спальню убийца, видимо, не входил. Да вот…

Он открывает дверь в спальню, еще более веселенькую, чем гостиная. Настоящий будуар в светлых тонах. Гнездышко кокетливой женщины, любящей уют.

— Вы говорите, привратница…

— Твердит, что ничего не знает. В соседний бар, чтобы позвонить нам, бегала госпожа Руа. Она же встретила нас у подъезда. Есть, правда, одна деталь… А вот и слесарь, я за ним послал. Сюда, дружище. Откройте-ка мне эту дверь.

Взгляд Мегрэ случайно падает на Маскувена, примостившегося на краешке стула. Служащий Пру и Друэна выдыхает:

— Во мне все переворачивается, господин комиссар.

— Тем хуже.

Вот-вот появятся господа из прокуратуры и сотрудники антропометрической службы, и уж тогда станет совсем муторно. Мегрэ поглощен одной мыслью — как бы успеть перехватить кружку холодненького у Маньяра.

— Сами видите, — поясняет комиссар округа, — квартира состоит из этой гостиной, столовой в деревенском стиле, спальни, кладовки и…

Он указывает на запертую на ключ дверь, у которой возится слесарь.

— По-моему, там кухня.

Отмычка поворачивается в замке. Дверь отворяется.

— Ого! Что вы тут делаете? Кто вы такой?

Картина почти что комична — настолько она неожиданна. В чистенькой кухоньке, где не видно ни одной грязной тарелки, ни одного грязного стакана, у стола чинно сидит с выжидательным видом какой-то старик.

— Отвечайте. Что вы тут делаете?

Старик растерянно смотрит на людей, засыпающих его вопросами, и не находит что ответить. Но самое странное другое — в разгар августа на нем зеленоватое пальто. Лицо старика заросло плохо подстриженной бородой. Взгляд его уходит в сторону, плечи опускаются.

— Давно вы тут сидите?

Он делает над собой усилие, словно с трудом понимает, что ему говорят, вытаскивает из кармана золотые часы, открывает крышку.

— Сорок минут, — отвечает он наконец.

— Значит, в пять часов вы были здесь?

— Я пришел раньше.

— Вы присутствовали при преступлении?

— При каком преступлении?

Он туг на ухо и, как это делают глухие, наклоняет голову к собеседнику.

— Как? Вы не знаете, что…

Простыню приподнимают. Старик застывает, изумленно уставившись на труп.

— Ну?

Он молчит. Утирает глаза. Но вовсе не плачет: Мегрэ заметил, что глаза у него слезятся.

— Что вы делали на кухне?

Старик опять смотрит на окружающих. Кажется, их слова лишены для него всякого смысла…

— Каким образом вас заперли на кухне? Ключа внутри нет, снаружи — тоже.

— Не знаю, — лепечет он, как ребенок, опасающийся, что его накажут.

— Чего не знаете?

— Ничего.

— Документы при вас?

Он неловко роется в карманах, опять утирает глаза, шмыгает носом и наконец протягивает бумажник с серебряной монограммой. Полицейский комиссар и Мегрэ переглядываются.

Старик действительно в маразме или неподражаемо играет. Мегрэ извлекает из бумажника удостоверение личности и читает:

«Октав Ле Клоаген, судовой врач в отставке, шестьдесят восемь лет, Париж, бульвар Батиньоль, тринадцать».

— Всем выйти! — неожиданно взрывается он.

Жозеф Маскувен послушно поднимается.

— Не вы. Вас это не касается. Да сядьте же, черт побери!

В этой кукольной квартирке теперь, когда в нее набилось чуть не полтора десятка человек, буквально не продохнуть.

— Вы тоже садитесь, господин Ле Клоаген. И прежде всего объясните, что вы делаете в этом доме.

Ле Клоаген вздрагивает. Слова он слышит, но смысл их не воспринимает. Мегрэ повторяет вопрос, потом срывается на крик.

— А, вот вы о чем. Извините. Я зашел…

— Зачем?

— Повидать ее, — бормочет старик, указывая на прикрытое простыней тело.

— Решили узнать свое будущее?

Старик молчит.

— Короче, были вы ее клиентом или нет?

— Да. Я зашел…

— И что произошло?

— Я сидел здесь. Да, здесь, на этом золоченом стуле. Потом постучали в дверь. Вот так…

Старик направляется к двери. Кажется, что он хочет удрать. Нет, он только отрывисто стучит.

— Тогда она мне сказала…

— Продолжайте. Что она вам сказала?

— Она сказала: «Живо туда!» И втолкнула меня в кухню.

— Это она заперла дверь на ключ?

— Не знаю.

— Дальше.

— Вот и все. Я сел к столу. Окно было открыто. Я смотрел на улицу.

— А потом?

— Потом — ничего. Пришло много народу. Я решил, что мне лучше не показываться.

Говорит он тихо, медленно, как бы нехотя, и внезапно, совсем уж неожиданно, осведомляется:

— Табачку не найдется?

— Вам сигарету?

— Нет, табаку.

— Вы курите трубку?

Мегрэ протягивает кисет. Ле Клоаген берет щепоть табаку и с явным удовлетворением заталкивает за щеку.

— Только не говорите моей жене.

Тем временем Люкас обшаривает квартиру. Мегрэ знает, что ищет бригадир.

— Ну?

— Ничего, шеф. Ключа от кухни нет ни с той, ни с этой стороны. Я послал одного из инспекторов на улицу — вдруг ключ выбросили в окно.

Обращаясь к Ле Клоагену, Мегрэ резюмирует:

— Итак, вы утверждаете, что явились сюда незадолго до пяти, чтобы повидаться с гадалкой. Без нескольких минут пять кто-то постучал в дверь особым образом, и мадмуазель Жанна втолкнула вас в кухню. Так? Вы смотрели на улицу, потом услышали голоса, но остались на месте. Даже не посмотрели в замочную скважину.

— Нет, не посмотрел. Я думал, у нее посетители.

— Вы и раньше бывали здесь?

— Каждую неделю.

— С давних пор?

— С очень давних.

Маразматик? Или нет? Квартал бурлит. Когда подъезжают машины прокуратуры, на улице толпится уже человек двести. Повсюду солнце, яркие краски, на террасах так приятно потягивать холодное пиво. Из-за новоприбывших Мегрэ приходится опять влезть в пиджак.

— Ба! Комиссар! — восклицает товарищ прокурора. — Значит, дело обещает быть интересным?

— Если не считать того, что я покамест имею дело с двумя психами, — ворчит Мегрэ себе под нос.

Этот идиот Маскувен не сводит с него глаз. Старик жует табак и шмыгает носом.

Подъезжают еще машины. Теперь это пресса.

— Вот что, Люкас, забирай-ка двух этих чудиков. Я буду на набережной через полчаса.

И тут Маскувен отмачивает нечто совсем уж сногсшибательное. Подняв голову и поискав шляпу по гостиной, где теперь царит полный хаос, служащий Пру и Друэна с серьезным видом, который он сохраняет при любых обстоятельствах, выпаливает:

— Вот видите, господин комиссар, Пикпюс убил-таки гадалку.

2. Человек в поту

Любопытно! Машинально уставившись на руку, обыкновенную руку, лежавшую на прикрытом лоснящейся штаниной колене, Мегрэ внезапно почувствовал весь трагизм происходящего и перестал считать своего спутника просто второстепенным персонажем с некоторыми странностями.

На улице Коленкура был форменный базар, по выражению Мегрэ, ненавидевшего подобные наезды прокуратуры. В царившей вокруг толчее Октав Ле Клоаген показался комиссару бесцветным субъектом с отупелым взглядом — разве что Мегрэ удивила пустота, читавшаяся иногда в светлых глазах старика, словно его душа на мгновение улетала куда-то. Каждый вопрос ему задавали дважды, трижды — лишь потом слова доходили до него, и он хмурился, пытаясь уразуметь, о чем его спрашивают.

Позднее, на набережной Орфевр, в кабинете, который закатное солнце превращало в парильное отделение бани, Мегрэ, исходя пóтом и непрерывно утираясь, провел обстоятельный допрос, но почти безрезультатно. Ле Клоаген не проявлял признаков растерянности. Напротив, казалось даже, что он старается идти навстречу комиссару. И хотя тот без конца промокал лицо и шею платком, кожа у старика, так и не снявшего пальто, оставалась совершенно сухой. Это Мегрэ заметил. Сомнений тут быть не могло.

Теперь они ехали вдвоем в такси с открытым верхом. Было восемь часов вечера, и по улицам Парижа разливалась приятная прохлада. Ле Клоаген не шевелился, и Мегрэ бессознательно следил за его рукой, лежавшей на колене, — рукой на удивление длинной, с ревматическими суставами и такой пергаментной кожей, что кое-где она едва не лопалась, словно пересохшая кора на дереве. На указательном пальце не хватало первой фаланги.

«О чем говорит такая рука? — думалось Мегрэ. — Сколько разного может сделать рука человека за всю жизнь и какой она становится в шестьдесят восемь лет?»

Вдруг об эту натянутую кожу стукнулась упавшая капля. Машина в этот момент шла по авеню Ваграм, окаймленной двумя рядами кафе и кино и заполненной радостным шумом толпы. Мегрэ поднял глаза. Старик глядел в пространство, черты его оставались неподвижны, но на лбу цепочкой блестели капельки пота.

Это было так неожиданно, что комиссар растерялся. До сих пор Ле Клоаген сохранял хладнокровие, может быть, даже нарочитое. Почему же он ни с того ни с сего поддался панике? Да, панике — тут не может быть ошибки. Его бросает в пот не от жары, а от страха, от дикого душевного смятения, с которым он не в силах совладать.

Неужели старик кого-нибудь или что-нибудь увидел? Маловероятно. Или на него производит впечатление взгляд комиссара, прикованный к его руке? А может быть, дело в обрубке пальца, уличающем в чем-то его владельца?

Вскоре машина выехала на бульвар Курсель, обогнула парк Монсо с его раззолоченной оградой и синеватой тенью аллей; пот на лице старика выступил еще обильней, лицо приняло землистый оттенок, и Мегрэ понял: в панику его спутника приводит приближение к дому.

Еще через несколько секунд они прибыли на бульвар Батиньоль. Дом из серого гранита. Ворота. Атмосфера полного достатка, почти что богатства. В привратницкой чисто, привратница в черном, одета вполне прилично. Лестница темновата, но перила лакированные, ступени покрыты малиновой дорожкой, закрепленной медными штангами.

Поднимался Ле Клоаген медленно, одышливо, и хотя по-прежнему молчал — со лба его катился пот. Чего он боится?

На каждом этаже по одной квартире, двери большие, из мореного дуба, медные части начищены до блеска. На четвертом Мегрэ позвонил. Добрую минуту — это всегда кажется долго — в квартире слышались осторожные шаги, затем дверь приоткрылась — только приоткрылась, и в щели появилось женское лицо, настороженное и заинтригованное.

— Госпожа Ле Клоаген, если не ошибаюсь?

— Прислуги нет дома, и мне пришлось… — затараторила та.

Мегрэ чувствовал: она врет. Он готов поклясться — нет у нее прислуги.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, если я, конечно, не слишком вас обременю. Комиссар Мегрэ из уголовной полиции.

Женщина, маленькая нервная особа лет пятидесяти с не в меру подвижным лицом и на редкость проворными глазками, взглянула на своего мужа. Длилось это всего несколько мгновений, но Мегрэ в очередной раз показалось, что в воздухе словно пахнуло страхом.

Черты Ле Клоагена ничего не выражали. Он не заговорил, не пустился в объяснения. Он просто стоял на половичке, собираясь войти в свой дом, и душа его опять витала где-то далеко.

Женщина, овладев собой, посторонилась и распахнула дверь в просторную гостиную, куда с трудом пробивался просеянный сквозь шторы свет.

— Садитесь. Что все это… Что с ним?

Еще один беглый взгляд на мужа, тот не снял ни пальто, ни шляпу.

Даже через десять лет Мегрэ сумеет до мельчайших подробностей описать эту просторную гостиную с тремя высокими окнами, зеленые бархатные шторы с желтыми кистями, зачехленные старинные кресла, большое помутневшее зеркало над черным мраморным камином, медную каминную решетку…

За одной из дверей послышалось легкое поскребывание. Там кто-то стоит и слушает. Безусловно, женщина, предположил Мегрэ и не ошибся: вскоре он узнает, что это Жизель Ле Клоаген, девица двадцати восьми лет.

Квартира, видимо, очень просторная, поскольку занимает целый этаж. Все кругом вроде бы свидетельствует о богатстве, и тем не менее всюду как бы припахивает бедностью. А ведь на пальцах у одетой в черный шелк г-жи Ле Клоаген дорогие перстни, на груди — оправленная в золото камея.

— Разрешите прежде всего поинтересоваться у вас, сударыня, знакомы ли вы с некоей мадмуазель Жанной?

Мегрэ убежден — незнакома. Г-жа Ле Клоаген изо всех сил напрягает память, но явно ожидает совсем другого вопроса.

— Чем занимается эта особа?

— Она живет на улице Коленкура.

— Не вижу связи…

— Ее ремесло — предсказывать будущее. Позвольте в нескольких словах изложить суть дела. Сегодня в пять часов дня эта женщина убита у себя дома. Так вот, в момент убийства ваш супруг находился у нее в квартире, где мы нашли его запертым на кухне.

— Скажите, Октав, что это…

Повернувшись к мужу, она говорила со спокойным достоинством, и все-таки это спокойное достоинство казалось подделкой — такой же сплошной подделкой, как бронза на камине. Мегрэ был уверен: стоит ему уйти, а двери захлопнуться, как между двумя этими людьми начнется безобразная сцена.

Чтобы ответить, Ле Клоагеву пришлось сглотнуть слюну.

— Я был там, — подавленно и смиренно покаялся он.

— Не знала, что вам гадают на картах! — надменно процедила она. Потом, не обращая внимания на мужа, неожиданно уселась напротив Мегрэ и машинально, с небрежностью светской дамы поигрывая своей камеей, заговорила с нарастающей словоохотливостью: — Должна вам сказать, господин комиссар… Об этой истории мне ничего не известно, но я знаю своего мужа. Быть может, он вам уже сообщил, что долгое время был врачом на судах южноамериканских линий. Много лет плавал в китайских морях. С тех пор, увы, он перестал быть как все люди.

Присутствие Ле Клоагена нисколько ее не смущало.

— Вы, несомненно, уже поняли, что он впал в детство. Это достаточно прискорбно для нас с дочерью и, естественно, весьма затрудняет нашу светскую жизнь.

Мегрэ окинул глазами гостиную, и его словно озарило видение: он представил себе прием на бульваре Батиньоль, расчехленные кресла, зажженную люстру, птифуры на раззолоченном столике, чопорных дам, жеманничающих с чашкой кофе в руке.

Через полчаса привратница подтвердит правильность мысли комиссара, расскажет о еженедельных приемах — «понедельничных раутах», как иронически называют их в доме.

Можно также не сомневаться, что у Ле Клоагенов нет постоянной прислуги и они обходятся приходящей — она появляется только по утрам; зато по понедельникам у них обязательно метрдотель от Потеля и Шабо.

— А ведь они богаты! — добавит привратница, куда более разговорчивая, чем ее коллега с улицы Коленкура. — Говорят, у них больше двухсот тысяч ренты. Каждый год в декабре к ним наезжает нотариус из Сен-Рафаэля — самолично привозит деньги. Интересно, что они с ними делают? Вы порасспросите торговцев в квартале. У мясника они берут куски попостнее, да и те крошечные! А как бедняга одет, сами видели, — зимой и летом в одном…

Но что все-таки общего между этими апартаментами и светлой квартиркой на улице Коленкура, этой худенькой, нервной особой с дьявольским самообладанием — и пухленькой, ухоженной мадмуазель Жанной, убитой в своей солнечной гостиной?

Расследование только начиналось, и Мегрэ не пытался делать выводы из того, что видел и слышал. Он просто расставлял все по местам. Вот чудаковатый Маскувен на службе, в конторе Пру и Друэна; вот он же дома, на Вогезской площади, или у графини на улице Пирамид…

— Большой ребенок. Не подберу другого слова, господин комиссар. Проводит дни, слоняясь по улицам, домой возвращается только поесть. Но совершенно безобиден, уверяю вас…

Безобиден! Слово поразило Мегрэ, и он глянул на Ле Клоагена. Пот на лбу старика высох, и он сидел, безучастный к происходящему. Чего он боялся? И почему опять стал невозмутим, вернее, ко всему безразличен?

За дверью вновь заскреблись, и г-жа Ле Клоаген громко объявила:

— Войдите, Жизель… Позвольте представить вам мою дочь. Она особенно остро переживает состояние отца. Вы должны меня понять. Когда она принимает подруг…

Почему Жизель тоже так плохо одета и у нее такой ледяной вид? Капельку мягкости, и она была бы просто мила. Но рукопожатие у нее мужское, ни улыбки, ни намека на любезность. Во взгляде, которым она удостоила старика, одна беспощадная враждебность.

Именно она бросила ему тоном, каким говорят с лакеем:

— Ступайте разденьтесь.

— Представляете, Жизель, — пояснила ей мать, — сегодня днем ваш отец отправился к гадалке, а там как раз произошел скандал…

Странно, однако, звучит слово «скандал» применительно к убийству! Очевидно, для обеих женщин жизнь и смерть мадмуазель Жанны ровным счетом ничего не значат. Их волнует одно, что Ле Клоаген оказался на месте преступления, его увезли на набережную Орфевр, и теперь комиссар…

— Крайне огорчен, что вынужден вас беспокоить, сударыни, но в данных обстоятельствах я был бы счастлив заглянуть на минутку в комнату господина Ле Клоагена.

— Жизель? — вопросительным тоном выдохнула г-жа Ле Клоаген.

Девушка опустила ресницы, что, без сомнения, означало: комната в порядке.

Чтобы попасть туда, пришлось пройти через удобную столовую, потом через спальню хозяйки дома, обставленную довольно красивой старинной мебелью. Мегрэ отметил, что в квартире нет настоящей ванной — только туалетные комнаты с давно не менявшимися обоями и полом, покрытым кусками старого линолеума.

— Спальня служит моему мужу и кабинетом, — заранее предупредила женщина. — Из своих странствий он вынес вкус к простоте, предельной простоте.

Ого! Почему засов снаружи, а не изнутри, что было бы куда логичней! Неужели старика запирают?

Интуиция Мегрэ и тут нашла подтверждение у привратницы.

— Да, мсье. Когда у этих дам прием, беднягу запирают — так они боятся, чтобы он ненароком не появился. А когда он опаздывает к обеду, его в наказание день-другой держат под замком.

Комната, скорее кабинет, нежели спальня, выходила не на бульвар Батиньоль, а в узкий и мрачный двор. А так как стекла помутнели от времени, свет проникал в помещение совсем скупо.

С потолка прямо на проводе свешивалась пыльная двадцатипятисвечовая лампочка. Железная койка. Трехногий умывальник, рядом, на полу, выщербленный кувшин. В углу — предмет, который и дал основание торжественно именовать эту дыру кабинетом, — монументальное бюро черного дерева, слишком громоздкое для комнаты и, несомненно, купленное по случаю на какой-нибудь распродаже.

Ле Клоаген бесшумно вернулся к себе и теперь молча ждал, как ждет наказания школьник. Скоро Мегрэ уйдет, и тогда…

При мысли, что он оставит старика наедине с двумя мегерами, комиссар почувствовал чуть ли не угрызения совести. Ему вспомнилась рука с отрубленной фалангой, старая рука, которая…

— Здесь все по-спартански, не правда ли? — декларировала г-жа Ле Клоаген довольная удачно найденным словом. — Разумеется, ему достаточно пожелать, чтобы перебраться в комнату поудобней. Но он предпочитает простоту. Зимой и летом ходит в одном и том же пальто и ни за что не соглашается сменить его.

А кухня, сударыня? Это опять-таки ваш супруг требует, чтобы она была такой жалкой? Стопка грязных тарелок на сомнительной чистоты столе, давным-давно не чищенные кастрюли, пустые шкафы, кучка вялых овощей и остывшие остатки рагу, которое наверняка пойдет на обед.

Спальня Жизели — копия спальни ее мамаши: удобная, добротно обставленная, но такая же унылая и старомодная. Подумать только! За окнами Париж наслаждается великолепным августовским вечером, пурпурным закатом, прохладой, которую пьешь медленными глотками, словно душистый щербет, а здесь, в двух шагах от самых оживленных перекрестков мира, люди живут, как в склепе!

— Давно вы снимаете эту квартиру?

— Десять лет, господин комиссар. С тех пор как уехали из Сен-Рафаэля. Словом, с тех пор, как пошатнулось здоровье мужа. Мы и в Париж-то перебрались, чтобы его было легче лечить.

По меньшей мере странно! Разве на Лазурном берегу мало выдающихся врачей, а парижская толчея благоприятно действует на разум бедного старика?

Ле Клоаген сидел у себя в комнате, как хорошо выдрессированная собака, которая не выходит из конуры при посетителях. Мегрэ хотелось снова его увидеть, потолковать с ним. Сказать, что это симпатия, было бы не точно. Просто комиссар чувствовал, что его тянет к бедняге, что он, Мегрэ, начинает понимать его, вернее, проникать в тайну его злополучной жизни.

Женщина все так же четко гнула свое:

— Как видите, в нашем доме нет ничего таинственного, и если моему мужу взбрело на ум пойти к гадалке… Никто ведь не знает, что творится в таком вот ослабшем мозгу. Надеюсь, господин комиссар, убийцу незамедлительно найдут и эта прискорбная история не возымеет последствий…

Последствий для кого? Очевидно, для нее самой и ее дочери, которая так похожа на мать, что составляет с ней единое целое!

Кстати, чего недостает этому жилищу? Несколько раз у Мегрэ возникало ощущение пустоты, которое создается у человека, когда он не находит какого-то привычного предмета. Да нет, вся обстановка на местах. Комиссар смотрел по сторонам, и в душе у него росло смутное беспокойство, как бывает всегда, когда ускользает некая мысль.

— До свидания, господин комиссар. Если вам понадобятся еще какие-нибудь сведения…

Что здесь произойдет, когда дверь закроется? Мегрэ спускается по лестнице. Он невольно думает о старике, сидящем у себя в комнате, о женщинах, которые ворвутся к нему вне себя от ярости, с перекошенными от злобы, от бешенства лицами.

И тут его осеняет. Так вот чего не хватало в этой квартире, вот почему у него было ощущение пустоты! Ни в одной из комнат он не увидел фотографий. Ничего! Ни портретов, которые встречаешь в самой бедной лачуге, ни любительских снимков на память о пляже или горах.

Голые, неумолимо голые стены!

Мегрэ на четверть часа задерживается в привратницкой, затем выходит на тротуар. К нему приближается Жанвье, его инспектор.

— Указания, шеф?

— Подежурь еще. Мне все-таки хотелось бы знать, что это за люди.

На площади Клиши комиссар заходит в пивную, звонит г-же Мегрэ, предупреждает, что может не вернуться домой к обеду, и усаживается наконец перед кружкой пива.

Любопытно, однако, получается с ключом. Повернула ли его в замке м-ль Жанна, втолкнув старика в кухню, — если, конечно, показания Ле Клоагена правдивы?

Таков уж, видно, удел бедняги — вечно сидеть взаперти. Это доказывает наружный засов на дверях его комнаты на бульваре Батиньоль.

Но кто же вынул ключ? Убийца? Выходит, он знал, что за дверью кто-то есть?

Осматривая квартиру на улице Коленкура, Мегрэ допустил промах. Была ли в гостиной гадалки шляпа? Вероятно, очень вероятно. Не мог же Ле Клоаген не снять ее, оставшись наедине с женщиной. Если шляпа осталась в гостиной, убийца, видимо, заметил ее и вытащил ключ из кухонной двери…

Была ли шляпа на отставном судовом враче, когда его обнаружили на кухне?

Мегрэ вытаскивает свой блокнот и заносит туда слово «шляпа».

Опросить всех, кто там побывал. Но в суматохе, сопутствующей началу расследования…

Ле Клоаген не мог запереться сам, а от ключа избавиться — выбросить в окно или уронить в унитаз.

— Возьмемся-ка за другого! — буркнул комиссар после второй кружки, решая, ехать на автобусе или нанять такси.

Уличная жизнь вокруг кажется теперь уже менее реальной. Тайна улицы Коленкура незаметно захватывает Мегрэ. Зажигаются фонари, прохожие превращаются в синие тени на голубом фоне.

— Набережная Орфевр.

— Ясно, господин Мегрэ.

Ребячливость, конечно, но по-человечески понятная — ему приятно, что водитель узнал его и по-дружески назвал по фамилии.

Подпись: «Пикпюс…»

Кому была адресована записка, которую неизвестный (или неизвестная?) набросал в кафе «Спорт» на площади Республики? Не удивительно ли, что Жозеф Маскувен, добросовестный служака, впервые в жизни укравший тысячу франков у своих хозяев, как нарочно потребовал письменный прибор, положил пенсне на бювар и заинтересовался чернильными пятнами?

— Значит, охотимся, господин Мегрэ?

Комиссар вздыхает, расплачивается и тяжело поднимается по лестнице уголовной полиции. Франсуа, старый служитель, не дает Мегрэ войти к себе в кабинет:

— Вас ждут, господин комиссар.

Франсуа бросает взгляд на обитую дверь в кабинет начальника. Мегрэ понимает.

На столе горит лампа с зеленым абажуром, но шторы не задернуты и окна распахнуты, являя взору пейзаж набережных, откуда тянет влажной прохладой.

Начальник уголовной полиции поднимает глаза. Рядом с ним, стараясь не смотреть на комиссара, стоит Люкас с видом побитой собаки.

— Вы оказались правы, Мегрэ. Некий Пикпюс действительно убил гадалку.

Комиссар хмурится: к чему это предисловие?

— К сожалению, главного свидетеля едва ли удастся допросить в ближайшие дни.

Почему Мегрэ охватывает страх? Он ведь знает Октава Ле Клоагена всего несколько часов. Да и можно ли сказать — знает? Серьезность начальника, смущение Люкаса… Мегрэ предчувствует беду. Неужели старика…

— Моя вина, — бормочет Люкас.

Когда они наконец заговорят по-человечески?

— Я допрашивал его более часа…

Нет, речь идет не об отставном судовом враче. Речь идет о Маскувене — Люкасу было поручено допросить его еще раз.

— Я решил съездить с ним на улицу Пирамид. На всякий случай. Мне казалось, в присутствии пресловутой графини я что-нибудь да вытяну из него. Вел он себя спокойно. Вот я и подумал — стоит ли брать такси, тем более что на набережной их не было. Мы пошли к Новому мосту. Вокруг не протолкнуться: «Бель Жардиньер» только что закрылся, продавцы и служащие толпами…

— Дальше.

— Все произошло быстрее, чем я успел среагировать. Он неожиданно перемахнул через парапет моста.

Мегрэ молча набивает трубку.

— Ему не повезло. Перед тем как упасть в воду, он ударился о бык.

Картину нетрудно себе представить: великолепный вечер, сотни, нет, тысячи людей, перегнувшихся через парапет, запрудивших набережные… по воде плывет серая шляпа, рядом барахтается темная масса… кто-то из прохожих сбрасывает пиджак, ныряет…

— Тут как раз шел буксир, и…

Толпа с замиранием сердца следит за происходящим. Буксир маневрирует, винт хлещет по воде, где тянутся красноватые отблески заката, спасителю протягивают багор и потерявшего сознание Маскувена вытаскивают наконец на черную железную палубу судна.

— Он жив, но толку от него — что от мертвеца: он ударился головой о камень. Его отвезли в Отель-Дье, где известный хирург Шенар…

Мегрэ чиркает спичкой, раскуривает трубку.

— Ваше мнение? — осведомляется начальник полиции. — Вам не кажется, что это все меняет?

— Что меняет? — бурчит комиссар.

Разве можно угадать, как пойдет расследование? М-ль Жанна — вот та мертва, и это покамест единственный бесспорный факт во всем деле. Ее убили двумя ударами ножа, когда она спокойно сидела, опершись локтями о столик в стиле Людовика XVI. Значит, ничего не опасалась. Ле Клоаген в кухне… Маскувен и его графиня…

— Куда делась женщина? — спрашивает Мегрэ, попыхивая трубкой.

— Какая женщина?

— Из Морсана. Как там ее? Словом, хозяйка «Голубка».

— Она торопилась на поезд.

— Она знала Маскувена?

— Я не догадался об этом спросить, — кается сконфуженный Люкас. — Она очень спешила: гостиница переполнена.

Мегрэ думает сразу обо всем, и доказательство тому — вопрос, заданным им сквозь зубы и вызывающий у начальника улыбку:

— А где лини?

Уж не собирается ли комиссар отвезти их г-же Мегрэ к ужину?

3. Девушка в красной шляпке

Примерно через каждые четверть часа Мегрэ стонал и отдувался, чудовищным усилием приподнимая навалившуюся на него вселенную, хотя на самом деле всего лишь с трудом вырывал собственное тело из влажных простыней, поворачивался на другой бок и снова погружался в населенный кошмарами сон. Всякий раз г-жа Мегрэ тоже пробуждалась и, поскольку засыпает она медленно, долго смотрела на шторы, вздуваемые ветерком.

Ночь была кристально ясная — до такой степени, что даже сюда, на бульвар Ришар-Ленуар, казалось, доносился легкий шум Центрального рынка.

В доме № 21 на Вогезской площади окно одной из спален тоже распахнуто, но в комнате ни души, хотя привратница, прибирающая квартиру, заранее расстелила постель.

В одной из палат Отель-Дье сиделка с лошадиным профилем вяжет у изголовья Жозефа Маскувена, лица которого под бинтами почти не видно.

М-ль Жанну, покоящуюся в холодильном шкафу Института судебной медицины, никто не охраняет. Зато на бульваре Батиньоль, в двух шагах от огней площади Клиши, инспектор Жанвье время от времени встает со скамьи, прохаживается под деревьями и поглядывает то на луну, повисшую между коньками двух заполоненных рекламой крыш, то на темные окна дома № 17.

Сначала к инспектору в темноте то и дело приближались женщины, — странно, что этой ночью все в квартале, даже тени, принимает исполинские размеры! — но они быстро сообразили, что тут им не светит, и теперь, постепенно уменьшаясь в числе, бродят в почтительном отдалении: бары один за другим закрываются, и хотя небо еще не побелело, неожиданная прохлада возвещает приближение дня.

Подкрепившись сандвичами, последние игроки покидают салон графини на улице Пирамид. Пять утра.

Из ротационных машин вылетают газеты, отпираются решетки метро, под кофеварками вспыхивает газ, на стойки кафе вываливаются груды теплых рогаликов.

Торранс выходит на бульвар Батиньоль и осоловелыми от сна глазами ищет коллегу, которого должен сменить.

— Ничего?

— Ничего.

Мегрэ в одной рубашке неторопливо завтракает. На улицах, где стелется светоносная дымка, вновь начинается жизнь.

Приведя в порядок квартиру из двух комнат и кухни в квартале Терн, девушка в красной шляпке выходит на улицу и по дороге к метро покупает газету. Но вместо того, чтобы проследовать к месту службы — в туристическое агентство на площади Мадлен, она доходит до Шатле и, взволнованно шевеля губами, словно творя молитву, направляется к мрачным зданиям Дворца правосудия.

Мегрэ, стоя у окна кабинета, старательно прочищает обе свои трубки.

— К вам девушка. Себя не назвала. Говорит, что очень срочно.

Вот так в то субботнее утро и возобновляется драма. На девушке темно-синий костюм, красная шляпка. Обычно улыбка наверняка не сходит с этого лица — недаром у нее ямочки на щеках и подбородке, но сейчас оно искажено волнением.

— Где господин комиссар? Неужели он мертв? Это же мой брат, мой нареченый брат…

Речь идет о Маскувене, чья фотография чуть не во всю первую полосу соседствует портретом Мегрэ — тем самым, который при каждом новом деле неизменно публикуется в газетах вот уже пятнадцать лет подряд.

— Алло! Отель-Дье?..

Нет, Маскувен жив. С минуты на минуту его вновь будет смотреть профессор. Но он все еще в коме, и посещать его запрещено.

— Расскажите о вашем нареченном брате, мадмуазель… мадмуазель…

— Берта Жаниво. Меня зовут мадмуазель Берта. Я машинистка-стенографистка в туристическом агентстве. Мой отец был деревенский столяр из Уазы. Я поздний ребенок. Не надеясь иметь детей, мои родители усыновили приютского мальчика Жозефа Маскувена.

Рядом с этой свеженькой девушкой Мегрэ выглядит добрым папашей.

— Вам нетрудно съездить со мной на Вогезскую площадь, где живет ваш брат?

Комиссар везет ее на такси, а она все говорит, говорит, так что отпадает необходимость задавать вопросы. Внизу, под воротами дома, вокруг привратницы, у которой в руке газета, толпятся соседки.

— Такой человек — серьезный, положительный, со всеми вежливый!..

На втором этаже квартирует бывший министр, на третьем — сам домовладелец. Только на четвертом начинает чувствоваться тепло скученных семей — маленьких людей, чьи квартирки располагаются по обе стороны длинного коридора, освещенного окошечком-отдушиной.

— С чего это ему взбрело в голову накладывать на себя руки? Да и у него в жизни неприятностей не было!

До сих пор для Мегрэ Жозеф Маскувен всего лишь чудак, внушающий известные опасения. Но м-ль Берта продолжает говорить, говорит и квартирка: спальня, где царит педантичный порядок, шкаф с серьезными, даже суровыми книгами, недавно купленный электрофон, туалет, кухонька.

— Понимаете, господин комиссар, он всегда считал себя не таким, как все. Деревенские ребята дразнили его приютским, приемышем. В школе он был первым учеником. Дома старался работать больше других. Всегда боялся кого-нибудь стеснить, оказаться лишним. Ему казалось, что его терпят только из милости. Моим родителям пришлось заставить его продолжать учение. Потом они умерли. Вопреки всем ожиданиям, после них почти ничего не осталось; я была слишком мала, чтобы работать, и Жозеф Маскувен много лет содержал меня.

— Почему вы не жили вместе?

— Он сам не захотел, — краснеет она. — Мы ведь не настоящие брат и сестра.

— А ваш нареченый брат, мадмуазель, не был чуточку в вас влюблен?

— По-моему, да. Но он никогда со мной об этом не говорил. Не решился бы.

— Были у него друзья, подруги?

— Нет, никого. Иногда, по воскресеньям, мы с ним куда-нибудь выезжали.

— Он никогда не возил вас в Морсан?

Девушка напрягает память.

— Это где?

— На Сене, выше Корбейля.

— Нет. Чаще всего мы ездили на Марну, в Жуэнвиль. В последние месяцы Жозеф пристрастился к бриджу.

— Он говорил вам о графине?

— О какой графине?

Мегрэ, стараясь действовать как можно деликатней, обыскивает квартиру, но тоже безрезультатно. Ничего, что могло бы навести хоть на какой-нибудь след. На бюро — блокноты, в которых Маскувен маниакально точно вел запись расходов. Книги о бридже, анализ сложных партий…

М-ль Берта указывает на стену: там висит фотография ее родителей перед их домом; в ногах у них на корточках она сама, еще совсем девочка.

— Как вы полагаете, ваш нареченный брат способен украсть?

— Украсть? Он? Такой щепетильный? — Она нервно смеется. — Сразу видно, что вы его не знаете. Я помню, однажды он целую неделю проходил с головной болью, так беспокоился — у него, видите ли, баланс на несколько сантимов не сходится.

— Вот что, мадмуазель, отправляйтесь-ка на службу. Как только будет что-нибудь новое, мы без труда разыщем вас в агентстве по телефону.

— Вы обещаете, господин комиссар, правда? Пусть даже я не смогу с ним поговорить — мне бы только взглянуть на него, самой убедиться, что он жив.

Мегрэ закрывает окно, в последний раз обводит взглядом комнату, прячет ключ в карман. Затем следует краткая беседа с привратницей. Нет, писем Маскувен не получал, разве что пневматички[1] по субботам от названой сестры, когда им предстояла совместная прогулка в воскресенье. Да, в последнее время привратница действительно замечала, что он чем-то озабочен.

— Такой предупредительный человек, господин комиссар! Никогда не пройдет по двору, не поздоровавшись с детьми, а в конце месяца обязательно несет им конфеты.

Мегрэ отправляется пешком на площадь Республики. В кафе «Спорт» почти пусто. Официант Нестор вытирает столики под мрамор.

— Господин Маскувен?.. Если бы вы знали, какой это был для меня удар, когда я развернул газету. А вот и его место.

Рядом со стойкой игральный автомат. В глубине зала русский бильярд, поблизости от которого ежедневно в определенный час садился Маскувен.

— Нет, я не замечал, чтобы он с кем-нибудь разговаривал. Просто потягивал аперитив, всегда один и тот же. Читал газету. Потом подзывал меня и непременно оставлял двадцать пять сантимов на чай. По его появлению часы можно было с точностью до минуты проверять.

— Часто он требовал письменный прибор?

— По-моему, тогда это случилось впервые.

Несомненно, Нестор не в состоянии сказать, действительно ли Маскувен писал в тот день или просто глядел на лежавшую перед ним промокашку. Не вспомнил официант и кому он давал бювар до Маскувена.

— Днем тут такая толчея…

Мегрэ вздыхает, утирается платком, влезает на открытую площадку автобуса и расслабленно мечтает о мелком песке и монотонном наплыве белогривых волн.

— К вам еще одна девушка, Мегрэ. Урожайный у вас денек!

Эта совсем не то, что м-ль Берта. Восемнадцатилетняя толстушка, полногрудая, розовая, глаза слегка навыкате. Кажется, будто она только-только подоила своих коров и от нее еще пахнет молоком.

Это недалеко от истины: она служит у молочника с улицы Коленкура. Учреждение, в которое бедняжка попала, производит на нее такое впечатление, что она вот-вот расплачется.

— Господин Жюль сказал…

— Простите, кто это господин Жюль?

— Мой хозяин. Он сказал, что я обязательно должна пойти к вам.

Она свыкается с обстановкой, с грузной фигурой комиссара, добродушно покуривающего трубку.

— Рассказывайте.

— Клянусь, я не знаю, как его зовут. Лучше всего я запомнила его машину — красивая такая, спортивная, зеленая.

— Значит, молодой человек… Опишите-ка мне его.

Девушка краснеет. Звать ее Эмма, в Париже она всего несколько месяцев. Ранним утром разносит молоко почти по всей улице, днем помогает в лавке.

— Не знаю, вправду ли он молодой человек. А вдруг женат?

Одно, во всяком случае, очевидно: она влюблена в незнакомца с зеленой спортивной машиной.

— Он брюнет, высокий, хорошо одевается, всегда в светлой шляпе. Однажды у него на груди висели очки.

— Машину он ставил почти сразу за домом шестьдесят семь?

— Откуда вы знаете? — удивляется она.

— Часто он приезжал?

— Обычно раз в неделю, редко — два. Я видела, как он входит в дом шестьдесят семь-а, и догадывалась: он бывает там у женщины.

— Почему вы так решили?

— Потому что так одеваются, только когда идут к женщине. Не знаю, как вам объяснить. От него хорошо пахло.

— Значит, вам приходилось стоять с ним рядом?

Бедная Эмма! Мегрэ отчетливо представляет себе, как в половине пятого она принималась высматривать зеленую спортивную машину и под каким-нибудь предлогом выскакивала на улицу, чтобы очутиться рядом с восхищавшим ее мужчиной.

— Он появился вчера?

Готовая расплакаться, она лишь утвердительно кивает.

— В котором часу?

— Точно не знаю, но около пяти. В доме пробыл недолго. Конечно, эту даму убил не он.

Ого! Мегрэ расспрашивает терпеливо, не придирается к мелочам. Сведения толстушки гораздо интереснее, чем она думает, — ее описание очень уж подходит к типу человека, который может оказаться замешанным в подобном деле.

Слишком хорошо одевается — Эмма сама это сказала. Одежда слишком светлая — такая всегда кажется новой. На пальце брильянт. Она заметила также, что два зуба у него золотые.

Завсегдатай скачек. Придется навести справки в отделе светского общества и в отделе азартных игр. А может быть, субъект с такими приметами отыщется среди клиентов графини?

— Благодарю, мадмуазель. Господин Жюль правильно сделал, направив вас сюда.

— Он не виноват, правда? Не могу поверить, что такой человек…

В одном — впрочем, для следствия это интереса не представляет — Эмма не призналась: все несколько недель, что зеленая машина парковалась на улице Коленкура, молочница, проходя мимо, бросала на сиденье цветок.

— Вы не заметили, около пяти в дом шестьдесят семь-а никто больше не входил?

— Одна дама.

— Какая дама?

Описание Эммы довольно точно соответствует хозяйке «Голубка», но девушка не может уточнить, вошла эта дама в дом до или после владельца зеленой машины.

Разговаривая, Мегрэ набрасывает распоряжения. Проверить все зеленые спортивные автомобили. Разыскать тех, кто отирается на скачках, — молодого брюнета, и т. д.

— Алло! Отель-Дье?..

Маскувен жив. На проводе профессор собственной персоной. Примерно один шанс из пяти, что больной выкарабкается.

Нечего и думать допросить его раньше, чем через неделю, да и то если не будет осложнений.

— Алло! Мадмуазель Берта? Ваш брат, по-видимому, спасен… Нет, вам его еще нельзя видеть… Буду держать вас в курсе.

Огромный пляж, бескрайняя морская гладь… Мегрэ вздыхает. Начинается самый трудоемкий, самый неблагодарный этап расследования. Действующие лица мало-помалу обретают контуры, группируются.

Неужели бедный старик с бульвара Батиньоль до сих пор заперт у себя в комнате? По воле случая ответ поступает в ту же минуту. Звонит инспектор Торранс.

— Вы, шеф? Звоню из маленького бара на набережной… Ровно в девять наш подопечный вышел из дому… Что? Да, да… Совершенно верно, он в своем толстом пальто… Нет, на меня не взглянул… Он ни на кого не смотрит. Бредет куда глаза глядят, как больной на прогулке для моциона. Время от времени останавливается у витрины. Улицу переходит нерешительно, словно боится транспорта… Ни разу не обернулся. Сейчас стоит за спиной какого-то удильщика… Я его вижу со своего места… Что вы сказали? Нет, ни с кем не говорил… Что? Плохо слышу… Газету? Не покупал он никакой газеты… Хорошо… Как прикажете… Есть продолжать… Мне повезло: натолкнулся здесь на потрясающее вуврэ…

По узкой служебной лестнице Мегрэ, серьезный, тяжелый, взбирается под крышу Дворца правосудия, в лабораторию. Пожимает руки, наклоняется над работающими экспертами:

— Ну что, ребята?

Ничего интересного. Почерк на промокашке может принадлежать и мужчине, и женщине, пальцевых отпечатков на ней не обнаружено, зато на обложке бювара их множество. На всякий случай их проверили по учетам рецидивистов, но безрезультатно.

Доктор Поль — он в игривом настроении, бородка победоносно задрана вверх — в свой черед подходит поздороваться с комиссаром.

— А, это вы, мой дорогой! Я насчет того парня, что нанес два удара ножом… Первый проскочил в нескольких миллиметрах от сердца. Зато второй насквозь прошил левый желудочек… Так вот, одну полезную деталь я вам подскажу. При той позиции, какую занял убийца в момент удара, невозможно, чтобы он не выпачкался в крови — она брызнула сильной струей.

На Октаве Ле Клоагене, когда его обнаружили в кухне, не было следов крови, и одежда на нем не была замыта.

На Набережную возвращается Жанвье. Спал он всего несколько часов.

— Возьмете его карточку (то есть фото Маскувена), обойдете улицу Коленкура и покажете ее всем, кому удастся.

Надо использовать любую возможность. Они не вправе упускать ни малейшего шанса.

— Скажите, доктор, могла ли нанести два таких удара женщина?

— При условии, что она достаточно жилистая. Вы же знаете: в иные минуты женщины благодаря своей нервной организации оказываются сильнее мужчин.

Сорт французского вина.

Это тоже ничего не проясняет. Скорее напротив.

Люкас отправился с визитом к графине на улицу Пирамид. Ему пришлось долго ждать — она еще спала. Приняла она инспектора в воздушном дезабилье. Очень светская дама эта графиня! В руке лорнет, посетителя упрямо именует «господин агент».

Разумеется, Маскувену случалось ей задолжать, но ничтожные суммы. Восемьсот франков? В ее доме не обращают внимания на такие пустяки… Да нет же! Она никогда не торопила его с уплатой… Бедный мальчик! Маленький служащий, затерявшийся в обществе, где бывают только заметные фигуры — отставной полковник, супруга крупного торговца шоколадом, управляющий солидным банком… Два просторных салона, обставленных с несомненным вкусом. В одном бар, позади него — буфетная, где готовят сандвичи для засидевшихся игроков.

— Спроси у нее, — командует Мегрэ по телефону, — не знает ли она субъекта, который…

Он описывает владельца зеленой спортивной машины. Графиня не знает никого с такими приметами.

— Алло, Люкас!.. Наведи справки в округе. Может быть, кто-нибудь видел машину. У приказчиков в магазинах и у прислуги есть привычка замечать нестандартные автомобили…

Париж наводнен автобусами с иностранцами, гиды, надсаживаясь, орут в громкоговорители. Температура 35 в тени, в бассейн и то не окунешься — купальщики теснятся там как сельди в бочке.

— Позвони, пусть принесут кружку. Нет, две, — командует Мегрэ служителю при уголовной полиции.

Полдень. Возвращается Люкас.

— Насчет зеленой машины — ничего. На всякий случай я скопировал список постоянных посетителей. Там ведь официально зарегистрированный кружок любителей бриджа… Это не так смешно, как кажется. Салоны обставлены с претензией на роскошь, но, судя по книгам, где полный ажур, игра идет скорее по маленькой: одни — по сантиму, другие — по су. Люди подобрались одинокие: без семьи, без друзей или неудачники в браке, стремящиеся удрать с семейной каторги и провести за картами вечер, а то и часть ночи. Графиня импонирует им. Они начинают казаться себе светскими людьми.

Но, выкладывая франков тридцать с небольшим, уже кряхтят.

— Ле Клоаген там не появлялся?

— В списке не значится.

— Его жена? Дочь?

— Я поинтересовался и этим. У графини их не знают.

— А мадмуазель Жанну?

— А вот это самое главное. Когда я предъявил ее фото графине, мне показалось, что лицо у нее дрогнуло. Она долго, чересчур долго всматривалась в карточку, потом слишком естественным голосом осведомилась, кто это.

Официант из пивной «У дофины», изучивший кабинеты уголовной полиции не хуже, чем столики в своем заведении, поставил на письменный стол две кружки пива. Одну Мегрэ осушил залпом. Тут же взялся за другую, но перехватил взгляд Люкаса и пробурчал:

— Ты уж извини, старина.

Ему слишком хочется пить, а Люкас сам виноват — почему не освежился по дороге?

— Я все думаю…

Полдень. Сотни тысяч парижан, пользуясь уик-эндом, устремляются к морю или в деревню.

— Алло! Коммутатор? Соедините меня с моей женой.

Вторая кружка почти пуста. Обе трубки, лежащие на столе, еще не остыли.

— Госпожа Мегрэ?.. Что? Нет, звоню не затем, чтобы предупредить, что не вернусь к обеду… Напротив, буду дома — скажем, через час… А ты покуда приготовь желтый чемодан… Да, желтый… Проведем уик-энд у воды… Что? В Морсане… Да… До скорого!

— А мне что делать? — интересуется Люкас, заранее зная, что ему воскресенье за городом не светит.

Мегрэ с карандашом в руке распределяет задания. Улица Коленкура… Зеленая машина… Опросить всех владельцев лавок, всех содержателей бистро… Бульвар Батиньоль… Ни на шаг не отставать от Ле Клоагена. Если это ничего не даст — тем хуже… Почему бы не взять под наблюдение Вогезскую площадь?.. Пожалуй. Одного человека поставить у фонтана — на случай, если кому-нибудь вздумается посетить квартиру этой зануды Маскувена.

Ничего не забыли? Указания на коммутатор. Записывать все телефонные разговоры графини и Ле Клоагенов. Никогда ведь не угадаешь…

Парнем с золотыми зубами займутся отделы светского общества и азартных игр: завтра же на всех ипподромах…

— До понедельника, старина!

— Удачного воскресенья, шеф!

Уже надев шляпу, Мегрэ спохватился:

— Понимаешь, остается еще некая мадмуазель Берта. Я, вероятно, идиот, но тем хуже… Словом, в понедельник я должен знать все, чем она занималась.

— Хорошенькая, шеф?

— Персик… Персик, не лишенный сердца.

И, пожав всем руки, Мегрэ спускается по пыльной лестнице уголовной полиции.

4. Две щуки господина Блеза

Бывают дни, которые неизвестно почему как бы концентрируют в себе целый сезон, целую эпоху, целую гамму переживаний. Ночь с субботы на воскресенье в Морсане олицетворяли для Мегрэ квинтэссенцию лета, речное прибрежье, легкую жизнь, ее беззаботность и простые радости.

Лампы, которые к концу обеда пришлось зажечь под деревьями; листва, приобретшая темно-зеленый оттенок, красивый, словно на старинных шпалерах; белая дымка над текучим зеркалом Сены; смех за столиками; мечтательные голоса влюбленных…

Когда супруги Мегрэ уже легли, кто-то вынес на террасу проигрыватель, и они еще долго слушали негромкую легкую музыку и скрип гравия под ногами танцующих.

Спал ли комиссар в эту ночь? Пристройка к гостинице «Голубок», где находился их номер, с ее железной наружной лестницей и балконом вокруг второго этажа, наводила на мысль о корабле. Номера были узкие, как каюты: стены, выбеленные известкой, железная кровать, умывальник, карниз из некрашеного дерева, кретоновые гардины. Эту ночь все спали, распахнув окна и двери в августовскую тьму.

— Места тебе хватает? — шепнула г-жа Мегрэ, вжимаясь в стену.

Куда там! Кровать была слишком узка для двоих. Не успел Мегрэ задремать, как в сон его ворвались посторонние шумы. Сперва, около трех, плеск весел, звяканье цепи отвязываемой лодки. Комиссар сообразил, что это Изидор, рабочий при гостинице и мастер на все руки, отправляется проверять свои верши.

Потом расхныкался младенец. Среди клиентов преобладали молодые супруги; кроме них тут жили два зубных врача, страховой инспектор, продавщицы крупных домов мод — все люди веселые, простые…

— Где ты, Мегрэ?

Г-жа Мегрэ разглядела в полутьме мужа: с подтяжками, свисающими сзади на брюки, он стоял, облокотясь на перила, и над трубкой его вился голубой дымок.

— Завтра весь день будешь носом клевать!

Обрывки мыслей… В «Голубок» часто наезжала м-ль Жанна. Тоже танцевала. Посетители не знали, чем она занимается; кстати, гадалка ходила на байдарке с г-жой Риалан, женой зубного врача.

За Сеной прошел поезд; бесшумно вернулась лодка; мелькнула фигура Изидора: длинный, тощий, кожаные гетры, охотничья куртка, обвислые усы. Он притащил на кухню, где ему пришлось включить свет, полную корзину пескарей и плотвы.

Там и сям просыпались люди. Из номера на первом этаже вышел какой-то рыболов, набил первую трубку и направился в сарай за своей снедью.

За ним еще кто-то. Они обменялись рукопожатием. Изидор вытащил из рундучка своей лодки продолговатый пакет, перенес его в другую, свежевыкрашенную в светло-зеленый цвет, и спрятал в рундучок.

Чувствовалось, что движения эти стали у него чуть ли не автоматическими, что каждое воскресенье здесь появляются одни и те же рыболовы, одни и те же парочки, точно так же выбирающиеся на заре из гостиницы.

Изидор смахнул с лодки росу, сходил за удочками и спиннингами и тщательно разложил их, а из кухни уже поплыл приятный запах кофе и выскочила служанка, непричесанная, в халатике прямо на голое тело.

Вот те на! Г-н Блез, оказывается, ночевал в соседнем с Мегрэ номере. Он вышел, сдержанно поздоровался, спустился по железной лестнице. По словам г-жи Руа, это один из самых постоянных ее клиентов. Человек уже в годах, спокойный, тихий, очень ухоженный.

На кухне ему приготовили корзину с едой: полцыпленка, полбутылки бургундского, сыр, фрукты, минералка. Изидор проводил его к лодке с подвесным мотором, который запускают шнуром.

Воздух посветлел. Под деревьями, вдоль реки, незаметно устроились рыболовы, подошедшие, несомненно, из деревни на другом берегу. Затарахтел мотор. Г-н Блез с сигаретой в зубах сидит на корме, забросив блесну, лодка идет вверх по течению.

— Хорошо спалось?

— А вам?

Ритм ускорялся. Люди в пижамах и халатах расхаживали взад и вперед, обе служанки, теперь уже одетые, разносили по номерам подносы с завтраком.

— Ты здесь, Мегрэ? Что ты делаешь?

Ничего он не делает… М-ль Жанна… Любопытно, что г-жа Руа занесла ей линей буквально сразу же после убийства. А еще любопытней, что в кухне, за дверью, ключ от которой исчез, оказался старик Ле Клоаген, утверждающий, что он ничего не знает.

Дети завтракают под деревьями, за маленькими столиками. Полуголые парочки несут на плечах лакированные байдарки, молодой человек в толстых очках поднимает парус на крохотной синей яхточке.

— Поудить не собираешься?

Нет. Мегрэ никуда не собирается. Побриться и одеться он заставляет себя только в десятом часу. Завтракает колбасой и стаканом белого вина. Куда хватает глаз, Сену бороздят лодки, байдарки, миниатюрные яхты, через каждые полсотни метров — неподвижный силуэт рыболова.

Часы текут так же неспешно, как воды реки. Служанки уже расставляют приборы к полднику, и несколько прикативших из Парижа машин выезжают с гостиничного двора. Г-жа Мегрэ, не умеющая сидеть без дела, принесла вышивание. Из принципа — они же за городом! — она сидит на траве, хотя вокруг куча свободных плетеных кресел.

Один за другим возвращаются байдарочники, кое-кто из удильщиков — тоже; другие, те, что позаядлей, как, например г-н Блез, захватили еду с собой.

Г-н Блез, без сомнения, поднялся далеко вверх, в направлении Сен-Пора: целое утро лодку его никто не видел. Правда, начиная от поворота другой берег густо порос тростником, придающим пейзажу известную экзотичность, — это нечто вроде водяных джунглей, куда укрываются влюбленные на своих байдарках.

Изидор успевает все — принести вино, сгонять на машине в Корбейль за мясом, проконопатить лодку, давшую течь.

Три часа. Г-жа Мегрэ с покровительственным видом поглядывает на мужа, задремавшего в кресле. Еще немного, и она попросит окружающих не шуметь.

Сон у комиссара, однако, не глубокий, раз он услышал телефонный звонок. Он смотрит на свои часы, встает и подходит к дому как раз в тот момент, когда появившаяся на пороге служанка объявляет:

— Просят господина Мегрэ.

Это Люкас. Комиссар поручил ему наблюдение за домом на бульваре Батиньоль и велел позвонить около трех.

— Алло, шеф…

Ого! В голосе бригадира слышатся плаксивые нотки.

— У меня накладка, хоть я и принял все предосторожности… Утром я заметил, как задвигались шторы в одном из окон. Нет, нет, узнать меня было нельзя: я переоделся клошаром и…

— Идиот!

— Что? Что вы сказали?

В уголовной полиции каждый знает, что Мегрэ ненавидит переодевания. Но разве остановишь Люкаса: его хлебом не корми — дай роль сыграть.

— Короче, шеф, около одиннадцати…

— Кто вышел?

— Мать. Даже не посмотрев по сторонам, направилась прямо к площади Клиши и спустилась в метро. Я пристроился к ней и, клянусь…

— Где она отделалась от тебя?

— Откуда вы знаете?.. Она сошла на станции Сен-Жак… Представляете себе? Бульвар совершенно пуст. У выхода из метро одно-единственное такси. Естественно, она садится в него, и машина уходит. Я безуспешно проискал другое целых десять минут.

— Черт побери!

— Я записал номер ее такси… Кстати, шеф, он липовый — не значится в списках номерных знаков. Потом я вернулся на бульвар Батиньоль; правда, сперва переоделся.

— Ты хоть сейчас-то в своем естественном виде?

— Да… Привратница сказала, что госпожа еще не возвращалась. Старик, должно быть, заперт у себя в комнате: он не выходил. Барышня тоже.

Безлюдный Париж, где авеню или улицы кажутся сейчас более широкими, более светлыми… Она выбрала бульвар Сен-Жак, один из самых отдаленных в городе…

Мегрэ суровеет.

— Ладно, — ворчит он.

— Что мне делать?

— Ждать. Позвонишь, когда она вернется. Да, вот еще что. Присмотрись к ее обуви. Мне надо знать, в пыли она или нет.

— Понял, шеф.

Врет. Ничего он не понял. Мысль, которая мелькнула в голове у Мегрэ, настолько смутна…

Комиссар выходит из телефонной кабины, слоняется по гостинице, улыбается г-же Руа в ответ на ее улыбку. Правда, улыбка у нее печальная.

— У меня все эта бедняжка из головы нейдет, господин комиссар.

— Не была ли она накоротке с кем-нибудь из ваших клиентов?

— Нет, по-моему, нет. Она держалась довольно неприметно… А вот ее столик. Как посмотрю в эту сторону, так плакать хочется… Она обожала детей. Поэтому часто проводила время с госпожой Риалан, женой зубного врача. У той их двое — Моника и Жан Клод.

Мегрэ стоит на пороге. Лицо его утратило недавнюю беззаботность, такую естественную в погожее воскресенье. Ему не дает покоя одна мелочь: история с единственным такси у метро Сен-Жак. Да, это удар настоящего бильярдиста. Кто вот так провел Люкаса, тот далеко не ребенок, не какой-нибудь дилетант!

Неужели миниатюрная нервная г-жа Ле Клоаген окончательно исчезла? Комиссар убежден в противном. Тогда зачем ей понадобилось хоть на несколько часов избавиться от всякого надзора? Чтобы с кем-то встретиться? Спрятать какие-то документы в надежном месте? Или…

Чу! Комиссар издалека узнает назойливое тарахтение. Это подвесной мотор г-на Блеза. Вскоре в вихре солнечных брызг возникает высоко задранный нос лодки и неподвижная фигура рыболова, который, заложив щегольский вираж, подводит суденышко к причалу и сбрасывает газ.

Как всегда при возвращении любого рыболова, к причалу подходят несколько гуляющих и устремляется Изидор.

— Удачно порыбачили, господин Блез?

Давно уже привыкнув к подобным вопросам, тот почти равнодушно цедит:

— Две щуки, и, в общем, недурные.

Потом открывает рундучок. Там видны две щуки, завернутые в салфетку и переложенные травой, — так рыба дольше сохраняется.

Г-н Блез встречает взгляд Мегрэ и, как утром, сдержанно здоровается. Когда живешь в одной гостинице…

Он вылезает из моторки и медленно направляется к себе в номер. Мегрэ провожает глазами его ботинки: ни намека на пыль.

Изидор, который уже убирает снасть, поднимает голову — Мегрэ с видом наивного парижанина осведомляется у него:

— Он их на блесну взял?

— Не думаю. Я ему дал с собой наживку. Когда на блесну не берет, господин Блез — он тут все места знает — ловит на живца. И редко возвращается пустой.

— Вы позволите?

Мегрэ влезает в моторку, чуть не перевернув ее. Наклоняется, берет одну из щук.

— А ведь и верно — недурна.

Но тут Изидор, метнув на комиссара уже настороженный взгляд, отбирает щук.

— Разрешите! Мне их упаковать надо: он свой улов обязательно в Париж увезет.

Изидор скрывается в кухне.

— Что ты там делаешь, Мегрэ? — невозмутимо осведомляется супруга комиссара.

Ничего. Ничего он не делает. Просто кое-чего ждет. Делает вид, что поглощен маневрами яхты, которая, несмотря на полное безветрие, пытается галсами идти вверх по течению.

Вот оно! Чуть заметный толчок в груди. Торжествующий блеск в глазах. Что ни говори, а приятно! Он же знал — это придет. Не сомневался в этом. А ведь основывался он исключительно на интуиции, на микроскопических деталях.

Это чудо, что номера, расположенные под самой крышей, так перегрелись; чудо, что он поддался очарованию августовской ночи и, даже не пристегнув подтяжки, вышел встречать восход!

Жест Изидора в предутренних сумерках… Мегрэ прекрасно видел, как тот вынес из своей лодки довольно длинный сверток и спрятал его в рундучок моторки г-на Блеза. Так вот, это был не живец. Живец находился в жестяной банке с продырявленной крышкой. На все это комиссар не обратил внимания. И только звонок Люкаса…

Потом эти две щуки. Мегрэ хорошо их осмотрел. В свое время он тоже увлекался рыбалкой, и хоть уловы у него бывали не слишком большие, технику дела тем не менее знает.

Так вот, нет ничего труднее, чем вынуть крючок у щуки, самой прожорливой из пресноводных рыб, порой для этого приходится вспарывать ей брюхо.

На щуках же г-на Блеза нет не то что раны — царапины! А Изидор ловил сетью чуть ли не полночи. То, что происходит сейчас, представляет собой логическое развитие взгляда, брошенного Изидором на комиссара. Побывав на кухне, Изидор обошел здание, взобрался на второй этаж пристройки и незаметно прошмыгнул к г-ну Блезу.

Предупредить решил!

А г-жа Мегрэ, думая, что муж скучает, адресуется к нему:

— Зря ты с собой книжку не захватил. Раз уж позволил себе отдохнуть…

А, понятно! Сверху за ним наблюдают. Оттуда своей не то кошачьей, не то браконьерской походкой спускается Изидор.

— Ты еще не устал стоять?

Окно г-на Блеза открыто. Он переоделся в городское платье и заканчивает сборы.

— Скажите, госпожа Руа…

— Слушаю, господин комиссар…

Несколько вопросов как бы походя.

Да, обычно г-н Блез приезжает в субботу вечерним поездом, а возвращается в воскресенье шестичасовым. Сейчас ему пора, иначе он не успеет к перевозу, что выше плотины. Нет, на машине ни разу не приезжал.

Женщины? Выдумаете тоже! Ей, например, это и на ум не приходило. Женщинами он не интересуется. Никогда не появлялся в «Голубке» со спутницей.

Что?.. В виллах на том берегу?.. До этого она тоже не додумалась… Невозможно — он весь день удит. К тому же на тех немногих виллах, что видны отсюда, живут солидные парижские буржуа: Малле, занимающиеся речными перевозками, — у них еще контора на набережной Вольтера, — старушки Дюруа…

— Тсс! Он.

Г-н Блез, несомненно, ровесник Мегрэ, но выглядит куда моложе. Сразу чувствуется человек, который следит за собой, ведет размеренную жизнь.

— Итак, милейшая госпожа Руа…

— Итак, господин Блез… Похоже, неплохо порыбачили?

— Да, недурно.

— А спалось как? — добавляет она шутливо и чуточку фамильярно. — Сознайтесь, хоть вы и удите с утра до вечера, но когда привяжете свою моторку в камышах…

— Я никогда не сплю днем, — неожиданно сухо парирует он.

— Но в этом, право, нет ничего дурного. Вот и господин Мегрэ только что…

Быстрый, непроизвольно быстрый взгляд г-на Блеза. Неужели он не знал, кто его сосед по номеру?

Телефонный звонок. Мегрэ снимает трубку. Он не удивлен, услышав голос Люкаса:

— Она вернулась, шеф… Нет, не на такси… Пришла пешком со стороны Амстердамской улицы.

— Обувь?

— Чистая… Почти сразу после ее возвращения старик в свой черед вышел… Совершает обычную прогулку… Я поручил постовому последить за ним, пока я звоню… Что мне делать?

Традиционная фраза Люкаса. Мегрэ дает детальные инструкции.

— Ого! Господин Блез отбыли, — отмечает комиссар, выйдя из кабины.

Он вглядывается издали в лодку перевозчика, но не обнаруживает в ней того, кого ожидал.

— Скажите, госпожа Руа, как получилось, что он не поехал через реку?

— Господин Блез? Ах, да! Когда вас позвали к телефону, уезжали на машине одни мои постояльцы.

— Его знакомые?

— Нет. Поэтому он извинился. Спросил, не подбросят ли его до Корбейля: он боится опоздать на поезд.

— Щук захватил с собой?

— Конечно. Пакет был у него под мышкой.

— Номер машины вы, разумеется, не заметили?

— Что вам взбрело в голову, господин комиссар! — вскидывается она. — Такой человек, как господин Блез!.. Я всегда с ним советуюсь насчет помещения денег. Он хорошо разбирается в биржевых операциях.

— Известен вам его парижский адрес?

— Должен быть в регистрационной книге. Минутку… Только вот я все спрашиваю себя, что вы о нем подумали?

— Ничего я не думаю, госпожа Руа. Лучше поищем… Блез… Буква Б… Блоше, Бардамон… Блез. Рантье. Улица Нотр-Дам-де-Лоретт, двадцать пять.

Г-жа Руа смеется — правда, несколько нервно.

— Не понимаю, как вы… Правильно все-таки говорят, что у полицейских мания всех подозревать.

— Позволите позвонить еще раз? Корбейль, пост железнодорожной полиции на станции…

— Нет, парижский еще не проходил… Через несколько минут… Приметы?.. Хорошо, позвоним. Париж, уголовная полиция.

— Улица Нотр-Дам-де-Лоретт, двадцать пять… Кто есть под рукой?.. Дюпре?.. Ладно, отправляйте Дюпре, только без переодеваний.

Г-жа Руа расхаживает по кухне. Вид у нее обиженный.

— Налить вам стаканчик кальвадоса?

Мегрэ ждет. Не удивляется, услышав, что на парижский поезд в Корбейле не сел никто с приметами г-на Блеза.

Через два часа, когда в «Голубке» садятся за стол и машины начинают разъезжаться, звонит Дюпре. Г-н Блез домой не вернулся.

— Мы опять останемся ночевать? — осведомляется г-жа Мегрэ. — Кровать такая узкая. Я не из-за себя, но ты же вчера глаз не сомкнул.

Подумаешь!

Когда Изидор отправляется привязывать лодки клиентов, Мегрэ с непроницаемым видом встречает его у самой воды.

— Чудаки! — бросает комиссар.

— Кто?

— Да эти маньяки-рыболовы. Вы думаете, я не понял? Черт побери, кому охота выглядеть новичком? У каждого свое самолюбие. Значит, вы…

Изидор колеблется, потом, набравшись духу, подмигивает:

— Для хорошего клиента не грех и… Верно?

Проигрыватель. В темноте под большими деревьями вокруг террасы танцуют всего три пары.

Телефон. Наконец-то Дюпре! Уже одиннадцать.

— Господин Блез вернулся… Что?.. Как? Как?.. Щуки?.. Нет, при нем не было щук… Что вы еще придумали, шеф? Мне остаться?.. Хорошо… Есть! Понял.

Десятки тысяч парижан возвращаются в город со вкусом деревни и пота на губах, их машины полны веток и полевых цветов.

— Алло, шеф!

Это Люкас.

— Ничего… Старик вернулся в семь… Никто не выходил… Должно быть, легли спать, потому что свет выключен… Можно сдать Жанвье смену?.. Спокойной ночи, шеф! Благодарю.

Это напоминает стародавний сигнал «Туши огни!»: «Граждане, спите спокойно…»

Последний звонок — от инспектора, дежурящего на улице Коленкура:

— Ничего не замечено.

И все-таки в это погожее воскресенье что-то произошло, хотя покамест дают себя знать лишь отдаленные последствия, подобно тому, как пузырьки на поверхности воды выдают присутствие рыбы, взбаламутившей донный ил.

— Не попросить ли мне вторую комнату, чтобы у тебя была отдельная кровать и ты мог выспаться?

Встает луна. Проигрыватель стихает, и лишь под ногами какой-то парочки еще скрипит в темноте гравий.

5. Протестующий господин

В тот день Мегрэ почти стыдился своего ремесла. Время от времени, как актер, пользующийся уходом за кулисы, чтобы утереть пот, дать расслабиться лицу и мускулам, он выскакивал в соседний кабинет, где сидел не менее смущенный Люкас.

«Ничего?» — спрашивал бригадир глазами.

Ничего. Мегрэ пропускал глоток пива и, мрачный, озабоченный, чуть ли не преисполненный отвращения к себе, останавливался у распахнутого окна.

— Что она делает?

— В третий раз обратилась к служителю, требуя свидания с вами. Перед этим заявила, что желает говорить с начальником уголовной полиции.

Это, так сказать, комическая сторона дела. В два часа дня, на которые был вызван повесткой Октав Ле Клоаген, комиссар увидел из окна, как на набережной Орфевр затормозило такси. Из него вылезла тощая г-жа Ле Клоаген, но машина осталась стоять у тротуара, и Мегрэ, усмехнувшись, отдал распоряжение одному из инспекторов.

Да, начиналось это скорее как фарс.

— Вашу повестку! — с полной серьезностью потребовал служитель. — Вы господин Октав Ле Клоаген?

— Мне нужно видеть комиссара. Я все объясню…

Ее привели в знаменитую застекленную приемную, где под безразличными взглядами инспекторов сидят ожидающие вызова, похожие на зверей в клетке.

Тем временем инспектор отправился за Ле Клоагеном, оставшимся в такси.

— Это моя жена сказала, чтобы я поднялся?

— Нет. Комиссар.

— Где моя жена?

И вот уже почти три часа старик в зеленоватом пальто сидит в кабинете Мегрэ на стуле, лицом к распахнутому окну.

Всякий раз, когда, позволив себе минутную передышку у Люкаса, комиссар возвращался в свой кабинет, его прямо на пороге встречали светлые глаза Ле Клоагена — взгляд собаки, знающей, что нечего ждать добра от человека, чьей воле он не может подчиниться.

Да, в его взгляде было такое смирение, что просто щемило в груди, — каждому сразу становилось ясно, что, прежде чем дойти до этого, старик порядком настрадался.

Несколько раз он спрашивал:

— Где госпожа Ле Клоаген?

— Ждет вас.

Это его не успокаивало. Он знал свою нетерпеливую, властную жену и вполне отдавал себе отчет, что она не станет спокойно сидеть в приемной.

По традиции Мегрэ начал с выхода на контакт — когда допрос ведется добродушно, сердечным тоном и с таким видом, словно допрашивающий не придает никакого значения задаваемым вопросам, а скорее извиняется за простую формальность.

— Прошлый раз я забыл уточнить одну деталь. Когда к мадмуазель Жанне постучались условным стуком, она, как вы говорили, гадала вам на картах?

Ле Клоаген слушал молча, словно ничего не понимая.

— Мадмуазель Жанна подтолкнула вас к двери и заперла ее за вами. Так вот, я хотел бы знать, остались ли карты на столике или она их спрятала. Не спешите. Соберитесь с мыслями. Судебный следователь — Бог весть почему! — придает этому вопросу значение, которое я нахожу чрезмерным.

Ле Клоаген не шевелится. Он вздыхает, не отрывая от колен руки — удивительной руки, которая, как тогда в такси, опять привлекает к себе внимание Мегрэ.

— Попробуйте восстановить в памяти сцену… Жарко. Балконная дверь открыта. Вокруг вас все светло, на мраморном столике в стиле Людовика Шестнадцатого разложены многоцветные карты…

Взгляд старика словно говорит: «Вы не понимаете, как я страдаю. Вы мучаете бедного, беззащитного человека».

Мегрэ с чувством стыда отводит глаза и кротко повторяет:

— Прошу вас, отвечайте. Это не официальный допрос: ваши ответы не фиксируются. Итак, карты остались на столике?

— Да.

— Вы в этом уверены?

— Да.

— Мадмуазель Жанна разложила для вас большую колоду?

— Да.

Мегрэ встает, направляется к дверям, зовет Люкаса и строгим тоном выговаривает:

— Послушайте, бригадир. Должен констатировать, что ваши сведения неточны. Не могу же я предположить, что господин Ле Клоаген лжет.

Нда! Полиция — занятия не для мальчиков из церковного хора, как выразился бы один бывший министр внутренних дел. Но разве убийц мучат угрызения совести?

— Вы категорически заявили, бригадир, что мадмуазель Жанна не гадала на картах и что в квартире карт вообще не было?

— Так точно. Свидетельские показания сходятся. Мадмуазель Жанна не гадалка на картах, а ясновидящая и предсказывала, глядя в хрустальный шар и приводя себя в транс, как это делается на Востоке.

— Послушайте, господин Ле Клоаген, вы, без сомнения, плохо расслышали мой последний вопрос или ответили на него не подумав. На столике не было карт, так ведь?

На лбу со вздувшимися венами блестят капли пота.

— Не знаю, — стонет старик.

— Оставьте нас, Люкас!.. Простите, что я затрагиваю щекотливую тему, господин Ле Клоаген. Мне кажется, я догадываюсь… Совершенно ясно, просто очевидно, что вы не слишком счастливы в семейной жизни. В этих условиях, как многие мужчины вашего возраста, вы стали искать вне дома утешение, дружбу, привязанность, капельку женского тепла. С самого начала я понял, что вы не тот человек, который нуждается в предсказаниях будущего. И коль скоро вы оказались на улице Коленкура, а ваша подруга спрятала вас на кухне, значит, вы были там не в качестве клиента.

Ле Клоаген не осмеливается больше говорить «да». Не смеет он и сказать «нет». Какой новый удар нанесет ему комиссар, переведя дух в соседнем кабинете и с удручающей медлительностью раскурив трубку?

— Вы единственный, кто в силах нам помочь. Мы очень мало знаем о пострадавшей. Только то, что начинала она в Париже швеей, потом была манекенщицей. Затем открыла на улице Сен-Жорж скромную швейную мастерскую под вывеской «У Жанны», и это имя закрепилось за ней. Дела у нее шли плохо, и она переехала на улицу Коленкура. С кем она общалась? Кто были ее друзья? Все это нам чрезвычайно важно знать.

— Я ничего не знаю.

— Ну-ну, я понимаю, вы — человек деликатный. Но и не забывайте, что наша единственная цель — покарать убийцу вашей подруги.

Наваждение какое-то! Теперь старик плачет в три ручья — беззвучно, не шевелясь, не утирая глаз, не снимая с колен узловатых рук! Чтобы скрыть волнение, Мегрэ вынужден повернуться к нему спиной и уставиться через окно на караван барж, которые тащит по Сене буксир.

— Все это не касается ни вашей жены, ни кого-либо другого. Я даже понимаю, что вы, богатый человек, помогали в денежном смысле молодой женщине, переживавшей трудности. Да-да, ей несомненно кто-то помогал. Ей не хватило бы нескольких клиентов и клиенток при ее расходах, потому что жила она хоть и не роскошно, но с комфортом. У вас же двести тысяч франков ренты…

Комедия продолжается. Мегрэ небрежно роется в бумагах, разбросанных по письменному столу.

— Один из моих людей, проявив немалое усердие, собрал сведения о вас. Очень любопытные! Все, что мы узнали, говорит исключительно в вашу пользу. Тридцать лет назад вы были судовым врачом на одном из пакетботов Дальневосточной линии. Однажды на нем плыл сказочно богатый аргентинский скотовод с дочерью. На судне вспыхнула эпидемия желтой лихорадки…

Мегрэ по-прежнему делает вид, что заглядывает в документ.

— Насколько я понимаю, вы держались великолепно. Благодаря вам удалось избежать паники. Кроме того, вы спасли от смерти эту девушку, зато заразились сами, и по прибытии в порт вас пришлось отправить на берег. Тогда признательный аргентинец решил назначить вам пожизненную ренту в двести тысяч франков… Поздравляю, господин Ле Клоаген… Вернувшись во Францию, вы женились на женщине, с которой были помолвлены. В море вы больше не ходили. Обосновались в Сен-Рафаэле, где долго жили в свое удовольствие. К сожалению, с возрастом ваша жена стала скупой и еще более властной. В Париже ваш быт изменился…

Неужели старик не спрашивает себя, долго ли еще продлится эта пытка? Каждую минуту кажется, что она вот-вот кончится. Мегрэ встает, подходит к двери, улыбаясь, с видом человека, чья работа близится к завершению, но спохватывается, находит новый вопрос, который нужно задать, — о, совсем маленький, пустяковый вопросик!

— Когда, кстати, произошел этот несчастный случай? Он ведь имел место в Сен-Рафаэле, как раз перед вашим отъездом в Париж? Вы кололи дрова — для удовольствия, разумеется, поскольку в то время у вас было двое слуг. Один неудачный удар топором, и вам начисто отсекло переднюю фалангу указательного пальца на правой руке, а это, конечно, очень серьезная потеря… Вот, пожалуй, и все, что мне надо было узнать, господин Ле Клоаген.

Слава Богу, конец!.. Но старик, видимо, разобрался в тактике Мегрэ: он не встает и лишь глазами спрашивает, можно ли ему уйти.

— Вчера со мной говорил о вас один из ваших друзей… Минутку! У меня в ящике должна быть его фотография.

Этот снимок, который сделан с г-на Блеза, когда тот шел по Большим бульварам.

— Да, как же его зовут?.. Вы-то, конечно, помните… Он еще сказал…

Неудачный маневр. Взглянув на карточку, Ле Клоаген не вздрогнул и вроде бы даже почувствовал облегчение, словно опасался чего-то другого.

— Он вам никого не напоминает? Конечно, вы давно потеряли друг друга из виду… Впрочем, не важно…

Мегрэ отходит к двери: в щель ему подмигивает Люкас.

— Еще немного, и его жена, видимо, закатит скандал. Ей уже не сидится на месте. Каждые пять минут она обращается к служителю. Говорит на высоких тонах. Требует свидания с начальником. Угрожает обратиться в газеты и пустить в ход все свои высокие связи.

Целых три часа она ждет, целых три часа старик мучается один на один с Мегрэ, и все-таки комиссар упорствует. Этот человек тревожит его. Мегрэ чувствует тайну, и это доводит его до бешенства. В то же время он невольно испытывает к старику странную симпатию, в которой присутствует не только жалость.

Классический «выход на контакт» продолжается. Мегрэ напускает на себя еще более серьезный, даже озабоченный вид.

— Хорошо. Но вот обстоятельство, которое отнюдь не упрощает дело. Следователь позвонил мне, что в прокуратуру явился новый посетитель. Это человек, живущий как раз напротив дома шестьдесят семь-а по улице Коленкура. Он утверждает, что в пятницу, в самом начале шестого, видел, как вы швырнули за окно какой-то ключ. Этот ключ найден.

— А мне-то что? — вздыхает Ле Клоаген.

— Однако эти показания ухудшают ваше положение и…

Мегрэ кладет ключ на стол.

— Вы же знаете, господин комиссар, это неправда, — бормочет старик с обезоруживающей кротостью.

— Послушайте, господин Ле Клоаген, вы не можете не согласиться, что ваше поведение по меньшей мере необъяснимо. Вы богатый, умный человек. Были блестящим морским врачом и, как явствует из вашего послужного списка, далеко не трусом. И вдруг начинаете жить, как последний бедняк, вас запирают, словно стыдясь такого родственника, целые дни вы проводите, шатаясь по улицам и набережным. Чем вызвана подобная перемена? Почему вы перебрались из Сен-Рафаэля в Париж? Почему…

Ле Клоаген поднимает голову. Его светлые глаза излучают трагическое простодушие.

— Вы же знаете, я сумасшедший, — бормочет он.

— Вы, наверно, хотите сказать, что кое-кто — ваша жена, может быть, дочь — пытается убедить вас в этом?

Старик вздергивает голову. Упрямо, хотя и без запальчивости повторяет:

— Нет, я сумасшедший.

— Подумайте о серьезности того, что говорите. Если вы вправду сумасшедший, во что я не верю, вы вполне можете быть убийцей мадмуазель Жанны. Поведение сумасшедшего непредсказуемо. Вы находитесь у нее. У вас появляется мысль об убийстве. Вы совершаете его, затем рассудок возвращается к вам, вы ужасаетесь своему поступку и, чтобы отвести подозрения или просто услышав шаги на лестнице, запираетесь в кухне, а ключ бросаете в окно.

Ле Клоаген молчит.

— Не так ли все и произошло?

Мегрэ почти боится услышать «да», хотя это положило бы всему конец. Он добивается другого. Понадобилось три часа, чтобы одно слово пролило первый свет на эту историю.

— Я сумасшедший, но не убивал Жанну.

— Вы назвали ее Жанной? Значит, признаете, что между вами существовали достаточно близкие отношения! Ответьте вразумительно, кем она была для вас. Не стыдитесь — мы здесь привыкли ко всякого рода признаниям.

— Мне нечего сказать. Я очень, очень устал.

И старик робко, стеснительно добавляет:

— Пить хочется.

Мегрэ еще раз выходит в соседний кабинет, возвращается с большим стаканом пива и смотрит, как запрокидывается голова Ле Клоагена, уровень жидкости понижается, а кадык ходит вверх и вниз.

— Где была ваша жена в воскресенье между одиннадцатью и четырьмя часами?

— Я не знал, что ее нет дома.

— Вы были заперты у себя в комнате?

Он не отвечает, только потупляет голову. Мегрэ дорого дал бы за минуту откровенности. Никогда еще ни с кем, — а через его кабинет на набережной Орфевр прошло немало людей! — он не испытывал такого ощущения тайны. Комиссар наливается гневом и негодованием. На мгновение кровь так ударяет ему в голову, что он, кажется, способен…

— Ну вот что, Ле Клоаген, вы, надеюсь, не станете утверждать, что ничего не знаете, даже того, почему вас запирают как прокаженного…

— Потому что я сумасшедший.

— Сумасшедшие в этом не сознаются.

— И все-таки я сумасшедший, но я не убивал, господин комиссар. Я не сделал ничего плохого. Клянусь, вы не правы.

— Тогда говорите, черт побери!

— Что я должен сказать?

Либо это самый глупый человек на свете, либо…

— Посмотрите мне в глаза. Здесь, у меня на столе, постановление о вашем аресте. Если ваши ответы не удовлетворят меня, я могу сегодня же отправить вас ночевать в предвариловку.

И тут происходит нечто ошеломляющее. Вместо того чтобы испугаться, старик приободряется. Весь его облик как бы говорит, что перспектива угодить за решетку кажется ему приятной.

Неужели надежда избавиться от тирании двух женщин…

— Почему вы покорно позволяете третировать себя? Между нами, мужчинами, вы — притча во языцех для ваших соседей: одни вас презирают, другие жалеют.

— Моя жена ухаживает за мной…

— Заставляя вас зимой и летом щеголять в пальто, которое клошар — и тот не наденет? Не давая вам денег на табак? Вчера один из инспекторов заметил, как вы, словно последний нищий, подобрали на улице окурок. А у вас двести тысяч франков ренты!

Старик не отвечает. Мегрэ наливается бешенством.

— Вас запирают в самой темной, самой убогой из комнат. Вас прячут от гостей как что-то постыдное, грязное…

— Уверяю вас, она ухаживает за мной.

— Вы хотите сказать, что ваши жена и дочь не дают вам околеть? Вы прекрасно знаете — почему. Когда признательность побудила аргентинского скотовода назначить вам ренту, он — быть может, случайно — оформил документ так, что после вашей смерти вашим наследникам ничего не достанется. Пенсия в двести тысяч выплачивается лично вам, исключительно вам, не правда ли, господин Ле Клоаген? И вы прекрасно знаете, почему за вами ухаживают, как вы изволили выразиться.

Неужели этот человек вправду святой?

— Клянусь вам, господин комиссар…

— Хватит! Не выводите меня из терпения. Я вас еще не беру под стражу. Надеюсь, поразмыслив, вы поймете, что самое лучшее — сказать всю правду… Люкас! Люкас!

Люкас, вбежавший в кабинет, видит, что шеф весь в поту и с трудом сдерживается.

— Пригласите госпожу Ле Клоаген.

И вот руки старика дрожат, лоб снова покрывается мерзкой испариной страха. Уж не бьют ли его эти ведьмы?

— Входите, сударыня… Помолчите! Прошу вас помолчать… Я знаю, вы возмущены тем, что прождали несколько часов, но виноваты в этом только вы… Помолчите!.. Я вызывал не вас, а вашего мужа. Он достаточно взрослый, чтобы добраться до набережной Орфевр, и в следующий раз вас даже не впустят в здание. Возвращаю вам мужа. Не знаю покамест, буду ли вынужден принять в отношении него другие меры. Во всяком случае, его, вероятно, подвергнут медицинскому освидетельствованию, которое установит, помешан он или нет. Можете идти… Слышите, я прошу вас удалиться. Вот так-то. Жалуйтесь кому угодно… До свидания, сударыня. Уф! Дверь наконец закрылась. Начисто ничего. Просто не могу видеть эту размалеванную бабу. И дорого бы дал, чтобы в кухне на улице Коленкура оказалась она, а не ее муж.

Люкас усмехается. Он впервые видит Мегрэ в такой ярости.

— Это наводит меня на мысль… — продолжает Мегрэ, но внезапно погружается в раздумье и застывает, вперив глаза в залитую солнцем Сену и пеструю суету на мосту Сен-Мишель.

— На мысль о чем?

— Так, ни о чем… Надо разузнать, где эта женщина была во вторую половину дня в пятницу. Хорошенько разузнать. Вот этим и займись.

— Почему вы не спросили, где она была в воскресенье?

— Потому!

Потому что он убежден: она этого ждала, у нее заранее был готов ответ; а еще потому, что ее как раз и задевает, тревожит, выбивает из колеи именно это — почему ее ни о чем не спросили. Можно не сомневаться: сейчас, уезжая в такси, она испытывает все мыслимые страхи.

— Вы считаете, что…

— Ничего я не считаю… Впрочем, почем знать? Я, может быть, прокачусь в Сен-Рафаэль… А как там другое наше несчастье, этот дурак Маскувен? В Отель-Дье ты не звонил?

— Состояние удовлетворительное. Сестра навестила его, но он ее не узнал. Нужно еще несколько дней…

— А тип со спортивной машиной?

— Ничего, автомобиль он наверняка сменил. Мы уже проверили штук двадцать зеленых спортивных машин, но молочница ни одной не опознала.

В дверь стучат. Это служитель.

— Господин комиссар, вас вызывает начальник.

Мегрэ и Люкас обмениваются взглядами. Такой вызов в ходе расследования не предвещает ничего доброго. Он означает: что-то застопорилось, допущена накладка, поступили жалобы, да мало ли что. А Мегрэ не в настроении выслушивать не то что выговоры — даже советы. Об этом свидетельствует уже то, как он держит трубку в зубах.

Он толкает обитую дверь.

— Вызывали?

Начальник молча протягивает только что полученную пневматичку. Вид у него кисло-сладкий: он то ли недоволен, то ли посмеивается про себя. Мегрэ читает:

«Господину начальнику уголовной полиции.

Имею честь и удовольствие довести до Вашего сведения факты, которые, в случае если вверенная Вам служба не разберется в них, дадут мне основание обратиться с жалобой на нее по установленной законом форме.

В прошлое воскресенье, вернувшись с обычной прогулки в Морсан-сюр-Сен, я узнал от своей привратницы, что незадолго до моего возвращения к ней зашел субъект, назвавшийся инспектором полиции и задавший ей многочисленные подробные вопросы обо мне, моих доходах и привычках.

Привратница не догадалась потребовать у него документы, удостоверяющие личность; все это позволяет предположить, что дело идет о мнимом полицейском.

Действительно, понаблюдав из окна за окрестностью, я заметил, что этот субъект следит за мной из небольшого кафе под вывеской „Старое пуйи“ на площади Сен-Жорж.

Очевидно зная, что я живу один и питаюсь в ресторане, он ожидал моего ухода, чтобы беспрепятственно обследовать мое жилище.

Не скрою от Вас, что по праву, предоставляемому законом любому французскому гражданину, я действительно играю на бирже и имею привычку хранить у себя дома крупные суммы наличными, а также ценные бумаги.

Я сообщил о вышеперечисленных фактах квартальному комиссару полиции и попросил прислать охрану. Вскоре я действительно увидел, что на улице Нотр-Дам-де-Лоретт появился полицейский в форме.

Субъект, наблюдавший за мной, заговорил с ним. Они пожали друг другу руки, и полицейский, пожав плечами, удалился.

На следующее утро тот, кто выслеживал меня, все еще был на месте. К нему подошел пожилой мужчина с полным лицом, в скверно сшитом костюме, и оба зашли в „Старое пуйи“ выпить по стаканчику».

Начальник не может удержаться от улыбки при виде нахмурившегося Мегрэ: речь в письме явно идет о комиссаре.

«Не могу удержаться от мысли, что здесь действует организованная банда, зарящаяся на мои деньги. Весь понедельник за мной по пятам шли субъекты, которые, видимо, сменяли друг друга, но все выглядели в равной степени подозрительно.

Наконец, когда я, как делаю каждую неделю, направился к Пру и Друэну, маклерам по продаже недвижимости, занимающимся вложением моих капиталов, я узнал, что человек с полным лицом и с трубкой во рту заходил туда и осведомлялся, являюсь ли я клиентом фирмы.

Прошу Вас, господин начальник, принять все меры для того, чтобы выяснить приведенные факты и покончитъ с положением, внушающим мне серьезное беспокойство.

В ожидании ответа прошу Вас верить в мое весьма глубокое к Вам уважение.

Эмиль Блез, рантье, улица Нотр-Дам-де-Лоретт, 25.»

— Ну-с, дорогой Мегрэ?

Комиссар, который завелся еще до входа в кабинет начальника, отдувается угрожающе, как разъяренный медведь.

— Что вы думаете об этом господине Блезе? Он либо…

— Господин Блез? — взрывается Мегрэ. — Господин Блез плюет на вас, шеф.

— И на вас тоже, насколько я понимаю?

— Да. Тоже.

— Вы действительно побывали у Пру и Друэна?

— Да, побывал. И чертовски своевременно. Докладывать вам во всех подробностях слишком долго, но… Помните Маскувена, того, кто принес нам пресловутую промокашку? Так вот, Маскувен служил у Пру и Друэна.

— А господин Блез при чем?

— Погодите! Кто обнаружил преступление? Некая госпожа Руа, хозяйка гостиницы «Голубок» в Морсане.

— Я по-прежнему не улавливаю…

— В Морсан частенько наезжала мадмуазель Жанна. Господин Блез бывает там еженедельно и удит щук, которые уже выужены.

— Слушайте, Мегрэ, я начинаю думать…

— А я думаю, что начинаю понимать… Маскувен заранее предупреждает нас о преступлении. Мадмуазель Жанну убивают в назначенный час. Через несколько минут госпожа Руа находит ее труп. Господин Блез — клиент Пру и Друэна и клиент госпожи Руа. Один Ле Клоаген… — Мегрэ на минутку задумывается. — Вот уже две точки соприкосновения: первая — Пру и Друэн, вторая — Морсан… Полагаю, что нынче вечером я возьму урок игры в бридж.

— Урок бриджа?

— У графини. Это, по-видимому, очень светская дама, которая знавала лучшие времена, а теперь зарабатывает на жизнь, собирая в своем салоне на улице Пирамид людей, желающих поиграть в бридж. За плату, разумеется. Предположите, что господин Блез один из ее клиентов.

— Ну и что?

— Знаю: ничего. Это ничего не доказывает. Но согласитесь, такое совпадение было бы весьма любопытным, поскольку Маскувен, служащий Пру и Друэна, тоже играл каждый вечер в бридж у графини. Если бы только это животное Ле Клоаген…

Начальник осторожно пожимает плечами, что, видимо, означает: сейчас не время ему перечить. И протягивает руку.

— Удачи, старина! Кстати, по поводу господина Блеза… Не стоит ли тут проявить известную осторожность? Личность эта, похоже, амбициозная и твердо решившая подвести нас под неприятность. Поднимется шум в газетах, в дело вмешается какой-нибудь депутат, и…

— Разумеется! Разумеется, мы будем сдержанны, господин начальник, только вот сразу видно, что вы не пробыли три часа наедине с этим кошмарным Ле Клоагеном!

6. Мегрэ находит Пикпюса

Специалисты ломали себе голову над загадкой Пикпюса. Миллионы людей, раскрывая газету, искали броскую «шапку» с этим именем. Оно не сходило с уст.

— Пикпюса не видел?

— А Пикпюс? Как он поживает?

Таксисты нашли наконец новое определение для неловких водителей:

— Эй, ты, Пикпюс несчастный!

Так вот, обнаружить пресловутого Пикпюса помогла муха, обыкновенная комнатная муха. В это утро Мегрэ поднялся позже обычного, потому что задержался у графини до двух ночи. В воздухе еще ощущалась восхитительная прохлада, но солнце, золотившее дома, уже предвещало жаркий день.

Мегрэ, обожавший бродить по Парижу в часы, когда город совершает свой утренний туалет, не пошел с бульвара Ришар-Ленуар прямо на набережную Орфевр, а неторопливой походкой рантье сделал крюк через площадь Республики.

Вчера, в салоне на улице Пирамид, он сыграл совершенно идиотскую роль. Не успел он появиться, как в облаке газа, более театральная, чем актриса Французской Комедии на амплуа светской кокетки, ему навстречу устремилась графиня.

— Тсс! Идемте со мной, дорогой комиссар. Если бы вы знали, какая для меня честь принимать у себя столь известного человека!

Она затащила Мегрэ в будуар. Говорила, говорила без умолку. Умоляла не устраивать скандал в ее салоне. Она принимает только безукоризненно воспитанных людей, занимающих видное положение в свете.

— Я как раз говорила принцу…

Рука, унизанная тяжелыми перстнями со стразами, то и дело ложилась на колено комиссару, взиравшему самым своим голубым взглядом на это вспышкопускательство.

— Вы серьезно хотите провести с нами вечер?.. Нет, я не знаю господина Блеза… Вашему описанию не соответствует ни один из наших друзей — мы ведь здесь в своем дружеском кругу, не правда ли?.. Да, действительно, каждый берет на себя долю расходов, но это же естественно в столь трудные времена.

Пять минут спустя, представив Мегрэ как полковника в отставке, хотя фотографии его постоянно появлялись в газетах, графиня усадила комиссара за свой стол — стол для начинающих — и дала ему первый урок бриджа. Это не помешало ей предостеречь всех и, переходя от стола к столу, шепнуть:

— Это знаменитый комиссар Мегрэ… Только не разглядывайте его: он пришел инкогнито, чтобы посоветоваться со мной.

Теперь, на улице, Мегрэ всматривался в прохожих, твердя про себя, что в Париже тысячи людей той же породы, ведущих таинственную или нелепую жизнь и выплывающих на поверхность лишь в связи с каким-нибудь трагическим происшествием.

Комиссар добрался до кафе «Спорт» на площади Республики. Вошел, не зная, что предпочесть — бар или зал, потом решил сесть на обычное место Жозефа Маскувена. Голова его работала как бы машинально. Пикпюс! Почему Пикпюс? Ведь это название улочки в бедном квартале около кладбища Пер-Лашез.

— Официант, кружку пива!

— Минутку, господин комиссар, только насос подключу.

Нестор, засучив рукава и обнажив волосатые руки, возился с машиной. В кафе было пусто, лишь в углу, несомненно кого-то поджидая, сидела и пила кофе с молоком юная провинциалочка, рядом с которой стоял чемодан.

— Ну, как там наш бедный Маскувен, господин комиссар?

Нестор нагнулся, ставя на стол кружку пива. Комиссар поглядывал на его лысый череп, или, говоря более точно, следил глазами за мухой, усевшейся официанту на темя, чего тот, видимо, не чувствовал.

С мухи и гладкого черепа взгляд перекочевал дальше, и тут Мегрэ, неожиданно заворчав, едва не вскочил со стула, к великому изумлению Нестора, который мгновенно обернулся, никого не обнаружил и окончательно стал в тупик. Чем объясняется внезапное возбуждение комиссара, славящегося своей невозмутимостью?

Мегрэ нашел Пикпюса! Вот он, на стене, прямо перед столиком, за которым ежедневно занимал место Жозеф Маскувен и где, вне всякого сомнения, было написано письмо, предупреждающее об убийстве гадалки.

Как бы грохнула публика со смеху, напечатай газеты фотографию пресловутого Пикпюса!

Прямо над игральным автоматом висел огромный рекламный календарь из тех, что иные коммерсанты поныне раздают своим клиентам.

Полная гарантия невредимости имущества при переезде. Обращайтесь…

Примитивная хромолитография изображала простонародного геркулеса в полосатом свитере, с лохматой ярко-рыжей бородой, румяной физиономией и олимпийскими мышцами. Подмигивая будущим клиентам, колосс жонглировал зеркальным шкафом.

Обращайтесь в «Пикпюс»

Это слово, набранное аршинными буквами, прямо-таки било в глаза. Ниже, более мелким шрифтом, следовало:

Транспортное агентство Париж, улица Пикпюс, 101

Итак, человека по имени Пикпюс не существует. Это всего-навсего гротескный образ, рекламная формула. Однажды кто-то сел за столик и написал письмо. Потом заколебался — как подписать? Он посмотрел вокруг, и взгляд его упал на календарь. Пикпюс!

Не раздумывая больше, да еще, наверно, дурашливо улыбаясь, человек — не обязательно мужчина — поставил подпись: «Пикпюс».

Остается узнать, кто, сидя за этим столиком на молескиновой банкетке, воспользовался жидкими фиолетовыми чернилами и скверным пером, которые кафе «Спорт» предоставляет своим клиентам.

Одно ясно — человек не ошибся. Он знал!

— Сколько с меня?

Мегрэ подмывало унести с собой календарь для своего музея, но он решил зайти за ним позже, когда завершит расследование.

А почему бы теперь же, пока он в двух шагах от бульвара Бонн-Нувель, не заглянуть к Пру и Друэну? В прошлый раз он так и не повидал хозяев.

В здании располагалось много учреждений. Лестница была пыльная. На всех окнах третьего этажа, до половины остекленных зелеными витражами, красовались фамилии обоих совладельцев конторы.

— Господина Пру, пожалуйста.

— Вы по личному делу?

— Да, по личному.

— Господин Пру уже три года как скончался.

Раздосадованный Мегрэ потребовал у рассыльного, парня с самодовольной улыбкой, провести его к г-ну Друэну. Еще через минуту его принял мужчина лет пятидесяти с недоверчивым взглядом.

— Садитесь, господин комиссар. Я нашел у себя на столе вашу визитную карточку и должен сознаться…

— Понимаю, господин Друэн. Но поскольку служебная необходимость обязывает меня задать вам несколько вопросов…

— Если эти вопросы относятся к кому-то из моих клиентов, вынужден предупредить, что мы гарантируем им полную секретность, более того, считаем себя связанными профессиональной тайной…

— Скажите, господин Друэн, полагаете ли вы, что Жозеф Маскувен — честный служащий?

— Будь это не так, я не держал бы его.

— Он занимал у вас крупный пост?

Г-н Друэн встает и приоткрывает дверь, проверяя, не могут ли их услышать.

— Принимая во внимание сложившиеся обстоятельства и необъяснимость поступка этого бедного парня, могу откровенно сказать, что держал его скорее из жалости.

— Он вас не устраивал?

— Постарайтесь меня понять. Если говорить о добросовестности, его не в чем упрекнуть. Напротив! Он всегда приходил первым, уходил последним. Никогда не позволял себе ни прятать под бумагами газету или книгу, ни выскочить покурить в туалет. Никогда не ссылался на семейные неприятности, чтобы выпросить свободный день, — ни мертвых бабушек, ни больных теток! Я сказал бы, он чрезмерно добросовестен.

— Что вы имеете в виду?

— Что он маниакально добросовестен. Это, вероятно, у него с детства: мне ведь известно, что он приютский. Ему всегда мерещилось, что за ним следят, что им недовольны, что его в чем-то даже подозревают. Он был из-за этого настолько уязвим, что у меня просто не хватало духу сделать ему малейшее замечание. Сослуживцы его не любили. Он жил, забившись в свой угол, с работой справлялся, но отношений ни с кем не поддерживал.

— Скажите, господин Друэн, вы не замечали за ним недостачи в кассе?

— Недостачи? По кассе? — взорвался делец. — Но это же исключено, господин комиссар! У нас это просто невозможно. Ни для кого — даже для старейшего из служащих, даже для моего управляющего. Мы не лавочка с ящиком для выручки, куда можно тайком запустить руку. Смею заверить, что деньги, наличные деньги, через фирму практически не проходят. Мы продаем дома, замки, виллы, земельные участки. Операции наши выражаются в сотнях тысяч, чаще — в миллионах франков. Излишне пояснять, что такого рода сделки оплачиваются чеками и обычно совершаются у нотариуса. Что касается домов, переданных нам на управление, то и здесь порядок остается, в общем, таким же, а если квартирная плата вносится наличными, деньги получает наш инкассатор, который…

— Таким образом, вы утверждаете, что ваш служащий решительно не мог украсть у вас тысячу франков?

— Решительно и категорически — не мог. Кроме того, как я уже говорил, характер Маскувена… Нет, господин комиссар, вы пошли по ложному следу. Сожалею, но… — Друэн встает, давая понять, что его ждут важные клиенты.

— Еще один небольшой вопрос, не затрагивающий, надеюсь, профессиональных тайн. Господин Блез — крупный клиент вашей фирмы?

Друэн колеблется, но, чтобы отделаться от комиссара, все-таки предпочитает ответить.

— Нет, не крупный. Правда, его банковская ситуация превосходна. Эти сведения вы можете почерпнуть в любом финансовом агентстве. Однако для нас он отнюдь не крупный клиент. Скорее докучный, хоть я и не имею в виду ничего дурного. Такие — распространенное явление. Особенно среди рантье, которым нечего делать, а время как-то убивать надо. Он заходит, интересуется операциями, осматривает продаваемые дома и участки, вникает в цены, словно серьезный покупатель, но обычно ни на что не решается. Да вот, извольте…

Друэн берет папку, на которой проставлены фамилия г-на Блеза и номер.

— За последние пять лет он сделал при нашем посредничестве три покупки: небольшая дача, ферма в Бретани, жилой дом в Ницце. Всего на шестьсот тысяч франков. Вот и все, господин комиссар, что я могу вам сообщить. Извините, но мое время не менее дорого, нежели ваше.

Руки Друэн не подает. Дверь за Мегрэ закрывает с нескрываемым удовлетворением.

С какой стати, вот именно, с какой стати Маскувен, которого никто ни о чем не спрашивал, взял на себя кражу тысячи франков у хозяина?

Мегрэ с озабоченным видом входит к себе в кабинет. Служитель докладывает, что комиссара уже больше часа ждет судебный следователь. Еще один, кому не терпится, кто считает, что с делом тянут, кто будет разглагольствовать о прессе, о нападках и требовать принятия мер…

По служебным переходам Дворца правосудия Мегрэ с трубкой в зубах добирается до коридора, где расположены кабинеты следователей и в атмосфере паровой бани ждут своей очереди подследственные, зажатые между двумя жандармами, и свидетели, то и дело поглядывающие на часы.

— Входите, господин комиссар. Присаживайтесь… Я внимательно прочел ваш вчерашний рапорт. Сегодня утром мы обсуждали его с товарищем прокурора. Он полностью разделяет мою точку зрения. Ваш Октав Ле Клоаген…

Почему он сказал «ваш»?

— Ваш Октав Ле Клоаген либо в самом деле сумасшедший, либо, не будучи виновен, в чем я начинаю сомневаться, знает больше, чем показывает. Поэтому сегодня утром я уведомил его, что в три часа он будет подвергнут освидетельствованию двумя психиатрами при участии доктора Поля. Ваше мнение?

Следователь доволен. Он словно бросает вызов комиссару. Всем своим видом он говорит: «Конечно, все знают — у вас свои методы. Но они такие медленные, мой бедный Мегрэ! Такие старомодные! Судебный следователь вовсе не обязательно дурак, и ему случается, не выходя из кабинета, распутывать дела, перед которыми пасует полиция».

Мегрэ с непроницаемым лицом молча посасывает трубку.

— Кроме того, я направил в Сен-Рафаэль поручение навести справки об образе жизни, который вели там Ле Клоагены.

Молчание комиссара тревожит следователя. Что если полицейский, обиженный конкуренцией, возьмет да и выйдет из игры?

— Извините меня, но вы не можете не согласиться, что столь затянувшееся дело такого рода раздражает общественное мнение и что…

— Вы совершенно правильно поступили, господин следователь. Вот только…

— Что?

— Ничего. Возможно, я ошибаюсь.

По правде говоря, у комиссара неспокойно на сердце. Перед ним опять возникает вчерашний старик, с его стиснутыми руками, залитым слезами лицом и трагическим взглядом, словно вымаливающим у ближних капельку сострадания.

Любопытно, что следователь не ошибся, бросив в начале разговора: «Ваш Октав Ле Клоаген».

— В котором часу ему доставлена повестка?

— Давайте прикинем. Сейчас одиннадцать. Значит, рассыльный должен был попасть на бульвар Батиньоль около десяти тридцати.

— Где состоится освидетельствование?

— Сначала на квартире Ле Клоагенов. В случае необходимости эксперты отвезут старика в какую-нибудь из своих клиник. Хотите присутствовать?

— Пожалуй, да.

— Итак, до скорого, дорогой комиссар.

Разумеется, Мегрэ несколько задет тем, что к такой мере прибегли, не посоветовавшись с ним. Правда, сегодня он запоздал на набережную Орфевр, а его искали.

Но помрачнел и словно отяжелел он не только от обиды. Ему кажется… Как бы это сказать? Его Ле Клоаген… Вот именно… Ему кажется, что только он способен проникнуть в душу странного старика. С самого начала, с приезда на улицу Коленкура, этот человек волнует его, и что бы ни делал комиссар, он не перестает думать о нем. Мысль о Ле Клоагене не оставляла его ни в кафе, где он с одного взгляда отыскал «Пикпюса», ни в кабинете г-на Друэна, хотя по видимости он занимался там исключительно Маскувеном и г-ном Блезом.

— Входи, Люкас.

Люкас, бесспорно, в курсе событий: недаром он украдкой поглядывает на своего начальника.

— Кто из наших сейчас на бульваре Батиньоль?

— Жанвье.

Мегрэ стоит у распахнутого окна, и — странное дело! — ему вспоминаются стихи, заученные наизусть еще в школе:

Пусть чисты небеса, пусть безмятежно море

— Как встарь, мрачат глаза вдове матросской горе…

Не относится ли это отчасти и к нему? Сена течет в атмосфере подлинного апофеоза. Глядя на суетливых, как муравьи, прохожих, невольно думаешь, что весь Париж захлебывается радостью жизни. Люди удят рыбу, бассейны переполнены купальщиками, улицы и бульвары заполнены симфонией автомобильных гудков, которая вместе с мелкой золотой пылью возносится к безупречно голубому небу.

Пусть чисты небеса…

Необычное у него все-таки ремесло! Два удара ножом в спину женщины, которую он никогда не видел… Старик, исходящий пóтом от страха… Служащий фирмы, бросающийся в Сену с Нового моста… Кричаще вульгарный календарь в кафе на площади Республики…

— Что нам делать, шеф?

— Как там господин Блез?

— Как обычно. Сейчас, видимо, направляется на биржу. За ним идет Рюэль.

Поиски зеленой спортивной машины и брюнета с двумя золотыми зубами тоже безуспешны. Служаночка молочника Эмма целыми днями наблюдает за улицей в надежде увидеть своего красавца автомобилиста и не опознает ни одной предъявленной ей фотографии.

— Соедини меня с туристическим агентством на площади Мадлен. — Комиссар все с тем же озабоченным видом берет трубку. — Алло! Мадмуазель Берта? Говорит Мегрэ… Да… Нет… Напротив… С ним все в порядке — через несколько дней выпишется… В котором часу у вас перерыв? В полдень?.. Я не очень обременю вас, если приглашу позавтракать со мной в каком-нибудь ресторанчике поблизости от вашей службы?.. Что, что? Хорошо… До скорого.

Он берет такси и вылезает из него как раз в ту минуту, когда все учреждения на площади Мадлен и Бульварах выплескивают на тротуар поток служащих. Комиссар тут же отыскивает глазами красную шляпку и свежее личико с ямочками на щеках, которое, несмотря ни на что, выражает легкое беспокойство.

— Уверяю вас: ничего не случилось. Просто мне захотелось поболтать с вами.

Прохожие поглядывают вслед парочке: везет, однако, этому пожилому дяде!

— Закуски любите?

— Обожаю.

Мегрэ выбирает ресторанчик, рассчитанный на постоянных клиентов, — закуски там свежие и в большом выборе. Садятся они с Бертой у окна. Все это смахивает на кутеж, тем более что комиссар заказал бутылку эльзасского, длинное горлышко которой выглядывает из ведерка со льдом.

— Скажите, мадмуазель Берта, когда ваши родители умерли, но вы продолжали учиться благодаря помощи Маскувена… Грибков положить?.. Так вот, я полагаю, он поместил вас в какой-нибудь пансион?

— Да, к монахиням в Монморанси.

— Это, наверно, недешево ему стало?

— Мне было так стыдно! Я знала, что зарабатывает он немного. Но Жозеф твердил, что он в неоплатном долгу перед нашей семьей… Уверена, он порой голодал, лишь бы у меня было все необходимое.

— Долго вы пробыли в пансионе?

— До восемнадцати лет. Я вам уже говорила, что хотела из экономии поселиться с ним, но он не соглашался. Вот тогда он и снял мне квартирку в квартале Терн.

— Меблированную, разумеется?

— Нет. Он не любил меблирашек. Считает, что девушке они не подходят: там всегда убого и грязно.

— Это было пять лет назад? — уточняет Мегрэ.

— Верно. Вы правильно подсчитали. Мне сейчас двадцать три.

— Скажите, мадмуазель, вас не очень затруднит показать после завтрака вашу квартиру такому старому сычу, как я?

— Ни капельки не затруднит. Только… Что я скажу привратнице?

— Что я друг Маскувена. Она ведь знает, что он в некотором роде ваш брат?.. Ешьте, ешьте, пожалуйста. Я порчу вам аппетит своими нелепыми вопросами.

Слава Богу, он не один! В зале есть и другие мужчины его возраста, которые завтракают тет-а-тет со столь же молодыми и почти столь же миленькими особами.

— Нет, нет, я требую, чтобы вы заказали что-нибудь на десерт.

Комиссару кланяется кто-то, кого Мегрэ не узнает, вернее, не узнает сразу и с кем здоровается в свой черед. Лишь через несколько минут он вспоминает, что это продувной банкир, которого он дважды отправлял в предвариловку.

Такси. Девушка смотрит на часы.

— Нам надо поторапливаться. В два я должна быть на службе.

Оживленная площадь Терн, за нею тихая улица.

— Это здесь.

В доме есть лифт. Шестой этаж. Три крохотные, но веселенькие комнатки, гармонирующие с юностью м-ль Берты.

— Как видите, у меня все просто. Я не хотела, чтобы он тратился. Но Жозеф сказал, что случай исключительный, — он добился уплаты помесячно.

Мегрэ ожидал увидеть готовую стандартную мебель. Ничего подобного! Не роскошь, конечно, но каждая вещь — высокого качества… Двадцать тысяч? Двадцать пять?

— Кухню посмотрите?.. По вечерам я готовлю сама. У меня горячая вода. А всякие отходы…

Она с готовностью открывает заслонку на горловине мусоропровода.

— Ой, уже без четверти два. Если автобус не подойдет сразу…

— Я отвезу вас на такси.

— Только не до самого агентства, иначе мои сослуживцы подумают…

Маскувен — Ле Клоаген… Маскувен — Ле Клоаген… Сегодня именно они двое — главная забота Мегрэ, даже когда он пытается думать о рантье со щуками. Тень г-на Блеза все время мелькает на заднем плане, но тут же стирается — вероятно, потому, что комиссар еще не воспринимает его чисто по-человечески.

— Благодарю за роскошный завтрак, господин комиссар. Вы уверены, что Жозеф…

Люди на террасах переваривают слишком сытный завтрак. Другие, набившись в автобусы, направляются на скачки.

Пройдясь пешком — времени у него предостаточно — по бульвару Мальзерб и авеню Вилье, Мегрэ в половине третьего оказывается на бульваре Батиньоль и с минуту ищет глазами Жанвье.

Инспектор окликает его из маленького ресторанчика для шоферов, где он заканчивает завтрак с порцией кальвадоса.

— Рюмочку кальвадоса, шеф? Здесь он недурен… За все утро ничего особенного. Старикан, как обычно, вышел в половине девятого, и я сопровождал его во время прогулки, поручив постовому приглядеть за домом. Мы, не торопясь, сделали большой круг до самого Булонского леса и обратно через заставу Майо. Старик ни с кем не общался, домой вернулся за несколько минут до двенадцати.

— Постовой?

— Я говорил с ним перед сменой. Дамы не выходили. Им принесли мясо и овощи: ясное дело, они позвонили поставщикам. Около десяти велосипедист из Дворца правосудия…

— Знаю.

— Значит, вам все известно… Завтракать я пошел довольно поздно: тут рядом стройка, и рабочие питаются в этом ресторанчике. Все столики были заняты… Как вам кальвадос? Стоящий, верно? Мне кажется, именно в ресторанах для шоферов…

Перед домом напротив останавливается машина. Мегрэ встает.

— Расплатись за меня. До скорого!

— Наблюдение продолжать?

— Да.

Через секунду подкатывает вторая машина. Из первой выходят два почтенных господина и высоченный парень, несомненно санитар, несущий объемистый докторский саквояж. Во второй прибыли следователь и судебно-медицинский эксперт доктор Поль.

«А, Мегрэ! Привет! Я не знал, встречу ли я вас здесь…» «Ну, что? Сумасшедший? Вменяем?.. Не может же у вас не быть определенного мнения…» «Здравствуйте, господин профессор… Добрый день, Делавинь… Как там с вашим больным, у которого амнезия? Симулянт, не так ли?»

Стоя на тротуаре, они обмениваются любезностями, представляют друг друга. В воздухе разлито благодушие, и со стороны никто не догадается, что эти важные пожилые мужчины прибыли решить вопрос о свободе одного из себе подобных.

— Пошли?.. Ведите нас, дорогой комиссар: вы ведь тут уже бывали.

Лестничные витражи бросают на лица цветные пятна: то кроваво-красные, то сверкающие, как луидоры. Мегрэ звонит. Мелкие шажки в квартире. Наконец дверь отпирают.

— Входите, господа, — бросает комиссар, отступая в сторону.

— Входите, — вторит ему г-жа Ле Клоаген.

В чем дело? Почему она нервничает? Она вводит посетителей в гостиную и поворачивается к Мегрэ, единственному, с кем знакома:

— Где он?

— Вы о ком? Как вам известно, эти господа приехали, чтобы подвергнуть вашего мужа психиатрическому освидетельствованию. Вы получили извещение, посланное вам присутствующим здесь господином судебным следователем.

— Вот что это было такое!

— Послушайте, сударыня, сегодня около десяти утра, когда господин Ле Клоаген был на прогулке, велосипедист-рассыльный вручил вам официальное письмо.

— Да. Но оно было адресовано моему мужу.

— Вы не вскрыли конверт? Не знаете, что в нем было?

— У меня нет привычки читать чужие письма. Насколько помнится, я положила конверт — желтый такой — вон туда… Да вот же он!

Она распахивает дверь в прихожую и указывает на старинный столик на одной ножке, под которым действительно валяется желтый конверт со штампом прокуратуры. Конверт пуст.

— Что здесь произошло?

— Не знаю. Мой муж, как всегда, вернулся к завтраку.

— Он прочел письмо?

— Думаю, что да, поскольку мы с дочерью конверт не распечатывали. Завтракали мы втроем. Не уверена даже, что со стола убрано… Так и есть… Наша прислуга в отпуске. — Она открывает другую дверь, в столовую, где стоят три прибора, фрукты, остатки сыра. — Вот видите… Потом я решила, что Октав ушел к себе вздремнуть. Он ведь по характеру очень скрытен, очень…

Г-жа Ле Клоаген не боится, что над ней станут иронизировать, вспомнив, что именно она запирала старика на ключ, как шалуна-школьника.

— Разве он не у себя?

— Я только что проверяла — нет. К тому же его пальто на вешалке тоже не оказалось. Он, вероятно, вышел.

— В котором часу вы видели его в последний раз?

— Мы встали из-за стола без четверти час: у нас едят рано. Не объясните ли вы мне, чего эти господа…

Мегрэ с горькой улыбкой смотрит на растерянного следователя. Г-жа Ле Клоаген гнет свое:

— Вам лучше знать, где мой муж, — вы же круглые сутки держите нас под наблюдением.

Комиссар подходит к окну и на тротуаре напротив видит Жанвье, который, ковыряя зубочисткой во рту, поглядывает на дом.

Оба психиатра выказывают признаки нетерпения и, поскольку объект освидетельствования отсутствует, просят разрешения вернуться к своим занятиям.

— Вы уверены, сударыня, что вашего мужа нет дома? — осведомляется озадаченный следователь.

— По-моему, раз дело зашло так далеко, вам никто не мешает обыскать квартиру, — со всей надменностью, на которую только способна женщина столь маленького роста, чеканит она.

Час спустя приходится примириться с очевидным фактом: Октав Ле Клоаген исчез вместе со своей шляпой и зеленоватым пальто.

7. Молчание комиссара

Нет, господин судебный следователь, Мегрэ никому не собирается мстить. Он не хмурится, он не взбешен — он встревожен, на плечах у него груз, и тем не менее ему кажется, что он начинает кое-что понимать. Вот почему он молчит.

Вы-то говорите, безостановочно говорите, чтобы рассеять свое смущение, чтобы вам хоть кто-то сказал, что вы были правы или хоть не совсем не правы.

Мегрэ не сердится на вас за ваше утреннее зазнайство, за несколько ироничное самодовольство, с каким вы объявили о принятых вами мерах.

«Служба в полиции — занятие не для мальчиков из церковного хора».

И уж подавно, расследование уголовного дела не поручают девочкам. А в духовном смысле вы рядом с Мегрэ форменная девчонка. Из книг вы узнали много всякой всячины о природе человека. Вы способны цитировать эти книги наизусть, но от этого мало проку, и доказательство тому — краска смущения и дрожь, которую вы до сих пор не сумели унять.

— Нет, Мегрэ, человек, живший в такой комнате, не мог быть нормальным. Согласитесь…

А почему, собственно, не мог? За тридцать лет службы Мегрэ и не такое видывал. Он-то знаком с запахом страстей, пороков, преступлений, маний, запахом непрерывного брожения людских масс.

— Чтобы человек в здравом уме, владелец такой комфортабельной, я сказал бы даже — роскошной квартиры, занимавшийся в прошлом интересным делом, вдруг опустился до…

Мегрэ молчит.

Психиатры давно распрощались и уехали, г-жа Ле Клоаген с дочерью ждут в гостиной, а следователь все никак не успокоится.

Он велел позвать инспектора, дежурящего на бульваре Батиньоль. Самолично осведомился:

— Скажите, друг мой, вы уверены, что не спускали глаз с подъезда этого дома?

— Я отлучался всего минут на пятнадцать между половиной первого и часом. Мне надо было позвонить по телефону — доложить на Набережную.

— Вы совершили ошибку, мой друг. Надо было устроиться по-другому. Как — не знаю, это дело ваше, но пост есть пост, и…

Мегрэ даже не улыбается. Все это пустословие не имеет никакого значения.

— Полагаю, вы уже полюбопытствовали у привратницы, нет ли в доме черного хода?

— Его нет, господин следователь.

— Вот что, Мегрэ, мне тут пришла одна мысль… Нет. Я, конечно, не сомневаюсь, что Ле Клоаген, почуяв опасность, удрал, пока ваш инспектор звонил по телефону. Но в таком важном деле мы не вправе упустить даже малейший шанс. Пусть инспектор обойдет всех жильцов дома и попросит разрешения — нет, не обыскать квартиры, а лишь заглянуть в них. Только очень деликатно, мой друг…

Мегрэ молчит. Руки его засунуты в карманы, трубка — что бывает редко — потухла, и уставился он в плохо натертый пол, не мешая следователю суетиться.

Возвращается Жанвье, обошедший — разумеется, безуспешно — весь дом, и следователь окончательно теряет самообладание.

— Этого человека непременно надо изолировать! Подумайте, Мегрэ, сумасшедший, маньяк, уже совершивший убийство, разгуливает по улицам Парижа!

Он зовет г-жу Ле Клоаген:

— Скажите, сударыня, у вашего мужа были при себе деньги?

— Нет, господин следователь.

— Это точно?

— Совершенно точно.

— Слышите, Мегрэ? У него нет денег! А ведь ему нужно есть. Уже к вечеру он проголодается. Ночевать ему тоже где-то нужно. А деньги откуда взять? Понимаете, что я имею в виду?.. Не угодно ли вам, сударыня, вручить мне портрет вашего мужа?

Мегрэ молчит, и в этом есть нечто многозначительное. Следователь собирается прибегнуть к массовым методам розыска: поместить фотографию в газетах, размножить в тысячах экземпляров, раздать полицейским, жандармам, пограничникам…

— У меня нет мужниной фотографии.

— Полно! Я не прошу у вас ни большого портрета, ни хотя бы недавнего снимка. У вас же есть… ну, скажем, его паспорт.

— Последние тридцать лет мой муж не выезжал из Франции и паспорт не возобновлял. Паспорт наверняка потерян. Если вы не отыщете его в этой комнате, значит, его больше не существует.

Следователь переводит взгляд на Мегрэ. В глазах комиссара блеснул огонек, но чиновник этого не уловил, иначе он сразу же перестал бы суетиться.

— Мегрэ, передайте по телефону приметы Октава Ле Клоагена и немедленно объявите розыск.

Хорошо, хорошо. Мегрэ сделает все, чего от него хотят. Он-то догадывается, что подлинная драма развертывается не на улицах Парижа и не на границе.

Направляясь к телефону, висящему в прихожей, он чувствует на себе пристальный взгляд г-жи Ле Клоаген, замечает за одной из дверей фигуру Жизели и вспоминает… Вспоминает, как в такси блестел пот на лбу старика и капля его упала Ле Клоагену на руку.

Когда же это произошло? Тогда и только тогда, когда машина подъезжала к дому на бульваре Батиньоль.

Рядом с трупом на улице Коленкура, в комнате, еще забрызганной кровью, он не боялся. Был словно раздавлен, да, но не боялся.

И накануне, в кабинете Мегрэ на набережной Орфевр, с явным облегчением отнесся к перспективе ареста!

— Алло! Отдел розыска?.. Вы, Манью?.. Запишите приметы и распространите по обычным каналам… Человека задержать, где бы он ни появился, соблюдать при этом осторожность… Да, следователь настаивает, чтобы вы указали: «Особо опасен».

Манью на другом конце провода в полной мере оценил иронию этой фразы: он знает точку зрения Мегрэ на вмешательство судейских в уголовное расследование.

— Вы его упустили?

— Выходит, упустил.

Хозяйка квартиры стоит у него за спиной. Он оборачивается и так пристально смотрит женщине в глаза, что той не удается скрыть легкую нервную дрожь.

Даже на улице следователь не унимается:

— Я буквально холодею при мысли, что этот человек бродит где-то рядом, вооруженный и готовый на все, чтобы спасти свою шкуру. Согласитесь, Мегрэ, большое несчастье, что вашего инспектора понесло звонить. Убийца ведь был у нас в руках! Его бегство — признание в преступлении. А теперь… Вы к себе на Набережную?

— Не знаю.

— Что намерены предпринять?

— Тоже пока не знаю.

— Сильно вас это все расстроило, а?

Зачем возражать? Мегрэ молчит. Молчит даже тогда, когда к нему подходит удрученный Жанвье. И только позднее, за кружкой пива на террасе ресторанчика, напротив, буркает:

— Не переживай так, старина!

— Но ведь если будет скандал…

— Если ему суждено быть, он уже начался.

— Вы что-то придумали?

Мегрэ молчит. Набивает трубку, раскуривает, рассматривает догорающую спичку.

— Я все думаю, хватит ли у меня времени… — вздыхает он наконец, устало вытягивая ноги.

— На что, шеф?

— На то, чтобы съездить в Сен-Рафаэль.

— А послать туда никого нельзя?

Совершенно исключено. Инспектору можно доверить конкретное задание. Но как ему втолкуешь… Как прикажешь ему отправиться туда и любой ценой вынюхать там все, и, подобно собаке, роющейся в помойке, отыскать не кость, конечно, а ключ к тайне?

Вдруг Мегрэ оживляется. На одном из окон в доме напротив дрогнула штора. За комиссаром, через весь бульвар, следят женские глаза, и эти глаза, в свой черед, полны страха.

Что за мысль внезапно приходит ему в голову? Лицо в окне, за которым он наблюдал, исчезло, и Мегрэ заволновался.

— Беги в дом, малыш. Встань на лестнице, прямо у двери, и ни в коем случае не уходи. Плевать, что тебя увидят. Понял?

— А если одна из женщин выйдет?

— Пропусти. Но сам — ни с места.

Убедившись, что приказ выполнен, Мегрэ проходит в ресторан.

— Телефон у вас есть?

Аппарат висит прямо в зале, поэтому в момент наплыва публики инспектор предпочел позвонить из закрытой кабины в одном из кафе на площади Клиши.

— Это ты, Люкас?.. Что?.. Нет, нет. Не важно, старина… Коль скоро так угодно господам из прокуратуры… Живо в машину… Да… На бульвар Батиньоль… Ресторан напротив… Жду.

Хозяин с любопытством смотрит на комиссара: он догадывается, кто это, и спрашивает себя, что привело полицию в их квартал.

— Алло, дайте мне Сен-Рафаэль… Номер не знаю… Господин Лариньян, адвокат… Это все, что мне известно… Вызов срочный, полиция.

Кружка, еще кружка. Когда дают Сен-Рафаэль, на столике стоят уже четыре блюдца.

— Алло!.. Говорит его прислуга… Нет, сударь… Да, сударь… Хозяина нет… Что?.. Да, сударь, он должен быть на молу — он там всегда занимается живописью… Откуда звонят?.. Из полиции?.. Хорошо, сударь, сейчас же иду.

Мегрэ представляет себе, как она выскакивает из светлой комфортабельной виллы и под солнцем Лазурного берега, вдоль которого сверкают белые пятна парусов, устремляется на поиски адвоката — любителя живописи, чей расставленный на молу мольберт окружен кучкой зевак.

— Что будешь пить, Люкас? Хозяин, две кружки.

Люкас уже сообразил, что сейчас не время задавать вопросы. Проходит около часа, и весь этот час бедный Жанвье мается на лестничной ступеньке, вскакивая на ноги всякий раз, как проходит кто-то из жильцов. Наконец звонит телефон.

— Господин Лариньян?.. Что? Нет, нет, господин Лариньян, с вашей женой ничего не случилось… Я даже не знаю, где ваша жена… Лечит печень в Виши?.. Очень хорошо… Скажите, когда господин Ле Клоаген… Да, ваш клиент господин Ле Клоаген. Я спрашиваю, когда он перестал подписывать расписки в получении сумм, которые вы ему выплачиваете? Да, как видите, я в курсе… Не беспокойтесь… Почему я звоню вам из ресторана, хотя служу в полиции?.. Потому что у меня нет времени вернуться на набережную Орфевр… однако вы осмотрительны, господин Лариньян… Да, слушаю… почти десять лет?.. С тех пор как с ним произошел несчастный случай?.. Именно тогда семья и покинула Сен-Рафаэль?

Мегрэ утирает пот. Его собеседник-южанин — твердый орешек. Каждое слово приходится вытягивать, а это по телефону не так-то просто.

— Как же выдавалась ему пенсия в двести тысяч франков? Понятно… Вы каждый год лично отправлялись в Париж?.. Наличными?.. Не разъединяйте, барышня… Подслушивайте, если хотите, только Бога ради не разъединяйте… Вы слушаете, господин Лариньян? Вы лично вручали деньги господину Ле Клоагену?.. Что? Понимаю… Это было оговорено в акте дарения. Разумеется… Да… Да.

Нет, этот сен-рафаэльский адвокат еще осмотрительней, чем казалось вначале! Как Лариньян говорит, вернее, кричит в трубку, потому что он из тех, кто полагает, что их лучше слышат, когда они орут в аппарат, его обязанность — убедиться, что клиент жив в момент выплаты.

— Значит, вы каждый раз виделись с ним?.. Да, понимаю… Он лежал в постели? Нет?.. Болен, но не в постели… Ясно… Очень исхудалый… Говорите, не бойтесь… Да… любопытно, однако… Еще одно… Вилла, которую они занимали… Продана? Сейчас там никто не живет?.. Американка, наезжающая в Европу раз в несколько лет?.. Ключи у вас? Попрошу вас передать их лицу, которое придет от меня… Ничего не опасайтесь… Вам вручат телеграмму с постановлением прокуратуры… Благодарю, господин Лариньян… Лучше бы не надо… Оставайтесь дома: мне, возможно, придется позвонить снова.

— Хозяин, кружку!

Лицо Мегрэ сразу просветлело. С какой-то особенной улыбкой он садится и бросает терпеливо ждавшему его Люкасу:

— Умора! Угадай, что делал Ле Клоаген в один из дней, когда господин Лариньян привез ему двести тысяч франков наличными… Занимался грамматикой! В гостиной, наедине с супругой, которая сидела с таким видом, словно дает ему урок, и была весьма не в духе.

— Не вижу, что…

— Не торопись. Я буду очень удивлен, если еще до вечера… А теперь мне надо позвонить нашему замечательному следователю, который пошлет меня ко всем чертям.

Ресторанчик для шоферов превратился в нечто вроде командного пункта. Похоже, что Мегрэ не решается упустить из поля зрения этот большой серый дом с воротами, в окне которого время от времени колышется штора.

— Алло! Простите за беспокойство, господин следователь… Нет, все еще ничего существенного… Я попросил бы вас телеграфом направить в Сен-Рафаэль следующее поручение. Получить у господина Лариньяна, адвоката, ключи от известной ему виллы. Обязательно захватить с собой каменщика и одного-двух землекопов… Опасно?.. Да… Знаю… Разумеется, владелица виллы по приезде наделает много шуму, как вы выражаетесь… Думаю, что это необходимо… Да… Подвалы и все остальное… Сад, если таковой имеется… грот, если таковой имеется… Колодец… Все, решительно все… Результаты пусть сообщат мне сюда по телефону… Благодарю, господин следователь.

Пятая кружка? Или шестая? Мало-помалу Мегрэ становится другим человеком. Он словно набирает обороты, все его способности обостряются, он движется вперед со свойственной уверенностью в своей силе.

— Что мне делать? — спрашивает Люкас.

— Купи-ка газету.

В газетах уже опубликованы приметы Ле Клоагена:

«Опасный безумец, несомненный убийца гадалки с улицы Коленкура, бродит по столице».

Мегрэ пожимает плечами. Коль скоро это нравится следователю — газеты, публика…

— Вы думаете, он удрал?

— Нет.

— Но тогда…

— Да, старина. Может быть, да. Может быть, нет.

— Эти женщины?

— Не знаю. Пошли… Хозяин, сколько с меня? Если мне позвонят из Сен-Рафаэля или с набережной Орфевр, немедленно пошлите за мной в дом напротив.

Его подмывает помедлить еще, выждать, сколько потребуется, но если Ле Клоаген жив…

— Добрый день, госпожа привратница… Да, это опять я… Скажите, ваши жильцы располагают каждый своим погребом?.. Не проводите ли нас туда? Лампу?.. Вы очень любезны. Да, захватите лампу.

Они спускаются гуськом. В огромном сводчатом подвале каждому жильцу выделено место, обнесенное решеткой, за которой виднеются уголь и старые ящики.

— Нет, нет, не беспокойте этих дам. Поверьте, замок тут совсем несложный.

И вот подтверждение: Мегрэ справляется с ним за считанные секунды. Пустые мешки из-под картошки. Кучка растопочных кругляков недавнего привоза. Остатки угля с прошлой зимы.

— Лопата найдется?

— Вы же перепачкаетесь!

Не важно! На всякий случай Мегрэ переворошил кучу угля, затем все так же терпеливо обходит погреба остальных жильцов.

— Вот еще какой вопрос, госпожа привратница. Хоть у Ле Клоагенов и нет служанки, у них, судя по размерам квартиры, должна быть комната для прислуги.

— Да, на восьмом. Целых две.

— Не подниметесь ли туда вместе со мной?

— Я только сбегаю убавлю газ, не то у меня рагу пригорит.

Жанвье мрачно встает, уступая им дорогу. Привратница оборачивается: спектакль произвел на нее сильное впечатление.

— Здесь нужен бы лифт, да не получается: лестничная клетка слишком узка.

Наверху декорация меняется. Длинный коридор, стены выкрашены маслом, на дверях номера. Свет проникает только через крошечные окна — скорее, форточки.

— Вот и их комнаты: тринадцатая и четырнадцатая. В прошлом году Ле Клоагены пытались их сдать, но чересчур дорого запросили. Минутку… Мой ключ должен подходить к замку.

Люкас, сопровождающий комиссара, начинает проявлять беспокойство. В первой комнате, где в груди сразу спирает от запаха плесени, стоят только детская кроватка с сеткой, два старых колченогих стула и ящик с разрозненными книгами.

— Ничего не скажешь — запустение, — как бы извиняется привратница.

Такое же разочарование и во второй комнате. Что надеялся здесь найти комиссар? Тут ничего нет, кроме хлама, который скапливается в любой семье: глобус, манекен, снова книги, преимущественно медицинские, и куча анатомических таблиц, заляпанных коричневыми мушиными следами.

— Как видите, пусто.

— Да, пусто, — словно зло вторит Мегрэ. Однако покинуть этот узкий, никуда не ведущий коридор он не решается.

— Еще вопрос, сударыня. Зачем у лестницы стоит стремянка?

— Ее можно бы и унести: ею, в общем, не пользуются. Вон, видите, над тремя последними комнатами есть нечто вроде чердака. Отдельным жильцам разрешается хранить там большие сундуки, которые иначе некуда деть. А чтобы туда забраться, нужна стремянка.

Взгляд на Люкаса.

Тот послушно приносит ее.

— Я слазаю, шеф?

— Нет.

Мегрэ явно намерен лезть сам, и Люкас несколько этим напуган.

— Слушайте, шеф, не стоит ли вам…

Он протягивает свой револьвер, и комиссар, пожав плечами, берет оружие. Потом встает на вторую ступеньку, стремянка трещит, и Мегрэ, передумав, слезает.

— Старик не может быть мертв, — бросает он.

— Почему?

— Потому что по такой лесенке двум женщинам не втащить туда труп.

Он задирает голову, словно для того, чтобы позвать забравшегося на дерево ребенка, и кричит:

— Ле Клоаген! Ле Клоаген!

Молчание. Оробелая привратница, схватившись рукой за грудь, приготовилась к любой неожиданности.

— Слушайте, Ле Клоаген, я терпеть не могу лазать по лестницам, и вы меня очень обяжете, если сами спуститесь по стремянке — для меня она жидковата.

— Значит, мне все-таки лезть?

Шорох. Наверху что-то зашевелилось. Кто-то зацепил на ходу за какой-то предмет — видимо, пустой чемодан. Затем показывается нога, нащупывающая ступеньку, и человек в зеленом пальто соскальзывает вниз по стремянке.

Едва ли кому-нибудь под силу представить себе ликование Мегрэ в эту минуту. Впрочем, такой человек есть — это Люкас, который смотрит на своего начальника и поклясться готов, что у того слезы на глазах.

Комиссар распутал весь клубок сам, не располагая никакими данными, если не считать таких, на которые никто не обратил внимания, распутал благодаря своей феноменальной интуиции и устрашающему умению вживаться в ближних своих.

— Вам повезло, Ле Клоаген.

Старик не выказывает больше страха. Он бесстрастен, как человек, боровшийся до конца, а теперь покорившийся судьбе. Вся его реакция сводится к вздоху, который в конечном счете можно счесть вздохом облегчения.

— Если бы мы не подоспели, вы бы, того гляди, с голоду померли.

Ле Клоаген, видимо, неправильно толкует эти слова, потому что, поколебавшись, спрашивает:

— Вы их арестовали?

Он весь в пыли. Наверху тесно — мужчине там не разогнуться.

— Вы их арестовали?

После того, что сказал Мегрэ, этот вопрос может означать одно: «Раз вы говорите, что я помер бы с голоду, выходит, что моей жены и дочери нет дома. Они должны были принести мне поесть».

Так, по крайней мере, думает за старика Люкас, с восхищением взирая на своего начальника.

— Нет, еще не арестовал.

Старик окончательно сбит с толку.

— Сейчас все увидите. Пошли.

Они спускаются по лестнице. На четвертом этаже, у двери, навстречу им вскакивает со ступеньки Жанвье.

— Теперь понятно, Ле Клоаген? Они не посмели бы принести вам поесть. Вот почему пришлось действовать уже сегодня. А жаль: я предпочел бы еще подождать.

За дверью тихие шажки, словно мышь пробежала. Мегрэ звонит.

— Можете возвращаться в привратницкую, сударыня. Благодарю вас. Как видите, все прошло нормально.

Дверь приоткрывается. Острый носик. Острое личико и глазки-буравчики г-жи Ле Клоаген.

— Вы его нашли? Где он был?

— Входи, Люкас. Входи, Жанвье. Вы тоже, старина.

Ле Клоаген вздрагивает при этом фамильярном обращении, которое комиссар позволяет себе впервые. Чувствуется, что оно приятно старику, доставляет ему облегчение.

— Заметьте, я не требую от вас даже повторить мне правило согласования причастий.

На этот раз вздрагивает женщина, которая поворачивается к комиссару с таким видом, словно ее укусил зверь.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что сказал, сударыня. Люкас, следи за ней. Жанвье, сходи за барышней и тоже не спускай с нее глаз. Со стариком это не нужно… Теперь вы будете умницей, дружище, верно?

Удивительнее всего, что Ле Клоаген отвечает ему признательным взглядом.

— Можно мне снять пальто? — осведомляется он.

— Конечно, конечно. Это больше не имеет значения.

Тем не менее Мегрэ проявляет живой интерес к происходящему. Вчуже может показаться, что он ждет какого-то открытия, но оно оказывается менее важным, чем он рассчитывал. Как только Ле Клоаген стаскивает с себя тяжелое пальто, в левой пройме обнаруживается толстый подплечник, потому что одно плечо у старика выше другого.

Люкасу и Жанвье невдомек, почему так ликует шеф, вытряхивая пепел из трубки прямо на ковер и тут же набивая запасную, которую всегда носит в кармане.

Они сидят вшестером в гостиной с темной мебелью и зелеными бархатными шторами, куда сквозь окна проникает шум Парижа. Они неподвижны, как восковые фигуры в музее Гревен. Только у г-жи Ле Клоаген конвульсивно подрагивают унизанные перстнями руки.

Тяжелые, но быстрые шаги на лестнице. Кто-то в нерешительности останавливается у двери. Мегрэ невозмутимо распахивает ее.

— Телефон, господин комиссар. Сен-Рафаэль.

Хозяин ресторанчика, что напротив, сбит с толку видом присутствующих: они взирают на него, оцепенев от изумления. Мегрэ провожает ресторатора до двери.

— Вот что, ребята… — Он делает паузу, смотря прямо в глаза г-же Ле Клоаген. — Первую, кто попробует удрать… — И, похлопав себя по револьверному карману, весело прощается: — До скорого!

8. Месть госпожи Ле Клоаген

С точки зрения публики это было далеко не самое нашумевшее расследование Мегрэ, потому что газеты, ухватившиеся сперва за гадалку с улицы Коленкура, внезапно замолчали о ней. Напротив, на набережной Орфевр детали дела и даже связанные с ним — подчас подлинные, подчас выдуманные — словечки запечатлелись у всех в памяти и вошли в ведомственный фольклор.

Это относится и к грозе, которая в тот день около пяти часов разразилась над Парижем после месяца с лишним суши и зноя.

Парижский паноптикум, где выставлены восковые фигуры знаменитых людей.

— В жизни такой грозы не видел! — до сих пор уверяет бригадир Люкас. — Представляете, мы сидим в гостиной за зелеными шторами. С одного боку — я и Жанвье, с другого — две бабы и старикан…

Прошло, пожалуй, минут двадцать, как Мегрэ ушел вместе с ресторатором, и г-жа Ле Клоаген проявляет нетерпение: поднимается, подходит к окну и отгибает штору, приняв ту же позу, в какой стояла, следя за инспекторами, державшими дом под наблюдением.

По бульвару Батиньоль, вздымая пыльные смерчи до четвертого этажа, проносится шквальный ветер, затем на землю обрушивается пулеметная дробь ливня, превращающего тротуары в одну гигантскую лужу, — прохожие разбегаются во все стороны, и такси со встопорщенными, как усы, фонтанами воды из-под колес становятся похожими на моторные лодки.

В сумерках, затопивших комнату, отчетливо видно лишь прижавшееся к оконному стеклу лицо г-жи Ле Клоаген, и Люкас размышляет о том, какое несчастье для мужчины жениться на такой вот особе. Внезапно женщина в бешенстве поворачивается к нему и указывает на бульвар.

— Куда это он?

В самом деле, выскочив из ресторанчика для шоферов и подняв воротник, Мегрэ устремляется к площади Клиши с явным намерением поймать такси.

И тут г-жа Ле Клоаген произносит одну из тех фраз, что становятся классическими в уголовной полиции:

— Надеюсь, он о нас не забыл!

Это первый, скорее комический, инцидент того памятного вечера. Люкас, упорно старающиеся во всем подражать. Мегрэ, невозмутимо набивает трубку, замечает, что старик смотрит на него, вспоминает, что бедняга жует табак, и протягивает ему кисет.

— Мне бы в уборную, — шепчет светлоглазый старик. — Может, проводите меня?

Еще бы! Люкас не только провожает его — даже дверь не дает закрыть.

— Не заглянем на минутку ко мне в комнату?

Там из лежащего на дне шкафа старого, изношенного ботинка Ле Клоаген извлекает трубку с надтреснутым черенком.

— Понимаете, теперь они больше ничего не посмеют сказать. Передайте мне, пожалуйста, свой кисет.

Дальнейшее старик проделывает в гостиной перед дамами: с нарочитой неторопливостью набивает трубку, чиркает спичкой, которую ему протянул бригадир.

А г-жа Ле Клоаген на пределе.

— Не понимаю, почему нас заставляют ждать.

Но это только начало ее терзаний. Минуты идут, и гостиная постепенно пропитывается запахом старой трубки. Ставня стучит о фасад, барабанит дождь, люди бегут по улицам или прячутся под воротами, и лишь почти час спустя у подъезда останавливается такси, из которого кто-то вылезает. На лестнице раздаются шаги двух человек, звонит звонок. Жанвье идет открывать.

— Вы, господин следователь?.. Входите… Нет, его нет… Он пошел к телефону в ресторан напротив, потом побежал к площади Клиши.

Следователь, сопровождаемый длинным тощим письмоводителем, здоровается и садится с растерянным видом: он ничего не знает. Мегрэ без всяких объяснений по телефону попросил его взять с собой письмоводителя и ехать на бульвар Батиньоль.

В гостиной, темноватой даже днем, царит полумрак, и при особенно ярких вспышках молнии все вздрагивают. Представители власти и задержанные сидят неподвижно, как в вагонном купе, молча, как в приемной врача. Они наблюдают друг за другом. Люкас протягивает табак старику, который уже выкурил трубку и теперь с детской радостью набивает ее вторично.

Жанвье смотрит на часы, следователь и письмоводитель время от времени поочередно делают то же, остальные хранят неподвижность.

Семь часов, половина восьмого, и вдруг, все еще несколько боязливо, Октав Ле Клоаген возвышает голос. Обращается он к Люкасу, словно следователь — слишком важная для него персона.

— В шкафу есть портвейн. Но ключ у нее.

Ненавидящий взгляд. Г-жа Ле Клоаген, ни слова не говоря, достает из сумочки ключ и кладет на столик.

— Рюмочку портвейна, сударыня?

— Благодарю.

Дочь, еще сильнее выбитая из колеи, чем мамаша, просит:

— Я тоже бы капельку выпила.

Так тянется до восьми вечера, когда Люкас решается наконец включить свет, потому что в комнате ничего уже не видно. Он голоден. Жанвье тоже. Но звонит звонок, бригадир открывает дверь и первым слышит голос Мегрэ на площадке:

— Входите, сударыня.

В гостиную входит маленькая, очень чистенькая старушка: одета хоть и во все черное, но не без некоторого кокетства, лицо удивительно свежее для ее лет. Растерявшись при виде стольких неподвижных фигур, она сперва замечает одну г-жу Ле Клоаген. Держа обеими руками в темных перчатках сумочку с серебряным замочком, новоприбывшая делает несколько шажков и тоном, в котором сквозит застарелая непримиримая враждебность, произносит:

— Добрый день, Антуанетта.

Одежда на Мегрэ блестит, как мокрый зонтик, путь его по натертому паркету прочерчен потоками воды. Комиссар ничего не объясняет, ограничившись неприметным знаком следователю и письмоводителю.

— Если бы этот любезный господин не настоял, чтобы я приехала, то после всего, что было…

Тут она поворачивает голову и замечает наконец старика. Открывает рот, чтобы заговорить, поздороваться, но с губ ее не срывается ни звука, веки опускаются, она лихорадочно роется в сумочке и вытаскивает очки.

Чувствуется, что она ничего не понимает, считает себя жертвой мистификации. Ищет глазами Мегрэ, потом Антуанетту Ле Клоаген и наконец останавливает взгляд на старике, который совсем уж не понимает, что, собственно, происходит.

— Но это же не Октав! Вы прекрасно знаете, что это не мой брат. Господи, а я-то столько лет ломала голову…

— Присядьте, сударыня. Господин следователь, имею честь представить вам госпожу Бирон, вернее, вдову Бирон, урожденную Катрин Ле Клоаген, о существовании которой мне сообщила сен-рафаэльская полиция… Прошу вас, сударыня, присядьте и не беспокойтесь о господине канонике. Мы вас долго не задержим… Должен доложить вам, господин следователь, что госпожа Бирон, оставшись практически без средств после смерти мужа, очень достойного человека, служившего в мэрии Сен-Дени, стала экономкой одного старого, почти беспомощного каноника. Она ухаживает за ним с удивительной самоотверженностью… Не расскажете ли нам о своем брате Октаве, госпожа Бирон?

Обе женщины, словно бросая обоюдный вызов, ищут глазами друг друга, и экономка каноника начинает рассказывать короткими фразами, которые произносит приглушенным голосом, выработавшимся у нее в ризницах:

— Родители у нас были люди небогатые, но хорошие. Как говорится, себя не щадили: старались выучить моего брата на доктора. Он много путешествовал. И однажды ему повезло: он оказал услугу одному богачу. Тот выказал себя признательным человеком. Тогда брат женился. Не скрою, он повел себя очень великодушно по отношению к нам с мужем.

— Минутку! Вы хотите сказать, что он регулярно посылал вам деньги?

— Нет. Мой покойный муж на это не согласился бы. Но брат пользовался каждым удобным случаем, чтобы сделать нам подарок. Когда лет пятнадцать назад я заболела острым бронхитом, он перевез меня к себе на виллу в Сен-Рафаэль. Но мне быстро стало ясно, что я там лишняя.

Об этом легко догадаться по взгляду, брошенному старушкой на г-жу Ле Клоаген.

— С братом не очень-то считались дома. По-моему, он жалел о тех временах, когда плавал. Он купил себе лодку и каждый день уходил в море удить рыбу — это была его единственная отрада. Там он, по крайней мере, чувствовал себя спокойным.

— На вилле жили с комфортом?

— Еще бы! Насколько мне помнится… минутку… у них было двое слуг.

— Словом, безмятежная, в общем, жизнь при доходе в двести тысяч франков?

— Наверно. Мне ведь никогда не приходилось проживать по двести тысяч в год.

— Ваш брат был крепкого здоровья?

— Чуточку слишком полнокровен. Но, на мой взгляд, здоров. Что с ним стало?

Все поворачиваются к г-же Ле Клоаген, поджавшей губы и ожесточенно замкнувшейся в молчании.

— Могла быть ваша невестка заинтересована в убийстве собственного мужа?

— Кто ее знает! Я, правда, так не думаю: рента была ему назначена только пожизненно.

— Вам нечего нам сказать, госпожа Ле Клоаген?

Мегрэ встречает взгляд, проникнутый такой ненавистью, какой он никогда еще не видел, невольно улыбается и объявляет:

— Ладно! Господин следователь, сейчас я дам вам некоторые пояснения… Налей-ка рюмочку, Люкас! А покрепче в доме ничего нет?

— У нее в комнате полбутылки коньяку, — вмешивается старик.

В спальне Антуанетты Ле Клоаген, разумеется.

— Вот в нескольких словах вся история. Ле Клоаген ведет в Сен-Рафаэле легкую жизнь человека, который волен тратить двести тысяч в год… Я звонил в банк. Десять лет назад сэкономлено у него было всего несколько десятков тысяч франков… Но вот он скоропостижно умирает. Возможно, в один прекрасный день вдова Ле Клоаген соблаговолит поведать, от чего он умер. Скажем, от солнечного удара на рыбалке, повлекшего за собой кровоизлияние в мозг?.. Как бы там ни было, его жена и дочь остаются без средств. А есть люди, господин следователь, которые не в силах примириться с подобной перспективой. И тут по воле случая вдова встречает на набережной в Канне клошара, темного, безобидного бродягу, который на удивление схож с бывшим судовым врачом. Только что, господа, сен-рафаэльская полиция по моему указанию обнаружила останки подлинного Ле Клоагена, замурованные в одном из подвалов виллы. Это все. Впрочем, нет. Я должен добавить еще одну деталь. Когда старому клошару предложили удобную и беззаботную жизнь под чужим именем и бедняга, уставший шляться по гавани и ночевать под открытым небом, дал согласие, возникло непредвиденное препятствие. Как будет он ежегодно писать расписку в получении денег от адвоката? Он же немедленно себя выдаст. Попытка выучить его подделывать подпись покойника окончилась ничем, он свое-то имя с трудом выводит. Вот почему его заставили отрезать себе фалангу указательного пальца на правой руке — это послужит достаточным оправданием. На Лазурном берегу его знают слишком многие. Следовательно, переселяемся в Париж. Сестра Октава может обнаружить подмену. Подстраивают так, чтобы смертельно оскорбить эту гордую женщину, и она рвет всякие отношения с братом и его семьей.

— Эта особа письменно обозвала меня попрошайкой, — выдыхает г-жа Бирон. — Я написала брату, но он не ответил, и теперь я понимаю — почему. А тогда я решила, что она это сделала, чтобы совсем уж прибрать его к рукам.

— Деньги, понимаете, деньги. Вся эта история — грязная погоня за деньгами, самая грязная, с какой мне довелось сталкиваться. Вспомните: нужно было, чтобы труп исчез. Нужно было также изменить внешность бродяги, у которого, к несчастью, одно плечо выше другого. Он едва умеет читать. Ему дают уроки грамматики, арифметики. Но все равно люди могут удивиться неразвитости бывшего судового врача. Его изображают ненормальным маньяком, полусумасшедшим. Жизнь на Дальнем Востоке — превосходное объяснение.

Комиссар с неожиданным отвращением обводит глазами гостиную.

— А самое мерзкое — этими деньгами даже не пользуются! Второй Ле Клоаген может умереть, как первый, и больше ему замены не найдешь. Отсюда — беспредельная скаредность. Задача одна — откладывать ежегодные двести тысяч почти целиком. За десять лет две эти дамы накопили почти полтора миллиона, не так ли, госпожа Ле Клоаген?.. А вы, Пикар…

Услышав свое настоящее имя, старик выказывает признаки волнения.

— Вы продали свое первородство за чечевичную похлебку. Да, у вас есть постель. Да, вас кормят: необходимо, чтобы вы были живы. Зато нельзя курить: покойный Ле Клоаген не курил. Нельзя пить: он ненавидел спиртное. Нельзя, нельзя, ничего нельзя. Вы — как собака на поводке, и единственное ваше развлечение — бродить по улицам, как когда-то. А после прогулки вас запирают. Когда раз в год приезжает адвокат, вас укладывают в постель. За вами ухаживают, как за больным, вашу комнату освещают как можно скупее. И все-таки вы обманули своих бдительных тюремщиц. Все-таки до конца сохранили свою тайну.

Пикар вздрагивает и отворачивается. Заметно, что он хочет скрыть навернувшиеся слезы.

— От вашего давнего брака у вас осталась дочь. В Париже вы разыскали ее. Навещали каждую неделю. Она жила на улице Коленкура и была гадалкой.

Все тот же пыльный свет люстры, та же тень по углам, те же лица, пожухшие, словно краски на музейных полотнах. Мегрэ умолк. Следователь, которому не по себе, то скрещивает, то выпрямляет ноги и наконец нерешительно спрашивает:

— Госпожа Ле Клоаген, вы убили мадмуазель Жанну?

— Неправда!

— Госпожа Ле Клоаген, вы следовали за своим лжесупругом по улице Коленкура и проникли в одну из квартир дома шестьдесят семь-а?

— Неправда! — повторяет она.

— Признаете ли вы, что замуровали тело своего настоящего мужа в подвале сен-рафаэльской виллы?

— Ну и что?

— Признаете ли вы, что незаконно получали ренту, права на которую лишились?

— Мне это было неизвестно. И деньги получала не я. Адвокат вручал их непосредственно этому человеку, и я тут ни при чем. Я знаю, чем я рискую…

— Господи! Господи! — лепечет экономка каноника, сраженная таким бесстыдством.

Надо признать: присутствующие в гостиной мужчины, которые всякого навидались, — и те ошеломленно переглядываются, когда худая нервная г-жа Ле Клоаген невозмутимо, с уверенностью человека, знающего, что он говорит, основательно изучившего вопрос и принявшего все меры предосторожности, бросает:

— Вам прекрасно известно, что я рискую немногим. От шестнадцати до пятидесяти франков штрафа и от шести дней до двух месяцев тюремного заключения. Статья триста шестьдесят восьмая Уголовного кодекса.

Она горда собой.

Она даже не способна поджать губы, дрожь которых выдает эту гордость.

— Я не знала, что у этого человека есть дочь и он видится с ней. Что до моего мужа, то не все ли ему равно, где лежать — на кладбище или…

— Замолчите, несчастная! — кричит г-жа Бирон, не в силах больше сдерживаться. — Разве вам не понятно, что вы — чудовище, что ни одна женщина, ни одно создание божие никогда не произносило таких кощунственных слов! Как подумаю, что мой бедный Октав… Господин комиссар, я больше не могу, я задыхаюсь.

Действительно, у старушки ни кровинки в лице, на верхней губе проступили капли пота. Мегрэ распахивает окно. Зеленая штора вздувается, ветер овевает лица, и в тишину гостиной врывается грохот грозы.

— Что теперь, Мегрэ? — осведомляется заинтересованный следователь.

Ему кажется, что комиссар утратил обычную уверенность в себе. Но Мегрэ, неторопливо затянувшись дымом, встает перед г-жой Ле Клоаген, монументальный, грозный, с лицом как из камня.

— Верно, сударыня, правосудие почти бессильно против вас. И тем не менее скажу, что впервые за все годы службы вижу корыстолюбие, доведенное до такой степени и толкающее на такие низости. Мне, пожалуй, было бы приятней, если бы в приступе гнева вы убили Ле Клоагена…

Крик за его спиной. Г-жа Бирон окончательно сбита с толку.

— Простите, сударыня. Есть вещи, которые должны быть сказаны… Следователь только что упомянул о бедной женщине, убитой на улице Коленкура при загадочных обстоятельствах. Так вот, госпоже Ле Клоаген достаточно сказать одно слово, чтобы все разом прояснилось и мы через несколько минут схватили преступника. Разве я ошибаюсь, сударыня?

Она мерит его взглядом. Секунду колеблется, потом черты ее каменеют — если это возможно — еще больше, и она отрезает:

— Нет.

— Мы слушаем вас.

— Я ничего не скажу, слышите?

Внезапно она преображается, срывается с тормозов, становится форменной фурией.

— Никогда, слышите? Я ничего не скажу, потому что больше всего на свете ненавижу вас, да, вас, комиссар Мегрэ. Ненавижу с тех пор, как вы переступили порог этой квартиры и взглянули на меня. Ненавижу! И ничего вам не скажу. Ничего вы не раскопаете. Ладно, я отсижу свои два месяца, но вы, вы…

— Кому вы передали двести тысяч франков?

— Не скажу. — Она спохватывается, но поздно. — Какие двести тысяч?

— Те, что получили в субботу из банка.

Она молчит.

— Где вы были в воскресенье между десятью утра и четырьмя часами дня?

Она со свирепой усмешкой мерит Мегрэ взглядом. Комиссар сознает, что она не хвастается, — подобная особа будет молчать так, что никакой допрос не вырвет у нее ни слова.

— Господин следователь, благоволите подписать постановление об аресте этой женщины и ее дочери.

— Моей дочери? При чем тут моя дочь? Вы же знаете, господин следователь, что не имеете на это права. Я не убивала: комиссар — и тот с этим согласен. Когда я тайно схоронила мужа, а это единственное, что можно мне вменить, моя дочь не достигла еще совершеннолетия. Она была ребенком, и, повторяю, вы не имеете права…

Трагедия и фарс чередуются ежеминутно, ежесекундно. Перед собравшимися — самка, решившая защищаться зубами и когтями.

— Я не убивала этой женщины, которой даже не знаю.

— Кто же тогда убил?

— Ничего я не знаю. Ничего не скажу. Ненавижу вас, чудовище!

Чудовище — это Мегрэ, который наливает себе коньяку и утирается, по-прежнему ощущая на себе недоуменный взгляд следователя: тот уж считал дело законченным, но теперь отдает себе отчет в том, что оно стало еще запутанней.

— Люкас, уведи старуху.

Мегрэ нарочно съязвил: «старуху». Ответом ему служит новый испепеляющий взгляд.

— Жанвье, займись девицей. Внимание… Люкас… Жанвье…

Г-жа Ле Клоаген бросается к распахнутому окну. Нет, не за тем, чего опасается комиссар, — не для того, чтобы покончить с собой. Просто она дошла до такого ожесточения, что надеется учинить скандал, завыть, позвать на помощь, забыв, что сейчас на бульваре Батиньоль, где между деревьями текут настоящие реки, так что он напоминает собой рельефную географическую карту, кошки — и той не увидишь.

— Браслеты, Люкас! Жанвье, закрой окно!

Хохот, нервный трагический хохот. Это не выдержал старый клошар, который смеется до слез, видя, как мегера, так долго державшая его в страхе, борется с коротышкой бригадиром, награждает его пощечинами, царапается, бьет носком туфли по ногам. Мог ли он представить себе, что настанет день…

— Я настаиваю, я требую немедленно позвонить моему адвокату… Вы не имеете права… Никто не имеет права…

Видимо, судьба распорядилась так, чтобы этот день закончился совсем уж гротескно. Звонок. Еще звонок. Мегрэ подходит к дверям и открывает.

— Прошу прощения… А где же моя приятельница?

Раздраженная дама в возрасте, за ней долговязый робкий молодой человек. Она удивленно взирает на странных посетителей, застывших посреди гостиной. Потом замечает г-жу Ле Клоаген и с восторженной улыбкой устремляется к ней.

— Антуанетта, милочка! Представляешь себе, из-за этой грозы…

Гостья останавливается как вкопанная. На руках, которые она собиралась сердечно пожать… Возможно ли?.. Наручники!

— Но… но…

Она поняла. Эти люди — полицейские. И она, урожденная Каскюран де Немур, чуть ли не женила сына на…

— Идем, Жермен. Это… это…

Дама никак не подберет слово, которое достаточно полно выразило бы ее негодование. Это ловушка! Это… Не хватает только журналистов и фотографов! Что если ее задержат и завтра ее имя появится в газетах?

К счастью, ей дают беспрепятственно выскочить на площадку и ринуться вниз по лестнице, таща за собой сына.

Указательным пальцем Мегрэ уминает табак в трубке и в последний раз оглядывает место действия, затем Люкаса, Жанвье.

— Двинулись, ребята.

Маленькая старушка побаивается, что о ней забыли, но комиссар успокаивает ее. Нет, нет, он помнит о ней!

— А вас, сударыня, если позволите, я отвезу на такси.

С нею он нежен, как со старенькой мамой.

9. Луковый суп

У Мегрэ бывают странные минуты, когда, вот как теперь, он с откровенным сибаритством предается плотским радостям, но в то же время мозг его напряженно работает и духовные силы доведены до предела.

Несмотря на грозу, ночь теплая, и все полукруглые окна большой пивной на бульваре Клиши открыты. На террасе, у самого входа в пивную, сидят двое мужчин. С одной стороны — залитый жарким светом зал, суета официантов, оживленные группы ужинающих; с другой — пустые столики под провисшим от воды тентом, две девицы перед пустыми рюмками и нескончаемый дождь, которым сменился недавний ливень. А дальше зона тьмы, где по мокрому асфальту, как конькобежцы, скользят такси, площадь Бланш с ее неоновыми вывесками и яркий отблеск безостановочно вращающихся крыльев «Мулен-Руж».[2] Чередование дождя и свежего ветерка, кончающегося лета и парижской осени…

Двое мужчин доели луковый суп с гренками, официант ставит перед ними солидные порции сосисок с кислой капустой и новые кружки с пивом. Откуда-то доносятся обрывки музыки. Старик наслаждается каждым глотком, каждым запахом, каждой секундой этого неповторимого часа и, поднимая глаза на комиссара, всякий раз делает это с извиняющимся видом.

Полночь. Когда Люкас сажал обеих женщин в такси, Мегрэ потянул его за рукав:

— Куда ты с ними собрался, дуралей?

— В предвариловку. Вы же сами сказали, шеф.

— Вези их к нам и постереги вместе с Жанвье, пока я не вернусь.

Лишь поэтому дамы не угодили в общество проституток, которых подвозят полицейские фургоны после облав. Сейчас они сидят в одном из пустых кабинетов на Набережной, и обе, держась на стуле прямо, как в гостиной, стараются не проронить ни слова. Только губы Антуанетты Ле Клоаген вздрагивают, как у нищенки в тени церковной колонны, — это она повторяет про себя речь, которую вскоре произнесет при своем адвокате.

Старенькая г-жа Бирон вернулась на такси к своему канонику в сопровождении комиссара, которому призналась:

— Не понимаю, как создание божие может совершать такое!

Оставался старик, и комиссар повел его поесть на бульвар Клиши, где луковый суп и сосиски с кислой капустой привели несчастного буквально в экстаз.

— Они вас плохо кормили?

— Под предлогом, что я не умею вести себя за столом, жратву мне носили в комнату. Ровно столько, чтобы не сдохнуть с голоду. У меня постоянно сосало под ложечкой. Дочка — та была добрей: нет-нет да и сунет тайком что-нибудь.

— Почему вы от них не ушли?

Взгляд, брошенный беднягой на Мегрэ, достаточно красноречив. Так смотрят люди, которых всю жизнь запугивали и которым недоступна даже мысль о сопротивлении своим палачам.

— Вы ее не знаете! Она обходилась со мной так, что бывали вечера, когда мне казалось — сейчас она меня побьет. Она твердила, что если я ее предам, она не побоится прикончить меня. А я помню, как в тот день в Сен-Рафаэле эта баба заставила меня замуровать тело. Она работала со мной в подвале почище любого мужчины. Труп со мной тащила, словно какой-нибудь куль.

— Кто убил вашу дочь, Пикар?

Мегрэ дал старику разделаться с кислой капустой и лишь потом, поглядывая на огни бульвара и вертящийся отблеск мельничных крыльев, самым непринужденным тоном задал свой вопрос.

— Клянусь, господин комиссар, не она. Кто — не знаю. Если бы знал…

Голос у него садится. Старик словно сожалеет, что такой замечательный час в его жизни отравлен воспоминаниями о трагедии.

— Однажды Мари мне сказала… Я-то всегда звал ее Мари. Жанной она была для клиентов… Однажды она мне сказала, чтобы я не приходил, когда вздумается, а предупреждал заранее. Но я все равно являлся когда попало. Ждал несколько минут на другой стороне улицы — смотрел, не идет ли к ней кто. В тот день она была одна…

Старик вытаскивает свою надтреснутую, подобранную Бог весть где трубку. Мегрэ секунду колеблется, потом тоже достает трубку — их у него с собой всегда две, протягивает Пикару, и тот набивает ее. Девицы за столиком хохочут, какой-то мужчина бродит вокруг террасы, не зная, которой из двух отдать предпочтение: ему не разглядеть лиц.

— Она нервничала. Сказала, что у нее из-за меня неприятности и дело может обернуться плохо. Затем услышала, что внизу остановилась машина, вздрогнула и перегнулась через балкон. Вот тут-то она и затолкала меня в кухню, но я не помню, повернула ли она ключ в замке.

— Вы не видели, кто к ней приходил?

— Нет. Слышал только, что говорят шепотом.

— Это был мужчина?

— Да… Погодите… Мари еще что-то добавила. Дайте вспомнить. Голова у меня совсем дырявая.

Мегрэ заказывает два коньяка и, неторопливо покуривая, ждет.

— Вспомнил. Она сказала примерно так: «Я знаю человека, который встречал тебя на Лазурном берегу. Он каждую неделю мотается в Париж и узнал тебя, когда ты выходил отсюда».

Комиссар не вздрагивает. Он только вдыхает свежесть дождя, вдыхает парижскую ночь, вбирает в себя глазами привычный пейзаж, и в мозгу его с удивительной отчетливостью воскресают другие образы.

Это действительно его звездный час, искупающий все мелкие огорчения, всю монотонную рутину сыска.

— Скажите, Пикар, как вы дошли до подобной жизни?

— Не знаю. Я всегда был не Бог весть что. Сперва работал грузчиком на обувной фабрике в Кане. Жена меня бросила. Я так и не выяснил — ни с кем она, ни что с ней стало. Начал кочевать, работал где попало; когда мне делалось слишком тоскливо или я перебирал, садился в поезд и ехал куда глаза глядят. Вот так-то. Однажды остался совсем на мели. А тут в Канне эта женщина…[3]

При одной мысли о ней им вновь овладевает нечто вроде ужаса.

— Наступила старость. Я устал. Твердил себе, что буду жить без забот, спать в постели, есть досыта…

Взгляд его становится столь же наивным, как раньше.

— Вы думаете, она взаправду могла убить меня?

— Не знаю, Пикар. Не исключено!

Мегрэ размышляет. Старик, который изведал нищету и устал от нее, продался за надежду на обеспеченность. Антуанетта Ле Клоаген, никогда не испытавшая бедности, так боялась ее, что, стремясь обеспечить свою старость, накопила определенную сумму, которую сама же себе хладнокровно назначила, была готова на…

— Нам пора. Пошли. Официант, счет!

Люди вокруг них живут своей жизнью, живут в полном смысле слова минутой. А Мегрэ живет как бы тремя, пятью, десятью жизнями сразу: он в Канне и в Сен-Рафаэле, на бульваре Батиньоль и на улице Коленкура…

Они выходят на тротуар, под дождь. Старик с обезоруживающей простотой спрашивает:

— Куда вы теперь меня?

— Послушайте, Пикар, вы не очень огорчитесь, если еще одну ночь проведете в тюрьме?

— Они тоже сидят?

— Нет… Завтра утром я за вами пришлю. Там посмотрим.

— Вам видней.

— Такси!.. В дом предварительного заключения.

Темные набережные. Красный фонарь у входа в тюрьму.

— Привет, старина. До завтра. Надзиратель, примите задержанного.

Надзирателю, который ведет старика в помещение для личного обыска, и в голову не приходит, что его подопечный только что ужинал с комиссаром Мегрэ в пивной на бульваре Клиши.

На набережной Орфевр светятся лишь два окна. Мегрэ представляет себе картину: мать с дочерью томятся на стульях, Люкас зевает, Жанвье наверняка заказал пиво и сандвичи. Подняться, что ли, к себе? Или…

Мегрэ шагает по набережной, потом с минуту стоит, облокотившись на парапет. Дождь, уже превратившийся в изморось, освежает ему лицо.

Обрывки мыслей… Черт побери! Гадалка чего-то ждала — если не удара судьбы, то, по меньшей мере, неприятностей. Говорила о человеке, который еженедельно «мотается» в Париж, и это слово само по себе достаточно ярко характеризует субъекта, о котором шла речь.

В пятницу к дому подкатила машина. Несомненно, зеленая спортивная.

Мегрэ добрался до Нового моста. Мимо проезжает свободное такси.

— Улица Коленкура.

— Какой номер?

— Я скажу, где остановиться.

Можно, конечно, подождать до утра. Так было бы законнее. То, что комиссар собирается проделать, безусловно, нарушает все нормы — но разве это в первый раз? И разве преступники стесняют себя нормами?

Мегрэ даже мысли не допускает о том, чтобы поехать спать. Ничего с собой не поделаешь: он уже завелся.

— Притормозите. Чуть дальше налево. Белый магазинчик.

Он велит шоферу ждать и звонит. Звонить приходится трижды, хотя кажется, что звонок вот-вот перебудит весь уснувший дом. Наконец замок щелкает. Комиссар нащупывает выключатель ночного освещения, стучится в окошечко привратницкой.

— Где живет молочник?

— Чего вам? В чем дело?

Привратница окончательно стряхивает с себя сон. Какая она смешная в бигуди!

— Я спрашиваю, где квартира молочника… Что вы сказали?.. Значит, живут позади лавки?.. Звонка нет?.. А Эмма, их служаночка, где?

— Эта — на восьмом этаже: торговец снял ей комнатку для прислуги.

— Благодарю, сударыня. Не бойтесь: я не нашумлю.

Начиная с четвертого этажа ночного освещения нет, и Мегрэ находит дорогу с помощью спичек. Вот и восьмой. Привратница сказала: «Третья дверь». Комиссар осторожно стучит. Прикладывается ухом к двери. Слышит вздох, потом шорох — тяжелое горячее тело ворочается в постели.

— Кто там? — раздается сонный голос.

Он шепчет, боясь разбудить соседей:

— Откройте, это я, комиссар…

Шлепанье босых ног по паркету. Затем свет, шаги назад и вперед. Наконец дверь приоткрывается, и взору комиссара предстает толстушка с испуганными глазами и еще опухшим от сна лицом. Она в ночной рубашке.

— Что вам нужно?

В комнате пахнет ночью, женщиной, влажной постелью, рисовой пудрой и мыльной водой.

— Что вам нужно?

Мегрэ притворяет дверь. Эмма набрасывает старое пальто на рубашку, под которой проступают расплывчатые формы, придающие девушке сходство с набитой отрубями куклой.

— Его арестовали.

— Кого?

— Убийцу. Человека с зеленой машиной.

— Что вы говорите?

Соображает она туго. Тем не менее глаза ее затуманиваются.

— Я говорю, что его арестовали. Нужно, чтобы вы поехали со мной на набережную Орфевр и опознали его.

— Господи! Господи! — всхлипывает она. Наконец выдавливает: — Не может быть!

Комиссар поворачивается, когда она еще в одной розовой комбинации застегивает чулки. Ба, он и не такое видывал! Да она и сама забыла, что одевается при постороннем мужчине.

— Вы опознаете его, хорошо?

— А мне дадут с ним увидеться и поговорить?

Тут она с рыданиями падает на постель, трясет головой и твердит:

— Не поеду! Не поеду! Это я виновата, что вы его забрали!

Если бы какой-нибудь фотограф мог заснять Мегрэ в этой крошечной комнатке сейчас, когда он, огромный, склонился над толстушкой в комбинации и похлопывает ее по розовому плечу!

— Успокойтесь, детка, и пошли. Нам пора!

Она кусает простыни. Упрямо трясет головой, словно с отчаяния решила вцепиться в кровать и держаться за нее.

— Вы и без того наделали много глупостей. Не подоспей я вовремя, вам бы тоже сидеть в тюрьме.

Магическое слово разом унимает Эмму, она вскидывает голову:

— В тюрьме?

— Да, и долго. То, что вы натворили, может рассматриваться как сообщничество. Почему вы не опознали его, когда я показал вам фотографию?

Девушка до крови кусает нижнюю губу, лицо ее вновь выражает упрямство.

— Потому что я его люблю.

— Из-за вас мы все эти дни теряли время впустую. Он мог скрыться, а мы — арестовать невиновного. Одевайтесь и не вынуждайте меня звать полицейского, который ждет внизу.

Странная, однако, парочка спускается по темной лестнице! Такси все еще ждет.

— Садитесь.

— За что он ее убил? — мечтательно спрашивает Эмма в машине. — Она была его любовницей, да? Принимала других мужчин, а он ревновал?

— Возможно.

— Уверена, что это так. Он ее любил…

Мегрэ поднимается вслед за девушкой по лестнице уголовной полиции, углубляется в длинный, освещенный одной-единственной лампочкой коридор. Жанвье слышит шаги, выходит из кабинета и с изумлением видит начальника, несмотря на столь поздний час, в обществе разносчицы молока.

— Что они делают? — любопытствует комиссар.

— Девушка спит. Мать ждет.

Мегрэ входит к себе в кабинет, впускает Эмму, закрывает за нею дверь.

— Где он?

— Минутку. Скоро вы его увидите. Садитесь.

Бедная толстушка, обычно такая розовая, бледна этой ночью, как диск луны.

— Помните, когда вы пришли сюда в первый раз, как велел ваш хозяин, я вам показал вот эти фотографии, так ведь?

Комиссар не вываливает снимки кучей, а предъявляет их один за другим, наудачу, и называет имена:

— Жюльен-Наколка… Бебер из Монпелье… Перепел…

Волнуется он куда больше, чем девушка, сейчас решающая минута. В лицо Эмме не смотрит: он придумал, как не спугнуть ее, и не сводит глаз с ее рук. Одну она положила ладонью на стол, другую как бы держит наготове, чтобы разом вцепиться в обличительное фото.

— Малыш Луи из Бельвиля… Жюстен…

Мегрэ задерживает дыхание, и вдруг грудь его раздувается: он наконец может вздохнуть, выйти из своей тягостной неподвижности, потому что обе руки Эммы словно свела судорога.

— Этот, не правда ли? Жюстен Тулонец.

Девушка дрожит как от холода. Смотрит на собеседника, и выражение ее лица меняется.

— Вы не знали?.. Где он?

Теперь ей все становится понятно, ее охватывает гнев, она чуть ли не бросается на комиссара:

— Значит, это была неправда? Вы его не арестовали? Приготовили мне ловушку, и я… я сама… Сама!

— Спокойно, детка, спокойно! Могу вас уверить, ваш Жюстен — порядочная гадина.

— Сама! Сама!

— Ну, полно! Вы устали, и вам рано вставать. Вас отвезут домой.

Мегрэ звонком вызывает Жанвье:

— Отвезешь девушку, старина. Будь с ней помягче, и если в шкафу что-нибудь осталось, налей ей рюмочку для подкрепления.

А ведь девчонке повезло, что Жюстен не занялся ею!

10. Щепетильный мошенник

— Алло! Уголовная полиция? Говорит госпожа Мегрэ… Мой муж на месте?

— Разумеется, дорогая.

— Домой приедешь?

— Возможно, утром. Возможно.

Милая госпожа Мегрэ! Проснуться в четыре утра и так перепугаться, увидев, что рядом никого нет!

— Нет, не в командировку… Тут, поблизости… Спокойной ночи!

Оставшись один в кабинете, Мегрэ принимается названивать по телефону. Сейчас он сам себе кажется кем-то вроде дирижера.

— Нет, господин комиссар. Маскувена можно будет допросить не раньше, чем дня через три-четыре.

Тулонская полиция. Ниццская полиция.

— Да, Жюстен… Любой ценой, понятно?

Через ближайший к улице Нотр-Дам-де-Лоретт полицейский участок комиссар передает распоряжения Торрансу, наблюдающему за домом г-на Блеза.

В путь!.. Нет, не так быстро. Сперва он не откажет себе в удовольствии посмотреть через замочную скважину, как, все так же выпрямив спину, мается на своем стуле г-жа Ле Клоаген, а этот рохля Люкас даже похрапывает.

Занимается день. По-прежнему сыро, но дождь прекратился, мостовая усеяна листьями и мусором.

— Эй, такси! Бензина на дальнюю поездку хватит?

Восемь утра. Антуанетта Ле Клоаген, осунувшаяся, но все так же соблюдавшая свое достоинство, обращается к Люкасу, который уже ополоснул физиономию в умывальнике за шкафом:

— Долго ваш комиссар собирается нас здесь держать?

— Разве вы предпочитаете сразу попасть в тюрьму?

— Пожалуй, предпочитаю.

У дочери волосы сбились на одну сторону. Жанвье проспал два часа на диване в зале ожидания.

Уголовная полиция постепенно оживает. В девять комиссары идут к начальнику на ежедневный доклад. Нет только Мегрэ.

— Кто из вас в курсе, господа?

Начальник оглашает телефонограмму ниццской полиции о задержании Жюстена точно в семь утра, когда поименованный субъект выходил из казино на молу. Задержанный заявил протест.

— Наверняка Мегрэ распорядился.

— Разве он не у себя?

Начальник распахивает дверь и с удивлением видит двух дам, которые выглядят так, словно провели здесь ночь, и за которыми с кислым видом присматривает Люкас. Начальник машинально кланяется, но тут же отступает, потому что старшая из дам вскакивает, как подброшенная пружиной, и устремляется к нему.

— Кто это был?

— Самый главный начальник, — поясняет Люкас.

— Скажите ему, что я требую, что я должна…

— Невозможно, сейчас время доклада.

Парижское такси едет по грязному проселку между Морсаном и Фонтенбло, точнее, между шлюзами Морсан и Ситангетт. Оно уже останавливалось у двух трактирчиков.

— Скажите, хозяин, вы случайно…

Мегрэ показывает фотографии, указывает на одну. Хозяева отрицательно мотают головой. Комиссар пропускает стаканчик.

Ого! Проселок перегорожен — гроза повалила дерево. Дорожники уже на месте и орудуют топорами.

— Скажите, друзья мои…

Рабочие ошалело смотрят на забрызганного грязью толстяка, который курит трубку за трубкой, чтобы не поддаться усталости.

Наконец один из них объявляет:

— Безусловно, этот… Почти каждое воскресенье рядом с песчаным карьером на машине, которая…

Следователь в третий раз звонит Мегрэ.

— Нет, господин следователь… Не приехал, но звонил, что будет через четверть часа… Да… Господин Блез?.. Он в соседнем кабинете с инспектором Торрансом… Грозит обратиться к министру… Да… Нет, не знаю… Эти — по-прежнему… Да, я велел принести им кофе с рогаликами… Мать выпила кофе, от рогаликов отказалась.

Все ждут Мегрэ. Беспокоится даже сам начальник полиции: его со всех сторон засыпают протестами. Мадмуазель Берта, которую комиссар вызвал пневматичкой и на которой ее обычная красная шляпка, тихонько скучает в приемной.

Как изумлены были бы все, включая Пикара, сидящего на скамье в предвариловке, если бы они увидели сейчас комиссара!

Он буквально простерт в глубине такси. Глаза его закрыты. Нет, не совсем. Ровно настолько, чтобы не видеть пейзажа — этих мелких пятен мокрой зелени, с которой стекает вода.

Мегрэ курит трубку. Думает. Играет в старинную игру, где люди — фигурки, которые он терпеливо расставляет по местам.

Это так просто! И так сложно! Не запутай все этот дурак…

Комиссар злится на Маскувена, который, весь в бинтах, все еще лежит в Отель-Дье. Если бы не он…

И тем не менее Мегрэ полон сочувствия к нему. Уж не из-за мадмуазель ли Берты, девушки с ямочками на щеках?

Так просто!

Чтобы разобраться во всем, достаточно было разобраться в Маскувене, щепетильном мошеннике, порядочном человеке, который оступился и терзается угрызениями совести.

Достаточно было сравнить, как сделал бы любой счетовод, доходы с расходами: жалованье служащего Пру и Друэна, с одной стороны; то что он потратил на воспитание Берты и устройство ее в Париже, — с другой.

Так вот, жалованья на это не хватало. А г-н Друэн настоятельно уверяет, что его служащий просто не мог запустить руку в кассу.

На каждой выбоине его подкидывает, и трубка дрожит у Мегрэ в зубах, но он не теряет нить рассуждений, которые повторит в речи на Набережной, когда сведет всех вместе у себя в кабинете.

«Да, господин следователь, с этого началось. Маскувена соблазнили. Кто? Один из клиентов фирмы, человек, заключавший только мелкие сделки, но интересовавшийся всеми операциями, потому что этот человек, господин Блез, — дьявольски умный шантажист. А какой организатор! У него есть сообщники, но его ни с кем не видят. У себя в квартире на улице Нотр-Дам-де-Лоретт, где он слывет образцовым богатым рантье, господин Блез никого не принимает. В морсанском „Голубке“ он — заядлый рыболов, не замечающий остальных постояльцев. Он удит щук. Удит их в левобережных камышах, где не доступен ничьим взглядам…»

Не далее как сегодня утром Изидор вынужден был признаться Мегрэ: «Что вы хотите? Он где-то встречается с замужней женщиной. Кто она — не знаю: никогда не видел. Он тоже не желает пересудов и попросил меня промышлять для него рыбу, чтобы…»

«Кто же является на эти свидания между шлюзами Морсан и Ситангетт? Подумайте! Кто нужен господину Блезу, осторожному человеку, который не фигурирует лично ни в одном из своих дел? Подручный. Это Жюстен. Он циркулирует между Лазурным берегом и Парижем. Его задача — давать „клиентам“ понять, что если они выложатся… Жюстен с зеленой машиной.

Кто еще необходим господину Блезу? Люди, которые поставляли бы ему информацию о более или менее сомнительных сделках. Вот для чего соблазнили Маскувена, щепетильного Маскувена. Он — служащий посреднической конторы. Там, между прочим, осуществляется продажа крупных земельных участков и отчуждаемой недвижимости, к которым имеют касательство муниципальные советники и прочие официальные лица.

Понятно, господин Друэн? Вы правы, утверждая, что ваш служащий категорически лишен возможности украсть у вас тысячу франков. А копию компрометирующего письма?..

Вот это добывал Маскувен! Вот чем он зарабатывал деньги на сестрино и свое устройство, на…

С тех пор его затянуло, с тех пор его держали за горло. Он — честный человек, оступившийся раз в жизни и обреченный быть несчастным до конца своих дней.

Он страдает от этого. Страдает заодно и от равнодушия графини, в которую влюбился. Он — натура беспокойная, сложная. Того же мнения и г-н Друэн. Маскувен — человек, который вечно думает, что его подозревают, и в конце концов ступает из-за этого на кривую дорожку.

— Что?.. Что вы сказали, господин следователь?

Мегрэ стучит в стекло. Они уже на окраине Парижа. На Набережной все ждут комиссара.

— Минутку, водитель. Пить хочется.

На самом-то деле Мегрэ выгадывает капельку времени, чтобы завершить свой мысленный рапорт.

— А при чем тут мадмуазель Жанна? — спросит следователь.

— Сообщница, — ответит Мегрэ.

— Чья?

— Господина Блеза. Так сказать, статистка при нем.

Гадалка, ясновидящая — лучшей осведомительницы шантажисту и желать не приходится. Ей поверяют секреты в надежде выспросить о будущем. Эти не всегда чистые секреты, выведанные с помощью магического шара, каждую неделю передаются Жюстену, человеку с зеленой машиной, а тот везет ее улов в Морсан, к хозяину, и г-н Блез сортирует его, а потом использует. Теперь понятно, господин следователь?

Что?.. Как мадмуазель Жанна?.. Это мне не известно. Не забудьте: мать ее пошла по рукам, отец стал клошаром; она пыталась выкарабкаться, но у нее не заладилось. Возможно, влюбилась в красавчика Жюстена; возможно, видела в том, что делает, всего-навсего средство к существованию. Не сомневайтесь, мы разыщем и других, кто за деньги продавал господину Блезу тайны, на которых тот зарабатывал крупные суммы.

Итак: Жюстен натыкается на мнимого Ле Клоагена, раскрывает тайну дома на бульваре Батиньоль. Да это же золотое дно! Госпожа Ле Клоаген обязательно „выложится“. Она — идеальная жертва. Дорого же ей обойдутся двести тысяч дохода!»

Мегрэ сидит у стойки маленького бистро, и таксист спрашивает себя, не уснул ли его пассажир.

«Уверяю вас, господин следователь, все произошло именно так. Когда мадмуазель Жанна узнала, что госпожу Ле Клоаген собираются шантажировать и за это может поплатиться ее, Жанны, отец, она, вероятно, сперва умоляла, потом пригрозила, что донесет и выдаст всю шайку. Вот тогда-то гадалку и решили убить.

Теперь понятно? Она, сама того не желая, навела на великолепное дело. Благодаря ей поймана курочка, несущая золотые яйца. Сколько заломят с госпожи Ле Клоаген? Для начала двести тысяч — ежегодную пенсию мнимого судового врача.

Мадмуазель Жанна заартачилась? Тем хуже — ее уберут… Найти откровенно бесчестных людей, если можно так выразиться, очень непросто, господин следователь. Как и Маскувен, она к числу их не относится. А господин Блез — мастер использовать только тех, кого мы на Набережной называем приблатненными. Гадалку убьют в пятницу, в пять пополудни…»

На набережной Орфевр иссякает терпение, и следователь перебирается из своего кабинета в кабинет Мегрэ. Водитель такси тоже нервничает: он вкалывал целую ночь и хочет спать.

— Еще один кальвадос, хозяин!

«Произойдет убийство! Шайка готовит убийство! Бедняга Маскувен знает это. Быть может, ему даже сказали об этом, чтобы попутать еще надежней. Он ищет способ любой ценой предотвратить трагедию.

Вот он, как обычно, сидит в кафе на площади Республики».

Мегрэ задыхается от бешенства. Сжимает кулаки от злости. Будь дуралей малость попроще…

Разумеется, от него нельзя требовать, чтобы он прямо так и вывалил полиции: «Я состою в шайке преступников. Завтра в пять пополудни они совершат преступление — убьют гадалку, ни имени, ни адреса которой я не знаю».

Он ищет, напрягает мозг, комбинирует, размышляет, изобретает трюк с бюваром — хочет вывести из игры себя. Чтобы скрыться от мести сообщников, он даже сочиняет кражу тысячи франков — тогда его упрячут, но ненадолго. Вот так-то, господин следователь.

Пикпюс?.. Ха-ха-ха! Собираясь подписать письмо, Маскувен поднимает голову и видит перед собой веселого ярмарочного геркулеса, жонглирующего зеркальным шкафом… Подпись: Пикпюс. Когда же этому болвану становится ясно, что злодейство все-таки совершилось, им овладевает одна мысль — покончить с собой».

— Эй, хозяин!

Таксист трясет пассажира, уснувшего за столиком. Мегрэ приоткрывает глаза.

— Куда теперь?

— Набережная Орфевр.

— Куда? Куда?

— В уголовную полицию.

Комиссар и вправду спал. Идя к машине, он успевает проснуться. Для него дело Пикпюса закончено, начинается самое тягостное: растолковать все следователю, затем…

Неожиданно комиссар чуть не подпрыгивает. На память ему приходит г-жа Ле Клоаген, а уж на нее, надо признаться, у него зуб. Не будь г-на Блеза и убийства на улице Коленкура, она продолжала бы свой грязный промысел и копила бы в год по двести тысяч до самой смерти старого клошара, которого лишала табака и запирала на засов в комнате.

— Сволочь!

Уголовная полиция. Мегрэ грустно поднимается по лестнице.

— Все ждут вас, господин комиссар.

— Знаю, знаю.

Полдень. Все ждут Мегрэ и злятся на него, особенно следователь, который полагает, что его достоинство… Разбор длится до трех дня.

— Придется доказать… — скалится г-н Блез.

— Все уже доказано. Ниццская полиция допросила Жюстена.

Это правда. Жюстена «взяли на контакт» и раскололи: как это нередко бывает, он вовсю теперь закладывает своего хозяина в надежде обеспечить себе смягчающие обстоятельства.

— Ты все еще задерживаешься? — интересуется по телефону г-жа Мегрэ.

— Вернусь… скажем, через час. Что на обед?

Еще одна маленькая поездка. Следователь заметил, что для привлечения г-жи Ле Клоаген к суду за мошенничество необходима жалоба пострадавшего.

Пострадавший — это аргентинец, когда-то назначивший спасителю своей дочери ренту в двести тысяч франков.

Он умер.

Дочь его, подобно многим южноамериканским наследницам, вышла за иностранного принца и живет в Париже.

Лакей в штанах до колен вводит комиссара в роскошный салон особняка на площади Звезды. Мегрэ ждет. Ждет целый час. Бедная г-жа Мегрэ! Он ждет еще час и снова засыпает.

— Простите, господин комиссар. Мне забыли доложить о вашем приходе. Не понимаю, впрочем…

Та, кого некогда спас доктор Ле Клоаген, теперь дама лет пятидесяти, одетая под юную девочку и, конечно, состоящая в числе неизменных клиентов институтов красоты. Ее сопровождает молодой человек — ясное дело, постоянный кавалер.

— Я хотел вас спросить… Может быть, вы помните, что ваш отец назначил когда-то ренту в двести тысяч франков врачу, который…

— Ах, да!.. У меня еще случилась тогда желтая лихорадка… Представляете, Хосе, у меня была желтая лихорадка, и я…

Так вот, этот врач умер, и…

Бедный! Он, вероятно, был еще молод?

— Ему было…

Полно! В этом доме о возрасте лучше не говорить!

— Чтобы не потерять пенсию, его жена… Она подобрала в каннском порту клошара, похожего на ее мужа.

— Как интересно! Боже мой, Хосе, как интересно!.. Скажите, господин комиссар, у нее с этим бродягой… Словом, он стал ее настоящим мужем и у них есть дети?

— Поскольку налицо мошенничество и вы являетесь пострадавшей стороной, я приехал узнать, подадите ли вы жалобу.

— Жалобу? На что?

— На то, что последние десять лет вас ежегодно лишали суммы в…

— Бедная женщина! Ну что ей стоило мне написать! Я и думать забыла об этой ренте. Такими вещами занимаются мои поверенные… Конечно нет, господин комиссар! Скажите… Мне любопытно было бы познакомиться с женщиной, которая… Очень забавно! Второй муж в роли первого… Вы не находите, Хосе, что в этом есть что-то пикантное?.. Передайте ей, пусть позвонит мне и заезжает на чашку чая.

— Наконец-то ты вернулся, Мегрэ! Я уже ломала себе голову… На обед шпигованная телятина, как ты и просил по телефону.

Но комиссар еще в прихожей стаскивает с себя пиджак, галстук, воротничок и бормочет:

— Спать.

— Как? Ты не будешь есть? Ты…

Мегрэ не слушает. Он ныряет в спальню, раздевается и вздыхает:

— Слишком глупы. Понимаешь, люди слишком глупы.

Пружины скрипят под ним, он пристраивает голову поудобней и, уже засыпая, договаривает:

— Впрочем, не будь они так глупы, не нужна была бы и полиция.

Примечания

1

В Париже существует пневматическая почта для внутригородской корреспонденции.

2

«Мулен-Руж» («Красная мельница») — знаменитый кафешантан в Париже.

3

Кан — город на севере Франции (Нормандия). Канн — город на юго-востоке Франции (Лазурный берег).

Content

Жорж Сименон
Подпись «Пикпюс»

1. Лгал ли Пикпюс?

2. Человек в поту

3. Девушка в красной шляпке

4. Две щуки господина Блеза

5. Протестующий господин

6. Мегрэ находит Пикпюса

7. Молчание комиссара

8. Месть госпожи Ле Клоаген

9. Луковый суп

10. Щепетильный мошенник

Примечания