Игорь Шушарин

Наполеоныч. Шведский дедушка русского шансона

Автор и издательство выражают благодарность сайту www.russian-records.com за предоставленные коллекционные записи с пластинок 1910–1930-х гг. (треки № 1–17), а также всем друзьям-музыкантам, принимавшим участие в реконструкции песен, собранных В. Н. Гартевельдом (треки № 18–25).

Отдельные слова признательности звукорежиссеру Виталию Колодному (Торонто) за мастеринг и реставрацию старинных записей.

НИЖНИЙ НОВГОРОД

ДЕКОМ

2018

Серия «Русские шансонье». Основана в 2009 году

Автор проекта серии Максим Кравчинский

Художественное оформление серии Вячеслава Петрухина.

Нижний Новгород: ДЕКОМ. — 2018. — 304 с.

ISBN 978–5-89533–411-9

© И. Шушарин, автор, 2018

© М. Кравчинский, предисловие, 2018

© М. Ляпунов, рисунок на обложке

© Издательство ДЕКОМ, оформление, дизайн серии, 2018

Предисловие редактора

«Музой был мне сумрак каземата,

Цепь с веревкой — лиры были струны…»

П. Ф. Якубович, 1884

Книга, которую вы держите в руках, выходит в литературной серии «Русские шансонье» под символичным номером 13, хотя, откровенно говоря, с нее стоило начать, ведь главного героя этого исследования журналисты давно прозвали «дедушкой русского шансона». Вильгельм Наполеонович Гартевельд стал первым человеком в Российской Империи, который начал не только собирать и изучать каторжанский фольклор, но и вывел его на большую сцену. И хотя сам исследователь настаивал на том, что его «этнографические концерты» преследуют исключительно научную, а не развлекательную цель, факт остается фактом: именно благодаря Гартевельду зазвучали более века назад со всех эстрад «песни каторжников, беглых и бродяг».

Конечно, знали и пели острожные баллады на Руси с незапамятных времен. Вспомним хотя бы песни Ваньки Каина. Но обозначить это явление в качестве самостоятельного музыкального жанра и вынести на суд широкой публики додумался только Наполеоныч, как с долей иронии называет своего героя автор этой книги, известный петербургский журналист Игорь Шушарин. Почувствовав успех начинания Гартевельда, по всей России, как сорняки на заброшенном огороде, тут и там стали возникать коллективы, распевающие каторжанские песни: «Хор каторжан № 1», «Квартет каторжан Бориса Гирняка», «Хор каторжан п/у Макарова», «Сибирский квартет Гирняка и Шама»… Несть числа на российской сцене начала XX века было этих предшественников современных групп «Лесоповал» и «Бутырка». Модный каторжанский фольклор входил в репертуар и признанных звезд императорских подмостков. С легкой руки Гартевельда о «злой бродяжьей доле» запели Федор Шаляпин и Надежда Плевицкая, Лев Сибиряков и Мария Лидарская, Михаил Вавич и Александр Вертинский…

Популярный жанр благополучно пережил революцию и в полный голос продолжил звучать в Советской России. Правда, в угоду новым реалиям было слегка подкорректировано название — «песни каторжан» стали называть «песнями политкаторжан», а к «песням каторги» добавили весомое уточнение — «песни каторги и ссылки». Ведь не секрет, что многие видные большевики лично и подолгу «изучали» острожный быт. При новой власти они не только встали у руля, но и создали «Общество политкаторжан», а при нем одноименный хор. Нетрудно догадаться, какой репертуар там исполнялся. Вплоть до середины 1930-х годов выходят пластинки, где, как и при старом режиме, на этикетках пишут — «песня тюрьмы и каторги», «каторжанская песня»; публикуются нотные издания и песенники из серии «Песни каторги и ссылки». Особой популярностью пользуется композиция «Замучен тяжелой неволей», под которой непременно указывают — «Любимая песня Ильича». Так что зерна, посеянные Вильгельмом Наполеоновичем, легли на благодатную почву. И хотя в дальнейшем жанр надолго загнали в подполье, это не помешало ему возродиться во всей, так сказать, «красе» (а подчас, и ужасе) в современной России. Споры о достоинствах и недостатках, на мой взгляд, тут излишни: какая жизнь — такие песни. Еще Максим Горький, кстати, тоже приложивший руку к популяризации жанра, говорил: «Русская песня — русская история». Посему книга Игоря Шушарина — не только увлекательнейшее историческое исследование о похождениях талантливого авантюриста от музыки, обрусевшего шведа Вильгельма Гартевельда, ставшего основателем самого популярного (как к этому ни относись, но с фактами не поспоришь) на российских просторах музыкального стиля, но и тот самый необходимый «кирпичик» в фундаменте исследования квази-жанра, известного сегодня под названием «русский шансон». И хотя сам наш герой певцом не был, выход книги о нем в серии «Русские шансонье», без сомнений, оправдан.

Книга Игоря Шушарина об одиссее Вильгельма Гартевельда — единственная на сегодняшний день не только в России, но и в мире. Не будет преувеличением назвать этот труд «портретом на фоне времени». Ведь помимо детального (насколько позволяют весьма скупые источники информации) наблюдения за приключениями и злоключениями своего героя, Шушарин с не меньшей тщательностью воссоздает и красочный исторический фон, в интерьерах которого обитают множество известных персонажей: Чайковский и Шаляпин, Короленко и Балиев, Столыпин и… Карл XII. Автор относится к своему персонажу с любовью, сквозь которую, однако, подчас пробивается ирония и даже сарказм. Но будьте внимательны — здесь нет издевки или осуждения, а есть лишь правдивая, без прикрас, попытка проследить жизненный путь одаренного человека, не лишенного при этом авантюрной жилки и стремящегося когда блефом, когда хитростью или интуицией (но никогда подлостью!) прогнуть под себя «изменчивый мир». Зигзаги биографии Гартевельда сплетаются в столь причудливый узор, что, откровенно говоря, читать о нем и его похождениях мне было интересно и без песен. Но раз уж наш персонаж — музыкант, то разные мелодии неизбежно возникают по ходу повествования, превращая чтение почти что в просмотр кинокартины с удачно подобранными саунд-треками. Замечу, что не стоит воспринимать Гартевельда исключительно в роли популяризатора каторжанской песни. Его заслуги на музыкально-просветительском поприще куда значительнее: он сочинял оперы, писал романсы для Шаляпина, изучал солдатский фольклор времен Отечественной войны 1812 года, боевые песни балканских славян, etc. Просто лично меня как редактора серии «Русские шансонье» в первую очередь интересует его «жанровая» ипостась.

Остается добавить, что по сложившейся традиции книга сопровождается музыкальным приложением. Мы постарались сделать его максимально интересным и показать весь путь развития «песен каторги». На диск вошла добрая дюжина дореволюционных записей 1910-х годов, несколько композиций с советских пластинок 1920–1930-х годов и целый ряд старых острожных вещей в новом звучании, исполненных профессиональными музыкантами, друзьями автора, специально для данного издания. (Одну из них спел сам Игорь Шушарин.) Закрывает пластинку своего рода трибьют Вадима Степанцова (лидера группы «Бахыт-Компот») Вильгельму Гартевельду и его детищу. Ироничное музыкальное решение Степанцова лишний раз подчеркивает парадоксальность нашей русской жизни, где созданный шведом жанр «песен каторги» век спустя вырастает в странный гибрид под именем «русский шансон», под маской которого звучат все те же вечные тексты, пусть и на новые мотивы. Это, пожалуй, все, что мне хотелось сказать. Включайте диск, открывайте книгу! Вам предстоит увлекательное путешествие во времени и знакомство с весьма неординарной личностью.

Максим Кравчинский

(www.kravchinsky.com)

Упаси меня Бог изобретать какие-то авантюры в литературе.

Мне думается, это происходит потому, что сам материал, которым я пользовался, в какой-то степени был авантюрным.

Валентин Пикуль

Думаю, что эти песни лишний раз доказывают, что человеческая душа живуча, и даже в негостеприимных тайгах и тундрах Сибири, в ужасных казематах каторги куда-то рвется и находит себе отражение хотя бы в этих песнях.

Мне думается, что для нас, людей сытых, довольных и свободных, небесполезно знать эти песни — песни несчастных и отверженных.

Вильгельм Гартевельд

От автора

Мой интерес к персонажу с очаровательным именем Юлиус Наполеон Вильгельм Гартевельд окончательно оформился после того, как последовательно произошли следующие события:

1. В 2010 году питерское издательство «Красный матрос», с которым я долгие годы имею честь сотрудничать, выпустило репринт невеликой книжицы «Песни каторги» (1908). Эти песни, согласно указанию на титуле, «собрал и записал в Сибири В. Н. Гартевельд».

2. Год спустя, готовя журнальную публикацию из разряда занимательного исторического чтива, я наткнулся на мемуарные записки жандармского офицера, где, в частности, упоминалось, что под впечатлением концертов и лекций «известного композитора Гартевельта» Уральская группа партии эсеров вынесла смертный приговор начальнику одной из тобольских каторжных тюрем.

3. И, наконец, зимой 2013 года, по итогам на тот момент пока еще заочного знакомства с московским писателем Максимом Кравчинским, я основательно проштудировал его масштабный, почти в тысячу страниц труд «История русского шансона». Несколько страниц в нем было посвящено композитору Гартевельду. Из них-то я, к немалому удивлению, узнал, что сей шведский подданный вполне может считаться если не биологическим, то крёстным отцом такого мегавостребованного и непотопляемого песенного жанра, как т. н. «русский шансон».

Так количество перешло в качество, и я взялся приискать дополнительную информацию об этом шведском товарище. Очень быстро выяснилось, что в энциклопедических, справочных и специализированных музыкальных изданиях без малого семьдесят лет бурной и насыщенной событиями жизни Гартевельда умещаются в один, редко — в два абзаца. Число людей, что-то слышавших и знающих о нем, ныне исчисляется несколькими сотнями. А знакомых с его музыкальными сочинениями — и вовсе десятками. В общем, швед заинтриговал. А после того, как я ознакомился в Публичке с небольшой книжкой путевых сибирских очерков Вильгельма Наполеоновича, интрига лишь усилилась. Как в целом, так и в двух конкретных частностях.

Первый принципиальный момент: какие такие побудительные мотивы поманили Гартевельда в неведомую медвежью Россию? Чем столь очаровала его земля русская? Причем — до такой степени, что он задержался на чужбине на четыре десятка лет. Сделавшись за это время поболее русским, нежели многие родства не помнящие наши соотечественники. И второй момент: с чего, собственно, началось увлечение шведского композитора русской песенно-каторжной тематикой? Что было той искрой, из которой разгорелось пламя новой композиторской страсти? Ведь именно эта, новая страсть в итоге и стала тем самым главненьким, за которое господин Гартевельд ныне «матери-истории ценен». В данном случае имеется в виду Русь-матушка. Так как матушке-Швеции ее блудный сын под занавес жизни запомнится иными деяниями.

Поскольку в процессе своих изысканий внятного ответа на первый вопрос я для себя пока так и не получил, в настоящем исследовании в основном сосредоточился на втором. Итогом подобного сосредоточения и стала предлагаемая читателю попытка вольной реконструкции внушительного куска жизни Гартевельда. А так как автор по образованию не является ни историком, ни музыковедом, заранее прошу прощения, если временами мои размышлизмы и умозаключения покажутся надуманными или дилетантскими. Как говорится, тапер играет, как умеет, — просьба не стрелять.

И еще одно. Боюсь, определенная ущербность выносимого на суд читателей текста заключается в авторской неспособности выступить исследователем беспристрастным. А все потому, что полюбился мне этот персонаж. В какой-то момент я принял его со всеми слабостями, недостатками и вредностями. Более того — мне милы и они. Так что не мне швыряться камнями в моего героя.

И вообще… В конце концов — это лишь мое представление о Вильгельме Наполеоновиче.

Это — МОЙ Гартевельд. И никто не запрещает кому-либо взяться за жизнеописание Гартевельда собственного. Буду только рад, если при создании такового пригодится что-то из моих наработок.

Игорь Шушарин

PS: Автор выражает глубочайшую признательность Марине Деминой (Стокгольм) и Максиму Кравчинскому (Москва — Торонто) — за деятельную помощь и поддержку. Особое «благодарю» Вильгельму Наполеоновичу Гартевельду — за книги «Песни каторги» и «Каторга и бродяги Сибири», выдержки из которых я буду цитировать довольно часто.

Вместо пролога

6 апреля 1909 года в Москве в Большом зале Российского Благородного собрания состоялся необычный концерт, подобрать современные аналоги которому не так-то просто.

Разве что припомнить ноябрь 1963 года, когда ливерпульская четверка давала концерт в театре Принца Уэльского в Королевском эстрадном представлении в присутствии Ее Величества королевы-матери, принцессы Маргарет и лорда Сноудона. В тот день под сводами британской королевской недвижимости гремел хулиганский рок. А вот за полвека с лишком до того чинное благолепие московского Колонного зала было нарушено тягучими заунывными звуками каторжанского пения.

В зале, блиставшем своими балами и симфоническими концертами, где дирижировали Чайковский, Сен-Санс и Штраус, пели Шаляпин, Нежданова и Собинов, этим вечером солировало чудо граммофонной техники — новейшая по тем временам машина производства Генеральной компании фонографов, синематографов и точных аппаратов братьев Пате. Что само по себе, впрочем, уже не событие — к тому времени граммофонные концерты вошли в обычай.

Другим полноценным солистом выступал Вильгельм Наполеонович Гартевельд, полгода назад вернувшийся из поездки по Сибири. Шведский композитор читал почтенной публике доклад о песнях тюрьмы, ссылки и каторги, перемежая вдохновенную речь музыкальными паузами — прослушиванием новеньких грампластинок.

Битком набитая мастеровая, разночинная и студенческая галёрка неустанно бисировала.

Заполненный до отказа аристократический партер благосклонно аплодировал.

Ложи, где были замечены представители городской администрации и сам генерал-майор свиты Его Величества по гвардейской пехоте, московский губернатор Владимир Федорович Джунковский, снисходительно улыбались и неодобрительно качали головами.

Ну, а два дня назад отметивший пятидесятилетие Вильгельм Наполеонович торжествовал. Воистину, то были его звездный час и триумф, к которым он шел долгих…

Стоп! А в самом деле, сколько времени и жизненных сил у Вильгельма Наполеоновича ушло на то, чтобы проделать весь этот нелегкий путь — от замысла до реализации самобытного музыкального проекта? Как ему вообще пришло в голову сменить концертный фрак на походный сюртук? И, сунув во внутренний карман вместо дирижерской палочки револьвер, отправиться в края, куда, по его собственному выражению, «Макар телят не гонял»?

Будем разбираться.

Часть первая

Явление героя

Что это значит — нет биографии? Это все старомодная интеллигентщина, дорогой мой. Не биография делает человека, а человек — биографию. С биографией родятся только наследные принцы. Вы ведь не наследный принц?

Лев Кассиль «Вратарь республики»

В 2007 году в староградской части Стокгольма в ходе ремонтных работ на чердаке одного из домов был обнаружен небольшой дорожного типа сундук, набитый различными «артефактами» из «бумажного» наследия семейства Гартевельдов. Местное домоуправление выставило находку на аукцион, и сундук со всеми потрохами выкупила Государственная музыкальная библиотека Стокгольма. Выкупила пытливого интереса ради. Если чем-то и мог быть интересен родине давно почивший сын ее, то разве что своей закатной песней в образе представленной на суд шведской общественности в начале 1920-х партитуры марша «Marcia Carolus Rex», выданного Гартевельдом за подлинный марш времен Карла XII, но десятилетия спустя признанного искусной подделкой композитора.

По счастью, среди сотрудников библиотеки сыскался во всех смыслах наш человек — некогда выпускница знаменитой «Гнесинки» Марина Демина. Профессиональный музыковед с советским прошлым и шведским настоящим. Так случайная находка попала в неслучайные руки. Госпожа Демина копнула эту историю на полный штык и теперь по праву считается крупнейшим в Европе специалистом по музыкальному творчеству Гартевельда…

Вот такая присказка. Она же — оговорка. Так как многое поведанное в первых главах этой книги родилось по мотивам шведского текста Марины Деминой «Glimtar ur Wilhelm Hartevelds liv aterspeg-lade i hans arkiv i Statens musikbibliotek»[1] и по итогам нашей недолгой, но обстоятельной беседы «за Наполеоныча», состоявшейся 15 октября 2016 года в Санкт-Петербурге.

В данном случае Наполеоныч — отнюдь не панибратское отношение к своему герою. Остались свидетельства, что именно так обращались к Гартевельду его российские знакомцы. Тем самым как бы давая понять, что принимают шведа за своего. Так что густо разбросанное по тексту обращение «Наполеоныч» — отнюдь не ирония.

За сорок лет пребывания в России Вильгельм Наполеонович действительно сделался своим, хотя и сохранил в характере и привычках специфические черты европейской аутентичности. В этом смысле к нему вполне применительно меткое наблюдение, сделанное маркизом де Кюстином в его книге «Россия в 1839 году»: «Иностранцы в России быстро теряют свои национальные черты, хотя и не ассимилируются никогда с местным населением».

Ну а теперь, после всех необходимых разъяснений, начнем, пожалуй…

* * *

Юлиус Наполеон Вильгельм Гартевельд родился в Стокгольме 4 апреля 1859 года.

Это факт. Равно то, что год 1862-й как год рождения Гартевельда в будущем типографски засветится в аннотации к его кантате «Киев» (1901). А далее перекочует в брошюру, анонсирующую концертное турне композитора и с тех пор, вплоть до наших дней, будет всплывать в разного рода справочных изданиях.

Уж не знаю: изначально то был недочет редакторов, или это сам Наполеоныч, кокетничая, решил скинуть себе несколько годков и слегка помолодеть. Оно непринципиально, но отчасти показательно. Последующая история наглядно продемонстрирует, что Гартевельд в буквальном смысле выступал творцом своей биографии. Случалось, подтасовывал факты, выдавая желаемое за действительное. Случалось, врал, искренне заблуждаясь. Бывало — врал намеренно и вдохновенно. Об этой особенности Наполеоныча меня предупреждала Марина Демина. Дескать, каждый шаг, каждое слово его нужно проверять. Где ни копнешь: то правда будет, то выдумка.

Благородное доп-имя нашего героя — оно от отца. Можно сказать, наследственное.

К официально публиковавшимся биографическим сведениям о Наполеоныче ныне имеется немало вопросов. Начиная с года его рождения, в одних указан 1862, в других — 1859. Правильный — второй вариант, именно эти цифры выбиты на могиле музыканта

Соломон Наполеон Гартевельд (1830-???) происходил из семьи амстердамских евреев. В XIX веке Амстердам называли Вторым Иерусалимом, а его жители-евреи между собой величали «Мокум», что в переводе с идиша означает «место». Собственно, Mokum на старом амстердамском диалекте и означает Амстердам, и в наши дни этот термин используется как название столицы Голландии в сентиментальном контексте (типа «старый добрый Амстердам»).

В том, что дед, а затем и отец Гартевельда увековечили в именах своих отпрысков Наполеона, похоже, читается респект императору, с деятельностью которого связаны серьезные позитивные перемены в положении европейского еврейства. Разумеется, это лишь мои домыслы, так как императорская именная приставка могла нести и другие потаенные смыслы. Например, отец Гартевельда был явным или тайным бонапартистом. А дед и вовсе мог принимать участие в наполеоновских походах. А если учесть, что в детстве Гартевельд-младший зачитывался книгой Гейне «Идеи. Книга Le Grand» (1826)[2], а в более зрелом возрасте неоднократно перечитывал воспоминания участника похода 1812 года гренадера-фузилёра императорской гвардии Адриена Бургоня, нечто, связанное с апологией Наполеона как воплощения Великой французской революции, в этом семействе явно пестовалось.

Так или иначе, но… «как вы яхту назовете, так она и поплывет». В чем в чем, а в изобретении и реализации именно что наполеоновских планов нашему герою не откажешь…

* * *

По профессии Соломон Гартевельд был литографом. Когда и при каких обстоятельствах он очутился в Швеции, история умалчивает. Но именно здесь Соломон сочетался браком с госпожой Йоханной Видгар и оставшуюся жизнь прожил в Стокгольме, зарабатывая картографией (отдельные образцы его литографического творчества сохранились до наших дней).

Первенец Гартевельда родился за несколько месяцев до смерти короля Швеции и Норвегии Оскара I. Вскоре шведский престол займет Карл XV, которому суждено остаться в истории страны великим реформатором. В частности, при нем в 1866 году в Швеции будет коренным образом реформирован демократический парламент — риксдаг. А еще во времена правления Карла XV в стране получит распространение гражданский брак (его тогда еще называли «стокгольмским браком»). Последнее, как мне кажется, важно для понимания будущей легкости и необязательности Гартевельда в отношениях с прекрасным полом. Человек из страны не самых пуританских нравов, в России он будет запросто сходиться и расставаться с женщинами, не видя в том ничего предосудительного.

Стокгольм в 1880-е

Проблем с получением образования у юного Вильгельма, судя по всему, не было. Еще во времена правления первого Бернадотта, в 1842 году, в Швеции ввели всеобщее народное образование для мальчиков и девочек. Это событие серьезно повлияло на развитие страны — начиная со второй половины XIX века практически все шведы становились грамотными.

Об уровне финансового благополучия семейства Гартевельдов судить не берусь. Тем не менее родители могли себе позволить оплачивать частные уроки музицирования для сына. И, судя по всему, преподаватели у Вильгельма были отменные. По крайней мере, в четырнадцать лет его зачислили студентом в подготовительный класс Королевской музыкальной академической консерватории, где он проучился года полтора. По сути, этим невеликим сроком и ограничивается вся официальная «высшая школа», пройденная Гартевельдом. Как теперь выясняется, запись об окончании знаменитой Лейпцигской консерватории в его послужном списке — это не более чем одна из мистификаций Наполеоныча. По крайней мере, в ходе своих поисков Марина Демина связывалась с представителями консерватории, и те официально сообщили, что студент Гартевельд по их архивам не числится. Учитывая присущую немцам педантичность в подобных вещах — им, в отличие от нашего героя, можно верить.

И все же консерваторские «корочки» в биографии Гартевельда родились не на пустом месте. Есть основания полагать, что обучение в Лейпцигской консерватории — не ложь, но полуправда. Своего рода изящная дезинформация.

Теоретически и хронологически у Наполеоныча имелась возможность и побывать, и поучиться в Лейпциге. Вот только… на правах вольнослушателя (потому и «в списках не значится») и не более все тех же полутора лет. То бишь в Лейпциге засветился и в консерватории отметился. Ну, а все остальное — вопрос грамотной интерпретации. Интернета в ту пору не было. Так что — поди проверь.

Лейпцигская консерватория — первая консерватория в Германии, основанная в 1843 году Феликсом Мендельсоном Бартольди. В наши дни — Лейпцигская высшая школа музыки и театра

В общем, основательной композиторской школы за плечами нашего героя не видно — лишь первоначальная выучка, проходящая по разряду сырого музыкального образования. Грубо говоря, Наполеоныч успел понять, как устроен этот мир. А все остальное взялся добрать на практике. Самоучкой. Тем не менее к восемнадцати годам юный Гартевельд сформировался как неплохой пианист. Опять же, музыку любил искренне, по-настоящему. И, видимо, решив, что на первоначальном этапе и этого достаточно, взялся действовать в строгом соответствии с русскими поговорками «терпение и труд все перетрут» и «капля камень точит».

Так началась российская одиссея Гартевельда, растянувшаяся на без малого сорок лет.

* * *

До сих пор было принято считать, что в России Вильгельм Наполеонович объявился в 1882 году (в некоторых документах встречается и более поздняя дата — 1885 год). Однако в приобретенном шведской музыкальной библиотекой сундучке обнаружились два письма Гартевельда из Москвы на родину — матери и сестре, датированные ноябрем 1877 года.

В зачине послания матери Гартевельд благодарит ее за присланные ноты. После чего спешит поделиться московскими успехами. Дескать, концерт, который он анонсировал в прошлом письме, состоялся накануне. А уже этим утром «Московские ведомости» (в тексте Наполеоныч усиливает градус, безосновательно называя это СМИ «одной из лучших газет России») разместили на своих страницах отчет о концерте. Мол-де, молодой швед Гартевельд, выступая в рамках неких luigis-consert при большом стечении публики, сорвал аплодисменты за свою прекрасную выразительную игру на фортепиано. И теперь критики пророчат талантливому иностранцу блестящую карьеру.

Этот хвалебный отчет Наполеоныч в письме кавычит, давая понять, что дословно цитирует газетную заметку. Между тем, в письме к сестре, где Гартевельд столь же восторженно описывает свой московский успех, цитата хотя и несет схожий смысл, выстроена иначе. Что, согласитесь, немного подозрительно.

Дотошная Марина Демина пролистала «Московские ведомости» того периода — ничего подобного нет и в помине. Из чего она заключает, что похвальная заметка — плод авторства самого Гартевельда. Выражаясь новоязом — фейк, посредством которого Наполеоныч берется оправдать свое дальнейшее пребывание в России. Мол, лиха беда начало! То ли вы обо мне еще услышите…

Обнадежив столь нехитрым способом родных, Гартевельд спешит напомнить о себе и альма-матер. И отправляет на адрес Королевской консерватории свое первое, как бы взрослое, сочинение — песню для хора и фортепиано «Садится солнце» на стихотворение Гейне (1826). К рукописи прилагалась сопроводиловка, суть которой сводилась к следующему:

Дорогие шведские академики! Земляки! Я такой-то такой-то, надеюсь, вы меня не забыли; спасибо за ваши уроки — они не прошли даром; в знак благодарности я, молодой и, как говорят в России, подающий большие надежды композитор, отправляю вам в дар свое сочинение, которым вы можете распоряжаться по собственному усмотрению (например, публиковать массовыми тиражами); за сим остаюсь искренне ваш, Наполеоныч.

Разумеется, в оригинале было строже и казеннее. Но общий смысл приблизительно такой. Иное дело, что… нужна была эта песенка академикам, как собаке пятая нога. Мало того, что вещица во всех отношениях слабенькая, так еще и до ума не доведенная: Гартевельд обещал сделать и дослать инструментовку «Солнца» позже. Видимо, лишь в том случае, если материал по достоинству оценят.

Но — не оценили. Однако, будучи не меньшими, чем немцы, педантами, шведы в своих канцеляриях «входящее» зарегистрировали. И тем самым сохранили оригинал гартевельдовского композиторского дебюта до наших дней.

* * *

Один из ключевых моментов во всей этой истории — почему юный Гартевельд сделал ставку именно на Россию, которую в тогдашней Европе и знали плохо, и побаивались. Ни у Марины Деминой, ни у меня нет однозначного ответа на этот вопрос. Разве что рискну сделать осторожные предположения.

Во-первых, первые три четверти XIX века в России, в музыкальной составляющей ее жизни, проходили под знаком массового внедрения в русскую культуру европейских (особенно немецких и французских) музыкально-педагогических традиций. В данном случае речь идет не только о наводнивших Россию иностранных педагогах-музыкантах, нанимать которых для обучения своих чад было и модно, и престижно. Но даже основатели первых российских консерваторий взяли за основу т. н. лейпцигскую идею профессионального музыкального образования, сформировавшуюся в недрах той самой консерватории, которую наш герой, как мы предполагаем, вольно посещал. А значит, теоретически, был способен говорить с русскими коллегами на одном музыкальном языке.

Во-вторых, как педагогический репертуар, так и произведения, исполнявшиеся на концертах той поры, были преимущественно западноевропейскими.

В-третьих, возможно, до Вильгельма Наполеоновича доходили слухи, что в России 1870-х творческого склада заезжие иностранцы имели определенные преференции в сравнении с талантами собственными, местными. Тогдашняя монополия казенных театров всячески препятствовала развитию отечественного концертно-эстрадного дела, но при этом всячески поощряла организацию гастролей иностранных артистов. А если добавить сюда сложившуюся в России еще со времен царствования Екатерины II традицию заискивания, или, как говорили в СССР, низкопоклонства перед Западом, нетрудно представить, как в ту пору наша накрученная властями принимающая сторона носилась с заезжими иностранными гастролерами. Причем самого разного, порой — абсолютно непрезентабельного пошиба. Да и на низовом уровне, особенно в российской глубинке, отношение к иностранцам было соответствующим. Из разряда — все иностранное суть есть знак качества. Чем, кстати, массово пользовались гастролировавшие по провинциям отечественные «деятели культуры», изобретая для себя зычные и манкие заморские псевдонимы:

«— А Сурженто иностранец?

Альфонсо посмотрел на меня, как смотрят на дурачков, с сожалением, покачал головой и пощелкал языком.

— Шульженко? Вроде как будто… Алле-пассе! Фокусник он, а кроме того, елизаветградский мещанин. Домик там ихний.

— А почему вы Альфонсо?

— Интересу больше. Публика так и судит: свой — ничего не стоит. А раз не наш — то и хорош»[3].

И, наконец, нельзя исключать наличия среди шведских знакомых юного Гартевельда более опытных товарищей, что уже успели окучить русскую поляну и затем в красках живописали местные перспективы и возможности. У них же он вполне мог заручиться и рекомендательными письмами — по этой части Наполеоныч был необычайно изобретателен и доставуч.

Ну да, все это, повторюсь, из области догадок и предположений. В сухом же остатке мы имеем факт: в 1877 году Гартевельд уже в России. Куда прибыл не просто попытаться срубить по-легкому деньжат, но — с твердой установкой прославиться.

Вот только слава — девица капризная. Пока за ней гоняешься, не одну пару подметок стопчешь. Меж тем, надо ведь еще и о хлебе насущном думать. Причем ежедневно.

Одному на чужбине всегда непросто. Особенно на первых порах. Особенно когда ты молод и амбициозен. Когда тебе, кровь из носу, нужно держать фасон.

Кафедральный собор святых Петра и Павла в Москве, снимок 1884 года

А Гартевельд-старший к тому времени отошел в мир иной. И оставшаяся в Стокгольме вдова с дочерью едва ли была способна финансово покрывать все потребности молодого человека. Которому, реализации далеко идущих планов ради, требовалось не просто существовать, но постоянно вращаться в московском свете.

И тогда Гартевельд-младший действует банальным, но давно проверенным и эффективным способом. И вот уже под занавес года 1878-го матушка получает новое письмо из Московии, в котором старшенький сообщает, что в январе собирается вступить в брак. В связи с чем в срочном порядке испрашивает бумагу о том, что мать благословляет его союз с некоей Helen Kerkow. Для пущей убедительности Вильгельм Наполеонович уверяет, что за барышней получит приданое, которое позволит ему «жить без проблем». Хвастливо добавляя, что свадьба планируется с размахом, а само венчание пройдет в соборе святых Петра и Павла[4].

Что тут скажешь? Молодцом! Всего год в России — и такие успехи.

А вот мои усилия зарядить знакомых московских краеведов на архивные поиски следов состоятельного лютеранского семейства Kerkow, увы, успехом не увенчались. Ну, для нашего рассказа это не суть важно, учитывая, что данный брачный союз хотя, похоже, решил текущие финансовые проблемы Гартевельда, в итоге оказался и неудачным, и недолгим. Каковыми чаще всего и становятся скоропалительные браки девятнадцатилетних юнцов. Что тогда, что теперь.

* * *

«Я решил не уезжать из России, пока мое имя здесь не станет известно всем. И я сдержу свое слово».

Столь самонадеянное заявление девятнадцатилетний Вильгельм Наполеонович сделал в письме к матери. И сдержал-таки слово. По крайней мере, на рубеже XIX–XX веков Гартевельд действительно становится в России медийной — пусть не фигурой, но фигуркой. Как минимум, в разделах и хрониках, посвященных вокруг-да-около культуре.

С этого времени и вплоть до революционных событий 1917 года проекты, инициативы, рекламные ходы и прочие его телодвижения нечасто, но будут освещаться в российской прессе. Оставив те реперные точки, по которым с определенной долей условности теперь можно восстановить внушительный отрезок жизненного пути композитора. Вплоть до вынужденного прощания со второй родиной в 1918-м.

Часть вторая

Г.М.О

Много вы, композиторы, о себе воображаете! Даже сам Моцарт был амудей, так неужели вы думаете, что вы лучше?

Из дневников Валерия Гаврилина

Период 1879–1882 гг. в биографии Гартевельда — белое пятно. Чем были заполнены эти годы, пока представить сложно. Разве предположить безоговорочно очевидное:

Что-то такое активно сочинял, пописывал и даже публиковал. (Последнее — не факт признания, за свои деньги в ту пору можно было печатать практически что угодно.)

Продолжал оттачивать исполнительское мастерство, а когда подворачивалась возможность — поигрывал в концертах. (Цитата из письма Наполеоныча: «Так приятно видеть свое имя на афишах. Моя детская мечта сбывается».)

По мере сил учил русский язык.

Возможно, смотался на родину, где представил родным молодую супругу (по крайней мере, обещал это сделать в одном из добрачных писем).

Транжирил приданое жены, ets…

Ну, а в первой половине 1880-х Гартевельд снова «документально» выныривает в России. На сей раз — в Киеве. А почему именно на берегах Днепра, опять-таки неведомо. Равно непонятно — в каком официальном статусе он пробудет здесь далее без малого десять лет.

По одной из версий Вильгельм Наполеонович мог иметь некое отношение к деятельности местного оперного театра (в письмах из Киева Гартевельд гордо именовал себя «капельмейстером»). Но, со слов Марины Деминой, точных сведений о его занятости в киевской опере разыскать не удалось. А учитывая, что в Великую Отечественную войну архивы театра были разграблены и сожжены фашистами, шансы на то, что подобные сведения где-то всплывут, крайне невелики.

Важный момент! Как раз к тому времени в театрально-музыкальной жизни России случилось во всех смыслах революционное событие, которое не могло не воодушевить Наполеоныча. Речь идет о театральной реформе 1882 года, повлекшей огромные позитивные последствия для русского театра. Помимо прочего, реформой была отменена монополия императорских театров на постановку оперных спектаклей, что значительно расширило возможности организации и укрепления частных трупп, сыгравших в дальнейшем важную роль в утверждении именно русской оперы. Реформа также изменила оплату труда артистов, обеспечив им более стабильное и уверенное существование. В общем — аналог приснопамятной перестройки, только в отдельно взятой культурной сфере.

И в свете этих событий Мать городов русских открывала перед нашим героем отличные перспективы: в части оперного и прикладного музыкального искусства Киев на тот момент представлял собой непаханое поле возможностей. В отличие от Петербурга и Москвы с их взыскательной, перекормленной музыкой публикой.

* * *

Первый стационарный (деревянный) театр в Киеве — городе с полуторатысячелетней историей — появился в 1805 году и просуществовал до 1851 года. Разумеется, на Крещатике. Где ж еще?

Киевская консерватория (Ныне — Национальная музыкальная академия Украины) основана в 1913 году на базе музыкального училища Киевского отделения Русского музыкального общества. С 1940 года носит имя П. И. Чайковского

Второй, на сей раз каменный, построили в 1856 году. И десять лет спустя в его стенах сформировалась постоянная местная оперная труппа, предсказуемо открывшая сезон модной в ту пору «Аскольдовой могилой». Так в России возник третий по счету, после Большого в Москве и Мариинского в Петербурге, русский оперный театр. Возник довольно поздно, но тому есть объяснение. Дело в том, что Киев многие столетия считался одним из центров религиозной жизни России: здесь находилось полторы сотни монастырей и церквей, а в Лавру «на прощу» приезжало замаливать грехи все население империи. Театральные же забавы считались делом греховным, с церковью несовместимым[5]. Лишь со второй четверти XIX века Киев постепенно начал приобретать характерные светские черты, чему немало поспособствовал император Николай I, в годы правления которого в городе появились университет, институт благородных девиц, Александровская гимназия… Именно Николай I Павлович мало того что разрешил строительство каменного киевского театра, но и сам выбрал для него место.

Николай Витальевич Лысенко (1842–1912) — «Глинка украинской музыки»

К моменту появления Гартевельда в Киеве главной местной музыкальной звездой считался Николай Витальевич Лысенко, выдающийся украинский композитор, пианист, дирижер, педагог, собиратель песенного фольклора. Человек, которого после смерти назовут «Глинкой украинской музыки». К слову, в отличие от Наполеоныча, Лысенко Лейпцигскую консерваторию как раз закончил. Причем блестяще.

Заручиться поддержкой такого авторитета и полезно (в плане профессионального становления), и выгодно (в плане профессионального продвижения). И Гартевельд, несмотря на значительную? — семнадцать лет — разницу в возрасте, заводит дружбу с Лысенко. (Время покажет, что наш герой обладал редким даром запросто сходиться с людьми самых разных кругов, сословий и занятий.) Более того — с определенного момента эти двое не просто приятельствуют, но и сотрудничают. Сохранились свидетельства, что Лысенко, будучи мастером чрезвычайно плодовитым и разбрасывающимся, порой не успевал в срок завершать свои многочисленные проекты. И тогда он привлекал Гартевельда к черновой работе над своими инструментовками и к прочей музыкальной поденщине. Меж собой приятели общались на немецком, так как гартевельдовский русский язык еще долго будет «оставлять желать».

Из числа других киевских знакомых Наполеоныча того периода, пожалуй, следует упомянуть Леона Мунштейна. В 1880-е сей молодой человек, в сравнении с тем же Лысенко, являл собой личность совершенно невзрачную. Все равно что «плотник супротив столяра». Но пройдут годы, и из былого киевского приятельства сформируется творческий союз. Мунштейн сперва напишет либретто для первой оперы Гартевельда, а затем будет поставлять шведу тексты, когда тот начнет сотрудничать с московским театром-кабаре «Летучая мышь».

* * *

Леонид Григорьевич Мунштейн. В московских творческих кругах будет известен под творческим псевдонимом Лоло. Скончается в эмиграции в 1947 году

Дружба дружбой, а креативные идеи — врозь. В какой-то момент Гартевельд организует в Киеве общество любителей музыки. Вернее так: сперва Вильгельм Наполеонович создает на берегах Днепра подобие певческого кружка (он же — любительский хор). А позднее на базе хора формирует некую общественную организацию, участники которой уже не только поют, но и музицируют.

Казалось бы — и что? В чем креатив-то?

Чтобы понять замысел Наполеоныча, следует напомнить, что в 1859 году в Петербурге по инициативе Антона Рубинштейна и группы музыкальных и общественных деятелей было создано Русское музыкальное общество. Десять лет спустя императорская фамилия взяла на себя покровительство над Обществом, выделив на его содержание ежегодную субсидию в 15 тысяч рублей. С этого времени Общество получило козырную приставку «Императорское» (ИРМО), что еще больше повысило его статус, и на протяжении второй половины XIX века стало играть ведущую роль в музыкальной жизни как Петербурга и Москвы, так и всей страны. Отделения ИРМО были созданы в большинстве крупных культурных центров России (Казань, Харьков, Нижний Новгород, Псков, Омск, Тобольск и т. д.). Причем первое такое отделение открылось как раз в Киеве (1863).

И вот теперь Гартевельд создает в будущей столице Украины собственное, альтернативное, музыкальное общество. Условно говоря — ГМО. И, думается, местный обыватель вступал в сие… хм… ГМО массово и охотно. Потому как директор — иностранец, что по местным меркам и экзотично, и почетно. А Киев, при всем уважении, на тот период еще оставался глубоко провинциальным российским городом.

Цели у Обществ схожие. Исключительно просветительские. Но!

Во-первых, в целях просвещения ГМО регулярно устраивало концерты. И, представляется, далеко не всегда посещение их было бесплатным. Во-вторых, сам Гартевельд позиционирует себя председателем организации, название которой созвучно и ассоциативно с уважаемой и широко известной даже за пределами России «императорской» конторой. То бишь банально примазался к чужой славе, получив возможность пускать пыль в глаза людям, слабо разбирающимся в тонкостях формирования и существования провинциальных отделений ИРМО.

В какой-то степени эту идею Гартевельда можно сравнить с таким распространившимся в наши дни способом ведения нечистоплотного бизнеса, как бренд-сквоттинг (упреждающий захват торговых марок). К примеру, современным шведам, тем, что интересуются бизнесом, наверняка памятна история с их национальной гордостью — IKEA. На момент строительства первого торгового комплекса IKEA в России не было зарегистрировано товарного знака с таким обозначением, чем и воспользовались сквоттеры. После чего владельцам шведской торговой сети пришлось выкупать свой же товарный знак за несколько десятков тысяч долларов.

Нет, конечно, Вильгельм Наполеонович до подобной нечистоплотности не опускался: в наглую за представителя ИРМО себя не выдавал и на правительственную субсидию не претендовал. Зато он начал активную переписку с видными и модными представителями музыкального мира, честно представляясь главой киевского общества любителей музыки. А там поди разберись: того самого, императорского, или другого, самопального? Интернета, как я уже поминал, нет. Проверить, погуглить негде.

Эти письма были исключительно полезны Гартевельду. Они — важная часть негласно составляемого им портфолио. Например, с их помощью при удобном случае можно небрежно обмолвиться: мол-де, я тут на днях письмецо от Эдика Грига получил; жалуется, бедолага, супруга совсем запилила, сочинять не дает… Короче, «я с Пушкиным на дружеской ноге». Что? Не верите? Могу конверт показать с обратным адресом. Вот только само письмо читать не дам, переписка приватная[6].

Надеюсь, понятно, что в данном случае я утрирую? На самом деле Наполеоныч поступал тоньше: изобретенный им статус председателя музыкального общества невольно принуждал именитых адресатов с куда большим вниманием и уважением относиться и к посланиям Гартевельда, и к вкладываемым в них, на предмет рецензирования и возможного продвижения, авторским сочинениям. В общем, таким оригинальным способом наш герой работал на имя, поступательно наращивая индекс своей узнаваемости.

Но если того же Грига, живущего в далеком, скандинавскими богами забытом Бергене, ввести в заблуждение несложно, то вот бывалых местных персонажей на мякине не проведешь. Видали они на своем пути и не таких… председателей.

В 1891 году Гартевельд взялся обработать своим до поры безотказным приемчиком русского музыкального издателя Петра Юргенсона. Что-то такое Петра Ивановича в интонациях шведа, по-видимому, насторожило, и он решил навести справки через своего закадычного друга — Петра Ильича Чайковского. И вскоре получил дружеский письменный ответ, начинающийся так:

«29 янв[аря] [18]92 г.

Милый друг!

Гартевельта я отлично знаю, и знаю, что он сукин сын. Обращаюсь с ним, когда бываю в Киеве, как с сукиным сыном, но он ничуть не падает духом и все лезет. Он директор Муз[ыкального] общ[ества], но совсем не императорского, а другого, дилетантского…»[7]

В киевский период Гартевельда Петр Ильич дважды имел возможность общаться с нашим героем: сперва в сентябре 1890 года, когда живой классик приехал в Киев, чтобы присутствовать при местной постановке только что написанной им «Пиковой дамы». Второй раз — год спустя (декабрь 1891), когда Петр Ильич приехал дирижировать на концертах своими сочинениями.

О втором визите Чайковского в Киев русский советский композитор Рейнгольд Глиэр будет вспоминать так:

Рейнгольд Морциевч Глиэр (1875–1956). Композитор, дирижер, лауреат трех Сталинских премий и народный артист СССР (1938). Автор музыки современного гимна Санкт-Петербурга

«Приезд [Чайковского] ожидался Киевом как исключительное событие в нашей музыкальной жизни.

Билеты на оба назначенных концерта были распроданы задолго до появления первых афиш. Наше музыкальное училище получило, правда, контрамарки, но контрамарок было значительно меньше, чем претендентов на них. К великой радости, я оказался в числе немногих, вытянувших счастливый жребий.

И вот я на сцене городского театра, где были места «контрамарочников»; затаив дыхание, жду начала концерта. В этот вечер исполнялась чудесная Третья сюита Чайковского, танцы из оперы «Воевода» и торжественная увертюра «1812 год». Затем какая-то артистка спела несколько романсов Чайковского; аккомпанировал ей сам Петр Ильич. Когда он прошел мимо меня и я увидел перед собой лицо, так хорошо знакомое мне по многочисленным портретам, я невольно поклонился, и Чайковский с улыбкой ответил на мой поклон.

Успех концерта был потрясающий. Первый раз в жизни я был свидетелем таких оваций, такого триумфа. И я впервые почувствовал, что музыка доставляет радость не только узкому кругу любителей; что музыкальные впечатления способны захватить и объединить широкую массу слушателей; что искусство композитора может завоевать всеобщее признание и любовь…»

А вот схожих восторженных воспоминаний авторства Наполеоныча, увы, не сохранилось. А было бы прелюбопытно прочесть, к примеру, о том, как Вильгельм Наполеонович всячески обхаживал в те киевские приезды Звезду, будучи представлен оной в своем «председательском» качестве. Поговаривали, что оба раза Наполеоныч встречал на вокзале Петра Ильича лично. И чемоданчик из рук мэтра вырывал. И угодливо, до самой пролетки, доносил. А потом силами своего ГМО устраивал в честь Петра Ильича музыкальные вечеринки-посиделки.

И все это — в портфолио. Если не на имя, то хотя бы на запоминание.

И Чайковский, как мы теперь убеждаемся, запомнил. Правда, к сожалению для Гартевельда, совсем не в лестном ключе. Но, с другой стороны, даже такое воспоминание — ныне исключительно в зачет…

Вильгельм Наполеоныч в расцвете лет (рисунок М. Ляпунова)

Минует несколько десятилетий, и Вильгельм Наполеонович найдет способ… Нет-нет, не отомстить Чайковскому, а всего лишь походя использовать имя великого композитора в собственных интересах.

Незадолго до смерти, в Швеции, Гартевельд предпримет авантюрную попытку поставить на главной оперной площадке Стокгольма «Мазепу». Замысел, что и говорить, дерзновенный. Это все равно как, к примеру, взяться за экранизацию в современной Польше «Тараса Бульбы» Гоголя. Или (прости, Господи!) романа «Стена» авторства нынешнего министра культуры Мединского. Но Вильгельм Наполеонович — он из тех, кто и мертвого уболтает. Истребовав под это дело аванец, что само по себе — верх предприимчивости, Гартевельд начинает работать с либретто и партитурой, нещадно их купируя и вкрапляя собственные вставки. При этом он на голубом глазу станет уверять, что купюры, делаемые им для стокгольмской постановки, абсолютно идентичны тем сокращениям, что он якобы производил согласно указаниям самого Чайковского. Мол, это имело место в 1886 году, когда в Киеве снова ставили «Мазепу» и ему, Гартевельду, не просто «посчастливилось иметь честь руководить исполнением оперы», но и «в присутствии автора».

Нормальный ход. Главное — поди усомнись. Разве эти убеленные седины и широко распахнутые ясные глаза способны врать? Однако и это неспроста. Не на пустом месте родилось. Как рассказала Марина Демина, Вильгельм Наполеонович, возможно, и в самом деле мог принимать какое-то участие в подготовке помянутого спектакля. Да вот только… 29 января 1886 года киевской «Мазепой» в свой бенефис дирижировал Сильвио Барбини, а Чайковский и вовсе оставался дома, в Москве.

А в остальном Наполеоныч — обратно молодцом. И как тут, скажите на милость, не перефразировать применительно к нему знаменитое рузвельтовское: «Да, Гартевельд — сукин сын. Но это — наш сукин сын».

* * *

Что еще примечательного случилось в киевский период жизни нашего героя? Пожалуй, женщины. Вот только тема «Гартевельд и слабый пол» из разряда тех, где без стакана не разберешься. Да и со стаканом…

С первой супругой — обладательницей хорошего приданого Helen Kerkow — у нашего героя что-то такое не заладилось. В частности, в архивном сундучке есть письмо сестры Гартевельда, где та укоряет брата за некие странные, ненормальные отношения, сложившиеся промеж юных супругов. Попутно сестра интересуется: если ли у вас хотя бы дети?

Детей не было. Вернее, они появились позднее. Когда Наполеоныч и Хелен… they divorced (они развелись).

В современных энциклопедических изданиях преимущественно упоминаются два сына Гартевельда — Георгий и Михаил. Первый пойдет по стопам отца, станет пианистом и композитором. Второй до революции снискает толику известности на поэтическом поприще.

Георгий и Михаил — сыновья Гартевельда от второго брака. Или все-таки от третьего?

Вот какую справку выдает о связях Вильгельма Наполеоновича сайт MyHeritage.com — крупнейшая интернет-площадка по генеалогии:

WILHELM married Helen Harteveld (born Kerkow) on date.

They divorced.

WILHELM married Unknown.

They had one daughter: Anna Ioakimovna Pototskaja Harteveld.

WILHELM married Kievhustru Harteveld (born Hartevelds).

They had 2 sons: GEORGI Harteveld and one other child.

They divorced.

WILHELM married ANNA Harteveld (born Peder).

ANNA was born on October 9 1882, in Viljandi, Fellin, Estland.

They had one daughter: MAGDA Magdalena Ingeborg Lagerman sedan Gren (born Harteveld)[8].

Выходит, перед тем, как сойтись в Киеве с женщиной, ставшей матерью его сыновей, наш Наполеоныч успел завести шашни с еще какой-то местной незнакомкой? И от этого союза родилась Анна Потоцкая-Гартевельд?

М-да… В этом месте небезызвестный Ипполит Матвеевич Воробьянинов наверняка эмоционально причмокнул бы: «Однако!» Но, так же как и в случае с Helen Kerkow, с матерью Анны Потоцкой у Гартевельда что-то пошло не так. Не сложилось.

Далее: в 1885 году рождается Георгий Гартевельд, в 1895-м — Михаил.

Ну, а в первой половине 1900-х в жизни любвеобильного Вильгельма Наполеоновича случается новое «они развелись». После чего в 1907 году он бракосочетается с уроженкой крохотного эстонского городка Вильянди Анной Педер, что была почти в два раза моложе Гартевельда. И уже от этого брачного союза два года спустя родится дочь Магда.

Вот такой у нас вырисовывается… отец-молодец.

Правда, исходя из разрозненных, весьма скудных данных о личной жизни Вильгельма Наполеоновича, складывается ощущение, что семьянином он был, мягко говоря, скверным. И на такие земные вещи, как воспитание детей, не заморачивался. По крайней мере, на воспитание первых троих детей. Для последней лапочки-дочки все-таки было сделано исключение, в чем, пожалуй, нет ничего удивительного: все мы на старости лет в большей или меньшей степени становимся сентиментальнее.

Но до старости Гартевельду пока далеко. Он еще полон жизненных сил. И авантюрная энергия молодости, вкупе с творческой, бьет ключом. Женщины женщинами, дети детьми… но поставленной цели добиться признания и славы никто не отменял. Засим не позднее 1893–1894 гг. Наполеоныч перебирается из Киева в Москву и начинает жить, что называется, на два дома.

Часть третья

А не спеть ли мне песню о любви?

Взятый правильно путь через равнины вселенной приводит скитальца к намеченной цели, а ошибка и беспечность завлекут его на солончак гибели.

Василий Ян, «Чингисхан»

В московский период «второго созыва» Гартевельд созревает до главненького. До первой в музыкальной карьере оперы. И то сказать, припозднился мужчина. Как-никак четвертый десяток разменял. Важнейший в этом деле момент — определиться (и не ошибиться) с выбором исходного материала. Грубо говоря: про что, собственно, петь-то будем?

Если верить записям самого Вильгельма Наполеоновича, к тому времени он был достаточно плотно погружен в сбор материалов о войне 1812 года. Казалось бы, тут и карты в руки. Но, как мы уже оговаривали, к словам Наполеоныча следует относиться с поправкой на его, скажем мягко, фантазерство. Это раз. А во-вторых, к тому времени Гартевельд все-таки не обрусел настолько, чтобы разродиться масштабной национально-патриотической оперой. Да и по темпераменту это не совсем его история. Ему ближе лирический стиль Чайковского.

В итоге Вильгельм Наполеонович делает ставку на сюжет модной в ту пору повести «Песнь торжествующей любви», сочиненной не менее модным Иваном Тургеневым незадолго до смерти[9].

Что ж, с учетом психотипа и музыкальных пристрастий нашего героя, не самый плохой выбор. Опять же, не без прицела в сторону потенциальной успешности на Западе. Ибо, Тургенев — не просто безусловный русский классик, но и писатель европейского масштаба.

* * *

По мне, так сей тургеневский сюжет — не бог весть что. Коротенько перескажу содержание, потому как, порасспрашивав знакомых, выяснил, что ее мало кто читал.

Итак: в XVI веке в итальянском городе Ферраре живут два молодых человека: Фабий и Муций. Они не только ровесники, но и родственники. Оба принадлежат к старинным и богатым фамилиям, так что у парней достаточно средств к существованию. Оба не женаты, ведут праздный образ жизни, попутно наслаждаясь любимыми занятиями: Фабий рисует, Муций музицирует. Все меняется с появлением в жизни юношей обольстительной Валерии, в которую парни страстно влюбляются. Девушка в ответ долго страдает, не в силах сделать выбор, но судьба в лице матери барышни склоняет Валерию к браку с Фабием. Муций, не желая нарушать семейную идиллию, уезжает путешествовать (Персия, Индия, далее — вплоть до границ Китая и Тибета). Несколько лет спустя несчастный странник возвращается и берется воскресить в памяти давно замужней и давно «остывшей» Валерии угасшую любовь. Далее последовательно появляются: загадочный слуга-малаец с отрезанным языком, заговоренное особым мистическим способом ширазское вино, эротические сновидения, сыгранная на скрипке песнь торжествующей любви, смертоубийство, оживленный «ходячий мертвец» и прочая романтическая чепуха… Короче, все то, что людям обычно нравится[10]. «Последнему романтику» Гартевельду — тем паче.

В ходе нашей питерской встречи Марина Демина озвучила свои личные впечатления от музыкальных сочинений Вильгельма Наполеоновича. Резюмируя, что как композитор Гартевельд «словно бы остался в далеком прошлом. Году эдак в 1840-м, когда царили Шуберт и Шуман». Попытаюсь, как смогу, объяснить, как я — полный профан в симфонической музыке, это понял. Итак: наш герой, хотя и держал нос по ветру современности во всех прочих своих ипостасях, в части главного ремесла — музыки — предпочитал оставаться глубоким консерватором. Он не развивал, даже не пытался, собственный стиль и, похоже, делал это совершенно сознательно. По каким-то сугубо внутренним причинам в классической гармонии, в классическом музыкальном языке образца середины XIX века Гартевельду было исключительно комфортно. При том, что время, в котором жил и творил Вильгельм Наполеонович, требовало уже совершенно другой музыки…

«Конец XIX века для оперного жанра ознаменовался столкновением устоявшихся канонов с новыми подходами и эстетикой, которые бурлили, смешивались и рождали пену, в которой появлялись как шедевры, так и однодневные поделки, апеллирующие к необходимости перемен в этом виде музыкального искусства. Именно на грани этих веков начинающим композиторам было как нельзя с руки попытаться заявить о себе: оперная публика, чей круг был гораздо шире, чем в наши дни, утомилась «многоярусными» шедеврами, выходящими из-под пера авторитетов, и жаждала четкости вместо условностей, реальности вместо мифологизма на подмостках — но одновременно и сохранения понятного музыкального языка. Общественный запрос не остался без ответа. В 1892 году в Милане Руджеро Леонкавалло представляет своих «Паяцев», максимально приблизивших высокую трагедию к обыденности, царящей буквально на соседней площади. Чуть ранее Пьетро Масканьи блистательно смешал высокий и низкий жанры в «Сельской чести»: так был кончен век оперных воздыханий мифологических персонажей и венценосных особ, на передний план выходили герои отнюдь не из «благородных». Дальше — больше. Обитатели если не дна, то однозначно не самых благонадежных кругов становятся героями шедевров Пуччини, будь то циничная куртизанка из «Манон Леско» или нищие студенты из «Богемы». Оперная музыка остается прекрасной, но как же меняется стилистика сочинений!

Но Россия, как всегда, отстает от апелляции к современности, которую провозглашают западные подмостки. В императорских театрах торжествуют «Пиковая дама» и «Иоланта» Чайковского — роскошные, как многоярусный торт с кремом, предельно далекие от презренных будней. Сюда же отнесем и дописанного за Бородиным Римским-Корсаковым и Глазуновым «Князя Игоря». Да и сам Римский-Корсаков изумил русского слушателя эпическими «Садко» и «Царской невестой». Среди этого торжества большой формы робким провозвестником грядущего триумфа камерной оперы выступает разве что дебют Сергея Рахманинова — «Алеко». И все же очень скоро новая оперная эстетика воцарится и в пределах нашего отечества»[11].

Вот только наш безнадежно отставший от времени Наполеоныч так и не примет новую эстетику. Всю свою жизнь в своем музыкальном творчестве Гартевельд будет стремиться укрыться под обломками рушащегося классицизма.

* * *

Работу над оперой «Песнь торжествующей любви» Гартевельд завершил к середине 1894 года. И, как оно водится, перед сценической постановкой взялся протестировать материал на знакомых. Вот, к примеру, как описывал один из пилотных прогонов оперы «Песнь торжествующей любви» выдающийся музыкант, педагог и критик Александр Борисович Гольденвайзер, тогда студент последнего курса Московской консерватории:

«1894 год. 20 августа. <…> 13-го был <…> композитор Гартевельд: он провел у нас вечер и спел нам всю свою оперу «Песнь торжествующей любви». Этот вечер я никогда не забуду. Это было поистине гениальное исполнение. Его музыка, которая произведет, вероятно, в другом исполнении несравненно меньшее впечатление, просто поразила нас. Всеволод был просто на седьмом небе. Надо видеть эту невзрачную фигуру и знать эту почти совершенно неинтересную личность, чтобы понять, что тут увлечению и пристрастию не могло быть места. Все, что он сделал с нами, было сделано его вдохновением…»

Вот такая «невзрачная личность». Способная в нужный момент умело и красиво подать себя. Невольно вспоминается цитата из дневников уже другого великого русского композитора и музыканта — Валерия Гаврилина: «Сила игры в искусстве велика. Можно даже сделать работу хуже и скрыть это». Мне кажется, в этой фразе — весь Наполеоныч.

Иное дело, что на одной красивости исполнительского мастерства далеко не уедешь. При тогдашней-то конкуренции…[12]

* * *

Автором либретто «Песни торжествующей любви» выступил «Л. Монд», под этим псевдонимом скрывался вышепомянутый киевский приятель Гартевельда Леон Мунштейн. В 1892 году тот также переехал в Москву и начал работать в новом еженедельном журнале «Семья» (приложение к газете «Новости дня»).

Либретто получилось неплохим. Как позднее напишет в рецензии на оперу критик журнала «Театрал» (некто Ивель), «текст Л. Монда не без достоинств, написан довольно звучными стихами, иногда прямо напрашивающимися на музыкальную иллюстрацию. Последняя требует композитора с высшим, сильным дарованием, в совершенстве знакомым с музыкальными приемами».

Но как раз композитор-то, по мнению все того же Ивеля, и подкачал:

«…Мелодические рисунки в опере мало подготовлены предыдущими музыкальными периодами и редко закруглены. Часто ожидаешь продолжения их, или другого логического поворота. Это неминуемо отнимает у них характерную окраску, они впадают в самый заурядный пошиб и производят смутное впечатление…

Мелодическую нищету опытная рука может затушевать гармонизацией. Но она очень проста, шаблонна, так бессильно связаны ее чередования, что обнаруживает в авторе лишь дилетанта, поверхностно знакомого с предметом…

Некоторые подробности способны остановить внимание, но и то только в виду того, что на них высказалось влияние кой-где Рубинштейна, как, например, в арии Валерии «Дремлет ночь», Мейербера — в индийском танце, или Чайковского…

Форма, в которой написана вся опера, — рациональная. Тяжело подводить неутешительные итоги и еще тяжелее становится за автора, потратившего много труда и сил…

Оперой дирижировал сам автор, и его малоопытность значительно вредила ансамблю…»

Свою рецензию г. Ивель финалит как бы утешительной ложкой меда к бочке дегтя: «При лучшей обстановке, при сильной урезке длиннот оперы и при большем внимании к сцене г. режиссера опера г. Гартевельда во многом выиграет».

В общем — уж размазал, так размазал. Но, справедливости ради, заметим, что в данном случае мы имеем дело с московским критиком, который разбирает вторую и именно московскую постановку оперы Гартевельда, что была осуществлена летом 1895 года в «Никитском театре»[13] силами заезжей частной оперы Николая Унковского.

Однако премьера «Песни торжествующей любви» состоялась несколькими месяцами ранее. В Харькове. И вот там-то, в отличие от снобской Москвы, оперный дебют Наполеоныча приняли на ура. Да что там! Устроили нашему герою форменный «торжествующий триумф».

* * *

Как сто лет назад, так и сейчас харьковчане безоговорочно считают свой город театральной столицей Украины. Апеллируя, в частности, к тому факту, что первое упоминание о театре в Харькове относится еще к 1780 году. Киевляне, понятное дело, с этим категорически не согласны.

Вообще, взаимоотношения Харькова и Киева сродни негласному соперничеству «двух столиц» на предмет «кто круче». Кстати сказать, нечто подобное существует и в России (Москва vs Санкт-Петербург), и в других странах мира: Бенгази и Триполи (Ливия), Мадрид и Барселона (Испания), Нью-Йорк и Лос-Анджелес (США) и т. д.

Ну да не будем встревать в спор между киянами и харькивьянами. В данном случае нам важен тот факт, что к концу XIX века Харьковский оперный театр действительно сделался одним из центров оперной и балетной культуры России. А началось все в 1891 году, когда усилиями предприимчивого антрепренера и ловкого дельца Алексея Картавова театр получил постоянную прописку в здании бывшего городского Коммерческого клуба. К 1894 году по приглашению Картавова из Москвы в Харьков перебираются гастролеры — итальянский композитор, дирижер Эудженио Эспозито и молодой, но уже подающий большие надежды тенор Иван Ершов. Во второй украинской столице итальянец-капельмейстер начинает с постановки «Князя Игоря» Бородина, затем ставит «Ромео и Джульетту» и «Пуритан».

В том же году Картавов скоропостижно умирает. Выпавшее из его рук местное «оперное знамя» подхватывают итальянский маэстро вместе с грузинским князем, импрессарио Алексеем Акакиевичем Церетели (интереснейший, фанатично любивший оперу человек). Так у Харьковской частной русской оперы появляются новые хозяева. Именно эта сладкая парочка и берется за постановку коммерчески рискового проекта — дебютной оперы мало кому известного шведского композитора Гартевельда. Трудно судить, чем был обоснован такой выбор. Могу только предположить, что без деятельных хлопот Наполеоныча всяко не обошлось. И хлопотать он взялся как раз через итальянца, с которым к тому времени вполне мог основательно задружиться.

Откуда такие предположения? Во-первых, Эудженио Эспозито объявился в России еще в 1892 году и первые два сезона служил дирижером в московской «Итальянской опере» (а Гартевельд, напомню, в тот период — снова москвич).

Во-вторых, оба — иностранцы, занимающиеся творчеством на чужбине (а подобное, как известно, тянется к подобному).

В-третьих, оба имели в Москве минимум одного общего знакомого — известного московского толстосума и мецената Савву Мамонтова.

В общем, по совокупности набирается немало поводов, чтобы эти двое спелись.

Ну да не будем гадать на кофейной гуще. В любом случае, 10 января 1895 года в Харькове состоялась премьера гартевельдовской «Песни торжествующей любви». Кстати сказать, вполне допускаю, что дебют мог состояться еще несколькими месяцами ранее, но помешали траурные мероприятия, связанные с кончиной государя-императора Александра III.

* * *

Благодарная публика приняла оперу буквально с первых аккордов. Уже увертюра сопровождалась одобрительным гулом, а последовавшие за ней сольные партии с участием госпожи Лакруа и гг. Ершова и Брыкина неоднократно заглушались бурными аплодисментами. Самого композитора вызвали на поклон уже после первого акта. По окончании музыкального действа на сцену, под гул оваций, вышли все, к постановке причастные, включая автора либретто Монда, художника декораций Эвенбаха и антрепренера Эспозито. В этот триумфальный для Наполеоныча вечер на его шевелюру был торжественно водружен заготовленный публикой лавровый венок, а исполнительница роди Валерии — мадам Лакруа — получила в дар лиру из лавровых же листьев.

Портрет великого певца Ивана Васильевича Ершова работы Бориса Кустодиева, 1922. Русский музей

«Мелодичная и прекрасно аранжированная опера г-на Гартевельда вне всяких сомнений станет одним из наиболее часто исполняемых произведений в репертуаре театра…» — писала на следующий день местная газета «Южный край». (Сию заметку да под нос бы московскому критику г-ну Ивелю!) Эта же газета в восторгах своих вскоре договорится до того, что с каких-то щей окрестит нашего Наполеоныча «придворным пианистом шведского короля»!

Тем не менее пророчество редакции сбылось: в течение января оперу «Песнь торжествующей любви» давали в Харькове еще несколько раз. Ничего не могу сказать за таланты мадам Лакруа, которую одарили на премьере лавровой лирой, но вот тот факт, что партию Фабио исполнял Иван Ершов, следует отметить особо. Нашему Вильгельму Наполеоновичу несказанно подфартило, что именно в этот, единственный в своей карьере украинский сезон будущая звезда Мариинского театра засветился в провинциальном Харькове.

Руководствуясь принципом «вей зерно, пока ветер дует», Гартевельд на волне успеха организует в Харькове серию сольных фортепианных концертов. Правда, впоследствии один из таковых ему пришлось отменить по курьезной, мягко говоря, причине.

Из газеты «Южный край» (Харьков), 27 января 1895 года:

«Сегодняшний концерт композитора В. Н. Гартевельда отменён в связи с травмой пальца, полученной исполнителем во время попытки вытащить два листика из своего лаврового венка, дабы преподносить их в качестве «сувенира» своим почитательницам».

Я даже не знаю, как это комментировать. Наш Наполеоныч — он что? С вечера премьеры вообще не снимал с себя венка? Так в нем всюду и появлялся? Нет, оно, конечно, январь 1895 года для Гартевельда — месяц и жатвы лавр, и почивания на оных. Но не до такой же степени! Любить себя в искусстве? Налицо явное головокружение от успехов.

* * *

Нетрудно предположить, что в части постановки дебютной оперы Вильгельм Наполеонович серьезно рассчитывал также и на Киев, с которым его так много связывало. И продолжало связывать: в сентябре того же 1895-го в Киеве родился второй сын Гартевельда — Михаил…

После смерти антрепренера киевского оперного театра Иосифа Сетова, с которым Наполеоныч был знаком лично, у штурвала киевской оперы встала его вдова Пальмира Францевна, в прошлом известная цирковая артистка. Формируя новый исполнительский состав, г-жа Сетова отдавала предпочтение вокалистам, прошедшим школу итальянского пения. И для «экзотической» оперы Гартевельда, наверное, то был оптимальный вариант.

Но планы на сезон 1894/95 в театре уже были сверстаны: в начале года здесь с успехом прошла премьера новой оперы Римского-Корсакова «Снегурочка» (композитор лично руководил последними репетициями), а затем труппа замахнулась на сложнейшую задачу — познакомить киевскую публику с творчеством Рихарда Вагнера. Ну а 4 февраля 1896 года после дневного спектакля «Евгений Онегин» театр… сгорел.

По одной версии, пожар начался от зажженной свечи, без присмотра оставленной в гримуборной артиста, исполнявшего партию Онегина. По другой — тот же артист в сцене дуэли выстрелил холостым, а искра — возьми да и попади в тюк с тряпьем за кулисами. От тлеющих тюков огонь вскоре перекинулся в зал, и остановить его было уже невозможно.

Пожарная каланча далеко, телефона в театре не было. Так что пока огнеборцы подъехали, от здания остался один остов. Год спустя журнал «Театр и искусство» с прискорбием писал: «Почти год назад наш любимый городской театр сгорел, оставив по себе добрую память и жалкие обгорелые руины… без оперы нестерпимая тоска». Здесь стоит заметить, что по тем временам подобного рода пожары не редкость. К примеру, только за два года (1889–1891) в Европе и Америке в общей сложности сгорели двадцать два театральных помещения. Были и жертвы, как среди зрителей, так и среди работников театров.

В киевском случае люди при пожаре не пострадали. Но вместе со зданием сгорела и крупнейшая на юге России нотная библиотека. Где, не исключено, могли храниться и какие-то оригиналы авторства и автографства Гартевельда. Почему нет? Наш Наполеоныч активно пиарил и, не без прицела, раздаривал образчики своего музыкального творчества, где только можно.

И все же у Гартевельда будет возможность постоять за дирижерским пультом киевского оперного театра, который очень быстро возродится. Что тот Феникс из пепла.

Уже в том же «погорелом» году был объявлен конкурс на проект нового театрального здания, в котором приняли участие более двадцати архитекторов из России, Германии, Франции, Италии. При этом участники представляли свои проекты под псевдонимами, дабы исключить возможность лоббирования.

25 февраля 1897 года жюри объявило результаты. Лучшим был признан проект российского архитектора Виктора Шретера — того самого, что некогда перестраивал фасад Мариинского театра в Санкт-Петербурге. Сооружение нового здания на месте старого театра началось год спустя, продолжалось около трех лет и обошлось в пятьсот тысяч рублей. Причем половину этой суммы внесли сами киевляне в качестве добровольных пожертвований.

Для своего времени сцена нового Киевского оперного стала крупнейшей в России: партер, амфитеатр, бельэтаж и четыре яруса могли вместить 1650 зрителей одновременно. В интерьере — сплошь бархат и бронза. Шикарные кресла, люстры и светильники — из самой Вены. Над главным входом в театр поначалу установили официальный герб Киева с изображением архистратига Михаила — покровителя города. Но — тотчас встал на дыбы местный митрополит.

Из газеты «Московские ведомости», август 1901 года:

«Г. Киевский вице-губернатор сообщил городской управе, что высокопреосвященный Феогност, митрополит Киевский и Галицкий, обратил внимание на неуместность помещения герба Киева с изображением архистратига Михаила в скульптурной группе над главным входом в городской театр. Городская управа постановила снять изображение Св. Архистратига Михаила и заменить его соответствующей надписью на славянском языке».

В итоге пришлось заменить фасадный герб композицией грифонов, держащих в лапах лиру как символ музыкального искусства…

Торжественное открытие назначили на 16 сентября 1901 года. Примечательно, что задолго до того, как театр был построен, разгорелась острая борьба за антрепризу (пост содержателя театра).

Тогда конкурировали сразу три претендента: уже известный нам по Харькову князь Церетели, оперная артистка Мария Лубковская и саратовский антрепренер Михаил Бородай. Киевская власть выдвинула жесткие условия — театр сдается в аренду на шесть лет, антрепренер платит 24 тысячи рублей в год, устанавливает приемлемые для горожан цены на билеты, согласовывает с театральной комиссией городской Думы состав труппы и репертуар. Сама комиссия наделялась исключительными полномочиями браковать дебютантов, если во время трех первых постановок они не зарекомендовали себя с лучшей стороны.

Михаил Матвеевич Бородай (1853–1929). Выходец из крестьянской семьи, казак по происхождению Бородай сделал внушительную карьеру на театральном поприще

В итоге отцы города остановили свой выбор на Бородае, который единственный согласился выплачивать полную сумму аренды. При этом он выторговал выгодное условие включать плату за хранение верхней одежды в стоимость билета (за один спектакль это давало 200 рублей), а также получать в свою пользу все доходы от театрального буфета и аренды биноклей…

Новые антрепренёры-пайщики — Михаил Бородай и его партнер Степан Брыкин — решили дать старт сезону 1901/02 беспроигрышной «Жизнью за царя» Глинки в оригинальной авторской редакции. Похоже, то было своеобразное алаверды Их Величеству, которое отстегнуло на постройку театра 150 тысяч казенных денег. Предварять же оперу должен был своеобразный музыкальный бонус — торжественная кантата «Киев», написанная на заказ специально к этому, безусловно праздничному для всех киевлян событию.

Вы уже догадались, кто пробил этот заказ? Именно! Наш вездесущий Наполеоныч. А уж как ему это удалось — понятия не имею. Возможно, не последнюю роль сыграло здесь былое сотрудничество Гартевельда и Брыкина (как уже упоминалось, Степан Васильевич пел в дебютной харьковской постановке «Песни торжествующей любви», где исполнял партию Лоренцо). Наверняка не обошлось и без покровительства Лысенко. Хотя, по логике вещей, как раз Николаю Витальевичу, «Глинке украинской музыки», и следовало бы поручить подобную работу. По совокупности, так сказать, заслуг.

* * *

Ноты гартевельдовской кантаты «Киев» для соло, хора и оркестра до наших дней не сохранились. Так что судить о качестве сего опуса не представляется возможным.

Но вот рекламная программка с полным либретто авторства некоего Н. Медведкова осталась. Из ее текста следует, что вещица была задумана с размахом — тут тебе и хоры (отдельно мужской и женский), и вставки сольных партий на любой вкус (баритон, тенор, сопрано, оркестровое соло). Начиналось все это великолепие грянувшим хором:

То не Перун гремит, закрывшись тучей,

И в гневе мечет огненной стрелой,

Не Днепр гудит громадой вод кипучей

И в кручи бьет гульливою волной.

То печенеги Киев обложили,

И степь гудит от топота коней,

И тучи стрел свет солнечный затмили,

И слышен лязг безжалостных мечей…

Далее коротенько, общими мазками прогоняется вся последующая многовековая история Киевской Руси. Вплоть до текущего 16 сентября 1901 года, о котором сопрано доверительно повествует следующими словами:

Великий ныне день. Здесь в новый Храм Искусства,

Где музыка звучит, сердца животворя,

Мы собрались излить восторженные чувства

И славить родину, и веру, и Царя!

И, закольцовывая историю, в финале снова гремит хор:

Государю великому слава!

Слава Киеву древнему, слава!

Слава князю Владимиру, слава!

И Печерской Обители слава!..

И так далее. Прочие «Славы» по списку. Вплоть до «всему христианскому миру — слава!»

Вот такая патриотическая вещица. Новому императору Николаю Второму наверняка бы понравилось. Да только Государь на открытии театра не присутствовал, а кантата «Киев» оказалась быстро забыта. И, наверное, справедливо. Учитывая, что тогдашние киевские музыкальные критики оценили совместный продукт Гартевельда-Медведкова весьма нелицеприятно:

«Музыка кантаты вполне соответствует тексту ее. В ней мы видим ту же неуклюжесть, неловкость и дубоватость, что и в стихах…»

* * *

Впрочем, был, как минимум, еще один человек, помимо самого Наполеоныча, который наверняка запомнил кантату на всю оставшуюся жизнь. Запомнил по той причине, что дебюты — не забываются. В данном случае речь идет о Надежде Константиновне Савенко (сценический псевдоним — Новоспасская), которая в двадцать четыре года дебютировала на сцене именно в гартевельдовском «Киеве». Она и была тем самым сопрано, что пела про «великий ныне день».

Савенко — ученица профессора московской консерватории, в прошлом известной артистки Мариинского театра Елизаветы Лавровской, талантом которой в свое время восхищались Тургенев, Достоевский, Чайковский… Летом 1901 года юная Наденька Савенко окончила консерваторию и — угодила «с корабля на бал»:

«Надя сама определила свою судьбу и обрекла себя на муки раздвоения в любви, подписав контракт с Киевской оперой, находившейся в Москве на гастролях. На выпускных экзаменах ученица не подвела свою учительницу Лавровскую: ей поставили пять с плюсом по специальности и вручили большую серебряную медаль. Надя вздохнула: «Знать бы тогда, что выбрала не только провинцию, но и тропу своей жизни многострадальной».

Когда она приехала в Киев в августе 1901 года, здание оперы ещё не было готово, но репетиции уже шли, и ей объявили, что она будет солировать на торжественном открытии. Как она испугалась тогда, что ей, начинающей певице, доверили петь в кантате известного композитора Вильгельма Гартевельда, специально написанной к открытию здания нового театра — оно было построено на месте старого, сгоревшего пять лет назад»[14].

Во-от! Ужо порадовался бы наш Наполеоныч, прочитав о себе, любимом, столь лестный и душу греющий оборот. Про «известного композитора».

Анатолий Иванович Савенко (1874–1922)

Что же касается Надежды Савенко, оперная карьера ее развивалась стремительно, но недолго. Обладательница гибкого красивого голоса широкого диапазона, она пела в Одессе, Москве, Киеве (в ее репертуаре в общей сложности насчитывалось около сорока вокальных партий), однако оставила сцену еще до революции. Надежда Константинова прожила долгую жизнь, скончавшись лишь в 1962 году. Причем в советский период вела тихий, максимально незаметный образ жизни, занимая скромнейшую должность преподавателя Киевской народной консерватории.

Бывшей оперной звездочке было чего опасаться, ибо ее первым мужем был Анатолий Иванович Савенко (1874–1922). В современной украинской историографии этого человека называют одной из наиболее противоречивых фигур украинской политической истории начала XX века. (Еще бы, учитывая, что Савенко выступал на стороне идеологов русского национализма и малороссийской идентичности на Украине.) В 1927 году газета «Вечерний Киев» презрительно характеризовала его так:

«Видный оратор, журналист и депутат Государственной думы — идеолог дворянско-помещичьего класса. Друг Шульгина. Пламенный организатор и вдохновитель дела Бейлиса и многих других «дел». Автор реакционных брошюр (напр., «Украинцы или малороссы?»). Знаменитый начальник деникинского «агитпропа» — ОСВАГА. Жалкий эмигрант на острове Халки. Такова карьера этого гвардейца во фраке, заглушавшего когда-то своим зычным голосом крамольные речи думских ораторов».

В общем, прелюбопытнейшая личность — бывший супруг Надежды Савенко. Но не он герой нашего романа. Посему — земля ему пухом, а мы движемся дальше.

По следам «известного композитора» Наполеоныча.

Часть четвертая

Две песни как озарение

Уязвленное самолюбие зачастую перевешивает здоровый прагматизм.

Андрей Константинов «Свой-Чужой»

Все, доселе поведанное, можно считать затянувшейся прелюдией. Из которой у читателя, хочется верить, сложился мозаичный портрет героя даже несмотря на то, что далеко не все фрагменты мне удалось собрать.

В 1902–1908 гг. в жизни Гартевельда происходило немало интересного. Вот только… Можно по-разному относиться к музыкальному творчеству Вильгельма Наполеоновича, но все же главный проект российского периода его жизни — это предпринятая им экспедиция за сбором песенного фольклора сибирских сидельцев. Именно эта история принесла Гартевельду настоящую, на грани славы известность. Равно как именно на этой истории он сумел заработать в разы больше, чем на всех прочих своих музыкальных проектах и музыкальных авантюрах.

Вот за нее-то, за сибирскую историю, далее и примемся.

* * *

«Идея собирания сибирских песен бродяг и каторжников пришла мне на ум в 1905 году в Москве, куда в то время попали две такие песни, поразившие меня. И вот я воспользовался своей поездкой по Сибири, чтобы познакомиться более подробно с этой оригинальной своеобразной песней и получить эти мотивы, так сказать, из первых рук, непосредственно от их создателей».

Такими словами в 1909 году Вильгельм Наполеонович объяснил причины внезапно нахлынувшей на него сибирской страсти. Итак, точка отсчета вроде как имеется. Хотя у Гартевельда могли наличествовать и иные, куда менее возвышенные мотивы, о которых он предпочел умолчать. Но за неимением таковых сведений будем плясать отсюда. От эмоционального потрясения образца 1905-го года.

То был знаковый, переломный год в истории России. Год первой русской революции. Пролог Великого Октября — для одних. Ностальгические стенания о былых либеральных победах (Манифест 17 октября и созыв Государственной Думы) — для других. Печально знаменитое треповское — «Патронов не жалеть!» — и куда менее известное ленинское — «Убивайте городовых!».

Народ охотно распевает революционные песни и дерзкие сатирические куплеты на злобу дня. На слуху крамольные «Марсельеза» и «Варшавянка», «Беснуйтесь, тираны!» и «Литовский замок», шаляпинская «Дубинушка» и ходотовский «Каменщик». Нарасхват разлетелось первое издание революционных песен русского пролетариата — сборник «Песни жизни», массовым тиражом изданный в 1903 году в Женеве… И на этом фоне — очередной и вполне предсказуемый всплеск интереса к жанру песен тюрьмы и каторги. Очередной, поскольку подобные случались и ранее.

Так, в конце века XIX они, всплески, возникли на волне читательского интереса к произведениям Джорджа Кеннана «Сибирь и ссылка», Антона Чехова «Остров Сахалин», а также к сахалинским очеркам Власа Дорошевича, которые в 1902 году выйдут отдельной, впоследствии запрещенной цензурой книгой «Сахалин (Каторга)». Причем каторжным песням у Дорошевича будет посвящена отдельная глава. А еще раньше, до Власа Михайловича, эту печально-песенную тему много глубже копнули Николай Ядринцев в очерке «Острожная поэзия, музыка и тюремное творчество» (1872) и Сергей Максимов в очерке «Тюремные песни» (1871).

Мой ныне добрый приятель, писатель, специалист по истории дореволюционной эстрады Максим Кравчинский считает, что еще раньше интерес читающей публики к извечному русскому выбору «воля-неволя» сформировали отечественные поэты. Уже к середине XIX века появилось огромное количество профессиональных стихотворений, положенных на профессиональную же, авторскую музыку и сделавшихся популярными в народе романсами и песнями. «Не слышно шуму городского» (Ф. Глинка), «Узник» (М. Лермонтов), «Она хохотала» (А. Майков), «Колодники» (А. Толстой) и т. д.

Все верно. Начиная с поколения Пушкина и Глинки наши творческие деятели всерьез стали обращаться к национальной традиции. Причем в первую очередь через интерес к народности, к этнографическому колориту. Пушкин в литературе, а Глинка в музыке одними из первых взялись описывать тьму наших национальных привычек, обычаев и способов видения мира. В чем, как известно, зело преуспели. С тех пор лучшие образчики творчества отечественных поэтов, композиторов, писателей становились теми капиллярами, по которым фольклор, в том числе каторжанский-песенный, проникал во все слои общества. Иное дело, что, несмотря на повсеместное бытование, ни с больших, ни с малых эстрад эти песни не звучали. И хотя Гартевельд, будучи человеком, варившимся в гуще культурной жизни двух российских столиц, несомненно, был знаком с ними, песенные страдания неволи до поры его отчего-то не впечатляли.

* * *

18 декабря 1902 года в МХТ с небывалым успехом состоялась премьера новой пьесы Максима Горького «На дне» в постановке Станиславского и Немировича-Данченко. На сцене блистал поистине звездный состав: Книппер-Чехова в роли Насти, Качалов в роли Барона, Москвин в роли Луки и сам Станиславский в образе Сатина. В начале второго акта и в финале пьесы прозвучала песня «Солнце всходит и заходит». Та самая, которую «испортил» дурак Актер. Помните, из школьной программы?

Сцена из спектакля М. Горького «На дне» (1902)

Бубнов. Наливай ему, Сатин! Зоб, садись! Эх, братцы! Много ли человеку надо? Вот я — выпил и — рад! Зоб!.. Затягивай… любимую! Запою… заплачу!..

Кривой Зоб (запевает). Со-олнце всходит и захо-оди-ит…

Бубнов (подхватывая). А-а в тюрьме моей темно-о!

Дверь быстро отворяется.

Барон (стоя на пороге, кричит). Эй… вы! Иди… идите сюда! На пустыре… там… Актер… удавился!

Молчание. Все смотрят на Барона. Из-за его спины появляется Настя и медленно, широко раскрыв глаза, идет к столу.

Сатин (негромко). Эх… испортил песню… дур-рак!

Занавес

Горький ввел текст песни в пьесу не полностью, но как раз в подобной сокращенной версии она и получила широчайшее распространение[15]. У песни имелась своя, хоть и не оригинальная мелодия[16]. Но чаще она исполнялась на более знакомый простому люду мотив «Черного ворона». Того самого, что «добычи не дождется». Вследствие чего… Далее — умные слова от умных специалистов: «произошла контаминация ее (песни «Солнце всходит». — Авт.) с последним (с песней «Черный ворон». — Авт.) в процессе дальнейшего бытования и фольклоризации».

В нотных изданиях того периода авторство текста частенько приписывалось самому Алексею Максимовичу. Подобная версия встречается и в наши дни. На самом же деле Горький узнал о существовании «Солнца» от своего друга — поэта, музыканта и литератора Степана Петрова, более известного в тогдашних творческих кругах под псевдонимом «Скиталец».

М. Горький и С. Г. Скиталец (Петров) с гуслями

Он, в свою очередь, услышал песню про солнце в ходе своих очередных скитаний.

Услышал в исполнении самарской рабочей артели и, что называется, запал.

А вышло тогда, со слов самого Скитальца, так:

«Прелестный мотив песни до того поразил меня, что я пошел к ним, познакомился и выучил песню. Долго она меня потом преследовала. В городе я напевал ее всем своим знакомым, и все восхищались «новой» песней. Вскоре мне пришлось быть у Горького, который, услышав от меня «Солнце всходит», тоже долго носился с ней и, наконец, решился включить ее в пьесу, которую он тогда писал. Мне пришлось обучать композитора Гольденвейзера, который должен был положить ее на ноты. Но он так и не мог ее верно записать. Когда актеры Художественного театра, разучивая пьесу «На дне», запели «Солнце восходит», мне пришлось их переучивать. И вот, наконец, вместе с новой пьесой зазвучала по всей России моя песня, случайно подслушанная мной в самарской степи…»

Так и подмывает сделать смелое предположение, что «Солнце всходит» и была одной из тех двух песен, что поразили Гартевельда в Москве 1905-го. Да только премьера горьковской пьесы состоялась двумя годами раньше. А учитывая факт личного знакомства Гартевельда с семейством Гольденвейзеров, можно допустить, что Вильгельм Наполеонович (тот еще московский тусовщик!) лично знавал и самого Скитальца. А значит, мог слышать «Солнце всходит» еще до мхатовской премьеры.

Но если не «Солнце», тогда что? Рискну предположить, что одной из двух песен-«катализаторов» стала широко известная в узких революционных кругах «Пыльная дорога».

По пыльной дороге телега несется,

В ней по бокам два жандарма сидят.

Сбейте оковы,

Дайте мне волю —

Я научу вас свободу любить.

Юный изгнанник в телеге той мчится,

Скованы руки, как плети висят.

Сбейте оковы,

Дайте мне волю —

Я научу вас свободу любить…

К слову, пыльная дорога есть не эдакое образное поэтическое выражение, а именно что объективная реальность, данная каторжанину-этапнику в ощущениях. Вот что по этому поводу писал в своей книге «По тюрьмам и этапам» Иван Белоконский:

«… все повозки обязательно следуют близко одна за другой, так что в сухую погоду подымается страшное облако пыли, в котором приходится буквально задыхаться, не говоря уже о вреде для глаз. Нам пришлось видеть однажды, как девочка лет 7-ми, очутившись в таком облаке пыли, громко, жалобно плакала, закрыв лицо худенькими ручонками, и кричала своей матери-арестантке: «мама, мама, убери эту гадкую пыль, а то я умру». Ее тоненький, жалобный голосок долго звучал в наших ушах…»

К семидесятилетию первой русской революции в СССР был издан комплект из двух виниловых пластинок под общим заголовком «Песни революции». В прилагающемся к нему буклете даны краткие аннотации к каждой из восемнадцати уместившихся на пластинках песен. В том числе — к «Пыльной дороге».

«Песня «По пыльной дороге», вошедшая в русский песенный обиход также в 70–80-х годах, возникла в сибирской ссылке под впечатлением поэтических образов, завершающих две польские песни о сибирской ссылке: «Сибирский узник» и «Кибитка». Обе они являются, вероятнее всего, вариантами одной и той же песни неустановленного автора. Русский текст песни «По пыльной дороге» и русская ее мелодия были опубликованы впервые в 1905 году отдельным музыкальным изданием в записи и обработке композитора В. Н. Гартевельда».

Пластинка начала XX века с записью острожного шлягера

Первородность Гартевельда в части популяризации «Пыльной дороги» вызывает некоторые вопросы. Да, в каталогах знаменитой «Ленинки» имеется гартевельдовское нотное издание от музыкальной фирмы «Детлафъ». Атрибутированное так: «Пыльной дорогой телега несется: Песня 1905 года: Для соло и хора с ф.-п./Запись В. Гартевельдъ. Д 71/71». Однако год выпуска этих нот не указан. А самое главное: когда, где и от кого записал эту песню Гартевельд? И могло ли вообще появиться подобное нотное издание в 1905 году?

Начну с последнего: теоретически — да, могло. Ибо вскоре после выхода знаменитого Октябрьского манифеста в России случилось кратковременное ослабление цензуры по всем идеологическим фронтам. В данном случае речь идет о так называемых «четырнадцати месяцах свободы», после которых наступили годы реакции и цензурная форточка снова захлопнулась. Вот что писал об этом времени Ленин: «Никакой издатель не осмеливался представлять властям обязательный экземпляр, а власти не осмеливались принимать против этого какие-либо меры». Таким образом, в описываемый недолгий период сделалась возможной открытая публикация тюремных песен, которые, наряду с так называемыми «социальными песнями рабочих», ранее были запрещены к изданию.

Мог услышать эту песню Гартевельд в 1905 году? Да. Но вот в остальном — сомневаюсь. Хотя бы потому, что буде таковая Вильгельмом Наполеоновичем в тот год действительно записана и издана под собственным именем, есть большие сомнения в том, что позднее пропагандиста такого рода творчества ничтоже сумняшеся отпустили бы «в Сибирь, по делу». Опять же, слабо верится, что такой в целом лояльный к властям и весьма осторожный человек, как Гартевельд, поддавшись охватившему общество вольнодумному психозу, тут же взялся за издание бунтарских песен.

Показательный пример: в 1905 году в издательстве «Детлафъ» были выпущены как минимум два нотных издания авторства Гартевельда: романс «К чему вражда?» на стихи Владимира Гиляровского с посвящением Федору Шаляпину и песня «Гимн свободы» на стихи Константина Оленина. Вторая представляет собой восторженный музыкальный отклик на событие 17 октября (выход царского Манифеста). В том, что швед Гартевельд стоит на либеральных позициях, удивляться не приходится. Тем не менее, выпуская ноты «Гимна», Вильгельм Наполеонович подстраховывается, пряча свою причастность к изданию под бесхитростным псевдонимом «В. Н. Г-дъ (Шведов)». В общем, представляется мне, что песню про «Пыльную дорогу» Гартевельд и в самом деле мог услышать в 1905 году. Но записал и издал ее позднее, «общим пакетом» с привезенным из Сибири песенно-фольклорным материалом. Тем более что в Нерчинском крае у него случались встречи со ссыльными поляками, с чьих напевов, по одной из версий, и родилась «Пыльная дорога».

В любом случае немного странно, что Гартевельд — в 1905-м ли, позднее ли? — вообще обратился к подобного рода материалу. Как ни крути, «Пыльная дорога» — чистой воды Политика. Та самая, которой наш герой-иностранец благоразумно сторонился. А коли уж доводилось невольно, краешком соприкоснуться — предпочитал особо о том не распространяться.

«…говорить о своих отдельных беседах с арестантами я не буду. Каждая личность интересна по стольку, по скольку она рисует драму своей жизни, а этих драм, самых разнообразных, самых изумительных, общественных и личных, в камерах этих мрачных зданий до 600, и передать их нет возможности. Политических заключенных там около 300, и беседа с ними составила бы страницу из истории русской революции…»

Ну не хочет, не желает Вильгельм Наполеонович писать историю русской революции! Имеет на то полное право. Причем, словно в очередной раз подстраховываясь, в дальнейшем витиевато оговорится, что песни политических каторжан «хотя и богаты по своему общественному содержанию, но, к сожалению, в музыкальном отношении они совершенно ничтожны, ибо отражают в себе западные уличные мотивы». Правда, позднее в своей книге «Каторга и бродяги Сибири» Гартевельд не обойдет молчанием свои встречи с политическими ссыльными и каторжанами, но опишет их политкорректно и отстраненно — именно как этнограф и «человек над схваткой».

За вторую поразившую Гартевельда каторжную песню сказать не берусь — слишком велика по тем временам выборка потенциальных претендентов. А все потому, что бешеный успех «Солнца» немедля породил к жизни моду на новый песенный жанр, окрещенный «рваным» — то ли из-за внешнего вида исполнителей, то ли из-за «рвущих душу» текстов. Представители тогдашней популярной музыки с немалым энтузиазмом взялись примерять на себя маску босяка, исполняя песни улицы, нищеты и горя. Причем на этой, весьма доходной, особенно по первости, эстрадной стезе подвизались как разного рода бездарности и конъюнктурщики, так и признанные мастера сцены. Репертуар «рванины» в основном состоял из неуклюжих подделок и пародий на подлинные, истинно народные песни дна. Хотя попадались среди этого сора и редкие жемчужины. Такие, как, например, ставшая классикой жанра:

Песня «Отец скончался мой в тюрьме…» также входила в репертуар квартета каторжан. Оригинальное исполнение можно услышать на подарочном диске

Отец мой скончался в тюрьме

В цепях и под надзором.

Мать родила меня на свет

В канаве, под забором…

* * *

Гартевельдовская версия: «две песни как озарение», разумеется, изящная. Только непонятно: зачем было выжидать почти три года?

Изящная, но единственная ли? Положа руку на сердце, Гартевельд был более мастеровитым пианистом и аранжировщиком, нежели композитором. Не Чайковский, не Прокофьев, не Рахманинов… В данном случае снова оговорюсь, что не являюсь специалистом в области теории музыки, а потому высказываю сугубо личное, дилетантское мнение. Хотя…

Три года спустя очередную постановку оперы Наполеоныча иркутские критики разнесут в пух и прах

Помните разгромную рецензию гартевельдовской оперы в московском «Театрале»? А вот передо мной страница еженедельной газеты «Восточное обозрение», издаваемой в Иркутске. Номер за 26 апреля 1905 года. То бишь минуло десять лет. В разделе «Театральная хроника» — рецензия на постановку оперы Гартевельда «Песнь торжествующей любви» в местном театре:

«Слабыми сторонами автора его первой оперы служат недостаточная мелодическая изобретательность, неумение писать широкую мелодию, которая у него всегда состоит из коротких музыкальных фраз или склеенных довольно искусственно между собой без необходимой цельности, как повторяющихся в куплетной форме…;

Неумение разрабатывать указывает на слабую технику автора…;

На наш взгляд вся эта опера в настоящем представляет скорее сырой материал, из которого при дальнейшей более зрелой обработке может получиться действительный вклад в оперную литературу…;

Постановку в этом сезоне «Песни торжествующей любви» следует признать неудачной…»

И как вам обзорчик? Причем это пишут провинциальные щелкопёришки. Что уж тогда говорить о маститых и дорогих столичных критиках?

Нет, оно понятно, что собака лает, а караван идет. И к моменту публикации иркутской рецензии опера Гартевельда десять лет как ставилась в самых разных театрах. После Харькова и Москвы ее ставили в Тифлисе, Саратове, Казани, Нижнем Новгороде, Иркутске, Петербурге[17]… Если верить словам самого Гартевельда, таковых постановок насчитывалось сто восемьдесят. Гигантская цифра, даже если, с учетом завиральности нашего героя, делить ее на два. А то и на три. Достаточно сказать, что у «Бориса Годунова» Модеста Мусоргского за три сезона состоялось всего десять показов, после чего оперу и вовсе изъяли из репертуара театров. У Чайковского и прочих знаменитых русских композиторов той поры дела с постановками продвигались немногим лучше.

Анонс из газеты «Кавказ» от 3 декабря 1909 года

У Наполеоныча же все наоборот. Признания в профессиональных музыкальных кругах своею «Песнью» он не добился, критике подвергался нещадной, зато спектакли ставились с завидным постоянством. А значит, на узнаваемость работали и какую-никакую копеечку приносили.

Разумеется, Гартевельд не столь глуп и наивен, чтобы не понимать, что качество оперы отнюдь не зависит от количества публичных показов. Пробить постановку — это одно искусство, здесь Наполеонычу мало сыщется равных. Но вот оставить своей постановкой след в искусстве — это уже из совершенно другой области. Из заоблачных сфер дара Божьего. И, кажется мне, Гартевельд сей момент прекрасно осознавал. Хотя бы потому, что не спешил возвращаться к работе с большими музыкальными формами. Но и зарабатывать на жизнь сочинительством посредственной музыки — дело хлопотное. Это так, детишкам на молочишко.

Безусловно, здесь не следует принимать распространенную народную прибаутку буквально: во-первых, старшему из детишек Гартевельда (Георгию) о ту пору уже исполнилось двадцать лет. А во-вторых, как мы уже поминали, на такие заурядные вещи, как то же молоко для детей, Наполеоныч не заморачивался. В лучшем случае — платил алименты, или как там они в ту пору назывались?[18]

Реклама Гимназии Гуревича

Да, случались в жизни нашего героя и выгодные, вроде кантаты «Киев», заказы. Были и многочисленные концертные выступления, как сольные, так и в сборных концертах. Но то — заработки разовые, распланировать их сложно. То же самое касается статей и рецензий, сочинительством которых Наполеоныч увлекся в свой второй московский период: времени и сил отнимают много, а гонорары — кот наплакал. (Со слов Марины Деминой, бывали в жизни Гартевельда столь тяжелые времена, когда в карманах «трешки» не было; чтобы попасть на знаковый концерт, ему милостиво выписывали проходку с условием, что за это он напишет в газету статью-рецензию.) Потому рискну предположить, что по весьма прозаическим причинам Гартевельду приходилось постоянно держать нос по ветру. И всячески творчески изгаляться, дабы поддерживать интерес публики к собственной персоне.

Как говорится, и не хочет медведь плясать, да за губу теребят.

Вот в какой-то момент Наполеоныч и скреативил себе… КАТОРГУ.

Часть пятая

Охотник за бриллиантами

Необъятная Русь! Сколько есть у тебя «мест» для обуздания страстей твоих сынов!

И таких мест, куда не дай Бог попасть человеку!

Иван Белоконский «По тюрьмам и этапам»

К моменту принятия Гартевельдом принципиального решения об одиночной этнографической экспедиции Сибирь, как и всё, с нею связанное, по-прежнему продолжала интриговать российского обывателя. В первую очередь того, что проживал в европейской части империи и азиатскую представлял как своего рода terra incognita. В этом смысле показателен рекламный текст, анонсирующий одно из будущих концертных турне Наполеоныча:

«Гартевельд — последний, которому удалось как частному лицу посетить каторгу, где он записал неизвестные до сего времени песни каторжан и бродяг. Последние записаны в тундрах и тайгах Сибири. По возвращению в Россию Гартевельдом дано в России около 120 концертов «Песни каторги»…»

Вы прочувствовали? По возвращению в Россию! Получается, Сибирь для столичной публики — она вроде как сама по себе существует? Вне, так сказать, имперского контекста? Почти так и было. Причем ровно так же сама Сибирь противопоставляла себя остальной России. К примеру, в книге Сергея Максимова «Сибирь и каторга» встречаются следующие характерные высказывания бредущих по этапу кандальников:

«…До Тюмени идем, несем кандалы на помочах, а помочи надеваем прямо на шею, по-российски. И давят кандалы шею, давят плечи, а им и без того на ходу тяжело, все они ноют. По Сибири несем кандалы на ремешке, на поясу. По-сибирски легче!»;

«…Сибирь тем хороша, что врать не велит. В Рассее смирение напускай, а за углом делай что хочешь; в Сибири живи как хочешь и каков ты есть, не притворяйся, не заставляют»;

«…В России думают, что ты самый худой человек, коли «часы потерял, а цепочкой обзавелся», а в Сибири знают, что мы не хуже других и не лучше других! Живут и на воле люди хуже тебя, а идешь ты на канате затем только, что проще других, глупее, говорить надо. Значит — попался, хоронить концов не умел…»

Джордж Кеннан в одежде русского каторжника. Каждая деталь одежды, по его уверениям, была подарена кем-нибудь из русских ссыльных. В этом костюме он выступал с лекциями о России

Сибирь с ее тюрьмой и каторгой — тема для Гартевельда, безусловно, выигрышная. Вот только к ней требовалось изобрести особый заход, так как субкультура сибирских тюрем и каторги к тому времени была достаточно профессионально изучена и не менее профессионально описана. Родилось даже отдельное научное направление — «тюрьмоведение», заточенное на изучение пенитенциарной проблематики. И войти дилетанту в этот литературно-научный круг — ой как непросто.

Дилетанту, а тем более — иностранцу. После того как американец Джордж Кеннан основательно подсуропил российским властям своей книгой Сибирь и ссылка», у тех едва ли имелось желание продолжать экспериментировать над созданием позитивного образа ссыльно-каторжной системы России силами независимых иностранных экспертов.

А ведь начиналась история с Кеннаном вполне себе невинно.

* * *

В последней четверти XIX века ссылка как особый вид уголовного наказания массово практиковалась лишь в двух европейских странах — Франции и России[19]. Неудивительно, что загадочное слово «Сибирь» и напрямую связанная с ним ссыльно-каторжная субкультура вызывали огромный интерес у зарубежных читателей. И тогда редакция нью-йоркского журнала «The Century Illustrated Monthly Magazine», желая опередить конкурентов и застолбить конъюнктурную тему за собой, решила отправить в Сибирь своего корреспондента. Выбор пал на молодого амбициозного сотрудника Джорджа Кеннана.

К тому времени литератор и журналист Кеннан был достаточно плотно погружен в российский материал. Еще в двадцатилетнем возрасте, в 1865–1868 гг., он участвовал в изысканиях на Камчатке и в Сибири в качестве члена российско-американской экспедиции по устройству телеграфного сообщения между Россией и Америкой через Берингов пролив, о чем позднее рассказал в книге «Кочевая жизнь в Сибири. Приключения среди коряков и других племен Камчатки и Северной Азии».

В 1870-м непоседливый американец съездил на Кавказ и по итогам этой поездки опубликовал ряд статей в американских журналах. Причем впечатления от нового путешествия еще больше усилили его симпатии к царскому правительству. Вплоть до того, что даже в русских завоеваниях на Кавказе Кеннан видел исключительно «распространение цивилизации». Вообще, в первой половине жизни американец относился к России с почтением, а к политике царских властей — с пониманием. «Российское правительство, — публично заявлял журналист, — не менее демократично и либерально, чем американское; преследование же нигилистов — не произвол, а понятное стремление укрепить общественный порядок в условиях, когда разные социалисты и анархисты бросают бомбы в верховных представителей страны».

В мае 1885 года Кеннан и его напарник, художник Джордж Фрост, прибыли в Петербург и испросили аудиенции у товарища министра иностранных дел Влангали, в ходе которой поделились с чиновником своими масштабными замыслами. Кеннан (умница такая!) избрал абсолютно точную аргументацию: так как на Западе существует устойчивое предубеждение против российской тюремной системы, то правдивое ее изображение словами «независимого» наблюдателя принесет России прямую пользу и выгоду.

Иностранцу со столь правильными взглядами отказать не смогли. Более того, Кеннану было всемилостиво дозволено заглянуть даже и в «места столь отдаленные», с экскурсионным посещением некоторых тюрем и мест компактного проживания ссыльных. В итоге американец и его напарник совершили большое путешествие в Восточную Сибирь, где помимо сбора сведений этнографического характера занимались изучением пересыльной системы и жизни уголовных и политических каторжан. Но затем… Здесь, кажется, кто-то желал правдивого изображения? Так нате! Получите!..

Увы и ах! По мере погружения в сибирские реалии былые взгляды и убеждения Кеннана стали меняться на строго противоположные. Из полного трудностей и опасностей путешествия американец возвратился совершенно другим человеком — потрясенным и возмущенным увиденным и услышанным. «Если бы я был русский, — признавался он в письме Ивану Белоконскому, имевшему на тот момент статус ссыльного, — я, быть может, понял бы причину арестов, продолжительных тюремных заключений и ссылки в Восточную Сибирь без суда и следствия, но как американец я этого не понимаю, и, боюсь, американцы недоверчиво отнесутся к моим описаниям».

Собрав богатейший, в том числе изобразительный (фотографии и рисунки Фроста) материал, вернувшийся на родину Кеннан использовал его в своих статьях, впоследствии сложившихся в увесистый том «Сибирь и ссылка». Книга мгновенно получила мировое признание: публиковавшаяся в 1888–1891 гг. на страницах «The Century Illustrated Monthly Magazine», она была переведена на основные европейские языки. В том числе на русский. Вот только в России сей «пашквиль» вплоть до 1906 года распространялся исключительно нелегально. Лишь после царского манифеста, даровавшего некоторые гражданские свободы, «Сибирь и ссылка» вышла открыто и выдержала восемь подряд изданий, не считая журнальных публикаций. Ну, а в нагрянувшие затем годы реакции книги Кеннана вновь оказались под запретом[20]…

Далее приведу лишь несколько отзывов о книге Кеннана «Сибирь и ссылка»:

Будущий «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин назовет эту книгу «настоящей библией ранних революционеров»;

Марк Твен (из письма С. М. Степняку-Кравчинскому): «Вспоминая о разоблачениях Дж. Кеннана и задумываясь над их смыслом, понимаешь, что только в аду можно найти подобие правительству вашего царя»;

Георгий Плеханов: «Г. Кеннан разоблачил некоторую долю гнусностей русского правительства перед читающей публикой образованного мира. Этим он оказал величайшую услугу революционерам»;

А. Миллер, старший помощник делопроизводителя петербургского Департамента полиции (из агентурной справки): «Вред, причиненный Кеннаном интересам русского правительства — громадный. Агитаторская деятельность этого иностранца, сумевшего произвести целый переворот в мыслях и взглядах на «дело русской свободы» всего говорящего по-английски человечества, дала могучий толчок русскому революционному движению за границей»[21].

Вот таким он был, некогда большой друг, защитник внутренней и внешней политик России Джордж Кеннан. Воистину: еще парочка таких друзей — и врагов не нужно![22]

Я намеренно уделил столько места жизнеописанию американца Кеннана. Время покажет, что равно как в 1927 году Владимир Маяковский станет советовать подрастающему поколению «делать жизнь с товарища Дзержинского», за несколько десятилетий до того наш Наполеоныч в своих устремлениях возьмется (вольно, невольно ли?) подражать Джорджу Кеннану. Судите сами:

— Кеннан поколесил по Сибири — и Гартевельд туда же;

— Кеннан отметился путешествием на Кавказ — и Гартевельд, мало того, что побывал там же, позднее предпринял поездку в еще более экзотический Туркестан;

— Кеннан издал книгу «Народные рассказы о Наполеоне» (перевод русских легенд и фольклорных материалов о французском нашествии 1812 года) — и Гартевельд занялся песенным фольклором войны 1812-го;

— Кеннан добился приема в Ясной Поляне, где поделился с графом Толстым своими впечатлениями о Сибири и каторге — и Гартевельд станет домогаться подобной аудиенции;

— Кеннан выпускает в Америке сборник очерков «Русская комедия ошибок» — Гартевельд издаст в Швеции «Трагикомические истории из жизни старой и новой России»… Каково?

* * *

Помимо негативного опыта сотрудничества российских властей с американским журналистом, к 1908 году возникли и другие серьезные препоны для «творческих командировок» иностранцев в Сибирь.

Начать с того, что, помимо исправно поглощаемого уголовного элемента, после поражения первой русской революции сибирская каторга приросла новой, внушительной порцией политзаключенных. Среди них — изрядное количество бунтарей-военнослужащих, осужденных за участие в восстаниях, волнениях, мятежах и беспорядках, а также за нарушения воинской дисциплины (неповиновение начальству, оскорбление начальства, сопротивление, побег со службы и прочее). Понятно, что даже демонстрировать сих товарищей иностранцам во всех смыслах не комильфо. Не говоря уже о допущении более тесных контактов. Это раз.

А во-вторых, успехи японской и британской разведок в недавней русско-японской войне заставили российское военное руководство признать необходимость ведения системной борьбы со шпионажем и в мирное время, а не только в период ведения военных действий. Как результат, Генштаб активно приступил к сбору любых сколь-нибудь значимых сведений об иностранных военных разведках. Равно как начал собирать информацию обо всех иностранных подданных, длительное время пребывающих на территории Российской Империи. Я это к тому, что нашего Вильгельма Наполеоновича с его перевалившим тридцатилетие российским стажем, но со шведским паспортом формально тоже должны были взять на карандаш.

Теперь вы понимаете, с какими сложностями пришлось столкнуться нашему герою? Дерзнувшему попытаться войти в одну и ту же сибирскую реку в… энный по счету раз? Да еще и войти «поперек течения»! Опять же: родить преоригинальную идею и реализовать ее — это две большие разницы, как говорят в городе, из которого в путешествие на Сахалин отправился Влас Дорошевич.

К тому времени в России, в том числе стараниями Кеннана и иже с ним ершистых литераторов, существовало жесткое правило, гласящее, что посещение тюрем разрешается только с научной или благотворительной целью. Да и на это правило накладывалось дополнительное ограничение — «на усмотрение местных властей». Касательно последнего уместно процитировать небольшую выдержку из книги Кеннана, где он рассказывает о том, как в ходе подготовки к путешествию попал на аудиенцию к товарищу российского министра внутренних дел г. Влангали:

«…он (Влангали) уверил меня в том, что нам несомненно будет дозволено отправиться в Сибирь и что он будет оказывать нам всяческую помощь: снабдит нас открытыми письмами к сибирским губернаторам и добудет подобное же письмо от министра внутренних дел. На вопрос о том, дадут ли нам эти письма возможность посещать сибирские тюрьмы, Влангали ответил отрицательно; разрешение бывать в тюрьмах, по его словам, следовало всякий раз получать у губернаторов. А на вопрос о том, легко ли нам будет получать подобные разрешения, он уклонился от ответа».

О чем-то подобном позднее напишет и сам Вильгельм Наполеонович: «Тюремная администрация ревниво оберегает свои секреты, и только по приказанию свыше перед вами откроются тюремные ворота».

Короче, без заветного «сим-сим, откройся» — никуда.

* * *

Итак, существовало два варианта экскурсионной прогулки на каторгу. Один отметаем сразу, так как благотворительностью Гартевельд всяко заниматься не собирался. Но вот другой…

Подвести под научную статью сбор песенного фольклора, составной частью которого является фольклор каторжный, представлялось вариантом в достаточной степени реальным. Да, композитор вроде как собирается поехать в Сибирь, в том числе с намерением посетить тюрьмы и каторгу. Но! Едет туда исключительно за песнями и в поисках музыкального вдохновения. Это и в самом деле могло сработать, хотя бы потому, что прочие литераторы и филологи до сих пор говорили о песнях тюрьмы и каторги исключительно с позиции слова (текста). Вильгельм Наполеонович же, будучи профессиональным музыкантом, замыслил развить тему и привнести в нее важную недостающую деталь — МЕЛОДИЮ.

Лучше один раз услышать песню, чем сто раз прочитать о ней, не так ли? К тому же в процессе подобной этнографической работы человек думающий и умеющий слушать (и слышать!) способен сыскать немалое количество пищи для собственных творческих размышлений. Неслучайно в брошюре, посвященной концертному турне Гартевельда, дважды цитируется фраза Михаила Глинки: «Музыку творит народ, а мы (композиторы) ее только аранжируем».

Разумеется, в данном случае я имею в виду не открывающуюся перед Вильгельмом Наполеоновичем возможность подрезать некое количество мало кем слышанных в европейской части России напевов, дабы по возвращении при помощи невеликой обработки выдать их за свои собственные. Здесь я веду речь о том, что поездка в Сибирь, при правильном стечении обстоятельств, могла породить в нем то особое душевное и творческое состояние, что много веков назад китаец Бо Цзюй-и описал так: «Еще и напева-то собственно нет, а чувства уже возникли».

Словом, всё это при удачном раскладе могло сработать. И — сработало.

* * *

Не секрет, что, пускаясь в подобного рода авантюрные путешествия, желательно заручиться поддержкой влиятельных лиц и запастись достаточным количеством рекомендательных писем, всяческих «проходок», спецпропусков и т. п. Это и в наши дни, в современных российских реалиях, небесполезно. А тогда — и подавно.

И, похоже, такие козырные карты у Вильгельма Наполеоновича подсобрались. К слову, по молодости наш герой был весьма охоч до азартных игр: «Было время, увы, когда и я отдавал дань зеленому полю». И кто знает, быть может, именно на составление подобной колоды у него и были потрачены два с лишним года? Те самые, что от замысла и до реализации?

Косвенные упоминания о том, что Гартевельд получил поддержку своей миссии, мы встречаем в следующем газетном тексте.

Из газеты «Московские вести», 2 августа 1908 года:

«Нам пишут. Из Омска. К нам приехал небезызвестный композитор и пианист В. Н. Гартельвельд со специальным поручением записать слова и мотивы песен сибирских арестантов. Между прочим, ему поручено записать мотивы тех сахалинских песен, слова которых записаны В. М. Дорошевичем в его книге «Сахалин».

Резонный вопрос: а кем поручено? Не самим же Власом Михайловичем? Правда, в своем сочинении Дорошевич и в самом деле выказывает сожаление в части невладения музыкальной грамотой: «…когда эту песню, рожденную в Якутской области, поет каторга, — от песни веет какою-то мрачной, могучею силою. Сколько раз я жалел, что не могу записать мотивов этих песен!»

Так может, имярек-поручители и в самом деле прислушались к сетованиям модного репортера и откомандировали за музыкой добровольца-профессионала? Помните, была некогда подобная газетная рубрика — «Письмо позвало в дорогу»?

Понятно, что на Сахалине нашему Вильгельму Наполеоновичу побывать не довелось: проигрыш России в войне с Японией привёл к отторжению от России южного Сахалина, и год спустя был объявлен Закон об упразднении сахалинской каторги. При этом часть бывших ссыльных и каторжан эвакуировали в район Кургана, где создавались так называемые «сахалинские поселения». Здесь бывшие каторжники, продолжая жить под надзором властей, получили земельные наделы, жилье и невеликие подъемные. Учитывая, что расстояние от Омска до Кургана составляет каких-то 550 км, сам бог велел Гартевельду прошвырнуться и туда. Что, собственно, наш герой впоследствии не преминет сделать.

А теперь обратимся еще к одному авторитетному источнику. К солидному академическому изданию «Известия Императорского общества антропологии и этнографии»:

«По открытому листу премьер-министра докладчик посетил тюрьмы: Тобольска, Нерчинска, Томска, Акатуя, Николаевска, Кургана и Петропавловска. Собранные им песни разделяются на каторжные, бродячие и заводские. Кроме этих г. Гартевельд записал и несколько инородческих песен: айнов (1), вогулов (2), самоедов (2), бурятских (2), киргизских (1) и якутских (1). Всего записано им более 60-и песен, как для одного голоса, так и с аккомпанементом народных инструментов, а также и хоровых…».

Вот это уже серьезно! Так называемый открытый лист выдавался Министерством иностранных (либо внутренних) дел за подписью министра (либо товарища министра; здесь — должность, а не приятельские узы). С указанием, что министерство просит все подведомственные ему учреждения и лица оказывать обладателю оного листа полное содействие в выполнении возложенного на него поручения[23]. А здесь у нас не просто министр, а целый Премьер! Тот самый, который «дизайнер»: галстуков, вагонов и реформ.

Факт наличия у нашего Наполеоныча открытого листа за подписью Столыпина впоследствии упоминался и в буклете, рекламирующем выпуск «каторжных» пластинок Гартевельда:

«…В настоящее время г. Гартевельд приобрел популярность и известность благодаря своему путешествию по каторге и окраинам Сибири. После известного американца Кеннана и Дорошевича Гартевельд — третий, которому удалось, как частному лицу, посетить каторгу, где он записал неизвестные до сего времени песни каторжан, бродяг и пр. О своем путешествии г. Гартевельд докладывал премьер-министру П. А. Столыпину, который очень заинтересовался музыкой напевов и песен, какия г. Гартевельд нашел у бродяг, беглых и каторжан. «Это меня очень интересует, — заявил премьер-министр, — так как я сам большой любитель музыки и песен».

Безусловно, можно допустить, что упоминание в рекламном тексте столь влиятельного лица не более чем пиар-ход. Вот только данная информация подтверждается и другими печатными изданиями той поры. В которых сообщалось, что выступление ансамбля Гартевельда имело такой резонанс, что в октябре 1908 года он был принят председателем Совета министров Столыпиным в домашнем кабинете. И не столь важно, что если осенью 1908 года ансамбль Гартевельда и существовал, то исключительно в мыслях и далеко идущих планах композитора. Но все равно — дыма без огня не бывает. Из чего-то ведь материализовались столь пикантные подробности, как домашний кабинет премьера? Резюмирую: как ни крути, по всему выходит, что встреча Гартевельда со Столыпиным имела место. И, может статься, что не одна.

Возьмем и этот факт на заметку и проследуем дальше.

* * *

С вопросом о том, кто мог покровительствовать Наполеонычу в реализации его масштабного замысла, я обращался к Марине Деминой, и та призналась, что подобных сведений у нее нет. По ее версии, в Сибирь Гартевельд проник, прикрывшись научной целью, для чего заручился поддержкой только-только организованного Общества славянской культуры. «Очень невинной, неполитической, исключительно просветительской, — по словам Деминой, — организации». Что же касается покровителей, таковых, по мнению Марины, могло и не быть вовсе. Просто сам Вильгельм Наполеоныч по натуре своей был исключительно… доставучим. Плюс — прекрасно ориентировался в том, как устроена и работает российская провинциальная управленческая модель.

Что ж, версия со впиской Гартевельда в Общество славянской культуры вполне состоятельна, учитывая, что одно из отчётных (по итогам сибирской поездки) выступлений Вильгельма Наполеоновича состоялось именно на заседании комитета Общества.

Из газеты «Русское слово», 31 января 1909 года:

«Москва. В обществе славянской культуры. Вчерашнее заседание комитета общества славянской культуры неожиданно началось и закончилось музыкальным отделением, благодаря присутствию композитора Гартевельда. Вернувшись из Сибири, где он собирал песни бродяг и каторжников, он предложил обществу славянской культуры выступить в концерте с исполнением собранных им песен…»

Общество славянской культуры было создано в Москве весной 1908 года. 31 марта состоялось его первое, учредительное, собрание. Как писала газета «Новое время», «политикой общество заниматься не будет; оно будет устраивать курсы, лекции, библиотеки и т. п., распространять идею единения Славян путем печати, устраивать славянские съезды — литературные, художественные, научные и экономические, и будет организовывать поездки в славянские земли для их изучения». На сложившиеся промеж Общества и Гартевельда рабочие отношения дополнительно указывает следующая цитата из ранее помянутого рекламного «пластиночного» буклета:

«…Общество Славянской Культуры поручило г. Гартевельду устроить ряд концертов по России с образованным им специальным хором для исполнения каторжных песен, и один из таких концертов с большим успехом был дан в Москве».

Также и в программе-брошюре концертного турне Наполеоныча в 1909 году угадывается кивок нашего героя в сторону данной общественной организации: «Свой труд я предоставил этнографическому обществу, задачам которого я всегда сочувствовал».

По совокупности изложенных фактов берусь утверждать, что в свой сибирский вояж Гартевельд направился, имея в кармане мандат от этой «некоммерческой организации». Но! Бумажка сия явно была не единственной. Судите сами: учредительное собрание Общества состоялось 31 марта, а уже 14 апреля Гартевельд должен был отыграть концерт в Челябинске. Причем около недели до того он прожил в соседнем Златоусте. А ведь требовалось еще время на сборы и время на переезд из Москвы до Златоуста. Так что путевку в Сибирь Вильгельму Наполеоновичу от только-только создаваемого юрлица физически не могли успеть выписать и провести по инстанциям. Максимум — выдать рекомендательное письмо и нагрузить изустным общественным поручением. Что само по себе, безусловно, не лишнее. Но — не более того.

Опять же — в тюрьму с одной такой бумажкой не сунешься. Иначе печатание подобных мандатов можно смело ставить на поток, и тогда «режимные объекты» быстренько превратились бы в проходные дворы. Так что при всем уважении к современному курганскому историку-краеведу Н. Ю. Толстых, который в своей работе выдвинул предположение, что именно «свидетельства и удостоверения» Общества славянской культуры «в немалой степени способствовали допуску его (Гартевельда. — И. Ш.) в тюрьмы», не верю.

Для успешной реализации миссии Наполеоныча требовался гораздо более мощный документ. Такой, на котором позднее эмоционально настаивал профессор Преображенский: «Окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая!! Броня!!!» Отсюда окончательно склоняюсь к мысли, что открытый лист на руках Гартевельда в самом деле имелся. И именно что от Столыпина. На что косвенно указывают подробности микропроисшествия, приключившегося с Наполеонычем на восточном берегу Байкала близ деревушки Ишь-Куль:

«…Тут урядник заметил меня и сразу воспрянул духом:

— Ты кто такой? Бумаги есть? — грозно подошел он ко мне.

Я вынул из внутреннего кармана «бумагу».

Это был открытый лист к сибирской администрации, подписанный начальником Забайкальской области. Кроме того еще стояла надпись, даже и в России способная внушить «уважение». В этой «бумаге» предлагалось всем властям оказывать поддержку этнографу такому-то, по первому его требованию.

Бумага произвела на урядника действие удара молнии. При чтении слова «этнограф» он даже снял фуражку. Дрожащими руками подал он мне обратно «бумагу» и буквально замер…»[24]

Спрашивается: чья еще рука (резолюция) могла произвести такой эффект на полицейского чина? Кто, кроме как Столыпин, на тот период мог внушить в слугах государевых граничащее с испугом «уважение»?

Да, соглашусь, мое предположение — не более чем версия. Но в любом случае всей правды об источниках снаряжения, а главное — финансирования этнографической экспедиции пытливого одиночки со шведским паспортом и полурусскою душою мы, похоже, уже не узнаем. А потому — довольно рядить и гадать. В любом случае, весной 1908 года Наполеоныч отправляется в Сибирь…

* * *

Весной 1908 года Гартевельду стукнуло сорок девять. Немало. Учитывая, что в ту пору люди вообще становились и считались взрослыми довольно рано.

И что же к этому моменту наш герой «имел с гуся»?

Вершина жизни пройдена. Вильгельм Наполеонович — скверный семьянин, но все еще интересный мужчина. Неплохой музыкант и аранжировщик. Посредственный сочинитель и такой же музыкальный критик. Человек, который в своей творческой составляющей постоянно «следует за».

Сверхоптимистичная юношеская установка — «я решил не уезжать из России, пока мое имя здесь не станет известно всем, и я сдержу свое слово» — не реализована. Во всяком случае — не в полной мере.

Большая трагедия для человека творческого — когда он начинает осознавать, что подлинного, настоящего таланта Господь недодал. Либо — дал, да только человек не сумел воспользоваться, расплескал по дороге. Далеко не каждый может подобное неприятное открытие пережить, не всякий способен после такового осознания реализовать себя в чем-то другом. В этом смысле экспедиционная поездка в Сибирь — ШАНС для Гартевельда. В данном случае именно как целенаправленная поездка за песнями, а не чёс по сибирской глухомани с сольными фортепианными концертами. В этой поездке на карту поставлено если и не всё, то многое. Или пан, или… Нет-нет, за «пропал» речь, разумеется, не идет. Здесь всего лишь покой с молодой эстонской панёнкой Анютой.

Разумеется, Гартевельду было чуть проще, нежели его предшественникам. Во-первых, изучив былой опыт коллег по творческому цеху, он мог выбрать оптимальный маршрут. Более-менее представляя, с трудностями какого характера ему придется столкнуться в пути следования в целом и в каждой конкретной точке в частности.

Во-вторых, не связанный, судя по всему, жесткими обязательствами, он был волен самостоятельно выбрать время для старта, максимально подстроившись под континентально-сибирское жаркое летнее солнышко.

Комфортабельный поезд-экспресс на участке южно-маньчжурской ж/д. Фото — начало XX века

И, наконец, в-третьих. На рубеже веков российское железнодорожное строительство велось гигантскими темпами. Отныне участки пути, которые былые пытливые исследователи вынужденно преодолевали гужевым транспортом по отвратительным дорогам и направлениям, можно было пересечь в вагоне поезда. Причем с комфортом, если, конечно, финансы позволяют[25]…

Ну да все едино: одиночная прогулка в Сибирь — удовольствие, что и говорить, сомнительное. Особенно для городского российского жителя иностранного происхождения, готовящегося разменять шестой десяток. Как впоследствии признается сам Гартевельд: «Путешествие от русских культурных центров к глухим местам Сибири сопряжено с массой неудобств». Эка… деликатно выразился.

Помимо сопряженных с подобным путешествием тягот, существовали и иные риски — как для здоровья и жизни, так и сугубо прагматического характера. А именно: насколько вообще оправдано подобное предприятие? Будет ли реализация гартевельдовского замысла адекватно воспринята пресыщенной столичной публикой? Грубо говоря: стоит ли затеваемая игра свеч? Да, с одной стороны, к тому времени в России наметился определенный интерес ко всему народному. Появилась даже мода, эксплуатирующая народную идею. Но с другой… Все-таки данная целевая аудитория узковата для Гартевельда. Толику славы на сем поприще снискать можно. Но вот достойно заработать — это большой вопрос. Учитывая, что тогдашняя массовая русская музыкальная культура прочно стояла на трех китах — декадентство, кафе-шантанщина и цыганщина.

Да что говорить, если даже родившийся на волне успеха горьковской пьесы рваный (он же «босяцкий») жанр, и тот быстро мимикрировал в сторону наносного эпатажа его представителей и лубочного окуплечивания текстов. Как позднее писал советский музыкальный критик Евгений Кузнецов, «босячество стало социальной маской, модной личиной, за которой таилось чуждое ей содержание». Помимо профессионалов уровня Сергея Сокольского и Станислава Сарматова, отныне на теме «рванины» подвизались такие колоритные эстрадные персонажи, как Максим Сладкий, Женя Лермонтова, Ариадна Горькая, Катюша Маслова. С соответствующим же незатейливым концертным репертуаром: «Дети улицы», «Песни улицы», «Песни горя и нищеты»…

«Это все от пресыщенности» — диагностировала небывалый успех низменного песенного жанра тогдашняя критика. А рецензент «Нового времени» Юрий Беляев напоминал в этой связи слова кухарки из «Плодов просвещения» Льва Толстого: «Вот наедятся сладкого, так, что больше не лезет, их и потянет на капусту». Безусловно, наш герой профессионально разбирался в тогдашних музыкальных трендах. И прекрасно отдавал себе отчет в том, что русское музыкальное искусство переживает глубокий кризис:

«…как это ни грустно, но русский народ перестал творить. И к этому масса причин. Проведение железных дорог, сделавших общедоступным сношение с городской цивилизацией, с ее зачастую низким музыкальным уровнем. А главное — фабрика, где выработался жанр так называемой «фабричной частушки», ничего общего с народным творчеством, выливающимся в песне, не имеющей. Она, эта фабричная частушка, по внутреннему содержанию тяготеет к «музыке» песен, именуемых цыганскими, но которые, собственно говоря, имеют очень мало точек соприкосновения с музыкальным творчеством этого народа. Фабричная песня именно фабрикуется и отдает душной атмосферой мастерской, так же, как «цыганская песня» пресыщена винными парами кафешантана…»

Черт побери! Читаешь эти строки Вильгельма Наполеоновича, и складывается такое ощущение, словно бы Гартевельд производит разбор полетов нашей современной российской эстрады. С ее «стрелками», «белками» и иже с ними.

«…Ничтожная по музыке, эта фабричная частушка важна как отражение рабочей жизни; она является единственной музыкальной литературой целого класса, за которым, если верить социалистам, стоит великое будущее… Но для музыканта это значение фабричной песни не важно, и для нас она и кафешантанная цыганщина одинаково противны. Разница между ними и народной песней такова же, как между настоящим чистым бриллиантом и искусной имитацией «Тэта»[26]».

Все верно. Тот самый Класс, за которым, по мнению социалистов, «великое будущее», к моменту сборов Гартевельда в Сибирь уже вовсю диктовал моду на каторге и в ссылке. Во всех сферах, включая субкультуру.

Пролетарии взяли не умением — задавили числом. Взять, к примеру, разительное изменение сословного состава политических преступников на каторге — оно впечатляет. Так, если в 1827–1846 гг. дворяне составляли 76 % всех привлеченных к ответственности за государственные преступления в России, то уже в последующий «разночинный» период 1884–1890 гг. — только 30,6 % (тогда же на долю городских рабочих приходилось примерно 15 % заключенных). А в третий период — накануне и после революции 1905 года, удельный вес осужденных за политику пролетариев возрос уже до 46–47 %. Добавьте сюда уголовный элемент, осужденный за чистый криминал, и мы получаем едва не две трети от совокупного каторжного состава.

Схожие процессы наблюдались и в среде ссыльных. К началу XX века политические доставляли такую головную боль властям, что они были вынуждены отменить ссылку в Сибирь за общие преступления, сохранив ее преимущественно как орудие борьбы с нарастающим революционным движением. Причем наиболее широко административная внесудебная ссылка (по политическим мотивам) применялась как раз в период зарождения увлечения Вильгельма Наполеоновича сибирской экзотикой: в 1906–1908 годах только в административном порядке в Сибирь и в северные губернии европейской части России было направлено около 26 тысяч (!) человек.

Вот откуда ноги растут у пресловутой фабричной частушки: скажи мне, кто ты, и я скажу тебе, что ты поешь.

«…В среду пролетариата непрерывно вливался поток мещанских песен, влиявших в свою очередь на рабочий фольклор. Эти песни распространялись через трактиры, граммофонные пластинки и лубочные песенники, которые выпускались массовым тиражом особыми издательствами (Сытин, Губанов и др.). Специальные поэты, состоявшие на службе в лубочных фирмах, в огромном количестве сочиняли по их заказу песни, разрабатывая привычную тематику и стиль городской песни в духе мещанского «жестокого» романса. Так появились в рабочем быту слезливые, надрывные песни «Маруся отравилась», «Сухой бы корочкой питалась», «Пускай могила меня накажет». Под их влиянием, в том же «жалостливом» духе были распеты в быту некоторые песни о доле рабочего — «Измученный, истерзанный наш брат мастеровой», «Ах ты, бедная, бедная швейка» и т. д. Издавались также солдатские и казачьи песни, стилизованные «под народность» и проникнутые монархическими, «официально-патриотическими» идеями…»[27]

Обложка «лубочного» песенника. Из коллекции М. Кравчинского

И все-таки наш уважаемый Вильгельм Наполеонович рискнет сделать ставку на аутентичную народную песню и тюремно-каторжный фольклор, отправившись в Сибирь на поиски «чистых бриллиантов». И, как выяснится, эта его ставка сыграет. Нет, совсем не зря наш герой по молодости «отдавал дань зеленому полю»!

Опять же — не обошлось и без толики везения. Как позднее признается сам Гартевельд:

Текст «бродяжеской» песни, записанной Гартевельдом близ байкальской деревушки Ишь-Куль

«Случай услышать песни беглых и бродяг еще можно найти, услышать пение каторжан может только человек, рожденный под особенно счастливой звездой».

И, наконец, Страсть! Та самая, которая не подразумевает способ видения «как?»

А требует бросаться, очертя голову, вперед, покоряя вершину за вершиной.

Хотя бы даже и без соответствующего альпинистского снаряжения…

Часть шестая

В Сибирь. Вперед и с песней

Преступник скорее откроет сердце тому, кого привел в его темницу голос любви, а не долг знания. Желаешь узнать свойство природы человеческой — посещай темницы; там увидишь ее на одной из последних крайностей, найдешь такою, какою не покажут тебе ни книги, ни театры.

Архиепископ Иннокентий[28]

В свой сибирский вояж Гартевельд отправился из Москвы после 4 апреля. Тем самым счастливо разминувшись с сильнейшим за многовековую историю Белокаменной наводнением, случившимся в Страстную неделю (с 10 по 14 апреля). Тогда уровень воды Москвы-реки местами поднялся до рекордных девяти метров. Были затоплены весь Болотный остров, большая часть Замоскворечья, Дорогомилово, Лужники…

Почему я решил, что путешествие началось не раньше 4 апреля? Исхожу из сугубо земного: именно в этот день родился Вильгельм Наполеонович, и день рождения, представляется мне, он отметил в кругу семьи и друзей. Напомню, что год назад наш герой обвенчался с эстонкой Анной Педер, коей на тот момент исполнилось двадцать пять (супротив сорока восьми гартевельдовских).

К слову, о том, что к тому времени Гартевельд снова сочетался законным браком, в его будущем тексте обнаруживается лишь один-единственный пассаж:

«…дорога шла по берегу р. Тесмы, а с другой стороны громоздились отвесные скалы. Возница мой все время ехал по самому краю берега и, когда я ему заметил, что эдак мы можем свалиться в воду, он весьма резонно ответил, что — «все мы умрем», но просил меня «не сумлеваться». Я же вплоть до города «сумлевался» и не раз вспоминал свою осиротевшую семью…»

Объявление из путеводителя «По Сибири»

Более на подобного рода сентиментальности, как-то: переживание разлуки с молодой женой, тревога за домочадцев, получение долгожданных писем от родных и т. п., Вильгельм Наполеонович в своей книге отвлекаться не станет. Все правильно! Как сказано в уже вышедшем к тому времени главном философском труде Ницше: «Мужчина должен воспитываться для войны, а женщина — для отдохновения воина; все остальное есть глупость». А что есть для Гартевельда поездка в Сибирь, как не своего рода глубинный рейд рейнджера-одиночки, отправившегося раздобыть важнейшие разведсведения?

Итак, путешествие началось после 4-го апреля. Но — не позднее 6–7-го. Потому как на второй день Пасхи (согласно тогдашней Пасхалии, 14-го апреля) Гартевельд должен был отыграть концерт в Челябинске, а до того — около недели провести в Златоусте.

Вот с последнего городка и начнем…

Златоуст

В уральский Златоуст наш герой прибыл поездом Самаро-Златоустовской ж/д, которая к тому времени в магистральной своей части означала участок от станции Батраки, что на правом берегу Волги, до станции Златоуст.

При строительстве этой ветки, ставшей головным участком будущей Транссибирской магистрали, особо отличился писатель Гарин-Михайловский, начинавший свою карьеру именно как инженер-путеец. Причем с наибольшей силой инженерный талант Николая Георгиевича раскрылся как раз в ходе строительства перегона Уфа — Златоуст, где он реализовал свой вариант прокладки железнодорожного полотна. Учитывая, что помимо многих своих прочих ипостасей Гарин-Михайловский был путешественником, этнографом и фольклористом, думается, что Наполеоныч, как минимум, изучал труды Николая Георгиевича. Нельзя исключить и личного знакомства этих авантюрно-родственных душ. Ну да в любом случае, к началу путешествия нашего героя Гарин-Михайловский полтора года как почил в бозе…

* * *

Случайный вагонный попутчик Гартевельда — молодой немецкий коммивояжер, узнав о пункте назначения композитора, презрительно сплюнул в сторону и, качая головой, произнес: «Печальная дыра! Дел никаких!» И хотя, как признает потом сам Вильгельм Наполеонович, «я убедился в истине его слов», по неясным причинам он проведет в этом захолустье почти неделю. При том что до более комфортабельного во всех смыслах Челябинска всего 8–9 часов езды.

Отсюда вопрос: с чего вдруг? Тем паче, что песен в Златоусте Гартевельд все равно толком не собирает. Да, похоже, их здесь никто особо и не поет.

«…Хмурая природа, хмурые лица, хмурая погода и таким же оказался впоследствии и самый город. «Город без улыбки» — как я его потом назвал.

И в самом деле. Во время всего моего недельного пребывания в Златоусте я ни в природе, ни в людях не видал привета или улыбки. Суровая природа и суровые люди!»

Жизнь местного населения связана исключительно с заводом.

И жизнь эта, судя по описанию Наполеоныча, не шибко радостная:

«…жителей в нем всего 21,000 человек, из которых 20,000 составляет живой инвентарь при казенном заводе. Завод этот вырабатывает орудий и снарядов в год (смешно сказать) всего на 1 миллион рублей, и уже давно толкуют об упразднении его, ибо кроме убытка он будто бы ничего не дает. Но это было бы равносильно тому, как если бы в Петербурге упразднили бы все присутственные места. «Северная Пальмира» превратилась бы тогда в безжизненное болото, а Златоуст в каменную пустыню…»

По меткому выражению Гартевельда, «быть в Златоусте и не осмотреть казенного завода, то же самое, что быть в Монако и не осмотреть рулетки». Между тем на территорию градообразующего предприятия и единственную, по сути, местную достопримечательность нашего героя не пустили.

«…оказывается, что «посторонним» завод ни в каком случае не показывают и разрешение на осмотр идет чуть ли не из Петербурга. <…> Это тщательное скрывание внутренней жизни завода от посторонних глаз дает основание для различных догадок: или обнаружится слишком много или слишком мало».

Златоуст. Вид на собор и плотину завода (1890-е)

Как же так? А где же открытый лист с предписанием «оказывать содействие»?

Странно… Однако ироничный оборот про «много или мало», согласитесь, неплох?

В Златоусте праздношатающийся Гартевельд заводит некоторые знакомства. В том числе — приобретает друзей, которые устраивают ему трехдневную охоту в окрестностях горы Таганай. И от охоты, и от горы наш герой получает несказанное удовольствие.

В общем, на старте путешествия Наполеоныч ведет себя отнюдь не как командировочный, а скорее как сбежавший из рутины душного столичного офиса и дорвавшийся до вольной жизни женатик: прогулки, экскурсии, охота. Даже в местную киношку умудрился сходить. Где посмотрел довольно свежую, особенно по уральским меркам, французскую комедию с Андре Дидом «Глупышкин женится». Ну и, разумеется, выпивка. Без нее в России никуда.

«…вечернее солнце освещало вершины гор. Далеко был виден город и его окрестности. Под моими ногами расстилался край, полный неистощимых богатств и вместе с тем такой бедный, и я решил, что единственно, что можно предпринять, — это спуститься вниз и «выпить по маленькой»…»

«Выпить по маленькой». Восхитительная фраза! Именно ею завершил свой невеселый рассказ о местных реалиях новый златоустовский знакомец Гартевельда — главный ветеринарный врач при заводе, поляк по происхождению. И, отталкиваясь от оной фразы, наш Вильгельм Наполеоныч делает весьма остроумное и — увы! — до сей поры не потерявшее актуальности и злободневности наблюдение:

«Давайте лучше выпьем по маленькой. Таким простым и бесхитростным способом в России часто и благополучно решают весьма сложные вопросы. А между тем на Урале заводы один за другим закрываются, рабочие частных заводов (как, например, в Нижнем Тагиле) по месяцам не получают жалованья, население голодает… Но кто-то «выпивает по маленькой» и все улаживается…»

Браво, Наполеоныч! Не в бровь, а в глаз! Prozit!..

* * *

И все же минимум две песни из Златоуста Гартевельд увезет.

«Легенда о Колдуне». Эту песню, которую Наполеонычу напел у подножия горы Таганай «старый седой рудокоп», Гартевельд включит в свой итоговый сборник «Песни каторги» за порядковым номером 32:

Вблизи Златоуста стоит средь Урала гора Великан.

Стоит веками, и на главе лежит всегда густой туман.

Зима придет, весна придет,

Родится кто, а кто умрет,

Гора же все стоит…

«В шахте молотки стучат». Текста этой песни в сборнике «Песни каторги» нет. Однако впоследствии он всплывет в гартевельдовской бытовой драме «Бродяги» (позднее переписанной в «Беглеца»).

В шахте молотки стучат,

Фонари едва горят,

Мина зажигается,

Люди разбегаются.

Тяжко, братцы, вековать в нужде,

Никуда не скрыться от беды.

Все одно, все одно,

Молотками постучать,

Света Божья не видать…

Челябинск

Ориентировочно 11–12 апреля шведский композитор с русскою душою (или все-таки русский композитор со шведскими кровями?) наконец перебирается из «хмурого» Златоуста в Челябинск. В город с совершенно другим настроением!

«…Но какая разница между Златоустом и Челябинском! Если я назвал Златоуст — «город без улыбки», то Челябинск можно смело назвать — «город, который смеется». Это, конечно, не добродушный смех Вены, не задорный смех Парижа, это, пожалуй, даже не смех, а скорее какая-то гримаса, но гримаса веселая. Это гримаса хулигана, обделавшего хорошее «дело» и у которого появились деньги…»

Челябинск (1894)

Челябинск нашему герою в общем и целом глянулся. Так что снова поневоле задаешься вопросом: зачем ему столько времени потребовалось проторчать в унылом призаводском городишке?

Любопытный момент: современный челябинский историк и краевед Владимир Боже в одной из своих газетных публикаций упоминает, что в 1908 году Гартевельд посетил Челябинск дважды. Первый раз — в феврале, когда прибыл в город в качестве заведующего музыкально-художественной частью московского оперного театра Солодовникова и пробыл здесь около недели. Со слов Боже, в статьях об этих гастролях, высоко оцененных местной критикой, Наполеоныч позиционировался как «известный композитор и пианист». Однако в своей книге «Каторга и бродяги Сибири» Гартевельд этот момент не озвучивает и описывает весенний Челябинск так, словно бы он объявился здесь впервые.

В целом описанию Челябинска и встреченных в нем ярких типажей Вильгельм Наполеонович отводит полтора десятка страниц текста — это много. Учитывая, что своим главным делом (сбором песен) наш герой здесь, похоже, не занимался вовсе. Ну да, по крайней мере, ему наконец попались на глаза первые ссыльные. Именно в Челябинске состоялось первое, пускай и мимолетное знакомство Гартевельда с потенциальной «целевой аудиторией»:

«…Нравы Челябинска много зависят от того, что он является каким-то распределительным пунктом для ссыльных (больше всего уголовных) и что последних в городе собирается до 2,000 человек. Они получают от казны что-то около 15–20 копеек в сутки и до своего отправления дальше могут жить как хотят. <…> В городе стоит батальон войска, есть острог и все прочее. А нравы, между тем, тождественны с далеким западом Америки. Закон кажный носит с собой в кармане в виде «браунинга», так как с наступлением темноты без такого «аргумента» никто на улицу не выходит. Место судьи является здесь чисто синекурою, ибо суд Линча не хуже, чем на родине Брет-Гарда. Только в Челябинске возможен такой случай, который и имел место лет 8 назад, когда 5–6 предприимчивых, вооруженных граждан ворвались в клуб и отняли у игроков все деньги и опустошили клубную кассу. <…> У меня посейчас хранится еще афиша концерта, где напечатано, что «для безопасности публики по возвращении ея домой из концерта, будет выставлена воинская охрана». Каково?!»

Определение «распределительный пункт» подобрано Гартевельдом весьма точно. Так оно в ту пору и было. (К слову, всего полгода спустя в Челябинске будет открыта построенная по последнему слову техники новая тюрьма, обошедшаяся казне в полтора миллиона рублей.) Что же касается наблюдений Наполеоныча в части местных нравов и «аргумента-браунинга», они также не являются литературно-гротесковым преувеличением. Причем Челябинск — это еще цветочки. А ягодки — они дальше, в Сибири будут. Например, в Иркутске, где Наполеонычу придется транзитом побывать. И где совсем незадолго до визита Гартевельда случилось преоригинальное криминальное происшествие. Так же, как и в случае с Челябинском, связанное с театром:

Группа каторжан готовится к отправке на работу

«Около часа ночи в городском театре закончился спектакль, и толпа зрителей высыпала на улицу. В тот же момент из темного переулка навстречу толпе выскочила пролетка, запряженная двумя лошадьми. Сидевшие в пролетке открыли по театралам стрельбу. Из полицейской хроники следует, что пальба продолжалась с полминуты. Но и этого времени хватило, чтобы люди «в панике кинулись врассыпную, кавалеры сбивали с ног дам, а молодые давили стариков». Через день стрельба повторилась в другом месте города. И опять — пешеходы, пролетка, паника. В полицейском отчете об этом происшествии сообщалось: «При попытке постового городового задержать хулиганов последние оказали сопротивление, но при помощи публики и вечернего обхода были обезоружены и задержаны». Впоследствии выяснилось, что в пролетке находились пьяные приказчики из торгового дома Кукса…»[29]

В докладе тогдашнего иркутского полицмейстера, посвященном криминогенной обстановке в столице Восточной Сибири, честно и откровенно указывалось: «Следует отметить, что в Иркутске не проходит дня и ночи, чтобы не было совершено преступления».

Но до Восточной Сибири нашему герою еще пилить и пилить. А пока по приезде в Челябинск Наполеоныч нанимает извозчика и на уточнение: «В какой гостинице ему желательно поселиться?», — просит отвезти «где потише и почище». Возница доставляет композитора в невеликий, всего на десять номеров, местный «Метрополь», что на улице Азиатской. И вот там-то…

Да уж, и совпадение, и сама история, что и говорить, абсолютно киношные:

«…Самым любопытным, для меня лично, в Челябинске осталось с памяти гостиница «Метрополь», где я остановился, и ея хозяин Поляков.

Итак, позвольте мне представить вам хозяина гостиницы г-на Полякова, бывшаго московского шулера, высланного сюда за мошенничество. Было время — увы — когда я отдал дань зеленому полю. И вот, в лице Полякова, я узнал того господина, котораго как-то «под утро» сильно били в одном из московских игорных притонов, т.-е. клубов. Я его сейчас же вспомнил. Он пришел ко мне в комнату и поведал, что его дела здесь, в Челябинске, идут недурно и, что он имеет еще «порядочный заработок со стороны» (что это был за «заработок», я узнал только в 1909 году, после того как его арестовали в Новониколаевске). Он оказался в то время не только содержателем гостиницы, но также и организатором шайки грабителей, грабившей и убивавшей прохожих на большой дороге. Следствие также выяснило, что он своих постояльцев в гостинице не раз усыплял каким-то дурманом и затем грабил. Я как-то уцелел. Никогда не знаешь, где найдешь и где потеряешь! Благодаря почтенному Полякову, я в Челябинске узнал массу тайн «московских клубов» и помню до сих пор два его афоризма:

1. За каждым столом в клубе, где играют в азартную игру, сидят 2–3 человека «игроков» — остальные бараны. 2. Счастье бывает только в коммерческих играх. В азартной игре все зависит от «умения». Недурно!..

В челябинском клубе он играл всего только один раз, но при этом показал такой «фейерверк», что его туда больше не пустили. Да и мне он показал несколько изумительных по ловкости карточных «трюков». Одним словом, он перед виселицей мог бы, как Нерон, воскликнуть: «Какой артист погибает!»…»

Криминальные подробности сибирского периода жизни г-на Полякова Вильгельм Наполеонович узнает лишь год спустя.

Из газеты «Русское слово», 26 августа 1909 года:

«ЕКАТЕРИНБУРГ, 25, VIII. В Новониколаевске арестован некий Поляков, организатор и участник крупных грабежей, проживавший по пяти подложным паспортам. В последнее время Поляков содержал в Челябинске меблированные комнаты «Метрополь», где, совместно с своей сожительницей, с помощью одурманивающих веществ обирал гостей».

Но пока светлый день Пасхи 14 апреля 1908 года наш герой начнет с того, что разговеется с хозяином гостиницы, его супругой, племянницей и гостями шулера-душегуба — двумя священниками и местным приставом. Вот уж воистину — причудливо тасуется колода.

На следующий день Гартевельд, «уступая просьбам челябинских друзей», отыграет в местном Народном доме сольный фортепианный концерт. Или… не отыграет? Вполне могло статься, что после дня обильного разговения и разгуляева челябинский похмельный народец и в самом деле предпочел остаться «лечиться» дома, а не тащиться, причем за свои кровные, на фортепианный концерт заезжего иностранишки. Грубо говоря: предпочел Григу… брагу? Строю подобное предположение не на пустом месте и предоставляю слово вышепомянутому челябинскому краеведу:

«…Еще в начале прошлого века челябинцы не очень-то любили тратить много денег на культурный досуг. Знаменитый трагик Рафаил Адельгейм, например, выступал при полупустом зале, а Вильгельм Гартевельд, собиратель и пропагандист каторжного фольклора (предтеча нынешнего шансона), и вовсе вынужден был отменить концерт из-за того, что было продано слишком мало билетов».

Владимир Боже приводит точную дату отмененного концерта Гартевельда — 13 мая 1909 года. Причем выступать Вильгельм Наполеонович планировал не соло, а со своими хорошими знакомыми — оперной певицей Натальей Южиной-Ермоленко и ее супругом певцом Давидом Южиным. Но концертанты, как сказано выше, отменили выступление из-за плохих сборов[30], и тем досаднее Наполеонычу было впоследствии читать восторженные газетные рецензии о челябинском концерте Анастасии Вяльцевой, на котором «публика бесновалась», певица «много бисировала», а общий сбор составил полторы тысячи рублей (огромная по местным меркам сумма).

Н. С. Ермоленко-Южина(1881–1937). Оперная певица (драматическое сопрано).

После смерти супруга (Дмитрия Южина) в конце 1923 года эмигрировала в Париж

А у Гартевельда с Анастасией Дмитриевной — особые счеты. Все началось с того, что, будучи уже признанной королевой российской эстрады, Вяльцева выказала желание попробовать свои силы в оперном искусстве. С коей целью она взялась брать уроки у видных профессоров по вокалу и даже съездила в Италию к профессору Марти, чтобы «поправить недостатки в постановке голоса».

Звезда эстрады начала XX века Анастасия Дмитриевна Вяльцева (1871–1913)

Заключив контракт с антрепренером театра «Буфф», Вяльцева дебютировала в оперных спектаклях, исполняя партии в «Кармен», «Миньоне» и «Самсоне и Далиле». Невзыскательные поклонники в прямом смысле ломились на эти представления, вынося входные двери, тогда как профессионалы презрительно морщились. В числе последних — Наполеоныч. Когда же в газетах появились сообщения о том, что госпожа Вяльцева подписала договор с московской оперой Солодовникова и в скором времени собирается солировать в рубинштейновском «Демоне», Гартевельд не смог более молчать. И разразился сверхзлобной статьей в журнале «Театр и искусство»:

«На сцену оперы и драмы врываются в последнее время элементы, которые далеки от искусства… Щедрин как-то ворчал о том, что «чумазый идет», я же говорю людям искусства: «Берегитесь! “Несравненная” идет!»

Вяльцева, разумеется, оскорбилась. И опубликовала в газете «Новости дня» ответное письмо Гартевельду:

«На такое оскорбление, брошенное мне без всякого права… чем могу ответить я, слабая женщина?! Скажу лишь, что всякому, сколько-нибудь знающему закулисную жизнь, должно быть понятно, как труден для меня переход в оперу; намерение же это отнюдь не может быть порицаемо, а, скорее, наоборот».

Тем не менее вскоре Дирекция московской оперы Солодовникова объявила артистке, что «ввиду поднятого печатью шума» отказывается выпускать ее в роли Демона из одноименной оперы г-на Рубинштейна. С этого момента Вяльцева свернула оперные эксперименты и возвратилась на более комфортную для нее эстраду. Коему возвращению, как видим, немало поспособствовал наш шведский товарищ. А уж с чего он столь агрессивно взъелся на Анастасию Дмитриевну, нам неведомо. Хотя, возможно, и не было в этом конфликте ничего личного. Только музыка. Учитывая, что тогдашние профессиональные критики и в самом деле отмечали, что на оперной сцене Вяльцевой «вредил несколько носовой тембр голоса», столь ценившийся при исполнении цыганских романсов.

* * *

Ну да то дела прошлые. Посему вернемся в апрель 1908 года, в Челябинск. Не так уж важно — состоялся ли концерт Гартевельда в местном Народном доме. На мой взгляд, гораздо интереснее прочесть о еще одной, весьма занятной и снова с криминальным душком челябинской встрече Вильгельма Наполеоновича, которая случилась в гостинице г-на Полякова в один из дней пёстрой недели[31]:

«…Господин Альфред из Варшавы с чувством пожал мне руку и произнес:

— Если пан позволит, то я могу сказать вам хорошее слово.

— А в чем дело? — спросил я.

— Позвольте зайти в ваш апартамент, — сказал «Альфред из Варшавы», — складнее можно разговор держать.

Я согласился. Мы вошли ко мне, и я спросил Альфреда, в чем будет состоять его «хорошее слово» по отношению ко мне.

— Видите ли, — начал он, — я с малого детства имею страсть делать хорошим людям добро. В Варшаве меня не поняли и сослали сюда. Вы, пан, хотите, как я узнал, на Пасху дать здесь «игральный» концерт, а между тем, у вас здесь конкуренция.

— Какая же такая конкуренция? — спросил я.

— Да разве пан не знает, что против Народного дома строят цирк, который будет иметь представление на Пасху?

— Да я видел, — ответил я, — что там строят какой-то временный, деревянный цирк; но какая же это «конкуренция» и при чем же здесь вы? — удивился я.

— А вот, видите ли, пан, — сказал Альфред, — я могу сделать так, что никакой конкуренции вам не будет. Я, — сказал он шепотом, — по специальности поджигатель. За какие-нибудь 50 рублей цирк будет гореть как свечка. Работа будет чистая, без обмана. Вы слышали, на прошлой неделе в Миассах мельница горела? А вы думаете, чья это работа? Конечно, моя! Я работаю здесь для многих фабрик и заводов, и все довольны мной.

Я сердечно поблагодарил господина Альфреда за его доброту ко мне и высказал сожаление, что мне придется отказаться от его услуг, прибавив, что следовало бы его познакомить также с очень милым человеком — с местным исправником. Он встал и уходя сказал:

— Эх, пан, я к вам всей душой, а вы такие нехорошия слова говорите!»

Между прочим, российское уголовное право в дореволюционных своих актах выделяло поджог как самостоятельный состав преступления, относя его к разряду тяжких. Так что шутки шутками, но господин Альфред, желая приподняться на пятьдесят рублей, рисковал очень серьезно. И дело здесь не только в реальности срока. Помните слова Гартевельда о том, что «суд Линча» на Урале не хуже, «чем на родине Брет-Гарда»? Именно так оно и было. Имели место реальные случаи, когда захваченного на месте поджога злоумышленника толпа, верша самосуд, бросала в огонь. Живьем. И, кстати сказать, пребывая в Челябинске, Вильгельм Наполеонович оказался невольным свидетелем схожей народной расправы:

«…Как-то на Страстной неделе я сидел у милейшего человека Челябинска — земского начальника г. Зеленского и пил чай. Вдруг с улицы послышались крики и мы увидели грязного и оборванного человека, старающегося убежать от своих преследователей. Оказалось, что человек этот вытянул у кого-то в казначействе из кармана три рубля. Перед домом г-на Зеленского его настигла толпа и, несмотря на наше старание защитить его, через 5 минут перед нами лежал окровавленный труп.

Жестокие нравы!..»

Екатеринбург

16 апреля Вильгельм Наполеоныч покидает Челябинск и железной дорогой отправляется в Екатеринбург. Поскольку воспоминание о пребывании в уральской столице уместилось у Гартевельда всего в один абзац, процитирую его целиком:

«…В Екатеринбурге я с огромным удовольствием провел 4 дня. Не даром этот город зовется «Столицею Урала». Превосходная гостиница, интересный музей, прекрасный театр, чистота и удобства — все говорит о высокой культуре города. Если сравнивать Златоуст с жалкой нищей, Челябинск — с хулиганом, а Тюмень — со старой торговкой, то Екатеринбург приходится сравнить с гордой, нарядной красавицей».

Что ж, сказано и красиво, и образно. Вот только этой самой «красавице» наш герой отчего-то уделил всего несколько дней и далее поспешил изменить ей со «старой торговкой» Тюменью. И где, спрашивается, логика? В Златоусте Гартевельд проторчал почти неделю, в Челябинске — чуть меньше, а в весьма фешенебельном, по местным меркам, Екатеринбурге — всего четыре дня.

О-ох, что-то мутит наш Наполеоныч!

Тюмень

В Тюмени Гартевельд объявляется в начале 20-х чисел апреля и позднее оставит об этом городе — мало того что столь же, как в случае с Екатеринбургом, краткую, так еще и весьма нелицеприятную запись:

«…город решительно ничем не отличается. Единственная его достопримечательность, пожалуй, это купец Текутев, прославленный своим богатством, невероятною скупостью и легендарным самодурством. Во время моего пребывания его не показывали, о чем очень сожалею. Политических ссыльных — масса. Их показывают везде».

На этом описание Тюмени у Наполеоныча практически и заканчивается. Разве что далее встречаем справку о местном транспортном сообщении:

«…Тюмень стоит в тупике. Здесь кончается железная дорога, и больше «податься некуда»[32]. Сообщение зимой с Тобольском поддерживается только на лошадях. Летом же ходят пароходы Сибирского Пароходного Общества. Они совершают огромные рейсы по Туре, Тоболу, Иртышу, Оби и т. д. вплоть до Семипалатинска (через Омск). Весь рейс они делают в 20 суток».

Тюмень. Пристань Западно-Сибирского пароходства

Что и говорить — для описания Тюмени маловато, учитывая, что город имеет довольно богатую историю, будучи основанным еще в 1586 году московскими воеводами Иваном Мясным и Василием Сукиным на месте крепости Чинга-Тура. А уж за историю тюремно-каторжную и говорить не приходится…

* * *

Уже в XVII веке в Тюмени существовала пересыльная тюрьма, через которую прогоняли, по сути, весь народец, высылаемый на каторгу в Сибирь. В 1783–1786 гг. по указу Екатерины II в городе был организован тюремный острог для отбывания наказания уголовных преступников, а также для временного содержания пересыльных арестантов. Через этот острог прошли Достоевский, Чернышевский, Короленко и другие представители «творческой интеллигенции». В середине XIX века острог переименовали в Тюремный замок, а затем он получил название Центральной тюменской пересыльной тюрьмы. С проведением Сибирской железной дороги тюрьма утратила статус пересыльной и сделалась уездной. И была, похоже, так себе. Да что там — дрянь тюрьма!

Из газеты «Русское слово», 24 декабря 1910 года:

«Тюрьма переполнена… Спят на полу… Пища очень плохая… Врач посещает тюрьму редко…»

Так как описание Тюмени у нашего героя отсутствует, предлагаю взглянуть на нее глазами Ивана Белоконского. Хотя он побывал здесь за двадцать с лишком до Гартевельда лет, думается, с того времени принципиальных изменений не случилось.

«…Как и всякий русский город, Тюмень начинается самым необходимым для порядка зданием — белой каменной тюрьмой, окруженной каменною же высокой стеной; тюрьма находится влево от дороги; направо — длинный, грязный, старый этап. <…> Партии, останавливаясь в этой тюрьме, ждут дальнейшей отправки, которая бывает раз в неделю; отправляют арестантов отсюда опять на барже до Томска. Тюмень расположена на неровной местности холмистой, благодаря чему и улицы тоже неровные, за исключением двух-трех в центре города. Достопримечательностей не имеется, если не считать бывших татарских укреплений, от которых остались лишь чуть заметные развалины, носящие в одном месте название «Царев город». С административной точки зрения Тюмень особенной роли не играет, обладая лишь правом распределения ссыльного элемента по городам и весям Сибири. Для чего в городе имеется «приказ о ссыльных», куда сообщают сведения буквально о каждом ссыльном, назначен ли он в Восточную или Западную Сибирь, — все равно…»

Казалось бы — вот оно, раздолье для научно-исследовательской деятельности Гартевельда? Опять же «ссыльных показывают везде»? Тем не менее о тюменской песенной этнографии — молчок. Тому же г-ну Текутьеву — и то сыскалось упоминание. А вот местной тюрьме — ни словечка.

* * *

А вот, право, не знаю: с чего вдруг милейший Вильгельм Наполеонович так взъелся на почтеннейшего Андрея Ивановича Текутьева?

На человека, который за два года до визита Гартевельда за свою благотворительную деятельность был удостоен звания «Почетный гражданин города Тюмени». Причем сам Николай Второй своим указом подтвердил это высокое звание и «благословил» выставить портрет Текутьева в зале Думских собраний Тюмени.

Перечислю лишь малую толику благодеяний Андрея Ивановича:

— в 1892 году на свои средства построил каменный театр и содержал его до конца жизни;

— в 1899 году отдал верхний этаж своего дома на углу улиц Водопроводной и Хохрякова для размещения трех народных училищ;

— в 1904 году построил двухэтажную каменную больницу на 128 мест;

— в 1906 году на свои деньги приобрёл для города рентгеновский аппарат;

— в 1913 году пожертвовал 1000 рублей на строительство тюремной школы и т. д.

Так что обвинения Гартевельда в части «скупости» тюменского магната, мягко говоря, беспочвенны. Что же касается «самодурства»… Ну, если очень условно, то к таковому можно отнести, например, увлечение Текутьева карточной игрой с использованием… оригинальной колоды карт. Об этом эпизоде из жизни Андрея Ивановича я прочел в современном журнале «POKER GAMES»:

«Предприимчивое сибирское купечество очень любило поиграть в такие игры, как дурак, Сидор и Акулина, раскинуть пасьянс. Помимо интереса, т. е. денежного выигрыша, некоторые из них использовали карты для психологической разгрузки. Особенно преуспел в этом известный городской меценат, купец первой гильдии Андрей Иванович Текутьев.

Сто лет назад он заказал в Иркутске дюжину колод игральных карт с фотопортретами купцов из Екатеринбурга, Перми, Семипалатинска и даже Харбина. Каждый из реальных конкурентов именитого купца изображался на картах в качестве короля или валета той или иной масти. На «дамских» картах фигурировали либо жёны текутьевских обидчиков, либо купчихи, сами по себе порядком насолившие Андрею Ивановичу. Интересно, что джокером во всех колодах являлся сам Текутьев.

Заказчик работой остался доволен и уплатил мастерам 183 рубля 37 копеек. Получив заказ на руки, Текутьев частенько резался в карты, предпочитая дурака или мушку. Он испытывал жуткое удовольствие, побивая картами именных королей, дам и валетов. Особо занимала его игра в душу. Он вытягивал её из своих конкурентов с помощью обычных тузов или самоличного джокера.

Картёжные занятия купца не ускользнули от внимания полиции. Знал о них и начальник Тобольского губернского жандармского управления полковник Вельц. Он ничего предосудительного в купеческой забаве не нашёл и приказал тюменскому жандармскому унтер-офицеру Алексею Прелину «впредь рапортами на сей счёт не беспокоить»…»

Тюмень. Тюрьма

И чего? По мне, так подобного рода человеческая слабость еще не повод, чтобы ополчиться на чудаковатого магната-мецената… Ну да бог с ним, с Текутьевым. Вернемся к нашему герою и обратимся к фразе, которой он завершает свой рассказ о пребывании в Тюмени:

Андрей Иванович Текутьев

«…В Тюмени я, по личным делам, прожил довольно долго. И не раз посетив этапы ссыльных, я только 29 июня сел на пароход «Казанец», с которым и уехал в Тобольск».

* * *

Вот те раз! Выясняется, что посвятивший Тюмени всего два абзаца, не раз посетивший этапы ссыльных, однако не поместивший в свой итоговой сборник ни одной песни с пометкой «тюменская», Гартевельд, тем не менее, провел в этом городке целых два месяца. Что же за такие личные дела нарисовались у нашего героя в городе, «решительно ничем не отличающемся»?

Сольные фортепианные выступления отметаем сразу. Ну, один раз, ну пару-тройку — еще куда ни шло. Но! Не два же месяца кряду потчевать местную, пускай даже и неискушенную публику своим исполнительским мастерством?

Быть может, здесь, на месте, ему подвернулась какая-то выгодная халтура? Но какая? К слову, театр в Тюмени имелся — он был основан еще в 1858 году, а с начала 1890-х его попечителем сделался тот самый Текутьев, которого нашему Наполеонычу «не показывали» и о котором он столь нелестно отзывается.

Может, организовывал мастер-классы или давал экспресс-уроки игры на фортепиано дочери местного толстосума? Ну, как вариант.

А может… т-сс!.. женщина? Некое, как тогда выражались, приключение на романтической подкладке? Из разряда тех, о которых не пристало распространяться публично? Что ж… как одна из версий — вполне себе. И что с того, что в Москве осталась молодая супруга? Наш Наполеоныч, судя по всему, тот еще ходок.

Но вот что интересно: предисловие к своему песенному сборнику Гартевельд начнет следующими словами: «Песни, собранные здесь, являются результатом моего путешествия по Сибири летом 1908 года, куда я ездил с целью записать песни каторжан, бродяг и инородцев Сибири». Обращаю внимание на слово «летом». Но ведь в свое путешествие Гартевельд, как мы выяснили, выдвинулся еще в первых числах апреля? Получается, период «апрель-май» — он как бы не в счет? Быть может, эти поездки, чередующиеся как короткими, так и сверхдлительными остановками, не более чем присказка к сказке, которая начнет складываться у Гартевельда лишь по прибытии в Тобольск? Но тогда вопрос: зачем ему потребовалось выезжать из Москвы загодя? Причем на целых три месяца? «Ты куда, Одиссей? От жены, от детей?»

Лично у меня нет ответа. Разве что выдвину еще одну версию:

Могло так статься, что из Москвы Гартевельд выехал, еще не имея на руках полного комплекта сопроводительных документов. Тех самых, что должны были обеспечить беспрепятственный проход в «труднодоступные места». Возможно, предполагалось, что бумаги нагонят его в пути. А именно — в Тюмени. Но в силу бюрократических проволочек на их получение, равно как на последующие согласования и утрясания, у Гартевельда и ушли два тюменских месяца?[33] Возможно, как раз по этой причине (отсутствие надлежащим образом выправленных бумаг) нашего героя и не допустили на территорию «режимного объекта» в Златоусте?

В принципе, данная версия не противоречит всем вышеприведенным. В том смысле, что за время вынужденного творческого простоя Вильгельм Наполеоныч вполне мог скрашивать деньки и халтурами, и флиртами. В конце концов, как мудро заметил пьяный батюшка в «Неуловимых мстителях»: «Все мы немощны — ибо человеце суть». Но еще больше запутывает ситуацию гартевельдовское высказывание о подготовке к сибирскому вояжу, с которого мы начали повествование. Напомню:

«…идея собирания сибирских песен бродяг и каторжников пришла мне на ум в 1905 году в Москве, куда в то время попали две такие песни, поразившие меня. И вот я воспользовался своей поездкой по Сибири, чтобы познакомиться более подробно с этой оригинальной своеобразной песней и получить эти мотивы, так сказать, из первых рук, непосредственно от их создателей».

Здесь ключевые слова — «воспользовался своей поездкой». И вот что сие значит? Означает ли оное высказывание, что изначально Гартевельд собирался в Сибирь по неким своим делам, которые и были для него основным блюдом? К коему этнографо-песенная нагрузка прицепилась сугубо в качестве гарнира? Впрочем, повторюсь: всё вышеизложенное-тюменское — исключительно из области догадок и фантазий. А вот факты…

* * *

А факты таковы, что лишь 29 июня 1908 года Вильгельм Наполеоныч погрузился на пароход и отправился в Тобольск.

Пароход «Казанец», на котором путешествовал В. Н. Гартевельд

«…Пароход «Казанец» было судно старое и неважное. Но по другим сибирским рекам встречаются еще худшие пароходы. Кормят сносно и не дорого. Путь из Тюмени идет сначала по Туре (чрезвычайно маловодной), потом пароход входит в Тобол и только близ самого Тобольска прорезывает волны широкого и глубокого Иртыша. Публика на пароходе была довольно невзрачная. В 1-м классе ехало, кроме меня, человек 5–6. Большинство палубных пассажиров состояло из сибирских крестьян или, как их здесь насмешливо зовут — чалдонов…»[34]

Походя отметив, что наш герой, ни в чем себе не отказывая, путешествует первым классом, снова обратимся к тексту неоднократно помянутого на этих страницах Джорджа Кеннана. В книге американца также встречается схожий транспортно-географический абзац. Он же — своего рода размышления витязя, стоящего на тюменском распутье у придорожного камня-указателя:

«У путешественника, желающего отправиться из Тюмени в Восточную Сибирь, есть возможность выбрать один из трех маршрутов, значительно отличающихся один от другого; первым, который можно назвать северным, или речным, следуют пароходом вниз по Иртышу и вверх по Оби до Томска; второй, так называемый средний, или зимний, идет по Большому Сибирскому почтовому тракту через Омск, Каинск и Колывань; и третий, южный, или степной, проходит через Омск, Павлодар, Семипалатинск и Барнаул… Каждый из маршрутов имеет некоторые преимущества перед другими. Так, средний маршрут является самым коротким, но также самым известным и чаще употребляемым. Северный же маршрут менее известен и им удобнее и выгоднее пользоваться летом; но он ведет по скучным, малозаселенным северным районам».

Кеннан и его спутник выберут «туристический маршрут № 3». А вот наш Вильгельм Наполеонович предпочтет вроде бы более скучный летний, вариант № 1. И не прогадает: Тобольск в части каторжного фольклора оказался весьма урожайным местом.

Тобольск

Тобольск. Памятник Ермаку

В Тобольск наш герой прибыл утром 1-го июля. Поспев аккурат к свежему номеру газеты «Сибирская жизнь», которая в этот день, пускай и с двухнедельным запозданием, сообщила о падении Тунгусского метеорита. (Вернее, о некоем загадочном природном явлении, произошедшем в районе реки Подкаменная Тунгуска.) Нет-нет, этот факт в воспоминаниях Гартевельда не приводится. Но представляется мне, что как человека пытливого Вильгельма Наполеоновича подобная заметка наверняка заинтересовала.

Тобольск и Тюмень — фактически близнецы-братья. В том смысле, что Тобольск стал вторым русским городом в Сибири, будучи основанным всего на год позже Тюмени. В каких-то 15–17 километрах от Тобольска находилась столица Сибирского ханства — Искер, где случилась решающая битва дружины Ермака с татарским войском. В этих же краях Ермак Тимофеевич и погиб. В честь этого события в 1839 году в Тобольске был поставлен памятник, о котором наш Вильгельм Наполеоныч высказался следующим образом: «Памятник в Тобольске есть только один — Ермаку, недалеко от того места Иртыша, где он утонул. Памятник очень невзрачный, в виде обелиска, над обрывом в верхней части города».

…в Сибирь жестокую далеко

Судом я буду осужден,

Где монумент за покоренье

В честь Ермака сооружен[35]

…За год до открытия памятника Ермаку в городе построили сохранившийся до наших дней Тюремный замок, служивший в качестве пересыльно-каторжной тюрьмы. И если еще в XVIII веке делами сибирской ссылки занимался столичный, так называемый «Разбойный приказ», то в 1829 году эти дела передали созданному в Тобольске «Приказу о ссыльных». С этого времени тобольский «Приказ» занимался учетом всех поступающих ссыльных и распределением их по Сибири. Помимо все тех же Достоевского, Чернышевского и Короленко, отметившихся транзитом и здесь, в разное время в Тобольске не по своей воле побывали протопоп Аввакум, декабристы Анненков, Кюхельбекер, Муравьев, писатель Радищев, государственный деятель Сперанский, последний российский император Николай II со своей семьей и другие интереснейшие персонажи[36].

А вот как описывал тобольскую тюрьму Сергей Максимов, которому довелось побывать в этих местах за полвека до визита Гартевельда:

«…Тюрьма тобольская, несмотря на то, что играла как будто неопределенную роль как место временного помещения, как бы роль проходного только постоялого двора, — важна была для проходящих партий главною стороною: коренною и самостоятельною наукою — наукою жизни в ссылке, на каторге, на поселении и на тех же этапах. У тюрьмы тобольской своя история, оригинальная и поучительная, история, могущая служить прототипом для всех российских тюрем. Это — резервуар, куда стекались все нечистоты, скопившиеся во всех других русских тюрьмах. Ее и на каторге разумели в том же смысле, как разумеют Москву другие города, торгующие тем же товаром, по тем же самым приемам и законам. Тобольская тюрьма сама даже некогда исполняла роль каторжного места и соблюдала в своих стенах прикованных на цепь, к тачке и проч…»

Тобольск. Каторжная тюрьма № 1

К моменту визита Гартевельда в Тобольске существовали две каторжные тюрьмы, формально еще носившие негласный статус уголовных, так как вплоть до лета 1906 года политических сидельцев здесь почти не было. Но затем местные тюрьмы начали быстро менять окрас, превращаясь из уголовных в уголовно-политические. И все же уголовники пока продолжали, выражаясь современным криминальным жаргоном, «держать местную зону». Так что для фольклорной миссии Гартевельда посещение тобольских тюрем сулило большие надежды. И оные оправдались вполне: из Тобольска Вильгельм Наполеонович увез ворох впечатлений. Самое главное — открыл счет собранным каторжным песням. Одна из жемчужин его коллекции — «Подкандальный марш» — родом как раз из Тобольска.

* * *

Итак… Ранним утром 1-го июля 1908 года пароход «Казанец» подошел к пристани Тобольска. Осмотрев городок с палубы, Вильгельм Наполеонович, демонстрируя отменное знание русских поговорок, вынес краткое резюме:

«…когда пароход причалил к пристани, я невольно сказал сам себе:

— Да, это тот край, куда Макар телят не гонял!

Уже на пристани я увидел ссыльных…»

Странное дело: а вот у некогда прибывшего в Тобольск водным же путем Ивана Белоконского эмоции от открывшегося с палубы вида на город оказались на порядок позитивнее. И это при том, что, в отличие от Гартевельда, будущий автор книги «По тюрьмам и этапам» попал в город не по своей воле. Будучи принудительно выслан в Восточную Сибирь:

«…мы увидели вдали красивый г. Тобольск. Блеснувшие главы многих церквей и расположение одной части города на горе напомнили нам Киев, когда посмотреть на него с Днепра; подгорная, главная часть Тобольска, показалась нам похожею на Подол Киева. Все любовались городом…»

Вот тебе и Макар с телятами! В жизни Гартевельда так много связано с Киевом, но схожих ассоциаций отчего-то не возникло. Впрочем… Первое впечатление, оно ведь от многих факторов зависит. Может, наш Наполеоныч в то утро просто не выспался? Или желудком страдал? Всякое в пути случается. Тем более — в столь долгом пути.

Поскольку бытописанию тобольских мест заключения, заведенным в них порядкам, правилам и царящим там нравам мы уделим место в следующей главе, покамест сосредоточимся непосредственно на исследовательской деятельности нашего героя. Довольно с нас безрадостной жизненной прозы — поговорим о поэзии и музыке. А там, глядишь, и сами запоем.

Начну с неприятного открытия, сделанного Гартевельдом непосредственно по прибытии на место. Открытие заключалось в том, что в Сибири народная песня… отсутствовала. То есть — абсолютно!

«…сибиряки при всех их несомненных достоинствах, при их энергии, их большом предпринимательском чутье и выносливости, крайне немузыкальны и совершенно не поют. В сибирской деревне, даже самой богатой и наиболее развитой в том отношении, что туда проникла техническая культура века, вы услышите лишь ту же самую частушку с ея примитивным напевом и массой (замечу в скобках) фривольно-циничных прибауток на деревенско-общественные темы».

Здесь невольно вспоминается эпизод из советской музыкальной кинокомедии «Шла собака по роялю» (1978): в деревню Берсеневку приезжает старичок-собиратель фольклора, и местный председатель стыкует его с бабкой Меланьей. Аккомпанируя себе на балалайке, та затягивает: «А у тебя-аяя, ну правду, Зин, в семидеся-а-а-том был грузин». На резонное замечание этнографа: мол де, это не нужно, это Высоцкий, Меланья парирует: песня эта — народная, с автором её отец был знаком лично.

В общем, по прибытии в Тобольск Гартевельд в полный рост столкнулся с таким социальным явлением, как, выражаясь высоким штилем, «вытеснение фольклора массовой культурой». Столкнулся, в принципе, предсказуемо. Но явно не ожидая, что масштабы сего процесса окажутся столь велики. Помните наши размышления по поводу победоносного шествия фабричной частушки по всем музыкальным фронтам? Вот это как раз он — тот самый случай. Причем подобное вытеснение началось далеко не вчера. Тот же Иван Белоконский зафиксировал подобный культурологический факт много раньше:

«…у сибиряка нет ничего своего, оригинального: все наносно и, к несчастию, сюда занесено ссыльным элементом большию частию худшее. Послушайте песню сибиряка. Вы услышите перевранные «романсы», изуродованные до неузнаваемости песни малорусская, великорусская и «книжная», если можно так выразиться, т. е. заимствованный из различного рода «сборников» и «песенников». Темные леса, реки широкие, степи необъятные не тронули души сибиряка, и он на берегах Енисея орет «вниз да по матушке по Волге»; говорим «орет» потому, что сибиряк и петь-то хорошо не умеет. Идите на свадьбу: там все французское с азиятским: китайские церемонии, благодаря чему ранее трехкратного приглашения есть не полагается, французския кадрили, полуазиатские, полуевропейские костюмы, русское пьянство, непременно с мордобоем, и все это начинается и кончается действительно удалою, ухарскою, бешеною ездою с бубенцами, колокольцами и криком на все село или город…»

На первый взгляд — катастрофа. Полный провал гартевельдовской песенной миссии.

Ну да не все так плохо. Тут же на месте выяснилось, что…

«…единственными носителями музыкальной культуры в этом крае, как это ни странно, являются каторжники, бродяги и беглые, в особенности эти две последние категории».

* * *

В тобольский период знаковым и отчасти судьбоносным для Наполеоныча оказалось знакомство с каторжанином по фамилии Мурайченко. Знакомство, естественно, санкционированное начальником местной тюрьмы г. Могилевым.

В миру (до посадки) Мурайченко — этот «коренастый мужчина лет около 45, с легкой проседью, живыми маленькими глазками и с сильным малороссийским акцентом» был священником. Неудивительно, что в тобольском остроге ему досталась почетная должность регента церковного хора. Осужденный к двадцати годам (!) за изнасилование (!), сей регент, по словам Гартевельда, оказался «человеком ценным» и, что немаловажно, «на хорошем счету у начальства». Так что вынужденное каторжное регентство Мурайченко оказалось весьма кстати. Ибо, как уже на месте выяснил Вильгельм Наполеонович, «гармонизация в русских арестантских песнях почти сплошь построена на церковный лад».

Бродяга на воле. Из альбома «Типы и виды Нерчинской каторги», НРБ

Во многом благодаря Мурайченко в гартевельдовском сборнике «Песни каторги» появились, в том числе, тексты таких ныне бесспорных хитов, как «Славное море, священный Байкал» и «В пустынных степях Забайкалья». В примечании к первой Гартевельд укажет: «Каторжанин Тобольской каторги Мурайченко назвал эту песню «Песнь обер-бродяги»[37], а вторую просто пометит как «тобольская». Так, с легкой руки малороссийского священника-насильника и стараниями шведского композитора-этнографа нотные записи этих двух «байкальских» песен вскоре доберутся до столичных городов империи, где мгновенно приобретут новую жизнь и широчайшую известность. И с тех пор прочно войдут в классический песенный репертуар — как признанных мастеров сцены, так и рядовых любителей хоровых упражнений в ходе частных застолий и возлияний. То бишь получается, что эти, уже на уровне подкорки заложенные в нас песни существуют именно в мелодической интерпретации Гартевельда!

Но удивительное дело: весьма подробно описывая в своей книге процесс работы с каторжным хором Мурайченко, именно этим двум песням Гартевельд не уделил ни словечка. Хотя, казалось бы, с учетом последующего колоссального интереса публики имело смысл как раз на них-то остановиться особо. Равно как остается загадкой — знал ли Гартевельд, что песни эти являются не имярек-народными, а, минимум в части текста, имеют конкретных авторов?

Стихотворение «Думы беглеца на Байкале» («Славное море — священный Байкал» будет процитирован) в 1848 году написал сибирский поэт, путешественник, этнограф, автор якутско-русского словаря Дмитрий Давыдов (1811–1888). Десять лет спустя этот текст будет опубликован в петербургской еженедельной газете «Золотое руно», с которой Давыдов сотрудничал в качестве сибирского спецкора, а еще через пять лет в журнале «Современник» выйдет статья литературного критика и публициста Максима Антоновича «Арестанты в Сибири». В этой статье текст «Славное море — священный Байкал» будет процитирован уже как… образец творчества сибирских узников. Чуть ранее его же, и — тоже как пример тогдашней песенно-тюремной лирики, зафиксирует Сергей Максимов: возвращаясь из Амурской экспедиции, он, по специальному поручению, занимался изучением сибирской тюрьмы и ссылки. В дальнейшем Максимов опубликует трехтомный исследовательский труд «Сибирь и каторга», куда поместит особый раздел, посвященный тюремным песням, где не обойдет вниманием и «Славное море»:

«…некоторым достоинством и даже искусством, обличающим опытного стихотворца, отличается одна песня, известная в нерчинских тюрьмах и предлагаемая как образчик туземного, сибирского творчества. Песню подцветили даже местными словами для пущего колорита: является омулевая бочка — вместилище любимой иркутской рыбы омуля, во множестве добываемой в Байкале и, в соленом виде, с достоинством заменяющей в Сибири голландские сельди; слышится баргузин, как название северо-восточного ветра, названного так потому, что дует со стороны Баргузина, и замечательного тем, что для нерчинских бродяг всегда благоприятный, потому что попутный. Наталкиваемся в этой песне на Акатуй — некогда страшное для ссыльных место, ибо там имелись каменные мешки и ссыльных сажали на цепь, Акатуй — предназначавшийся для безнадежных, отчаянных и почему-либо опасных каторжников. В середине песни вплываем мы и в реку Карчу — маленькую, одну из 224 речек, впадающих в замечательное и знаменитое озеро-море Байкал.

Славное море, привольный Байкал![38]

Славный корабль — омулевая бочка!

Ну, баргузин, пошевеливай вал,

Плыть молодцу недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,

Душно мне было в горах Акатуя!

Старый товарищ бежать пособил:

Ожил я, волю почуя…

Вот, стало быть, и барин какой-то снизошел подарком и написал арестантам стихи, на манер столичного способа, к которому прибегали стихотворцы и водевилисты, желавшие приголубить и задобрить трактирных половых, банщиков и клубных швейцаров».

Чутье опытного исследователя не подвело — Максимов раскусил авторское, профессиональное происхождение сего песенного текста. Ошибся только в «масти» — деятельный трудяга, человек самых разносторонних интересов Владимир Давыдов был в жизни кем угодно, но только не барином.

Что же касается песни «В пустынных степях Забайкалья», ее текст как весьма популярный среди каторжан Восточной Сибири за двадцать лет до Гартевельда привел в своей книге «По тюрьмам и этапам» Иван Белоконский (1887)[39]. Но она, как и в случае с «Думами беглеца на Байкале», столичному читателю тогда, что называется, не легла на душу. Не запала, не прозвучала. Помните, мы уже говорили: лучше один раз спеть, чем сто раз прочитать? Все правильно. Как недавно писала в своей монографии доктор исторических наук, профессор НГПУ Наталья Родигина, «большинство исследователей обращаются только к текстам песен, практически игнорируя их мелодии, что объясняется отсутствием представлений о методах работы историков с песней как целостным феноменом культуры». Что ж, в таком случае остается лишь снять шляпу перед нашим Наполеонычем — уж он-то знал толк в мелодиях!

Иное дело — сохранил ли Гартевельд их в исходном (подлинном) виде, записав музыкальные решения в формате «один к одному»? Или все-таки внес некие собственные, композиторские фишечки и мулечки? Увы, этого мы теперь никогда не узнаем. Ну да — в любом случае, низкий поклон вам, Вильгельм Наполеонович! И за «бродягу, судьбу, проклинающего», и за «славный корабль — омулевую бочку»…

* * *

Осенью 2013 года на Байкале на смотровой площадке Куркутского залива поставили памятник герою песни «По диким степям Забайкалья» — БРОДЯГЕ. По замыслу авторов, четырехметровый великан как бы застыл над кручей, переводя дух (добрался!) и любуясь величием озера. Рядом — крест и мраморная плита с высеченным текстом песни. Вот только, разумеется, никто не озаботился тем, чтобы поместить на плите имя Гартевельда. Хотя бы самыми меленькими буковками.

Стремление местных властей увековечить песенного персонажа в принципе понятно. В последние годы у нас сделалось модным ваять и устанавливать кто во что горазд так называемую уличную скульптуру. Запечатлевая Все и Вся. Хотя бы даже и собачью, пардон, какашку. Байкальский песенный бродяга, безусловно, местный бренд. Однако есть нюансы… Мало кто ныне задумывается, что герой сей замечательной песни — это вовсе не бежавший с каторги от невыносимой тяжести бытия «несчастненький». Бродяга в тогдашней криминальной иерархии — это профессиональный авторитетный каторжанин. Матерый урка, которого нормальный человек, от греха подальше, за версту обходить должен. А не слезою обливаться над его горькою судьбиною.

Угу, как же — горше некуда, щас! В очередной раз предоставляю слово Ивану Белоконскому:

Памятник Бродяге на Байкале. Рядом со скульптурой закреплена гранитная плита с текстом знаменитой песни

«…самые влиятельные и самые солидарные между собой лица в партии — это бродяги; стоит оскорбить одного бродягу, и приходится иметь дело с целой компанией; нередко десяток бродяг держит в руках всю партию. Причина понятна: бродяга не раз надувал начальство, уходил из-под замков и от конвоя, прошел вдоль и поперек Сибирь, гулял на воле на правах свободного человека и теперь идет на поселение. Оно ему не страшно: он хорошо знает все места, где придется проходить, и часто заранее решает, откуда он убежит, и непременно убежит! Кто лучше бродяги знает начальство от Одессы до Сахалина? Кто знает путь, все бродяжьи тропы в тайге? Как обойтись без бродяги новичку, идущему в Сибирь впервые и желающему бежать? Бродяга понимает это и, как нельзя лучше, пользуется обстоятельствами, эксплуатируя простых смертных из арестантов самым бесцеремонным образом; нередко он грабит и убивает тех, которых сам же выручил из беды, дав возможность бежать. У бродяги потеряно чувство жалости, человечности: его никто не жалеет, и он никого: сегодня на него охотятся, как на дикого зверя, он питается одними кореньями, терпит нужду, голод и холод, а завтра он убивает своего преследователя или кого попало, грабит, ворует и кутит напропалую, топит в вине воспоминание о пережитых страданиях…»

А вот описание одного отдельно взятого Бродяги, выведенное Вс. Крестовским в его знаменитых «Петербургских трущобах», произведении, возможно, и не самом высокохудожественном, но в части исследования криминального мира Петербурга середины XIX века — образцовом:

«…поневоле остановишься над такою личностью. Вся жизнь человека проходит в том, что он бегает из какой-то необъяснимой любви к бегам, из смутной инстинктивной жажды «воли вольной». И он не лжет, когда говорит, что в этом только все вины его государские заключаются. <…> Человек в течение многих лет каждогодно рискует своей спиной, мало того — рискует умереть голодной смертью, потонуть в Байкале, быть растерзану зверем лютым — и все-таки бежит. <…> Нет, старый жиган все-таки человек, и не совсем еще заглохли в нем хорошие движения. Но он человек надорванный, порченный, и бездна в нем привитого, наносного варварства. Он до сих пор еще не был убийцей, но легко может им сделаться — и по холодному расчету, и по наслаждению убить человека…»

Сюда же, в общую копилку, добавлю цитату из книги Петра Якубовича «В мире отверженных. Записки бывшего каторжника»:

Текст песни, записанный В. Н. Гартевельдом

«…Бродяги вообще являются сущим наказанием каждой партии. Это люди — по преимуществу испорченные, не имеющие за душой, что называется, «ni foi, ni loi» («ни чести, ни совести». — И. Ш.), но они цепко держатся один за другого и составляют в партии настоящее государство в государстве. Бродяга, по их мнению, высший титул для арестанта, он означает человека, для которого дороже всего на свете воля, который ловок, умеет увернуться от всякой кары. В плутовских глазах бродяги так и написано, что какой, мол, он непомнящий! Он не раз, мол, бывал уже «за морем», то есть за Байкалом, в каторге, да вот не захотел покориться — ушел!.. Впрочем, он и громко утверждает то же самое в глаза самому начальству».

И, наконец, описания Бродяг, оставленные самим Вильгельмом Наполеоновичем:

«Особым родом людей в Сибири надо считать бродяг. От Челябинска до Владивостока вся Сибирь кишит ими. Типичный сибирский бродяга в большинстве случаев — каторжник и непременно уголовный, при этом обыкновенно из бессрочных, так как малосрочному каторжнику нет расчета бежать; а политический каторжник, если сбежит, то уж совсем сбежит, и в Сибири, конечно, не останется»;

«…Бродяга — человек отчаянный, способный из-за нескольких копеек зарезать кого угодно; и несколько песен мне пришлось записывать в тайге не то карандашом, не то револьвером. Сибиряки, или, как их презрительно называют бродяги, «чалдоны», стараются быть с бродягами в хороших отношениях, так как бродяги иначе способны спалить селение, перерезать скот, убить, ограбить и т. д. Поэтому ночью выставляют в селениях на окнах изб молоко и хлеб для бродяг, а картофель и репу сеют в Сибири около большой дороги опять для того, чтобы бродяги могли пользоваться этим. Вообще, сибиряки относятся гуманно как к каторжникам, так и к бродягам, и никогда не называют их ни каторжниками, ни бродягами, а всегда несчастненькими».

…Вся страна кругом — моя!

Горы, тундры и тайга!

В страхе все живут:

От меня бегут

Или дань несут.

Я приму и пойду!

Я бродягой уродился

И бродягой я умру.

Я в Рассеи не ужился —

Волей пуще всего дорожу![40]

Второе некогда бытовавшее название Бродяг как уголовно-арестантской касты — «иваны». Это распространенное на Руси имя собственное перекочевало в жаргон из казенных бумаг: когда дознаватели брались идентифицировать очередного задержанного бродягу, тот, скрывая уголовное прошлое, отзывался на «Ивана». А на вопрос о месте рождения/проживания — «не помню». Так их и отправляли на этап, зафиксировав в сопроводительных бумагах очередного «Ивана, не помнящего родства». К середине XX века уголовный термин «иван» перешел в разряд архаизмов, чему немало поспособствовали энкавэдэшные дознаватели, которые с задержанными особо не церемонились и люто выбивали нужные показания. Но вот жаргонное определение «бродяга» как своего рода положительная (и уважительная) характеристика преступного авторитета сохранилось и по сей день.

Ну, и как вам сборный итоговый портретик несчастненького? Впечатляет, не правда ли? Лично я сто раз бы подумал, прежде чем сниматься с семьей/детишками для домашнего фотоальбома на фоне памятника эдакому упырю. Иное дело, что как раз для фольклорной миссии Гартевельда типаж Бродяги представлял особый интерес. Поскольку:

«…бродяги являются главными хранителями настоящих старинных песен, как, например, песни Ваньки Каина, Стеньки Разина, Кармелюка и др., т. е. песен, имеющих в этнографическом отношении наибольшую ценность. <…> Во всех песнях бродяг проглядывает огромная чисто народная поэзия, а местами высокий лирический подъем. Этот элемент поэзии можно объяснить только постоянным соприкосновением с природой».

* * *

Но довольно с нас байкальских хитов! Далее обратимся к технологиям, по которым велся процесс прослушивания и записи Гартевельдом песен тобольских каторжан. Слово Вильгельму Наполеоновичу:

«…Вскоре я услышал звон кандалов, и под усиленным конвоем солдат вошли арестанты-исполнители под предводительством Мурайченка. Хористов-каторжан было 12 человек. Их поместили около окна, Мурайченко с нотным пюпитром стал среди них, а я сел невдалеке, готовый записывать их песни. Перед началом «концерта» ко мне подошел Мурайченко поздороваться и подал программу с названием песен и имен хористов-каторжан. При этом он сказал (он вообще любил выражаться немного витиевато):

— В наших песнях вы услышите весь психический мир заключенных.

И это правда. Молитвы, застольные песни, любовные излияния, разбойничьи песни, марши, словом, все моменты жизни находят себе иллюстрации в этих песнях. Поются они часто одним голосом, двумя, но большинство — хором. Мотивы их также разнообразны. Замечу, кстати, что чем дальше удаляешься к востоку, тем мотивы тюремных песен становятся более оригинальными, и в Нерчинском и Акатуевском округах есть уже песни, которые отдают бурятскими и якутскими мотивами, а к северу от Тобольска в мотивах этих уже звучит песня остяков, заимствованная чуть ли не вполне. <…> Разнообразие песен колоссальное. Я разделил бы их на две категории. Первую я назвал бы «песнями русских арестантов», а вторую — «песнями инородцев». Самые интересные песни относятся ко второй категории. <…>

Что меня приятно поразило во время нашего музыкального matinee (утренника. — И. Ш.) в тобольской каторге, помимо самих песен, это исполнение. Видно было, что хористы, обладающие к тому же хорошими голосами, пели с одушевлением, да и Мурайченко управлял хором с большим умением. Некоторые песни мне пришлось попросить повторить, так как трудно было с одного раза верно записать их гармонию. Но вот пение кончилось, зазвенели кандалы, застучали винтовки, вся «труппа» выстроилась и удалилась».

Забегая вперед, замечу, что нашему герою нечасто ТАК везло, чтобы носителей интересующей его песенной информации доставляли строем и задаром. В большинстве случаев все ж таки приходилось за песни либо платить, либо изобретать какой-то нестандартный, зачастую авантюрный заход. Далее приведу описание нескольких характерных методик гартевельдовского фольклорного собирательства:

1. «Условившись с ним в цене (3 рубля и две бутылки водки), я разложил на столе нотную бумагу, взял карандаш в руки и «сеанс» начался. То, что он пел, было безусловно для меня интересно, и я не пожалел, что приехал к проклятой бабе…»;

2. «Когда он кончил, я придумал:

— Вот, братцы, какой у меня есть фокус. (Я вынул нотную бумагу и карандаш). Пусть он еще раз споет, а я тут на бумагу запишу, да потом сам спою то же самое (таким путем я бы мог проверить записанное). — Идет, на одну кружку? — обратился я к Миляге.

— Идет, — ответил он. — Пой, Крючок!

Бродяга под названием Крючок запел опять, и я стал записывать. Затем по записанному я спел то же самое.

Эффект был поразительный.

— Вот так фокусник, — сказал Безклювый. — Вот так грамотей, ешь меня с потрохами! Ловко! Ай ловко!

Таким образом, они мне пели, я записывал, и все шло как нельзя лучше…»;

3. «Надев высокие сапоги, рваную поддевку, старую фуражку, взяв в левый карман возможно больше мелких серебряных и медных денег и в правый переложив револьвер, я, как-то рано утром, двинулся в тайгу. Так как я рассчитывал услышать песни, то прихватил с собой карандаш и нотную бумагу. Обыкновенно при встречах с бродягами я сам выдавал себя за беглаго и, во всяком случае, выглядел в своем наряде достаточно подозрительно, — одним словом, я мог возбудить доверие у бродяги…»

Что и говорить — лихо. Согласитесь, НАШ ЧЕЛОВЕК милейший Вильгельм Наполеоныч?!

Эдакий, прости Господи, шельмец. Даром что швед….

* * *

Из всех тобольских песен, привезенных Гартевельдом из сибирской поездки, персонально меня наиболее зацепила «Мечта узника»:

Звезда, прости, пора мне спать,

Но жаль расстаться мне с тобою.

С тобою я привык мечтать,

Ведь я живу одной мечтою…

В процессе работы мне попадались современные упоминания этого текста с отсылом на якобы «казаческое» его происхождение[41]. На самом деле текст «Звезды» на закате жизни написал русский поэт Иван Мятлев (1796–1844), который был известен как автор юмористических стихотворений. Прежде всего знаменитой поэмы «Сенсации и замечания мадам Курдюковой», а также слов популярных городских романсов («Как хороши, как свежи были розы…», «Фонарики-сударики»), Трудно сказать, когда мятлевский текст сделался романсом и каким образом был занесен в Сибирь. Но именно с подачи Гартевельда, записавшего эту песню на Тобольской каторге, а затем издавшего ее с нотами и на пластинках, романтичная «Звезда» получила бытование как «тюремная песня».

Сам текст «Мечты узника» невольно навевает ассоциации с великим романсом «Гори, гори моя звезда». Ко времени миссии Гартевельда романс сей (музыка Петра Булахова, слова Владимира Чуевского) уже успел — и быть написанным, и стать плотно забытым. Вторую жизнь ему подарит в 1915 году трагической судьбы композитор и исполнитель Владимир Сабинин, который слегка изменит слова и сделает новую аранжировку мелодии[42]. Так вот, тобольская каторжная «Мечта узника» ложится на музыку этого романса буквально как родная.

В недрах всемирной паутины я сыскал оригинальную запись «Мечты» образца 1914 года в исполнении звезды царской эстрады Льва Михайловича Сибирякова[43]. Мелодия там, конечно, иная. Но! Безусловно, я не великий (да что там — никакой) специалист в теории музыки, но все равно не покидает чувство, что нечто обще-корневое в этих двух песнях присутствует. Возможно, это всего лишь мои нелепые фантазии и домыслы. Пусть решают специалисты. Из числа, например, тех, что установили «интонационную связь» между песнями «Славное море — священный Байкал» и «Смело, товарищи, в ногу». Якобы там «совпадают начальные мелодические обороты в первой фазе с хроматическим опеванием пятой ступени мажора, создающие ощущение приподнятости». В общем, что касается музыкальных парафраз и заимствований — темна вода во облацех.

Ну, а сам Вильгельм Наполеоныч жемчужиной тобольской песенной коллекции считал отнюдь не песни про Байкал и не столь полюбившуюся мне «Мечту узника», а «Подкандальный марш». Вернее так: в своих предпочтениях ставил его на второе место, сразу после песни «Из Кремля, Кремля, крепка города», которую он услышал в богадельне Тобольска от стариков — ветеранов карийской каторги.

Из Кремля, Кремля, крепка города

От дворца, дворца, белокаменна

Что до самой ли красной площади

Пролегала широкая дороженька.

Что по той ли по дороженьке

Как ведут казнить добра молодца,

Добра молодца, большого боярина,

Самого атамана стрелецкого…

Скорее всего, в случае с данной песней наш Наполеоныч прежде всего гордился тем фактом, что ему удалось отфиксировать оригинальную мелодию. Потому что сам текст был известен с незапамятных времен и неоднократно публиковался.

Партия каторжан Акатуя

Как рассказал мой добрый знакомый, кандидат филологических наук, культурный антрополог и фольклорист Олег Николаев, песня эта относится к исконной русской молодецкой лирике, то есть к традиционному фольклору, который еще не испытал влияния литературы и к ней не восходит. Текст «Из Кремля…», по мнению Олега, явно связан со стрелецким бунтом, таким образом, и сама песня проходит по разряду исторических. Учитывая, что в ходе поездки по Сибири традиционных песен Гартевельд собрал немного, в данном конкретном случае гордость Наполеоныча вполне объяснима. Ведь ему наконец-то удалось записать старинную песню архаического строя, зафиксировав факт ее живого бытования. Да еще и в каторжной среде[44].

Но если текст песни «Из Кремля…» к тому времени публиковался много раз, то вот «Подкандальный марш» — да, это чистой воды эксклюзив. Неудивительно, что в будущем именно он и станет хитом № 1 на концертах ансамбля Гартевельда.

На каторге, если кто не в курсе, были запрещены музыкальные инструменты. По коему поводу, к слову сказать, наш Наполеоныч выказывал немалое сожаление:

«…музыка и пение строго запрещены в тюрьме. Хорошо ли это? Не излишняя ли это жестокость? Конечно, если смотреть на музыку и пение, как на забаву. О! Разумеется администрация тюрьмы права, когда говорит, что тюрьма — не увеселительное заведение. Но если смотреть на музыку и пение с более правильной точки зрения, т.-е. как на нечто тесно связанное с человеческой природой, то придется пожалеть о том, что у арестанта — и без того уже лишенного многого — отнимают еще и очень для него дорогое — песню».

Ну да, запреты запретами, но голь на выдумки хитра. И «Подкандальный марш», за неимением духовых и медных, исполнялся на гребешках (расческах). С тихим пением хора и с равномерными ударами кандалов:

«…Игру на гребешках ввели матросы с «Потемкина». У них во время этапа по Сибири был целый оркестр из этих своеобразных музыкальных инструментов. Во время марша хор поет с закрытым ртом — получается нечто замечательно похожее на стон — гребешки ехидно и насмешливо пищат, кандалы звенят холодным лязгом. Картина, от которой мурашки бегают по спине. Марш этот не для слабонервных, и на меня, слушавшего это в мрачной обстановке тобольской каторги, он произвел потрясающее впечатление. Трудно поверить, но один из надзирателей во время этого марша заплакал. «Подкандальный марш» можно назвать гимном каторги».

Собственно, сам текст марша умещается всего в четыре строки, которые при исполнении повторяются дважды. Вот они, эти бесхитростные строчки, от которых даже тюремные надзиратели рыдали, как дети:

В ночи шпанята и кобылка,

Духи за нами по пятам.

Ночью этап, а там бутылку

Может, Иван добудет нам.

В своем песенном сборнике Гартевельд любезно дает расшифровку аргоизмов, поминаемых в этой каторжной мантре: шпанята — младшие члены каторги; кобылка — вся каторга; духи — конвой и вообще всякое начальство; Иван — старший в камере или в этапе из бывалых каторжан[45].

Вот такой сюжетец. По мне так — классическая блатная песня, эдакий дореволюционный gangsta rap. Уж не знаю, что в ней такого мурашечного?

Да, и, кстати, о бутылке: а как собирался добывать оную песенный герой Иван? У Гартевельда на этот счет ничего не сказано. Но вот у Сергея Максимова данная метода описана предельно ясно и доходчиво:

«— Как вы водку в тюрьме достаете? — спрашивал я одного из арестантов.

— Штоф водки стоит на воле 80 копеек, дам солдату 1 рубль 60 копеек, и принесет.

То есть таков закон, таково положение; иначе и быть не может, иначе никогда и нигде не бывало и не будет.

— Арестантское дело такое, — объясняли мне другие преступники, — не согласен один — другого попроси, этот заупрямился — третьего попробуй. На четвертом не оборвешься, посчастливит, соблазнится четвертый. Такого и примера не запомним, чтобы четыре солдата вместе все каменные были».

Нечто подобное встречаем и в описании Ивана Белоконского:

«…Кстати о деньгах. Лично сам арестант ничего не может себе купить, даже имея деньги; но и здесь, как и везде, евреи снабжали желающих очень многим: табаком, селедками, булками и даже водкою, конечно, по несообразно высоким ценам. Кроме того, арестанты и арестантки на свои гроши, припрятанные ими «на всякий случай», поручали сторожам покупать то то, то другое, сторожа редко отказывались от комиссий, так как всегда очень значительный процент попадал в их карман «за проходку» и благодаря тому, что товар покупали плохой, а цены выставляли высокие».

Белоконский описывает «коррупционную модель» двадцатилетней давности. Но вот вам более свежий, максимально близкий ко времени миссии Гартевельда пример, оставленный в воспоминаниях Адриана Федоровича Тимофеева, арестованного в Киеве на областном съезде эсеров 4 декабря 1905 года и помещенного в местную, Лукьяновскую, тюрьму:

«…Помимо тюремных надзирателей и воинского караула со всех 4-х сторон тюрьмы к политическим был прикреплен жандармский дивизион, но некоторые из жандармов и надзирателей, как настоящие царские слуги, за деньги и за водку, скрытно конечно, и принимая все меры предосторожности, так как и их обыскивали при выходе из ворот тюрьмы, делали для нас самые недозволенные вещи. Так доставка нам газеты стоила 20 коп., носили наши письма на волю и приносили ответы, приносили водку, которую главным образом сами же и выпивали…»

Вот такие зарисовочки из тюремной политэкономии. Во всех отношениях — и справедливые, и своей актуальности доселе не потерявшие: ровно так же, точно по таким же принципам живут и постояльцы нынешней российской пенитенциарной системы.

Чтоб нам с нею ни разу не встречаться!

* * *

Ранее мы слегка затрагивали тему гартевельдовской нарочитой отстраненности от политики. Вот еще один показательный тому пример: в Тобольске Вильгельм Наполеонович записал песню «Говорила сыну мать», которая будет помещена в его итоговый песенный сборник за № 12. В цитируемом Гартевельдом варианте пять куплетов, складывающихся в образчик типично уголовной лирики. Где герой-страдалец сетует на то, что в свое время не послушался матушку и, как результат, пошел по кривой дорожке:

Вспомню, вспомню, вспомню я

Как меня мать любила

И не раз, и не два

Она мне говорила

Эх, мой миленький сынок,

Не водись с ворами

В каторгу-Сибирь пойдешь,

Скуют кандалами…

Между тем, в те годы имел хождение вариант этой же песни размером в шестнадцать (!) куплетов, где по ходу повествования выясняется, что лирический герой пострадал за правое, за народное дело:

…был в деревне мироед,

С нами он не знался;

И над голым бедняком

Завсегда смеялся.

Собралися мы на сход

Промеж нас читаем,

А купчина-мироед

Проходил случаем.

Он уряднику донес,

Что мы взбунтовались:

Нас отправили в тюрьму,

Чтоб не собирались.

А как вышел из тюрьмы,

Так побил купчину.

В суд обжаловал меня

И послал в чужбину…

Можно допустить, что Вильгельму Наполеоновичу второй вариант просто не попался на глаза. К тому же в те годы была широко распространена практика сознательного соединения новых революционных текстов с популярными в народе напевами. Делалось это в целях конспирации: звучание привычного напева будто бы усыпляло внимание полиции. То был весьма действенный агитационный прием, встречавшийся и раньше в практике революционного движения России (например, песни декабристов). И все же представляется, что в данном конкретном случае Гартевельд намеренно использовал в своем труде «лайт-версию» песни, дабы понапрасну не дразнить гусей от цензуры. Не секрет, что в ту пору практически все области общественной жизни, включая культуру, находились под контролем политической полиции[46]. Причем подобный контроль распространялся как на российских, так и на иностранных авторов. Ну да, о боданиях Наполеоныча с российскими цензорами у нас еще будет возможность поговорить. А пока проследуем за нашим путешественником. Который, по моим подсчетам, не позднее 15-го июля покинул Тобольск и вернулся в Тюмень.

* * *

На этот раз Гартевельд пустился в водное путешествие на самом маленьком местном пароходике «Ласточка». Между прочим, за несколько дней до этого наш герой умудрился вписаться в авантюрную переделку, по итогам которой едва не отправился по воде иным способом — самоходом. Сиречь — раздувшимся хладным трупом утопленника.

Понятно, что сей эпизод Гартевельд отписывал позднее, когда все ужасы и страсти этого происшествия подзабылись и улеглись. А потому в книге он выписан вполне себе беспристрастно и не без бахвальства. Тем не менее, прочитав его даже и в таком, олитературенном виде, понимаешь, что в путешествии Вильгельма Наполеоновича имели место весьма и весьма напряженные моменты:

«Когда мы кончили, я вынул из бумажника и подал ему 5 рублей, еще раз поблагодарив за песни. (Соломония в это время куда-то исчезла.) Оборванец спрятал деньги к себе на грудь и, к моему удивлению, сказал:

— Мало, господин…

— Как мало, — возразил я, — ведь я даю вам больше, чем мы условились.

— А вы, господин, подайте мне бумажник, как он есть, а там увидим, много или мало, — сказал бродяга. — Да, кроме того, пожалуйте мне ваши часики. Давно барином не ходил.

— Да вы с ума сошли? — вскричал я, вынимая револьвер, — отойдите от двери, а то стрелять буду!

Бродяга засмеялся.

— Дайте дорогу, говорю последний раз, — и я поднял револьвер.

В то же самое время дверь отворилась и вошли оба кавказца, те самые, которых я видел у Соломонии при первом своем посещении.

— Что вы тут спорите, господа, — сказал один из них, — отдайте, что следует, господин, бумажник и часики, а то хуже будет. Да и спрячьте ваш пистолет. Один раз стрельнуть успеете, а потом и вам капут. На дне Иртыша лежать-то вам скучно будет.

Я понял, что попался в ловушку и предложил почтенной компании войти со мной в соглашение, т. е. взять половину денег и оставить мне ничего не стоящий медальон с портретом моей жены.

— Да что с ним разговаривать, — грубо гаркнул «человек из Акатуя» и, засучив рукава, двинулся на меня.

Я попятился назад в крайний угол и решил не дешево продать свою жизнь, как вдруг…»

Сохраняя интригу, намеренно обрываю рассказ нашего героя. Если кому-то не терпится узнать, каким образом выкрутился Вильгельм Наполеонович, отсылаю к Приложению (см. очерк «Грузинка»).

* * *

Инда продолжим…

Тем тобольским вечерком все, слава богу, обошлось, и через пару дней Гартевельд благополучно погрузился на пароходик «Ласточка».

Заслуживающий, по авторитетному мнению Вильгельма Наполеоновича, скорее названия «Колибри», так как «по своим размерам он разве немного больше петербургских пароходиков, поддерживающих сообщение с Охтой».

Наш герой умеет понравиться людям, и на пристани его провожают мало не со слезой:

«…Вся набережная была усеяна народом. Почти весь Тобольск вышел провожать «Ласточку». Много знакомых пришло провожать меня. Кое-кто принес мне полевых цветов. На пароходе были Никифоров, Бородичук, товарищ Соня и др.

Масса полиции следила за уезжающими и в особенности за ссыльными.

На душе было как-то легко. И я с радостью прощался с этим краем, с этой родиной «кузькиной матери» (после того, как это выражение нашло себе место даже в прениях 3-й Государственной Думы, оно, конечно, стало литературным).

Пароход тронулся, с набережной замахали шляпами и платками, до меня донеслись возгласы ссыльных: «Не забывайте!» и мало-помалу Тобольск, с его каторжной тюрьмой, уменьшился и, наконец, совсем скрылся из глаз.

На этой же самой «Ласточке» ехал депутат Государственной Думы, трудовик Н. Л. Скалозубов с семьею. Он, как и я, направлялся в Тюмень…»

Скалозубов Николай Лукич (1861–1915). Депутат II и III Госдумы от Тобольской губернии

Здесь замечу, что местный депутат Николай Скалозубов был не только «трудовиком»[47], но и большим тружеником. На момент пересечения путей-дорожек Гартевельда и Николая Лукича последний входил в так называемую «сибирскую парламентскую группу». И придерживался отчасти романтических убеждений, полагая, что «народные избранники должны добиваться в Думе такого порядка, при котором всем жилось бы лучше… чтобы все были равны, без различий по сословиям, чтобы личность каждого человека была неприкосновенна». В 1912 году, сложив депутатские полномочия, Скалозубов вернется к основной профессии и, покинув Тобольск, уедет заведовать Петровской опытной селекционной сельскохозяйственной станцией Курганского уезда.

По стечению обстоятельств как раз в Курган и лежал дальнейший путь Наполеоныча.

Курган

Курган в ту пору входил в состав Тобольской губернии. От Тюмени, если по нынешним меркам, да напрямки — всего-то 220 км. Но: то ли не построили еще такие вот прямки, то ли Гартевельду потребовалось зачем-то прошвырнуться по былым местам… Так или иначе, но до Кургана он добирается, заложив знатного (почти 450 км) кругаля, через уже знакомый ему Челябинск. К сожалению, далее в своем тексте Наполеоныч конкретные даты не называет. Потому синхронизировать по времени его последующий маршрут становится делом весьма проблематичным…

* * *

«…Курган — город небольшой и, как все сибирские города, грязный. Но он более интеллигентен, чем Златоуст, Челябинск и Тобольск вместе взятые. Он имеет сносные гостиницы, а главное — в нем есть жизнь. Даже существует «Курганское музыкальное общество», имеющее свой собственный симфонический оркестр. Весьма возможно, что все эти культурные начинания зависят от массы иностранцев, здесь живущих (англичане, немцы и датчане)».

В плане тюремно-каторжной субкультуры Курган для Гартевельда — город не самый интересный. За неимением таковой. Правда, некогда в этих краях отбывали ссылку декабристы, но с той поры немало воды утекло в Тоболе. А поскольку в период первой русской революции население города отметилось «высокой общественно-политической активностью», массовой политической ссылки, характерной для северных городов и уездов Тобольской губернии, в Кургане не возникло. Достаточно сказать, что вплоть до начала августа 1908 года в городе под гласным надзором полиции из числа ссыльных состояло всего четыре человека. Но, как уже поминалось, под Курганом располагались так называемые сахалинские поселения. Именно они, со слов Гартевельда, в первую очередь его и интересовали:

«…я знал, что на Сахалине было в ходу множество тюремных песен, и я решил обязательно побывать в поселениях. Вот почему я и сделал остановку в Кургане».

Помните текст газетной заметки, где сообщалось, что нашему герою якобы поручено записать мотивы сахалинских песен, помянутых Дорошевичем в его книге «Сахалин»? Получается, Гартевельд и в самом деле спешит отработать сие общественное поручение? Ведь в ином случае ему было куда как проще погрузиться в Тюмени на пароход и с относительным комфортом сплавиться по Туре, Иртышу, Оби и Томи — в Томск. Ан нет: вместо восточного направления Наполеоныч, теряя драгоценные дни, движется на юг. И во второй половине июля добирается до Кургана, вооруженный этнографическим знанием о том, что всего в семи верстах от города находятся сахалинские поселения. Однако тут же, на месте, выяснилось, что с этими самыми поселениями дело обстоит — полный швах. А все потому, что:

«…сначала все шло хорошо. Но мало-помалу «сахалинцы» начали грабить и красть. Были и убийства. Наконец, вышли крупные беспорядки: «сахалинцы» чуть не штурмом намеревались взять город. Тут их сократили. Многие из них были перебиты, другие разбежались, и «Сахалинские поселения» почти совсем перестали существовать. Осталось всего человек 10 бывших сахалинских героев. Они ведут себя смирно, тихо, и их уже не трогают…»

И все же Гартевельду снова свезло. Местный чиновник, который в свое время занимался вопросами заселения сахалинцев на близ-курганские земли, дал Вильгельму Наполеоновичу набой на «нужного старика». Сопроводив его исчерпывающим комментарием: «Если он вам не поможет, так поезжайте дальше, мимо нас. Больше никого нет».

* * *

Интересный оказался персонаж, этот нужный старик, он же — курганский респондент Гартевельда. Будем знакомы: урожденный Калужской губернии Арефьев Антон Зиновьевич, 1840 г. р. В 1865-м за убийство семьи местного помещика и за поджог с целью сокрытия следов данного преступления был осужден к двадцати годам каторги и сослан на Сахалин. С каторги Арефьев бежал и примерно с полгода скрывался в сахалинской тайге, хоронясь у местных аборигенов (айнов). Был пойман, однако вскоре бежал снова. Причем на сей раз умудрился перебраться через Татарский пролив и «ушел» в глубь континента.

Как из Острова из проклятого

Я убег, утек через море бурливое…

Да нет силушки, нету моченьки

Было мне остаться и сгинуть так, пропадать[48].

Айны Сахалина. 1891

В 1885 году в Чите Арефьев совершил убийство пяти человек, был схвачен и осужден в бессрочную каторгу без перевода в разряд испытуемых, став пожизненным кандальником. До кучи получил четыреста (!) ударов розгами, после чего был снова возвращен на Сахалин. Отсидев в кандалах почти двадцать лет, с началом русско-японской войны записался в добровольные дружинники. И, какое-то время спустя, с полным отпущением прежних смертных грехов (по утверждению Гартевельда, на совести Арефьева «гибель 23 душ»), в возрасте 68-ми лет очутился под Курганом[49].

Биография, что и говорить, характерная. Неудивительно, что люди знающие советовали нашему Наполеонычу если и ехать к Арефьеву, то «с осторожностью». Гартевельд поехал[50]. И старик не подкачал. Спел — и как надо, и что надо. В общей сложности Арефьев припомнил полтора десятка каторжных песен. Причем многие из них, по просьбе Гартевельда, он повторял по пять-шесть раз.

«Своим старчески-надтреснутым голосом этот «злодей на покое» напевал мне сахалинские песни самого сентиментального содержания. Между прочим, он случайно сохранил в своей памяти два мотива песни айносов, первоначальных обитателей Сахалина, теперь составляющих постепенно вымирающее племя. Эти два мотива я записал. О происхождении айносов до сих пор идет спор. Но песни их построены на китайскую гамму; их характерной особенностью является отсутствие тонического кварта…»

В наши дни айны остались в основном в Японии, где, согласно официальным цифрам, их численность составляет около 25 000 человек (по неофициальным — может доходить и до 200 000). В России по итогам переписи 2010 года зафиксировано 109 айнов, из них — 94 в Камчатском крае. (К слову, айны считают, что именно они обладают суверенными правами на четыре «спорных» острова Курильского архипелага.)

Коренной айнский язык радикально отличается от японского, нивхского, китайского, а также прочих языков Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. Другое дело, что к настоящему времени айны массово перешли на японский язык, так что изолированный айнский язык уже практически можно считать мёртвым. И в этом смысле даже две записанные и привезенные Гартевельдом песни (в другом месте наш герой говорит о трех), надо полагать, представляют интерес для лингвистов. Приведу текст одной из таких песен, что была записана Наполеонычем с напева душегуба Арефьева:

Калайдос!

Уритама, урых!

Мей ци каз,

Махты терэ.

Метес махты-на!

Кьяхты лоси-ре

Уритама вая Калайдос!

Вая![51]

На заимке у Арефьева Гартевельд провел целый день и даже заночевал. При том, что в это время в избе у старика скрывался некий находящийся в бегах субъект. Это я снова к тому, что в своих сибирских странствиях наш Вильгельм Наполеонович не раз по-настоящему рисковал головой. Отсюда и револьвер, с которым в своем сибирском путешествии он, похоже, не расставался:

Пластинка с одной из немногих сохранившихся песен о сахалинской каторге: «Прощай, город Одесса, прощай наш карантин, / Нас отправляют на остров Сахалин…». На подарочный диск она вошла в исп. Ефима Гилярова (на фото)

«Я вскочил и впросонках схватился за револьвер, но его под подушкой не оказалось. <…> Я сконфуженно сказал Арефьеву:

— Я вчера здесь, под подушку, положил одну вещь…

— Знаю, — смеясь, перебил он меня, — пистолет. Я побоялся, как бы вы ночью, нечаянно, вреда себе не сделали… Я его из-под подушки осторожно и вынул. Вот он…

И он подал мне револьвер.

— Не угодно ли, — сказал он, показывая на стол с чаем.

Я встал, оделся и, напившись чаю, простился со «злодеем на покое».

На прощанье я предложил ему денег.

Он молча отвел мою руку.

— Спрячьте, — сказал он, — без них проживу. А насчет моего товарища, — прибавил он, — там, в городе-то, лучше вам не распространяться.

На одно мгновение что-то грозное промелькнуло у него в глазах.

— Я тоже не Иуда, — успокоил я его.

И поскакал обратно в Курган».

Что ж… В чем в чем, а в смелости нашему герою не откажешь. Кстати, интересно, а «ствол» у Наполеоныча официальный или «левый»? Он же у нас — иностранный подданный. А потому, по тогдашним законам, обязан был зарегистрировать револьвер в полицейском участке и получить разрешение на постоянное ношение оружия.

Петропавловск — Омск — Тобольск

Не позднее 1-го августа Вильгельм Наполеоныч добирается до Омска. Учитывая, что на середине пути между Курганом и Омском находится Петропавловск, а из газетных публикаций известно, что Гартевельд посетил и его, скорее всего, как раз после 25 июля он и сделал краткую остановку в Петропавловске, где записал для своей коллекции минимум одну песню — «В тайге глухой»:

В тайге глухой одиноко могила стоит.

Ели суровые, кедры седые глядят!

Тихо кругом

В тайге глухой…

Цветики божие нежно и робко цветут.

Жалобно птички день целый и ночку поют.

Тихо кругом

В тайге глухой…

В общем — «тихо вокруг, только не спит барсук». Но и этот «барсук», он неспроста. Сам Вильгельм Наполеонович впоследствии прокомментирует сей приторно-сентиментальный момент во многих песнях сибирских сидельцев следующим образом:

«…есть еще одна странная черта у каторжан и бродяг, которую до меня заметили и другие: самые отъявленные головорезы и убийцы из них питают какую-то страсть к нежным песенкам и сентиментальным стихам, — это какая-то странная психологическая черта, трудно объяснимая».

* * *

О своем пребывании в Петропавловске Гартевельд не оставил ни строчки воспоминаний. Также добрых слов от него не дождался и более солидный во всех смыслах Омск. А ведь именно отсюда ушла в столичную прессу ранее процитированная телеграмма, трансформировавшаяся в невеликую заметку:

«Нам пишут. Из Омска. К нам приехал небезызвестный композитор и пианист В. Н. Гартевельд со специальным поручением записать слова и мотивы песен сибирских арестантов. Между прочим, ему поручено записать мотивы тех сахалинских песен, слова которых записаны В. М. Дорошевичем в его книге «Сахалин».

Очень похоже, что корреспондент, отписавший данную новость, имел удовольствие накоротке пообщаться с нашим героем. И тот, воодушевленный итогами посещения Кургана, намеренно заинтриговал журналиста обнаруженными сахалинскими песнями. Коий факт тотчас был интерпретирован (Гартевельдом ли, местным репортером ли?) как исполнение «специального поручения».

Здесь исхожу из того, что встреча Вильгельма Наполеоновича со стариком Арефьевым была чистой воды счастливой случайностью. Не подвернись она, отфиксировать песни сахалинской каторги Гартевельду вряд ли бы удалось. Но теперь, находясь, по сути, еще в середине пути, Наполеоныч посредством СМИ уже вбрасывал в столицы интригу. Намекая, что возвратится из путешествия — мало того что не с пустыми руками, но и с сенсацией. С теми самыми песнями из запрещенной цензурой книги Дорошевича. В общем, думается мне, что наш герой в данном случае использует методу из области пиар-технологий. Ну да не стоит его за это винить. Время такое. XX век на дворе, все дела.

Далее из Омска Вильгельм Наполеонович направляет свои стопы…

Оп-па! Здрасьте — приехали! Даже календарного месяца не прошло!

Из газеты «Сибирский листок», 12 августа 1908 года:

«Во вторник, 12 августа, на пароходе «Казанец» приезжает в Тобольск г. Гартевельд, игра которого на рояли так понравилась тоболякам, когда он был здесь недавно с оперными артистами г. Дракули и Ко. Г. Гартевельд 15 августа дает концерт в Тобольске».

Речной маршрут по линии «Омск — Тобольск» проходит по рекам Иртыш и Тобол и составляет порядка 1200 км. Таким образом, на подобное водное путешествие у Гартевельда должно было уйти не менее трех суток. Следовательно — пробыв в Омске около недели, он должен был погрузиться на пароход не позднее 9-го числа. Чтобы успеть «через север, через юг — возвратиться, сделав круг» в Тобольск.

Тобольск — Тюмень — Тобольск

Вообще-то для своих научных изысканий Вильгельму Наполеоновичу далее требовалось, огибая Байкал, двигаться в направлении Нерчинска. Исходя из чего, казалось, сам Бог велел сесть в Омске в поезд и по недавно построенному участку Транссиба с ветерком и со всеми удобствами покатить через Красноярск, Нижнеудинск и Иркутск аккурат до самой Читы. А уж там до Акатуйских и Нерчинских рудников — рукой подать. То бишь всего за неделю, если поднапрячься, Наполеоныч мог преодолеть расстояние, на которое у американца Кеннана, с его почтово-перекладными, ушло почти три месяца.

Но Гартевельд, что тот Дед Мороз, не желает пропускать ёлки. Сиречь — концерты, которых у него за весьма короткий период случится не менее трех. Судите сами: 15 августа, если верить газете, Вильгельм Наполеоныч играет в Тобольске. А вот затем…

Из газеты «Сибирский листок», 19 августа 1908 года:

«Тобольск. ГОРОДСКАЯ ХРОНИКА. В воскресенье, 17 августа, на пароходе «Ласточка» выехал в Тюмень депутат от Тобольской губ. Н. Л. Скалозубов. В сентябре он вновь возвратится в Тобольск на короткое время. <..> Пианист В. Н. Гартевельд выехал на том же пароходе «Ласточка» в Тюмень, где он даст концерт, а затем возвратится в Тобольск ко дню концерта в пользу недостаточных студентов-тоболяков 22 августа».

Такое ощущение, что наш герой настолько увлекся концертами, что временно позабыл об истинной цели своей миссии. Отсюда в очередной раз невольно закрадывается крамольная мысль: а что если сама эта его миссия все-таки есть не более чем залегендированный предлог для организации серии сольных фортепианных выступлений по сибирской глухомани?

Да, и кстати: откуда они вообще взялись, эти Дракула и его оперная компания? Когда они с Гартевельдом успели полюбиться тобольской публике? Кто он вообще такой, этот однофамилец трансильванского вампира? На последний вопрос ответить проще. С него и начнем.

Анонс выступления антрепризной труппы А. Н. Дракули-Критикоса

Дракули (Дракули-Критикос) Александр Николаевич. Оперный артист (бас) и антрепренер. Обучался пению в Московской консерватории, дебютировал сразу в Большом театре (сезон 1901/02) в «Псковитянке» Римского-Корсакова. Работал в Томске, Киеве, Саратове, Екатеринбурге. Как писала пресса, Дракули обладал голосом «бархатного» тембра, исполнение «отличалось задушевностью». Вёл антрепренерскую деятельность в Нижнем Новгороде (1905), Петербурге (1907), Иркутске (1908), Екатеринбурге и т. д.

Дракули и Вильгельм Наполеоныч не просто знакомы — близко знакомы. Возможно, еще по киевскому периоду. Но самое главное — незадолго до того как Гартевельд стартовал из Москвы в свой сибирский вояж, ему довелось тесным образом посотрудничать с Дракули-Критикосом в Санкт-Петербурге. Рассказываю:

На момент описываемых событий прижилась практика сдачи сцены Большого зала Петербургской консерватории в аренду частным оперным антрепризам. На сезон 1907/08 гг. Большой зал был официально сдан антрепризе Дракули-Критикоса «для проведения итальянских, русских и драматических представлений». И именно в постановке Дракули 12 октября 1907 года впервые в Санкт-Петербурге здесь, на сцене Большого зала, столичной публике наконец-то была представлена гартевельдовская опера «Песнь торжествующей любви». Причем показ состоялся при участии одного из двух братьев-скрипачей по фамилии Пиастро — весьма модных в ту пору музыкантов, впоследствии сделавших блистательные музыкальные карьеры в США.

Надо сказать, что с этой своей антрепризой в прекрасный для Гартевельда и злополучный для труппы сезон 1907/08 г-н Дракули накуролесил изрядно. Отыграв в сентябре-октябре немалое количество спектаклей (где в главных партиях блистал он сам), в начале ноября директор с вампирской фамилией по неизвестной причине умотал из столицы в неизвестном направлении. По сути — бросил своих артистов на произвол судьбы, оставив без денег и работы. Несчастные певцы и музыканты обратились в дирекцию Консерватории с просьбой разрешить самостоятельно отыграть семь спектаклей на льготных условиях, но получили отказ. Ситуация грозила обернуться жутким скандалом, но в последний момент осиротевших артистов взяло под свое крыло «Товарищество русских оперных артистов» Фигнера. А вот удравший от своих подопечных г-н Дракули, как теперь выясняется, умотал аж в столицу Урала — Екатеринбург. Где взялся «басить» на деревянной сцене местного, деревянной же постройки драматического театра[52]в оперной антрепризе. Умудряясь при этом еще и вести собственные антрепризные делишки в Иркутске…

Исходя из того, что 16–20 апреля 1908 года Гартевельд гостил в Екатеринбурге и «остался доволен местным театром», не исключено, что именно тогда они со старым знакомым и спелись. И результатом спевки, похоже, явились совместные концерты в Тобольске в первых числах июля.

В своей книге Вильгельм Наполеонович практически ни слова не пишет о параллельной концертной деятельности, имевшей место быть в ходе сибирского вояжа 1908 года. Помимо одного коротенького упоминания о выступлении в Челябинске — более ничего, тишина. Да и тот челябинский концерт Гартевельд упоминает с оговоркой: дескать, друзья попросили, не мог отказать. Так что не удивлюсь, что на самом деле концертов в этот сибирский вояж у него могло быть много больше. Но вот почему Наполеоныч не пожелал о них распространяться? Теряюсь в догадках. Быть может, попутное зарабатывание гастролерством слегка оттеняло исходную благородную цель его этнографического миссионерства? Ну, как вариант… Интересно, а налоговые инспекции тогда уже отслеживали неучтенные заработки артистов? Существовал в ту пору аналог современного (не к ночи будь) РАО, фиксирующего количество публичных исполнений Грига, Шопена, Чайковского и иже с ними? Ау, знатоки! Отзовитесь!

Ну да — шут с ними, с левыми концертами. Вернемся обратно, на маршрут нашего героя…

* * *

С 12 по 22 августа Гартевельд вновь в Тобольске (с кратковременным выездом в Тюмень).

В этот раз местную тюрьму он не посещает. И с начальником ее, г-ном Могилевым, не встречается, разве что на концерте. Но зато, судя по ряду косвенных текстовых отсылок, именно в этот, во второй свой тобольский визит он выезжает в однодневную творческую командировку по реке. К местам поселений остяков, где записывает несколько песен и встречает местного аборигена по имени «Телячья Нога»:

«С этим «Телячьей Ногой» был курьез. Его подозревали в том, что он увез одного политического ссыльного, которого поймали. Спустя некоторое время схватили другого остяка, с фамилией «Коровья Нога». «Ничего — сказал исправник, — был он телячьей, теперь вырос в коровью, пусть посидит». И посадили».

Последнее — есть печальная, но до сей поры распространенная разновидность полицейского произвола. В наши дни также нередки случаи, когда за чужое преступление упекают за решетку первого подвернувшегося под руку гастарбайтера. Руководствуясь принципом, мол «все они, в принципе, склонны к противоправной деятельности, все они — на одно лицо и на одну созвучную фамилию». Поскольку описание остяков у Гартевельда отсутствует, придется нам подглядеть за местными аборигенами, в очередной раз воспользовавшись лорнетом Ивана Белоконского, который куда как более тщательно записывал свои сибирские наблюдения и встречи:

«Неуклюжие, сонные, небольшого роста, с плоским лицом, узкими, больными глазами; остяки принадлежат к финскому племени, название которого произошло от татарского «угитяк», т. е. дикий, и это название как нельзя более подходит к остяку. Обские остяки живут зимой в бревенчатых юртах, которых нельзя даже сравнить с худшей черной баней; летние юрты, имеющие то форму конуса, то вид навеса, строят из тонких деревьев и покрывают берестой. Питаются остяки рыбой, мясом лося, оленя, едят даже крыс; все это пожирается в полусыром виде, в большинстве без соли и хлеба, так как последнее — роскошь для этих дикарей; к числу остяцких лакомств принадлежат теплая кровь животных, а осенью кишки белок, когда они, т. е. кишки, наполнены кедровыми орехами. Из растительной пищи они употребляют черемшу, спасающую от цинги; одеваются в звериную шкуру.

Остяки платят подать не деньгами, а натурой, «ясаком», т. е. звериными шкурами (соболя, лисицы, медведя, горностая и прочих). <…> Продажа рыбы и дичи производилась следующим образом: в руку остяка бросали медные деньги (серебра они не любят), и он отрицательно качал головой, пока сумма его не удовлетворяла, тогда он отдавал рыбу. Охотнее, чем деньги, остяки берут хлеб: мы видели, как один остяк торжественно уносил два белых хлеба, за которые отдал массу рыбы, а остальная толпа с жадностью и завистью глядела на счастливца. Более всего однако остяки любят водку, и можно себе представить, как пользуются этой страстью и поощряют ее купцы, скупающие у инородцев шкуры, рыбу и дичь».

Тобольск — Нерчинск — «российская Европа»

Отыграв 22-го числа концерт в пользу голодающих студентов, Гартевельд должен был сразу, едва не на следующий день, выехать из Тобольска.

В данном случае опираюсь на два факта:

1. Фраза из книги Наполеоныча: «Только в начале сентября попал я (уже на обратном пути в Россию) в Новониколаевск»;

2. Прием в «домашнем кабинете» у Столыпина, который случился 4 октября 1908 года.

Отсюда выходит, что на посещение крайней точки своего путешествия — Нерчинска и Акатуя — с промежуточными транзитными остановками в пути — у Гартевельда оставалась всего пара недель, немногим больше. Что называется, промчаться «галопом по азиопам».

Вообще весь сибирский вояж Гартевельда 1908 года разбивается на совершенно неравные по продолжительности этапы. (Экое… каторжное словечко.) Такое ощущение, что наш герой в пути словно бы создает собственное музыкальное сочинение с постоянной сменой темпа — то неоправданно замедляясь, то неожиданно ускоряясь.

Adajio (медленно, спокойно): 1–20 апреля. Златоуст, Челябинск, Екатеринбург.

Largo (широко, очень медленно): 25 апреля — 29 июня. Тюмень.

Moderato (умеренно, сдержанно): 1–15 июля. Тобольск

Animato (оживленно): 16 июля — 1 августа. Тюмень, Курган, Петропавловск.

Adajio (медленно, спокойно): 2–11 августа. Омск, водное путешествие.

Tempo di marcia (в темпе марша): 12–23 августа. Тобольск, Тюмень, Тобольск.

Presto (быстро): Конец августа — сентябрь. Байкал, Акатуй, Нерчинск и обратно.

Такие пейзажи наблюдал Наполеоныч во время своего путешествия

Скорее всего, для того чтобы проделать последний отрезок пути в темпе «presto», Гартевельд воспользовался вышерекомендованным ж/д вариантом. Существовавший на тот момент альтернативный, часть которого проходит водным путем и которым некогда проследовал цесаревич Николай Александрович, возвращаясь из своего полукругосветного путешествия, несомненно, на порядок живописнее. Но — слишком долог.

Таким образом, дальнейший путь Гартевельда из Тобольска мог быть следующим: снова пароходом в Омск. Затем — поездом на Иркутск (здесь предполагаю кратковременную остановку с последующей вылазкой по окрестностям). Далее — поездом же через Верхнеудинск на Читу. Из Читы до Нерчинска, возможно, на лошадях (примерно 250 км). Обратный путь — из Читы до Хайлара. Там кратковременная остановка с пересадкой в поезд. Заезд в Новониколаевск с краткой остановкой. Оттуда — старт на Омск, далее — Тюмень, потом переваливаем через Урал и… Ну, здравствуй, Россия-матушка! Как ты тут без меня? Поздорову ли?

Вот не покидает смутное ощущение, что наш герой стартует в направлении Нерчинска исключительно, чтобы… э-эээ… чисто отметиться, для галочки. По всему, Наполеоныч явно не желает затягивать свое пребывание в сибирских землях. Имеет твердое намерение убраться отсюда, что называется, до первых заморозков. Тем более что к тому моменту он, похоже, считает свою этнографическую миссию вполне себе состоявшейся. В данном случае исхожу из письма, которое 24 августа Гартевельд отправил в адрес «зеркала русской революции». В письме он испрашивает разрешения приехать в Ясную Поляну, дабы ознакомить Льва Николаевича с полученными им во время путешествия по Сибири сведениями о каторжных тюрьмах. Получается, сам для себя уже тогда решил, что и собранного материала — за глаза и за уши?

* * *

Забегая вперед, рискну предположить, что со страстно желаемой встречей со Львом Толстым у Гартевельда тогда не срослось. Скорее всего, и сам собранный песенный материал, и масштаб личности Наполеоныча живого классика не шибко заинтриговали. Сужу об этом из невеликого контекстного упоминания, оброненного в записках театрального и литературного критика, священника и богослова Сергея Николаевича Дурылина «У Толстого и о Толстом»:

«Я видел Льва Николаевича еще раз в тот же вечер. Перед этим я говорил о Гаршине с Софьей Андреевной. Очевидно, ей сказал о моей работе над биографией Гаршина сам Лев Николаевич, потому что она сразу заговорила со мной о Гаршине. Вечером, позднее, Лев Николаевич пришел к чайному столу, уже перед самым моим отъездом. Он пришел прочесть только что им написанное письмо к редактору ведийского журнала.

Несколько мимоходных его замечаний. Оказывается, он любит игру на балалайке, и улыбаясь, замечает, что она очень понравилась сыну Генри Джорджа, когда он был в Ясной Поляне; наоборот, пластинки граммофона с песнями каторжан, записанными композитором В. Гартевельдом, Льву Николаевичу не нравятся:

— Разве можно увеселяться чужим страданием?»

Тем не менее получается, что, как минимум, некие гартевельдовские пластиночки Толстой впоследствии все-таки послушал? Что ж, как говорится, и на том спасибо[53].

Но пластинки и лавры будут позднее. А пока нашему этнографу в очередной раз свезло: в Акатуевском горнозаводском округе, хотя бы и в темпе марша (с учетом дороги он провел в этих краях не более недели или и того меньше), он собрал неплохой песенный урожай…

* * *

История массового заселения этих мест уголовным и ссыльным элементом восходит к середине XVIII века. Семилетняя война 1756–1762 гг., вкупе с постоянно растущими расходами на содержание Императорского двора, ощутимо опустошили российскую казну. Елизавета Петровна мучительно выискивала способы поправить пошатнувшееся финансовое положение и, в числе прочих «антикризисных мер», обратила свой царственный взор на казенные Нерчинские сереброплавильные заводы. Дабы «те заводы выплавкою… знатного числа серебра в наилучшую сторону привесть было можно». Идея была неплоха, но для увеличения выплавки серебра требовалось обеспечить заводы дополнительной рабочей силой. Сенаторам была поставлена задача скреативить что-либо на сей счет. И те, особо не ломая голов, решили обеспечить заводы рабочими за счет ссыльных, «кои помещичьи дворовые и монастырские дворовые люди и крестьяне, которые вместо услуг непристойными предерзностными поступками… беспокойства причиняют и другим подобным себе пример дают».

Так возникла печально знаменитая Нерчинская каторга, столетие спустя ставшая основным в Восточной Сибири местом отбывания наказания приговорённых к каторжным работам. Нерчинские каторжане привлекались для разработки месторождений, на литейных, винокуренных и соляных заводах, а также использовались на строительстве и хозяйственных работах. Ссыльнокаторжные сперва поступали в Сретенскую пересыльную тюрьму, где распределялись по каторжным тюрьмам трёх административных районов: Алгачинского, Зерентуйского и Карийского. В 1873–1890 гг. все политкаторжане сосредоточиваются на Каре, а начиная с 1890 года — в Акатуевской каторжной тюрьме[54].

Но не станем углубляться в историко-каторжные дебри. Далее просто процитирую несколько весьма говорящих наблюдений и зарисовок, сделанных Гартевельдом в этих тоскливых краях:

«Больше всего я записал песен в тобольской каторге, а также в Акатуевском округе. Меньше всего я записывал в Нерчинске. Рудники там свинцово-серебряные. Свинец ложится на легкие каторжников, что мало способствует пению вообще»;

«Чем дальше удаляешься к востоку, тем мотивы тюремных песен становятся более оригинальными, и в Нерчинском и Акатуевском округах уже есть песни, которые отдают бурятскими и якутскими мотивами»[55];

«Очень интересный элемент я нашел в Нерчинске — это польский элемент. В 63-м году в Нерчинск было сослано около трех тысяч поляков, а между ними и вожди движения, как Видорт, Высоцкий, Бенчик и другие. Их, конечно, давно нет, но потомки их до сих пор около Нерчинска сохраняют обычаи, нравы, язык и религию предков. Песни их сохранились и поются нынешним поколением каторжников. Из этих песен записанная мною «Кибель мой» является одною из выдающихся в моей коллекции».

Коронационный манифест Императора Александра III освободил практически всех некогда сосланных в Сибирь польских бунтарей. Да только многие из них по разным причинам предпочли не возвращаться на родину: одни к тому времени плотно обжились, обзавелись семьями и достойной работой, другие — банально не имели средств, чтобы добраться до Европы. Наконец, третьи — и могли бы уехать, но там, на родине, у них давно ничего и никого не осталось. Посему: какой смысл возвращаться и начинать строить жизнь с нуля, когда здесь какое-никакое подобие польской диаспоры худо-бедно сформировалось. Как писал Иван Белоконский: «Поляки устроили здесь булочные, колбасные, кондитерские, биргалле, гостиницы, рестораны; дали хороших медиков, ученых, ремесленников…»

Еще более хлесткое описание обрусевших в Сибири поляков оставил в своей книге «Железнодорожная неразбериха» (1911) Николай Верховской — человек, без малого сорок лет проработавший на железных дорогах Российской Империи:

«По правде сказать, завидное свойство поляков тянуть друг друга, стоять один за другого и быть постоянно в полной солидарности между собой. К глубокому сожалению, ничего подобного нет у нашего брата русского; у инородцев — солидарность, у нас — антагонизм; потому-то мы так легко и поддаемся засилию их.

Русский начальник — интернационал. У него все национальности равны: немцы, поляки, татары, армяне — это все русские в его глазах, и скорее всего, он благоволит к тем же полякам, которые обладают особой способностью угодить кому нужно не своею деловитостью, а умением затронуть corde sensible (чувствительную струну. — И. Ш.) своего начальника и ловко ему польстить; до этого всякое начальство очень падко.

Они искусно афишируют свою благонадежность, усыпляя бдительность начальства, охотно поддающегося обману. Хотя в среде железнодорожных служащих польского происхождения, а также в среде инженеров-поляков есть много очень дельных и полезных людей, но чтобы вообще поляки были особенно выдающиеся по способностям и деловитости — этого сказать нельзя. Средний служащий поляк, по-моему, обладает меньшею деловитостью, чем русский, зато он мастер себя рекламировать и втирать очки».

Как ни крути, получается, не так уж и сильно в те годы поляков и притесняли. Жить можно. Пусть не припеваючи, но, с учетом записей Гартевельда, все-таки с песней.

Кстати сказать, примерно в те же годы будущий вождь мирового пролетариата, придававший большое значение революционной песне и любивший лучшие ее образцы, обратил внимание как раз на песенное творчество польских товарищей. Ознакомившись на рубеже веков с польскими революционными рабочими песнями, Владимир Ильич указал на необходимость «создать таковые для России». Иное дело, что в помянутой Гартевельдом «Кибели» ничего сверхвыдающегося революционного нет. Так, не более чем одна из разновидностей песенки-«помогалочки». Навроде нашей «Дубинушки», только без финального призыва к нецелевому использованию дубины.

Кибель мой, кибель мой[56]

Поднимается, опускается!

Тянем-ка, тянем-ка,

Раз, два, хватай!

В шахте там, в шахте там

Копошатся и умаются.

Тянем-ка, тянем-ка,

Раз, два, хватай!..

В процессе своих изысканий я наткнулся на еще одну польскую песню, якобы записанную Гартевельдом в ходе своего сибирского вояжа. Наколку на нее я обнаружил в тексте интервью с одним из последних учеников Шостаковича, композитором Вадимом Биберганом, опубликованном в ноябре 2015 года на площадке еврейского on-line центра (jevish.ru:

Ж: В фильме Панфилова «Прошу слова» звучит песня, на которой я всегда плачу, — «Вперед, друзья, вперед, вперед, вперед!»

В. Б.: Панфилов попросил меня найти такую песню времен революции, которая бы производила сильное эмоциональное впечатление. Все революционные песни к тому времени были уже изъезжены, замусолены… И вот я случайно услышал обработку Левашова для хора Пятницкого. Левашов переделал песню, которая была записана Вильгельмом Гартевельдом — обрусевшим шведом, который в начале XX века разъезжал по провинции и записывал народные песни. У меня даже есть сборник песен, записанных Гартевельдом, — «Песни сибирских каторжан, бродяг и инородцев». Гартевельд записал и выпустил много пластинок, сохранив для нас песни «Шумела буря, гром гремел», «По диким степям Забайкалья», «Бежал бродяга с Сахалина». Однако в этом сборнике я перепетую Левашовым песню найти не смог. Но дочь Калугиной, бывшей руководительницы Омского народного хора, сказала, что ее мать нашла эту песню где-то в его черновиках. Судя по складу — это песня польских революционеров, она немножко такая «мазурчатая». И вот когда эта песня прозвучала в фильме, она действительно произвела шокирующее впечатление. После картины пошли вопросы: откуда, кто автор? Стали исполнять. Странно, но, хотя хор Пятницкого ее и до этого исполнял, такого распространения, как после этой картины, она не имела.

По сюжету фильма Глеба Панфилова «Прошу слова» (1975) председатель горсовета в исполнении Инны Чуриковой приходит вместе со старыми революционерами-политкаторжанами на квартиру к большевику Бушуеву, чтобы поздравить того с присуждением ордена и с юбилеем. Они застают Бушуева в постели — тот при смерти. В какой-то момент несгибаемый большевик, дабы подбодрить товарищей, призывает их: «Ну что? Так и будем молчать? Я ведь не помер еще. Давайте песни петь! Гриша, запевай!» И прошедшие каторги и тюрьмы старики хором затягивают песню.

Песня, о которой идет речь, известна как «Узник». Она же — «Песня декабристов»[57].

Угрюмый лес стоит стеной кругом;

Стоит, задумался и ждет.

Лишь вихрь порой в его груди взревет.

Вперед, друзья, вперед, вперед, вперед…

Вадим Биберган прав — в гартевельдовском сборнике «Песни каторги» текста этой песни нет. Но куда больше интригует помянутая в интервью фраза Калугиной-младшей о том, что ее мать «нашла эту песню где-то в его черновиках». Честно сказать, слабо верится, что где-то в Сибири могли сохраниться какие-то черновики записей Гартевельда — Вильгельм Наполеонович был человеком педантичным, все свое носил с собой. Однако промониторив интернет-блогосферу, я обнаружил любопытную запись, датированную августом 2004 года, от «жэжэшника» с ником old_fox (он же «пан Твардовский»):

«Текст песни («Узник». — Авт.) был найден после войны Еленой Владимировной Калугиной — собирательницей русских народных песен, учёным-краеведом, которая изучала фольклор Сибири и в частности сибирских ссыльных с начала XIX века, с момента поселения в Сибири ссыльных декабристов. Песня «Вперёд, друзья» (название в оригинальной записи «Узник») относится ко второй половине XIX века. Автор слов неизвестен. Найденный Калугиной вариант вошёл в репертуар Омского русского народного хора. «Узник» исполнялся в «исторической» концертной программе вместе с другими русскими революционными песнями — «Нагаечкой», «Сбейте оковы» (та самая, где в припеве легендарная фраза «Я научу вас свободу любить!»), песнями на стихи Бестужева. Возможно, издавалась в каком-либо из ранних послереволюционных песенников, но мне в песенниках не встречалась».

Что ж, шансов, конечно, немного, но… Кто знает, быть может, когда-нибудь в Омске либо в его окрестностях и в самом деле сыщется оригинальная песенная рукопись Гартевельда.

* * *

Судя по всему, в Нерчинском округе наш герой общался исключительно с местными ссыльно-поселенцами, а вот непосредственно в Акатуевской тюрьме ему побывать не довелось.

Во-первых, там содержались сплошь политические, а следовательно, получить доступ на данный режимный объект было делом непростым. А во-вторых… Похоже, Гартевельд и сам туда не особо стремился. Учитывая, что, по его собственному признанию, фольклор политических «в музыкальном отношении совершенно ничтожен». А значит, интереса для него не представлял.

Печалит другое: в итоговых очерковых записях Вильгельм Наполеонович обошел стороной подробности своего героического марш-броска в Восточную Сибирь. Хотя, казалось бы, тема более чем благодатная. Ан нет — о последнем отрезке своего путешествия Гартевельд оставил лишь небезынтересные описания феномена бродяжничества в сибирской тайге (где, в том числе, красочно живописал непростые взаимоотношения беглых каторжан с коренным местным населением). А также отписал любопытнейшее мини-приключение, случившееся с ним на восточном берегу Байкала близ деревеньки Ишь-Куль, где Наполеонычу довелось познакомиться с колоритнейшим новониколаевским купчиной с очаровательной фамилией Миляга, которому впоследствии наш герой нанес визит вежливости в Новониколаевске в начале сентября, уже возвращаясь обратно, в Россию. На этом эпизоде описание сибирских скитаний Гартевельда и завершается (обрывается):

«— Ну, как живете? Как здоровье? — спросил я его.

— И вы туда же. Полно врать-то… Что со мной делается! — А живу я? — Как медведь в берлоге, — вроде как сплю. — Тебе что, — обратился он к вошедшему в лавку мужику.

— Овса бы… пуда два, что ли, — ответил мужик.

— Поди, отвесь ему, — послал он рыжеволосого мальчика, торговавшего в лавке.

— Вот так и живем, — обратился он ко мне. — Продаем да покупаем… обмеряем да надуваем… без правды живем… А она-то придет, правда-то, хотя бы весной. Мы с ним еще немного поболтали, и вечером я уехал дальше, на Омск. КОНЕЦ»[58].

Вот так же и я, впопыхах, закругляюсь со своей реконструкцией сибирского вояжа милейшего Вильгельма Наполеоновича. И следом за ним на всех парах спешу в Златоглавую. Туда, где нашего героя заждалась — да что там! все жданки проела! — благодарная московская публика.

Вперед, вернее — назад, в Европу! Она же — Россия.

Навстречу очередному триумфу «торжествующей любви».

На сей раз любви к… жалистливым песням тюрьмы и каторги.

…Там в Рассеи всем живется

И вольготно и тепло,

О безлюдье нет помину,

За селом стоит село!

Хлеб родится всем там вволю,

Солнце светит круглый год.

Но туда нам не добраться,

Там для нас местечка нет![59]..

* * *

К двадцатым числам сентября Гартевельд возвращается в Москву и сразу приступает к разбору привезенного музыкального багажа. А тот оказался достаточно объемен: Вильгельму Наполеоновичу удалось записать в своем путешествии около ста двадцати песен — половина из них войдет в итоговый сборник «Песни каторги». Не думаю, что Гартевельд намеренно попридержал вторую часть, дабы сразу не сдавать весь эксклюзив и приберечь что-то на черный день. Просто, будучи профессионалом, Наполеоныч прекрасно понимал, что собранный материал далеко не равнозначен:

«Не все то, что я привез из Сибири, представляет собой чистое золото, — есть и песок. Я постарался устроить промывку и включил в свою коллекцию только то, что мне кажется интересным».

Опять же — многие записанные Гартевельдом песни, будучи интересными в музыкальном отношении, элементарно не могли быть поняты и оценены, окажись представлены лишь в текстовом формате. В первую очередь, те из них, что проходили по разряду чистой этнографии. Помните, чуть выше мы цитировали одну из таких песен (бурятскую): «Дамай! / Годы вых, Дамай! / Тахе Дамай, ай-хе годи. / Тех Дамай! / Дамай годи, / Годи-на, Дамай!»? Хоть сто раз перечти это заклинание местных шаманов — никаких эмоций. Набор букв, не более того. Чтобы оценить эту красоту, без музыкальной составляющей — никуда. Да и не факт, что и тогда погружение состоится — здесь еще сама мизансцена важна. О чем-то подобном можно прочесть в «Истории моего современника» Владимира Короленко:

«С некоторого времени до меня стали долетать странные звуки. К однообразному скрипу полозьев по снегу и к шуму тайги присоединилось еще что-то, точно жужжание овода, прерываемое какими-то всхлипами. Видя, что я с недоумением оглядываюсь, стараясь определить источник звуков, казак усмехнулся и сказал:

— Это он поет песню. Вам еще не в привычку.

Это была действительно якутская песня — нечто горловое, тягучее, жалобное. Начиналась она звуком а-ы-ы-ы-ы… тянувшимся бесконечно и по временам модулируемым почти истерическими, рыдающими перехватами голоса. Странные звуки удивительно сливались со скрипом полозьев и ровным шумом тайги…»

А Короленко — человек во всех смыслах авторитетный. Наполеонычу в скором времени доведется с ним и познакомиться, и посотрудничать…

* * *

Гартевельд условно разделил собранный им песенный урожай на три категории: 1. Песни каторжан и бродяг. 2. Песни «заводского населения» (рудники). 3. Песни «сибирских инородцев» (самоедов, остяков, киргизов, бурятов, айносов и проч.). Не исключено, что также и в целях дополнительного подогрева интереса публики в дальнейшем будет помянуто, что творцами многих песен являются знаменитые разбойники (Стенька Разин, Ванька Каин, Устим Кармелюк, Иван Гусев).

Разумеется, трудно представить, что у перечисленных душегубов в самом деле сыскивалось достаточное количество свободного времени для поэтического творчества. Так что в данном случае речь всего лишь идет о песнях, сочиненных в народе о них (разбойниках; как, например, о Стеньке Разине) или любимых ими (разбойниками; как в случае с Ванькой Каином). Так или иначе, в итоговый гартевельдовский песенный сборник войдут всего два текста, условно относящиеся к «посконным» авторским-разбойницким. Это записанная в Нерчинске сочиненная на малороссийской мове «песня Кармелюка» и привезенная с Карийских рудников песня «Из Кремля, Кремля крепка города…», которую Вильгельм Наполеонович, со слов местных сидельцев, приписал Ваньке Каину.

Текст «Из Кремля…» почти один в один копирует текст, опубликованный в сборнике «Собрание разных песен» Михаила Чулкова (1770) и действительно относится к так называемым «каиновым песням». То был некогда весьма популярный среди простого русского народа песенный жанр, где главный герой — разудалый добрый молодец — грабит богачей, глумится над властями, речь держит прибаутками да сказками, а душу отводит в песне. Оригинальный парафраз текста песни «Из Кремля…» также сыскивается среди иных прочих в приложении к повести Матвея Комарова «Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел российского мошенника, вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений» (1775). В общем, на сенсацию текст всяко не тянул. Иное дело, что его мелодическая основа к тому времени наверняка была плотно позабыта.

Заметка из «Обозрения театров» (1908)

Ну да разбираться в истории народного песенного творчества, посвященного знаменитым разбойникам, — дело долгое, хлопотное, а наш герой сейчас очень нервничает и спешит. А все потому, что в октябре, как мы помним, у Гартевельда должна состояться встреча со Столыпиным. В ходе которой он — кровь из носу! — должен расстараться, показав товар лицом и во всей красе. Потому что если по итогам приватной презентации премьер-министр не впечатлится гартевельдовской идеей, на дальнейшем продвижении проекта (в том числе коммерческом), скорее всего, пришлось бы поставить жирный крест.

А ведь привезенные из Сибири записи и наброски нужно было не просто переписать на нотную бумагу набело, но и предварительно адаптировать, переложив на имеющиеся под рукой инструменты. Грубо говоря, обеспечить более привычный для восприятия европейца саунд. Как вынужденно признавался сам Вильгельм Наполеонович, «появление в концерте таких инструментов, как рояль и фисгармония, может показаться странным, ибо ни на каторге, ни в тундрах и тайгах Сибири эти инструменты не найдутся». Точно также и в европейской части России проблематично было отыскать подлинные (аутентичные) инструменты (кобыза, киатонг, дайхе и т. п.), которыми свое пение сопровождали сибирские бродяги и представители местных коренных племен. Так что Гартевельду поневоле пришлось вносить серьезные правки в партитуры, заменяя роялем струнные народные инструменты, а свирели и прочие дуделки-сопелки — фисгармонией.

Часть седьмая

Премьер благословил премьеру

Воздухом дышали потому, что начальство, снисходя к слабости нашей, отпускало в атмосферу достаточное количество кислорода.

Николай Любимов[60]

«О своем путешествии г. Гартевельд докладывал премьер-министру П. А. Столыпину, который очень заинтересовался музыкой напевов и песен, какия г. Гартевельд нашел у бродяг, беглых и каторжан. «Это меня очень интересует, — заявил премьер-министр, — так как я сам большой любитель музыки и песен»»[61].

Одно из косвенных подтверждений тому, что встреча Гартевельда и Столыпина имела место, мне удалось отыскать там, где я этого менее всего ожидал — в художественной литературе. И ладно бы авторства Пикуля или Радзинского, которые довольно глубоко погружались в биографию Петра Аркадьевича. Ан нет! Факт российско-шведской «встречи без галстуков» был весьма оригинально развернут и подан в плотно забытой ныне книге украинского писателя Алексея Савчука «Прямой дождь», выпущенной «Политиздатом» в 1980 году. В ней автор выводит образ Григория Ивановича Петровского — революционера-большевика, в честь которого в 1926 году город Екатеринослав был переименован в Днепропетровск. Как следует из аннотации, книга повествует «о юности Петровского, о его подпольной работе, о деятельности как депутата IV Государственной думы от рабочих Екатеринославской губернии, об участии его в первом Советском правительстве республики, о работе на Украине председателем ВУЦИК».

Казалось бы — при чем здесь наш Вильгельм Наполеонович? А вот при чем: беря за основу факт встречи Столыпина и Гартевельда, советский писатель цепляется за фразу премьера: «Я сам большой любитель музыки», — и нагромождает вокруг нее та-а-акой сюжетец!

Эх, не удержусь, процитирую отрывок целиком:

Премьер-министр Петр Аркадьевич Столыпин

«Шведский композитор Гартевельд, возвратившийся в Петербург из длительного путешествия по сибирским тюрьмам, торопился на Елагин остров к Столыпину.

В дубовой роще возвышался великолепный дворец премьер-министра. Композитора приняли с подчеркнутой любезностью. Гартевельд давно отметил широту русской натуры. Его необыкновенно приветливо встречали во всех сибирских тюрьмах (1) охотно, даже с гордостью, показывали орудия пыток (2) — оковы, плетки-тройчатки, шомпола, водили по самым потаенным закоулкам, до которых, вероятно, не добирался ни один ревизор. Ту же приветливость он ощутил и во дворце премьер-министра: в подобострастной позе лакея, ожидающего у порога, в мягкой улыбке главы правительства, когда тот пригласил гостя в свой кабинет. Гартевельд, посетивший многие дома русских сановников, был поражен их необычайной роскошью, поэтому дворец премьер-министра его особенно не удивил. Приятно было увидеть в кабинете Столыпина рояль.

Высокий, худощавый Гартевельд утонул в мягком, глубоком кресле. Столыпин, погрузившись напротив в такое же, провел рукой по бледному, исклеванному оспой лицу, пригладил черную, с проседью бороду.

— Я очень рад, что вы не пренебрегли моим домом и посетили мое скромное жилище. Рассказывайте, что видели, какие песни записали, какие мелодии вам более всего пришлись по душе, — с любезной улыбкой сказал хозяин и добавил: — Это меня очень интересует, поскольку я сам большой любитель музыки.

Встретив столь просвещенного собеседника, композитор охотно поделился с ним своими впечатлениями, затем сел за рояль и наиграл самые яркие мелодии. Хозяин, томно прикрыв черные цыганские глаза, ласково гладил рукой пушистого ангорского кота, разлегшегося у него на коленях.

Бесшумно вошел лакей и поставил на полированный столик серебряный поднос с коньяком и кофе.

Столыпин пригласил Гартевельда, разлил по рюмкам коньяк, растроганно проговорил:

— Я счастлив, что познакомился с вами.

— Разрешите побеседовать с вами, как говорят в России, «по душам».

— О, пожалуйста, прошу…

Столыпин почесал за ухом ангорского кота, сел поудобнее и приготовился слушать.

— Я знаю, что вы очень заняты, — начал композитор, — знаю, что за всем вы просто не в состоянии уследить, и поэтому по-дружески, как частное лицо, осмелюсь обратиться к вам с просьбой кое-что изменить и пересмотреть… Столыпин понимающе кивнул.

— Немало страшного увидел я в ваших тюрьмах… Уверен, что все это творится не по вине центральной власти. — Взглянул на хозяина, словно хотел убедиться, что можно говорить дальше. Столыпин, не меняя выражения лица, внимательно слушал. Это ободрило гостя. — Я встретил каторжников, которые мечтают о смерти, как о спасении. Мне показали политического Черкашина, у него отобрали подкандальники, и он натер себе на ногах кровавые раны (3). Я наблюдал, как в тюремной больнице на грязных нарах лежат больные в кандалах (4). Мне показали так называемый «горячий карцер» (5)… О, это ужасающее, дикое зрелище!

Столыпин гладил кота, время от времени брал изящную чашечку и маленькими глотками отпивал кофе. Изредка в его глазах вспыхивали злые огоньки, но они тут же гасли, и композитор ни разу не уловил их блеска.

Гартевельд нарисовал яркую картину тюремных драм и каторжных трагедий, пытаясь раскрыть перед премьером страшные беззакония тюремного начальства (6), о которых, разумеется, ничего не известно главе правительства. Композитор был в этом абсолютно уверен, а глядя на Столыпина, на его сосредоточенное, чуть усталое лицо в розовых оспинах, лишний раз убедился в правоте своего предположения.

Прощаясь с композитором, Столыпин сказал:

— Я еще и еще раз вас благодарю. Прошу поверить, что все недостатки тюремного быта вскоре будут исправлены. Счастливого пути, друг мой! — И он сердечно пожал руку Гартевельда.

Столыпин не солгал. Едва отъехала карета, он позвонил министру юстиции:

Заметка из «Обозрения театров» (1908)

— Какой идиот дал шведскому фигляру пропуск в тюрьмы? Ничего не хочу знать! Запомните, чтобы больше подобных фокусов не повторялось.

В ярости он швырнул на рычаг телефонную трубку. Гневно тряслась густая черная борода с редкими седыми кустиками, а розовые оспины на щеках премьера покраснели и стали похожи на капельки крови».

Понятно, что при данном приватном разговоре никто третий не присутствовал и стенограммы беседы не вел. Получается, весь этот диалог писателем Савчуком от начала и до конца выдуман? Оно так, да не совсем. При анализе цитируемого текста становится очевидным, что автор был знаком не только с газетными публикациями, где сообщалось о встрече Столыпина с Гартевельдом, но и основательно проштудировал книгу нашего героя. За сим — двинемся далее по заблаговременно расставленным меткам и прокомментируем выделенные в цитируемом тексте Савчука фразы.

(1) …необыкновенно приветливо встречали во всех сибирских тюрьмах

В части «приветливо» — это, скорее, преувеличение. Все ж таки речь идет о тюрьме — о богопротивном, а не богоугодном заведении. Но вот подчеркнуто-обходительно — пожалуй. Как уже поминалось: всяческое заискивание и преклонение перед всем иностранным у нас в крови. О чем лишний раз свидетельствовал и сам Гартевельд:

«Я не высокопоставленное лицо, но тобольская администрация все-таки чуяла во мне хотя бы «хитрого немца» и, на всякий случай, старалась показать «товар лицом»».

Да и как, скажите на милость, можно было иначе встречать нашего «этнографа», коли у того на руках, как мы предполагаем, имелась бумага от самого премьер-министра? И, замечу, не только она одна. Так, в данном случае, что весьма вольно интерпретирует писатель Савчук, Вильгельм Наполеонович заблаговременно заручился поддержкой тобольского губернатора:

«Я поехал к губернатору Н. Л. Гондатти. Это — человек чрезвычайно любезный и обходительный, и, кажется, единственный губернатор в России, променявший карьеру ученого профессора на карьеру администратора. <…> Будучи сам этнографом, Н. Л. Гондатти сделал все возможное, чтобы облегчить мне мою задачу, т. е. запись тюремных песен… Он по телефону предупредил администрацию тюрьмы о моем приезде, и мы условились, что я 3-го числа (июля) буду в тюрьме».

Гондатти Николай Львович (1860–1946).

Русский государственный деятель, исследователь Сибири. Скончался в эмиграции, в Харбине, где на протяжении нескольких десятилетий занимал крупные административные и общественные посты

Что и говорить — несказанно повезло нашему герою с местным губернатором. Николай Львович и в самом деле являл собой типаж пресловутой белой вороны, невесть как затесавшейся в сплоченные ряды бесцветного местного чиновничества, хлёсткий портрет коего за двадцать лет до Гартевельда отписал Иван Белоконский:

«…большинство чиновников устраивается в этой стране только «временно», чтобы нажить как можно более и ехать обратно в Россию. Произвол в Сибири полнейший. Законы не имеют почти никакого значения: здесь всякий молодец на свой образец. Чтобы убедиться в справедливости нами сказанного, следует только прочесть сибирские газеты. <…> Сибирь оставлена на произвол людей, назвать которых настоящим именем не позволяют обстоятельства».

(2) …показывали орудия пыток

Разумеется, никто специально, а уж тем паче — с гордостью, Гартевельду орудий пыток не показывал. Как признавался сам Вильгельм Наполеоныч: «И если существуют в Тобольской каторге истязания, то, конечно, не мне их было показывать». А что касается плеток:

«Осматриваясь кругом, я вдруг, к моему крайнему удивлению, увидел на этажерке, — что вы думаете? — пару плетей!!!

Г. Могилев скоро вернулся.

Я, конечно, спросил его, к чему находятся здесь эти инструменты, изъятые из употребления законом в 1901 году.

На это г. смотритель пояснил, что в Тобольске хотят устроить тюремный музей… Что же! Дело хорошее!»

Вот уж не знаю: то ли и в самом деле подобный музей создавался, то ли г-н Могилев находчиво и с особым цинизмом выкрутился?

(3) …показали политического Черкашина, у него отобрали подкандальники, и он натер себе на ногах кровавые раны

В тексте Гартевельда политзаключенный с такой фамилией не встречается, но лишенный подкандальников политический узник действительно фигурирует. Это арестант по фамилии Тахчогло, с которым Наполеоныч держал беседу в камере тобольской тюрьмы в начале июля 1908 года:

Валерий Якоби «Привал арестантов». 1861

«В одной из этих камер я застал политического заключенного Тахчогло, оставленного при университете и стрелявшего в Екатеринославле в пристава. Он два раза покушался на самоубийство, перерезая себе вены на руках, первый раз пером, а второй — куском стекла, но оба раза неудачно.

Положение его было тяжелое. Этот Тахчогло — enfant terrible[62] тобольской каторги. Г. Могилев мне рассказывал, что когда привезли Тахчогло в каторгу, то он объявил ему, что в каторге все должны подчиняться режиму. На это Тахчогло ответил: «Вы можете подчинить себе 600 человек, но не меня». Тахчогло после покушения на самоубийство выглядит очень плохо. Когда врач при мне начал уговаривать его не повторять подобных экспериментов, он молчал и иронически улыбался. Эту улыбку молодого интеллигентного человека, замурованного в четырех стенах, я не забуду долго».

Осмелюсь высказать предположение, по какой причине писателю Савчуку понадобилось изменить реальную фамилию «Тахчогло» на нейтральную «Чернышев». Все дело в том, что сей юный пламенный революционер хорошо начал, но… плохо кончил:

Тахчогло Дмитрий Дмитриевич. Родился в 1887 году в Херсоне в дворянской семье. Окончил физмат Санкт-Петербургского университета. Участвовал в революционном движении, примыкал к РСДРП. 1 мая 1905 года был арестован, при аресте оказал вооруженное сопротивление, ранив полицейского пристава. В сентябре 1905 года военно-окружным судом Екатеринославля приговорен к смертной казни, но приговор «за молодостию» смягчили до 15 лет каторги. Был этапирован в Тобольской централ. В 1910 году как злостно не подчиняющийся режиму переведен на Нерчинскую каторгу, а оттуда — в Александровский централ. Срок каторжного заключения Тахчогло закончился в 1914 году, после чего он продолжил отбывать наказание в качестве ссыльнопоселенца. Революцию встретил в Иркутске. В период с сентября 1919 по март 1920, служил избранным Гласным городской Думы Иркутска, руководил земельным отделом городской управы. Местными чекистами характеризовался как «видный» партработник. Тем не менее вскоре Тахчогло арестовали. В апреле 1923 года он содержался в заключении в Петрограде, затем был перевезен в Москву. Дальнейшая судьба неизвестна…

Судя по всему, шлепнули непокорного революционера Тахчогло. Потому-то, в отличие от Вильгельма Наполеоновича, не заслужил чести быть увековеченным в художественном произведении соцреалиста тов. Савчука под собственным именем. А вот подкандальники — да. Их у Дмитрия Дмитриевича и в самом деле отбирали. Имел место подобный прискорбный факт:

«Необходимою принадлежностью к кандалам являются так называемые «подкандальники». Это — кусок кожи, который кладется между ногой и охватывающим ее железным кольцом. Без подкандальников от трения железа о голую ногу являются очень трудно поддающиеся лечению язвы и раны. Тахчогло долгое время был лишен таких подкандальников, что доставляло ему немало ужасных страданий, и только заступничество тобольского депутата Государственной Думы Н. Л. Скалозубова, да брата Тахчогло, полковника Тахчогло, заставило, наконец, тюремную администрацию выдать 17 августа несчастному подкандальники».

Предтеча подкандальников — железные обручи ножных кандалов, обшитые кожей, были введены в каторжный обиход еще в 1822 году. Но уже к середине XIX века на смену им повсеместно пришли так называемые кожаные штиблеты, или подкандальники. Причем их использование было обязательным.

В данном случае показателен пример с русским художником Валерием Якоби, который одним из первых в России обратился в своем творчестве к теме царской каторги и создал живописное полотно «Привал арестантов». За эту картину, произведшую огромное впечатление как на маститых академиков, так и на рядовую публику, Якоби получил большую золотую медаль Академии художеств и академический пенсион. А вот Федор Достоевский устроил художнику форменный разнос. В своей статье «Выставка в Академии художеств за 1860–1861 год», что была помещена в журнале «Время» (1861, октябрь), писатель язвительно заметил:

«Есть еще одна очень забавная фотографическая неверность; об ней, конечно, говорить бы не стоило. Арестанты в кандалах, один даже натер себе рану от них, а все без подкандальников. Будьте уверены, что не только нескольких тысяч, но даже одной версты нельзя пройти без кожаных подкандальников, чтобы не стереть себе ногу. А на расстоянии одного этапа без них можно протереть тело до костей. Между тем их нет. Вы, конечно, их забыли, а может быть и не справились совершенно с действительностью. Разумеется, нельзя ставить этого в значительный недостаток, хотя это почти точно то же, как если б кто рисовал лошадей без хвостов. Вы сами же гнались за фотографическою верностью; оттого мы это и замечаем».

Фото из статьи памяти убитого начальника тобольской тюрьмы Ивана Могилева из «Книги русской скорби» (1910)

Если уже и в ту пору подкандальники являлись обязательным предметом личной гигиены каторжанина, то с наступлением века XX, когда общество твердо стояло на платформе либерализации и гуманизма, лишать г-на Тахчогло сего предмета — большое свинство. Однако из текста Гартевельда выясняется, что подобное свинство в тобольской тюрьме не носило характера системного, а всего лишь являлось следствием локального, межличностного конфликта:

«Н. Л. Скалозубов передал мне свою беседу с начальником тюрьмы о Тахчогло. Тахчогло, сказал г. Могилев, один, который отравляет мое существование, его я ненавижу, и если бы он был на воле, я бы дал ему по физиономии. Скалозубов возразил на это, что на воле он свободен поступать, как ему угодно, но в тюрьме он не имеет права проявлять свою ненависть».

В общем, и дал бы по роже, да мундир не позволяет. Между прочим, в данном случае налицо пример редчайшей выдержки и самодисциплины. Ибо что есть полицейская жестокость? Это, грубо говоря, ситуация, когда люди в форме под влиянием полученных на работе стрессов начинают поступать так, как поступили бы обычные граждане, лишенные самодисциплины полицейского. Оборот «отравляет мое существование» — опять же пределикатнейший. Свидетельства, оставленные современниками, убедительно доказывают, что к тому времени политические, почувствовав слабину властей, окончательно распоясались. И в основной массе своей вели себя с тюремным начальством вызывающе дерзко. Если не сказать — по-хамски. Эта тенденция начала зарождаться еще в 1880-е, о чем красноречиво рассказывается в ранее поминаемых воспоминаниях Владимира Короленко. В той части, где автор описывает свое пребывание в ссылке в Якутии:

«Вообще надо заметить, что арестованные тогда и арестованные в наше время (начало 1880-х. — И. Ш.) держали себя совершенно иначе. Известно, как унижались перед самодержавием и лично перед царем многие декабристы. Известно, что от этого упрека не были свободны также и петрашевцы. <…> Иные времена, иные нравы, и нельзя прилагать одну мерку к разным поколениям. Тогда еще было обаяние, которое к нашему времени совершенно исчезло. Просить пощады считалось унизительным, и люди предпочитали смерть. И, быть может, лучшим предвестником гибели строя было именно это отношение к нему побежденных»[63].

Заключенный Тахчогло, по всему видать, был как раз из этой, «иного времени», категории. Так что я во многом понимаю главтюремщика Могилева, которому пришлось столкнуться с принципиально новым типом идейных сидельцев. Понятно, что на его веку и раньше попадались и качатели прав, и откровенные наглецы, и прочие трудные. Но большинство из них все же проходили по разряду, некогда гениально сформулированному одним из советских «вертухаев», оставившему в личном деле заключенного лаконичную характеристику: «Пуглив, если прищемить, но временно может вести себя нагло».

(4). …в тюремной больнице лежат больные в кандалах

Есть такое дело, этот момент Гартевельд в своей книге также упоминает:

«В больничном режиме меня поразили два явления:

1) Большинство больных были в кандалах.

Когда я обратился с вопросом по этому поводу к администрации, мне заявили, что снятие кандалов зависит от врача. А доктор Дунаев сказал мне потом, что снятие кандалов, хотя бы на время, только во власти администрации…

2) Почти все больные при нашем входе вскакивали с коек и вытягивались во фронт…»

В части правомерности применения кандалов тюремная администрация здесь руководствуется положениями «Правил Главного Тюремного Управления» от 28 июня 1907 года. А именно — пунктом № 2, гласящим, что «все арестанты разряда испытуемых, не исключая и происходящих из привилегированного звания, должны содержаться в кандалах, которые могут быть сняты согласно правилам указанного устава и циркулярным разъяснением Главного Тюремного Управления, с разрешения Губернатора и Тюремного Инспектора». При этом время пребывания в так называемом отряде испытуемых строго регламентировано: осужденным бессрочным — восемь лет; присужденным к каторжным работам на срок свыше 20 лет — пять лет; присужденным к каторжным работам на 15–20 лет — четыре года и т. д…

(5). …так называемый «горячий карцер»

И подобного рода эпизод в книге Гартевельда встречается:

«Я посетил, между прочим, знаменитый «горячий карцер», о котором в Тобольске ходит масса самых ужасных легенд. Говорят, что в этом карцере наказанные задыхаются от жары. Температура в нем, действительно, сильно повышена, и долго пробыть в нем никто не может. Во время моего посещения в этом карцере сидело двое арестованных. Когда я спросил г. Могилева о причине этой жары, он объяснил мне ее неудачным устройством печей».

Если допустить, что начальник тюрьмы, давая разъяснения «по поводу температуры», как в случае с плеткой, вешает нашему герою лапшу на уши, приходится признать, что цинизм г-на Могилева зашкаливает. Иное дело, что…

Возможно, выражу мысль крамольную, но — отчасти и как бывший сотрудник органов внутренних дел, признаюсь, что, невзирая на описанные выше безобразия, все равно невольно сочувствую тобольскому главтюремщику, на балансе которого числилось шесть сотен отнюдь не агнцев. И прекрасно понимаю, с какого рода трудностями тому приходилось сталкиваться по роду службы. Даже когда Могилев признается Гартевельду, что в тюрьме он широко практикует такой способ наказания, как «телесное наказание розгами» (до ста ударов по единоличному распоряжению), аргументация начальника тюрьмы представляется достаточно убедительной:

«— Вы знаете, — сказал он мне, — что в моем распоряжении я всего имею 70 человек надзирателей и 20 человек солдат. А для арестантов выбить скамейкой двери, — детская игра, чему бы я, в случае коллективного восстания, с такими ничтожными силами, воспрепятствовать не мог. Единственное средство держать их в повиновении — это страх».

(6) «пытаясь раскрыть перед премьером страшные беззакония тюремного начальства»

Даже не знаю, как это комментировать. Вот у меня перед глазами оригинальная программка лекции-концерта г-на Гартевельда. В первом отделении — доклад, который «автор прочтет лично». Далее идет содержание доклада: за п. 1 «Современная каторга» (видимо, здесь общие сведения «научно-популярного» характера), а вот уже в п. 2. «Улучшение участи заключенных в последнее время»… И во что прикажете верить? В «страшные беззакония» или все-таки в «улучшение участи»? Между прочим, учинять беззаконие тюремной администрации — себе дороже, особенно в случае с уголовным каторжным элементом. О чем наш Вильгельм Наполеонович прекрасно осведомлен:

«У уголовного есть одна удивительная особенность: он свято стоит за то, чтобы все было «по закону». Он безропотно ложится под какое угодно количество розг, если они будут даны «по закону». Но он поднимет бунт, готов убить надзирателя, выломать двери, если ему не дадут 1/100 доли того золотника коровьего масла, которое он имеет по закону в виде приправы в каше».

Вот такая, понимаешь, каша с маслом…

Каторжанин, прикованный к тачке (1891)

Ну да завяжем на время с живописанием тогдашнего тюремного быта. Уже хочется вырваться из мрачных застенков на волю. Вернуться домой, затопить камин, плюхнуться в кресло-качалку и раскрыть первый подвернувшийся под руку книжный томик. Пускай бы и авторства тов. Савчука.

Итак… Возвращаясь к роману «Прямой дождь». Точнее — к его эпизоду, где фигурирует наш герой. Вывод напрашивается однозначный: Савчук и в самом деле выписывал его по мотивам очерковых заметок Гартевельда, но интерпретировал эти мотивы в контексте собственного художественного замысла. Так с легкой руки советского писателя наш дражайший Вильгельм Наполеонович сделался пускай проходным, но литературным персонажем. Персонажем, устами которого обличается царский режим. Вот только в реальной жизни таковым обличителем Гартевельд не был. Опять же — к тому времени Вильгельм Наполеонович прожил в России три десятка лет и не одну собаку съел в части мимикрирования в суровых местных реалиях. Знал он и о том, что те самые политические совершили несколько покушений на жизнь Столыпина. Причем последнее, в ходе которого сам премьер не пострадал, унесло жизни двадцати семи ни в чем не повинных людей[64]. Так что, мягко говоря, нелепо выставлять нашего героя таким вот простодушным идиотом, дерзнувшим досаждать Столыпину, выражаясь словами профессора Преображенского, «советами космического масштаба и космической же глупости». Короче, решительно отказываюсь поверить в подобный диалог.

* * *

В книге «Каторга и бродяги Сибири» Гартевельд, пусть и крайне скупо, но упоминает о встрече со Столыпиным. И дословно формулирует просьбу, которую он в ходе этой встречи озвучил:

«Когда я в Петербурге передал г. председателю совета министров ходатайство политических каторжан о том, чтобы их изолировали от уголовных, г. министр сказал мне: «Циркуляр Главного Тюремного Управления говорит только о том, чтобы одинаков был режим для всех каторжан без исключения. Размещение же их в тюрьмах зависит от местного начальства»».

Оставим за скобками тот факт, что Столыпин ушел от ответа, формально сославшись на пункт пятый помянутых Правил Главного тюремного управления. Согласно этому пункту, распределение арестантов по камерам действительно зависит «от усмотрения Начальника тюрьмы». Например, исходя из внутренних инструкций, политических, в отношении которых велось следствие, предписывалось держать в одиночных камерах и изолировать от общения с другими заключенными. Скажем, в знаменитых питерских «Крестах» предписывалось чередовать камеры уголовных и политических, дабы последние не имели возможности перестукиваться.

Иное дело, что, как в старом анекдоте про советский ад, где «то дрова не завезли, то черти запили», это правило часто не соблюдалось. В большинстве тюрем просто не хватало камер, чтобы рассаживать всех по одному, да еще и с учетом соседства. А некогда декларировавшаяся перестройка тюрем по одиночной системе оказалась государству не по карману.

Что же касается фразы Столыпина про «одинаковый для всех без исключения режим» — все верно. В 1907 году специальным постановлением Главного тюремного управления политические были приравнены к уголовным преступникам, а посему режим их заключения стал более жестким. Администрации на местах взялись водворять в тюрьмах новые порядки, которые в ряде случаев выливались в откровенные репрессии. Один из наиболее резонансных случаев имел место в Зерентуйской каторжной тюрьме, куда в конце 1907 года перевели осужденного за участие в убийстве министра внутренних дел Плеве эсера Егора Созонова. К тому времени начальником тюрьмы стал некий Высоцкий, славившийся крутым нравом. При нем арестантов начали пороть за малейшую провинность, что спровоцировало несколько самоубийств узников. Зимой 1910 года, протестуя против тюремного произвола, принял яд и Егор Созонов.

Нечто подобное происходило и по соседству — в Акатуйской каторжной тюрьме. Здесь политические события 1905 года поначалу привели было к ослаблению тюремного режима, но уже начиная с 1907 года он был снова ужесточен, вплоть до того, что часть заключенных содержалась в кандалах и в закрытых камерах. Акатуйские сидельцы накатали коллективную жалобу военному губернатору Забайкальской области, а тот наложил на нее исчерпывающую резолюцию, ответив по каждому пункту претензий. В частности, по вопросу применения телесных наказаний разъяснил, что «там, где закон разрешает сечь виновных и может способствовать исправлению совести, он не составляет ровно никакого издевательства над личностью христианина». В части же апелляций каторжан к дарованным царским Манифестом свободам губернатор и вовсе высказался с афористической мудростью: «Кто попал в каторжную тюрьму за государственное преступление, тому на Высочайший манифест 17-го октября 1905 г. ссылаться поздно, лучше было бы воспользоваться его благами до тюрьмы».

Словом, ко времени экскурсионной поездки Гартевельда по каторжным тюрьмам Сибири режим и условия содержания в оных действительно ужесточились. Однако Вильгельм Наполеонович в своем разговоре со Столыпиным деликатно обходит этот момент, ратуя всего лишь за изоляцию политических от уголовных. Причем далее в своей книге он еще и сделает акцент на том, что разделение на львов и агнцев в интересах самих тюремных администраций:

«По словам тюремного начальства, при таком смешении ничего хорошего не выходит: политического «преступника» тюрьма не заставит изменить его убеждения; наоборот, он постарается привить свои идеи уголовным. В результате, в лицах уголовных образуется огромное количество горючего материала, который вспыхивает в форме бунтов и т. п. Тяготятся вынужденным сожительством и оба элемента каторги».

В развитие темы встречаем у Вильгельма Наполеоновича следующий любопытный пассаж:

«В интересах начальства, повторяю, не имеет смысла такое общение между «крамольными» и уголовными. Мне г. Могилев рассказывал, что политические добились одно время того, что никто не ходил на богослужение, и церковь пустовала. Потом это улеглось. Впоследствии мне приходилось много и подолгу беседовать с профессиональными убийцами, грабителями, фальшивомонетчиками, поджигателями и т. п. и я считаю своим долгом констатировать, что большинство моих собеседников отличалось вполне устойчивыми консервативными убеждениями: «патриоты» эти всей душой ненавидели своих «крамольных» товарищей.

Один уголовный (Колесников) при мне заявил претензию начальству тюрьмы на то, что его по постным дням кормят скоромным.

— Я не безбожник, не студент, — сказал он, — а православный человек.

Этот православный человек зарезал с целью грабежа на своем веку более 10 человек и два раза бежал с Сахалина».

Удивительное дело! Пройдет всего пара-тройка десятилетий, и в советских зонах будут править бал уголовники, которые примутся всячески шпынять политических с их 58-й статьей. Но покамест мы наблюдаем картину обратную: профессиональные душегубы стонут от соседства с революционерами, нигилистами и прочими волтерьянцами, тяготясь вынужденным с ними сожительством.

Вообще, условия содержания в тюрьмах и на каторге очень сильно зависели от позиции тюремных администраций. Как писали современники, из порядка девятисот точек лишения свободы, существовавших в России в начале XX века, едва ли можно было найти два десятка с одинаковым режимом. Ряд тюрем (например, Орловский централ) пользовался очень дурной славой. Тем не менее особые права у политических заключенных существовали везде. С чего вдруг? Ну, во-первых, царский режим, при всех его минусах, все-таки основывал свою власть не на терроре собственного населения. Во-вторых, Россия была сословным государством, и к высшему сословию всегда и везде существовало особое отношение — не только у закона, но и у населения. А именно из высших сословий и происходило большинство профессиональных революционеров. Кроме того, правительство считалось с общественным мнением, которое в целом было очень либеральным. Не менее важным фактором являлась самоорганизация политзаключенных, готовых защищать свои права голодовками и даже самоубийствами. Наконец — за оскорбление политзэков можно было запросто поплатиться жизнью. И в свете сибирских приключений Наполеоныча на последнем моменте стоит остановиться особо.

* * *

В процессе своих изысканий я наткнулся на еще одно косвенное упоминание Гартевельда как человека, пособившего борцам с царским режимом. В данном случае речь идет о записках жандармского офицера Александра Полякова, где встречаются следующие строки:

«Что вам сказать еще о Тюмени? Уже под конец моей службы в ней по всей Сибири разъезжал известный композитор Гартевельт, который записывал и перекладывал на ноты песни каторжан, попутно читая лекции о своих впечатлениях и давая концерты. Был он и в Тобольских каторжных тюрьмах и своими впечатлениями о них поделился с публикой в печати, что и сыграло роковую роль в судьбе начальника одной из этих тюрем Могилянского. Ходившие на месте о его жестокостях слухи подтвердились в печати заявлением такого популярного и, видимо, беспристрастного свидетеля, как Гартевельт. На основании этого заявления, как значилось в выпущенных прокламациях Уральской группы партии эсеров, и по постановлению последних Могилянский и был убит, или, как значилось в прокламациях, он был «казнен». Очевидно, эти прокламации были отпечатаны заранее, потому что не более, как через час после убийства, когда никакого сообщения об этом еще не было, в Тюмени уже были разбросаны по улицам прокламации с точным указанием, что в таком-то часу, такого-то числа, в Тобольске «казнен» начальник тюрьмы».

Эпизод, что и говорить, интересный. Только жандармский офицер немного путается в показаниях. Поясняю: в июле 1907 года случилось восстание заключенных Тобольской тюрьмы. Оно было жестоко подавлено, часть заключенных расстреляна, и в ответ на сию расправу в Тобольске убили начальника тюрьмы. Но это случилось еще до сибирской одиссеи Гартевельда. И фамилия начальника была не Могилянский, а Богоявленский. Об этом восстании вскользь упоминает и сам Вильгельм Наполеонович:

«Другой бунт в тобольской каторге случился годом раньше и был учинен политическими. Причиной послужило намерение начальства выпороть двух заключенных политических арестантов. Тяжело и страшно мне было слышать подробности. Они ужасны».

Богоявленский был убит на улице выстрелом из револьвера через десять дней после подавления бунта. Стрелявший скрылся. Полиция схватила по подозрению некоего Рогожина, местного ссыльного, но доказательств вины Рогожина не было, и на суде он был оправдан. А вот следующим начальником Тобольской тюрьмы стал человек с уже более созвучной воспоминаниям жандарма фамилией «Могилев». Да-да, тот самый проводник Гартевельда по местным казематам.

В статье «Тайны тобольского тюремного замка», размещенной на сайте tobolsk.info, рассказывается, что «начальник тюрьмы И. С. Могилев спровоцировал своим жестоким отношением к заключенным новое восстание. Был убит надзиратель и тяжело ранен другой. Восстание было подавлено, и 13 человек казнили через повешение. Казненным было от 20 до 36 лет».

На самом деле жестокость Могилева заключалась в том, что по его распоряжению в тюрьме ввели запрет на практиковавшуюся доселе куплю-продажу арестантами персональных остатков казённого хлеба. Между прочим, запрет вполне справедливый, так как нередко остатки сии банально ставились на кон в карточных играх, использовались в качестве заклада майданщикам и прочая[65]. В ответ на начальственный беспредел арестанты отказались выходить на работы, и тогда администрация распорядилась вывести зачинщиков из камер для показательной порки. Вспыхнул бунт, при подавлении которого погибли надзиратель и двое арестантов. Месяц спустя тринадцать бунтовщиков были повешены. И вот именно после этого жуткого случая пуля возмездия настигла Могилева, о чем Гартевельд был также осведомлен и даже включил этот эпизод в свою книгу:

«Для г. Могилева каторжник, конечно, был только № такой-то или такой-то и больше ничего! А «правил», кроме изданных Главным Тюремным Управлением, не существует. Сердца у такого человека, конечно, быть не может. При себе носил он, как он сам показывал, постоянно «наготове» револьвер, но в конце концов, он не спас его от смертельной пули».

Гартевельд приводит дату убийства Могилева — 20 августа 1909 года. Но эти данные ошибочны, на самом деле главтюремщика застрелили 20 апреля.

Из газеты «Русское слово», 21 апреля 1909 года:

«ТОБОЛЬСК, 20.IV. Утром на площади политическим ссыльным убит возвращавшийся из казначейства смотритель каторжной тюрьмы Могилев. Во время преследования убийца ранил женщину, городового, стрелял в полицмейстера Лорченко и последним задержан».

Могилев был убит в спину эсером, бывшим балтийским матросом Николаем Шишмаревым. На допросе Шишмарев признал себя виновным, заявил, что является членом боевой организации эсеров, и пояснил, что Могилев был приговорен к смерти за «возмутительные истязания и издевательства над нашими братьями и товарищами, томящимися в каторге». До суда Шишмарев не дожил — он покончил собой так же, как и Созонов, приняв в камере яд.

В своих мемуарах жандармский офицер Поляков вскользь упомянул о том, о чем наш Вильгельм Наполеонович резонно предпочел умолчать. А именно: публичная активность Гартевельда периода конца 1908 — начала 1909 года, похоже, и в самом деле невольно спровоцировала убийство главтюремщика Могилева. А все потому, что в своих лекциях-концертах, равно как в беседах с либерально настроенными журналистами, Наполеоныч, увлекаясь и красного словца ради, порой позволял себе лишнее. Так, например, в беседе с журналистом либерально-буржуазной газеты «Новая Русь» Гартевельд дал достаточно нелицеприятную оценку Могилеву:

«Когда в Тобольске распространился слух и взбудоражил население, что вышеупомянутых арестантов «засекли в тюрьме», то я (Гартевельд. — И. Ш.) по просьбе некоторых жителей поехал в тюрьму справиться о них. Скажу несколько слов о самой личности хозяина этого большого казенного дела направления человечества, небезызвестном по всем каторжным округам, г. Могилеве. Он — бывший помощник исправника и, как таковой, конечно, далек от гуманитарных взглядов на тюрьму. Депутат от Тобольской губ., член Государственной Думы Н. Л. Скалозубов, с которым я в Тобольске беседовал на тему о тюрьме, сказал мне, что ему Могилев сделал характернейшее для себя замечание: «Я не педагог в тюрьме, а исполнитель закона». Этим он определился вполне».

Судя по всему, подобный комментарий Гартевельда — далеко не единичный. Неспроста же активисты-черносотенцы из Русского народного союза имени Михаила Архангела, разродившись текстом в память убитого Ивана Могилева, озвучили в нем, по сути, прямые обвинения в адрес Наполеоныча, обвинив его в травле достойнейшего, по их мнению, человека:

«Новая Русь, Речь и другие крамольные газеты наперерыв одна перед другой сообщали самую гнусную ложь и клевету. В частности о бунте и вообще о личности Ивана Семеновича, всячески забрасывая грязью этого стойкого гражданина, верного своей присяге и свято чтившего свой долг перед родиной. Источником этих сведений являлся небезызвестный композитор, собиратель каторжных песен В. Н. Гартевельд. Честного Могилева называли «палачом», «экзекутором», доносили на него П. А. Столыпину, надеясь, что таким путем скорее уберут Ивана Семеновича с этого ответственного и важного для политических преступников поста, объявляли для успокоения своих читателей, что его уже уволили со службы за его «зверство», и т. п. <…> К несчастью для Ивана Семеновича в последнее время ему приходилось иметь своим начальством лиц исключительно инородческого происхождения. <…> Если ко всему этому прибавить еще ревностную деятельность иностранца Гартевельда и разных жидов-газетчиков, то образ интеллектуального убийцы и подстрекателя к убийству Могилева будет ясно очерчен»[66].

Обвинения серьезные. И, разумеется, Гартевельд знал о них, не мог не знать. Скорее всего, именно по этой причине в своей книге он максимально сгладит оценки в части описания личности Могилева:

Обложка первого сборника, выпущенного В. Н. Гартевельдом

«Действительно, ужасного я ничего не видел, никаких стонов истязуемых я не слышал, даже грубого слова со стороны г. Могилева или надзирателей по адресу каторжников не долетало до моих ушей. Один только раз, на дворе, надзиратель дал арестанту весьма лестное обещание показать ему «кузькину мать», на что арестант только осклабился <…> Я даже склонен думать, что г. Могилев по своей природе вовсе не был жесток, хотя жителям Тобольска он и представляется чем-то в роде Малюты Скуратова».

В общем, как мог, оправдался. Пускай и постфактум.

Только нехороший осадочек от этой истории, согласитесь, все равно остается.

* * *

Ну да, убийство Могилева случится чуть позже. А пока… Пока последние месяцы богатого на события 1908 года Вильгельм Наполеонович заканчивает на ударной ноте. Во-первых, успевает тиснуть сразу два музыкальных сборника со с пылу с жару записанными аранжировками[67].

Во-вторых, публикует ряд статей и фельетонов о своих впечатлениях от путешествия «по каторгам, тюрьмам, тундрам и тайгам», которые были напечатаны в «Голосе Москвы», в той же «Новой Руси» и в других изданиях.

Наконец, в-третьих, впервые появляется на широкой публике с новым музыкальным материалом. Речь идет о концерте в пользу недостаточных студентов Московского университета «землячества Польши», который состоялся 4 декабря 1908 года в зале московского Благородного собрания. Концерт был организован хлопотами и стараниями оперного певца и антрепренера, некогда исполнителя партии Фабия в гартевельдовской «Песни торжествующей любви» Давида Христофоровича Южина и его жены — известной певицы Наталии Ермоленко-Южиной (как уже поминалось ранее, супруги — давние друзья Гартевельда). Помимо разнокалиберных «звездочек» в выступлении принял участие наскоро собранный хор студентов, который впервые со сцены исполнил песни каторжан, записанные Гартевельдом. То была небольшая, разминочная программа, с помощью которой Вильгельм Наполеонович протестировал реакцию аудитории на коммерчески рискованный материал.

И надо полагать, что все эти телодвижения нашему герою удалось реализовать исключительно в силу благосклонного отношения к его персоне со стороны всесильного Столыпина. В противном случае Департамент полиции, курирующий в том числе культурную сферу, вряд ли дозволил бы Гартевельду пропагандировать тенденциозного содержания репертуар. Причем не только пропагандировать, но и зарабатывать на оном.

Короче, Премьер благословил премьеру…

Часть восьмая

Започесал на лаврах

Куй железо, пока горячо…

Народная поговорка

Владимир Алексеевич Гиляровский был другом и соавтором Гартевельда

В предпоследний день января 1909 года Гартевельд солировал на заседании комитета Общества славянской культуры — той самой общественной организации, поддержкой которой он, как мы помним, заручился перед тем, как направиться в сибирский вояж. В ходе отчетного доклада наш герой исполнил несколько песен на фортепиано. Как потом отписывала пресса, «все очень понравившиеся». В качестве своеобразного алаверды присутствовавший на заседании мастер на экспромты Владимир Гиляровский тут же ответил Наполеонычу стихотворением:

Среди тюремной душной мглы

Печальные я слышу звуки,

И в такт им вторят кандалы.

В них все. Разбитой жизни муки,

голосов охрипших хор,

Под треск воркующей гребенки, —

Побега тайный заговор

И звон сторожевой заслонки…

Среди тюремной, душной мглы

Что людям суждена на долю,

Звенят уныло кандалы…

Зовут на волю…

Столь эмоциональный отклик «дяди Гиляя» на доклад Гартевельда вполне предсказуем. По молодости, до того как стать популярным журналистом и литератором, Владимир Алексеевич немало побродяжничал по свету, о чем ярко поведал в книге «Мои скитания». Опять же — эти двое к тому времени успели творчески посотрудничать: на стихи московского журналиста шведский композитор написал романс «К чему вражда?», выпущенный в 1905 году с посвящением другу Гиляровского Федору Шаляпину. Кстати сказать, с Федором Ивановичем был знаком и наш Наполеоныч. Более того, в шаляпинской концертографии встречается упоминание об их совместном концертном выступлении:

«6 декабря 1900 года. Рязань. Шаляпин участвует в концерте в зале Дворянского собрания вместе с композитором В. Гартевельдом, певицами Мельгуновой, Валевской и Прядкиной. В программе: «Баллада» Рубинштейна, «Ночной смотр» Глинки, «Судьба» Рахманинова. Много поет сверх программы».

Сочинения Гартевельда входили в репертуар самого Ф. И. Шаляпина

Позднее в репертуаре Шаляпина будет присутствовать песня на стихи Некрасова «Двенадцать разбойников», записанная на народный мотив в авторской аранжировке Гартевельда. Равно как и знаменитая «Есть на Волге Утес» — опять-таки в гартевельдовской музыкальной интерпретации…

* * *

Готовясь к главному и решительному наступлению, Вильгельм Наполеонович продолжает вести активную арт-подготовку. 18 февраля он выступает с докладом о своем путешествии на заседании Музыкально-этнографической комиссии Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. А два дня спустя солирует в аудитории московского Политехнического института. Короткая запись о выступлении в Политехе встречается в дневнике доктора Валериана Величко:

«21 февраля. Вечером Ука с Зоей были в Университете на лекции Умова «Как наука делает неощутимое видимым и познаваемым». А Наташа была со мной в Политехническом музее на лекции Каблукова «О музее изобретений в Мюнхене». А затем было сообщение Гартевельда «Песни, записанные на каторге, в рудниках, в Сахалине и другие Сибирские песни». Тяжёлое впечатление, но очень интересно. Песня колыбельная о палаче вызвала такое чувство, что хотелось бежать, близкое к истерике. Хорош мрачный подкандальный марш; песня бродяг — хор подтягивает, как завывает ветер в лесу».

Приблизительно к тому времени дюжина каторжных песен в обработке Гартевельда, включая потенциально хитовый «Подкандальный марш», записывается на граммофонные пластинки. Именно они вскоре прозвучат со сцены зала московского Благородного собрания в триумфальном апрельском концерте Гартевельда. Причем в качестве своеобразного маркетингового хода на пластинках и в сопутствующих рекламных материалах будет указано, что записи произведены с участием некоего «ХОРА КАТОРЖНИКОВ». Разумеется, мифического. Ибо понятно, что оборудовать студию звукозаписи в стенах тобольского острога, дабы записать подлинные голоса подлинных сидельцев, не под силу даже нашему проныре со всеми его связями.

Понятно, да не всем. Многие из тогдашней почтеннейшей публики на хор каторжников купились. Причем сей рекламный трюк продолжал срабатывать и позднее, уже в советский период, когда за пластинками Гартевельда начнут охотиться коллекционеры-меломаны. Вот как описывает этот момент украинский собиратель песенных редкостей Анатолий Железный в своей книге «Наш друг — грампластинка»:

«В 1981 году я опубликовал в 23-м номере журнала «Музыкальная жизнь» заметку «Разыскивается пластинка». Через некоторое время мне пришло письмо от художника киностудии «Мосфильм» Андрея Алексеевича Буткевича. Оказалось, что в его небольшой фонотеке есть пластинка № 3–24673 с записью «Подкандального марша». Она была приобретена еще дедом художника, земским врачом, дружившим в 90-е годы с Львом Николаевичем Толстым. При первой же возможности еду в Москву к Андрею Алексеевичу Буткевичу. И вот наконец та самая пластинка. Ставим ее на диск граммофона, тоже оставшегося от деда. Непродолжительное шипение — и из раструба льется необычная, ни с чем не сравнимая мелодия «Подкандального марша». <…> С волнением беру в руки односторонний диск с черной этикеткой. Читаю: «Подкандальный марш». Хор бродяг с гребенками и кандалами (хор каторжников Тобольской каторги). Из песен, записанных проф. В. Н. Гартевельдом». Если верить этой надписи, то сомнений нет: на пластинке действительно записаны голоса матросов-потемкинцев. Но здесь же, на этикетке, в самом низу, значится: Москва. Как было принято тогда, эта надпись указывает на место записи. Но если запись выполнялась в Москве, значит, это не подлинный хор тобольских каторжан, а лишь его имитация».

Анонс акционерного общества «Граммофонъ» к выходу пластинок В. Н. Гартевельда

От себя замечу, что имитация, похоже, была реализована силами участников того самого, наспех сколоченного студенческого хора. В итоге для Гартевельда получилось и сердито, и дешево. В том смысле, что студентам можно было и вовсе не платить за запись; молодежь могла и просто так, за идею спеть.

Однако по мере раскрутки материала, весной 1909-го Гартевельд заменил студентов-любителей профессионалами из московской оперы дирекции своего давнего знакомца — Антона Эйхенвальда. Выбор этого музыкального коллектива неслучаен, так как Антон Александрович, при всех своих музыкальных регалиях, не был чужд и фольклорного направления. В 1880–1890-е он принимал активное участие во всевозможных этнографических экспедициях, в ходе которых собрал более четырех тысяч мелодий народов Поволжья и Средней Азии. Некоторые из них, частично обработав, Эйхенвальд использовал в своих музыкальных сочинениях.

Словом, с коммерческой точки зрения Наполеоныч поступил грамотно: что в спорте, что в искусстве, профессионалы всегда побеждают любителей. Хотя, на мой вкус, побеждают с маленькой, но важной оговоркой — к сожалению. Кому как, но сугубо мои симпатии — на стороне любителей. И вообще — за деньги любой дурак может…

* * *

Любопытный момент связан с этикеткой редкой пластинки, которую довелось подержать в руках Анатолию Железному. А именно — с надписью «проф. В. Н. Гартевельд».

Интересно, а когда это наш герой, обладающий, как мы выяснили, неполным высшим музыкальным образованием, умудрился выслужиться до профессора? Или в данном случае мы в очередной раз сталкиваемся с фактом… самозванства? По большому счету, так оно и есть. Но, опять-таки, с некоторыми оговорками.

В 1906 году по инициативе передовых деятелей российской музыкальной культуры в Москве была организована Народная консерватория, которую возглавил известный композитор, пианист, педагог и общественный деятель Сергей Танеев. Главная задача сего образовательного учреждения — «содействовать народному музыкально-эстетическому воспитанию и внедрять музыкальную культуру в широкие слои населения путем общего музыкального образования».

При консерватории открыли два отделения: общего музыкального образования (хоровые классы) и специального музыкального образования (сольные классы). По замыслу Танеева, хоровые классы выступали творческой базой для изучения музыкально-теоретических дисциплин: теории музыки, сольфеджио, основ гармонии, полифонии, анализа форм, истории музыки. По этой причине посещение хоровых классов было обязательным не только для учащихся-хоровиков, но и для слушателей сольных (специальных) классов. Народная консерватория являлась учреждением негосударственным и существовала на пожертвования Литературно-художественного кружка и других благотворителей. Плата за обучение составляла: в сольном отделении двадцать рублей за год, в хоровом отделении — три рубля. За эти, весьма скромные, деньги учащиеся получали возможность слушать лекции и брать уроки от признанных мастеров, таких как Юлий Энгель, Болеслав Яворский, Александр Гольденвейзер, Константин Сараджев и др.

Одним из таких «и др.» был и наш Вильгельм Наполеонович, читавший в Народной консерватории лекции по истории музыки, а возможно, ведший и какие-то другие дисциплины. Судя по всему, именно здесь и кроются истоки его профессорства, что сродни былым киевским.

Сын В. Н. Гартевельда Георгий (1916)

Да, Гартевельд — председатель музыкального любительского общества. Но — общества не императорского.

Да, Гартевельд — профессор консерватории. Но — консерватории не столичной или московской, а народной, негосударственной.

В новый, юбилейный для себя 1909 год, Наполеоныч вступал преисполненный самых радужных, самых оптимистичных надежд. Оригинальная открытка

В связи с этим уместно вспомнить противоположного знака эпизод из жизни русского композитора-самоучки Милия Балакирева: в конце 1860-х Антон Рубинштейн пригласил его в Московскую консерваторию, но Балакирев посчитал, что не может занимать место профессора, так как не имеет для того достаточно систематизированных музыкальных знаний, а всё, что знает, «усвоил из музыкального навыка и по догадке». То бишь куда более талантливый Балакирев скромно отказался от звания, а вот Наполеоныч профессорством не побрезговал. Пускай бы и «условным». Нет-нет, я его за это ничуть не осуждаю. Просто констатирую факт. Кстати сказать, эти двое (Балакирев и Гартевельд) столь же условно могут считаться дальней родней. Понятно, что седьмая вода на киселе, но все же: родственница Балакирева Вера (урожденная Логинова) стала женой старшего сына Гартевельда — Георгия.

* * *

4 апреля 1909 года Вильгельм Наполеонович отметил пятидесятилетие.

Дата серьезная. Вот только, думается, чрезмерных возлияний наш герой себе в этот день не позволил и перенес юбилейные торжества на более поздний срок. Ибо уже 6-го числа грядет его бенефис в Большом зале российского Благородного собрания. А к такому выступлению следует подходить с трезвой головой.

Далее приведу пару цитат из исследования Александра Тихонова по истории русской грамзаписи, где автор берется реконструировать атмосферу, царившую в зале 6 апреля 1909 года:

«Хоры и боковые ненумерованные места как всегда занимала молодёжь, студенческие тужурки и гимназические блузы мешались с простенькими женскими кофточками и скромными платьицами. Рождённая суровой тюрьмой и угрюмой сибирской тайгой, незнакомая обществу, музыка мира отверженных заставляла молодые глаза гореть от ожидания. Нетерпеливые возгласы с боковых рядов с требованием начать концерт несколько раз перебивали В. Н. Гартевельда, читавшего доклад…»;

«Во время концерта, на котором не было артистов, поскольку прослушивались граммофонные пластинки, настроение аудитории резко изменилось. Бурным аплодисментам не было конца, как и требованиям «спеть на бис». При исполнении грустных напевов, как, например, «То не ветер ветку клонит», весь зал замирал, но зато после песни аплодисменты превращались в настоящий гром. «Подкандальный марш» с лязганьем кандалов и визгом гребёнок заставили повторить несколько раз. Успех концерта превзошёл все ожидания»

Именно так — ВСЕ ожидания. Включая ожидания самого Гартевельда в части кассовых сборов от этого творческого вечера: 7000 рублей — сумма более чем эффектная[68]. Вот теперь можно и загулять. Например, повторно отметить юбилей, расширив список гостей за счет новоприобретенных знакомых и поклонников.

Загулять — и не только. Не наше дело вторгаться в сферу интимного, но… Похоже, что на волне очередного головокружения от успехов примерно в этих числах случился… хм… акт таинства. По итогам которого девять месяцев спустя, аккурат к Рождеству, на свет появится Анна Гартевельд — последнее дитя нашего разменявшего шестой десяток героя.

«Вы, нынешние, ну-тка!»

* * *

Зачатие — дело приятное, но нехитрое и недолгое. И это хорошо, ибо нашему Наполеонычу снова нужно спешить. Последним своим концертом он окончательно выпустил джинна из бутылки, и теперь нужно торопиться собирать дивиденды со своего музыкального продукта. Пока не прочухались: 1. Потенциальные смекалистые конкуренты (украдут и начнут эксплуатировать идею); 2. Власти на местах (узреют в репертуаре крамолу и начнут вставлять палки в колеса)…

По многочисленным просьбам москвичей, не сумевших попасть в зал Благородного собрания 6 апреля, две недели спустя Наполеоныч дублирует сольное выступление. К тому времени он уже полным ходом репетирует принципиально новую концертную программу с ведущими артистами оперной дирекции Антона Эйхенвальда. Программу эту Гартевельд сверхоперативно «залитовал»: каким-то невероятным образом через цензурный комитет ему удалось протащить в общей сложности два десятка песен (включая «Подкандальный марш») для сценического исполнения.

Не берусь судить, чем была вызвана подобная благосклонность к материалу сомнительного по тем временам содержания со стороны дотошных цензоров. Возможно, сработала магия имени Столыпина (в рекламных статьях факт приснопамятной встречи композитора с премьером обыгрывался не единожды). Возможно, бдительность непущающих была усыплена грамотным позиционированием программы как научно-просветительского проекта: она состояла из трех отделений и первое полностью отводилось под доклад Гартевельда. Формат, отчасти схожий с будущими советскими вечеринками в сельских клубах: сперва лекция, потом — танцы (песни). В содержание доклада, помимо рассказа о сибирских впечатлениях автора, входили как сугубо профессиональные темы («О народных песнях вообще», «Свирели», «Инородцы, их инструменты и песни»), так и верноподданническая обязаловка («Улучшение участи заключенных в последнее время»). А куда деваться?

Берусь предположить, что заявленная научно-просветительская миссия будущих концертов была лишь красивой оберткой, под которой скрывался сугубо коммерческий продукт. Ведь, грубо говоря, «наука» могла принести Гартевельду разве что толику дополнительной известности да чувство глубокого удовлетворения. Однако Вильгельму Наполеоновичу помимо того, банально нужны не просто деньги — финансы. Ему требовалось не просто отбить потраченные на сибирскую поездку средства, но и получить какой-никакой доход от оной.

Весь апрель репетиции нового ансамбля Гартевельда ведутся в авральном режиме. А 4 мая популярная ежедневная «Петербургская газета» в разделе «Театральное эхо» помещает небольшую заметочку следующего содержания:

Видя успех начинания Гартевельда, артисты наперегонки принялись издавать и записывать модные «песни каторжан». Из коллекции М. Кравчинского

«Записавший песни каторжан в Сибири В. Гартевельд обратился к московскому градоначальнику с просьбой запретить исполнение этих песен в разных «увеселительных» садах, находя, что эти песни «скорби и печали» не к месту в таких заведениях. Просьба Гартевельда градоначальником удовлетворена».

Впоследствии сей невеликий текстик будет использован сторонниками версии «Гартевельд — борец с ужасами царизма» как доказательство четкой, последовательной гражданской позиции Наполеоныча. Но вот лично у меня отношение к нему — строго перпендикулярное.

В процитированном газетном тексте речь идет о пластинках, записанных Наполеонычем. К тому времени во всех уважающих себя заведениях общепита имелись сопутствующие услуги — бильярд и музыка (граммофон). И только-только поступившие в продажу записи каторжных песен, разумеется, пользовались у кабатчиков повышенным спросом. Однако Вильгельму Наполеоновичу массовая ротация своего песенного материала на данном этапе — не с руки. Пластинки — они и после никуда не денутся. А сейчас ставка делалась исключительно на живую музыку. На программу, первая треть которой представляла собой сольное выступление Гартевельда. Что называется: «И тут выхожу я. Весь в белом!» И в этом — снова весь Наполеоныч. Далее цитата от Марины Деминой:

«Гартевельд был прирожденным артистом, он хотел стоять в свете рампы: играть, петь, дирижировать, говорить и купаться в овациях и славе. Он гораздо больше желал выступать самостоятельно, и роль исполнителя была для него очень комфортна. Сидеть, запершись у себя в комнате, и сочинительствовать — на такое у него просто не хватало терпения».

И еще одно, немаловажное: при изучении материалов того периода складывается устойчивое ощущение, что Гартевельд архиревностно опекал и охранял привезенное из Сибири музыкальное ноу-хау, пытаясь как можно дольше сохранять монополию на каторжную тему. О чем, к слову, год спустя не преминет упомянуть музыкальный критик (некто Ливин). В своей исключительно позитивной по отношению к «каторжному проекту» Гартевельда статье он сделает акцент на том обстоятельстве, что Наполеоныч «к сожалению, авторским правом своим злоупотребляет»[69].

Из журнала Музыка и жизнь» (1910)

* * *

В том же мае 1909 года Гартевельд и его ансамбль отправляются в большое концертное турне по стране. Официальное название программы — «Песни каторги, бродяг, заводского населения и сибирских инородцев (самоедов, остяков, киргизов, бурятов, айносов и др.)».

Турне, судя по всему, началось с окучивания столь милой и любой сердцу Гартевельда Украины, где его давно успели узнать и запомнить. И где у него если не всё, то многое схвачено. Концерты даются в Киеве, Харькове, Одессе, Полтаве…

«В мае 1909 года, когда я был уже юношей, в Полтаву приехал со своим хором композитор В. Н. Гартевельд, известный собиратель песен тюрьмы и сибирской каторги. Я пошел на концерт с отцом, проявлявшим особый интерес к песням тюрьмы, которые он слышал тридцать лет тому назад, когда, административно высланный в Восточную Россию за участие в революционном движении, шагал в этапной партии ссыльных по заволжским степям»[70].

Что касается Киева, здесь представителем принимающей стороны выступил старый знакомый Гартевельда — бывший оперный певец, а ныне антрепренер Степан Брыкин. За те восемь лет, что минули со дня открытия нового здания киевского театра и исполнения в стенах оного гартевельдовской кантаты, в жизни Степана Васильевича случилось немало вокруг да около театральных событий.

Степан Васильевич Брыкин (1861–1912). Российский артист оперы (лирический баритон). Заболев тяжёлой нервной болезнью, оставил сцену. С начала 1900-х жил в Киеве, преподавал пение и вёл оперный класс в Музыкальном училище местного отделения РМО. Позже активно занялся оперной антрепризой

Начать с того, что былые партнеры (Брыкин и Бородай) скоро разругались и разошлись. А разойдясь — взялись судиться: формально Брыкин обвинял партнера в использовании театральных мастерских для изготовления реквизита в пользу театра Общества грамотности на Троицкой площади. Однако подлинная причина разлада состояла в том, что товарищество двух компаньонов терпело убытки. В общем, партнеры не сошлись во взглядах на финансовую политику вверенного им детища. Грубо говоря: в Бородае было больше творца, а в Брыкине — дельца.

К началу 1906 года антреприза Бородая переживала не лучшие времена: сборы катастрофически упали, начались задержки жалованья хористам и оркестру. В какой-то момент дошло до того, что…

Из газеты «Русское слово», 21 июля 1906 года:

«КИЕВ, 20, VII. Известный оперный антрепренер Бородай после бурного объяснения с артистами по поводу невыплаченного жалования бросился топиться. Бородая удержали насильно возле Днепра».

Ну да, тогда обошлось. И потом — тоже обойдется: после неудачной попытки покушения на самоубийство Михаилу Матвеевичу суждено будет прожить еще почти четверть века. Но вот с Киевским оперным театром ему все-таки придется расстаться: к концу срока аренды театра бразды правления в свои руки взяло Товарищество оперных артистов, а в 1907 году Киевская дума передала антрепризу «антагонисту» Бородая — Брыкину. Вот тут-то бывший оперный певец, по происхождению донской казак Степан Васильевич, и развернулся:

«Отцы города обвиняли Брыкина в стремлении к наживе за счет неуемного повышения цен на гастрольные спектакли. Пышным цветом расцвело барышничество билетами: скупая по номинальной цене, перекупщики продавали их публике в 2–3 раза дороже. В феврале 1909 г. полиция задержала четырех таких «предпринимателей», и оказалось, что они напрямую связаны с капельдинерами театра. Также вскрыли сеть клакеров среди театральных работников. Хорист Мейер Левин и его подручные за 25–30 рублей «делали успех» артисту. Нанимая гимназистов и студентов, они устраивали шумные овации. Но в случае отказа платить свист, шиканье, а иногда даже побои были обеспечены. Скандальный резонанс вызвал необычный маркетинговый ход антрепренера, когда тот установил 40 % скидку на билеты, но только для читателей газеты «Киевские вести». Возмущенные сотрудники и подписчики других местных изданий явились в театр и чуть ли не силой заставили администрацию распространить скидку на все газетные подписки»[71].

Судя по всему, каторжная концертная программа Гартевельда Степану Васильевичу понравилась. Если не содержанием, то коммерческими перспективами. Причем понравилась настолько, что каких-то полгода спустя Брыкин возьмется…

Впрочем — стоп! Всему свое время, не будем забегать вперед.

* * *

Скоренько окучив Украину, ансамбль Гартевельда отправляется на Волгу: Нижний Новгород, Самара (19 июня), Казань (24 июня)…

«Сегодня казанская публика услышит нечто новое, даже не доходившее до ее слуха — это «Песни каторги и песни воли». Каторга, одно из высших наказаний русского уголовного кодекса, как известно, наполняется осужденными из всех слоев русского общества. В былые годы каторга была населяема преимущественно уголовными преступниками. В последние же годы ее, более чем на половину, населили «политическими». Композитору В. Н. Гартевельду пришла оригинальная мысль — собрать песни каторги. Испросив у высшей администрации право на посещение каторжных тюрем, Гартевельд отправился в прошлом 1908 году в «страну каторги» — в Сибирь. Там, однако, он решил раздвинуть рамки своих исследований и, кроме песен собственно каторги, записал песни бродяг, беглых и некоторых сибирских инородцев-самоедов, остяков, киргизов, бурят и айносов. Вернувшись в Россию с богатым сборником песен, он встретил здесь горячее участие к своему делу в лице известного дирижера А. А. Эйхенвальда, который и организовал концертное турне по России и за границей для исполнения «Песен каторги и воли». Помимо исполнения песен концерты сопровождаются чтением доклада В. Н. Гартевельда о современной Сибирской каторге, о ее песнях, о песнях сахалинцев, бродяг и инородцев, что придает концертам особое значение. О самих «Песнях каторги и воли», разумеется, речь впереди — после концерта, а пока — пожелаем, чтобы сегодняшний концерт не был в Казани единственным».

Это — анонс концерта в местной «Казанской газете». Два дня спустя в ней же будет опубликована восторженная рецензия на оный:

«Казань услышала «Песни неволи». О концерте В. Н. Гартевельда.

На тех же подмостках, где несколько часов назад цинично и тупо кривлялся на потеху «почтенной публике» пошлый фарс, стоит В. Н. Гартевельд, одухотворенный необычными для культурного европейца переживаниями «мира отверженных», и с трогательной для русского интеллигента наивностью делится с внимательной аудиторией своими впечатлениями: «Я буду счастлив, если вы увидите по этим песням, что люди, сочинившие их, такие же люди, как и вы». Театр полон. Властно и мрачно вторгается «отверженный мир» в царство своего «нарядного, сытого и свободного» собрата: «Я всем чужой! Я отплачу!»… Пусть вместо свирелей — фисгармония, вместо стука кирок — пианино, вместо каторжан и бродяг — хор московской оперы и солисты, но их голосами поет сама каторга!.. Чуткие музыканты В. Н. Гартевельд и А. А. Эйхенвальд оставили ее песни во всей их мрачной жизненной неприкосновенности. Сохранен даже каторжный аккомпанемент в «Кандальном марше». Этот марш — откровение каторжного мира. Впечатление от марша — незабываемое, исключительное. Впрочем, маршу предшествуют еще 9 каторжных песен, оставляющие сильное впечатление, особенно в «Зачем я мальчик уродился», в «Похоронах» и в «Ой, ты, тундра» в исполнении г-на Ошустовича (тенор) и известного в Казани г-на Сергеева (сильный и сочный бас). Потом идут хоровые песни: древняя, как мир, «молитва ламантов» (по-санскритски), «заклинание шаманов» (по-бурятски), киргизская «весенняя песня» и первая в музыкальной литературе песня вымирающих айносов (по-айносски). Кончается необыкновенный концерт польским «Кыбелем» (песня повстанцев-каторжан)».

Наполеоныч крайне удачно подгадал со своими гастролями в Казани. Как раз в тех числах в городе открылась Международная торгово-промышленная выставка, по своему размаху и значению занявшая наиболее видное место среди целого ряда других, до сего времени устраивавшихся в России. Конечно, она уступала знаменитой Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде (1896). Но следует учитывать, что последняя устраивалась правительством и стоила миллионы, тогда как казанская была организована сугубо на деньги местного земства.

Программка концерта В. Н. Гартевельда. Из коллекции М. Кравчинского

Выставка пользовалась огромной популярностью, отбоя от посетителей не было. Так что в Казани ансамбль Гартевельда отыграл минимум три концерта, что проходили в здании нового, специально под выставку построенного летнего театра… Вообще, по совокупности, нельзя не отметить, что с маркетинговой точки зрения проект «Песни каторги» был организован Наполеонычем блестяще.

* * *

После Волги агитбригада Гартевельда, не давая себе передыху, отправляется собирать урожай в средней полосе России: Тула, Калуга, Курск, Орел, Воронеж… Вильгельм Наполеонович спешит. Очень спешит, ибо первые тревожные звоночки начинают звучать. Произошло то, чего Гартевельд резонно опасался — власти на местах начали потихонечку очухиваться. А как вы хотели? Оно, конечно, премьер благословил премьеру, но и пресловутой «столыпинской реакции» никто не отменял.

Из журнала «Граммофонный мир», № 6, 1909 год:

«Одесский градоначальник генерал Толмачев запретил продажу граммофонных пластинок с записями песен каторжан и сибирских инородцев, сделанных профессором Гартевельдом. Мы уверены, что это запрещение будет снято, так как означенные пластинки по всей России разрешены для свободной продажи. Об этих песнях профессор Гартевельд имел личную беседу с премьер-министром Петром Аркадьевичем Столыпиным, а на концерте в Москве 6 апреля исполнение этих песен слушали многие представители Московской администрации во главе с Губернатором Свиты Его Величества Генерал-Майором Джунковским».

Тогда же, в июне, афиши, анонсирующие предстоящие концерты команды Гартевельда в Тамбовской губернии, привлекли внимание местного губернатора. И это, в общем-то, случайное внимание со стороны первого лица тотчас обернулось бурным негодованием: губернатор мчится к полицмейстеру, устраивает форменный разнос за недосмотр и приказывает вычеркнуть из афиш упоминание о том, что на концертах будет исполняться «Подкандальный марш». Дополнительно городской голова отдает распоряжение о запрете продажи билетов учащейся тамбовской молодежи.

Муратов Николай Павлович. Родился в 1867 году. Потомственный дворянин. По окончании Императорского училища правоведения направлен на службу в г. Кутаис (Кутаиси), где занимался следственной практикой. Позднее служил во Владимирском, Московском, Тверском окружных судах. Начиная с сентября 1906 года исполнял должность тамбовского губернатора, с января 1908 года — полноправный глава губернии. На губернаторском посту Муратов зарекомендовал себя как верный защитник интересов дворянского сословия. Будучи руководителем энергичным и жестким, Николай Павлович считал своим гражданским и нравственным долгом решительное пресечение не только революционного, но и любого оппозиционного движения. И по этой причине служил объектом резкой критики не только со стороны социал-демократов и эсеров, но и со стороны либералов.

17 июня Муратов отправляет донесение в столичный Департамент полиции, где сообщает о принятых им мерах относительно предстоящего крамольного концерта. Учитывая, что меры эти городской голова предпринял по собственной инициативе и никаких рапортичек от него никто не запрашивал, донесение сие можно рассматривать как банальный донос. И таковым оно, по существу и являлось.

«Очень возможно, что звон кандалов являлся необходимою принадлежностью «Кандального марша», обозначенного в афише, нисколько не сомневаюсь и в том, что тот же звон должен был придать маршу известное настроение, а это последнее вызвать у охочей до всякой сентиментальности интеллигентной публики слезы умиления и даже восторга к творцам марша — «потемкинским матросам». Чтоб не было этого настроения и умиления к изменникам, чтоб не было опоэтизирования того, что заслуживает отвращения, я и запретил кандалы, а следствием сего было снятие «Подкандального марша» с афиши… В программах, раздаваемых перед концертом, помещены были выдержки из московских газет, где отмечался громадный успех песен политкаторжан, особенно среди публики, носящей студенческие мундиры и гимназические тужурки. Не подлежит сомнению, что этот московский восторг был бы повторен и в Тамбове, причем учащиеся, которых, несмотря на прекращение занятий, очень достаточно в Тамбове, благодаря слушанию каторжных песен снова и снова повернули бы мысли к «великой эпохе» [здесь имеется в виду революция 1905 года. — И. Ш.], столь обильно одарившей каторгу новыми обывателями и снова бы воспылали теми симпатиями к пресловутым героям… Мне думается, что прямым следствием моей меры будет то, что стены учебных заведений в наступающем году не будут оглашаться песнями каторжного репертуара»[72].

Согласитесь, очаровательный текст? И, если отбросить ряд нюансов, логика в словах губернатора имеется, его тревогу и озабоченность понять можно. Опять же — и наш Наполеоныч, положа руку на сердце, явно заигрался и… возомнил. Вот на кой ляд, скажите на милость, нужно было делать рекламный акцент именно на «Подкандальном марше»? Да еще и указывать пикантную подробность, связанную с его якобы потемкинским происхождением?

К слову, лично у меня в части последнего — большие сомнения. Как-то не шибко верится, что бывшие служивые флотские люди всего за пару лет каторги деклассировались настолько, что научились не только «ботать по фене», но и распевать песни на оной же. Используя при этом собственные кандалы в качестве своего рода перкуссии. Учитывая исключительную изобретательность и завиральность нашего героя, ничуть не удивлюсь, если вдруг когда-нибудь выяснится, что тема с потемкинцами — не более чем рекламная уловка авторства Наполеоныча.

Но вернемся к господину Муратову. Занятно, что за два месяца до «наезда» на Гартевельда тамбовский губернатор настрочил другой музыкальный донос. А именно:

В апреле 1909 года Николай Павлович накатал жалобу в Главную дирекцию Императорского русского музыкального общества, требуя сместить Соломона Моисеевича Старикова с поста директора Тамбовского музыкального училища (официальная версия: как не справляющегося с обязанностями; неофициальная — Муратов не скрывал своих антисемитских взглядов). Проверить достоверность изложенных в жалобе сведений поручили композитору Сергею Рахманинову, исполнявшему обязанности заместителя председателя ИРМО и инспектора музыкальных училищ. В мае Рахманинов приехал в Тамбов с инспекцией, по итогам которой дал положительную оценку деятельности руководства училища. В отчете, предоставленном на имя принцессы Елены Саксен-Альтенбургской, которая на тот момент была председателем Императорского Русского музыкального общества, Сергей Васильевич напишет: «Дело в училище поставлено недурно и правильно… общее впечатление отрадное».

Недовольный такими результатами проверки, Муратов продолжил засылать жалобы в Главную дирекцию ИРМО (отныне в компанию к директору Старикову он записывает и «инспектора Рахманинова»; что, тоже — не справился?). Причем Николай Павлович осерчал на Сергея Васильевича настолько, что наложил запрет на исполнение музыки Рахманинова в Тамбове. Вплоть до того, что лично запретил одному гастролирующему певцу исполнять романс Рахманинова «Христос воскрес», а у Федора Шаляпина потребовал проверить все ноты исполняемых им произведений.

* * *

Очередную муратовскую кляузу не положили под сукно и дали бумаге зеленую улицу. Получив сигнал из Тамбова, столичный Департамент полиции заводит специальное дело на шведского композитора: в течение нескольких месяцев туда собираются и подшиваются как спецдонесения с мест, так и материалы из открытых источников (программки концертов, газетные вырезки с анонсами и рецензиями). И уже в августе 1909 года директор Департамента, действительный статский советник Нил Петрович Зуев, будет докладывать министру внутренних дел:

«Принимая во внимание, что концерты Гартевельда весьма вредно влияют на интеллигентную часть населения и в особенности на учащуюся молодежь, подымая в нежелательном направлении их настроение и вызывая сочувствие миру ссыльных… я полагал бы необходимым воспретить впредь вышеуказанные концерты Гартевельда».

А кто у нас в то время занимал пост «внутреннего» министра? Вернее, совмещал сию должность с постом премьер-министра? Правильно, былой якобы покровитель Гартевельда Петр Аркадьевич Столыпин. А учитывая, что о таковом покровительстве неоднократно упоминала пресса, у начальника полицейского департамента должны были сыскаться действительно надежные аргументы и факты, чтобы осмелиться доложить их начальству. А коли так, представляется, что Столыпину было крайне неприятно читать подобный «тугамент».

Ситуация и в самом деле паскудная: получается, собственноручно пригрел змею на груди? А тут еще и московский цензурный комитет подсуропил: разрешил к печати брошюру «Песни каторги, бродяг, заводского населения и сибирских инородцев», и та была сверхоперативно тиснута в типографии Петра Рябушинского. В брошюре сей, помимо подробной программы концертов музыкальной ватаги Гартевельда, целиком приводились тексты всех исполняемых песен. А в качестве своеобразного бонуса опубликован восемнадцатистраничный очерк авторства Гартевельда. С неоригинальным, но исчерпывающим заголовком: «На каторге (из личных наблюдений)».

Ей-богу, просто диву даешься, и как это наш Наполеоныч везде и всюду успевает? При таком концертном allegro molto[73] еще и малую художественную прозу успевает писать. Да, тональность гартевельдовского очерка вполне невинна, не лишена занимательности, а местами и комплиментарности в адрес сибирских властей. Но история с теми же потемкинцами и их, будь он неладен, «Подкандальным маршем» рассказана достаточно подробно. А на подобную литературную деятельность Гартевельда всяко никто не уполномачивал. В общем, как много позднее эмоционально выскажется мультяшный кот Матроскин: «Мы его, можно сказать, на помойке нашли, отмыли, очистили от очисток, а он нам фигвамы рисует».

* * *

Сразу два экземпляра свежеотпечатанной брошюры вкупе с сопроводительным письмом премьеру любезно переслал начальник Главного тюремного управления министерства юстиции России Степан Степанович Хрулев. Отозвавшись о концертах Наполеоныча следующим образом:

«Концерты эти дают хорошие сборы, привлекая главным образом учащуюся молодежь, которая в данном случае не столько интересуется музыкальною стороною исполняемых номеров, сколько ожидаемою политической их окраскою… Вследствие изложенного, а равно имея в виду содержание некоторых из «песен каторги», я полагаю, что концерты г. Гартевельда носят едва ли желательный для правительства характер».

Посылочку от Хрулева премьер-министр получил 1 сентября. И тут же с брошюрой ознакомился и про историю «Подкандального марша» прочел. И уже на следующий день Департамент полиции разослал градоначальникам и губернаторам секретный циркуляр за № 65848:

«Композитор В. Н. Гартевельд устраивает в разных городах концерты, на которых демонстрирует собранные им песни, причем особенным успехом пользуется «Кандальный марш», хоровое исполнение которого сопровождается звоном кандалов. Вследствие сего и принимая во внимание, что подобное исполнение означенного марша, внося нежелательное возбуждение в общественную среду, может вместе с тем вызвать сочувствие к преступным элементам, подвергшимся за свою деятельность законному возмездию, имею честь, согласно приказанию господина министра внутренних дел, уведомить ваше превосходительство, что в дальнейшем исполнение помянутого «Кандального марша» на концертах не должно быть допускаемо».

М-да… Что бы там ни говорили, но Петр Аркадьевич был большим гуманистом. По крайней мере, именно с такой стороны он проявил себя в ситуации с Наполеонычем. Ведь, согласитесь, премьер запросто, росчерком пера мог прикрыть всю эту концертную лавочку? Ан нет. Столыпин наложил табу на одну только, конкретную композицию[74].

Другое дело, что к этому времени гастроли бродячей труппы Гартевельд & Со и без того сворачивались. Сами по себе. Безо всяких ограничительных и запретительных воздействий извне. Оно и понятно: во-первых, три месяца беспрерывного чеса по городам и весям любого профессионала утомят. А во-вторых, у артистов кочевого коллектива Вильгельма Наполеоновича имелась постоянная, основная работа. Так что к началу нового московского театрального сезона артистам всяко требовалось завязать с халтурой и вернуться к основному месту службы в оперную дирекцию Антона Эйхенвальда.

И даже если допустить, что в начале сентября несколько концертов в прежнем либо в усеченном составе коллективом еще где-то и были отыграны, то уже к октябрю Вильгельм Наполеонович окончательно возвратился в Москву, где его заждалась молодая интересная супруга в интересном же положении. Впрочем, дабы не терять форму, Гартевельд продолжит периодические выступления в изначальном, столь любимом ему формате «один я, без ансамбля».

Из газеты «Раннее утро», 13 октября 1909 года:

«Секретарем Общества фабричных врачей И. Д. Астрахановым в громадном зале при фабрике Гюбнер, на Девичьем поле, была прочитана лекция для рабочих «Знаменитый врач и человек Ф. Гааз». На лекции демонстрировались туманные картины и, кроме того, исполнение на оксетофоне (усовершенствованный граммофон. — И. Ш.) ряда песен каторжан, собранных композитором Гартевельдом. Присутствовало более тысячи рабочих, — громадный зал не мог вместить всех желающих».

«Подкандальный марш» на этих концертах-лекциях отныне не исполняется. Более того, сыскать саму эту пластиночку становится весьма проблематично: под занавес года очередной полицейский циркуляр предпишет провести «немедленную конфискацию» остатков нераспроданного тиража пластинки с записью оного. Иное дело, что все равно к тому времени все, кто хотел, — его уже услышали. А те, кто и не хотел, что-то такое о нем слышали или прочитали.

Из газеты «Русское слово», 7 октября 1909 года:

Замечу, что даже и такая газетная строчка, все едино, льет воду на мельницу Наполеоныча. Два ключевых слова — «запретили» и «Гартевельд». И — все! Сработало! И на имидж, и на запоминание фамилии. Вообще, Вильгельм Наполеонович — большая умничка. Он интуитивно понял, что подавляющее большинство людей любят новости глазами. Как мужчина женщину. Отсюда — частота упоминания имени Гартевельда в прессе на рубеже 1900–1910-х годов. Где значимость персонажа определялась по так называемому «модулю»: не важно, что именно говорят (хотя бы и ругают), важен сам факт упоминания.

Персонально моя самая любимая газетная заметка, связанная с Наполеонычем, носит прелестное название — «Композитора Гартевельда укусила лошадь». Аллюзии с Остапом Бендером напрашиваются сами собой, не правда ли?

Из газеты «Раннее утро», 6 июня 1912 года:

«Скоро московские извозчики станут самым больным местом москвича. Их пресловутая грубость, полное неподчинение дисциплине приносят немало неприятностей. А теперь и самыя лошади стали подражать своим хозяевам.

В 11 ч. вечера 4 июня около «Эрмитажа» (Каретный ряд) на известного собирателя песен каторжан г. Гартевельда бросилась лошадь и зубами схватила за руку. Страшная сила челюсти, может быть, навсегда бы искалечила г. Гартевельда, если бы он не растерялся и не ударил лошадь в глаза. Зубы расжались. Извозчик хлестнул лошадь и помчался вдоль улицы. Несмотря на крики, свистки сторожей и городовых, задержать извозчика не удалось. Впрочем, № его удалось запомнить. Искусанному композитору дежурные врачи Екатерининской больницы сделали перевязку. Кроме того, ему посоветовали обратиться в Пастеровский институт. Сам г. Гартевельд боится серьезных последствий».

Вроде бы и происшествие из разряда дурацких, и сама ситуация скорее комическая. Но! Здесь тебе и оборот про известного собирателя песен каторжан (если кто вдруг позабыл — напомним), и мужественная реакция оного (не растерялся и сунул в зубы; вот это — по-нашенски, даром что швед). Ну, и разумеется, финал. Как учил нас товарищ Штирлиц — всегда запоминается последняя фраза. А поскольку Вильгельм Наполеонович «боится серьезных последствий», значит, не все так просто: коли сам укушенный в тревоге, то и мы, читатели, тоже невольно начинаем переживать за него: «Алё! Дорогая редакция! Мы взволнованы! Посему: не могли бы вы опубликовать в следующем номере сводку о состоянии здоровья известного собирателя каторжных песен г. Гартевельда?!» Между прочим, в данном случае я нисколько не иронизирую. Примерно так оно и случилось.

Из газеты «Раннее утро», 9 июня 1912 года:

«К случаю с Гартевельдом. Как уже сообщалось, у «Эрмитажа» лошадь извозчика бросилась на известного собирателя песен каторжан Гартевельда. Теперь извозчик задержан. Лошадь была освидетельствована и найдена вполне здоровой. Извозчику в административном порядке запрещена езда на этой лошади».

Два дня спустя эта же тема нашла отражение в поэтическом «недельном калейдоскопе» — тогдашней постоянной рубрике «Московской газеты»:

…Гартевельда укусила

Лошадь, — вот так инцидент!

Помогла ему тут сила:

улизнул в один момент!

Из газеты «Раннее утро» (1912, 6 июня, № 129)

Но это так, из разряда «посмеялись и забыли». На деле же случались в жизни Гартевельда и такие газетные публикации, появление которых наносило серьезный репутационный ущерб его преимущественно позитивному имиджу собирателя и пропагандиста каторжного фольклора.

На одной из таких публикаций стоит остановиться подробнее. Хотя бы потому, что подлый удар был нанесен газетой, выходящей в столь милом сердцу Гартевельда Киеве. Впрочем, удар, учитывая характер издания, вполне предсказуемый.

* * *

«Вернувшись в Россию с богатым сборником песен, он встретил здесь горячее участие к своему делу в лице известного дирижера А. А. Эйхенвальда, который и организовал концертное турне по России и за границей для исполнения Песен каторги и воли».

Это фраза из ранее цитировавшейся статьи «Казанской газеты», где содержится важная подробность: «…и за границей». Сразу оговорюсь: информация о зарубежных гастролях коллектива Гартевельда в отечественных газетах 1909 года мне не попадалась. То ли — пока не повезло, а может — ее и не было вовсе. И все же, откуда-то взялся этот дым? С чего-то нашлись основания у казанского журналиста проговориться (сделать вывод), что в своих далеко идущих творческих планах Наполеоныч посматривает и в сторону Запада? Думается, «основание» здесь может быть только одно — журналисту об этом поведал сам Гартевельд. А просто ли поведал или же: намекнул, прихвастнул, сболтнул — не суть важно.

Важно, что общение с журналистом состоялось после киевских гастролей ансамбля Вильгельма Наполеоновича, к организации коих имел отношение Степан Брыкин — очередной антрепренер киевской оперы, которая на тот период в финансовом плане переживала не самые лучшие времена. Так вот, очень похоже, что в ту, последнюю встречу на берегах Днепра эти двое заключили негласное соглашение о сотрудничестве в рамках подготовки заграничного гастрольного тура с «каторжными песнями». Загодя поделив зоны ответственности: Гартевельд — программа, контент и личное участие; Брыкин — набор труппы и все организационные, включая рекламу, мероприятия. На беду, в январе 1910 года об этих планах прознала газета «Киевлянин». Издание, что и говорить, суровое:

«КИЕВЛЯНИН» — частная русскоязычная реакционно-монархическая газета, основанная в 1864 году историком Виталием Шульгиным[75]. С 1878 редактором «Киевлянина» стал профессор Киевского университета экономист Д. И. Пихно, возглавивший впоследствии киевское отделение черносотенного «Союза русского народа». Газета официально не являлась ведомственным органом, что давало ей определенные преимущества и позволяло претендовать на объективность. Газета боролась с украинским сепаратизмом, была одной из самых влиятельных в Юго-Западном крае и одной из лучших провинциальных газет во всей империи. Находила широкое распространение не только в консервативных и чиновничьих, но и в умеренно-либеральных кругах, однако интеллигенция с социалистическими взглядами относилась к ней отрицательно. При Пихно в газете систематически печатались статьи антисемитского характера, обвинявшие евреев в «разрушении России».

В 23-м январском номере «Киевлянин» опубликовал первую часть своего эксклюзивного журналистского расследования. Оно называлось «Певцы-каторжники» и было целиком посвящено Степану Брыкину. Далее приведу отдельные выдержки из него:

«Антрепренер киевского оперного театра г. Брыкин собирает хор для заграничного артистического турне. Этот хор будет наряжен в каторжные халаты, закован в кандалы и в таком виде, переезжая из одной столицы в другую, будет исполнять перед разинувшей рот заграничной публикой исключительно… каторжные песни.

Для чего это делается — совершенно ясно. Еврейские газеты всего мира, не зная устали, изо дня в день твердят о зверствах русского правительства. Россия — это громадная тюрьма, русский народ томится в кандалах, в России редко встретить человека, который не был и не будет каторжником. После этой «газетной» подготовки, какому-то ловкому еврейчику, очевидно, пришла мысль дать, так сказать, ad oculus (наглядно. — И. Ш.), доказательство русских ужасов. Дело смастерили, и вот не сегодня-завтра несколько десятков еврейчиков, переодетых в каторжное платье, поедут демонстрировать перед Европой «русское» горе…

Нас не удивляет эта проделка. Но нас удивляет, как затесался в эту компанию г. Брыкин, человек, носящий русское имя. Просто ли он не понимает, что он делает, или же постоянно, по обязанности профессии, имея дело с евреями, он усвоил себе еврейскую психологию? Желательно бы разрешить эту загадку.

Но как бы там ни было, вся эта история крайне прискорбна и следовало бы принять меры, чтобы не допустить компанию «из наших» порочить по всему свету русское имя. Если бы власть была в наших руках, мы поступили бы очень просто. Мы не делали бы никаких препятствий выезду этих господ. Пусть едут. Но вот когда, совершив свое каторжное турне, г.г. каторжники появились бы снова на границе России, мы сказали бы им: — Руки прочь! Вы клеветали, вы лгали, вы хотели опозорить Россию! Так знайте: вам нет места среди нас. Идите прочь и странствуйте между другими народами до тех пор, пока время, боль и тоска научат вас любить то, что в своем тупом ослеплении вы поносите теперь. Прочь, продолжайте свое славное дело, певцы каторжники, но через порог России вам не переступить!»

Далее редакция газеты милостиво предлагала Брыкину трибуну, дабы тот мог объясниться и изложить собственную позицию по данному щекотливому вопросу. Но Степан Васильевич, похоже, предпочел статьи не заметить. И тогда, уже в следующем, 24-м номере «Киевлянина» последовало продолжение.

На этот раз хлесткого заголовка не было — материал шел под конспирологическим номерным названием DCCCLX. В его зачине неназванный автор, в целом соглашаясь с материалом коллеги-предшественника, сходу давал понять, что «соблазненный евреями» и «хорошими барышами» русский дворянин из донских казаков Брыкин в этой истории играет вторую скрипку. А вот солирует в ней демонический поводырь в образе и подобии… Да-да, нашего шведского друга Наполеоныча, которого в статье разнесли, извиняюсь, в хвост и в гриву:

«Есть в Москве горе-композитор г. Гартевельд, по происхождению не то швед, как он уверяет, не то еврей, как уверяют другие. Не так давно он совершил поездку в Сибирь и посетил там некоторые каторжные тюрьмы, где якобы «записал» много песен каторжан. Об этой поездке и о записывании г. Гартевельдом песен каторжников много писали наши «освободительные» газеты.

Записанные песни — вовсе не представляют собой произведений каторжников вообще: это — сочинения политических каторжников. Отсюда совершенно ясно основное содержание и основное настроение этих песен. Так как самая поездка представителя музыкальной богемы, каким является г. Гартевельд, была инсценирована «освободительными» кругами, то не подлежит сомнению, что, получив поручение воспеть российско-еврейскую революцию, г. Гартевельд часть своих «песен каторжников» «записывал» упрощенным способом: ему давали революционные стихотворения, воспевающие революцию и проклинающие «мрак деспотического режима», который якобы «беспощадно душит все светлое, все прекрасное», а г. Гартевельд перекладывал эти стихи на музыку. Это делает понятным, почему все эти «песни каторжников» так бездарны и однообразны, и почему они так напоминают бездарнейшие оперы г. Гартевельда.

Г. Гартевельд и его покровители пытались устраивать в России «вечера песен каторжников». Но попытки эти успеха не видели — частью потому, что «песни» эти очень уж бездарны и искусственны, а частью вследствие того, что наиболее революционных песен не позволили исполнять. Тогда созрел план «каторжной» поездки по Западной Европе. Евреи-«освободители» очень хлопотали об организации этой поездки, собрали для этого, как я уже сказал, значительные средства. Между прочим, крупную сумму дает один из киевских евреев-богачей. Денег нужно много, потому что, кроме найма хора и руководителей его, потребуются большие расходы на организацию «успеха» поездки: нужно будет обеспечить прославление западно-европейской печатью и «песен», и воспеваемой ими российской революции».

Уф-ф… Пожалуй, снова стоит взять невеликую паузу, дабы немного перевести дух.

Что и говорить, в сравнении с фантазиями автора статьи былые завиральности Наполеоныча суть, как говорил товарищ Бендер, невинная детская игра в крысу. Особенно мил мне оборот про инсценированную освободительными кругами поездку Гартевельда в Сибирь (Петр Аркадьевич! Это не в ваш ли огород камушек?), где нашему герою «упрощенным способом» надиктовывали тексты нужных песен.

Интересно, что же это за надиктовщики такие были? Быть может, тобольский главтюремщик Могилев, который к моменту публикации статьи уже был цинично убит — на улице и среди бела дня — политическими? Или неизменный проводник Гартевельда по «тобольской зоне» местный тюремный врач Сергей Флегетонович Дунаев, которого в городе знали как врача для бедных и который отдавал все свои силы и знания на службу своим согражданам? А может, сам начальник Забайкальской области генерал Эбелов, злокозненно снабдивший Гартевельда открытым листом, он же пропуск в акатуйские рудники? А уж про матросов-потемкинцев и вовсе говорить не приходится. Строчки: «Ночью этап, а там бутылку может Иван добудет нам» — это оно самое и есть. Чистой воды проклятие «мраку деспотического режима». Равно как и про песню «Славное море, священный Байкал». Ибо минует несколько десятилетий, и советские музыкальные критики Нестьев и Гиппиус атрибутируют ее как «популярную русскую народную песню, отображающую быт русских политических ссыльных».

Бойкая торговля граммофонными пластинками. Петербург, 1910-е гг.

Вот только насчет «попытки эти успеха не видели» — это уже чересчур. Братцы! Побойтесь бога! Вы, что называется, врите, но — не завирайтесь! Все-таки семь тысяч чистого сбора в Москве за один только вечер! Хорошо, допустим, тем вечером все евреи белокаменной по принудиловке явились. Включая губернатора Джунковского, чья фамилия подозрительно заканчивается на «кий». Но затем-то! Восемьдесят городов России, более сотни концертов! Если ЭТО не успех, тогда объясните: что он есть в вашей, в киевлянской интерпретации?!

И вообще: каких-то восемь лет назад наш Наполеоныч для вашего Киева такую патриотическую вещицу забабахал. У-у-у! Пальчики оближешь! А теперь вы вместо благодарности в него тухлыми яйцами кидаетесь!..

Ну да ладно. Выдохнули, и буде. Двинемся дальше по тексту «Киевлянина».

Дальше оно еще занимательнее…

«В довершение всего на афишах будет значиться, что «песни каторжников» будут исполняться хором «русской муниципальной оперы г. Киева — матери городов русских». Словом, все устраивается так, чтобы скандал был возможно больший и успех дела прославления русской революции и опозорения русскаго имени был возможно полный. Г. Брыкину за то, что он отдает на прокат во временное пользование антирусской революционной пропаганды свое дворянское имя (плюс донской казак, плюс бывший артист Императорских театров), а за одно с ним — и имя г. Киева, матери городов русских, гарантировано хорошее вознаграждение.

Поездка начнется в непродолжительном времени. Репетиции «хора каторжников» идут давно. Песни каторжников разучиваются под управлением бывшего итальянского шарманщика[76]. На пост и весну г. Брыкин сдает городской театр товариществу артистов, а сам едет с “каторжниками”. Вместе с ним тоже в качестве “каторжника”-запевалы, едет “русский артист” Ошер Камионский[77]. Все это предприятие, продиктованное ненавистью к России и к русскому народу, является прямо неслыханной дерзостью и наглостью и заслуживает самого серьезного внимания со стороны национально-русского общества, которое тех, кто едет в Западную Европу прославлять русских каторжников, должно в глазах всей патриотической России поставить на одну доску с настоящими каторжниками. Сутенеры революции должны быть заклеймены презрением всей страны».

Вот так, с подачи печатного органа, выходящего в Киеве, что нашему герою особенно обидно, Наполеоныча записали в «сутенеры революции». Интересно: сохранил ли Гартевельд сей газетный экземплярчик для своего архива? Потому как подобная статейка, да в первые годы советской власти — лучшая рекомендация. Хотя бы для получения талонов на усиленное питание.

Что же касается заграничного гастрольного тура, вызвавшего у редакции «Киевлянина» столь бурные эмоции, подтверждений тому, что таковой действительно имел место весной 1910 года, мне найти не удалось. Может, плохо искал. А возможно, что на правильное патриотическое упреждение сработала пасквильная статейка.

* * *

И все же в двух источниках я наткнулся на упоминания о том, что попытки обкатать «каторжный проект» Гартевельда за границей, пускай бы и в некоем ином, без задействия команды Брыкина, варианте все-таки предпринимались.

«Чукоккала»: рукописный альманаха Корнея Чуковского

(запись от декабря 1914 года):

«Гартевельт, сын или брат известного композитора Вильгельма Наполеоновича Гартевельта, пропагандиста русской народной музыки. В. Н. Гартевельт был одним из первых собирателей песен сибирских каторжан и первый опубликовал сборник этих песен, куда входила ставшая знаменитой песня «Славное море, священный Байкал».

Гартевельт-младший успешно продолжал его дело. В Стокгольме мне случилось быть свидетелем того горячего приема, который ему оказали шведы, когда он исполнял перед ними песни сибирских колодников.

В 1914 году он приехал в Пенаты и после краткого концерта сообщил, что вскоре собирается жениться. Художник И. Бродский изобразил его в Чукоккале в несколько приукрашенном виде. Присутствующий при этом Н. Н. Евреинов сказал, что, должно быть, именно такой представляется наружность музыканта его невесте. И тут же нарисовал Гартевельта в том виде, каким он будет казаться своей законной жене».

В данной записи речь идет о старшем сыне Наполеоныча — Георгии Вильгельмовиче, который пошел по стопам отца и стал композитором. Показания Корнея Ивановича в части зарубежных гастролей Гартевельда, безусловно, заслуживают внимания. Вот только фраза Чуковского составлена таким образом, что не вполне понятно: кого именно он имеет в виду, упоминая о горячем приеме в Стокгольме — отца или сына?

Предположу, что все-таки речь идет о Гартевельде-старшем, так как каких-либо иных фактов, указывающих на увлечение Георгия делом отца, нет, судя по всему, каторжная тема не лежала в сфере его музыкальных интересов. Оно и понятно: старшенький отпрыск Гартевельда был человеком болезненным (страдал душевными расстройствами) и декаденствующим (водил дружбу с поэтами Серебряного века и писал на их стихи упаднические, не слишком популярные романсы[78]).

Помянутая в тексте Чуковского невеста Георгия — это родственница композитора Милия Балакирева Вера Логинова. Вера — типичный представитель тогдашней золотой молодежи: училась в престижных учебных заведениях, интересовалась искусством, еще в юном возрасте сошлась с петербургской светской львицей, поэтессой Палладой Старынкевич, известной своими весьма вольными взглядами на любовные отношения.

Относительно недавно, в 2008 году, исследовательница русского авангарда Вера Терехина отыскала и подготовила к публикации выдержки из уникальных воспоминаний Веры Гартевельд, написанных ею на закате лет, в эмиграции, в 1960-е годы. В рукописи Веры Гартевельд упоминаются десятки имен: Борис Пронин, Георгий Иванов, Федор Сологуб, Николай Клюев, Илья Репин, Лиля Брик, Владимир Маяковский, Константин Бальмонт, Всеволод Мейерхольд и др. Есть там и строчки, посвященные мужу. Из них, в частности, выясняется, что с Чуковским, дача которого находилась неподалеку от «Пенат», супруги Гартевельд познакомились на даче Репина, куда эта парочка поначалу нахаживала еженедельно, а с какого-то момента и вовсе… переселилась.

Рекламная открытка из репертуара любимицы царской семьи Надежды Плевицкой

«Бродский, ученик Репина, был завсегдатаем дома; с ним я и хотела познакомиться из-за своего интереса к Шаляпину. Репин тогда был женат на г-же Нордман, дочери русского адмирала шведского происхождения. Помимо того, что она была вегетарианкой, эта женщина была оригинальной и в других отношениях; всех окружающих она называла «сестричками» и «братиками». Так, в первый вечер нашей встречи она обратилась ко мне: «Сестричка, почему Вы не сказали мне, что Вы дружили с моей племянницей? Вы ведь знаете, что мы приглашаем на обед только знакомых, а остальным показывали дом — и только!» Однако нас просили остаться обедать благодаря имени Хартвельда, потому что, кажется, Репин немного знал мать моего мужа. С этого времени мы приходили к Репиным каждый четверг. Однажды случилось так, что мы опоздали к обеду, и оба наши стула оставались пустыми. Мы чувствовали себя неловко, но г-жа Нордман, указав на нас пальцем, обратилась к присутствующим с такими словами: «Вы считаете, что это люди? Нет, это птички Божьи, которые не сеют, не жнут, а только и делают, что поют»… После короткого пребывания в Санкт-Петербурге мы вернулись в Куоккалу, и я обратилась к Репиным с просьбой порекомендовать, где лучше снять комнату. Ответ был стандартным: «Зачем искать комнату? У нас весь дом свободный рядом с тем, где мы живем, — живите там сколько захотите». Репин и его жена проводили нас в этот дом, взяв с собой умывальник и извинившись за то, что не могут на сегодняшний вечер устроить нас поудобнее. Но там были кровати и достаточно матрацев, на которых можно было спать и даже укрыться. Поскольку весь вечер шел проливной дождь, мы промокли, и большим облегчением была одна только возможность снять одежду. Назавтра Репин послал к нам человека, который принес наши вещи, оставшиеся накануне на вокзале, и вегетарианский суп. Он также зажег нам печки — такова была его работа у Репиных. Это была довольно странная личность — бывший монах Соловецкого монастыря. Целые дни мы проводили у Репиных. По утрам мы получали чай без хлеба, но с овсяной кашей, сваренной с мармеладом, или же по куску арбуза»[79].

Вот уж, воистину: нахальство — второе счастье. И вообще: читая воспоминания Веры Гартевельд, ближе к финалу окончательно убеждаешься, что невестка Наполеоныча была редкостная… хм… штучка.

«Кандальный марш», статья Николая Зелова

(«Советская музыка», 1966, № 11):

«Как ни старалось самодержавие задержать артистов, они все же выехали в Германию. Их первые выступления были назначены в берлинском цирке Шумана и театре «Метрополь». Афиши известили о предстоящем концерте. Однако генеральный русский консул обратился к президенту берлинской полиции с просьбой запретить концерт. И тот запретил. В газете «Новое время» в ноябре 1910 года появилось маленькое извещение из Берлина: «Здешняя полиция запретила появление в цирке русских певцов, которые в костюмах и кандалах изображали политических преступников и пели революционные песни». Отменили концерты и в других городах. Артисты остались без средств. Пришлось обратиться к генеральному консулу в Амстердаме с просьбой о возвращении их на родину за казенный счет. Но и в этом им было отказано».

Эту статью, опубликованную в журнале «Советская музыка», историк-архивист Николай Зелов написал полвека назад — в 1966 году. Тем отраднее сознавать, что Николай Степанович — по-прежнему в строю и все так же трудится в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ).

По большому счету, данная статья — едва ли не единственный научно-популярный печатный материал, выходивший о Гартевельде в советский период. И особая его ценность состоит в том, что Зелову тогда удалось подержать в руках то самое, «накопительное» дело, заведенное на нашего Наполеоныча по доносу тамбовского губернатора. Иное дело, что советскость (и времени, и издания) диктовали автору трактовать образ Гартевельда единственно правильным образом — как борца с царизмом:

«Дело, начатое композитором, уже принесло свои плоды. Никакие усилия самодержавия не могли заглушить революционные песни, звучавшие и в Сибири, и в Москве, и в маленьких городках, таких как Суздаль, Весьегонск, на студенческих вечеринках и народных сходках».

Что же касается помянутых Зеловым ноябрьских берлинских гастролей, якобы запрещенных местными властями по наводке русского консула, есть определенные сомнения в том, что в данном случае речь идет именно о музыкальном коллективе Гартевельда. А все потому, что в конце 1910 года Вильгельм Наполеонович «географически» должен был находиться в Москве (точнее, в ближайшем Подмосковье; Лосиный остров), будучи плотно погружен в эпистолярный жанр. Он спешит подготовить к печати серию очерков о своем сибирском путешествии, а параллельно трудится и над рукописью своего масштабного поэтического опуса «В двенадцатом году», последнюю точку в которой поставит 20 декабря 1910 года.

Словом, человеку всяко не до заграничных гастролей и песен. Посему рискну предположить, что в своей статье Зелов невольно описывает берлинские злоключения какого-то другого музыкального коллектива. Тем более что к тому времени «очухались» не только власти на местах, но и смекалистые конкуренты, которые рьяно взялись эксплуатировать ставшую необычайно модной каторжную тему. Далее предоставляю слово исследователю русской эстрады Максиму Кравчинскому:

«Вскоре на театрализованном исполнении тюремных песен специализировались уже многие певцы и коллективы, как правило, представленные «хорами каторжников N-ской тюрьмы» или «квартетами сибирских бродяг» (наиболее известны квартеты Гирняка и Шама, Т. Строганова и «квартет настоящих сибирских бродяг» П. Баторина…). Параллельно по всей России десятками (если не сотнями) создаются дуэты, квартеты и хоры «подлинных бродяг», с энтузиазмом разрабатывающие модную тенденцию на сценах балаганов и кафешантанов… Запреты, как всегда бывает, только подогревали общественный интерес к «музыке отверженных»… В период с 1908 по 1914 г. только в Москве и Петербурге было выпущено свыше сотни разных сборников с разбойничьими, нищенскими, каторжными, бродяжьими и арестантскими песнями. Интерес к теме угас лишь с началом Первой мировой, когда наступила эра солдатских, патриотических и антиправительственных песенных изданий»[80].

Пластинки начала XX века с записями каторжанских песен. Фото с сайта www.russian-records.com

Участником одного из таких эстрадных квартетов каторжан был отец знаменитого детского писателя Николая Носова, создателя цикла о приключениях Незнайки. В автобиографической повести «Тайна на дне колодца» Носов-младший вспоминал из детства:

«Когда в конце концов на сцене появился квартет, я не узнал этих хорошо мне знакомых людей, в том числе и родного отца. Мало того, что они нарядились в какую-то несусветную рвань, у всех были всклокоченные, словно давно не чесаные волосы, лица заросли дремучими бородами, за плечами — котомки, в руках — длинные суковатые палки или посохи… После исполнения квартетом каждого номера публика оглушительно хлопала в ладоши, кричала браво, стучала ногами и приходила в такое неистовство, словно перед ней были не артисты, а самые настоящие беглые каторжники, явившиеся на сцену прямехонько из сибирской ссылки»;

«Все четверо участников этого квартета (и отец в том числе) одевались в ветхую, изорванную одежду, покрытую всевозможнейшими заплатками, обувались в крестьянские лапти, изображая собой арестантов, бежавших с каторги и пробиравшихся сквозь дебри сибирской тайги к себе на родину. Нарядившись в такую живописную рвань, артисты выходили на сцену и пели про то, как «глухой неведомой тайгою бежал бродяга с Сахалина звериной узкою тропой», или популярнейшую в те времена «Дубинушку» и другие «Песни тюрьмы и воли», как значилось на афише… Квартет «сибирских бродяг» пользовался большой известностью. Он выступал во многих городах тогдашней России и везде имел шумный успех. Весь или почти весь его репертуар был записан на граммофонных пластинках».

Ну, и как тут, скажите на милость, нашему почтеннейшему и интеллигентнейшему Вильгельму Наполеоновичу тягаться с такой публикой? В одиночку против целого шоу-бизнеса не сдюжить. Что тогда, что теперь.

Хотя нельзя не отметить, что Гартевельд все-таки предпринимал попытки сыграть и на этом, пускай и не самом привлекательном для него поле. Так, к летнему сезону 1910 года он подготовил представление в декорациях и костюмах «Песни каторжан в лицах». Премьера должна была состояться на эстраде московского сада «Эрмитаж». Уже вовсю сооружались декорации, что должны были изображать эдакий «владимирский централ», готовились костюмы, аксессуары (все те же кандалы, цепи…). Однако в итоге спектакль был запрещен московскими властями за несколько дней до премьеры.

«Концерт «Песни каторжан в лицах» в саду «Эрмитаж», а также на иных столичных сценах, если будет испрошено на то разрешение — проводить не дозволяю…»

Московский градоначальник, генерал А. А. Адрианов

В данном случае ключевая фраза «если будет испрошено на то разрешение». Похоже, Гартевельд, уверовав в свою, доселе неизменную удачливость, не озаботился предварительной литовкой представляемого на суд публики материала. Материала, по сути, старого, проверенного, но — в новой упаковке. (Гартевельд большой мастак готовить из одного ингредиента все виды блюд.) Но цензоры в этот раз оказались осмотрительнее и поставили зарвавшегося продюсера на место.

Пытаясь разрулить ситуацию, Наполеоныч берется за перо и, взяв за основу сценарий запрещенного эстрадного представления, оперативно ваяет либретто «бытовой драмы с пением в 3-х действиях». Под названием «Бродяги (песни сибирских беглых и бродяг в лицах)». Каковую рукопись он предоставит в Цензурный комитет уже 16 сентября 1909 года.

Гартевельдовские «Бродяги» задуманы как своего рода мюзикл, в котором звучат двадцать три песни из сборника «Песни каторги». Песни эти возникают по мере развития сюжета, причем далеко не всегда оправданно. Вообще, после ознакомления с гартевельдовским либретто складывается стойкое ощущение, что в данном произведении первичны именно песни, а сам сюжет — не более чем неизбежная, в угоду цензорам, повинность. Безыскусная, но с морализаторским уклоном. А сам сюжет явно подрезан у Лескова и является грубой калькой с «Леди Макбет Мценского уезда». Судите сами: жена завела роман с беглым каторжником; любовники убивают мужа, забирают его деньги, поджигают дом и сбегают; чудом выживший муж отправляется на поиски жены, которую по-прежнему любит, таки находит ее, падшую, в компании бродяг, берется ее спасти, но — не успевает. Далее уже он, мстя, убивает всех и теперь сам предстает перед судом. Такое вот бесхитростное обрыдалово.

Ныне гартевельдовская рукопись «Бродяг» хранится в архиве Санкт-Петербургской государственной библиотеки. На титульном листе ее красуется жирный красный штамп: «К представлению признана неудобным» (20.09.1910). То бишь — и в таком виде тогда не прокатило. Лишь пять лет спустя либретто Наполеоныча с небольшими правками и с новым названием («Беглец») все-таки будет разрешено к исполнению. Но к тому времени сценические каторжные страдания на фоне реальных ужасов реальной войны будут российской публике, мягко говоря, до фонаря. Все, новые песни придумала жизнь…

Но это случится позднее. А пока раздосадованный Наполеоныч решает подзавязать с концертами и песнями и берется за монетизацию каторжной темы уже посредством сугубо реалистичной прозы.

Нет, это просто потрясающе! Какой недюжинный предпринимательский талант!

И на живых концертах подзаработал.

И с нотных изданий за каждый проданный экземпляр получает авторскую копеечку.

И «Граммофону» загнал монопольное право на издание пластинок (впоследствии конкурент «Граммофона» — «Метрополь-Рекорд» за немалые деньги откупит у Гартевельда большую часть собранных им композиций с исключительным правом записи).

Волей-неволей вспоминается анекдот с бородой про алкаша, который выжимает над стаканом смоченную в водке дохлую кошку, приговаривая: «Ну, кисонька, ну лапонька, еще капельку…»

Часть девятая

Нос по ветру

Поражение не бывает ни тотальным, ни окончательным. И если победа воодушевляет, то поражение заставляет задуматься.

Лукино Висконти

В 1911 году в январском и февральском номерах журнала «Русское богатство» был опубликован цикл путевых сибирских очерков Гартевельда под общим заголовком «В стране возмездия». Тираж «Богатства» балансировал в районе десяти тысяч подписчиков. Даже для толстого издания цифра по тем временам считалась небольшой, так что говорить о «Русском богатстве» как о массовом журнале не приходится.

Владимир Галактионович Короленко

Одним из бессменных руководителей журнала являлся писатель и публицист Владимир Короленко. Именно он отвечал за отдел беллетристики, и ежемесячно из Петербурга редакция направляла ему в Полтаву десятки рукописей для решения вопроса о возможности их издания. От Короленко требовалось оценить, а далее — либо подвергнуть редакционной обработке, либо дать автору обоснованный ответ, если рукопись оказывалась непригодной к печати. Вот и в случае с очерками Гартевельда мой удаленного доступа шведский консультант Марина Демина склонна считать, что, перед тем как оказаться напечатанными в журнале, они были подвергнуты Владимиром Галактионовичем основательной литературной правке. Цит.:

Содержание номера журнала «Русское богатство» с очерком Гартевельда (1911, № 1)

«Гартевельд взялся писать о своем путешествии, а затем послал рукопись писателю Короленко — в ту пору редактору журнала «Русское богатство». Короленко, который сам пережил тюрьму и Тобольскую каторгу, прочитал материал с большим интересом и после существенного редактирования опубликовал его в двух номерах своего журнала».

Соглашусь с Мариной, но без прилагательного «существенного», так как отдельные кусочки сибирских зарисовок Гартевельда публиковались в различных песенных сборниках и рекламного характера брошюрах еще в 1909 году. И текстуально (и сюжетно, и по слогу) они практически не отличаются от тех, что позднее появились в журнале, тогда как очное знакомство Короленко и Гартевельда, судя по всему, состоялось лишь в том же 1909-м, в Полтаве, где наш Наполеоныч гастролировал со своим ансамблем. Но какая-то литературная редактура от Короленко — безусловно, да, была.

Год спустя очерки Гартевельда с некоторыми авторскими дополнениями выпустили отдельной книжкой под более понятным обывателю названием «Каторга и бродяги Сибири». Мне удалось разыскать одну из тогдашних рецензий на нее. Немного странную, так как рецензент начинает за упокой, однако финалит за здравие:

«В 1909 году, благодаря Г., многие познакомились с песнями сибирских каторжан и бродяг, с их знаменитым маршем — этим «гимном каторги». Теперь перед нами отдельное издание путевых заметок Г. Первое чувство, с каким подходишь к его книжке, сменяется разочарованием, как только прочитаешь книгу. Ни по своему содержанию, ни по внешней отделке эта книга не представляет ничего оригинального. Простое повествование о том, как ездил автор в Сибирь, как собирал он песни каторжан и бродяг, с какими опасностями пришлось столкнуться etc… И тот, кто читал хотя бы одного Дж. Кеннана, тому книжка Г. не сообщит ничего нового, за исключением разве той главы, где автор дает картину смертной казни».

То был зачин рецензента. А теперь итоговые выводы:

«Записки Г. читаются с самым живительным интересом. Автор — наблюдатель и, главное, рассказывает очень просто, живо, не скрывая ничего ему известного. Эта подкупающая простота заставляет прочесть книгу от начала до конца с неослабевающим вниманием даже после очерков Мельшина, после Чехова, после такого интересного рассказчика, как Дорошевич. Автор лихо описывает Златоуст, где народ мрачный, молчаливый, никогда не улыбающийся, Челябинск — «военный город», где, однако, совсем небезопасно ходить ночью по улице, Тюмень, Тобольск. Очень любопытно описание тобольской каторги и быта каторжан»[81].

Книга Гартевельда выдержала несколько изданий, но, так же, как и ее усеченный журнальный вариант, литературным событием не стала. Судя по всему, публика устала от Наполеоныча и его каторжников, которых он столь активно продвигал — в разных обертках, но, по сути, с одинаковой начинкой. Да и вообще, к тому времени у читателей упал интерес не только к самой теме тюрьмы и каторги, но и к сколь-нибудь серьезной литературе в целом. Россия стояла на пороге великих потрясений и перемен, и на фоне разнообразных прочих кризисных явлений культура переставала влиять на развитие общества, а общество, в свою очередь, охладело к ней. Вспоминая о тех временах, Корней Чуковский позднее напишет в своем предисловии к сборнику стихов Саши Черного:

«Я хорошо помню то мрачное время: 1908–1912 годы… Обычно, когда вспоминают его, говорят о правительственном терроре, о столыпинских виселицах, о разгуле черной сотни и так далее. Все это так. Но к этому нужно прибавить страшную болезнь, вроде чумы или оспы, которой заболели тогда тысячи русских людей. Болезнь называлась: опошление, загнивание души… Начались повальные самоубийства. Смерть оказалась излюбленной темой… Из нее создавали культ. Наряду с этим — как проявление того же отрыва от идеалов гражданственности — небывалый расцвет порнографии, повышенный интерес к эротическим, сексуальным сюжетам.<…> И как апогей обывательщины — эпидемия утробного смеха».

В общем, Гартевельд опоздал. Каких-то восемь-десять лет назад его книга имела бы все шансы стать откровением, бомбой для читателей. Но теперь все, поезд ушел. И, похоже, Наполеоныч об этом догадывался.

* * *

Лично у меня по прочтении книги «Каторга и бродяги Сибири» читательская претензия, пожалуй, одна. А именно: ближе к концу начинает складываться ощущение, что взявшемуся за перо Гартевельду наскучила сия писанина. И он, заторопившись, кое-как — наскоро и белыми нитками сшивая — дотянул сюжетную линию до Восточной Сибири, где, облегченно выдохнув, даже не стал заморачиваться на финал и безо всякой логики, практически на полуслове оборвал текст.

Опять же, как ранее поминалось, часть сибирских очерков была написана еще в 1908–1909 годах, по горячим следам. И вот теперь, взяв оные за основу, Гартевельд лишь слегка апгрейдил для книги прежде написанные куски. Однако написать достаточное количество частей новых, оригинальных, равно как задуматься над общей композицией поленился. Либо — элементарно не хватило опыта и силенок. Все-таки наш Вильгельм Наполеонович по профессии и призванию не литератор, а композитор.

Есть и еще одно возможное объяснение бросающейся в глаза незавершенности книги: в конце концов, сам автор, так же, как и его аудитория, мог банально потерять интерес к каторжной истории. Тем более Наполеоныч человек и загорающийся, и увлекающийся. Из тех, что жить торопятся и чувствовать спешат. Недаром в том же 1912 году «Московская газета» дала ему следующую характеристику:

«Гартевельд — преоригинальная личность. Он швед, пианист весьма выдающийся, но как истинный сын скандинавских скальдов — «непоседлив» и буйно переносится из одной сферы в другую. То сочиняет пьесу на тургеневский текст «Песнь торжествующей любви», то зарывается в сибирскую тундру к каторжникам и подслушивает их кандальные песни».

Рукопись Гартевельда с песнями 1812 года. РГАЛИ, Москва

Цитируемая заметка анонсировала августовскую премьеру принципиально новой концертной программы Гартевельда. Она называлась «1812 год в песнях» и была составлена из маршей и солдатских песен, исполнявшихся в походах Наполеона и в Отечественную войну 1812-го. Данная программа — самостоятельная часть масштабного по объему и графоманского по содержанию опуса Гартевельда «В двенадцатом году» (драма в 4-х действиях, с прологом, времен нашествия Наполеона I в Россию). Сие сочинение было представлено Гартевельдом в цензурный комитет 22 февраля 1911 года и два дня спустя было признано к представлению дозволенным.

Я листал эту, ныне хранящуюся в петербургской Театральной библиотеке, рукопись. Она представляет собой многостраничный, отпечатанный на машинке текст литературно-музыкальной композиции. В основе сюжета — вольная авторская поэтическая (правильнее сказать — рифмованная) интерпретация воспоминаний участника похода 1812 года Адриена Бургоня. В конце рукописи Гартевельд корректно приводит библиографию — полтора десятка источников, включая «Войну и мир» Толстого и «Сожженную Москву» Данилевского. А также откровенно, в кои-то веки, признается в том, что «при блестящих представителях драматической литературы в России я далек от мысли моим скромным трудом обогатить ее».

В дальнейшем Гартевельд поделится с газетчиками некоторыми подробностями своего нового творческого увлечения:

«Живя в Москве, я имел возможность изучать литературные памятники того времени. Кроме того, уже в 1889 году, благодаря любезности шведского консула в Париже, я имел возможность проникнуть к источникам французского элемента этой эпохи, найти подлинные французские материалы. <…> Работа была кропотливая и трудная. Я обратился к самому крупному из французских музыкальных издателей г-ну Жудансу в Париже и просил его сообщить мне, что ему известно про песни, марши и военные сигналы эпохи Наполеона, на что г-н Жуданс ответил мне, что даже во Франции таких изданий не существует. Это, пожалуй, называется полным искоренением Бонапартизма! Позже, благодаря шведскому посланнику в Париже, мне удалось проникнуть к источникам французских песен 1812 года. Что касается русских песен той эпохи, то многие из них мне пришлось прямо таки, «пыль от хартий отряхнув», откапывать по архивам и в музеях. <…>

Одним словом, пришлось кропотливым трудом собирать весь материал по архивам, музеям и частным коллекциям. Источником моей работы служили главным образом: Императорская Публичная Библиотека в Санкт-Петербурге, Румянцевский музей в Москве, архив Французской академии и др. Некоторые из русских песен я записывал по устным преданиям, а у одного из моих друзей (близ Тарутина) я нашел книги и ноты военного оркестра армии Наполеона. Очевидно, вещи эти второпях оставлены были французами после сражения при Тарутине (Армия Мюрата). <…>

Пьеса («В двенадцатом году». — И. Ш.) написана мною не для «бродячих трупп», а для хорошо оборудованного театра, и требует прежде всего интеллигентного и чуткого режиссера».

Обложка книги В. Н. Гартевельда «Среди сыпучих песков и отрубленных голов» (1913)

Ну да, видать, не сыскалось на российских просторах такого режиссера. По крайней мере, мне ни разу не попадалось упоминание о том, что музыкальная пьеса «В двенадцатом году» была где-либо поставлена. Но Гартевельд не унывает — он вычленяет из своего опуса музыкальную составляющую и, слегка подрихтовав формат, организовывает на ее основе серию так называемых исторических концертов, где звучат «собранные этнографом песни времен нашествия Наполеона».

Помните, в зачине повествования я выдвигал предположение, что нечто, связанное с апологией Наполеона, в семействе Гартевельдов явно пестовалось? Получается, наконец-то, на шестом десятке Наполеонычу удалось оформить юношеское увлечение в полноценный, не лишенный оригинальности коммерческий продукт? Оно так, да не совсем. Ибо в данном случае мы имеем дело с очередной попыткой Наполеоныча угадать тренд, попасть в струю. В 1912 году таким трендом стало празднование столетия Отечественной войны. Торжества, растянувшиеся на несколько месяцев, прошли по всей империи — от Варшавы до Владивостока. Грех было не воспользоваться ситуацией, и Наполеоныч, гениально все рассчитав, очень вовремя выкатился со своими историческими концертами на должным образом подготовленную, патриотически настроенную публику. Интереснейший анализ феномена юбилейных российских торжеств образца 1912 года приводит в своей статье «Память как товар. Коммерческая составляющая столетнего юбилея Отечественной войны 1812 года» современный петербургский историк Владимир Лапин. Процитирую небольшой кусочек из нее.

«Наиболее важным отличием юбилея 1912 года от всего ранее наблюдавшегося в коммеморативной практике России следует считать явление, которое можно назвать «коммерциализацией памяти». Речь идет о том, что исторические символы «великой годины», будучи предложенными в свободную продажу, оказались востребованными и принесли немалую прибыль тем, кто их тиражировал. При этом «спрос на историю» проявился не только в достаточно узком кругу образованной публики, но и среди «народа». Основными формами этого «бизнеса» стали: торговля подлинными и поддельными предметами старины, изделиями с исторической символикой, организация экскурсий, издание путеводителей и популярной тематической литературы, сочинение (исполнение) музыкальных и драматических произведений на юбилейную тему».

Вряд ли Наполеоныч знал значение термина «коммеморация» (сохранение в общественном сознании памяти о значимых событиях прошлого). Но он его интуитивно предугадал. И — не прогадал: программа «Песни 1812 года» пользовалась большим успехом; помимо многочисленных провинциальных театров ее показывали даже на таких престижных площадках, как большие залы Благородных собраний Петербурга и Москвы и сцена Императорского Мариинского театра.

Из газеты «Вечернее время», 4 июня 1912 года:

«Нам сообщают, что директор Императорских театров В. А. Теляковский обратился к министру Двора за разрешением устроить осенью в Мариинском театре специальный вечер песен 12-го года, которые будут исполнены великорусским оркестром и хором императорской оперы. По мысли г. Теляковского будут использованы только что изданные песни 12-го года, которые с большим трудом удалось собрать В. Н. Гартевельду. В Мариинском театре будут исполнены не все собранные г. Гартевельдом песни: многие из них по цензурным условиям невозможны для публичного исполнения, в особенности французские военные песни, сильно отразившие великую французскую революцию».

Нотный сборник песен войны 1812 года, собранных В. Н. Гартевельдом

Сняв сливки с юбилейных торжеств, Гартевельд снова неплохо финансово приподнялся[82].

Нотный сборник песен войны 1812 года, собранных В. Н. Гартевельдом

И под занавес уходящего года, устав от концертных чёсов, позволил себе немного развеяться. Тем паче, средства позволяли. И он отправляется в многодневное и без супруги путешествие в Туркестан.

Важный момент! В то время русская администрация в Туркестанском крае носила полувоенный характер, так как край был сравнительно недавно присоединен к Российской Империи и находился на положении русской колонии, причем Бухарский эмират и Хивинское ханство оставались в качестве вассальных государств по отношению к России. Это я к тому, что иностранцев в эти земли пускали крайне неохотно (требовалось получать огромное количество разрешений). Но вот нашему Наполеонычу отчего-то все дороги открыты: хочешь — на каторгу, хочешь — в Туркестан. И это при том, что былой его как бы покровитель к тому времени больше года как лежал в могиле, сраженный предательской пулей сексота охранки Дмитрия Богрова. (Таковы причуды и превратности судьбы: Петр Столыпин был застрелен в том самом театре, торжественное открытие которого началось с исполнения гартевельдовской кантаты.)

По итогам экзотической поездки в Среднюю Азию (декабрь-март 1913) Гартевельд оперативно издаст книжку путевых впечатлений — с исключительно «попсовым» названием «Среди сыпучих песков и отрубленных голов», но не менее чем «Каторга и бродяги Сибири» занимательную. (Похоже, набил руку?) Эту работу Наполеоныч посвятит своему проводнику в мир большой литературы: «В. Г. Короленко в знак почитания и признательности посвящает свой скромный труд автор»…

* * *

Здесь у читателя может сложиться ложное представление о том, что наш Наполеоныч окончательно переквалифицировался в литератора. Но это не так. Летом 1913 года, когда «Сыпучие пески» существовали пока только в рукописи, Гартевельд организовывает новое концертное турне по России с новой программой «Боевые песни балканских славян». Здесь Вильгельм Наполеонович возвращается к своему любимому формату: первое отделение — авторская лекция в исполнении себя, любимого, второе и третье отделения — собственно концерт (ансамбль, составленный из московских оперных артистов и под управлением себя же, любимого). Это было очередное стопроцентное попадание в целевую аудиторию. И здесь примечателен даже не тот факт, что прокат программы пришелся на разгар Второй Балканской войны. Куда более поражает то обстоятельство, что композиционно, практически «под ключ» она была собрана Гартевельдом всего через месяц после начала Первой Балканской войны.

Напомню, что причиной этих двух войн послужило стремление стран коалиции (так называемого Балканского союза): Сербии, Болгарии, Черногории и Греции расширить свои территории. Первая Балканская началась 9 октября 1912 года с нападения черногорской армии на турецкую крепость Шкодер в Албании. 17 октября, когда болгарские, греческие и сербские войска сосредоточились для нападения, Турция объявила войну Афинам, Софии, Белграду и Цетинье. В те дни симпатии русского общества (исключая мусульман) были преимущественно на стороне «братьев-славян». «Турция объявила войну Сербии и Болгарии. Все симпатии были, конечно, на стороне Сербии и Болгарии, все с тревогой следили по газетам за военными действиями и радовались успехам родных нам славянских народов», — запишет в мемуарах московский губернатор Владимир Джунковский (к слову, присутствовавший на триумфальном представлении «каторжных песен» Гартевельда 6 апреля 1909 года). По всей империи ведется благотворительный сбор денежных пожертвований, сотни добровольцев уезжают сражаться против турок в рядах сербской, черногорской и болгарской армий, а штаб-трубач расквартированного в Тамбове 7-го запасного кавалерийского полка Василий Агапкин сочиняет марш «Прощание славянки» с посвящением «всем славянским женщинам».

И вот на этой патриотической волне Вильгельм Наполеонович спешно собирает собственную программу из двух десятков песен. Которые, согласно тексту рекламного буклета, были им (якобы?) записаны и восстановлены по «источникам Исторического Музея в Москве, по документам Императорской Российской Миссии в Цетинье (Черногория) и по устным преданиям Сербских и Болгарских ополченцев». Что ж, как одобрительно сказал бы Остап Бендер, «камни подобраны со вкусом». Взять хотя бы тот факт, что Первую Балканскую развязала маленькая Черногория, короля которой Александр III некогда назвал «единственным другом России» (после армии и флота, разумеется)[83]. Уж не знаю, в курсе ли этих слов был наш Наполеоныч, тем не менее в свою новоиспеченную концертную программу он включил сразу две песни, написанные на стихи Его Величества Черногорского короля Николая (Никола I). Здесь речь идет о «Застольной песне» и так называемом песенном боевом кличе «Туда», текст которого Никола I сочинил еще в 1867 году и который стал гимном черногорского народа:

Туда, за мною, — за эти горы.

Туда, где пали с далеких гор

Царей палаты и где, волнуясь,

Шумел когда-то юнацкий сбор.

Туда, за мною! Увижу Призрен[84],

Домой стремится душа давно!

Манит былое… В страну родную

Войти с оружьем мне суждено!..

Не берусь сказать: какие на самом деле архивы (а главное — с какой скоростью?) прошерстил осенью 1912 года Гартевельд, но уже 27 ноября в Большом зале Московской консерватории в ходе публичного заседания Общества славянской культуры состоялось первое представление «Боевых песен балканских славян». Оперативность потрясающая! Ну, а дальше: сделал дело — гуляй смело. Застолбив за собой выигрышную тему, Гартевельд преспокойно отправился в путешествие по Туркестану. С тем чтобы по возвращении из оного начать патриотическое гастрольное турне уже по всей стране. Ай, молодца!..

* * *

Да, а что же каторжные песни? Все? Прошла любовь, завяли помидоры?

Похоже, так и есть. «Каждому овощу — свое время». Ну, разве что изредка подворачивался подходящий, заведомо обреченный на успех случай. Например такой, что имел место в ходе путешествия Гартевельда по Туркестану. Тогда, уже на финишной прямой Вильгельм Наполеонович остановился в Ташкенте. Город и местное общество понравились ему чрезвычайно. Плюс в Ташкенте имелась неплохая «концертная площадка», а главное — не избалованная визитами иностранных артистов публика, к числу которой принадлежала и семья опального, высланного в Туркестан великого князя Николая Константиновича. По совокупности, для нашего Наполеоныча — самое то, было где и перед кем блистать.

«…Великий князь, живущий в Ташкенте, пользуется большой любовью и популярностью среди ташкентцев. Его семья часто посещает театр Общественного Собрания, где имеется специальная великокняжеская ложа.

В этом Собрании я читал свой доклад о сибирской каторге и сибирских бродягах, вообще о своем путешествии по Сибири в 1908 году, причем было демонстрировано несколько номеров из записанных мною песен каторжан… Зал был переполнен, и присутствовавший на вечере генерал-губернатор Самсонов выразил мне удовольствие несколькими любезными словами[85]…»

И хотя концерты, подобные ташкентскому, отныне для Гартевельда скорее исключение, нежели правило, в 1915 году он предпримет еще одну попытку «войти в ту же реку». Правда, на сей раз при помощи стремительно вошедшего в моду синематографа.

* * *

Из журнала «Сине-Фоно», 19 сентября 1915 года (рекламный текст от кинематографической фабрики А. О. Дранкова):

«Вся Россия безусловно заинтересуется небывалой, единственной в своем роде картиной, которая будет иметь огромное историческое значение: СИБИРСКАЯ КАТОРГА (Жизнь и быт сибирских каторжан). Снято с натуры профессором В. Н. Гартевельдом в сотрудничестве с режиссером М. М. Бонч-Томашевским. Единственный экземпляр, снятый с разрешения Министерства Юстиции (Главное Тюремное Управление), выданного В. Н. Гартевельду от 17-го июля 1915 года за № 21262 и с разрешения Тобольского губернатора».

Впечатляет, не правда ли? Семь лет назад наш доставучий друг раздобыл «проходку» на посещение каторжных тюрем для рукописной записи песенного фольклора, а теперь еще и заполучил эксклюзивное право на проведение в оных киносъемки. Пронырливость просто феноменальная! Впрочем, в данном случае явно не обошлось без деятельного участия кинопродюсера Александра Дранкова, который по жизни был не меньшим, чем Гартевельд, авантюристом. И которому, судя по всему, Вильгельм Наполеонович отписал права на экранизацию своего, авторским правом защищенного песенно-каторжного материала.

Знакомьтесь: гигант мысли, отец русской кинематографии Александр Осипович (Абрам Иосифович) Дранков (1886, Феодосия — 1949, Сан-Франциско). Суперпрофессионал без образования, предприимчивый авантюрист, жуликоватый делец, мастер эпатажа и король сенсаций. В 1907 году, заразившись «синема», фотограф Дранков создает в Петербурге свое первое киноателье и за десять лет умудрится не только выпустить под сотню фильмов, но и попутно изобрести ряд новаторских приемов и фишек, до сих пор активно использующихся в киноиндустрии.

Александр Осипович Дранков (1886–1949) — Один из пионеров отечественного кинематографа

В качестве примера приведу лишь несколько из дранковских «придумок»:

1. Прежде чем подступить к игровому кино, Александр Осипович набивает руку на хронике — снимает новостные движущиеся картинки: «Буксирное движение на Неве», «Смотр Преображенского полка в Царском Селе», «Вестингаузский трамвай»… Каждую неделю — новые сюжеты. При этом Дранков — первый отечественный папарацци, использовавший метод скрытой камеры. В 1908 году для получения эксклюзивных кадров он тайно проникает на территорию Ясной Поляны, прячется в туалете и сквозь щель снимает, как Лев Толстой прогуливается. По легенде, в какой-то момент классик подошел к будке, дернул было за ручку, но, поняв, что «занято», деликатно удалился… Впоследствии, проявив недюжинную смекалку, Дранков также сумеет снять видовую фильму «Максим Горький на Капри» и сюжет, запечатлевший завтрак Петра Столыпина в кругу друзей в Елагином дворце.

2. Уловив в обществе спрос на патриотизм, Дранков выступает против господствовавших на кинорынке заграничных картин и снимает первый отечественный игровой фильм — «Понизовая вольница» («Стенька Разин»), премьера которого состоялась 15 (28) октября 1908 года. «Вольница» стала и первым фильмом, показ которого сопровождался оригинальным звуком: по заказу Дранкова музыкальная увертюра композитора Ипполитова-Иванова была записана на пластинку, которую рассылали вместе с копиями ленты. Наконец, при съемках именно этого фильма впервые в мире был применен операторский наезд камеры: после титра «Ревность заговорила» камера «наехала» на страдающую физиономию Стеньки, возревновавшего княжну к принцу Гасану.

Анонс фильма А. Дранкова «Сибирская каторга» (1915)

3. Дранков первым изобретает новый вид кинорекламы: он выпускает открытки с кадрами из фильмов, а также размещает сцены из фильмов на киноафишах. Повышая индекс узнаваемости (свой и фирмы), он носит попугайских раскрасок костюмы и разъезжает на канареечного цвета кабриолете, на борту которого красуется лейбл его киноателье — два целующихся голубых павлина. Последнее — неспроста: в жизни Александр Осипович больше всего любил женщин и птиц.

Первый отечественный многосерийный фильм («Сонька Золотая Ручка»), первая в России школа кинооператоров, организация первого конкурса сценаристов, экспорт русских фильмов за границу, плагиат творческих идей и воровство сценариусов — всё это Александр Осипович Дранков. Человек, который… нет, не изменил кинематографический мир России. Он его… придумал.

Одна из самых скандальных киноработ, спродюсированных Дранковым, — «Уход великого старца» (другое название «Жизнь Л. Н. Толстого», 1912), фильм Якова Протазанова и Елизаветы Тиман по мотивам свидетельств о последнем периоде жизни Льва Толстого. Этот фильм не был выпущен в прокат в России после протестов семьи Толстого и близких к нему людей и демонстрировался только за рубежом.

В нашем случае примечательно, что режиссерский дебют Якова Протазанова (в будущем — маститого советского кинорежиссера, заслуженного деятеля искусств РСФСР) состоялся годом ранее на картине «Песня каторжника». История гласит, что однажды во время съемок в Киеве, когда актеры отдыхали в ресторанчике, актер Владимир Шатерников с чувством спел некую песнь каторжанина. Участник съемочной группы Протазанов, впечатлившись, тут же карандашом набросал одноименный сценарий, который был куплен студией, и постановку картины поручили Протазанову. По версии советского искусствоведа, историка русской эстрады Алексея Лопатина, в основе сюжета этого фильма лежала песня «Зачем я, мальчик, уродился», записанная Гартевельдом в Тобольске.

Пластинка с песней «Зачем я, мальчик, уродился» в исп. Квартета сибирских каторжников п/у Г. Шама. Ее можно услышать на подарочном компакт-диске

Зачем я, мальчик, уродился,

Зачем тебя я полюбил?

Ведь мне назначено судьбою

Идти в сибирские края!

В Сибирь жестокую далеко

Судом я в ссылку осужден,

Где монумент за покоренье

В честь Ермака сооружен.

Режиссер Яков Протазанов (1881–1945)

Дебютная картина Протазанова до наших дней не сохранилась. «Как преобразовал этот сюжет Протазанов, догадаться нетрудно, — писал Алексей Лопатин. — Зерном стала история трагического падения личности. Каторжная песня дает для этого более чем богатый материал. По этому же принципу, видимо, выстраивались сюжеты и других киноромансов, снятых режиссером».

* * *

Но вернемся к проанонсированному журналом «Синема-Фоно» фильму «Сибирская каторга». За чей счет состоялся сей съемочный банкет, понятно — выезд на натуру в Сибирь финансировал продюсер Дранков. Соответственно, Гартевельд выступал в качестве консультанта и, будучи обладателем «бумаг с печатями», решал организационные вопросы на местах и отвечал за «связи с общественностью». Не вполне очевиден выбор режиссера — двадцативосьмилетний Михаил Бонч-Томашевский к тому моменту только начинал делать первые шаги в кино, после того как прогорел на ниве театрально-эстрадного шоу-бизнеса. А вот к оператору фильма — никаких вопросов: им был родственник Дранкова, бывший фотограф, а ныне кинооператор Григорий Моисеевич Лемберг[86]. Именно благодаря Лембергу Дранков в свое время овладел основами фотографии, позже основав с братом Львом собственную фотостудию. Имелся в составе этой киноэкспедиции и «почетный пассажир» — в кои-то веки в очередную поездку Гартевельд захватил с собой супругу. Судя по всему, решил похвастаться и показать жене места своей «боевой славы».

Хотя к осени 1915 года фильм был снят, далее что-то пошло не так. Лишь 8 ноября газета «Раннее утро» сообщила о том, что «состоялся цензурный просмотр картин «Сибирская каторга и ссылка», которые сняты проф. Гартевельдом. Картины эти разрешены к демонстрированию в электротеатрах». Однако премьеры в те числа так и не случилось.

Пять месяцев спустя все то же «Раннее утро» вышло с очередным анонсом: «На днях будет выпущена картина, изображающая жизнь и быт каторги. Съемки эти сделаны В. Гартевельдом в Сибири. Картины эти были просмотрены 3 апреля министром юстиции А. А. Хвостовым». Очень странный момент: цензурный комитет отсмотрел (и благословил) картину еще в прошлом году, но вот господин министр отчего-то озаботился ее просмотром только сейчас.

Появился ли в конечном итоге сей многострадальный фильм в российском прокате — сказать не берусь. Подтверждений тому доселе на глаза не попадалось. А с учетом нарисовавшихся к тому времени у российских кинопромышленников проблем — возможно, что и не попадется.

Дело в том, что с началом Первой мировой войны в вопросы цензуры, до кучи, взялось вмешиваться еще и Министерство внутренних дел, запрещая показ тех фильмов, которые «могли бы вызвать нарушения общественного порядка, оскорбить религиозные, патриотические и национальные чувства». Трактование — более чем широкое. Неудивительно, что у крупных кинопроизводителей, таких как тот же Дранков, возникли проблемы, связанные с обходом новых цензурных барьеров, тогда как многочисленные карликовые кинофабрики, располагавшие либо крошечными павильонами, либо взятыми в аренду чужими киноателье, и снимавшие дешевую откровенную халтуру (в профсреде их так и называли — «халтуристами»), напротив, зажили припеваючи. Как раз их цензоры стали теребить меньше. Порой даже закрывали глаза на то, что отдельные их фильмы демонстрировали без цензурного разрешения, крутили на специальных ночных киносеансах. По одной из версий, прокат продукции «кинохалтуристов» в последние годы жизни империи и вовсе… негласно поощрялся. Дескать, в суровых военных условиях сие «искусство» служило действенным средством отвлечения зрителя от насущных общественных и социальных вопросов.

* * *

Поездка Гартевельда летом 1915 года в Тобольск стала его последним визитом в Сибирь. В ходе этого путешествия, в которое, напомню, Наполеоныч взял свою жену, случилось происшествие, заслуживающее, на мой взгляд, упоминания.

Утром 9 августа Гартевельд с супругой погрузились на пароход «Товарпар», направляющийся из Тюмени в Тобольск. Вышло так, что этим же пароходом на побывку в родное село Покровское выдвинулся не кто иной, как «святой старец» Григорий Распутин. Как впоследствии расскажет Николай Шелехов, помощник волостного писаря из Екатеринбурга, который также был на борту «Товарпара», «в каюту Распутина на пристани в Тюмени занесли ящик коньяку». О том, что случилось далее — догадаться нетрудно: «старец» напился и устроил пьяный дебош. То бишь совершил административное правонарушение, которое, по прибытии парохода в Тобольск (уже без Распутина; его в состоянии пьяного бесчувствия вынесли и сгрузили на пристани села Никольское) было официально запротоколировано и подкреплено показаниями нескольких свидетелей.

Вильгельм Наполеонович Гартевельд во время поездки по Сибири

Пассажирский пароход «Товарпар»

Самые подробные показания с готовностью дал полиции наш Наполеоныч. Копия именно его свидетельства будет приложена к секретному письму-отчету Тобольского губернатора Андрея Станкевича, отправленному на имя министра внутренних дел князя Щербатова. Вот они, эти «исторические» строки:

Письмо тобольского губернатора

Григорий Распутин

«9-го августа в 11 часов утра я с моей женой выехал на пароходе «Товарпар» из г. Тюмени в г. Тобольск. На пароходе находился в каюте № 14 Распутин, который, по словам капитана парохода М. К. Матвеева, возвращался из Петрограда в село Покровское. После отхода парохода от Тюменской пристани в салоне первого класса появился Распутин и уселся пить чай. Он был одет в розовую парчовую рубаху (очень грязную), на ногах были ночные туфли, но в разрезе брюк военного образца. <…> Поведение Распутина в это время было странное, и движения его были нервны и порывисты, но все это имело нормальный характер, и Распутин вел себя, что называется, «чин чином». Вскоре в салон 1-го класса вышла моя жена с знакомым господином, с которыми Распутин немедленно вступил в оживленную беседу и предложил им свою книгу под названием «Мои мысли». На книге Распутин сделал надпись: «любовь выше гор». <…> Разговор часто прерывался, так как Распутин несколько раз уходил в свою каюту. Результаты этих отлучек сказались в постепенном, но быстром опьянении Распутина. Уже около двух часов Распутин оказался в состоянии полной невменяемости. <…> Наконец, около 3-х часов дня уже окончательно пьяный Распутин притащил в салон 1-го класса около пятнадцати солдат рядовых, ехавших с нами на пароходе. Он усаживал солдат за общий табльдот и требовал, чтобы они пели ему песни. При этом он говорил солдатам, что ему «дана такая власть из Петрограда», желая тем побудить робеющих зайти в первый класс. Робко и застенчиво, при общем недоумении пассажиров, солдаты вошли в салон. Некоторые дамы убежали, испугавшись. В эту минуту появился капитан и энергично потребовал немедленного удаления солдат, которые ему беспрекословно повиновались. После ухода солдат между Распутиным и капитаном произошла перебранка. Пьяный Распутин ни с того ни с сего набросился на официанта со словами: «Ты жулик, ты украл из моей каюты 3.000 рублей». На слова официанта, который сказал, что он будет жаловаться в суд, Распутин громогласно заявил: «со мною не судись, меня и в Петрограде боятся». <…>

Программка музыкальной мозаики «Песни сибирских бродяг в лицах». Ее постановку Вильгельм Наполеонович затеял летом 1915 года, видимо, в надежде, что выход на экраны фильма вновь подхлестнет интерес публики к каторжанской теме. А потом грянула революция, и всем стало не до песен

Утомившись, Распутин пошел к себе в каюту… лег на своем диване и начал петь песни, которые сопровождались дикими завываниями… он то плакал, то хохотал… Все это можно объяснить только чрезвычайной степенью опьянения. Окно каюты Распутина было открыто, и толпа смотрела на беснующегося Распутина, получая таким образом даровое представление. Настроение толпы по отношению к Распутину было презрительно-насмешливое… Гам и хохот все время стояли у окна… Когда пароход подходил к Покровскому, Распутина не удалось привести окончательно в чувство, и матросы должны были вывести его на берег. Толпа хохотала и улюлюкала…

Подтверждаю, что показание это дано мною по чистой совести и вполне соответствует истине. Подлинный подписал шведский подданный композитор этнограф Юлиус Наполеон Вильгельмов Гартевельд».

Вот такая история. По итогам которой в негласно, «для внутреннего употребления» складываемом портфолио Наполеоныча, в разделе «каких великих людей я лично знавал», появится еще одна громкая фамилия. Она ему пригодится в Швеции, незадолго до смерти, когда Гартевельд, продолжая время от времени перебиваться лекциями о России, которую он потерял, выпустит сборник мемуарных очерков под общим заголовком «Черное и красное: Трагикомические истории из жизни старой и новой России» (1925).

* * *

В большевистской России Гартевельд и его невеликое семейство прожили год.

Новая власть Наполеоныча хоть и не облизывала, но, в общем и целом, ему благоволила: и как пострадавшему от былых запретов и гонений на песенно-каторжный репертуар, и как объекту нападок реакционеров-черносотенцев, и как народному «просветителю» (исключительно удачно в 1910-е Гартевельд вписался в Народную консерваторию — и профессора получил, и бонусы перед новой властью выслужил!) Опять же, иностранный специалист на службе пролетариата — это советской власти в зачет и в престиж.

В те первые постреволюционные месяцы Гартевельду покровительствовал нарком просвещения Луначарский, игравший важную роль в деле привлечения старой, «царской» интеллигенции на сторону большевиков. Именно благодаря Анатолию Васильевичу ныне мы имеем уникальную возможность увидеть старика Наполеоныча, так сказать, воочию.

1 июня 1918 года на экраны молодой советской республики вышел первый советский киножурнал — «Кинонеделя». Один из сюжетов в нем был посвящен вечеру памяти Карла Маркса, который состоялся в Москве 5 мая в столетнюю Марксову годовщину (по иронии судьбы, на этот день в том году выпал праздник Светлой Пасхи). В ходе сюжета появляется титр «Устроители митинга во главе с А. В. Луначарским и собирателем песен каторги Гартвельдом», и далее на протяжении пяти-шести секунд мы можем лицезреть нашего героя, оживленно беседующего со стоящими по обе стороны от него молодыми дамами в белых платьях. Тут же, по левую руку, и улыбающийся Луначарский…

Весьма полезным для Наполеоныча стало и давнее близкое знакомство с семьей композитора, пианиста, общественного деятеля Александра Гольденвейзера (напомню, он был одним из первых слушателей партитуры гартевельдовской «Песни торжествующей любви»). В отличие от большинства коллег по творческому цеху, Александр Борисович легко и органично вписался в новую российскую реальность. Что неудивительно — работа с широкими народными массами была ему близка и знакома. До революции Гольденвейзер устраивал концерты для рабочей аудитории, регулярно выступал в доме Российского общества трезвости, организовывал в Ясной Поляне концерты-беседы для крестьян, вместе с Гартевельдом преподавал в Народной консерватории. Ну, а сразу после революции охотно принял предложение Луначарского и возглавил так называемый «Музыкальный совет»:

«В конце 1917 года я узнал, что при «рабочем кооперативе»… организовался «неторговый» отдел. Этот отдел начал заниматься устройством лекций, концертов, спектаклей для обслуживания широких масс населения. Я отправился туда и предложил свои услуги. Постепенно дело разрослось. Впоследствии эта организация перешла в ведение Моссовета и была передана Московскому отделу народного образования (МОНО) и существовала до 1921 года. У нас образовались отделы: музыкальный (концертный и образовательный), театральный, лекционный. Я возглавлял концертный отдел, в работе которого участвовал ряд видных музыкантов. Мы организовали концертные бригады. В моей бригаде участвовали Н. Обухова, В. Барсова, Н. Райский, Б. Сибор, М. Блюменталь-Тамарина и др… Наши бригады обслуживали заводы, фабрики, красноармейские части, учебные заведения, клубы. Мы ездили в самые отдаленные районы Москвы, зимой на розвальнях, а в теплое время — на ломовых полках; выступали порой в холодных, нетопленных помещениях. Тем не менее, работа эта давала всем участникам большое художественное и моральное удовлетворение»[87].

Судя по всему, к подобной культмассовой работе Гольденвейзер время от времени привлекал и нашего Наполеоныча, каторжные песни которого, с некоторых пор позабытые-позаброшенные, ныне — самый тот, востребованный формат. Особенно популярны они в среде бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

Советские пластинки 1920–30-х годов с песнями «тюрьмы, каторги и ссылки»

Эта категория у новой власти в фаворе, в 1921 году будет даже организовано специальное привилегированное «Общество» для заслуженных сидельцев: с изначальных двухсот человек в начале 1930-х (на пике своего развития) оно увеличилось до нескольких тысяч членов и имело пятьдесят региональных филиалов. Чтобы попасть в Общество политкаторжан, нужно было не только отсидеть по политической статье при царизме, но и не иметь отсидок при советской власти. Ну и, разумеется, новую власть всячески поддерживать. Члены общества читали пионерам и трудящимся лекции об ужасах царизма и о своей с ним борьбе, собирали материалы о царской каторге, занимались научной и издательской работой. Именно в специализированном издательстве Общества политкаторжан в 1920-е годы вышло множество нотных и песенных сборников, куда были включены, в том числе, материалы, собранные Гартевельдом в Сибири.

* * *

В недолгий советский период Вильгельм Наполеонович продолжил и свое, сложившееся в середине 1910-х, творческое сотрудничество с театром-кабаре Никиты Балиева «Летучая мышь». История этого театра началась в феврале 1908 года, когда в московском доме Перцова открылся маленький кружок для «интимных собеседований» артистов Художественного театра. Артисты собирались, шутили, пели, разыгрывали сценки, причем на импровизированной эстраде не стеснялись появляться даже такие мастера, как Станиславский и Немирович-Данченко. Вскоре знакомые Балиева стали осаждать его просьбами провести в кружок своих друзей, а когда о «Летучей мыши» прознала московская театральная публика, пришлось открыть двери кабаре уже для всех желающих.

В. Н. Гартевельд, вторая половина 1900-х

Вот только теперь, на десятом году жизни, «Летучая мышь» переживала не лучшие времена. Главная проблема — та же, что и у большинства эстрадно-театральных заведений: идеологическая сумятица и репертуарная смута. Да и большевистская пресса «Мышь» не жаловала: презрительно именовала стиль театра «разлагающимся бытом» и обзывала «засахаренной мышью». Начиная с 1912 года музыкальной частью «Летучей мыши» заведовал композитор, автор популярных романсов Алексей Архангельский. Как писал о нем современник-критик, «в Архангельском необыкновенно удачливый Балиев обрел как бы самую душу своего театра, его музыкальный стиль. Каждая новая постановка последних лет — это Архангельский и Балиев, Балиев и Архангельский… Создатель своеобразной иллюстрационной музыки и оперной миниатюры, Архангельский зачинатель русской оперетты, до него не существовавшей». Но вот в нарождающийся «советский стиль» Архангельский вписаться не смог. И этот факт заставил Балиева номинально двинуть на должность заведующего музыкальной частью театра вместо Архангельского Гартевельда. По-видимому, в тайной надежде, что имя пропагандиста «песен голи» на афишах станет своеобразной охранной грамотой для большевиков. Однако уловка не сработала, и, как только подвернулся удобный случай, Балиев с частью труппы отправился на гастроли в гетманский Киев, подальше от тонких ценителей искусства в кожаных тужурках. Гартевельд решает остаться в Москве, но, как окажется, совсем ненадолго. Ибо к декабрю 1918-го положение иностранцев, проживающих в новой столице России, сделалось абсолютно невыносимым.

Брестский мир, заключенный в марте 1918-го, был разорван РСФСР в ноябре того же года. Но и после этого Антанта продолжала вмешательство во внутренние дела советской республики, и та вскоре оказалась в полной дипломатической и экономической блокаде Запада. Под давлением США и Великобритании в эту блокаду вынужденно вписались и нейтральные государства Европы. Антанта скоренько добилась того, что те же скандинавы — Швеция, Норвегия и Дания — покорно заключили соглашение о единовременном разрыве отношений с РСФСР и высылке всех ее дипломатических и торговых представителей из этих скандинавских государств. В итоге живущие в России шведы остались без защиты — консульство посоветовало всем им, буде такая возможность, срочно возвращаться на родину, оставив позади голод, беззаконие и гражданскую войну[88].

Наш герой такую возможность изыскивает, и в том же декабре семейство Гартевельдов уезжает вслед за «Летучей мышью» в Киев. В город, с которым в молодости Наполеоныча столь многое связывало и в котором с некоторых пор живет его младший сын (к тому времени Михаил Вильгельмович имел определенную известность как автор нескольких поэтических сборников и воззвания Солдатского союза просвещения «Долг Народной Армии», выпущенного в дни Февральской революции; приятельствовал с Александром Блоком, Виктором Шкловским). Но «Летучей мыши» на берегах Днепра уже нет, труппа перенесла свою деятельность в Одессу, «под крылышко англо-французов». Киев занят петлюровцами, что само по себе не шибко комфортно для человека, некогда заклейменного местной черносотенной печатью как «горе-композитор с еврейскими корнями». И Гартевельд с женой и дочерью бегут дальше. На юг, в Крым. А вот Михаил останется и продолжит работать над своей фантастической «драматической поэмой» «Последняя борьба». Больше отцу и сыну не суждено будет увидеться…

В сентябре 1937 года во исполнение циркуляра № 68 НКВД приступит к операции по выдворению из СССР граждан Швеции (тогда людям давали буквально две недели на сборы). Шведское посольство в Москве будет завалено просьбами о помощи от шведов, проживавших в различных регионах СССР, от Карелии до Средней Азии. Вот только многие из советских шведов родились и прожили всю жизнь в России и СССР, их дети и партнеры по браку зачастую не являлись гражданами Швеции. А потому не могли рассчитывать на выезд из СССР и становились заложниками своего происхождения. Михаил Гартевельд — один из таких людей: в том же 1937-м он будет арестован как «шведский шпион» и сгинет в сталинских лагерях в 1942 году.

Часть десятая

Прощальная гастроль артиста

Таинственна эта ветвистость жизни: в каждом былом мгновении чувствуется распутие, — было так, а могло быть иначе, — и тянутся, двоятся, троятся несметные огненные извилины по темному полю прошлого.

Владимир Набоков «Соглядатай»

В начале июня 1920 года, после двадцативосьмидневного перехода из Константинополя в Швецию, в порту Гетеборга пришвартовался пароход «Яффа», и в числе прочих пассажиров на шведскую землю ступили 61-летний Гартевельд, его 38-летняя супруга Анна и их 10-летняя дочь Магда. Учитывая, что Вильгельм Наполеонович прожил в России четыре десятка лет, его возвращение на историческую родину оказалось вполне сопоставимо с эмиграцией. К тому же он стар и абсолютно неизвестен в Швеции. Без друзей и без связей, которые так много значили в России. А тут еще и страна переживает послевоенную экономическую депрессию, и безработица скакнула чуть ли не до 30 %. Словом, есть от чего впасть в отчаяние.

Но наш герой не зря носит гордое прозвище «Наполеоныч». Да, Швеция — не Россия. Но ведь и не остров Святой Елены. При желании здесь тоже есть где развернуться. Главное — определиться: с чем? Нужна беспроигрышная идея, сродни былому озарению в части «каторжных песен» (которые в Швеции, разумеется, не прокатят). И, как выяснится, такая идея у нашего героя была. Судя по всему, он вынашивал ее долгими месяцами, пока семейство Гартевельдов «ждало у моря погоды»: сперва в Крыму, а затем в Константинополе.

Стокгольм (1927)

15 июня Гартевельды приезжают в Стокгольм и временно поселяются в гостинице. Местные газетчики проявляют к сбежавшему от большевиков соотечественнику сдержанный, но устойчивый интерес, и Вильгельм Наполеонович охотно раздает интервью, хотя оперативом его сведения не блещут (все-таки он покинул Москву полтора года назад). И вот, не проходит и месяца, как наш более-менее задружившийся с прессой Наполеоныч пускает в ход домашнюю заготовку. Она же — сенсация.

Во время очередного выступления перед журналистами Гартевельд сыграл на рояле бравурный марш и объявил, что это подлинный каролинский марш (Marcia Carious Rex) образца 1707 года, партитуру которого (девятнадцать нотных листов) он обнаружил в ходе своих музыкально-этнографических исследований в Полтавском городском архиве. Обнаружил, а впоследствии, подкупив смотрителя архива, выкрал.

Это было очередное стопроцентное попадание. И не только по той причине, что военная музыка того периода в Швеции почти не сохранилась. Много важнее, что как раз в те годы в стране случился пик ренессанса воина-короля, образ которого с тех пор будет окончательно мифологизирован.

Рукопись В. Н. Гартевельда с нотами «Marcia Carolus Rex». Ист. РАМ им. Гнесиных, 2010, № 2

Одна из сотен пластинок с записью «Marcia Carolus Rex»

4 июля в воскресном приложении к газете Dagens Nyheter публикуются ноты марша с изображением партии серпента[89]. Якобы только ее Наполеоныч, на свой страх и риск, и смог вывезти из России. После чего сумел восстановить в клавире — с опорой на серпент и по памяти — сей подлинный марш начала XVIII века от неизвестного автора.

Соотечественники Гартевельда ведутся на эту залепуху, как дети малые. Понятное дело, ведь они, в отличие от покойного Петра Ильича Чайковского, не знали, что Гартевельд — «сукин сын». И вот уже 24 июля в Швеции состоялось первое публичное прослушивание Marcia Carious Rex в исполнении Королевского военного оркестра.

Ну, а дальше, как говорят в родном для Гартевельда Киеве, «понеслась вода в хату».

В очередной раз предоставляю слово профессионалу — Марине Деминой:

«Сказать, что Carious Rex сразу полюбился и стал необыкновенно популярен — это значит ничего не сказать. Действительно блестящий образец музыки данного рода, с пентатонической архаикой торжественной основной темы и танцевальным средним разделом, изящной перекличкой медной и деревянных групп, с «возвращающими к военной реальности» органичными трубными сигналами, марш очень скоро получил статус чуть ли не второго государственного гимна (вплоть до 1980-х годов им открывались сессии риксдага). Пути к сомнениям в его подлинности были решительно отрезаны опубликованным на следующий день после премьеры мнением авторитетнейшего критика того времени, композитора Вильгельма Петерсона-Бергера, определившего к тому же тематизм флейтового эпизода как генетически восходящий к еще более ранней традиции военной музыки периода Тринадцатилетней войны.

6 ноября того же года марш прозвучал в исполнении сводного военного духового оркестра Стокгольма (дирижер Э. Хесслер) в рамках благотворительного концерта, данного в Королевской опере в пользу пострадавших во время гражданской войны в России. 30 ноября он уже достиг берегов Америки и украсил одно из шведско-американских торжеств в Чикаго (Orhestra Hall) силами около полусотни музыкантов Чикагского симфонического оркестра.

В последующие годы Marcia Carious Rex был обязательным номером крупных концертов и фестивалей, а летом 1924-го «представлял» Швецию на международном музыкальном празднике в Нарве. Наконец, в 1925 году, после демонстрации знаменитого немого фильма «Карл XII», мелодию марша знал не только каждый шведский тапер, но и каждый школьник. <…> А виновник торжества получил свою долю славы, непререкаемый авторитет и вполне благополучно дожил до 1927 года, выступая с лекциями и концертами, а также публикуя в прессе — преимущественно в национальной газете Dagens Nyheter — увлекательные очерки мемуарного характера[90]. Композитора Гартевельда страна так особенно и не приметила, да и он после непринятия Королевской оперой его «Песни торжествующей любви» оригинальной музыки больше не писал, а лишь иногда баловался переделкой старых опусов (переводил русские тексты на шведский)[91]».

* * *

Я убежден, что Гартевельд тосковал по России.

Не знаю, как насчет большевистской, но по той, которая «до 17-го», — наверняка.

Размеренная, бесстрессовая, экономная жизнь — не для Наполеоныча, и шведская «кольчужка» ему явно коротковата. Здесь, на исторической родине, он лишен всего того, что на современном сленге определяется исчерпывающим, емким термином «движуха». А для таких пылких натур, как Гартевельд, жизнь без страстей и приключений — невыносимая жизнь.

И от этой невыносимой тяжести бытия никуда не деться. Хотя бы ненадолго. Согласитесь, между поездкой на воды (подлечить нервишки) и поездкой в Сибирь (развеять тоску) — дистанция огромного размера? А поскольку за сорок лет жизни в России Наполеоныч «русифицировался» преизрядно, уверен, что даже и теперь, пребывая в весьма почтенном возрасте, все равно предпочел бы второе. Точно также, как некогда былой его случайный знакомец — купец из Новониколаевска, что изливал душу Гаретвельду в таежном прибайкальском шалмане:

«— Эх, барин, барин, башка-то у вас должно не глупая, а до этого вам, пожалуй, не дойти. Торговля у меня идет помаленьку, лавка у меня в Новониколаевске. Жена да дети там своим порядком обретаются, да зимой я и сам там торгую. Но человек я порченный что ли… не знаю… А только летом я срываюсь с цепи… Точно пес какой-то… Как весной у нас запахнет травкой, да птицы начнут тянуть к северу, я выхожу за город. Как дойду до Оби, посмотрю на реку, на широкую, на солнце, на степь, то верьте слову, сам делаюсь не свой. И смеяться и плакать хочется. Душно мне тут делается, будто воздуху не хватает. Сижу да по часам гляжу на простор, на даль. И противным мне делается и лавка, и вся эта канитель, что сказать нельзя. Тянет меня куда-то. Сила, знать, такая есть. И попа призывал, и травы там разные пил, а нечем одолеть ту силу. На манер запоя, что ли. И от людей-то тошно делается. Тогда-то я их насквозь вижу. Зайдет, примерно, ко мне в лавку сосед: «Как, мол, здоровье твое, Михайлович?» А какое ему до этого дело? Еще шапку не снял, а уж соврал. Тошно от вранья от этого. А тут кругом видишь степь, лес, т. е. видишь Божью правду и удержу нет. Заколачиваю лавку, денежки оставляю жене, да и айда — иду, куда глаза глядят. Брожу все лето и, верьте слову, как ушел, так точно другим человеком стал — дышу полной грудью… Вранья человеческого не слышу, одним словом — живу».

Тому, что в последние годы жизни Вильгельм Наполеонович жил, охваченный чувством ностальгии по России, которую он потерял, сыскивается косвенное подтверждение в его последних литературных набросках — так и не опубликованной рукописи «Шведы и другие люди. Безвредные параллели между Швецией и другими странами», датированной 1926 годом:

«Для того, кто долгое время провёл за рубежом, вызывает раздражение то, что личная свобода так ограничена в «лоне свободы на земле» — в Швеции. Жизнь шведа контролируется почти детально, и нигде больше человек не выдержал бы таких непереносимых ограничений и попечительства над взрослыми людьми, которые претерпевают в Швеции. Ограничения по сути — мелочь и уже прочно обосновались в быту, но из-за их обилия кажется, что они повсюду (буквально: всё прошито контактным швом. — Н. Б.[92])».

Нет, это просто потрясающе! Вырвавшийся из дремучей азиатчины в цивилизованные европы Гартевельд жалуется на тотальные ограничения личной свободы. А впрочем — все правильно. Перефразируя известную поговорку, что немцу хорошо, то русскому… ну, если не смерть, то уж точно — скука. По всему, тогда, в 1920 году, в Стокгольм возвратился все-таки не шведский подданный Юлиус Наполеон Вильгельм Гартевельд, а… русак Наполеоныч со шведским паспортом на кармане.

О поразительном феномене русификации иноземцев, длительное время проживавших в России, уже в наши дни писал замечательный писатель Вячеслав Пьецух:

«Видимо, есть у России какая-то тайна, коли иностранца так способна околдовать беспутная и неопрятная наша жизнь. Может быть, тайна эта заключается в некоторых уникальных свойствах русского человека, как-то: в прямодушии, ничем не стесненной откровенности, братской расположенности к первому встречному, выпуклости души… Иными словами, в том очаровании человечности, которое довлеет над нами наравне с пьянством и склонностью к витанию в облаках. Или, может быть, дело в гипертрофированной силе духа (гипертрофированной именно за счет нашей материальной слабости), из которой вышли великая литература, музыка и театр».

И далее там же, у Пьецуха: «Это точно, что в России жить нельзя, что еще Иван Сергеевич Тургенев вывел и записал. Зато интересно, остро интересно, как скрываться, противоборствовать и любить. Это точно, что “каждый, близко познакомившийся с Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране”[93], потому что по-европейски жить значит отсуществовать программно и незатейливо от первого “агу” до последнего “прости”, а по-русски жизнь — всегда преодоление и страда». Сдается мне, что ровно так и нашему Наполеонычу в последние годы жизни остро, мучительно не хватало именно азарта преодоления…

Вильгельм Гартевельд ушел из жизни 1 октября 1927 года. Супруга переживет его на долгих сорок лет. Дочь Магда (в замужестве Лагерман-Грен) пойдет по стопам сводного брата Михаила и станет писательницей (будет сочинять романы, стихи и детские книги под псевдонимом Нина Сандер; впрочем, говорят, получалось — так себе, из разряда «прочесть — и выкинуть»). Занималась Магда и литературными переводами, в частности, Пастернака… Удивительное дело! Мы давно живем в веке двадцать первом, Наполеоныч родился в середине века девятнадцатого, но при этом у меня имелись теоретические шансы напрямую пообщаться с его дочерью, которая скончалась в 1990 году. Пообщаться, выпить по чашечке кофе, сделать интервью об отце. К слову, последним (интервью) шведские журналисты, похоже, так и не озаботились…

* * *

Этот рассказ будет неполным, если в его финале не упомянуть еще одного интереснейшего персонажа. А именно — нашего современника, уроженца шведского города Лунд Ларса Хультена. Родившийся в 1943 году, к началу семидесятых Хультен состоялся не только как уважаемый историк из местного университета, но и как лидер неонацистского движения «30 ноября»[94]. А еще Ларс был одним из самых преданных фанатов Гартевельда и его Marcia Carious Rex.

И так случилось, что он же, будучи увлеченным, пытливым исследователем всего, что связано с романтической эпохой короля-воина, стал невольным разоблачителем нашего Наполеоныча.

Лунд Ларс Хультен на манифестации Карла XII в Лунде. Фото: www.nyatider.nu

Фрагмент нот «Марша московского ополчения»

В 1973 году на микрофильме, полученном из московской библиотеки им. Ленина, Хультен обнаружил «прообраз» Carlos Rex. Так его многолетние поиски увенчались успехом, вот только прообраз сей имел название… «Маршъ Московскаго ополченія». И представлял собой печатный клавир одного из номеров гартевельдовского юбилейного монтажа «1812 год: 35 русских и французских песен, маршей, танцев и пр. эпохи вторжения Наполеона I в Россию в 1812 году». Так раскрылась тайна, возможно, что и не последней, но уж точно — самой тонкой и яркой мистификации Наполеоныча.

Советское посмертное издание нот В. Н. Гартевельда (1929)

Нетрудно представить состояние исследователя, сделавшего столь неприятное для себя открытие. И все же честный каролинец нашел в себе мужество не «замотать» эту информацию, а выступить в печати с самоопровержением: «Я ошибался: Marcia Carious Rex всего шестьдесят лет». Впрочем, не желая допустить полного развенчания кумира, Хультен тут же выдвинул новую версию в защиту Гартевельда: дескать, композитор сочинил гениальный марш из чувства долга перед Родиной и великодушно уступил авторство Карлу XII. Красивая версия, если только не обращать внимания на одно маленькое «но»: исходный «Марш московского ополчения» являлся авторской обработкой, а не оригинальным сочинением нашего Наполеоныча. То бишь производная от производной. Вот что напишет по этому поводу в статье «IPSE DIXIT, или Возвращенные трофеи» Марина Демина:

«Гартевельд, на десятилетия опередив свое время по части смекалки и искусства манипулирования массами, сначала талантливо определил, с какой беспроигрышной наклейкой-брендом следует выходить на шведский культурный рынок в 1920 году (историческая аутентичность), подобрал материал (по логической схеме: Карл — Полтава — сражение — музыка — марш), продумал ее лингвистический дизайн (заглавие с латинским шиком — старинно, интеллектуально), подвел научную базу (серпент) и, наконец, инструментовал «во весь голос» — духовыми и ударными. И покатился бренд, как клубочек с горки, раскручивая одновременно и себя, и своего создателя».

Разоблачение Хультена стало сенсацией на сравнительно недолгий период. Буквально за несколько лет история с мистификацией авторства Гартевельда позабылась, а его марш не просто остался, но и продолжил исполняться как полноправное классическое произведение.

Пять лет назад, начиная работу над этой книгой, я общался со своим знакомым — известным шведским тележурналистом Малькольмом Дикселиусом. К немалому огорчению выяснилось, что он практически ничего не знает о своем соотечественнике Гартевельде. Но едва в разговоре всплыл Marcia Carious Rex, Малькольм оживился и тут же насвистел мелодию. Со слов Малькольма, у шведов она сидит в подкорке уже почти на генетическом уровне. Достаточно сказать, что до недавнего времени фрагмент Marcia Carolus Rex служил лейтмотивом местной юмористической телепрограммы «Парламентет» (аналог нашего «Прожекторперисхилтон»), равно как и по сей день продолжает озвучивать факельные шествия шведских националистов. Последнее обстоятельство лично мне — особенно симпатично. Приятно сознавать, что потомки викингов и Карла вышагивают под звуки строевой музыки московских героев-ополченцев…

Прах Вильгельма Гартевельда покоился на кладбище Скугсширкугорден (Skogskyrkogården) в Стокгольме на протяжении сорока пяти лет, после чего были проданы как сама могила, так и надгробный камень. Впоследствии, благодаря вмешательству Общества военных музыкантов, и в первую очередь по-прежнему преданного композитору Ларса Хультена[95], кинувшего клич о сборе средств, примерно в том же месте, где находилась могила, установили памятник Гартевельду. На камне — надпись: «Память о нем живет в бессмертных звуках Marcia Carolus Rex», а ниже — нотная строчка, партия двенадцатизвучной фанфары из марша.

И это — абсолютно справедливо. Впрочем, так же как и то, что не менее уместно здесь смотрелась бы и вторая нотная строка. Из «Подкандального марша». Ибо частичка памяти о Наполеоныче, несомненно, присутствует и в звуках этого гимна сибирской каторги.

Вместо эпилога

В 1985 году великий советский композитор Валерий Гаврилин был удостоен Государственной премии СССР за свое монументальное музыкальное сочинение — хоровую симфонию-действо «Перезвоны. По прочтении В. М. Шукшина».

«Это грандиозная фреска истории человека и его народа, их общей судьбы, — напишет об этой работе Гаврилина руководитель Московского камерного хора Владимир Минин. — Она складывается из самых разных номеров — массовых народных сцен, монологов героя, колоритных зарисовок народной жизни. Партитура произведения концентрирует в себе самые разные принципы изложения: «вокальный инструментализм», старинную лексику русского девственного пения и… частушки под язык». В сочинении Гаврилина критики увидели образец современной музыки, что по складу была и остается народной, но наиболее точно определил сущность «Перезвонов» композитор Георгий Свиридов: «Это написано кровью сердца».

В центре сюжета «Перезвонов» — собирательный образ героя, сотканный из образов атамана Степана Разина, вольных казаков, русского мужика, который передается то солисту, то чтецу, то дисканту в конце. Необычность гаврилинского «симфо-действа» в том, что оно предназначается не для оркестра, а для хора (из музыкальных инструментов задействованы лишь ударные и гобой). По своей структуре сочинение состоит из двадцати частей, начиная от № 1 («Весело на душе») и заканчивая № 20 («Дорога»). По сути номера 1 и 20 — это обрамление, внутри которого разворачиваются разнообразные картины и сцены. И именно в финальной «Дороге» неожиданно звучит до боли знакомый Наполеонычу текст:

Сбоку шпаната и кобылки,

Духи за нами по пятам.

Скоро этап, а там бутылку,

Может, поставит нам Иван…

Однако текст на этом не заканчивается:

…Чёрные черти чертят чёрно,

Бесы за нами по пятам.

Скоро этап, а там, ребята,

Будет хороший тарарам!

Второго куплета «Подкандального марша» в записях Гартевельда не встречается. Да его и не существовало вовсе — специально для «Перезвонов» его дописал сам Гаврилин, который, по воспоминаниям современников, сочиняя тексты, частично использовал русские народные, в том числе разбойничьи песни.

Вот такие, понимаешь, перезвоны. Зародившиеся от ритмичного бряцания «потемкинских» кандалов в тобольских казематах 1908 года. И гулким эхом прокатившиеся по XX столетию.

М-да… Пойду-ка я, позвоню знакомому «Ивану». Пусть поставит бутылку, что ли.

Надо бы и в самом деле, как некогда советовал Гартевельд, выпить по маленькой.

В помин души крестного отца русского шансона Вильгельма Наполеоновича.

Да под «Мечту узника»:

Звезда, прости, пора мне спать,

Но жаль расстаться мне с тобою.

С тобою я привык мечтать,

Ведь я живу одной мечтою…

А ты, прелестная звезда,

Порою ярко так сияешь

И сердцу бедному тогда

О лучших днях напоминаешь…

Туда, где ярко светишь ты,

Стремятся все мои желанья,

Там сбудутся мои мечты.

Звезда, прости и до свиданья.

Игорь Шушарин,

июнь 2018, Санкт-Петербург

Сообщение из газеты «Руль» (Берлин) № 2087 от 9 октября 1927 года о кончине композитора

Обнаруженный при сносе домов в старой части Стокгольма сундук с архивом Гартевельда

Надгробный памятник В. Н. Гартевельду на кладбище Woodland в Стокгольме

1. Брошюра «Gramophone record», изданная к выходу пластинок В. Н. Гартевельда. Из коллекции М. Кравчинского

2. Книга В. Н. Гартевельда «Каторга и бродяги Сибири» (1912)

3. «Подкандальный марш» («Gramophone record», 1909)

4 «С Иркутска ворочуся» («Zonophone record», 1909)

Ноты с произведениями В. Н. Гартевельда.

В. Н. Гартевельд пробовал себя в разных жанрах:

1. Романс «К чему вражда» на стихи В. Гиляровского сопровождался посвящением Ф. И. Шаляпину (1905);

2. Появление «Армянской песни» связано с армяно-турецким конфликтом 1912–1915 гг.

3. Выпуск сборника песен войны 1812 был приурочен к 100-летию начала Отечественной войны

4. Гимн «Свобода», где наш герой скрылся за прозрачным псевдонимом, стал откликом на революционные события 1905 года

Из коллекции М. Кравчинского

Пластинки с песнями каторжан начала XX века

Успех начинания В. Н. Гартевельда у публики моментально породил легион подражателей и эпигонов, которые на все лады принялись терзать «тюремную лиру». Фото с сайта: www.russian-records.com

Приложение

Два очерка Вильгельма Гартевельда из книги «Каторга и бродяги Сибири» (1912)[96]

ГРУЗИНКА

Это было в Тобольске, в первых числах июля.

Я только что вышел из ворот каторжной тюрьмы после записывания там песен, как заметил около них, кроме обязательнаго караула, еще какую-то женщину, которая, принимая от дежурного надзирателя пустой глиняный горшок, оживленно о чем-то разговаривала с ним.

Я только расслышал, что она обещала куда-то прийти «и завтра», на что старик надзиратель заявил: «Чтоб это было в последний раз, а то, — прибавил он, — с вами еще беды наживешь».

Обратив мало значения и на женщину и на разговор, я отправился дальше.

Не торопясь, прошел я мимо губернскаго музея и скоро поравнялся с памятником Ермака, откуда открывается дивный вид. Здесь я решил присесть и немного отдохнуть.

Вечерело.

Под моими ногами лежал город, широкий Иртыш, леса и бесконечныя степи…

Прибавьте к этому нигде в мире не встречающиеся сумерки, окутывающие всю природу каким-то розово-фиолетовым цветом. Явление совершенно исключительное по своей сказочности, встречающееся только в Северо-Западной Сибири. Не только вся природа, но и лица людей, ваши руки, как будто просвечивают таким оттенком. Если-б художник подобными красками написал картину, ему бы пожалуй, не поверили.

Я наслаждался молча и видом и феерическим освещением, как вдруг услышал сзади себя женский голос:

— Можно присесть около вас?

Оглянувшись, я, к своему удивлению, увидел ту самую женщину, которую встретил при своем выходе из тюремных ворот.

Я ответил:

— Пожалуйста. Места много.

Она молча села около меня на траву, поставив свой глиняный пустой горшок возле себя.

Мы оба молчали довольно долго. В то же время, я довольно внимательно осматривал свою соседку.

Это была молодая женщина лет 25–27, ясно выраженнаго южнаго типа. Смуглый цвет лица, вьющиеся волосы цвета «воронова крыла», большие темные глаза и слегка горбатый нос сразу напомнили мне далекий Кавказ. Одета она была бедно, но с претензией на франтовство и шелковая пестрая косынка шла к ея высокой, прямо-таки величественной фигуре.

Удивительны были ея глаза, похожие на глаза испуганной лани, хотя в них и проглядывало что-то наглое и хищное.

Наконец, она обратилась ко мне с вопросом:

— Вы, кажется, были в каторжной тюрьме, господин?

Говорила она с сильным кавказским акцентом, который я не считаю нужным передавать. Дело впоследствии оказалось вовсе не в акценте.

— Да, — ответил я, — как раз перед вами я вышел оттуда.

— А что вы там делали? — в свою очередь задал я вопрос.

— Я приносила мужу люла-кебаб, — сказала она. — Мы оба грузины из Кутаиса, а в тюрьме ведь наших кушаний не готовят.

«Еще бы!» — подумал я.

— А надолго ваш муж заключен? — спросил я.

— Всего на 15 лет, — как-то решительно произнесла она.

— И давно тут?

— Да всего около полугода, — ответила она.

На мой вопрос, видится ли она с мужем, она мне рассказала, что 4 месяца назад им были разрешены свидания в тюрьме через решетку, но потом их запретили.

Я удивился и стал объяснять ей, что она, как жена, имеет законное право на такия свидания и поинтересовался узнать, отчего именно ей запретили видеться с мужем? Она как-то замялась и пробормотала:

— Не знаю, господин… что-то… вышло… не так…

О себе она рассказывала, что когда в Кутаисе осудили ея мужа на 15 лет каторги, она решила следовать за ним и через месяц после его отправки в Тобольск также уехала сюда. От Тюмени до Тобольска она, с разрешения конвойнаго начальника, следовала вместе с этапом.

— Трудно было, — сказала она, — конвойные такие бесстыдники.

— Да ведь теперь вам мало смысла жить здесь, раз вам не разрешают свидания, — сказал я ей.

— Что же из этого, — возразила она, — я хоть вижу дом, где он живет, мне не запрещают приносить ему пищу и наконец, 15 лет не вечность. Через 10 лет он выйдет в вольную команду и тогда мы заживем. (Для людей непосвященных добавлю, что «вольной командой» называют тех каторжан, которых за хорошее поведение выпускают раньше срока с каторги, но с обязательством жить близ тюрьмы и ежедневно утром и вечером являться на проверку).

Я выразил мое искреннее удивление и поклонение такому геройству и привязанности к мужу.

В ея глазах опять что-то зажглось.

— У нас на Кавказе любить умеют, — как-то сухо отрезала она.

— Но, ведь, вам здесь трудно жить, или, может быть, у вас есть средства? — полюбопытствовал я.

Грузинка улыбнулась.

— Средств у меня никаких, но, — прибавила она тихо, — я молода… и…

— Можете работать, — досказал я.

Она помолчала и вдруг с каким-то наглым смехом воскликнула:

— Какая может быть работа? Известно какая…

«Ого! — подумал я. — Неужели передо мною жертва «общественнаго темперамента»? Здесь, в Тобольске? Да какой тут может быть темперамент! Скажите пожалуйста, какой Париж нашелся».

— А как вас зовут? — спросил я ее.

— Соломонией.

Опять наступило молчание.

Вдруг она тихо и не глядя на меня спросила:

— Ну, что же, к вам пойдемте, что ли, или ко мне?

— Благодарю вас, — ответил я грузинке, — но мне ваша «работа» не нужна. Если вы очень нуждаетесь, то я и без этого буду рад посильно помочь вам.

С этими словами я вынул из бумажника 5 рублей и подал ей.

Она вскочила, выпрямилась и в позе оскорбленной принцессы Эболи отчеканила:

— Я грузинка и отец мой князь! Милостыни я у вас не просила!

И с презрительным взглядом, взяв свой горшок — ушла.

Я почувствовал себя несколько сконфуженным, в душе упрекая себя что, быть может, слишком грубо хотел навязать ей свою помощь, и отправился немного погодя тоже восвояси.

На другой день я рассказал тюремному смотрителю о своем странном знакомстве. Он расхохотался.

— Ну, поздравляю вас, — смеялся он, — вы теперь от нея не отвяжитесь. Нам она до смерти надоела. Это я вам доложу, не баба, а сам черт в юбке. Она у меня здесь как-то раз устроила настоящий дебош. Ну ее!

И тут я узнал следующее: четыре месяца тому назад, эта грузинка появилась в Тобольске и смотритель разрешил ей (через решетку) свидание с мужем, который угодил сюда на 15 лет за «экспроприацию» на Кавказе.

По словам смотрителя, это было не свидание, а какое-то сплошное эротическое беснование. («Точно два павиана в разных клетках», как он живописно объяснил). Они плакали, смеялись и едва не сломали решетки. «Наконец, она бросилась чуть не с кулаками на меня», — закончил свой рассказ смотритель», крича: смотри, что ты с ним сделал! Видишь, как он худ и бледен. Сам, старый чорт, небось, лопаешь вволю, что захочется, а он у тебя и хлеба не видит. Три человека насилу оторвали ее от решетки и вывели вон. В довершение всего, я потом, по его статейным спискам узнал, что она ему вовсе не жена, по крайней мере, не законная и потому свиданий я больше не разрешил. Ведь, вы знаете сами, что свидания даются лишь законной жене, законным детям и близким родственникам. Теперь она чуть ли не каждый день приносит для него пищу, чего мы запретить не можем, ибо подаяние для арестантов принимается и от посторонних лиц. Но она конечно не знает, что ея стряпня, по тюремным правилам, делится между всеми товарищами по камере.

В тот же вечер, в клубе я рассказал своим партнерам о моем новом знакомстве. Они как-то странно переглянулись, а один чиновник, из холостых, заметил: «Да, это молодец баба. Умеет и капитал приобрести и невинность сохранить».

А за ужином, когда разговор зашел опять о грузинке, этот же самый чиновник, отозвав меня в сторону, сообщил, что у него была «потешная история» с нею и, что он, на основании своего опыта, советует мне быть осторожным.

По его словам дело было так: так же, как и я, познакомившись с нею случайно, он воспылал мгновенно «страстью нежной» и пригласил ее к себе. (Он нанимал в семье две комнаты.)

Все шло сначала хорошо, сидели и ворковали, как вдруг грузинка вскочила и заявила, что если он немедленно не вручит ей 25 рублей, то она подымет крик, что она, мол, княжна и оскорблять себя не позволит.

— Что же было делать, — закончил он. — Я здесь на службе, черт знает, что могло бы выйти. Я дал ей денег, и она ушла.

Подобную манипуляцию она, оказывается, проделала со многими гражданами города Тобольска.

— Да, тут не пообедаешь, — прибавил чиновник. — А жаль, хороша каналья. На другой день я опять поехал в тюрьму и опять у ворот застал грузинку.

Я довольно сухо поздоровался с нею, а она, к моему удивлению, сказала мне:

— Я вас, господин, подожду.

Ничего ей не ответив, я вошел в тюрьму.

— А ваша любимица опять здесь, — заметил я смотрителю.

— Да, она опять денег принесла, — сообщил он мне. — Удивляюсь, откуда она их берет. Вы знаете, что самый богатый человек из каторжан это ея Абрек с Кавказа. На его имя она у меня в конторе положила уже больше ста рублей. Носит то по 5, то по 10 рублей. Непостижимо!

Когда часа через три я вышел из тюрьмы, моя грузинка была тут как тут.

Она быстро подошла ко мне и скороговоркой просила «не сердиться на нее». «Я вовсе не хотела вас обидеть», — прибавила она.

Я уверил ее, что не имею причины на нее сердиться.

— Так будем друзьями, — сказала она и протянула мне руку.

Я подал ей свою и она крепко и как-то особенно сжала ее.

Мы шли болтая и она вдруг пустилась в откровенность:

— Я узнала, кто вы и зачем ходите в тюрьму, — шептала она, — и я могу вам все сказать. Я не хочу, чтобы он мучился в тюрьме. Я хочу с ним убежать отсюда.

На это я ей заметил, что для нея-то это очень просто, но для него, — несколько затруднительно.

— Ничего, господин, — продолжала она, — я коплю деньги и, как только у меня будет 300 рублей, то мы устроим побег. Говорят, что через надзирателя все можно.

Я возразил ей, что между надзирателями могут найтись неподкупные люди и что в случае неудачного побега ея мужу сверх наказания розгами, прибавят еще и срок каторги.

— Но все-таки попробуем, — сказала она, — я кроме денег еще кое-что прибавлю надзирателю…

И она засмеялась…

Вообще я в ней наблюдал какую-то смесь наивности и наглости.

— А правда ли, господин, что вы записываете острожныя песни, — спросила меня грузинка.

Я подтвердил.

— Так вот что, у меня здесь есть один знакомый человек. Он долго сидел в Акатуевской каторге. По правде сказать, он не дождался срока, а сам ушел. Он у меня бывает, хотите его послушать?

Конечно, это меня заинтересовало и, поблагодарив, я ответил ей, что с большим удовольствием послушал бы его.

— В таком случае, приходите ко мне, — сказала она, — сегодня среда… приходите в пятницу в 6 часов вечера… он как раз будет… и споет вам.

— Да не лучше ли, — возразил я, — если он придет ко мне.

— Этого нельзя, господин, потому что в центре города ему неудобно показываться.

— Ну, в таком случае, я приду к вам сам, — согласился я.

Она дала мне свой адрес, на самой окраине города и мы условились, что в пятницу, в 6 часов я приду слушать «певца из Акатуя». Затем мы расстались.

Обещая грузинке прийти в пятницу я, как на грех, совершенно забыл, что в этот же день должен обедать в очень хорошей и милой семье фабричного инспектора Р. и мне пришлось бы тогда надуть ее. Да, кроме того, я лишился бы возможности услышать песни из Акатуя.

Как тут быть?

Послать к ней по многим причинам было для меня неудобно и я решил на следующий день (четверг) сам пойти к ней и попросить ее отложить наш вокальный сеанс до субботы.

Сказано-сделано!

На другой день, около 5 часов я пешком отправился по данному ею адресу. Было то чуть не на краю света. Оставив город за собой, я дошел почти до леса, покрывающего берег Иртыша, когда наконец заметил описанный ею серый дом, с красной крышей. Домик стоял одиноко, саженях в 30 от реки.

Нащупав в кармане свой револьвер, я осторожно подошел ближе.

Кругом ни души.

Дверь стояла полуоткрытой и я вошел в полутемныя сени.

Вдруг из дверей налево показались два кавказца, похожие на мингрельцев.

Это меня не удивило, так как в Тобольске живет масса ссыльных кавказцев.

Я спросил их:

— Здесь живет Соломония?

Они указали мне молча на дверь напротив.

В это время я услышал какую-то возню и громкий смех Соломонии. Отворив дверь, на которую указали мне кавказцы, я вошел в комнату и остолбенел.

На столе, смеясь, сидела Соломония, а на стуле перед нею молодой и довольно франтоватый тюремный надзиратель…

Фуражка, револьвер и оружие надзирателя мирно покоились на подоконнике, а на столе стола бутылка вина и лежала копченая рыба.

Мы все трое некоторое время изображали собою каменные изваяния…

Соломония опомнилась первая.

— Вот и еще гость, — с каким-то деланным смехом воскликнула она, — втроем-то веселее… вот и господин надзиратель иной раз заходит. Жалеет мое сиротство.

«Господин надзиратель», конечно, узнал меня и немедленно вытянулся во фронт.

— Я, ваше благородие, ничего… — начал он, — я ничего… вы не подумайте, ваше благородие… зашел мимоходом… поотдохнуть маленько…

— Да, что вы, — успокоил я его, — ваше дело молодое… я извиняюсь… кажется, я помешал…

— Да помилуйте, ваше благородие, — говорил суетясь и надевая фуражку и оружие надзиратель, — я с полным моим удовольствием…

— Ради Бога, оставайтесь, — сказал я готовому уступить мне свое место надзирателю, — я сам тороплюсь больше вас.

Тут я объяснил Соломонии, что в пятницу я занят и попросил позвать ея акатуевского знакомаго в субботу. Она согласилась и я ушел.

Не успел я отойти подальше от дома Соломонии, как услышал позади себя чьи-то торопливые шаги. Оказалось, догонял меня «господин надзиратель». Он был без фуражки.

— Ради Христа, ваше благородие, — умолял он задыхаясь, — не губите… не говорите в тюрьме, что видали меня здесь; я ведь так… очень уж меня разобрало… хороша баба, ваше благородие… заставьте Бога молить…

Я успокоил его, обещав, что ничего не скажу, но прибавил:

— Все-таки советую вам бросить это дело. Знакомство ваше с Соломонией, если узнают, возбудит толки не очень удобные для вас…

— Да, помилуйте, ваше благородие, — начал он, — да будь ей пусто, больше нога моя у проклятой бабы не будет. Сейчас только схожу за фуражкой, да и айда домой.

Он бегом вернулся в дом, а я продолжал свой путь к городу. Сколько раз я не оборачивался, а «господина надзирателя» и след простыл. Должно быть не легко было уйти от «проклятой бабы».

В субботу, около 4 часов дня, я сидел у себя в гостинице и обедал, как вдруг услышал робкий стук в дверь. На мое «войдите» дверь потихоньку отворилась и на пороге показалась величественная Соломония.

Не скажу, что я обрадовался.

В гостинице я пользовался реномэ «хорошаго господина» и приход грузинки, чего добраго, мог бы отнять у меня ореол целомудрия, сиявший вокруг меня до той поры. Но, как бы то ни было, я просил свою гостью присесть и при этом выразил удивление ея приходу, тем более, что я условился быть у нея в этот же день в 6 часов вечера.

— Да я боялась, что вы больше ко мне не придете, раз увидели господина надзирателя, — сказала она, — и вот я пришла узнать, ждать мне вас или нет?

Мне стало смешно.

— Я, друг мой, нисколько не желаю нарушать прав «господина надзирателя», — ответил я, — я хотел прийти слушать песни вашего знакомаго, ну я и приду.

— Тогда я посижу немного и мы пойдем вместе, — предложила мне Соломония.

Хотя мне не особенно улыбалось шествовать по городу с Соломонией, но тем ни менее, я ответил:

— Прекрасно! Пойдемте вместе.

Я вышел на минуту, дабы сказать моему соседу, капитану П., что я вечером буду в клубе. Возвратившись в свою комнату, я застал грузинку около письменного стола, на котором я позабыл свой бумажник.

Она страшно сконфузилась, когда я увидел ее с ним в руках, но сейчас же нашлась и проговорила: «Какой хорошенький бумажник». Я был убежден, что она его осматривала не только снаружи, но и внутри.

Довольно неделикатно пересчитав при ней деньги, я собирался спрятать его в письменный стол, когда она мне сказала:

— Неужели вы рискуете оставлять здесь деньги? Я бы вам не советовала. В гостинице всегда крадут их; уж вернее иметь их при себе.

Я подумал и сунул бумажник себе в боковой карман.

Немного погодя мы вышли; я нанял извозчика и мы поехали к ней слушать песни из Акатуя. Подъезжая к уже знакомому мне серенькому домику, я заметил на крыльце какого-то оборванца. Он сидел на ступеньках и, очевидно, поджидал нас. Это был человек огромнаго роста, уже не первой молодости, с седой бородой. Одного глаза у него не было (должно быть вытек). Был он совершенно лыс и голова его была повязана грязным платком.

— Вот, это он и есть, — сказала Соломония, — пойдемте.

«Человек из Акатуя» вошел вслед за нами в комнату и, так же, как мы, уселся около стола…

Условившись с ним в цене (3 рубля и две бутылки водки), я разложил на столе нотную бумагу, взял карандаш в руки и «сеанс» начался.

То, что он пел, было безусловно для меня интересно, и я не пожалел, что приехал к «проклятой бабе».

Когда мы кончили, я вынул из бумажника и подал ему 5 рублей, еще раз поблагодарив за песни. (Соломония в это время куда-то исчезла.) Оборванец спрятал деньги к себе на грудь и, к моему удивлению, сказал:

— Мало, господин.

— Как мало, — возразил я, — ведь я даю вам больше, чем мы условились.

— А вы, господин, подайте мне бумажник, как он есть, а там увидим, много или мало, — сказал бродяга. — Да, кроме того, пожалуйте мне ваши часики. Давно барином не ходил.

— Да вы с ума сошли? — вскричал я, вынимая револьвер, — отойдите от двери, а то стрелять буду!

Бродяга засмеялся.

— Дайте дорогу, говорю последний раз, — и я поднял револьвер.

В то же время дверь отворилась и вошли оба кавказца, те самые, которых я видел у Соломонии при первом своем посещении.

— Что вы тут спорите, господа, — сказал один из них, — отдайте, что следует, господин, бумажник и часики, а то хуже будет. Да и спрячьте ваш пистолет. Один раз стрельнуть успеете, а потом и вам капут. На дне Иртыша лежать-то вам скучно будет.

Я понял, что попался в ловушку и предложил почтенной компании войти со мной в соглашение, т. е. взять половину денег и оставить мне ничего не стоящий медальон с портретом моей жены.

— Да что с ним разговаривать, — грубо гаркнул «человек из Акатуя» и, засучив рукава двинулся на меня.

Я попятился назад в крайний угол и решил не дешево продать свою жизнь, как вдруг услышал какую-то возню в сенях и голос Соломонии взывавший:

— Помогите, помогите!

Кавказцы и бродяга смутились.

Очевидно, они вообразили, что со мною пришла охрана и выбежали в сени, где мы застали следующую картину: надзиратель из тюрьмы бил лежащую на полу Соломонию, что называется, смертным боем. При этом он кричал:

— Накрыл я тебя, проклятая. Шашни завела, мало тебе одного! Шалишь! Меня не надуешь!

Я сейчас же остановил рассвирепевшаго тобольскаго Отелло и передал ему в двух словах, в чем тут дело и что я нахожусь здесь вовсе не для «шашней», а для записывания песен, причем едва не был ограблен и убит.

Надзиратель же объяснил мне, что он пришел в неусловное время (желая, по-видимому, застать изменницу на месте преступления), так как воспылал ревностью, узнав, что у грузинки есть «господин из города».

Во время нашего разговора с надзирателем кавказцы и акатуевский бродяга потихоньку вышли и, выглянув в окно, я увидел всех трех бежавших что есть силы по направлению Иртыша… Видно было, как они там сели в лодку и переплыли на другую сторону реки… Мы бросились их преследовать, но уже становилось темно. Тем ни менее, надзиратель, дал несколько выстрелов по направлению лодки. Из темноты послышался крик и какое-то проклятие, затем все стихло и мы вернулись к Соломонии.

Она сидела около стола и своими большими глазами неподвижно и как-то безумно смотрела на нас.

— Ишь ты стерва, — сказал, сплюнув, надзиратель, — все хвостом вертишь, проклятая, а теперь, небось, обалдела. Пойдемте, ваше благородие. Плюньте на нее! Я вас все-таки провожу.

— Вы уходите, — ответил я ему, — а я один пойду отсюда. Нельзя же оставить ее в таком состоянии.

— Как прикажите ваше благородие. Счастливо оставаться!

Он вышел, но проходя мимо Соломонии не удержался, чтобы еще раз не бросить ей:

— Уу… Вертихвостка!

Я заговорил с ней, но она оставалась все такой же неподвижной и взгляд ей был все такой же стеклянный и безумный. И тут я только заметил, что на нее нашло что-то вроде столбняка.

Кругом никого не было. Я выбежал в сени и достал воды; взбрызнул ее, а так как рот ея был судорожно сжат, то чуть ли не силой влил ей в него немного воды. Она мало по малу пришла в себя и, наконец, грубо и дерзко вскричала:

— Ну, что же, арестуйте меня, что ли!

Я ей ответил, что то не мое дело.

— А ваше дело какое? — кричала она. — Вы также бить меня хотите? Нате, бейте, бейте, — и она стала рвать на себе свое платье, и в каком-то исступлении продолжала кричать. — Бейте за то, что я любила его одного, бейте за то, что я даже убивать и грабить хотела, лишь бы ему свободу добыть. Бейте меня! Ведь бил же меня здесь солдат мужик!

Исступление ея кончилось ужасными рыданиями, причем все ея тело конвульсивно вздрагивало. Наконец она немного успокоилась и спросила меня, что же теперь ей будет, не арестуют ли ее. Я ответил, что не желаю ей зла. Она дала мне слово, что поедет в Кутаис, где у нее остался отец. Немного погодя я ушел к себе домой, а на другое утро я посадил грузинку на пароход, отходивший в Тюмень.

Денег для нея мы накануне собрали в клубе.

На пароходе она долго плакала и посылала все время поцелуи по направлению каторжной тюрьмы.

Пароход ушел… мне думается, что она много любила и много простится ей за это.

Когда я, на другой день, сообщил смотрителю тюрьмы, что отправил ее из Тобольска на родину, он мне сказал:

— И охота вам возиться со всякой дрянью…

КУСОК МЫЛА

Это было в кабинете начальника каторжной тюрьмы.

Я чуть не целый день провел в тюрьме, обходя камеры арестантов и беседуя с ними в своей погоне за песнями.

Толстый и довольно добродушный начальник тюрьмы Адриан Федорович сам собирался уходить.

Прощаясь с ним, я шутя сказал:

— Ну, теперь вы, значит, nach Hause, да и закусите как следует?

— Какой там «закусите»! — воскликнул он. — Я сегодня нарочно пораньше пообедал, сейчас хочу заснуть часик-другой.

— Что вы! — удивился я. — Теперь еще 7 часов нет.

— А вы, что думаете, ведь мне сегодня ночью и лечь-то не придется.

— Почему? — спросил я.

— Да вы разве ничего не знаете? — удивился, в свою очередь, Адриан Федорович. — Ведь Матохину-то капут, вчера приговор был конфирмован, а сегодня на рассвете… — и он красноречиво провел рукою кругом шеи.

— Да неужели… — я не договорил.

— Да-с, голубчик, — подтвердил Адриан Федорович, — Матохину на рассвете предстоит неприятная процедура… — Он помолчал и, немного погодя, прибавил: — А он про вас спрашивал. Если хотите, я вам дам пропуск.

— Пожалуйста, дайте, — попросил я.

Адриан Федорович быстро написал мне пропуск к Матохину, и я с этой бумажкой вернулся обратно в тюрьму.

Решив посетить несчастного, я хотел узнать, быть может, у него есть какия-нибудь пожелания перед «этим» или, может быть, он хочет передать что-либо своим близким в России. Матохин был родом из г. Костромы.

Про него я знал только следующее:

Матохин даже между каторжанами считался чем-то исключительным по своей жестокости. Он вырезал с товарищем в России целую семью, причем не пожалел даже малолетних детей, а в Сибири, во время побега, искромсал ножом, по его собственному признанию, более 8 человек. Будучи вновь схвачен, он был присужден к бессрочной каторге и состоял под особым наблюдением. Это был человек еще не старый, лет 40–42, средняго роста, коренастый, с черными вьющимися, как у негра, волосами и с маленькими, острыми, вечно бегающими глазами. Матохин, вероятно, кончил бы свою жизнь просто на каторге (бежать еще раз ему уже не удалось бы — слишком за ним внимательно смотрели), если бы не выкинул «штуки», повергшей в изумление всю каторгу.

Как-то, по окончании вечерней поверки Матохин, безо всякой ссоры, так, здорово живешь, всадил нож прямо в сердце одному из арестантов. Это убийство поразило всех своей нелепостью и бессмысленностью. Убитый им каторжанин был из другой камеры, и Матохин его почти не знал.

Спрошенный на суде о причинах убийства, он угрюмо молчал и, наконец, только ответил:

— Так нужно… Нельзя было… Подошла моя пора…

Больше от него ничего не добились.

Арестанты были страшно озлоблены на Матохина за это убийство и своим судом решили убить его, если он снова попадется среди них.

А военный суд присудил Матохина к смертной казни через повешение. Приговор уже был утвержден, и часы Матохина сочтены.

Вот все, что я знал о нем.

Я пошел по мрачным коридорам углового здания тюрьмы, где меня встретил старший надзиратель.

— Вот, — сказал я, — пропуск для меня в камеру № 38.

— Пожалуйста. Я вам отворю и подожду около двери. Там ведь у нас птица сидит, настоящая… Если чуть что — вы только крикните…

Подойдя к камере № 38, надзиратель сперва взглянул через «волчок», а потом быстро отворил дверь.

Так как Матохин был «на особом положении», то для него отвели одиночку. Камера была крошечная. Стояли там нары, деревянный столик и деревянный стул. Больше ничего.

Было темно, так как ламп в коридоре еще не зажигали.

Когда я вошел, осужденный в ручных и ножных кандалах лежал на нарах. Он быстро поднялся на локте, но узнав меня, сел. Я подошел к нему.

— Здравствуйте, Матохин, — сказал я. — Что? Как? Здоровы?

— Здоров-то здоров, — ответил он мне, — но ежели песен ищете, то проходите дальше. Моя песенка спета.

— Боже! — подумал я. — И этот человек шутит.

— Да вы разве что-нибудь особенное узнали, Матохин? — осторожно спросил я его.

— Да особеннаго ничего… Но только меня, должно быть, сегодня ночью вздернут…

Я даже отшатнулся.

— Так что же, — продолжал Матохин, — это, по-моему, правильно. Они бы попались мне, я бы их всех зарезал. Попался я им — они меня вздернут. Чего проще!

Он угрюмо замолчал.

— Но послушайте, Матохин, — начал я. — Мне смотритель сказал, что вы пожелали меня видеть т. е. вы, по крайней мере, спрашивали обо мне. Ну, вот и скажите мне на милость, для чего убили вы этого нечастного Беккера (так звали покойную жертву)? Хоть бы и на каторге, а жили бы да жили, а там кто знает… Ну, скажите, для чего нужно это было делать?

— Да такая уж вышла планида… Пришла пора… — заладил Матохин, как бы нехотя.

— Да перестаньте, — перебил я его. — Какая там «планида»! Что за «пора»! Бросьте дурачиться, Матохин! Даю вам слово, что, если вы мне все расскажите, я унесу вашу тайну с собой в могилу и никому ее не открою.

Он молчал.

— Может быть, у вас были какие-нибудь давнишние счеты с Беккером? Да, наконец, может быть, вы ему, отомстили за какого-нибудь товарища? — допытывался я.

— Вот все с этим также и на суде ко мне приставали. Скажи, да скажи! Вынь да положь! Тайна да тайна! А тайны тут никакой нет. Беккера я почти что не знавал и сердца к нему не имел. Подвернулся человек — и все тут. Не попадайся! — как-то грозно сказал Матохин.

— Но ведь это же дико! Нелепо! — вскричал я.

Он опять промолчал.

— Видите ли, — начал он, наконец, — я с малолетства имею страсть к этим делам. Отца и матери я не знавал. Мальчишкой по деревням бегал, приют имел, где пришлось. Рано у меня эти замашки проявились… Любил я шибко — взять хотя бы кошку или мышонка да помучать… А то у таракана или, скажем, у бабочки то одну, то другую ногу отрывать — потеха! — бьется, да ничего сделать не может. А лет девять мне было, как ножичком искромсал котенка. Ну, и смеха тут было!.. Хоть и драли же меня за это! А там и пошло… Людей-то я начал резать уже к 20 годам, после того, как в Туле служил на бойне. Попался и пошел по Владимирке. Ну, вот, нынешний год все чувствую себя неладно. Не сплю, не ем, да все какие-то зеленые круги перед глазами вертятся, мутно стало мне. Это, значит, приходит пора моя… крови бы… Ну вот и случилось дело… а против Беккера я ни-ни… Даже жаль, сказывают, парень ничего был… А мне после этого точно полегчало, сплю хорошо, ем хорошо, будто камень с меня упал. Знатно поправился.

— Боже мой, — подумал я, — и этого человека вешают, вместо того, чтобы лечить!

— Скажите, Матохин, — спросил я его, — не говорил ли с вами когда-нибудь доктор?

Он даже ухмыльнулся.

— Да что я за барин такой! Плетьми да розгами больше пользовали, — сказал он. — Сегодня, небось, и вылечат в конец. Ну, спасибо, что зашли. Теперь бы мне маленько соснуть.

Я понял, что ему не до разговоров, и сказал:

— Ну, до свидания пока, Матохин.

— Нет уж, прощайте, — ответил он.

— Может быть, вы чего-нибудь особенно хотите или имеете передать, я бы с удовольствием…

— Да чего мне еще желать… Кажись, все устроено по чести. Разве бы… вот, если милость ваша будет… Сказывали, видите ли, что со мною вместе выведут и товарищей — смотрите, мол, чтобы неповадно было… так вот, боюсь, не сдрейфить бы мне… а то ребята смеяться будут… Так вот, мне водочки бы… так, знаете, для форсу, для куражу, что ли…

— Постараюсь достать, — сказал я и вышел из камеры.

Я решил, во что бы то ни стало, исполнить желание Матохина и с этой целью пошел на квартиру смотрителя.

На мой звонок сам Адриан Федорович отворил мне дверь. Он был без кителя и немного удивился моему приходу.

— А я только что собирался прикорнуть, — встретил он меня.

— Да я к вам на одну минуту, — извинился я.

— Зайдите в кабинет.

Я, не снимая плаща, пошел за ним.

— Ну, расскажите, в чем дело. Видели его? — спросил он.

— Видел, — сказал я, — и вот я к вам с просьбой — разрешите, Адриан Федорович, принести Матохину водки, так, для куражу… Очень он об этом просит.

— Да вы, голубчик, с ума сошли! — вскричал Адриан Федорович. — Разве я могу разрешить что-нибудь подобное? Вы же знаете, что водки и карт в тюрьме ни-ни. Сам могу попасть в ответ. Я вам сейчас напишу опять пропуск и вы зайдете к Матохину и скажите ему, чтобы он об том и не думал.

Адриан Федорович сел к письменному столу, написал и передал мне пропуск. Потом он встал и, подойдя к окну, обернулся ко мне спиной и, смотря на улицу, равнодушным тоном заговорил:

— Вы-то человек корректный и этого не сделаете, но, если бы вы были человеком не корректным, то все равно надули бы меня. Вот например, у меня в передней на окне стоит, как раз, эдакий, знаете, флакон… Вы, уходя сейчас, могли бы его стибрить и спрятать под плащем… да и пронести Матохину. Я бы, конечно, об этом ничего не узнал. Но, вы, понятно, этого не сделаете… — тихо закончил он.

Я подошел к нему и крепко пожал ему руку.

— Конечно, я этого не сделаю.

— Ну вас к чорту! — как-то плаксиво и между тем смеясь, сказал он мне. — Ступайте. Прислугу я сегодня отослал. Я сам запру за вами.

Через пять минут я был у Матохина, передал ему живительную влагу и уже собирался уходить, как он мне сказал:

— Если вам не будет противно, то приходите сегодня ночью… Мне, как будто, веселее будет…

— Что же, — ответил я, — если можно будет, т. е. если пустят, я приду, раз вам этого хочется.

Я вышел из тюрьмы и отправился домой.

Часам к десяти вечера я поехал в клуб. Как раз там был «семейный вечер», и уже с улицы слышны были веселые звуки оркестра. Было светло, тепло и после тюрьмы как-то особенно уютно. Масса нарядных дам и барышень и около них, как пчелки около меда, увивающиеся молодые коллежские регистраторы и асессоры.

Когда я вошел в зал, как раз танцевали последнюю фигуру кадрили. Молоденький поручик дирижировал танцами и выказывал массу рвения. Он со сдвинутыми бровями выкрикивал:

«Balancez vos dames! Messieurs en avant»! и т. д.

Я прошел в карточную комнату, где за зеленым полем уже занимались делом почтенные обыватели.

Только начал я здороваться со знакомыми, как подбежал ко мне тюремный врач Иоганн Карлович.

Иоганн Карлович, добродушный и веселый немец средних лет, толстый и всегда в духе, был очень популярен в городе и пользовался репутацией отличного врача.

— Пожалста, пожалста, eine kleine партия, — беря меня за руки и уводя куда-то, сказал он мне. — Один партнер не хватает. Вы как раз пришли вовремя. Kommen sie!

И он меня увел к столу, у котораго уже стояли готовые к бою два господина. Он меня познакомил с моими партнерами, причем, представляя меня, смеясь, добавил: «Великий музыкер».

Мы сели. Иоганн Карлович как-то особенно виртуозно распечатал колоду карт, и начался неизбежный винт. После шести роберов он предложил сыграть еще три «разгонных», на что все охотно согласились.

Во время последняго робера жена и дочь доктора вошли в карточную комнату и направились к нему. Дочка Иоганна Карловича, маленькая белокурая немочка, подошла к столу и сказала:

— Vergiss nicht Papachen… heute Nacht… Du Weiss doch… (Не забудь, папаша, сегодня ночью… ты знаешь…).

На что Иоганн Карлович ей ответил:

— Naturliech, Kindchen… es’ist noch viel Zeit! (Конечно, деточка. Еще есть время).

Дамы ушли, и я спросил доктора:

— Вы сегодня заняты, должно быть там… в тюрьме.

— Да, — ответил он серьезно. — Fatale Geschichte, а ехать надо. Я, ведь, служебный человек…

— Я тоже собираюсь, — сказал я, — пойдемте вместе.

— Sehr gut, — согласился он. — Вам ходить, Петр Иванович, — обратился он к партнеру, и игра продолжилась.

Около часа ночи мы с доктором поужинали (его дамы уехали домой раньше), а в два часа, посмотрев на часы, он сказал:

— Пора ехать. Это не близко.

Мы вышли из клуба, взяли извозчика и около 3 часов утра подъехали к тюремным воротам.

Я послал через дежурнаго надзирателя записку к Адриану Федоровичу с просьбой дать мне пропуск, и через 10 минут мы уже входили на тюремный двор, где должна была совершиться казнь.

Было еще совсем темно, и только на востоке еле-еле виднелась беленькая полоска, обещавшая скорый восход солнца. На дереве, единственном здесь, уже пела какая-то птичка. На тюремном дворе, окруженном со всех сторон мрачными высокими стенами, я заметил взвод солдат с унтер-офицером. Они были с ружьями, но стояли «вольно». Около солдат спиною ко мне стоял офицер и о чем-то говорил с Адрианом Федоровичем. Офицер как раз обернулся, и я узнал молоденькаго поручика, усерднаго дирижера танцев в клубе. Он, видимо, страшно, торопился сюда, так как даже не успел снять голубой шелковой розетки танцевального дирижера.

На выступах стены между кухней и прачешной положена была толстая перекладина, а на перекладине болталась довольно длинная и, как мне показалось, тонкая веревка. Под перекладиной стояла длинная деревянная скамейка.

Адриан Федорович подошел к нам и поздоровался со мной и с доктором. Выражение его лица было необыкновенно серьезно и сосредоточенно.

— Что-то свежо, — сказал он, поднимая воротник своего пальто и знакомя меня с поручиком.

Это был совсем молоденький офицер с розовыми щечками, носивший пенснэ.

Мы все молчали.

Немного погодя я услышал, как кто-то подъехал к тюремным воротам, и вскоре на двор вошли два господина — в военном платье.

— Ну, вот и все в сборе, — произнес серьезно Адриан Федорович.

Он познакомил меня с пришедшими: прокурор С. и член суда г. Н.

— А батюшка где же? — спросил Адриан Федорович старшего надзирателя, проходившаго мимо.

— Батюшка там, — ответил надзиратель, — он уже давно там, ваше благородие, должно скоро выйдет.

— Ну, что же, подождем маленько, — сказал Адриан Федорович, посматривая на часы.

Через пять минут из двери, ведущей в казарму каторжан вышел священник с псаломщиком. Последний осторожно нес что-то завернутое.

Батюшка подошел к нам.

— Ну, что, батюшка? — спросил член суда после того, как мы все поздоровались с ним. — Как идут дела? Исповедали?

— Исповедал и причастил, — ответил священник, еще не старый и плотный человек с окладистой бородой, — все в порядке. Похоже, что смягчился маленько.

— Ну, и слава Богу, — сказал член суда, — все пойдет, значит, по-хорошему… тихо, смирно.

— А что Елизавета Григорьевна? — спросил он опять священника. — Все еще не поправляется?

— Какой там поправляется, — вздохнул батюшка. — Горе мне с нею, все маюсь… главное дело в опухоли — один день будто меньше, ан глядишь, на другой — яко смоква, а все Иоганн Карлович резать не хочет.

— Придет время, — сказал доктор, — и с ножом приду, а пока — покой и диэта.

— Ну, даст Бог, поправится, — сказал член суда.

В это время загремели где-то кандалы, и из ворот казармы вышло человек двадцать каторжан с надзирателями.

Их подвели и поставили против перекладины на противоположной стороне от солдат.

Тогда священник обратился к Адриану Федоровичу и сказал:

— Ну, мое дело кончено. Не подобает мне больше здесь пребывать. Доброй ночи, господа. — И он ушел через тюремныя ворота.

— Дежурный! — крикнул Адриан Федорович. — Вывести Шишкова.

— Кто это Шишков? — потихоньку спросил я стоявшего близ меня надзирателя.

— Это, ваше благородие, палач, — также тихо ответил он мне, — тоже из каторжных.

Становилось жутко.

Между тем, уже почти совсем рассвело, и я ясно мог разглядеть Шишкова, который вместе с двумя надзирателями вышел из казармы и направился к перекладине. Это был крепко сложенный человек в арестантской куртке, но без кандалов, лет около 45, весь какой-то белобрысый, и с красными глазами, как у альбиносов. Скулы у него необыкновенно выдавались.

— Шишков! — окрикнул его Адриан Федорович.

Шишков быстро подошел.

— Смотри ты у меня, чтобы все было в порядке, без фокусов. А то помнишь, прошлый раз?.. Да что говорить!.. По тебе давно уже розга скучает.

— Да помилуйте, ваше благородие, почитай весь день работал! Все в порядке. Не впервые, ваше благородие, — ответил Шишков.

— Ну, пошел! — перебил его смотритель и громко произнес по направлению к казарме:

— Вывести Матохина.

Тут мы все, неизвестно почему, сняли шляпы и фуражки.

Я еще заметил одно: хотя мы все, здесь присутствовавшие, были страстными курильщиками, но никто не курил. Было, как будто, неловко. Доктор вынул было портсигар, но, увидя, что никто не курит, убрал его обратно в карман.

На крыльце казармы, в сопровождении надзирателя, показался Матохин, все еще в ручных и ножных кандалах.

Он был как-то неестественно красен, но шел довольно твердо, смотря исподлобья кругом себя.

Шишков перешел к Матохину и, взяв его под мышки, подвел к перекладине.

А барабаны трещали.

Под перекладиной он с Матохиным остановился, пощупал веревку и вдруг начал что-то искать. Искал он и на земле, и у себя, но, по-видимому, не находил того, что ему было нужно, и вдруг подбежал к Адриану Федоровичу.

— Ваше благородие, — скоро и прерывисто заговорил он, — что-то не способно… нечем намылить веревку-то… Был кусок мыла, запамятовал куда дел… Прикажите выдать кусок мыла…

— Что я тебе, подлец, прикажу выдать розог, это уж, наверное, — сказал ему Адриан Федорович и подошел к поручику.

Барабаны замолкли и смотритель, обращаясь к арестантам, сказал:

— А ну-ка, ребята, кто-нибудь из вас пусть сходит в казарму, да принесет кусок мыла.

Никто не тронулся.

— Что же делать, — пожал он плечами. — Дежурный! — сказал он, обращаясь к старшему надзирателю: — я тебе напишу сейчас записку к Лечинскому. Разбуди его, пусть немедленно выдаст в счет канцелярии кусок мыла, — и он на колене написал записку, с которой надзиратель быстро исчез.

Мы, т. е. я, член суда, прокурор и доктор, оставаясь в нашем углу, потихоньку ругали порядки, заставляющие Матохина мучиться хотя бы несколько минут лишних.

Адриан Федорович громко ругался по адресу Шишкова и обещал задать ему «такую баню, что небу жарко станет».

Но громче всех ругался сам Матохин. Он знал, что ему все равно терять нечего.

— Черти полосатые! — кричал он. — И повесить-то человека толком не умеете. Давно могли бы, небось, покончить дело. Разбудили меня, чорт знает когда! Вы-то! — кричал он поручику — стеклышки носите перед глазами, а что надо, и не видите. Да и его благородию (он указал на Адриана Федоровича), небось, дрыхать хочется, а тут и сиди.

— Молчать! — попробовал остановить его поручик, но Матохин не унимался и продолжал неистовствовать.

Поручик краснел и ершился, а Адриан Федорович нервно ходил взад и вперед. Тогда поручик подошел к смотрителю и сказал:

— Не забить ли в барабаны?.. Заглушить негодяя.

— Да для чего? — возразил Адриан Федорович. — В сущности, ведь он прав…

Наконец Матохин, как будто, утих (должно быть устал) и присел на скамейку под перекладиной. Рядом с ним уселся и Шишков.

— Эх, хоть покурить бы дали! — сказал Матохин.

Шишков сейчас же вынул из кармана табак и высыпал себе на ладонь. Затем он откуда-то достал кусочек газетной бумаги и свернул две «цыгарки» — одну для себя, а другую для Матохина. Так они рядышком на скамейке сидели и покуривали.

— А я сегодня видел Федю Ядренаго, — вдруг обратился Шишков к Матохину. — Из окна видел, мимо ходил.

— Да что ты? — с живостью спросил Матохин. — И что же?

— Да я почем знаю, — ответил Шишков, — сказывают, опять с Катей валандается…

— Счастлив его Бог! — угрюмо проговорил Матохин. — Встретить бы мне его — свел бы счеты.

Тут они начали о чем-то тихо шептаться, будто два приятеля.

Вдруг, как-то сразу, между ними появился надзиратель и протянул Адриану Федоровичу пакет.

— Передай Шишкову, — сказал ему смотритель.

Надзиратель отдал пакетик Шишкову. Поручик опять скомандовал:

— Смирно! Барабанщики вперед!

Солдаты подтянулись, затрещали барабаны, а Шишков все возился с веревкой.

Наконец, он вынул из-за пазухи какой-то небольшой мешок. Это была белая холщевая маска, вроде тех, которыя носят капуцины, с большими дырами для просовывания рук. Эту маску, так сказать, полу-саван он хотел было надеть Матохину на голову, но тот отстранил его и что-то сказал. За трескотней барабанов ничего не было слышно.

Шишков помог Матохину встать на скамейку — тому с кандалами было трудно на нее подняться, — тщательно надел ему на шею петлю, и для этого даже сам влез рядом с осужденным.

Затем он быстро соскочил вниз и выдернул скамью из-под ног Матохина…

Я отвернулся…

Может быть, прошло с полминуты, когда я опять взглянул туда.

Глаза повешеннаго стали стеклянными, лицо приняло какое-то странное, как будто удивленное выражение, а пальцы рук быстро, быстро перебирали что-то…

И в то же время я почувствовал острую боль в правой руке. Это, стоящий рядом со мною член суда, судорожно схватив мою руку ногтями, сжал ее до крови.

— Смотрите, — шептал он, — пальцы… пальцы…

— Пустите, ради Бога, — чуть не крикнул я, — мне больно.

Доктор, стоявший неподалеку от нас, отвернулся и, плюнув, только сказал: «Tfiu, Teufel!»

Со мной сделался какой-то столбняк. Я не хотел смотреть туда и все-таки смотрел.

Пришел я в себя через минут 15, увидев доктора с часами в руках, стоявшего около повешеннаго: он ощупал его сердце и пульс и потом сказал что-то поручику.

Поручик сделал саблей знак барабанщикам, и барабаны замолкли. Затем он вложил саблю в ножны.

А Иоганн Карлович громко произнес:

— Долинквент, уже умирал!..

— Можно снять, Шишков! — крикнул Адриан Федорович. — Сними скорее!

Шишков, с ловкостью обезьяны взобрался на перекладину, чтобы распутать веревку.

— Чего копаешься? — заорал на него смотритель. — Отрежь, и все тут!

— Чего портить веревку-то, ваше благородие, — возразил Шишков, — веревка хорошая, еще пригодится.

Солнце уже взошло, и как раз его лучи падали на лицо Матохина. То же удивленное и странное выражение оставалось на нем.

Два солдата откуда-то принесли деревянный гроб.

Уложили туда труп.

Прокурор и член суда подписали какую-то бумагу и вручили ее поручику, при этом прокурор сказал:

— Часов в 10 вы пойдете с докладом, г-н поручик.

Тот, взяв бумагу, молча поклонился.

При этом я заметил, что поручик был бледен, как полотно, и подбородок его дрожал.

— Ну, пора! Kommen Sie! — сказал доктор. — Пойдемте, господа.

Мы все простились с Адрианом Федоровичем и вышли из тюрьмы.

Солнце светило ярко на голубом небе. Все обещало хороший день. Мы спустились с горы, на которой стоит тюрьма, вниз, в город. Дорога наша шла все время берегом.

В кустах пели птички, а по реке подымался от воды пар. Шли мы молча.

Я поглядывал на поручика. Он шел, словно пьяный, и вдруг зашатался и остановился.

Я подошел к нему и спросил:

— Что с вами? Не дурно ли вам?

— Не-ет, это так… пройдет, — ответил он, — много, знаете, танцевал сегодня… вот и голова немного кружится…

— Ну, ну, молодой человек, — сказал добродушно доктор, — какая такая голова кружится, как у молодой фройлейн?

Поручик немного оправился, и мы пошли дальше.

— Что-то спать не хочется, — сказал прокурор. — Самый лучший сон уже пропал.

— Да и зрелище такого сорта, — заметил член суда, — что, пожалуй, и не заснешь.

Я же чувствовал во всем теле какой-то озноб и простодушно сказал:

— Я бы с наслаждением сейчас выпил бы чего-нибудь эдакого…

— А знаете ли, господа, — вдруг остановился член суда, — у меня есть коньяк… я вам доложу, не коньяк, а сливки. Живу я сиротой, холостяком… Дойдемте ко мне, выпьем, да кстати, — робко сказал он, — устроим эдакий утренник… Знаете… три робера, не больше… Все равно, спать ведь никто не будет после этого.

— Я, — сказал прокурор, — всегда считал вас, Иван Федорович, за гениальнаго человека и с радостью принимаю ваше предложение.

Доктор, поручик и я подтвердили лестное мнение прокурора, и прибавив шагу, мы скоро дошли до дома члена суда.

— Я прислуги будить не стану, — сказал он, — сами будем хозяйничать.

И он, вынув из кармана ключ (причем руки у него почему-то дрожали, и он долго не мог попасть в замок), отпер дверь.

Мы вошли. Разделись в передней и через гостиную прошли в кабинет.

— Располагайтесь, как дома, господа, — радушно предложил нам Иван Федорович. — Я сейчас достану…

Он принес две бутылки коньяку, откупорил их и поставил на стол.

Я не переставал наблюдать за поручиком. Он все время не говорил ни слова и, войдя в квартиру члена суда, уселся в гостиной. Он был все также бледен и бессмысленно смотрел в пространство.

Когда поставили коньяк на стол, он молча встал, налил и залпом выпил два больших стакана коньяку.

Затем возвратился в гостиную и, опять-таки не говоря ни слова, сел на прежнее место.

Обратившись к Ивану Федоровичу, я сказал:

— Если мы будем играть в карты, то не позволите ли мне сначала вымыть руки?

— Пожалуйста, — сказал любезно хозяин, — там, в спальне, все есть.

И, войдя в гостиную, он обратился к поручику:

— Может быть, и вы, господин поручик, желаете умыться? Там все есть в спальне, полотенце и мыло…

Поручик вдруг вскочил. И еще больше побледнел.

— Как вы смеете, — закричал он, — меня оскорблять. Я честный офицер, а не палач… Мне вашего мыла не надо… Не смейте делать подобных намеков!..

И он кулаком ударил по столу так, что лампа, стоявшая на нем, упала на пол и разбилась вдребезги.

Мы все выбежали в гостиную.

— Помилуйте, поручик… какой тут намек… — сказал оторопевший член суда. — Я и не думал…

Но поручик уже вышел в переднюю, еще раз крикнув:

— Вы мне за это дадите еще удовлетворение!..

С этими словами он отворил дверь и ушел.

Мы все молча переглянулись.

— Молодой человек, очевидно, пьян, — сказал прокурор. — Ведь он хватил сразу два стакана.

— Гм, — сказал доктор, — хорошо, если только пьян. Я боюсь, что здесь etwas anderes (что-то другое).

Мы как-то все осовели и решили отложить нашу игру до следующего раза. Скоро разошлись.

Через несколько дней я встретил в клубе Иоганна Карловича.

— А поручик-то наш, — начал он. — Вы помните?.. Сегодня его видел… он у нас в больнице, горячка у него… Все бредит… То grand rond’ом, то мылом…

В калейдоскопе человеческих типов едва ли где-нибудь в другой стране найдется что-нибудь похожее на сибирскаго бродягу. Французский «Vagabond» или немецкий «Landstreicher» даже, приблизительно, к нему не подходят. Французский бродяга, так сказать, «временно исполняющий должность» бродяги. Это человек временно бродяга, безработный. Завтра найдется для него работа и он сделается немедленно самым обыкновенным гражданином.

А в Германии, еще не так давно, «Wandernde Bursche» считались по закону вполне легальными, т. е. молодой ремесленник несколько лет бродяжил в полном смысле этого слова. И теперь немецкий бродяга в большинстве случаев только человек временно безработный. При высокой культуре Западной Европы такой бродяга всегда скоро найдет себе занятие.

Совсем иначе обстоит дело с сибирскими бродягами.

В огромной Сибири, превосходящей по пространству Европу, почти нет ни фабрик, ни заводов. Золотые прииски сравнительно редки и огромное количество бродяг (около 20,000 человек) без цели и без дела шатаются по тундрам и тайге.

Да кроме того, надо помнить, что 95 % сибирских бродяг, составляют беглые каторжники, при этом все уголовные. («Политический» каторжанин, если ему удастся бежать с каторги, в Сибири, конечно, не останется. Он почти всегда — с помощью извне — через Японию, переберется в Европу.) Обыкновенно, весною, когда каторжан гоняют на «вольныя» работы (в каменоломни, на исправление дорог и т. п.), они стараются уловить момент «зевания» конвойных и — удирают.

Летом беглый скитается по тундрам и тайге или, в редких случаях, нанимается в работники к крестьянину.

Днем, бродяга, обыкновенно, прячется в тайге и только ночью выходит к селениям, где сердобольныя сибирячки выставляют для него на подоконники молоко и хлеб.

Часто в Сибири репа и картофель сеются около большой дороги с тем расчетом, чтобы бродяги могли ими пользоваться. Все это делается не столько из человеколюбия, как из чувства самосохранения, ибо голодный бродяга готов спалить селение, зарезать скот, а, если надо, то и человека.

У крестьян, или, как их бродяги презрительно называют «желторотых чалдонов», они очень неохотно работают. Сибирский крестьянин безбожно эксплуатирует труд такого «работника» и вместо денег обыкновенно платит ему «саватейками», род лепешек из грубой, простой муки. По этому поводу у бродяг даже сложилась песня:

«От крестьянских савотеек

Мне все брюхо подвело».

Но вот наступает холодная осень с бурями и снегом.

Тайга становится негостеприимной.

И тогда беглый является часто сам в каторгу (но не в ту, с которой бежал), заявляет, что он беглый, но не помнит, кто он и откуда.

Получив положенное по закону количество ударов розгами, он водворяется на каторге до будущей весны, когда опять бежит.

Это, так сказать, формулярный список сибирского бродяги.

Некоторые бродяги настолько здоровы и сильны, что мерзнут зимою в тайге и тундре и скитаются годами по Сибири.

В тюрьме, у арестантов такие бродяги пользуются огромным уважением и, обыкновенно, делаются «Иванами», т. е. старшиной в камере. Их слово для остальных арестантов — закон, особенно для «шпанки», т. е. младших членов каторги.

Но есть и другой тип сибирскаго бродяги. У человека вышел в России конфликт с правосудием и он бежит, куда глаза глядят. Быть может, даже он никогда и в тюрьме не сидел и вот, «перевалив Урал», начинает скитаться по Сибири! Но то тип, сравнительно, редкий.

Совершенно исключительный же тип представляет собой, как я сказал, сибирский бродяга.

От него веет чем-то страшным, а от некоторых с их бледными лицами и глубоко ввалившимися глазами, отдает даже чем-то мистическим.

Миросозерцание у этих людей самое простое. Они кроме себя никого и ничего на свете не признают.

В одной из их песен поется:

«Я всем чужой».

И все тут.

За несколько копеек или за какую-нибудь ветошь он не только зарежет перваго встречнаго, но и товарища своих долгих скитаний.

Таков здесь неумолимый закон жизни.

Если я в своих рассказах описываю некторыя исключения, то именно потому, что они невероятно редки.

Иной раз бродяги целый месяц голодают (особенно зимой) и, по этой части, я уверен, дадут индусским факирам несколько очков вперед. Чем они «живут» — это тайна, которую знает разве темная ночь, молчаливая тайга и, пожалуй, большая дорога, где им изредка удается ограбить проезжаго купца или чиновника.

Непримиримыми врагами бродяг являются киргизы и буряты, особенно последние. Они за ними охотятся, как за зверями и ловят их длинной веревкой — вроде лассо, — потому что на бродягу бурят жалеет тратить свой заряд.

Больше всего бродяг скитается у Байкала, где у них есть кое-какие притоны и пристанища.

Эти притоны функционируют под названием «харчевни», а по-сибирски «Пивник». (Содержат их, конечно, такие же бывшие бродяги или каторжники.)

Будучи на восточном берегу Байкала, я остановился в киргизской деревне Ишь-Куль.

Она расположена около самого берега озера. Жители занимаются, главным образом, ловлею омулей (специальная байкальская рыба). Остановился я у самаго «Ю-тур-я», т. е. старшины и, конечно, расспрашивал его насчет бродяг. Он мне рассказал, что к их деревне они боятся подходить — «многи, многи их тут потопила моя», но что верстах в 8 существует в тайге «Пивник», в котором они, должно быть, собираются… Содержатель «пивника» какой-то «Безголовый», покупает краденое и промышляет «желтой пшеницей», т. е. контрабандным золотом, тайно вывозимым с приисков.

Меня, конечно, эти рассказы соблазнили, и я решил отправиться в гости к этому «Безклювому». (Не заклюет же меня «Безклювый»!) Надев высокие сапоги, рваную поддевку, старую фуражку, взяв в левый карман возможно больше мелких серебряных и медных монет, и в правый положив револьвер, я, как-то рано утром, двинулся в тайгу. Так как я рассчитывал услышать песни, то прихватил с собой карандаш и нотную бумагу.

Обыкновенно, при встречах с бродягами, я сам выдавал себя за беглаго и, во всяком случае, выглядел в своем наряде достаточно подозрительно, — одним словом, я мог возбудить доверие у бродяги.

Киргизы, довольно складно, описали мне дорогу, и я шел по лесной тропинке довольно уверенно.

Выйдя из лесу на поляну, я вдруг увидел сидящего на ней человека.

Старенький, маленькаго роста и подслеповатый, этот человек был совершенно гол, но, тем ни менее, он в этот момент занимался «охотою», — с важным и сосредоточенным видом искал, и довольно удачно, в своей одежде маленьких зверей. Каждаго пойманного, он давил на ногте и при этом, как-то особенно прищелкивал языком.

Я сразу узнал в нем бродягу.

Он страшно испугался, увидев меня, и поспешно начал собирать свои охотничьи владения, дабы убежать.

Но я ему крикнул издали:

— Не бойся. Свой! Ищу, где бы найти мне «Безклюваго».

— Ой-ли! — сказал он. — Ну, да все равно. Сам к нему пробираюсь, иди вперед — я за тобой, я тебе покажу.

После того, как он облачился, мы пошли — я вперед, а он за мной.

Через час мы спустились в какой-то овраг и, поднявшись на другую его сторону, очутились перед низенькой избой.

— Здесь, — сказал тихо мой спутник.

Он подошел к окну и постучал.

Немного погодя дверь отворилась и на пороге показался высокий плотный человек. Я сразу узнал «Безклюваго».

Человек этот был лишен того украшения, которое в культурных странах вызывает потребность в носовом платке.

У него вместо носа была зияющая дыра, да кроме того, не было и ушей.

(Как я впоследствии узнал, он лишился этих органов не от мороза и не от дурной болезни. Его поймали когда-то буряты и «потешались» над ним.)

— Гостя привел, — сказал мой спутник-охотник.

— Ну, что же, войди, — густым басом пригласил меня Безклювый. — Хлеб-соль мои, деньги твои, а клопы пополам.

Я вошел и сразу ничего не мог разглядеть.

В низкой, продолговатой комнате стоял какой-то едкий желтоватый густой дым. Я вначале подумал, что это дымит печка. Но потом я постепенно начал различать людей, что-то около восьми человек бродяг-оборванцев, сидевших кругом стола у правой стены комнаты. Это они курили.

Такого табаку еще от сотворения мира никто не нюхал!

Но Боже, какия я увидал тут лица!..

Я часто теперь удивляюсь русским художникам-жанристам, что никто из них не проник в эти места.

Типы так и просились на полотно.

Один из присутствующих бродяг, видимо, болел очень распространенной в Сибири проказой. Мертвенно-бледное лицо его было сплошь покрыто серыми и красными струпьями.

Двое, положив головы на стол, храпели во всю.

А на конце стола сидел, как бы на председательском месте, какой-то высокий бродяга, лет 50. У него было довольно чистое лицо и на нем я заметил рубашку — роскошь между бродягами довольно редкая. Угощал всех, видимо, он; хотя и сам пил не меньше других. Но, тем ни менее, это был единственный из всей компании, трезвый человек.

На столе стояли деревянныя кружки и лежали шаньги с запеченными омулями.

Бродяги величали своего предсидателя «Милягой», а Безклювый, почему-то один раз даже назвал его «Михайлович».

— Налей новому гостю чистяка, — крикнул Миляга Безклювому, — да живо… А ты согнись (садись), — обратился он ко мне, — угощаю!

Я подсел и, зная, что опасно отказываться от «варнацкой склянки», принял от Безклюваго кружку с чистяком, т. е. с водкой, не разбавленной водой, и выпил.

Кто не пил той водки, тот и понятия не может иметь о ней. Я остался жив.

Я хотел расположить к себе Милягу, да кроме того, хотел сразу создать себе престиж и сказал Безклювому:

— Дай всем по кружке чистяка. Плачу за все! — и бросил на стол рубль.

Эффект от моих слов был подавляющий.

Даже спящие очнулись.

Безклювый опять принес водки, и мы опять выпили.

Ставя передо мной кружку, он прошептал мне:

— С «пшеницей» что ли пришел?

Я ему также тихо ответил:

— Потом потолкуем.

От ужасной отравы Безклюваго мне начало делаться дурно и я спросил его:

— Чайком не угостишь ли?

Миляга вытаращил на меня глаза.

— Чайком, — захохотал он, — что ты, сырость пришел разводить, что ли? Вот так барин! Экий слизняк!

Но Безклювый принес откуда-то горячую жидкость, которую выдавал за чай.

Я выпил и немного «отошел» и уже стал придумывать, как бы половчее заставить бродяг петь, как вдруг один из них наиболее пьяных сам затянул: «Вот уж костер потухает»… (Любимая песня сибирских бродяг). Когда он кончил, я придумал:

— Вот, братцы, какой у меня есть фокус (я вынул нотную бумагу и карандаш). Пусть он еще раз споет, а я тут на бумагу запишу, да потом сам спою тоже самое (таким путем я бы мог проверить записанное).

— Идет на одну кружку? — обратился я к Миляге.

— Идет, — ответил он. — Пой Крючек!

Бродяга, под названием Крючек, запел опять и я стал записывать. Затем по записанному я спел тоже самое.

Эффект был поразительный.

— Вот так фокусник, — сказал Безклювый. — Вот так грамотей, ешь меня с потрохами! Ловко! Ай ловко!

Таким образом, они мне пели, я записывал и все шло как нельзя лучше… Только Миляга начал как-то особенно пристально глядеть на меня и, наконец, сказал:

— Ловкий-то ты, брат, ловкий, да только всю-то твою ловкость я уже угадал.

Только что мы опять хотели спрыснуть окончание новой песни, как Безклювый, смотревший в окно, не своим голосом закричал:

— Ребята! Духи едут!

(Духами на языке каторжан и бродяг называются конвой, полиция и вообще всякое начальство).

Невозможно себе представить, что тут произошло.

Через окна, двери и все имеющиеся в комнате отверстия высыпали бродяги во мгновение ока и исчезли, как дым. К моему удивлению, остался спокойно сидеть только один Миляга.

Он даже захохотал и воскликнул:

— Вот так работают вилками! (ногами).

Немного погодя, к дому подъехал тарантас. Через окно я видел, как из него выскочил еще не старый урядник и, передавая лошадь приехавшему с ним какому-то человеку, направился к дому.

Минута — и он вошел в комнату.

Я поразился, когда он, подошедши к Миляге, сказал ему довольно добродушно:

— Почтение, Михайловичу. Все чудить изволите?

— Как видишь, братец, гуляю, — сказал Миляга, подавая ему руку.

— Ну, как здесь у тебя? — обратился к Безклювому урядник. — Беглятиной что-то пахнет.

— Бог с вами, — ответил Безклювый, — кто сюда заглянет! Вот всего двое… Еле кормлюсь.

Тут урядник заметил меня и сразу воспрянул духом.

— Ты кто такой? Бумаги есть? — грозно подошел он ко мне.

Я вынул из внутренняго кармана «бумагу».

Это был открытый лист к сибирской администрации, подписанный начальником Забайкальской области. Кроме того еще стояла надпись, даже и в России способная внушить «уважение».

В этой «бумаге» предлагалось всем властям оказывать поддержку этнографу такому-то, по первому его требованию.

Бумага произвела на урядника действие удара молнии. При чтении слова «этнограф» он даже снял фуражку.

Дрожащими руками подал он мне обратно «бумагу» и буквально замер.

Когда он очнулся, то совершенно неожиданно для меня, бросился чуть ли не с кулаками на ни в чем неповиннаго Безклюваго.

— Негодяй, подлец! — кричал он, — у тебя здесь господин, его сиятельство сам этнограф, а грязища-то у тебя! Небось, Бог весть, чем потчевал его сиятельство… с… с…

Я успокоил не в меру ретиваго урядника и уверил его, что мне здесь очень хорошо и лучше желать нечего.

Понемногу урядник стал успокаиваться, но все же начал вытирать своей фуражкой стол и скамейку, на которой я сидел. Наконец, он как-то подмигнул Безклювому и сказал:

— Пойдем. Я с тобой, подлец, еще поговорю. Я сейчас вернусь, ваше сиятельство!

И они оба ушли в какую-то комнату рядом.

Я с Милягою, т. е. с Михайловичем остался один.

Он видно страшно хотел узнать, кто я такой, но и меня интересовало не меньше то привилегированное положение, каким, очевидно, пользовался этот бродяга.

Он подсел ко мне и смеясь сказал:

— А ловко удрали наши ребята!

— Ловко-то ловко, — ответил я ему, — а сами вы что же?..

— Ну, я, знаете, тяжел на подъем… Да при том, мне урядник-то не больно страшен.

— Вот как, — удивился я, — пожалуй, что и у вас «бумага» есть?

— Есть, — добродушно подтвердил он и из недр своих откуда-то вытащил и показал мне «бумагу» (или, как бродяги говорят «гумагу»).

Это было свидетельство, выданное Новониколаевским городским управлением купцу Андрею Михайловичу такому-то. По свидетельству было видно, что мой собеседник был женат и имел двоих детей.

— А ведь я принял вас за бродягу, — сказал я, возвращая ему свидетельство.

— Да я бродяга и есть, или не похож, что ли? — как бы обидевшись спросил он.

— Раз я вас за него принял, значит похожи, — утешил я его.

— То-то, — самодовольно произнес он.

— Но вы значит совсем оставили торговлю. Погорели что ли? А то, какая же вам охота с ними шататься? Да еще у вас семья ведь есть? — полюбопытствовал я.

— Эх, барин, барин, — ответил он, — башка-то у вас должно не глупая, а до этого вам, пожалуй, не дойти. Торговля у меня идет помаленьку, лавка у меня в Новониколаевске. Жена да дети там своим порядком обретаются, да зимой я и сам там торгую. Но человек я порченный что ли… не знаю… А только летом я срываюсь с цепи… Точно пес какой-то… Как весной у нас запахнет травкой, да птицы начнут тянуть к северу, я выхожу за город. Как дойду до Оби, посмотрю на реку, на широкую, на солнце, на степь — то верьте слову, сам делаюсь не свой. И смеяться и плакать хочется. Душно мне тут делается, будто воздуху не хватает. Сижу да по часам гляжу на простор, на даль. И противным мне делается и лавка, и вся эта канитель, что сказать нельзя. Тянет меня куда-то. Сила, знать, такая есть. И попа призывал, и травы там разныя пил, а нечем одолеть ту силу. На манер запоя, что ли. И от людей-то тошно делается. Тогда-то я их насквозь вижу. Зайдет, примерно, ко мне в лавку сосед: «Как, мол, здоровье твое, Михайлович?» А какое ему до этого дело? Еще шапку не снял, а уж соврал. Тошно от вранья от этого. А тут кругом видишь степь, лес, т. е. видишь Божью правду и удержу нет. Заколачиваю лавку, денежки оставляю жене, да и айда — иду, куда глаза глядят. Брожу все лето и, верьте слову, как ушел, так точно другим человеком стал — дышу полной грудью… Вранья человеческаго не слышу, одним словом живу.

А бродяге, что? Не одному же мне идти! Да, наконец, у бродяги больше правды, чем у моего купца-соседа. Бродяга, тот, пожалуй, меня ножом пырнет, а тот без ножа зарежет. Господа называют это конкуренцией… Да вот что. Как был я помоложе, то в своем городе, в Казани, я ведь казанец, служил кучером у господ. Барин мой был важный господин, да богатый и вот каждую весну он, точно я, заколачивал квартиру да и уезжал с семьей сначала на Волгу, а оттуда, сказывают, далеко за границу и шатались они все лето по теплым краям, по Франциям, Италиям, да ездили еще к какому-то «монаху». У монаха, сказывают, господа большия деньги оставили и возвратились какие-то захудалые! Значит бродяжничал тоже! И выходит, что каждый человек, какой ни на есть, а бродяга… Да вот взгляните! (мы сидели около окна). Разве не любо? Горы-то, горы! А ширь-то! Простор! Одним словом, свобода!

Я собирался еще что-то спросить его, когда дверь из соседней комнаты заскрипела, и урядник с Безклювым вернулись. Они довольно дружелюбно вышли вместе (неизвестно кто кого там «пробрал»). Урядник был слегка красен и шаги его были не совсем уверенны.

— Я больше не смею вас беспокоить своим присутствием, ваше сиятельство, — сказал он, обращаясь ко мне. — Спешу по делу.

С этими словами он присел к столу.

— Да я сам тороплюсь обратно в Ишь-Куль, — ответил я ему и поднялся уходить.

— Осчастливьте, ваше сиятельство, — он выпрямился по военному, — дозвольте вас довезти. Тарантас хоть неудобный, но все же…

Так как я немного утомился, то принял его предложение.

Когда я прощался с Милягой, он мне сказал:

— Если когда будете в Николаевске, то зайдите ко мне.

Я обещал.

Вскоре я уже сидел с урядником в его тарантасе и мы катили в Ишь-Куль. Он как-то осовел и почти всю дорогу дремал. Только время от времени он почему-то прикладывал руку к фуражке и козырял.

Только в начале сентября попал я (уже на обратном пути в Россию) в Новониколаевск и, конечно, вспомнил о Миляге. Без особаго труда я нашел его лавку в Гостином ряду.

На ея пороге лежала пара великолепных сибирских котов редкаго золотистаго оттенка. Перешагнув через них, я вошел в лавку.

Вывеска гласила, что здесь продаются «колониальные, хлебные и всякие иные товары». Лавка была довольно большая, но полутемная. Тем ни менее, я сразу узнал за прилавком моего «блуждающего» приятеля. Он сидел и степенно в прикуску пил чай. Я не удержался и сказал ему:

— Меня вы за чаепитие некогда ругали, а сами теперь сырость разводите.

Он встал, также узнал меня сразу и, видимо, страшно обрадовался.

— А, — сказал он, — его сиятельство! Вот так фунт! Присядьте!

Я сел.

— Ну, как живете? Как здоровье? — спросил я его.

— И вы туда же. Полно врать-то… Что со мной делается!.. А живу я? Как медведь в берлоге, вроде как сплю… Тебе что? — обратился он к вошедшему в лавку мужику.

— Овса бы… пуда два, что ли, — ответил мужик.

— Поди, отвесь ему, — послал он рыжеволосаго мальчика, торговавшего в лавке.

— Вот так и живем, — обратился он ко мне. — Продаем да покупаем… обмеряем да надуваем… без правды живем… А она-то придет, правда-то, хотя бы весной.

Мы с ним еще немного поболтали и вечером я уехал дальше, на Омск.

Используемая литература

Архангельский А. Первый киевский оперный театр погубил… Евгений Онегин? // http:// fakty.ua/93592-pervyj-kievskij-opernyj-teatr-pogubil-evgenij-onegin.

Белоконский И. П. По тюрьмам и этапам. — Орел, 1887.

Бирюков Ю. Е. Рожденные революцией (рассказы о песнях). — М., 1987.

Боже В. Южноуральская столица глазами знаменитого «русского шведа» Вильгельма Гартевельда // МК-Урал, 13.04.2017.

Большие гонки: из Нью-Йорка в Париж с остановкой в Иркутске // http://irkutsk. bezformata.ru/listnews/jorka-v-parizh-s-ostanovkoj-v-irkutske/44483440/.

Величко В. В. Дневник доктора за 1909 г. // http://www.domarchive.ni/chronica/289/2.

Верховский Н. П. Железнодорожная неразбериха. — СПб., 1911.

Володько В. Искусство — людям // https://kiev24.ua/articles/iskusstvo-lyudyam-108.

Гартевельд В. Н. Боевые песни балканских славян (программа концертного турне). — М., 1913.

Гартевельд В. Н. Бродяги и каторга Сибири. — М., 1913.

Гартевельд В. Н. В двенадцатом году. — СПб., 1911.

Гартевельд В. Н. Песни каторги. — М., 1912.

Гартевельд В. Н. Песни сибирских бродяг в лицах (Беглец). — СПб., 1915.

Гартевельд В. Н. Среди сыпучих песков и отрубленных голов. — М., 1913.

Гольденвейзер А. Б. Статьи, материалы, воспоминания. — М., 1969.

Демина М. IPSE DIXIT, или Возвращенные трофеи // Вестник РАМ им. Гнесиных, 2010, № 2.

Демина М. Glimtar ur Wilhelm Hartevelds liv terspeglade i hans arkiv i Statens musikbibliotck (на швед. языке) // Бюллетень государственной музыкальной библиотеки Швеции. — Стокгольм, декабрь 2009.

Джекобсон Л., Джекобсон М. Преступление и наказание в русском песенном фольклоре (до 1917 года). — М., 2006.

Дорошевич В. М. Каторга. — М., 2001.

Дорошенко С. И. Зарубежные педагоги-музыканты в России XIX — начала XX века: диалог российской и западноевропейской музыкальной культуры // https://cyberleninka. ru/article/n/zarubezhnye-pedagogi-muzykanty-v-rossii-xix-nachala-hh-veka-dialog-rossiyskoy-i-zapadnoevropeyskoy-muzykalnoy-kultury.

Дурылин С. Н. У Толстого и о Толстом // http://www.mirfilologa.ru/sergei-durilin/7-main/90-durylin-sn-u-tolstogo-i-o-tolstom-vospominaniya.

Жандармы России. Политический розыск в России. XV–XX век сб. статей. — СПб., 2002.

Железный А. И. Наш друг — грампластинка. — Киев, 1989.

Зелов Н. С. Кандальный марш // Советская музыка, 1966, № 11.

Ивель. Песнь торжествующей любви // Театрал, 1895, № 46.

Каравацкая Л. И. Оперный хор в исторических реалиях становления и развития Киевского оперного театра (XVIII — начало XX века) // Вестник Национальной академии руководящих кадров культуры и искусства, Киев, 2014.

Кеннан Дж. Сибирь и ссылка. — СПб., 1999.

Книга русской скорби. Т. VI. — СПб., 1910.

Константинов А., Дикселиус М. Скандинавские прогулки. — СПб., 2013.

Короленко В. Г. История моего современника. — М., 1985.

Кравчинский М. История русского шансона. — М., 2012.

Кравчинский М. Интеллигенция поет блатные песни. — Н. Новгород, 2016.

Кравчинский М. Песни и развлечения эпохи НЭПа. — Н. Новгород, 2015.

Крестовский В. В. Петербургские трущобы. — М., 1993.

Кузнецов Е. Из прошлого русской эстрады. — М, 1958.

Ливин А. Музыка тюрьмы и каторги / Музыка и жизнь, 1910, № 3.

Лурье М. Л. Политические и тюремные песни в начале XX в.: между пропагандой и фольклором // http://culture.wikireading.ru/27492.

Максимов С. В. Сибирь и каторга. — М., 2002.

Максимов С. В. Тюремные песни // http://public.wikireading.ru/11989.

Мархасев Л. С. XX век в легком жанре. — СПб., 2006.

Меламед Е. И. Джордж Кеннан против царизма. — М., 1981.

Михеев А. П. К истории возникновения политической каторги в Тобольске // http://www. gramota.net/materials/3/2014/7/30.html.

Морозова Т. Кабы знала, да кабы ведала // http://www.proza.ru/2011/10/02/543.

Нестьев И. Звезды русской эстрады. — М., 1970.

Носов Н. Тайна на дне колодца. — М., 1978.

Перестиани И. 75 лет жизни в искусстве. — М., 1962.

Песнь торжествующей любви: Опера в 3 д. и 5 карт. (Сюжет заимствован из повести И. С. Тургенева): [Либретто] / Муз. В. Гартевельда; Текст Л. Монда. — М., 1894.

Пьецух В. Низкий жанр. — М., 2006.

Родигина Н. Н. Репрезентация Сибири в песнях каторжан второй половины XIX — начала XX вв. // http://zaimka.ru/rodigina-convicts/.

Савчук А. Прямой дождь. — М., 1980.

Сидоров А. А. На Молдаванке музыка играет. — М., 2012.

Сохор А. Н. Русская советская песня. — М., 1959.

Терехина В. Стихи Бальмонта о нарциссе казались мне написанными для меня (Из воспоминаний Веры Гартевельд) // Русская жизнь, 2008, № 2.

Толстых Н. Ю. Музыкальный фольклор курганских «сахалинцев» в собрании В. Н. Гартевельда: материалы научно-практической конференции (20 ноября 2003). — Курган, 2004.

Толстых Н. Ю. Политическая ссылка в Курган и уезд в начале XX века // http://www.kurgangen.ru/local-flnding/Poitika/Poitika_Kurgan/.

Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. — М., 1979.

Якубович П. Ф. В мире отверженных. Записки бывшего каторжника. — М., 1964.

Ядринцев Н. М. Острожная поэзия, музыка и тюремное творчество // http://public. wikireading.ru/11990.

* * *

Автор выражает глубочайшую признательность:

Александру Барсукову, Наталии Братовой, Сергею Виватенко, Евгению Волковыскому, Марии Вязовиковой, Ольге Гайдамак, Алексею Геращенкову, Дмитрию Горячеву, Якову Гройсману, Марине Деминой, Малькольму Дикселиусу, Дмитрию Дроздецкому, Илье Карташову, Александру Каштаньеру, Андрею Константинову, Максиму Кравчинскому, Екатерине Крестовской, Павлу Крусанову, Александру Леонову, Максиму Ляпунову, Наталье Мольковой, Лидии Нижанковской-Светловой, Олегу Николаеву, Михаилу Сапего, Вадиму Степанцову, Михаилу Трофименкову, Андрею Фомину, Евгению Хакназарову, Евгении Цинклер, Ольге Цитриной, Вадиму Шестерикову, Федору Шумилову, Светлане, Татьяне, Анастасии и Анне Шушариным, Леониду Юзефовичу —

СПАСИБО, без всех вас я бы точно не справился.

16+

Литературно-художественное издание (с подарочным компакт-диском)

Игорь Валерьевич Шушарин

НАПОЛЕОНЫЧ. ШВЕДСКИЙ ДЕДУШКА РУССКОГО ШАНСОНА

Литературный и художественный редактор Я. И. Гройсман

Редактор серии М. Э. Кравчинский

Редактор Н. В. Резанова

Компьютерная верстка С. Р. Сорувка

Корректор И. С. Пигулевская

Ответственная за выпуск А. И. Болбукова

В книге использованы фотографии из коллекций автора, Марины Деминой, Максима Кравчинского, Михаила Сапего, а также периодической печати начала XX века, сайтовwww.russian-records.com, humus.livejournal/com и других интернет-ресурсов.

Рисунок на обложке — М. Ляпунов.

В оформлении использованы репродукции акварелей шведской художницы Анны Софии Пальм де Роса (1859–1924).

Подписано в печать 15.08.2018.

Формат 60x84/16. Бумага офсетная. Гарнитура «GaramondBookNarrowC».

Печать офсетная. Физ. печ. л. 19. Тираж 1500 экз. Заказ № К-4503.

ООО «Издательство ДЕКОМ»,

603000 Нижний Новгород, ул. Б. Печерская, 28/7.

E-mail: izdat@dekom-nn.ruhttp://www.dekom-nn.ru

Текст отпечатан с готовых диапозитивов в АО «ИПК «Чувашия»,

428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13.

Игорь Шушарин родился в 1971 году в Ленинграде. Окончил Гидрометеорологический институт по специальности «инженер-гидролог».

В 1995–2001 гг. — оперативный сотрудник ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области.

С 2002 года — журналист, начальник архивно-аналитического отдела петербургского Агентства журналистских расследований (АЖУР). Дважды лауреат премии «Золотое Перо».

Это история шведского подданного, который 140 лет назад поехал в Россию с намерением построить карьеру и прославиться; история иноземца, который полюбил Россию так, что сделался поболее русским, нежели многие «родства-не-помнящие иваны»; история человека, который в процессе своих творческих метаний зафиксировал и сохранил для нас ценнейшие образцы песенной культуры русской тюрьмы и каторги, попутно став родоначальником нового музыкального жанра, определяемого ныне как «русский шансон».

Композитор, пианист-виртуоз, этнограф, литератор, пытливый исследователь, расчетливый авантюрист — это всё о нём. О Вильгельме Гартевельде. О шведе с русскою душою. Или, если угодно, о россиянине со шведскими корнями.

К книге прилагается CD со старинными песнями каторжан начала XX века и современными ремейками.

ПЕСНИ КАТОРЖАН

1. Подкандальный марш — Хор каторжников Тобольской каторги (1909)

2. Отец скончался мой в тюрьме — Хор каторжан п/у Гирняка и Шама (1910)

3. Чечетка — Сибирский квартет бродяг Гирняка и Шама (1913)

4. Солнце всходит и заходит — М. Швец, акк. — Б. Трояновский (ок. 1906)

5. Маруся отравилась — Сибирский квартет бродяг Гирняка и Шама (1912)

6. С Иркутска ворочуся — Хор п/у В. Н. Гартевельда (1909)

7. Могила — И. Бобров (1912)

8. В рудниках — Сибирский квартет бродяг Гирняка и Шама (1913)

9. Идет он усталый — Е. Балабанова (1909)

10. Вслед за буйными ветрами — Хор студентов Оболенского (1910)

11. Зачем я мальчик уродился? — Первый в России хор сибирских каторжников п/у Г. Шама (1910)

12. Ах, ты, доля, моя доля — С. Садовников (1912)

13. Погиб я мальчишка — Е. Гиляров (1910)

14. Скажи мне, товарищ — Д. Ершов (1913)

15. Загремела труба — В. Дорофеев (1920)

16. Славное море — С. Стрельцов (1932)

17. Глухой неведомой тайгою — А. Пирогов (1939)

18. Вот и костер потухает* — А. Батусов (Париж) ©

19. Там, где бьется Каспийское море — А. Фомин (СПб) ©

20. Лишь только в Сибири займется заря — И. Шушарин (СПб) ©

21. Как настанет весна* — А. Леонов (Петрозаводск) ©

22. Для чего я родился, бедняга — М. Ляпунов (СПб) ©

23. Звезда, прости (Мечта узника)* — О. Гайдамак (Петрозаводск) ©

24. Попурри (инструментал) — А. Барсуков (СПб) ©

25. Славное море, священный Байкал* — В. Степанцов (Москва) ©

* Оригинальное авторское музыкальное решение.

Общее время звучания 80 минут.

Примечания

1

http://musikverket.se/musikochteaterbiblioteket/arkiv/dokumenterat/

2

В «Книге Легран» красной нитью проходят воспоминания о Великой французской революции и о Наполеоне, в котором Гейне хочет видеть ее продолжателя.

3

И. Перестиани. «75 лет жизни в искусстве». — М, «Искусство», 1962.

4

Кафедральный собор святых Петра и Павла был крупнейшим среди протестантских храмов Москвы. К концу XIX века московская община лютеран насчитывала 17 тысяч человек: 14 тысяч немцев, 2 тысячи латышей, 600 эстонцев, 150 финнов и шведов. В числе общинников имелось немало богатых промышленников, финансистов, представителей дворянского рода. Возможно, среди них затесались и представители семейства Kerkow.

5

В коллекции моего приятеля Дмитрия Горячева имеется письмо имярека периода середины 1850-х, отправленное автором из Киева супруге в Петербург. В письме есть следующая, весьма говорящая строчка: «…Мне, душенька, скучно, даже подчас до тошноты, потому как в самом Киеве нет никаких развлечений, кроме святых мест».

6

В архиве Грига в Брегене хранится письмо к нему от Гартевельда, датированное 12-м января 1890 года. В этом письме Наполеоныч представляется как «капельмейстер Оперы и директор музыкального общества».

7

Совершенно очарователен оборот Петра Ильича: «он ничуть не падает духом и все лезет». У меня он невольно навевает ассоциации с украинской идиомой «Ти йому хоч сци межи очі, а він все — божа роса!».

8

Перевод с англ.: «Вильгельм женился на Helén (урожденная Kerkow). Они развелись. Вильгельм снова женился (дата неизвестна). От этого брака была дочь: Анна Иоакимовна Потоцкая-Гартевельд. Далее Вильгельм снова женился — на некоей киевлянке. От этого брака было два сына: Георгий и еще один. Эти двое развелись. Вильгельм женился на Анне (урожденная Педер), которая родилась 9 октября 1882 года в Вильянди, Феллин, Эстланд. У них была общая дочь: Магда Магдалена Ингеборг Лагерман седан Грен (урожденная Хартевельд)»… К слову, когда эта глава была уже написана, мне удалось вычислить имя второй жены Гартевельда. То была киевлянка по имени Зинаида Александровна. Пока не берусь сказать, когда эти двое расстались, но уже в первой половине 1900-х экс-супруга с младшим сыном Михаилом жили наособицу в Санкт-Петербурге.

9

Сам Гартевельд, скорее всего, читал повесть Тургенева в немецком переводе, который появился на свет в ноябре 1881 года.

10

В письмах к друзьям Тургенев частенько поминал о популярности своей «Песни». «…в России ее не ругали — а здесь в Париже даже находят, что я ничего лучшего не написал! Вот уж точно — „не знаешь, где найдешь, где потеряешь“», — писал он Стасюлевичу 23 ноября 1881 года. А уже на следующий день Ж. А. Полонской: «…во Франции меня пресерьезно уверяют, что я ничего лучшего не написал…».

11

Этот микрообзор состояния оперных дел на рубеже XIX–XX веков по моей просьбе написал коллега-журналист, петербургский театральный критик Евгений Хакназаров.

12

Два года спустя оперу на этот же тургеневский сюжет написал еще один «иностранец» — композитор, дирижёр и пианист французского происхождения Антон Юльевич Симон (Antoine Simon). Уж не знаю, насколько его «Песня» оказалась лучше или хуже гартевельдовской, но тот факт, что ее ставили в Большом театре, где партию Фабио пел сам Леонид Собинов, косвенно свидетельствует не в пользу Гартевельда. Впрочем, возможно, Симон банально продавил в Большом постановку своим авторитетом — на тот момент Антон Юльевич занимал должность инспектора оркестров императорских театров.

13

Обиходное название музыкально-драматического «Театра Парадиз», в стенах которого ныне располагается Театр имени Маяковского.

14

http://www.proza.ru/2011/10/02/543

15

Как писал в своих воспоминаниях видный большевистский деятель В. Д. Бонч-Бруевич, «эта песня звучала в те годы страстным призывом к борьбе. Она вышла из стен театра и покатилась все дальше по тюрьмам и этапам, по рабочим массовкам и студенческим кружкам. Эта песня звучала по всей России».

16

Исходная версия «Солнца» пелась на мотив старинной каторжной песни «Александровский централ» («Далеко в стране Иркутской / между скал и крутых гор / обнесен стеной высокой / чисто выметенный двор…»).

17

В российской столице опера Гартевельда будет впервые поставлена лишь в 1907 году. Да и то — силами друзей в лице хозяина частной оперной антрепризы г-на Дракули. А вот постановки «Песни» на родине, в Швеции, Наполеоныч так и не добьется.

18

К вопросу об «алиментах»: уж не знаю, вкладывался ли Наполеоныч в образование своих детей, однако младший сын его Михаил, живший с матерью в Петербурге, шесть лет учился в гимназии Гуревича, которая считалась одним из лучших частных средних учебных заведений столицы. Среди воспитанников гимназии — Николай Гумилев, Игорь Стравинский, Леонид Каннегисер, Феликс Юсупов, Константин Вагинов… Плата за обучение, сравнительно с казенными школами, была очень высока. К примеру, в Царскосельской гимназии за ученика, не имеющего льгот, взималась плата 80–85 рублей. В гимназии же Гуревича цена обучения зависела от класса и с каждым годом возрастала. За обучение в подготовительном классе приходилось платить 90 рублей, в первом — 160, во втором — 190, в третьем — 220, начиная с четвертого — 250.

19

Ссылка в качестве меры уголовного наказания была введена в западных странах ещё в XV–XVI веках, с образованием заморских колоний. Что касается Франции, там ссылка уголовников во Французскую Гвиану и в Новую Каледонию широко практиковалась вплоть до начала Второй мировой войны.

20

За свою подрывную деятельность американец был внесен в список иностранных граждан, которым воспрещен въезд в Россию. Так что когда Кеннан негласно, через Финляндию, прибыл в российскую столицу в июне 1891 года, его быстро вычислили и выслали «за пределы» в 24 часа как неблагонадежного. И хотя с тех пор Кеннан не имел доступа в пределы Российской Империи, русская тема по-прежнему преобладала в его творчестве.

21

Все приведенные цитаты: Е. И. Меламед. «Джордж Кеннан против царизма». — М.: «Книга», 1981.

22

Джордж Кеннан ушел из жизни в 1924 году. По иронии судьбы его внучатый племянник — американский дипломат и политолог Джордж Фрост Кеннан (1904–2005) — впоследствии станет известен как идейный отец «политики сдерживания» времен Холодной войны. И, согласно характеристике советской прессы 1950-х, как «заклятый враг СССР».

23

У подобного рода «проходок» очень глубокие корни. Еще во времена монголо-татарского ига на Руси в ходу были т. н. басмы — ханские ярлыки (специальная пластинка с подписью хана), служившие верительной грамотой, знаком властных полномочий.

24

На момент описываемых событий «начальником Забайкальской области» являлся генерал от инфантерии Эбелов Михаил Исаевич. Впоследствии — главный начальник Одесского военного округа и военный губернатор Одессы в Первую мировую. После Октябрьской революции остался в Одессе, наивно полагая, что ему ничего не угрожает, так как с начала революционных потрясений в бытность пребывания его на посту генерал-губернатора «за пять месяцев в городе не было пролито ни капли крови». Однако после занятия Южной Пальмиры отрядом атамана Григорьева Эбелов был арестован и расстрелян как «контрреволюционер и убеждённый монархист».

25

Вот как описывал свое путешествие актер Иван Перестиани, который осенью 1901 года проехал через всю страну комфортным экспрессом: «…Там стоял впервые увиденный мною экспресс Сретенск — Москва, состоявший из семи спальных вагонов, вагона-ресторана, багажного и служебного, с ванной, парикмахерской и душем. Все было точно во сне. Я почти безвыходно находился в последнем вагоне, половина которого была стеклянной верандой, дававшей возможность любоваться широкой убегающей панорамой покидаемого края».

26

До революции американский дом бриллиантов «Тэт» торговал в Петербурге в магазинах на Невском, 32 и Садовой, 34. В ту пору существовал изящный каламбур: «Простите, мадам, у вас бриллианты от Тэта? — Нет, — скромно опустив глазки, отзывалась барышня, — у меня — от тет-а-тета».

27

Источник: Арнольд Сохор. «Русская советская песня». — Л., «Советский композитор», 1959.

28

Первый православный епископ Камчатки, Якутии, Приамурья и Северной Америки. Сподвижник генерал-губернатора Восточной Сибири графа Н. Н. Муравьёва-Амурского в освоении Дальнего Востока.

29

http://irkutsk.bezformata.ru

30

Честно говоря, я весьма удивился, узнав о том, что такой концерт вообще должен был состояться. По моим прикидкам, в мае 1909 Наполеонычу было всяко не до провинциальных гастролей — он спешно завершал подготовку своего песенного «каторжного проекта».

31

Неделя перед Масленицей. Отличается от предшествующей ей недели постом в среду и пятницу.

32

Во время сибирского путешествия американца Дж. Кеннана ж/д ветка «Екатеринбург — Тюмень» еще только строилась, так что путь, который Наполеоныч проделал в комфортном вагоне, американцу с другом-художником пришлось преодолевать в тарантасе.

33

К вопросу о бюрократии сибирского разлива. Про нее весьма емко и остроумно высказался в своей книге Иван Белоконский: «Что касается сибирской бюрократии, то качества ея слишком общеизвестны, чтобы много говорить о ней. Скажем только, что в Сибири и доселе еще в административной сфере царствуют гоголевские типы, преимущественно Сквозники-Дмухановские, носящие только иныя фамилии».

34

Расстояние по воде между Тюменью и Тобольском — около 440 километров. На 156-м километре по пути следования от Тюмени находится пристань села Покровское — место, где родился «великий старец» Распутин. Григорий Ефимович, регулярно наведываясь на родину, добирался туда именно на таком вот пароходике. И именно на палубе такого вот пароходика однажды пересеклись пути-дорожки Распутина и Гартевельда.

35

Куплет из привезенной Гартевельдом из Тобольска песни «Зачем я мальчик уродился».

36

Например, в числе первых узников Тобольска значился… угличский колокол.

Тот самый, что своими ударами возвестил о гибели царевича Дмитрия. По итогам последовавших затем судебных разбирательств колокол сбросили со Спасской колокольни, вырвали ему язык и «наказали» плетьми. После чего вместе с осужденными угличанами отправили в сибирскую ссылку. Причем «реабилитировали» колокол, вернув его на историческую родину, лишь относительно незадолго до приезда Гартевельда в Тобольск — в 1882 году.

37

В данном случае приставка «обер» используется во втором своем значении.

А именно: образует существительные, иронически называющие лицо по высшей степени какого-нибудь отрицательного свойства (разг.), напр. обер-враль, обер-плут, обер-жулик.

38

С какого-то момента «Байкал привольный» трансформировался в «священный» (как и в привезенном Гартевельдом варианте).

39

Авторство стихов «В пустынных степях Забайкалья» по одной из наиболее правдоподобных версий принадлежит писателю, поэту, историку Ивану Кузьмичу Кондратьеву (1849–1904).

40

Строчки из песни «Степь, родная ты моя!», записанной Гартевельдом «на этапе Кутарбитка». (Кутарбитка — село на территории современного Тобольского района Тюменской области).

41

С некоторых пор адепты восстановления казачества всё более-менее интересное и приличное из русского песенного наследия пытаются перетащить и обратить в свое.

42

По просторам интернета кочует романтическая история о том, как накануне расстрела адмирал Колчак в качестве последнего желания попросил у большевиков графин водки и гитару. И за ночь сочинил романс «Гори, гори, моя звезда», посвятив оный своей возлюбленной Анне Тимиревой. Как мифотворчество — красиво. В части исторической правды — глупость.

43

Одну из версий «Мечты» ныне можно услышать в фильме «Китайский сервиз» (1999). Там ее исполняет киногероиня Зинаида Волошина. Она же — актриса Анна Самохина, поющая голосом певицы Евгении Смоляниновой.

44

Подавляющее большинство записанных Гартевельдом в Сибири песен — это так называемые «песни литературного происхождения» (имеющие автора первоначально) или же сделанные самим каторжным сообществом, но уже по литературному лекалу.

45

Расшифровка Гартевельда не вполне точна. «Кобылка» и «шпанята» — это просто рядовые каторжане, низшая тюремная каста. Цит. из П. Ф. Якубовича: «Каторжная часть партии по преимуществу зовется презрительным именем «кобылки» (сибирское название саранчи) и «шпанки» (стадо овец)».

46

Полицейский департамент не обходил вниманием даже выходившие с разрешения официальной цензуры книги и спектакли, вмешиваясь в редакционный процесс и в репертуар театров.

47

«Трудовая группа» — фракция мелкобуржуазных демократов, депутатов-крестьян и интеллигентов народнического направления в Госдуме. Представителей фракции в просторечье называли «трудовиками».

48

Строчки из записанной Гартевельдом в тайге близ Хайлара песни «Как из Острова». Здесь «остров» — Сахалин.

49

В январе 1904 года наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев отдал распоряжение начать формирование т. н. вольных дружин «из лиц свободного состояния, ссыльных поселенцев… из состава каторги». Привлеченное «высочайше дарованными льготами» население Сахалина охотно записывалось в дружины, и в течение 1904 года сформировали 8 таких дружин общей численностью 1338 человек. По донесению военного губернатора острова, пятая, шестая, седьмая и восьмая дружины состояли из ссыльнокаторжных, а первые четыре — из ссыльнопоселенцев и частью из каторжников. Подробнее об этой безусловно героической странице из истории острова Сахалин можно прочесть в романе В. Пикуля «Каторга».

50

Гартевельд отправился в ближайшее к Кургану поселение, которое в просторечии так и называлось — Сахалиновка. Между тем, в Курганском уезде на тот момент имелось еще несколько мест компактного расселения «сахалинцев». Одно из них носило характерное название «Манжуровка».

51

Рус. перевод: «Калайдос, калайдос, / Услышь меня, услышь меня скорей! / Помоги, помоги, / Будь со мною, будь со мною всюду…» и т. д.

52

Стационарный театр оперы и балета в Екатеринбурге появится только в 1912 году.

53

Впрочем, личную встречу Гартевельда с Толстым теоретически мог организовать (ранее ли? позднее ли?) давний хороший знакомец Наполеоныча — Александр Гольденвейзер, который общался с Львом Николаевичем на протяжении 15 лет (1896–1910), а впоследствии даже написал книгу «Вблизи Толстого».

54

В течение 17 лет на Карийской каторге содержалось около 220 человек политических. В 1889 году, протестуя против условий содержания, два десятка заключенных пытались покончить жизнь самоубийством. Пятеро в итоге умерли. Эта трагедия привела к закрытию каторги в 1890 году.

55

Вот образчик одной из записанных Гартевельдом бурятских песен — исполняемое в сопровождении гонга так называемое «Заклинание шаманов»: «Дамай! / Годы вых, Дамай! / Тахе Дамай, ай-хе годи. / Тех Дамай! / Дамай годи, / Годи-на, Дамай!» Рус. перевод: «Дамай! / Снизойди к нам, Дамай! / Твоим духом, Дамай, помоги нам! / Дамай, помоги! / Помоги нам, Дамай!»

56

Кибель — корзина, в которой из шахты поднимают на поверхность руду.

57

Именно такой пометой обозначена ее запись из архивов Пушкинского дома.

58

Полностью с этим очерком Гартевельда можно ознакомиться в Приложении (см. «Кусок мыла»).

59

Строчки из записанной Гартевельдом в Новониколаевске песни «Там, за синими морями».

60

Любимов Николай Алексеевич (1830–1897). Русский физик, публицист, один из учредителей Московского математического общества, заслуженный профессор Московского университета.

61

Из текста рекламного буклета, анонсирующего концертное турне Гартевельда (1909).

62

Enfant terrible (фр. анфан террибль) — букв. несносное дитя. В более широком смысле — человек, выбивающийся своими поступками, словами, наружностью, манерами из общего плана.

63

Цит. по В. Короленко. «История моего современника», т. 4. — М.: «Правда», 1985.

64

Речь идет о теракте 12 августа 1906 года, когда на даче Столыпина на Аптекарском острове в результате взрыва пострадало более 100 человек: 27 человек погибли на месте, 33 — тяжело ранены, многие потом скончались. В числе пострадавших были дети Столыпина — Наталья (14 лет) и Аркадий (3 года): у Натальи были раздроблены кости ног, несколько лет она не могла ходить, ранения Аркадия оказались менее тяжелыми.

65

Пройдут годы, и запрет ставить пайку хлеба на кон будет «узаконен» самим блатным миром. В автобиографической книге «Блатной» прошедшего сталинские лагеря Михаила Демина встречается следующий пассаж (время действия 1947 год): «Затаясь по углам и под нарами, уголовники резались в карты безудержно и самозабвенно подо что угодно: под одежду (ее называют пренебрежительно «кишками»), под баланду и сахар… Разыгрывать нельзя было только хлеб — это запрещалось у нас строжайше!»

66

«Книга русской скорби», т. VI. — СПб, 1910.

67

Здесь — объемный, в 50 страниц «Песни сибирских каторжан, бродяг и инородцев. Для одного голоса с аккомп. фортепиано или фисгармонии или др. инструментов» (изд-во Юлия Генриха Циммермана) и «Песни каторги. Песни сибирских бродяг и каторжников для соло и хора с аккомпанементом фортепиано. Собраны и записаны В. Н. Гартевельдом на предпринятой специально для этой цели поездки в Тобольскую каторжную тюрьму» (издание т-ва А. Иогансен).

68

В пересчете на 2018 год примерно 5,5 млн рублей.

69

Музыка и жизнь». 1910. № 3.

70

Из воспоминаний украинского ученого и художника Виктора Степановича Оголовеца (1889–1985).

71

Вл. Володько «Искусство — людям».

72

Н. Зелов «Кандальный марш».

73

Allegro molto (ит.) «очень быстро (скоро)» — один из музыкальных темпов.

74

Здесь нельзя не отдать дань прозорливости одесского градоначальника Ивана Николаевича Толмачева, который еще три месяца назад распознал крамолу в музыкальной продукции Гартевельда и, не дожидаясь инструкций сверху, по собственной инициативе «зачистил» вольный город Одессу от сей песенной вольницы.

75

Его сын — Василий Шульгин, войдет в историю России как видный политический и общественный деятель. Был депутатом Второй, Третьей и Четвёртой Государственных дум, во время Февральской революции принимал отречение из рук Николая II, после станет одним из организаторов и идеологов Белого движения.

76

Похоже, имеется в виду Каваллини Ахилий Людвигович (1857–1932). Родился в Италии. До переезда на Украину — хормейстер в антрепризах Москвы и Петербурга. 1893–1894 — хоровой дирижёр Киевского оперного театра. 1894–1895 — хормейстер Одесского оперного театра. 1907–1928 — хормейстер Киевского оперного театра. В 1914-м инициировал создание Товарищества оперных артистов, с которым гастролировал по Украине.

77

Камионский Оскар Исаевич (1869, Киев — 1917, Ялта). Русский оперный певец (лирический баритон), музыкальный педагог. Дебютировал в Неаполе в 1892 году. С 1893 года успешно выступал на провинциальных оперных сценах, пел в Петербурге и Москве. Время от времени гастролировал, выступая в Монте-Карло, Японии, Англии, Франции и Германии. Записал около 400 произведений на пластинках. На момент появления статьи в «Киевлянине» Камионский преподавал в Киевском музыкально-драматическом училище М. Лесневич-Носовой.

78

В частности, известны романсы Георгия Гартевельда на стихи Александра Блока, Черубины де Габриак и Даниила Раутгауза.

79

Ист.: Терехина В. «Стихи Бальмонта о нарциссе казались мне написанными для меня (Из воспоминаний Веры Гартевельд)».

80

М. Кравчинский «История русского шансона». — М.: Астрель, 2012.

81

Журнал «Бюллетени литературы и жизни», декабрь 1913.

82

Помимо концертов Гартевельд тогда же тиснул в Москве книжку «1812 год в песнях: Собрание текстов 33 русских и французских песен эпохи нашествия Наполеона 1-го на Россию в 1812 г.», а в петербургском музыкальном издательстве Ю. Циммермана выпустил так называемый монтаж «для голоса, хора и фортепиано «1812 год: 35 русских и французских песен, маршей, танцев и песен эпохи вторжения Наполеона I в Россию в 1812 году». Потом, само собой, будут еще и многочисленные граммофонные пластинки.

83

Витте в своих мемуарах упоминает, как российский император Александр III провозгласил тост: «За моего единственного друга, князя Николая Черногорского».

84

Призрен — город на Балканском полуострове, в Южной Метохии. В 1912 году, после Первой Балканской войны, город вместе со всем Косово и Метохией был включён в состав Сербии.

85

Всего через год с небольшим бывший Туркестанский генерал-губернатор, а с началом Первой мировой войны командующий 2-й армией, генерал от кавалерии Александр Васильевич Самсонов со своей армией попадет в окружение в ходе Восточно-Прусской войсковой операции из-за бездарных действий командующего Северо-Западным фронтом Якова Жилинского и собственных ошибок. Не желая пережить позор поражения, Самсонов застрелится.

86

Сын Лемберга — Александр, пойдя по стопам отца, в будущем станет известным кинодокументалистом и прославится редкими кадрами, запечатлевшими Ленина.

87

А. Б. Гольденвейзер. Статьи, материалы, воспоминания. — М., 1969.

88

Через пять лет отношения между Швецией и СССР вернутся в привычное русло. Их расцвет придется на 1930-е, когда пост полпреда СССР в Стокгольме займет Александра Коллонтай, хорошо знавшая и любившая Швецию, владевшая шведским языком и имевшая друзей среди вставших у власти страны руководителей Социал-демократической рабочей партии.

89

Серпент (фр. serpent — змея) — старинный духовой музыкальный инструмент, предок нескольких современных инструментов. Известен с XVI века, свое название получил благодаря змеевидной изогнутой форме. Использовался в церковной музыке, в частности, в качестве «поддержки» басов в церковном хоре.

90

Некоторые из них были опубликованы в сборнике Гартевельда «Черное и красное. Трагикомические истории из жизни старой и новой России», вышедшем в Стокгольме в 1925 году.

91

Вестник РАМ им. Гнесиных, 2010 № 2.

92

Особо благодарю Наталию Братову за данный и несколько предыдущих переводов со шведского.

93

Здесь автор приводит строчку из сочинения маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году».

94

День гибели Карла XII.

95

Ларс Хультен умер совсем недавно, 11 августа 2017 года. А ведь я до последнего не терял надежды на возможное (почему нет?) пересечение-знакомство.

96

Авторские орфография и пунктуация максимально соблюдены.

Content

Игорь Шушарин
Наполеоныч. Шведский дедушка русского шансона

Предисловие редактора

От автора

Вместо пролога

Часть первая Явление героя

Часть вторая Г.М.О

Часть третья А не спеть ли мне песню о любви?

Часть четвертая Две песни как озарение

Часть пятая Охотник за бриллиантами

Часть шестая В Сибирь. Вперед и с песней

Часть седьмая Премьер благословил премьеру

Часть восьмая Започесал на лаврах

Часть девятая Нос по ветру

Часть десятая Прощальная гастроль артиста

Вместо эпилога

Приложение Два очерка Вильгельма Гартевельда из книги «Каторга и бродяги Сибири» (1912)

Используемая литература

Примечания