Александр Райн

Тюрьма мертвых

Бум-бурум-бум… Тум-ту-ру-рум-бум.

– Дорогой, будильник.

– Ммм.

– Говорю, будильник звонит.

Бум-бурум-бум… Тум-ту-ру-рум-бум.

Номер не определен.

«Наверно, опять чертов банк звонит, одобрили мне еще одну кредитку».

Бум-бурум-бум… Тум-ту-ру-рум-бум… Там-ра-рам-бам-бам.

«Вашу мать! Четыре утра? Что за козел звонит посреди ночи? С другой стороны, хорошо, что не будильник, еще спать и спать».

«Выключить бы телефон, но мне с утра должен позвонить этот тип со стройки нового торгового центра. Там для меня есть какая-то халтурка на пару дней, будет обидно упустить шанс заработать немного наличных».

Бум-бум-бум-ту…

Мне пришлось встать с кровати и отправиться на кухню, чтобы не будить Алину.

– Алло! Алло, кто это?!

– Здравствуйте, я по объявлению, услуги сварщика, все правильно?

– Вы что, больной? Время четыре утра! Какие, к черту, объявления!

Но голос в телефоне не обращал внимания на мой настрой и спокойно продолжал:

– У меня для вас работа, очень хороший объем, госзаказ, – голос в телефоне звучал издевательски бодро для такого времени, – оплата каждую неделю, вам это интересно?

– Что за объемы такие должны заинтересовать меня в такое время? Почему бы вам не позвонить утром?!

– Прошу прощения. Этот вопрос не терпит отлагательства. Если вы уделите мне хотя бы пару минут, я смогу объясниться. – Хрипловатый, насыщенный легким мелодичным басом голос принадлежал человеку в возрасте, но самое главное, что я отметил для себя, – он был трезв.

– …

– Хорошо, наша фирма занимается строительством исправительных учреждений.

– Тюрем, что ли?

– Именно.

– Сроки. У нас горят сроки, мы совершенно не укладываемся, начальство давит, заставляет искать людей круглосуточно!

– Вы, конечно, извините, но какое мне должно быть, к черту, дело до ваших сроков?!

– Так здесь как раз ваш интерес и учтен! Начальство будет идти на уступки в вопросе ваших расценок, если, конечно, вы согласитесь сейчас приступить работе.

– Сейчас?! Вот прямо посреди ночи я должен встать и пойти на работу?!

– За какую дневную плату вы готовы выйти прямо сейчас?

В голове возник вопрос: «Почему я до сих пор не вешаю трубку? В нашем городишке не платят тех денег, ради которых можно вот так посреди ночи сорваться и двинуть на работу. Пора отшивать его».

– Пять тысяч за смену!

– Мы будем платить шесть, если через полчаса вы будете в полной боевой готовности.

«Шесть тысяч? Шесть тысяч за смену? Пахнет дешевым разводом, никто не платит таких денег в радиусе пятисот километров».

– Послушайте, я не работаю ради пустых обещаний; есть хоть какая-то гарантия того, что я буду получать эти деньги?

– Конечно, мы заключим с вами официальный договор. Более того, если ваша работа нас устроит, мы готовы платить авансом. Давайте хотя бы попробуем. Один день поработаете, мы его полностью оплатим плюс добавим за беспокойство.

– Мне нужно подумать.

– Думайте, у меня еще есть пара минут, потом я буду искать другого сварщика.

Я прижал микрофон телефона рукой и, вернувшись в свою уютную, освещенную молочным светом луны спальню, сел на кровать.

– Малыш, эй, Алина. Проснись, пожалуйста. – Я гладил ее по голове, стараясь нежно растопить тонкие стенки сновидений, а не разбить их ударом молота.

– Сколько времени? – Она так сладко урчала из-под одеяла, что мне снова захотелось уснуть рядышком с ней.

– Середина ночи. Тут звонит какой-то тип, предлагает работу.

– Они совсем больные, что ли? Клади трубку, мне вставать в семь.

«Как же я тебя понимаю».

– Заказов уже месяц не было, может, стоит съездить посмотреть? Как думаешь?

– Какие заказы, сам же говорил, тебе завтра должны позвонить со стройки. Ложись, пожалуйста, и не заморачивай себе голову.

– Там только на пару дней, а здесь говорят о больших объемах и хорошем, очень хорошем заработке.

– Решай сам, я тебе не указ, но на твоем месте я легла бы спать. – В ее голосе слышалась нотка раздражения. Это нормально для человека, которого будят посреди ночи и требуют принимать какие-то решения или давать советы.

Я задумался, нужно было что-то решать.

– Я съезжу.

– Хо-ро-шо, люб-лю те… – последняя фраза слиплась в одно протяжное слово, и я понял, что она уже спит.

– Хорошо, давайте съездим, посмотрим, что там за работа такая срочная. Что от меня требуется?

– Собирайте рабочие вещи, инструмент и выходите на улицу, машина от фирмы за вами заедет.

Голос резко замолчал. Я не успел даже ничего сказать; видимо, от меня больше ничего не ждали.

Не знаю, сколько времени ушло у меня на сборы.

Я умылся, привел в порядок дыхание и сбрил двухнедельную щетину. В холодильнике лежали два йогурта, один из них предназначался мне. Взяв ложку и зачерпнув лакомство, я принялся завтракать, уставившись в окно.

Прямоугольный бетонный лес спал, укрывшись плотным пуховым одеялом из утреннего тумана. Редкие желтые точки окон тут и там просачивались сквозь него, говоря о том, что я не одинок в этом ночном пробуждении, это немного успокаивало.

Прикончив кислую фруктовую жижу и выкинув упаковку в мусорное ведро, я достал из шкафа свою рабочую одежду и сварочный аппарат. Тихонько прикрыв входную дверь и закрыв замок на два оборота, вышел на лестничную площадку.

Пока спускался по лестнице и шарил по карманам в поисках сигарет, в голове зародилась мысль: «Как же они меня найдут, если я не назвал адрес?»

Я достал телефон и начал копаться во входящих звонках.

«Черт-черт-черт, дурацкий номер не определен, неужели все зря?»

Вторая рука наконец нащупала смятую пачку в нагрудном кармане, и, достав последнюю сигарету, я принялся раскуривать ее, продолжая спускаться.

Первую глубокую затяжку удалось сделать, когда дверь подъезда открылась и я вышел на улицу. Было ощущение, что я попал в большую баню, где суровые деревенские мужики натопили так, что ничего вокруг не видно, только без адского жара. Туман беспардонно поглотил все, не давая шанса глазам разглядеть что-либо дальше вытянутой руки. Дым, из легких попадая наружу, становился частью этой плотной влажной массы, которая лезла в окна, просачивалась в вентиляционные отсеки подвалов, она оседала на коже и щекотала нос. Не сумев сдержаться, я чихнул.

– Будьте здоровы!

– Спасибо. – Я начал крутиться вокруг своей оси, чтобы увидеть доброжелателя, но, как оказалось, он сидел в автомобиле, что был припаркован под уличным фонарем, единственным источником света вокруг.

– Вы докурили? – Я не видел лица говорившего, так как оно было скрыто тонированным стеклом, опущенным лишь на несколько сантиметров.

Я глянул на тлеющую сигарету в моих пальцах и, не найдя взглядом урну, выкинул ее в туман, который с радостью проглотил окурок. Не зная, что делать дальше, я стоял, не двигаясь, и тупо рассматривал автомобиль. Это была большая темная машина – прирученный дикий зверь, молча смотрящий вперед желтыми глазами, внушающий уважение одним своим видом. В наш двор такие заезжают крайне редко.

«Да уж, работая сварщиком, такую себе никогда не купишь», – грустно подумал я про себя.

– Садитесь.

– Это вы мне?

– Здесь вроде бы больше никого. – Поставленный командирский голос звучал холодно и властно, чувствовалась военная выправка.

«Действительно».

Я нерешительно подошел к водительской двери, чтобы посмотреть на говорившего, но человек предпочел не показывать лица; вместо этого он нажал на кнопку, и я услышал, как сзади открылся багажник.

Прежде чем сесть, я все-таки решил окончательно убедиться, что приехали именно за мной, а не за моим соседом-адвокатом, который на ночь глядя собрался куда-нибудь на море.

– Как вы нашли мой адрес?

– В объявлении был указан.

Я начал перебирать в голове все объявления, которые оставлял на просторах интернета за последний год. Теоретически в одном из них я мог указать место жительства. Что ж, все звучало вполне логично.

Сложив вещи в багажник, я открыл заднюю дверь и аккуратно, чтобы случайно не поцарапать «зверя», залез внутрь.

В салоне сильно пахло еловым лесом, кожаными сиденьями и дорогим табаком. Я чувствовал себя так неуютно, словно мы едем не на работу, а на свадьбу прокурора.

Спустя несколько секунд машина тронулась. Скажу честно, я боялся; со мной подобные вещи происходили впервые.

За стеклом ничего было не разобрать. Дома, деревья, билборды – все это стало жертвой ненасытного тумана. Глаза видели лишь мелькающие огни дороги и фары изредка проезжающих рядом с нами автомобилей. Но я достаточно хорошо ориентировался в городе, чтобы понимать, что мы едем в ту сторону, где город заканчивался.

– Я с вами разговаривал по телефону?

– Нет, не со мной. – Человек отвечал коротко и неохотно, давая понять, что беседы у нас не выйдет. Но меня это мало волновало.

– Может, скажете, куда мы едем?

– В одну деревню неподалеку от города, минут двадцать езды.

– Деревню? Речи не было о том, что придется работать за городом!

– Я, к сожалению, здесь ничем не могу помочь, мое дело – отвезти, дальше разговаривайте с тем, кто вас нанимает.

«Блин, зачем я вообще согласился на этот бред!»

После того как в зеркалах заднего вида показалась подсвеченная городская стела, я поймал себя на мысли, что очень сильно пожалею обо всем этом; от волнения правая рука непрерывно расчесывала нервно подергивающуюся коленку.

– Что за деревня, вы хотя бы можете сказать?

– Кулаево.

«Кулаево, Кулаево, черт его знает, что это за дыра».

Я решил, что, как только приедем на место, сразу же отправлю Алине СМС с координатами – так, на всякий случай. Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча, лишь изредка слушая щелканье поворотников. Я то и дело поглядывал на экран телефона, минуты меняли друг друга предательски медленно, хотя, по ощущениям, мы пересекали вселенную.

Когда на часах было уже на пару минут больше обещанного на путь времени и я хотел было обратиться с новым вопросом, машина свернула с трассы на грунтовую дорогу. Мягкая подвеска хоть и сглаживала все неровности, но я все равно ощущал задом камни и ямы, в которые то и дело проваливались колеса.

Спустя минут двадцать мы наконец остановились.

– Приехали.

Я не стал ждать, пока меня попросят выйти, и, покинув салон, сразу же подошел к багажнику, чтобы забрать вещи. Как только я его захлопнул, машина сразу же тронулась с места и пошла на разворот, а через секунду пропала в тумане.

Я остался один на дороге со сварочным аппаратом в руках; нужно ли говорить о том, какие мысли тогда плодились в моей голове.

– Доброй ночи! – раздался голос позади меня.

– А-а!

От неожиданности я выронил из рук инструмент и, обернувшись, выставил перед собой кулаки. В бледно-синем свете луны стоял престарелого вида мужчина в строгом костюме цвета мокрого асфальта (что-то из моды прошлого века). Худощавое лицо покрывали глубокие борозды морщин. Редкие седые волосы были приглажены на одну сторону, а крючковатый нос украшали две огромные ноздри. Он напомнил мне какого-то профессора из института, что постоянно сидит в своем пыльном кабинете, листая желтые страницы учебников по технической механике. Я предпочел молчать.

– Извините, что напугал, это все туман. Сергей Иванович, мы общались по телефону. – Мужчина протянул мне свою костлявую, с выпирающими венами руку.

– Олег, – представился я в ответ и осторожно пожал неприятную кисть.

– Пойдемте?

– А далеко идти? Я что-то не слышу и не вижу стройки.

– Так это потому, что она не здесь, просто машина дальше не проедет, нужно пройти полем и через деревню, а дороги там уже давно нет, деревня-то заброшенная…

– А почему вы не предупредили меня о том, что работа будет за городом?

– А это имеет значение?

– А разве нет?

– Вы хотите вернуться? Неужели вам не будет жаль потраченного времени? Вы даже не взглянули на фронт работ.

Эти слова немного задели меня, но я не стал этого показывать.

Немая пауза.

– Ну что, идемте?

– Идем…

Небольшая тропинка, на которой умещалось два человека, тянулась вдоль заросшего высокой травой поля. Инженер шел чуть спереди, прокладывая дорогу в этой непроглядной пучине. Для человека его возраста он был довольно прыток, и я еле поспевал за его широким шагом. Но старался не отставать, боясь, что туман поглотит его, навсегда спрячет от моих глаз и тогда займется мной.

Вокруг царила жуткая тишина, я не привык к такому. Понятно, что это не город с его живыми дорогами, слоняющимися по дворам пьяными подростками, воющими сиренами днем и ночью, уличными животными, шарахающимися по помойкам в поисках съестного, но все равно мне казалось, что это ненормально. Ни единого сверчка, кузнечика или кто там еще обычно свистит в ночи. Слышались лишь удары ботинок о твердую почву и шелест колышущейся от ветра травы. Это держало меня в напряжении, хотелось разорвать тишину.

– Может, все-таки объясните, почему такая срочность?

– Дело в том, что в тюрьме практически не осталось свободных камер, а поток новых заключенных за последнее время увеличился, скоро их некуда будет располагать.

– Так, погодите-ка, тюрьма что, действующая?

– Да, она давно начала принимать своих, кхе-кхе, «постояльцев» и постоянно расширяется.

– И что, мне придется работать рядом с зэками?! – Такой расклад меня не устраивал, надеюсь, он понимает, что это невозможно.

– Нет, что вы, не переживайте, вы будете работать в крыле, которое еще не запущено.

– А в чем, собственно, состоит моя задача?

– Вам нужно будет варить металлические решетки, ну, знаете, те, что стоят в камерах.

– Я почему-то всегда думал, что это только в кино так, а в тюрьмах стоят двери.

– Не всегда, тюрьмы бывают разные, здесь используется такая система.

– Ясно…

Пока мы шли, я несколько раз замечал вдалеке какой-то силуэт, возвышающийся к небу и отбрасывающий блики, словно маяк, но из-за проклятого тумана было не разобрать. Маяк то появлялся, то снова исчезал, и я никак не мог разглядеть, что это. Одно было ясно точно – мы шли в его направлении, а значит, предположение, что это маяк, подходило больше всего.

Сварочный аппарат хоть весил и не много, но рука у меня уже отваливалась, да и ступни покалывало от непривычного хождения по каменистой почве.

Перед нами наконец возникли первые признаки человеческого жилья. Реденький заборчик из частокола торчал на метр из земли. Возможно, лет двадцать, а то и тридцать назад здесь был ухоженный плодородный участок с выкошенным газоном перед домом. Сейчас же здесь все поросло метровой крапивой и бурьяном. Где-то в глубине этих сорняковых джунглей виднелась покосившаяся сараюшка, которая непонятно как еще держалась. Изба была уничтожена пожаром. Видимо, горело знатно, так как целыми остались лишь три обугленные стены и чудом не упавшая кирпичная труба, гордо стоявшая там, где когда-то была четвертая стена. Это случилось так давно, что в воздухе не осталось и намека на запах гари, пахло лишь луговыми травами и сыростью от земли.

Спустя несколько шагов я понял, что этот дом был не единственной жертвой огня. Здесь таких пожарников целая улица, а то и половина деревни.

– Что здесь случилось?

– Как я слышал, какой-то мужик приревновал жену к соседу и, перебрав местной сивухи, пошел мстить. Он поджег хлев, в котором спала скотина, а там сено, сухие бревна, сами понимаете, фух, как спичка, и фиг потушишь. Дальше как по нотам: пламя быстро перекинулось с дома на дом, и в итоге получилось то, что мы с вами сейчас видим.

Он рассказывал, а меня преследовало ощущение, что я на какой-то экскурсии.

Но многие дома все же уцелели, если эти сгорбатившиеся, унылые хибары можно так назвать.

Мы шли, не останавливаясь, пока перед нами не возник он – маяк. Старая церковь из красного облезлого кирпича претенциозно возвышалась над всеми остальными низкорослыми постройками. Купол вместе с кривым крестом держался на соплях. Иногда лунный свет пробивался сквозь толщу тумана и отражался от креста, вот что бликовало. Окна были выбиты, так что заколоченные двери не сильно спасали от возможного проникновения. Фасад пооблетел, оставив на виду голые обшарпанные стены, поросшие мхом. На фоне безжизненных домов это здание навевало смертельную тоску и тревожность. Вся эта атмосфера вокруг напоминала фильм ужасов, по спине стекали ручейки холодного пота, выделявшегося от волнения или от долгой ходьбы, а может, от всего сразу. Я постоянно оглядывался по сторонам, всматриваясь в каждую деталь, ожидая, что в любой момент из-за угла или куста выпрыгнет вурдалак и утащит меня в темноту.

Спина уже изнывала, хотелось сделать перекур, присесть, перевести дух.

– Далеко еще?

– Нет, вон за тем леском уже тюрьма. – Сергей Иванович уверенно ткнул своим тощим пальцем в воздух, указывая направление, а я понимающе кивнул, как будто действительно видел этот самый лесок.

Чем дальше мы шли, тем сырее и тяжелее становился воздух, запах грибов и болотины наполнял легкие. Деревня была позади; каменистая, твердая почва сменялась на мягкую и податливую, это означало, что мы на подходе к лесу.

«Господи, куда этот маньяк меня тащит?»

Все это время меня не покидала мысль о том, что нет никакой тюрьмы, что все это какой-то развод с целью затащить меня подальше от людей и… убить? Но зачем? Я вроде бы никому ничего плохого не сделал. Разве что в прошлом году забрал инструмент у того козла, который отказался заплатить мне за работу, но не мог же он организовать все это из-за пары шуруповертов и лобзика, хотя… да нет, он слишком тупой и ленивый для таких махинаций. Я старался гнать прочь дурные мысли, но с каждым шагом делать это становилось все сложнее.

Тут мой нос почувствовал знакомый запах, он был таким сильным и насыщенным – пахло елками. Где же я недавно сталкивался с чем-то подобным? В голове невольно возникали образы – я открываю дверь и сажусь в авто.

«О, точно! В машине, которая привезла меня сюда, пахло точно так же, не считая сигарет. Но водитель вряд ли бродил тут, а от инженера я подобного запаха не учуял, странно, конечно».

Дорожка проходила прямо через самую гущу, воздух здесь был гораздо прохладнее, чувствовалась лесная свежесть. Мы шли мимо молчаливых хвойных стражей, которые под действием ветра кивали своими кронами, словно наклоняясь и спрашивая:

– Кто там? Что вам здесь нужно?

Было очень темно, из-за плотно стоящих друг к другу стволов лунный свет практически не проступал. Весь лес шелестел, деревья терлись друг о друга, под нашими ботинками хрустели опавшие сухие ветки, все это не на шутку пугало, я был очень рад, что не один в этом месте и в этот час. В детстве в таком лесу меня потерял отец, когда мы собирали грибы. Ох и натерпелся я тогда за пару часов. С тех пор у меня особое отношение к таким местам и природе в целом. Для меня она слишком живая, я чувствовал себя чужаком в этом месте, хотелось скорее бежать прочь.

– Это что, мне вот так каждый день нужно до работы добираться?!

– Зачем же! Вы останетесь на объекте на время работы. – Он говорил это так спокойно, будто я проглочу любую информацию, никак не отреагировав.

– В каком это смысле останусь на объекте?! – Я остановился и поставил сумки и аппарат на землю, дав понять, что не сделаю и шага больше, пока эта ситуация не прояснится.

– Вы же ездили в командировки? Представьте, что это она, у вас будет отдельная комната со всем необходимым.

– Так не пойдет, я живу дома с женой, точка! – Терпению пришел конец, я уже собирался разворачиваться.

– Плюс пять тысяч в неделю командировочными решат эту проблему? – Я слышал, как слегка поменялся его голос, теперь в нем появились металлические нотки, он явно был раздражен.

Я задумался. Прилившая к сердцу злость потихоньку отступала, теперь я чувствовал легкое приятное волнение, которое растекалось по венам.

«Пять тысяч плюсом – весомый аргумент».

Набегала неплохая сумма. Всего за месяц я мог решить больше половины своих проблем: починить машину, отдать за долбаный домофон, закрыть кредит, который брал на холодильник.

«Месяц поработаю и свалю, да, так я и сделаю».

– Да, решит. – Сказав это, я хотел было достать сигарету, но потом вспомнил, что недавно скурил последнюю.

– Вот и славно, не будем больше останавливаться, уж очень много времени теряем.

После этих слов мы двинулись дальше.

Лесок закончился, мы наконец вышли на открытую местность, где туман оказался гуще всего. Здесь был самый эпицентр, как будто где-то рядом стоял огромный парогенератор и без остановки качал пар в атмосферу.

– Пришли.

– Я ничего не вижу.

– Это все из-за тумана, лес очень болотистый, поверьте, мы на месте.

Я посмотрел под ноги, но не увидел ничего ниже колен, нужно было сделать шаг.

«А вдруг я провалюсь в вырытый котлован? Или, споткнувшись, упаду на торчащую из земли арматуру и пропорю себе брюхо?»

Сергей Иванович посмотрел на меня взглядом вроде: «Чего стоишь, резину тянешь?»

Сам он спокойно двинулся в туман и через секунду исчез. Я дышал так, как дышат, собираясь идти на смерть, затем по привычке закрыл на пару секунд глаза, как делал всегда перед тем, как совершить что-то рисковое, и сделал маленький шажок. Ботинок промял влажную землю и погрузился на несколько сантиметров в жижу.

«Твою же мать. – Делать нечего, нужно было идти дальше. – Осторожно, еще один шаг, ботинки от грязи уже не спасти».

Хлюпая и совершенно ничего не видя перед собой, я двинулся вперед, туда, где исчезла спина инженера. Здесь было еще холоднее, чем в лесу, изо рта шел пар, рука невольно потирала потекший нос, и это все несмотря на то, что на дворе середина июля.

По ногам прошлась какая-то вибрация, затем еще раз и еще, до ушей наконец стали доносится звуки. Я прислушался, где-то неподалеку глухие удары отбивали ритм: «бум-бум-бум». Я начал идти чуть быстрее, но немного пригнувшись и смотря по сторонам, будто опасаясь затаившегося в укрытии снайпера. Спустя несколько шагов я увидел, как неподалеку из пелены что-то вылетает кверху и через секунду стремительно падает вниз, раскидывая клубы тумана по сторонам. Это была сваебойная машина, я много раз видел такие. С каждым таким падением молота бетонная палка уходила на несколько сантиметров в землю. Бетонные штыри торчали повсюду, напоминая шипы гигантского чудища, тянущиеся по его спине. Оба конца этой колоннады уходили в туман, и не было ясно, сколько всего их. Звуков становилось все больше, что-то рубилось, стучало, ломалось; да, определенно, я был на стройке. Наконец сквозь пелену начали появляться какие-то силуэты. Я уже догнал спину Сергея Ивановича и отставал лишь на несколько шагов. Мимо меня всего в метре прошел человек с кувалдой на плече, лица его я разглядеть не успел, он очень тихо, словно не касаясь земли, выплыл из ниоткуда и нырнул в никуда. Справа четверо людей в серых робах, таких же серых и скучных, как и туман вокруг, крепили бетонную плиту, а рядом за процессом наблюдал высокий мужчина в длинном плаще.

«Должно быть, прораб».

Он стоял боком, неподвижно, скрестив руки на груди, молчаливо наблюдая за происходящим, как статуя. Вообще я заметил, что все работали молча, словно набрав воды в рот, никто не командовал, не кричал, даже между собой они не разговаривали. На такой стройке я был впервые.

«А вдруг это все рабы?! Им отрезали языки и держат в кандалах, заставляя работать», – эта версия почему-то показалась мне весьма реалистичной, исходя из атмосферы вокруг, и я начал прокручивать ее в голове.

Мне захотелось разглядеть получше человека в плаще, он мне напоминал офицера вермахта, но ракурс был неудобный. Я заглядывал со всех сторон, чтобы увидеть хотя бы лицо, и я увидел. Точнее, мне показалось, что увидел, в реальности так быть не могло. Лицо, как и весь человек, было словно выточено в скале: маленькие губы, сложенные в узкую полоску, над ними торчал идеально прямой нос, острые скулы выпирали наружу, добавляя угловатости; и глаза… Это было что-то невероятное: два пустых, темных, неровных круга. Они были похожи на черные дыры, те, что из космоса. Готов поспорить, что они двигались, росли, их тьма засасывала туман, мне вдруг резко стало не по себе, воздух потяжелел, мышцы внутри напряглись и начали изнывать, я чувствовал, как тьма этих глаз притягивает меня. Я смотрел всего секунду, разинув рот, а через миг в ужасе отвернулся.

«Господи боже мой, господи, наверное, показалось».

Меня потрясывало, дыхание сбилось, а ко рту подступил недавно съеденный йогурт, я постоял несколько секунд, глядя в серую пустоту, а затем, взяв себя в руки, двинулся дальше. Мы немного прошли вперед, безглазый остался позади; я не мог удержаться, чтобы еще раз не убедиться в том, что увидел, и обернулся. Человек уже был повернут ко мне спиной.

«Это какой-то бред. Так не бывает, нет, точно не бывает».

На всякий случай я быстро поставил аппарат на землю, перекрестился, глубоко вдохнул, раз-два-три, затем протяжно выдохнул. Я как-то видел такой метод по телевизору. Затем быстро догнал инженера, который снова оторвался метров на десять. Руки изнывали от усталости, на правой ноге из-за ходившего ходуном ботинка натиралась мозоль, от волнения у меня начало колоть в области сердца, хотелось бросить аппарат и бежать со всех ног.

«Черт, все это какой-то бред собачий, мне тупо нужно поспать».

Я старался гнать дурные мысли прочь.

– Почему все работают молча? Что это за место такое? – не выдержал я.

– Это заключенные, им нельзя разговаривать.

– Заключенные? Я думал, тут работают строители! Почему им нельзя разговаривать?

– Здесь действуют определенные правила, которые легче не нарушать, чем потом жалеть об этом. Этим заключенным позволено работать, проводить время вне камер, они получили такую возможность спустя много лет хорошего поведения; один проступок, и все, здравствуйте, три стены и решетка круглый год. Поэтому все они ведут себя так, как велено, и тюрьма, в свою очередь, их не обижает.

– Мне что же, придется работать вместе с ними?

– Нет, что вы, они работают только на возведении фундамента и стен; все, что касается камер, решеток, безопасности тюрьмы – здесь они не принимают участие. Так что можете не переживать. На вашем участке заключенных не будет совсем.

Вроде бы все логично, но я не мог успокоиться.

«Почему заключенные должны работать по ночам? Здесь что, вообще не слышали о нормах трудового дня?»

Больше я не отставал и не смотрел по сторонам. Этот туман, он, кажется, что-то делал со мной, с моим разумом, проникал в голову и заполнял собой; иногда мне казалось, что я до сих пор сплю.

Постепенно сырая, чавкающая земля сменилась на твердый бетон, и я наконец смог обить об него свои измученные грязью ботинки.

«Могли бы и предупредить, что тут болото». Я был очень зол, ведь эти ботинки мне еще носить до зимы.

– Сергей Иванович, мы вообще сегодня дой…

Я не успел выразить возмущение, потому что перед моим носом совершенно из ниоткуда выросла огромная, неприступная каменная стена, мостом соединившая землю и ночное небо.

– О-хре-неть. – Я не смог сдержать эмоции, их была целая палитра: удивление, восторг и даже немного ужаса. Впервые в жизни я видел подобное строение.

«Нормальный такой заборчик», – эту фразу я предпочел оставить внутри собственной черепушки.

Гладкая поверхность стены не имела выступов, окон, даже камни лежали идеально ровно, один на другом, как кубики LEGO. Туман разбивался о зеркальную поверхность, рассеивающую лунный свет, и растекался в разные стороны. Мне захотелось дотронуться до этого «чуда», и я протянул руку.

– Не трогай! – вдруг резко вскрикнул инженер, увидев, что я собираюсь сделать.

Я, перепугавшись, резко отдернул руку, словно меня только что спасли от ожога, пару секунд, не понимая, что случилось, вопросительно смотрел в сторону Сергея Ивановича.

«Это шутка такая?» Но он явно не шутил.

– Прошу запомнить, это очень, очень важное правило – эту стену трогать запрещено. – Его глаза злобно блеснули, он говорил таким тоном, каким обычно учитель отчитывает школьника за непослушание.

Я не понимал, что происходит, ситуация была дурацкой и странной.

Сергей Иванович глубоко вдохнул, зачесал пятерней волосы на голове набок и, медленно выдохнув носом, заговорил:

– Я прошу прощения, поймите меня правильно, на стене нет отпечатков пальцев. Каждые два часа вокруг тюрьмы идет обход, стену подсвечивают, проверяют на наличие отпечатков. Если вдруг обнаружится хотя бы намек на чьи-то пальцы, поднимут тревогу, и начнутся проверки. В итоге вся стройка встанет минимум на сутки.

Мне все еще казалось это какой-то несмешной шуткой, но инженер был непреклонно серьезен.

Вдоль стены тянулась протоптанная тропинка, по которой мы и пошли. «Как в такой темноте можно разглядеть отпечатки или вообще что-либо?»

Мы шли минут пять, шум стройки постепенно оставался позади, все глуше доносилось эхо забиваемых в землю свай. Масштабы здания были невероятными, эта крепость никак не хотела заканчиваться; мне начало казаться, что мы никогда не попадем внутрь, пока Сергей Иванович резко не остановился и не повернулся к ней боком.

Я еле разглядел немного углубленную в каменную кладку дверь. Она была того же бледно-серого цвета, что и всё вокруг. Обычный кусок железного полотна на петлях с выпирающими цифрами кодового замка. Сергей Иванович нажал несколько цифр своими костлявыми пальцами, и механизм замка щелкнул, намекая на то, что мы можем войти. Инженер толкнул тяжелую металлическую дверь, и она провернулась на петлях. Я зашел вслед за ним. Теплый воздух ударил в лицо вместе с удушливым запахом плесени. Перед нами был узкий коридор, вдоль его стен висели овальные светильники, рассеивающие тусклый зеленоватый свет. Дверь с грохотом закрылась, я обернулся на звук и тут увидел обратную сторону дверного полотна. Оно было исписано сверху донизу мелкими буквами, сложенными в слова незнакомого мне языка. По углам двери сидели любопытные узоры, напоминающие древние символы из «Археологических загадок» по Discovery. Я хотел было спросить у инженера, что все это означает, но он уже ушел в глубь коридора, и я тут же поспешил за ним. Странные слова и узоры какое-то время еще стояли перед глазами, но тут я увидел Сергея Ивановича, ждавшего меня на распутье, и мысли о двери улетучились куда-то прочь. Коридор разделился на две части.

– Олег, не отставайте, пожалуйста, иначе заблудитесь. – Сказав это, он свернул вправо, и я последовал за ним.

В новом коридоре нас встретили узкие стены и низкий потолок, едва не задевающий макушку. Два человека не разошлись бы здесь, поэтому мы шли друг за другом. Должно быть, это сделано специально, чтобы легче было вести заключенных. Думаю, если бы я страдал клаустрофобией, это место свело бы меня с ума. Стены были выкрашены в унылый бежевый цвет, то тут, то там виднелись проплешины отвалившейся от сырости штукатурки, потолок был в желтых разводах и со вспученной побелкой, весь этот тоннель напоминал заброшенный бункер времен Второй мировой. По дороге я заметил на стене ярко-красную цифру 3, должно быть, номер коридора. Через какое-то время мы снова оказались на развилке, но теперь здесь было три пути. На этот раз мы пошли прямо. Коридор был шире предыдущего, и мы спокойно умещались здесь вдвоем. Тоннель извивался, поворачивал, иногда даже становился шире. Теперь цифра 14 красовалась на одной из стен, сразу после нее мы свернули, прошли метров сто и снова вышли на развилку; она была один в один как первая, даже запыленные лампы выглядели точно так же, мы свернули налево. От всех этих ходов и путей у меня разболелась голова.

– Простите, что это за лабиринты?

– В этой тюрьме такая противопобеговая система. Даже если заключенный каким-то образом сможет покинуть камеру и добраться досюда, то он обязательно заблудится. Здесь сотни разных вариантов пути. Один неверный поворот, и ты будешь месяц блуждать по этим каналам, а то и год, пока тебя не найдут.

– Как вы здесь ориентируетесь?

– Это моя работа. Я проектирую эти тюрьмы.

– А… А как же я? Как мне выходить наружу?

– Я бы вообще не советовал вам передвигаться по тюрьме без сопровождающего.

– В каком это смысле без сопровождающего? Я что, тут в роли заключенного?!

– Нет, вы здесь по найму, я же уже объяснял. Это тюрьма, здесь своя специфика, поэтому ваш ценник и проходит.

«Интересно, сколько еще раз он ткнет меня в этот ценник?»

Спустя поворотов десять-пятнадцать мы наконец вышли.

В тюрьме я был впервые, но почему-то все мне представлялось совершенно иначе. Мы находились в действующем крыле. Стены были полностью изрешечены металлическими прутьями – от пола и до самого потолка, в несколько рядов. Как бы иронично это ни звучало, но сравнить это все можно было с многоэтажным домом. Камеры находились вплотную друг к другу, разделенные лишь несущими кусками стены по бокам, сверху и снизу. Дурацкие светильники еле освещали помещение, глазам приходилось подолгу привыкать, чтобы разглядеть что-либо. Лишь какие-то темные силуэты и редкие движения в камерах говорили о том, что заключенные там есть.

Тишина стояла такая, что я слышал собственное дыхание. Лишь редкие звуки разбивающихся о бетон капель воды отражались от стен и разлетались по всему помещению эхом. Депрессивная обстановка; мне начало казаться, что в этой атмосфере даже дышать тяжело.

«За какие преступления попадают сюда?»

– Идемте, незачем останавливаться. Нам сюда. Вот, проходите, садитесь.

– Что это?! Рельсы?! Здесь?!

«Вы, блин, серьезно?»

– Тюрьма очень большая, вы же сами видите, передвигаться по ней приходится таким образом, привыкнете.

«Я боюсь представить, что же дальше».

Железная дорога начиналась прямо в крыле. В одной из стен был вырезан проем, из которого тянуло сквозняком и сыростью; у его подножья стояла небольшая шестиместная вагонетка вроде тех, что на американских горках. Никакого руля или его подобия, только очередное кодовое устройство. Мы сели, инженер вдавил несколько кнопок – поручни с шипением опустились, затем еще комбинация – впереди загорелся луч света; очередное нажатие – и вагонетка, издав противный скрип трущегося друг о друга железа, тронулась с места. Наконец мы не шли пешком. Дикая усталость ломала все тело: ноги гудели, руки отваливались, но зато сонливости как не бывало, ее пересиливало нахлынувшее любопытство. Я был в настоящем шоке.

«Так не бывает, я уверен, так в обычных тюрьмах не бывает».

Мы снова погрузились в тоннель, но на этот раз он был огромен, напоминал метро. Вдоль стен тянулись неоновые змейки, целыми рядами они уходили вглубь, подсвечивая все вокруг тусклым зеленоватым светом. Снова на пути попадались развилки. Пути расходились и сходились, этот лабиринт не заканчивался, мне казалось, что вот-вот откуда-нибудь вырвется Минотавр и перевернет наш маленький состав. По моим прикидкам, тюрьма была размером с небольшой городок. Скорость вагонетка развивала неслабую, из-за чего глаза без конца слезились, а в ушах стоял шум. Вдалеке показался лучик света, с каждой секундой он приближался, становясь все больше. Когда луч был совсем рядом, я прищурился, чтобы разглядеть, что это такое. Навстречу нам, стуча колесами по рельсам, ехала точно такая же вагонетка, заполненная пассажирами. Это были заключенные, я узнал их по робам вроде тех, что носили местные строители. Они промчались мимо нас, совсем рядом, буквально за секунду, взъерошив волосы и слегка качнув наш состав потоком встречного ветра.

Торможение было резким, со скрипом, в лучших традициях каруселей. Все вокруг напоминало станцию метро. Поручни поднялись вверх, и, поднявшись, мы ступили на длинную платформу. Мне даже понравилось это путешествие, по телу шли приятные адреналиновые вибрации.

– К утру-то хотя бы доберемся?

– Я понимаю, что много времени уходит на дорогу, но по-другому, увы, никак. Здесь все сделано так, чтобы заключенный не имел ни малейшего шанса выбраться. Тюрьмы совершенствуются каждый год, усиливаются, становятся более сложными, и все равно находятся такие, кто пытается сбежать.

– Сбежать отсюда? Как это вообще возможно?

– Невозможно, но когда у людей в запасе вечность, – тут он на секунду замолчал, словно осекся, лицо приняло задумчивый вид, – я имел в виду, пожизненный срок, то терять им, по сути, нечего; единственное, что им остается, – это смириться либо попробовать сбежать.

– Мне что, нужно бояться?

– Нет-нет, это крыло еще не запущено. Даже если каким-то чудом кому-то удастся сбежать, в чем я серьезно сомневаюсь…

– Ну чисто теоретически? – я никак не успокаивался, был слишком взволнован.

– Чисто теоретически что беглецу здесь делать? Выхода тут нет, прятаться ну тоже абсолютно бессмысленно, да и что ему может понадобиться от вас?

– Не знаю, возьмет в заложники.

– Не бойтесь, такого не будет. Пойдемте, вон там будет ваше рабочее место.

В этом крыле все было иначе. К платформе тянулся целый ряд невысоких бесконечных коридоров. Камеры здесь стояли не вплотную друг к другу, как в первом крыле, а на значительном расстоянии, да еще и в шахматном порядке, что-то вроде одиночек. Мне почему-то показалось, что я нахожусь где-то глубоко под землей, вдали от цивилизованного мира, среди безжизненных катакомб, не имеющих начала и конца.

– Это «коридор буйных». – Голос инженера отвлек меня от раздумий.

– Буйных?

– Да, тех, кто не хочет вести себя как полагается, пытается сбежать, нарушает дисциплину… Вот чертежи решеток, материал уже лежит возле каждой камеры, можно начинать.

«Ишь какой шустрый».

Я взял слегка потрепанный и засаленный от пальцев конверт и, развернув, с видом бывалого академика начал всматриваться в проект.

– Так, ага, ясно, это так, шаг, длина шва…

«Легко и просто, разберется даже чайник».

Но одна деталь меня все же смутила, и я задержался на ней.

– Есть вопросы?

– Да нет, в принципе все ясно. Должно быть, так отпечаталось просто.

– Нет, не отпечаталось, нужно делать все как на рисунке.

– Но тут решетки внутри камеры!

– Я же говорю, нужно делать, как в чертеже.

– Но зачем решетки внутри бетонной камеры?

– Для безопасности.

– Куда безопаснее-то?

Инженер смерил меня суровым начальническим взглядом. Этот взгляд был мне знаком. Именно от таких взглядов я и сбежал, когда решил зарабатывать на жизнь самостоятельно, без чужих указаний, правил, без унижений ради честно заслуженной зарплаты.

– Делайте, как указано в чертеже, и не задавайте вопросов.

Неслышно скрипя зубами, со слегка придурковато-виноватым видом я выдавил из себя лишь:

– Вам виднее, – и пожал плечами.

– Самое главное – это качество работы; мы будем проверять каждый пруток, чтобы быть уверенными в том, что никто не сможет сбежать! От этого, естественно, будет зависеть, будете вы работать или нет.

– Ясно. Ну, проверяйте, пожалуйста, я за себя не переживаю. А что насчет жилья?

– Да, конечно, оставляйте инструмент здесь, я покажу вам, где вы сможете расположиться.

Наконец я мог скинуть тянущий к земле груз. Руки почувствовали небывалое облегчение, и, немного размявшись, я последовал за Сергеем Ивановичем.

«Со светом здесь, похоже, все туго».

Светильники, висящие вдоль стен, то и дело мерцали, намекая на то, что электричество нестабильно, а значит, со сваркой будут проблемы. Я заглянул в одну из камер и был слегка ошарашен. Окон не было от слова «совсем», так что небо в клеточку – это роскошь, на которую местным постояльцам никогда, судя по всему, не заработать.

«Это что, кровать?»

Из стены торчала нетесаная деревяшка, зафиксированная цепями. Больше здесь мебели не было. Помещение размером с большую гардеробную больше напоминало предсмертную темницу для военнопленных, а не камеру заключенного.

От этих мыслей меня передернуло, и в голову снова стали закрадываться темные мысли. Внутренний голос повторял:

«Лучше бы ты спал дома».

Пока мы шли мимо этих жутких камер, я заметил на стене висящий телефонный аппарат, один из тех, что из-за ненадобности давно покинули улицы городов. Так вот куда они все делись.

Мы дошли до конца коридора и свернули налево. Перед нами возникла дверь. Инженер достал из кармана увесистую связку ключей и, сняв с нее один, отдал мне.

– Это что? Какая-то раздевалка?

– Сейчас это ваше жилье.

– А что, кроме меня, здесь никого не будет?

– Мы пришлем вам подсобника, сначала расположитесь, а как будете готовы, приступайте к работе. Все нужные материалы возьмете здесь, электрощитовая в середине коридора, если вы вдруг не заметили. Завтрак, обед и ужин по расписанию, оно у вас на двери. Столовая находится в последнем коридоре, прачечная там же, постирочный день в четверг. Если что-то нужно, вдоль коридоров висят телефонные аппараты и коды. Мой код 347, набираете, и я на проводе. Вроде бы все. Может, есть какие-то вопросы?

– Я так понимаю, что я здесь безвылазно? На улицу вообще не попаду? Где мне курить? Как ходить в магазин? Как я должен видеться с женой?

– Что вы заладили, ей-богу, мы же вас тут не в плену держим. Каждое воскресенье у вас законный выходной, мы будем вывозить вас в город. Лучше запасайтесь сигаретами сразу на всю неделю, как и всем остальным. Но у нас строго с алкоголем, сами понимаете. Курить можете где угодно, только окурки, пожалуйста, выкидывайте в урны, они тоже тут есть. Еще что-нибудь?

– Когда увижу деньги? – этот вопрос всегда приходит в голову первым.

– За первую смену, как и договорились, отдаем сразу. Если сработаемся, то оплата раз в неделю, перед выходным. В любом случае мы сначала посмотрим на качество вашей работы. Извините, мне нужно идти, дел выше крыши, а времени… – Он пошел к выходу и, обернувшись, сказал напоследок: – Если еще какие вопросы будут, звоните по коду.

Спина инженера скрылась за дверью, оставив меня в полном одиночестве.

Железная кровать с пружинами и «уставным» матрасом стояла в углу, в центре комнаты закрепился большой, неподъемный с виду стол, на нем уместились ламповый телевизор, электрочайник, микроволновка и посуда для одного человека. Еще из мебели здесь затесалась парочка угловатых табуретов и стеллаж с книгами и тетрадями. В общем, безвкусно, неуютно, но практично.

«Спасибо, хоть не в камере разместили».

Меня ужасно клонило в сон, работать прямо сейчас не представлялось возможным. Настенные часы показывали пять утра. «Совсем скоро проснется Алина. Черт, я забыл отправить ей координаты! Она даже не знает, где я и что со мной».

Я достал телефон и почему-то совсем не удивился тому, что на экране не было ни одной палочки сети. Лишь в одном углу получилось поймать ее, когда я походил по комнате.

«Лучше написать СМС».

«Родная, я согласился на работу, заработок хороший, работа в тепле, единственное плохо, что не в городе, поэтому придется жить на объекте, выходной только в воскресенье, надо потерпеть. Сеть не ловит, так что буду звонить, как получится. Люблю тебя». «Отправить».

«Так, теперь вздремнуть часик и начинать. Надеюсь, белье свежее».

* * *

Работа в принципе несложная. Я неплохо справился с первой камерой. «Конечно, бред полный – решетить все вокруг, включая стены, но какая мне в принципе разница, лишь бы платили».

Я так давно сидел без дела, что теперь моего энтузиазма хватило бы на целую бригаду. Я кайфовал, во‐первых, оттого, что наконец отдохнул, а во‐вторых, для меня работа руками в радость, особенно если она получается. Мне всегда казалось, что так лучше, чем сидеть увальнем в кресле и тыкать мышкой, заполняя всякие отчеты и составляя графики продаж.

Я погрузился с головой и не заметил, как прошло несколько часов. Казалось, во всей тюрьме нет ни души, тишина здесь была за старшего, разве что стены звонко отражали звуки моих инструментов, разнося их эхом по всему коридору, а когда я останавливался, чтобы передохнуть, замолкали и они.

«Ау! ауу-уу-у…» – мой голос словно засасывало в трубу.

«Э-хэ-хэй! Хэхей-хэй-ээй».

– Дзыыыынь-дзыыыыынь, – вдруг раздался звонок где-то позади меня. От испуга я подскочил и выронил из руки держатель электрода.

«Мать вашу, зачем так пугать!»

Пузатенький серый телефон на стене разрывался, с каждой секундой казалось, что звон становится все сильней, он требовал внимания.

Я не спеша снял трубку и поднес ее к уху. Сквозь помехи и щелчки где-то вдалеке раздался голос:

– Обед, – и сразу же положили трубку.

Я не успел понять, был голос мужским или женским, прием просто отвратительный.

«Эти старые аппараты давно пора было переплавить на гвозди». Отложив весь инструмент в сторону, я направился туда, где, по словам Сергея Ивановича, находилась столовая.

Помещение было не намного больше моей комнаты. Стены выкрашены в тошнотно-зеленый цвет, в углу из стены торчала раковина, а рядом с ней – окно приема грязной посуды, которое было закрыто так, чтобы пролезал лишь поднос с тарелкой. Два больших металлических стола тянулись вдоль стен, и еще один стоял посередине. Под потолком поселилась колонка, из которой еле слышно пело радио. Играла какая-то старперская радиоволна вроде тех, что слушают пенсионеры, копаясь в огороде. Под радио висел еще один телефонный аппарат.

«Веселое местечко. Здесь можно было бы снимать неплохие хорроры».

– Эй, есть кто? – Никто не ответил, из живых здесь, по ходу, был только паук, вивший свои узоры на музыкальной колонке, но общаться с ним мне сегодня не хотелось.

«Неужели я один работаю в целом крыле?»

На среднем столе стоял поднос с двумя тарелками, от которых тянулся обжигающий ароматный пар. Пахло рыбным супом и картофельным пюре, желудок резко начало сводить от голода, и я проглотил слюну.

Вполне сносная еда, если бы не хлеб, годившийся на сухари.

Тун-турун-туду-ту-дун – пришла СМС: «Извините, ваше сообщение не доставлено».

«Ну класс, и как я должен сообщить Алине, где я?! Она же жуткая паникерша, нужно будет срочно решить этот вопрос».

Прикончив обед и поставив поднос, я отправился обратно на свое рабочее место.

Наполненный желудок не позволял мне быстро идти, я пошарил по карманам в поисках сигарет, но потом вспомнил, что последнюю скурил перед тем, как ехать сюда.

До первой камеры, которую я закончил, оставалось метров пятьдесят, когда вдруг я заметил человеческий силуэт. Он стоял на месте и не двигался. Из-за плохого освещения было не разобрать, кто там, но судя по росту, это был не инженер. Мне стало немного не по себе.

«Зэк? Да вряд ли».

Я специально начал шагать как можно громче, чтобы пришелец услышал меня и начал подавать какие-то признаки жизни, но он стоял по-прежнему на одном месте, словно статуя. Силуэт принадлежал мужчине, я понял это, когда до него оставалось шагов двадцать. Он стоял боком ко мне и молча смотрел внутрь камеры, которую я только что закончил. Человек был одет в робу, но не ту, что носят здесь зэки. Это была одежда обычного работяги, вроде той, что мужики хранят у себя в гаражах. Засаленный камуфляжный китель в заплатках, брюки на подтяжках и стоптанные кирзовые сапоги. На нос опирались большие круглые окуляры, а половина лица обросла небрежной седой щетиной.

«Вылитый наш мастер из училища. Такой же самобытный и застрявший где-то глубоко внутри собственных мыслей; должно быть, тоже пьет не просыхая».

Я подошел уже так близко, что можно было бы вытянуть руку и коснуться его плеча.

– Кхе-кхе, день добрый.

– А? О, здрасьте. Виктор. – Мужчина протянул мне свою руку.

– Олег. Вы ко мне?

– Вы сварщик? Тогда да. Я слесарь, меня к вам на помощь отправили. – Он шепелявил из-за отсутствия передних зубов.

– Здорово, я уж думал, от одиночества здесь с ума сойду…

– Ой, ерунда, привыкнете. Я поначалу тоже так думал, а сейчас уже по барабану…

– Ну, что скажете? – вопросительно посмотрел я в сторону камеры.

– А что тут скажешь, молодец, сделано все хорошо, а теперь я буду помогать, и будет еще лучше. – Прозвучало это почему-то не так позитивно, как должно было.

– Приступим?

Мы начали работать. Вдвоем и вправду пошло быстрей. Мужичок знал свое дело, и мне не приходилось тратить время на объяснения.

– Вить, можно же на «ты»? Перекурим?

Он согласно кивнул и отложил инструмент.

– А у тебя не будет сигаретки, а то закончились, – я показательно постучал по карманам.

Витя протянул мне пачку, я хотел было взять одну, но он жестом разрешил мне забрать все оставшиеся.

– Спасибо! А то я не подготовился…

– Бывает.

Мы начали пускать клубы едкого дыма, наслаждаясь его пагубным влиянием. Сделав пару затяжек, я решил, что пора начать прощупывать почву:

– А ты давно здесь?

– Двадцать четыре года.

– Что?! – Из моих легких вырвалась белая струя дыма и, поднявшись к потолку, превратилась в мутное облако. – Как двадцать четыре? Сколько тогда эта тюрьма уже строится?

– Черт его знает… Когда я сюда устроился, она была такой же огромной, как мне кажется. Я, честно говоря, не в курсе. Лет пятьдесят-сто.

– Ничего себе. То есть я столько лет живу и ни разу не слышал об этой тюрьме? Подожди-ка, а деревня?

– А что деревня?

– Почему она тогда заброшена? Люди же могли работать здесь, на стройке, зачем им было забрасывать свои дома?

Витя пожал плечами и затушил окурок о стену.

Докурив, мы начали работать, но я продолжал лезть с расспросами:

– А ты будешь жить со мной?

– Нет, я здесь только на подмогу, на мне еще три крыла висят.

– Три крыла? Когда же ты все успеваешь, ночью?

Он не ответил.

– Но почему тут больше никого, кроме меня?

– С этими вопросами не ко мне. – Похоже, он не особо желал болтать.

– Ну ладно, скажи хотя бы, как здесь с оплатой?

– Нормально все.

– Вовремя? Без обмана?

– Угу.

Я снова было открыл рот, но он решил не дожидаться и перебил меня на полуслове:

– Если выполняешь свою работу как надо и соблюдаешь все правила, то с оплатой проблем не будет. Вообще проблем не будет. Подай-ка мне вон ту железяку.

– А что за правила? – я подал Виктору металлический пруток, а сам принялся варить.

– Ну те, что в договоре.

– В каком договоре?

– Ну договор подряда, который ты подписывал.

– Я ничего не подписывал. – Я продолжал варить и не заметил, как он отложил инструмент, поднялся с корточек и уставился в мою сторону.

– То есть как не подписывал?!

Подняв маску, я увидел пялящиеся на меня сквозь толстые стекла глаза: два глубоких, иссушенных до основания колодца, в уголках которых залегли глубокие морщины.

Вите было на вид лет шестьдесят, но глаза старили его еще на пару десятилетий. Казалось, что вся жизнь была высосана из них до самого дна. Я смотрел и не мог оторваться, нелепое молчание затянулось.

– Олег, Олеженька, милый! – Он резко изменился в лице, кадык его нервно задергался.

Он сделал шаг навстречу, я – шаг назад. Казалось, что из осушенных колодцев проступила влага.

– Ты чего?!

Он продолжал наступать, руки постепенно потянулись кверху, по-видимому, собирался обнять, но я своим видом дал понять, что не стоит.

Тут он резко остановился, и лицо его помрачнело.

– Послушай меня. Я скажу один раз и очень тихо, а ты запомни. Пожалуйста, запомни, обещаешь?

Я молчал. Ситуация была очень дурацкая, мне хотелось, чтобы это скорее закончилось.

«Еще и напарника психованного подсунули».

– Обещаешь?! – уже более напористо продолжал Виктор.

Я кивнул.

Он начал шептать:

– Хорошо выполненная работа – не всегда хорошо; иногда тот, кто ее оценивает, оценивает всю твою жизнь. – Голос его дрожал, не отворачивая от меня взгляда, он кивнул в сторону камеры, которую я сделал до его прихода. Это был намек странный, совершенно непонятный. Мужик был встревожен, я чувствовал, что он искренен, но это ничего не меняло, я все равно не понял, что он имеет в виду, не хотел даже думать об этом. Продолжили молча.

Мы сделали еще одну камеру. Я варил, а Витя резал, зачищал швы, придерживал прутки. От непривычки спина уже начинала гудеть, как старый несмазанный механизм, да и неполноценный сон давал о себе знать. До ужина оставалось полчаса, когда я решил, что можно на сегодня заканчивать, нужно еще было собрать инструмент.

– Ну что, на сегодня хватит, я думаю?

– Да, пожалуй, достаточно, – согласился Витя и начал вытирать руки о засаленные штаны. – Ладно, я пойду, мне в другое крыло еще добираться, я там трубу с утра перекрывал, нужно было герметиком замазать, думаю, он уже высох.

Он ушел, а я начал собираться. Не знаю, что меня дернуло, но я решил пройтись, посмотреть все швы.

От вида проделанной работы глаза радовались, душа пела.

«Руки еще хоть куда».

«Так, а это что?!»

Витя так сильно отшлифовал один пруток, что снял часть сварки; самое интересное, что это было сделано в таком неудобном и плохо заметном месте, что не сразу обратишь внимание. Все это выглядело немного подозрительно. Как будто он специально накосячил.

В голове сразу вспомнились слова инженера: «Мы будем проверять каждый пруток».

«Так оставлять нельзя». Я взял в руки «держак» и быстренько все исправил.

Раздался звонок. Уже знакомый голос в трубке сообщил, что ужин ждет меня. Через пять минут я сидел за столом.

«За весь день никакой связи с Алиной».

Это ужасно меня тревожило. Обычно, если я хотя бы на час задерживался где-то, телефон заполняется кучей СМС вроде: «Ты куда пропал?»

Если ответ не поступал, то дальше шло: «Ты живой?! Я волнуюсь». Еще спустя некоторое время: «Я звонила твоей маме, она тоже не в курсе, где ты! Почему не берешь трубку? Почему ты так со мной поступаешь!»

И все в таком духе.

Мне срочно нужно было связаться с женой.

– Приятного аппетита, – раздался голос сзади.

От неожиданности я подскочил и ударился коленом о столешницу. Кусок хлеба попал не в то горло, вызвав кашель. Сергей Иванович принялся хлопать мне по спине.

– Извините, что напугал.

– Да уж, вы прекращайте так подкрадываться, можно приступ словить от таких появлений.

– Еще раз прошу прощения, вы закончили?

– Практически, а что случилось?

– Ничего, все в порядке. Мы проверили вашу работу.

– Уже?

– Да, мы не стали вас отвлекать; в общем, все хорошо, вы нам полностью подходите.

– Спасибо. – Я потянулся за чаем, чтобы успокоить горло.

– Нам нужно подписать договор на ваши услуги.

– А это обязательно?!

Мне невольно вспомнился Витя с его странным поведением.

– А что, есть какие-то проблемы?

– Ну-у, проблем нет, но я не вижу смысла в договорах, я пообщался с Виктором, он меня успокоил, сказал, что с оплатой у вас все хорошо, без обмана.

– С Виктором, значит, пообщались. Угу, он еще что-то говорил?

– Нет, а должен был?!

– Нет, в принципе ничего. Нам нужен договор для отчетности. Понимаете, директор все привык делать по-правильному, официально. Нам нужно все провести по бухгалтерии, плюс вы должны расписаться в неразглашении, сами понимаете, тюрьма, заключенные, все очень серьезно.

«Вроде бы говорит разумные вещи, но почему мне так не по себе от этого договора?»

– Давайте так, вы оставите бумаги, я после ужина почитаю, если все так, то с утра заберете подписанные.

– Как угодно. – Инженер положил на стол небольшую стопку плотно сложенных бумажек и направился к выходу.

– А как насчет расчета за сегодня?!

– Пардон, вот держите, – он протянул мне несколько купюр, – приятного вечера.

– И вам.

Я пересчитал, оказалось чуть больше, чем было обещано, я хотел догнать его, но потом подумал, что это неспроста.

«Подмазываются. Что ж, пускай, я не против».

Закончив с ужином и вернувшись в свою комнату, я попытался позвонить Алине, но дозвон, как назло, не шел; тогда я снова отправил СМС. Затем принял горячий душ и завалился на кровать. Немного помяв спиной дубовый матрас, я погрузился в чтение условий договора. По телу растекалась приятная усталость, сон потихоньку начал снова подползать, наливая веки свинцовой тяжестью.

Пропустив вступление с описанием требований к работе, техникой безопасности и прочей типовой писаниной, я перешел к главному – к условиям:

– Подписав данный договор, подрядчик дает свое согласие и обязуется полностью выполнять требования тюрьмы номер 563.

– В случае невыполнения подрядчиком одного из правил руководство тюрьмы имеет право применять любые штрафные санкции по отношению к виновному.

«Что за санкции?»

– Правило 1: любая информация, прямо или косвенно касающаяся тюрьмы, – конфиденциальна. Правило номер один работает как вне тюрьмы, так и на ее территории.

– Правило 2: никто не имеет права распространяться о местонахождении исправительного учреждения.

– Правило 3: вся информация, полученная вами внутри тюрьмы, не должна быть известна никому, кроме вас и лица, допустившего вас к работам.

– Правило 4: никогда и ни при каких обстоятельствах вы не должны контактировать с заключенными.

– Правило 5: передвигаться по тюрьме, кроме мест проведения работ, без сопровождающего или разрешения руководителя работ – запрещено.

– Правило 6: запрещено употреблять спиртные напитки.

– Правило 7: запрещено разрывать договор в одностороннем порядке ранее указанного срока.

– Правило 8: …

«Вот так да. В этом договоре правил больше, чем статей в уголовном кодексе. Хотя чему я удивляюсь? Режимное же предприятие. С другой стороны, что мешает их выполнять? Единственное, что меня смущает, – это сроки. Там, где они должны стоять, – пропуск. Ну и слова о том, что руководство тюрьмы может применять «любые санкции», звучит так, будто они прямо тут расправятся с тобой без суда и следствия. Вот почему все ходят проглотив языки».

Я отложил договор до утра, нужно было переспать с мыслями обо всем этом. Я выключил свет в комнате и заполз под теплое ватное одеяло. Не успел закрыть глаза, как сразу же провалился в мир снов. Усталость не дала мне и шанса на то, чтобы полежать, уставившись в потолок, и мысленно поплавать в глубоких каналах моего разума.

Дзы-ы-ы-нь… Дзы-ы-ы-нь… Из коридора доносились противные звуки телефона.

Я не сразу понял, что происходит, мне казалось, что звонит какой-то будильник.

«Блин, неужели уже утро?»

Чувство разбитости и неразгруженной до конца усталости говорило об обратном. Кое-как протерев глаза и немного раскидав по углам сон, я начал соображать. Достав из-под подушки мобильный, я глянул на часы. Цифры показывали два часа ночи.

«Черт вас дери, мне вообще дадут поспать? Вторая ночь подряд…»

Дзы-ы-ы-нь… Дзы-ы-ы-нь… Я ждал, пока телефон не заткнется. Прошло около минуты, но, судя по всему, он не собирался успокаиваться. Зажав голову между матрасом и подушкой, я попытался расслабиться и снова уснуть, но ничего не выходило. В итоге сдавшись, я направился в коридор, откуда доносился этот мерзкий шум.

– Алло!

– Алло! Алло, Максим, Максим, – воспаленный нервами голос принадлежал мужчине, – Максим, хватит звонить матери, ты уже всех достал!

– Прости… те. – Я пытался говорить, но на другом конце провода меня перебивали:

– Ты что такой тупой! Мать не собирается тебя прощать, и я тем более! Больше никогда не звони, ты меня понял?!

– Вы ошиблись номером!

– Заткнись! – Он перешел на крик.

– Послушайте, вы ошиблись.

– Заткнись! Заткнись, урод! – орал на том конце неуравновешенный абонент, да так громко, что я оторвал трубку от уха и через секунду повесил ее. Наступила долгожданная тишина.

«Господи. Что это за хрень сейчас была?»

«Этот Максим явно наделал дел».

Я не хотел даже думать о том, что сейчас произошло, и как можно скорее вернулся обратно в кровать.

Сон уже не шел. Я пытался расслабиться и отпустить мысли, но голос мужика продолжал звучать внутри моей головы.

«Заткнись! Заткнись!» – вопил он, и я представлял, как все это выглядит на том конце провода. Со временем голос начал отдалятся, он становился тягучим, менялся в интонации, я наконец уснул и проспал уже до будильника.

* * *

Работа в помещении – это, конечно, хорошо, ни дождя тебе, ни ветра, ни палящего солнца. Здесь всегда плюс двадцать и без осадков. Все вокруг пропитано запахом сырого камня, по коридорам гуляет беспокойный сквозняк, а тюремные лампы освещают стены тяжелым фосфорным светом. Если не следить за временем, никогда не поймешь, который час, день, время года.

Мы с Виктором работали над четвертой камерой, когда к нам подошел инженер и попросил меня пройтись с ним.

– Ну что, готовы подписать?

– Почти. Есть пара вопросов.

– Задавайте.

– Первое – касаемо штрафных санкций.

– Вас что-то не устраивает у нас?

– Да пока что все хорошо. Почему вы спрашиваете?

– Если все устраивает, зачем вам нарушать наши правила; может, стоит задуматься о том, чтобы отказаться от работы, пока не поздно?

– Да не хочу я отказываться, просто интересуюсь…

– Поймите, у нас здесь все очень, очень серьезно и отлажено. Одна глупейшая, казалось бы, ерунда может спровоцировать ряд всяких проблем. Мы придумали правила не по причине того, что нам так захотелось. Здесь так надежно и спокойно лишь потому, что когда-то кто-то допустил те или иные ошибки, а на их почве уже зародились определенные нормы. Всем нам будет лучше, если мы будем просто следовать инструкциям, вот и все.

– Понял и согласен с вами.

– Что еще?

– В договоре не указаны сроки.

– А вы сколько собираетесь у нас пробыть?

– Я, честно говоря, думал о месяце.

– Месяц? – Он остановился. – Ну, знаете, это не разговор, вы же видите, сколько тут работы, а что вы успеете сделать за месяц?

– Ну просто, понимаете, я не привык так, вдали от жены, от людей, да еще и не разговаривать ни с кем целыми днями, с ума сойдешь!

– Мы не запрещаем вам общение. Вы можете говорить со мной, можете говорить с Виктором. Просто с Виктором нужно придерживаться правил конфиденциальности; например, этот разговор, как и любой другой, должен полностью оставаться… – он несколько раз показал пальцем на меня и на себя.

Мы прошли несколько камер молча; должно быть, эти паузы давались мне, чтобы переваривать услышанное, проникнуться сладкими перспективами, затем он снова заговорил:

– Я, возможно, ошибаюсь, но, по-моему, вы сюда приехали посреди ночи явно не потому, что у вас все в порядке.

«К чему это ты клонишь?»

– Ну заработаете вы за месяц, а дальше что?

– Буду искать другую работу, в городе.

– И много заказов у вас обычно с таким стабильным и, как мне кажется, неплохим заработком?

Я молчал. Мы шли и шли по коридору, затем свернули в другой, а потом и в третий.

– Пока мы с вами прогуливаемся, вы прикинули, сколько здесь камер без решеток?

– Не считал…

– В любом случае вы сами понимаете, какой здесь большой объем. А если вы подпишете с нами договор, ну-у-у, скажем, для начала на восемь месяцев… – Я взглянул на него с видом: «Восемь месяцев, ты серьезно?»

Он продолжал:

– …То я могу вам дать слово, что выпрошу для вас повышение зарплаты уже через месяц! Как вам такой расклад?

«Вот ведь хитрожопый какой, знает, на что жать, как крутить».

Я промолчал; не стоит давать ему повод быть уверенным в собственных словах о моей безысходности. Я мог отрицать сколько угодно, но на самом деле был готов на любые условия ради хоть каких-то денег.

– У вас тут сеть не ловит, я жене даже позвонить не могу.

– Любой из служебных аппаратов, висящих в коридорах, может дозвониться в город. Наберите 336, затем номер и звездочка и сможете позвонить.

– А принимать звонки смогу?

– Принимать, к сожалению, не получится, номера тюрьмы высвечиваются как неопределенные.

– Но ночью звонил какой-то мужчина!

– Да? Странно, и что хотел?

– Понятия не имею, по ходу, ошиблись номером.

– А, ну так это бывает! К каждому аппарату привязан номер, просто он не высвечивается, но если подобрать верный код, то, конечно, можно дозвониться. У нас такое случается периодически. Люди просто путают цифры и случайно попадают к нам.

– Ясно. – Увлекшись беседой, я не заметил, как мы вернулись обратно к моей комнате.

Инженер достал из нагрудного кармана шариковую ручку и протянул ее мне. Я решил еще раз, прежде чем будет слишком поздно, напоследок перечитать договор, вдруг глаз зацепится за что-нибудь.

«Почему Витя тогда так отреагировал на мои слова о том, что я до сих пор ничего не подписывал?»

В графе «сроки работ» мы прописали восемь месяцев. Нигде не было указано моих паспортных данных или прописки; по сути, договор не имел силы, я подумал: «Почему бы тогда не подписаться чужим именем?» Так я и сделал.

– Вот и славно! Копию оставляю у вас. Ну не будем терять время, работа не ждет. Я, с вашего позволения, удаляюсь.

Пока я отсутствовал, Витя наделал целую кучу заготовок, и я быстро включился в работу.

– Я подписал договор, – ехидная улыбка невольно растянулась на моем лице.

Думаю, я сказал это, чтобы позлить своего напарника, который в прошлый раз чуть не подставил меня. Виктор молчал.

«Должно быть, он сильно расстроен тем, что меня взяли; наверняка грел это место для кого-то из своих».

Мы продолжили молча.

Когда Витя придерживал пруток, я случайно заметил, что у него на обеих руках отсутствуют безымянные пальцы.

«Почему я не заметил это в прошлый раз?»

Пальцы были обрублены под самый корень, такое я видел первый раз в жизни.

– Давно у тебя пальцев нет?

– Что?

– Я говорю, что с пальцами?

– Отрезал болгаркой.

– Болгаркой?!

– Да. – Голос у него раздраженно вибрировал. Виктор явно не желал общения.

«С вопросами к нему сегодня лучше не лезть».

До самого обеда мы проработали в тишине.

Сегодня мы обедали вместе с Виктором; он сел напротив меня и, уставившись в тарелку, начал хлебать горячий суп. Он ел очень быстро, явно не пережевывая, а как только закончил, сдал грязную посуду и ушел прочь. Он вел себя чересчур раздраженно, это немного выводило меня из себя, но я старался не обращать внимания. После обеда я решил позвонить Алине, она наверняка очень волнуется. Я подошел к одному из аппаратов и, сняв трубку, начал нажимать пальцами клавиши с затертыми от времени цифрами. Спустя полминуты гудков наконец послышался родной голос:

– Алло, – в этих дурацких телефонах одни помехи.

– Привет, родная, это я.

– А, привет, как дела? Куда ты пропал? Почему номер не отображается? – Из-за шипения ее голос звучал так же монотонно и неразборчиво, как тот, что постоянно напоминает мне о приеме пищи.

– Все хорошо, здесь сеть не ловит, дозвониться можно только со стационарного телефона, и они не определяются. Ты-то как? Соскучилась?

– Я нормально.

– Я подписал договор на восемь месяцев. – Ну все, сейчас она мне закатит истерику.

– Хорошо.

«Что? Хорошо?»

– Ты даже ничего не скажешь?

– А что мне нужно сказать?

– Ну хотя бы спросила бы меня, почему я решил здесь остаться, поинтересовалась бы, чем я занимаюсь! В конце концов, тебе вообще плевать, что ли?! – я взорвался.

Это не было похоже на наше обычное общение, с ней явно что-то не так.

– Ты хочешь со мной поругаться?

– Нет, не хочу, я хочу… Я просто не понимаю, почему ты так странно реагируешь?

– Как мне нужно реагировать? Ты нашел работу, я рада, что у нас наконец будут деньги.

– Деньги? Деньги?! Это все, что тебя волнует?

– Нет, не все. Позвони, когда будешь поспокойнее.

Гудки.

«Как же ты…»

Она никогда раньше не бросала трубку.

* * *

Дни играючи передавали эстафету друг другу, но я замечал лишь, как меняются цифры в телефоне. Алине я больше не звонил. Внутри меня, где-то в области груди, поселилась обида, она была такая увесистая и прилипчивая, что никак не хотела уходить.

«Думаю, пару дней без общения приведут ее в чувство».

Я понимал, что веду себя как сопливый подросток, но ничего не мог с собой поделать. Это сильно давило на меня, ведь я ужасно скучал без ее голоса; думаю, она тоже. «Надеюсь, в выходной, когда я приеду домой, все вернется на прежние места».

С Виктором мы работали не покладая рук, камера за камерой. С тех самых пор, как я подписал договор, мы практически не общались. На мои попытки заговорить с ним он лишь огрызался или делал вид, что не замечает меня, и начинал шуметь инструментом.

В последний день перед выходным, когда мы добивали двенадцатую камеру, зазвонил телефон. Я посмотрел на часы и, убедившись, что до ужина оставалось еще минимум два часа, продолжил работу. Витя не последовал моему примеру и, как обычно, вытерев руки о штаны, направился прямиком к аппарату.

– Да, – сказал он, сняв трубку.

– Когда? Нет, еще не закончили, понял, хорошо. – Разговор был коротким; кажется, он получал какие-то распоряжения.

Я доваривал последний пруток, когда он подошел ко мне.

– Нужно съездить в северное крыло, там труба лопнула, ты ведь умеешь варить трубы?

Я утвердительно кивнул.

– За тобой пришлют сопровождающего, а я съезжу за ключами, возьму и сразу к тебе, без них там воду не перекрыть.

– Ладно. – Я отвернулся и принялся доделывать работу.

Витя собрал свой инструмент и, водрузив на плечи рабочий рюкзак, отправился к платформе. Послышалось лязганье железа, стук колес, было слышно, как вагонетка тронулась и исчезла в тоннеле. Я закончил, проверил работу на качество и принялся сворачивать аппарат. Пока наматывал кабель, вдалеке послышался звук приближающегося состава. Через полминуты новая вагонетка афишировала свое прибытие противным скрипом тормозов. Я достал из кармана пачку сигарет, Витя поделился со мной своими запасами, разумеется, с условием возврата. Достав одну и раскурив, я облокотился на только что сваренную решетку и принялся ждать, когда за мной придут. Но никто не шел. Я тянул сигарету до тех пор, пока в легкие не просочился горький дым тлеющего фильтра, и только после этого направился в сторону железной дороги.

На платформе меня покорно ожидал вагончик с сидящим впереди лысым человеком в угольно-черном костюме тюремного охранника. Он уставился вперед, в беспросветную пустоту тоннеля, поэтому я видел лишь его затылок.

– Здрасьте, вы за мной?

Он не проронил ни слова – должно быть, здесь за молчание доплачивают. Человек нажал несколько цифр, и поручни с шипением поднялись вверх. Пытаться задавать еще вопросы смысла явно не было; я уселся на ближайшее ко мне протертое сиденье. Поручни опустились, и наш состав начал набирать скорость, приближаясь к тоннелю.

Мысленно я уже находился дома. Прокручивал в голове, какой будет встреча с женой. Я тысячу раз пожалел о том, что повысил на нее голос, и уже готовил извинительную речь. Ехали долго, за всю поездку лысая голова ни разу не повернулась, иногда мне казалось, что его подменили на манекен, жуть, конечно, полная. Путь извивался, мы то и дело пересекали функционирующие секторы с неисчислимым количеством камер. Я поражался размаху этого строения, ему не было конца и края. Немного погодя мы наконец свернули в крыло, которое, судя по всему, только недавно построили. Отверстия в стенах демонстрировали пустые камеры без решеток.

«Вот черт, да тут на всю жизнь работы одному человеку; надеюсь, они не думают, что я собираюсь этим заниматься. В конце концов, должны же быть еще люди…» Но пока я был знаком только с Витей.

Наконец мы въехали в технический тоннель, и вагонетка заметно сбавила скорость. Вдоль стен тянулись жирные черные шланги с проводами внутри. Повсюду торчали кривые трубы, краны и задвижки с ускользающим из них горячим паром. Из разных уголков доносились глухие стуки, шипение и дребезжание. Мы остановились. Поручни поплыли кверху, а вместе с ними поднялся и лысый манекен. Он ступил на узкую бетонную дорожку, тянущуюся вдоль всего тоннеля, и подошел к выпирающей из стены круглой задвижке. Повернув ее, он жестом предложил мне пройти внутрь, а сам вернулся в вагонетку. Я не стал ждать особого приглашения и, схватив инструмент, подошел к двери с надписью «Бойлерная». Дверь легко поддалась, и я зашел внутрь.

Сразу на входе вниз уходила пологая лестница, у основания которой уже виднелся небольшой слой воды. Лампы на потолке освещали помещение тусклым желтым светом, создавалось ощущение, что я внутри старой фотографии. Почти все пространство занимали солидных размеров пузатые бойлеры, соединенные между собой трубами. В воздухе висел типичный для таких мест запах сырости, тепла и ржавчины.

Уровень воды медленно поднимался, где-то неподалеку журчало.

«Где, блин, Витя со своими ключами?»

Я спустился по лестнице и сделал шаг, подошва моих ботинок моментально оказалась в воде, но мне повезло, что она была резиновой и довольно толстой, поэтому ноги оставались сухими. Я начал аккуратно продвигаться вперед, водя глазами по округе в поисках причины потопа. Покрытые солидным слоем пыли манометры, задвижки, змеевидные трубы отбрасывали затейливые густые тени. Лампы освещали только половину помещения, остальная его часть покоилась под темной вуалью, позволяющей рассмотреть лишь его мрачные очертания.

Я провел визуальный осмотр всего, чего касались электрические лучи, но не нашел течи. Переступив световой порог, я начал погружаться в темноту.

«Дебильный телефон, почему я купил именно тот, в котором нет фонарика?»

Вся эта ситуация казалась мне очень глупой, хотелось спросить кого-нибудь: «Что я здесь делаю?» Но это было лишним, никто же не ответит…

Звук становился громче, текло где-то у стены, за стоящими вплотную друг к другу бойлерами. Я начал протискиваться между ними, стараясь не коснуться горячих труб. Шум воды постепенно усиливался, как и ее поток, ботинки все-таки промокли, и внутри них начало хлюпать, еще чуть-чуть – и я погружусь в воду по лодыжки.

«Варить теперь будет одно удовольствие».

Проход сужался, сварочник приходилось опускать ниже к воде, чтобы он мог пролезть между стенками этих необъятных бочек. Я уже почти добрался до нужного места, как вдруг споткнулся обо что-то и начал падать, машинально ухватившись за трубу; я не сразу понял, что по ней идет горячий пар. Боль была адской, резкой, она молнией распространилась по всему телу, словно заряд электричества, заболело даже в висках.

– А-а-а, твою же мать! А-а-а, чтоб тебя, сраная труба, сраная тюрьма, всех вас в жопу!

Кожа моментально покраснела и начала вздуваться пузырями, из глаз потекли слезы.

«Все, на сегодня хватит!»

Я развернулся и уже собирался идти обратно.

– Хыр-хыр-хыр-хы, – раздалось откуда-то вдруг.

Я остановился и прислушался, но звук пропал, пока я снова не взглянул на свою ошпаренную руку.

– Хыр-хыр-хыр-хы-хара-ра-ра-рар, – это был какой-то хрюкающий смех, напоминающий лай гиен, про которых я недавно смотрел передачу по каналу Discovery.

Звук не прекращался, он доносился из-под бойлера, где, судя по всему, и была течь. Там явно кто-то был. Я быстро начал стрелять глазами по сторонам в поисках того, что могло бы помочь мне защититься от неизвестного, но ничего не попадалось. Между тем жуткий смех не прекращался; кажется, тот, кто его издавал, чувствовал мой страх и издевательски продолжал.

– Кто здесь?! – начал я кричать на бочку. Но бочка не ответила мне.

– Смешно тебе?! – Я старался не дрожать голосом, но получалось у меня так себе.

– Э-хы-хы-хыр-хыр, – это не прекращалось, пока я не начал приближаться.

– Слышь, ты чего ржешь-то? Смешно, когда кому-то больно? Вылазь тогда, вместе посмеемся!

Страх полностью овладел мной, но показывать этого не стоило; я старался пересилить себя, даже забыл о больной руке и о сырых ногах. Этот смех или то, что было похоже на смех, раздавался из темноты; больше всего я боялся, что вот-вот гиена выпрыгнет и вцепится зубами в мое горло. Неподалеку из стены торчала арматура; потянув за нее, я смог вытащить весь пруток, но он оказался совсем небольшим. Пальцы сжали холодный металл так сильно, что он начал резать кожу. Я медленно приближался туда, откуда шел звук.

– Эй, ты, урод, я тебе сейчас башку проломлю, а ну вылазь!

Я подошел к бойлеру и, нервно сглотнув, начал нагибаться, чтобы посмотреть, что же там.

– Хыр-хыр-хыр-хыыыррррр, – смех пропал, теперь звук больше напоминал злое рычание.

Все тело судорожно потрясывало, рука горела, я был наготове, смотрел прямо перед собой, как вдруг вдалеке неожиданно хлопнула железная дверь. Я рефлекторно повернул голову в ту сторону, но через полсекунды вернул взгляд обратно, где передо мной из ниоткуда возникло лицо. Оно было так близко, что мы практически касались носами. Бледная, словно бескровная кожа смердела какими-то разложениями и болотиной. Глубокие вертикальные шрамы в виде толстых полос тянулись от того места, где должны были быть брови, и заканчивались на подбородке. Зрачки отсутствовали в опустошенных белых, как туман, глазницах; по сравнению с ними безжизненные колодцы Виктора – зеницы младенца. Лицо не шевелилось, ни одной судороги или вздувающихся от вдоха ноздрей. Это было так мерзко, что я хотел отвернуть взгляд, но боялся сделать это.

Лицо мгновенно отстранилось назад. Передо мной стоял лысый мужчина непонятно какого возраста, раздетый по пояс. Он резко поднял ладони, практически ткнув ими мне в лицо. На них шрамы были еще глубже, словно их выжгли раскаленными прутьями.

Неподалеку раздался голос Вити:

– Ты тут?! Олег! Эй!

Я не отворачивал взгляда, лицо человека исказилось в неестественной гримасе, а через секунду этот тип растаял в воздухе, словно никогда здесь и не стоял. Оцепенев от ужаса, я не мог пошевелиться. Не моргал, не дышал, не отвечал Вите.

– А-у-у, Олег!

Я слышал, как Витя перекрывает воду. Закончив, он начал пробираться ко мне, освещая себе путь фонариком.

– Эй, ты чего тут торчишь? – Он тронул мое плечо, и я отпрыгнул в сторону, замахнувшись прутком.

– Э, а ну, брось! С ума сошел?! – Витя выставил вперед себя рожковый ключ и начал светить мне в лицо фонарем.

Я щурился, оцепенение потихоньку отпускало.

– Что случилось-то? Епрст, что у тебя с лицом?

– Я, я… – Рот отказывался говорить что-то внятное; все, что я смог – это указать пальцем в сторону бойлера, откуда недавно доносился смех.

– Что? Что там? – Витя посветил сначала туда, куда я указывал, а потом снова на меня. – Ну и? Я ничего не вижу.

Я глубоко вдохнул, а затем тяжело выдохнул, ноги вдруг стали ватными и начали подгибаться. Витя подскочил ко мне и, подхватив под руки, помог дойти до бетонного выступа, на который я устало рухнул.

– Еще раз спрашиваю: что произошло?!

Я начал гладить себя по голове.

– Лысый, без волос, тут был, – я снова ткнул пальцем туда, где недавно стоял человек.

– Так, лысый, и где он?

– Исчез.

Я снова вздохнул и, собравшись с силами, рассказал Вите, что видел. Тот внимательно выслушал меня.

– Лысый, значит, такой же лысый, как охранник, который привез тебя сюда?

– Ну наверно.

– И оттуда раздавался странный смех? – Витя направил луч фонаря на бойлер. Я утвердительно кивнул.

Он подошел к этому месту и нагнулся, чтобы посмотреть.

– Это насос.

– Какой еще, к черту, насос?! – Я понял, к чему он клонит.

– Обычный водяной насос, он помогает качать воду в бойлер, вот, смотри сам!

Я подошел ближе и, нагнувшись, увидел старый, проржавевший насос, стоявший именно там, откуда исходил тот самый звук.

– Почему тогда он сейчас не издает тех звуков?!

Витя показательно развернулся и направился туда, откуда недавно пришел. Через некоторое время он открыл воду, и я услышал, как насос запустился, он начал дребезжать и похрюкивать.

– Хочешь сказать, я все это придумал?! – Волна обиды резко окатила меня с ног до головы. Хотелось дать Вите по лицу.

– Хочу сказать, у тебя ожог второй степени и все вытекающие отсюда последствия. – Он отвечал спокойно, несмотря на мое возбужденное поведение.

– Иди ты к черту, понял?! – Я был в ярости.

Встав с выступа и взяв в руки аппарат, я двинулся вперед.

– Эй! Куда собрался?!

– Я сваливаю отсюда.

– Куда ты сваливаешь? Ты же подписал договор, забыл?

Я не слушал его и начал пробираться к выходу. Но тут Витя вцепился мне в предплечье.

– Стой, идиот! Вот, видишь это? – Он сунул мне в лицо свою руку, указывая на отсутствующий безымянный палец. – Это самое меньшее, что может с тобой случиться за непослушание после подписи договора. Я за все время работы здесь ни разу не нарушал правила, а пришел ты, и я сразу остался без двух пальцев.

– Отвали, псих! – отдернул я руку.

– Псих?! Я – псих?! Да пошел ты! – Витя громко харкнул в сторону и направился снова перекрывать воду.

Я почти дошел до выхода, когда злость начала уже отпускать.

«В конце концов, Витя не сделал мне ничего плохого. Может, и правда показалось, темнота, рука, насос. Но я ведь точно знаю, что видел!»

Окончательно успокоившись, я начал пробираться обратно. Рука безнадежно изнывала, требуя скорейшего медицинского вмешательства. На сырые ботинки я уже не обращал внимания и спокойно хлюпал к месту ремонта.

Витя стоял около того места, где прорвало трубу, и зачищал его металлической щеткой.

– Извини, я не прав, – еле слышно пробубнил я. Витя будто не обращал на меня внимания.

– Эй, слышишь, говорю, извини.

– Левой варить сможешь? – спросил он, продолжая скрябать железо.

– Да, да, конечно, без проблем.

Я подключил аппарат к удлинителю, который Витя мне уже подготовил, и принялся за работу.

Мы достаточно быстро справились с трубой, и уже через пятнадцать минут инструмент был погружен в вагонетку, где все это время сидел лысый охранник, даже не изменив позу. Витя приехал сюда на другой вагонетке, но ее, видимо, отослали обратно.

– Давай сюда руку, – скомандовал он.

Я посмотрел на него недоверчивым взглядом, но Витя настойчиво требовал повиноваться.

Он достал откуда-то из внутреннего кармана тюбик с кремом и нанес приятный холодный гель на ожог.

– А мне разве не надо в лазарет? – Такие методы лечения меня не очень вдохновляли. Затем он достал упаковку бинтов и аккуратно перебинтовал кисть, затянув крепкий узел на тыльной стороне ладони.

– К утру будет как новая, – после этих слов Витя залез в вагонетку.

«Что ж ты себе палец-то отсутствующий не намазал? – подумал я про себя, но вслух говорить все же не рискнул. – Завтра половину выходного придется потратить на поход к врачу».

Когда мы приехали обратно, разложили инструмент и я наконец присел, то сразу же почувствовал себя ужасно измотанным. Тело ломило, рука от кисти до локтя горела от боли, перед глазами то и дело мелькало жуткое лицо. Неужели такое может привидеться? Я четко помню эти шрамы, запах, хотя болотной гнилью тут тянет изо всех щелей.

После ужина в мою комнату зашел Сергей Иванович и вручил конверт. Я открыл его, нос моментально защекотал запах купюр.

– Я слышал, вы руку повредили?

Я показал ему перебинтованную кисть.

– Скажите, я, может, чего-то не понимаю, но неужели во всей тюрьме нет больше ни одного сварщика, кроме меня? – Я надеялся, что раздражение в моем голосе даст четкое понимание того, что я не нанимался здесь на роль мальчика на побегушках.

Сергей Иванович взял стул и присел неподалеку. Он устремил взгляд к потолку, будто что-то очень внимательно рассматривал там.

– Вы же в курсе, в какое время мне пришлось за вами приехать? Людей сейчас ничем не замотивировать: ни зарплатой, ни стабильностью, – он сделал задумчивую паузу, как будто наконец нашел на потолке то, что искал, – им на все плевать, на все. Они не хотят считаться с нашими правилами. Пьют, болтают лишнее, не выполняют или некачественно выполняют указания, – он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, – но вы-то, вы же разумный человек, профессионал, видно, как подходите к делу, даже вон собой жертвуете, – он как-то хитро оскалился, отчего у меня мурашки пошли по телу. – Конечно, мы не собираемся вас гонять по всей тюрьме с поручениями. Как только найдем еще достойных людей, вас больше беспокоить по пустякам не будем.

Он встал со стула и направился к выходу.

– Завтра с утра за вами приедет сопровождающий и отвезет в город. Запаситесь всем необходимым и отдохните как следует, чтобы с понедельника с новыми силами, так сказать, в бой. – Он махнул кулаком, отбив неслышимый такт. – В конверте, кстати, компенсация за сегодняшнюю травму, доброй ночи. – Он ушел.

Я открыл конверт и принялся пересчитывать. Деньги приятно шуршали в руках. Их вид, должно быть, способен растопить любое сердце и простить любые неприятные нюансы. Он не обманул, заплатил за эту неделю и бонус за ожог. Я был удивлен щедрой сумме, обычно столько я зарабатывал за месяц. Может, еще раз обжечься?

Боль в руке утихла, я даже начал забывать о ней, предвкушая завтрашний выходной.

«Теперь все будет хорошо, все наконец наладится. – Я лежал на спине с закрытыми глазами и мысленно тратил выручку. – Все-таки мне повезло, хрен с ней, с рукой, и с этой трубой, в конце концов, я же не по клавиатуре щелкаю, такое случается».

С этими мыслями я постепенно уснул и проспал до самого утра.

Разбудил меня звук трезвонившего в коридоре телефона. Часы на телефоне показывали семь утра.

Я не спешил, вразвалочку добрел до телефона и, сняв трубку, прозевал в нее:

– Алло.

– Через пятнадцать минут за вами приедет сопровождающий, будьте готовы. – Трубку положили.

Зевота не отступала, сознание все еще блуждало по бархатистым закоулкам недавно оборванных сновидений, нехотя растворявшихся в угрюмой реальности.

Я потер глаза и вдруг вспомнил, что моя рука перебинтована. Странно, но боль совсем не ощущалась; надавив на место ожога, я ничего не почувствовал. Тогда я начал разматывать бинт, и как я удивился, когда, сняв последний моток, не обнаружил следов ожога, лишь слегка розоватое пятно, напоминавшее о нем.

Это было невероятно. В моей профессии ожоги – частое явление, обычно на их лечение уходит немало времени, а тут все прошло за ночь. Я крутил рукой, пораженный эффективностью странной мази.

«Вот это, блин, чудеса. Надо раздобыть у Вити пару таких тюбиков».

Я почти дошел до своей комнаты, как вдруг телефон снова зазвонил. Я посмотрел в его сторону, надеясь, что абонент на том конце провода все-таки успокоится. Но этого не случилось.

Я подошел и, сняв трубку, решил немного понаглеть:

– У меня вы-ход-ной! – но мне не ответили. Лишь странные звуки доносились из динамика. Я вслушался, но бесконечные помехи мешали мне разобрать хоть что-то.

– Алло, алло, что вы молчите! Я вас слушаю! – Я уже хотел положить трубку, но тут звуки стали чуть сильней и разборчивей, кажется, кто-то плакал. Я слышал тяжелое прерывистое дыхание и всхлипы, сопливый нос то и дело шмыгал.

– Вы, наверное, номером ошиблись, я кладу трубку…

– Нет! Папа, пожалуйста, не уходи, – голос принадлежал маленькой девочке. Она так горько плакала, что сердце екнуло.

– Эй, эй, погоди, не плачь. – Я начал успокаивать девочку, хотя от моих слов было мало толку, она меня не слушала.

– Папа, пожалуйста, – жевала она слова сквозь слезы.

– Послушай, – я старался говорить как можно мягче, – я не твой папа, ты неправильно набрала номер. – В ответ хныканье начало набирать обороты.

– Почему ты ушел? Почему ты бросил нас с мамой? Это все из-за того, что я уронила твой телефон в унитаз? Прости, прости меня, пожалуйста, хочешь, хочешь, забери мой телефон! Забери планшет, телевизор! Забери все, что хочешь, только, пожалуйста, вернись! ВЕРНИСЬ! – Девочка уже не плакала, она рыдала.

Я почему-то чувствовал себя козлом; я не был отцом этой девочки, но я ощущал вину за всех мужчин на земле.

«За что мы так поступаем с бедными детьми? Почему бросаем их?! Так не должно быть, дети не должны звонить своим родителям и умолять их вернуться домой».

Я понимал, что звонок нужно сбрасывать, но перед тем, как повесить трубку, я услышал последние доносившиеся из динамика слова девочки. И только после того, как звонок был сброшен, я понял, что она сказала:

– Зачем ты умер!

Внутри меня все сжалось. Словно вросший в бетонный пол, я стоял, не шевелясь, слезы скопились в уголках глаз и начали стекать по щекам.

«Зачем ты умер!»

Еще и еще, эта фраза кружилась вихрем в голове.

«Как же так, куда она звонила? Просто так? Наобум набрала номер? Или отец действительно сбежал от них и, переехав в другую квартиру, обзавелся телефоном, а потом уже и из живых ушел?! Какой кошмар. Это просто жуть».

Погрузившись в тяжелые раздумья, я не заметил, как прошло мое время на сборы и за мной приехал сопровождающий.

– Вы готовы? – спросил меня роботоподобным голосом лысый охранник.

«На этот раз за мной соизволили прийти?»

Это был не тот тип, что приезжал вчера; правда, я понял это только по форме черепа. Все остальное было один в один: костюм, телосложение, бледная, цвета извести кожа. Эти ребята напоминали агентов из «Матрицы», только бюджетной версии. Абсолютно деревянное лицо с полностью отсутствующим взглядом и минимальным набором каких-либо эмоций. По ходу, они редко покидают здешние стены, так как всю их внешность можно сравнить с видом местных камер: строгие, угловатые, холодные и совершенно бездушные. От него пахло уставом.

– Еще пять минут, – с этими словами я направился в комнату. Неаккуратно запихнув все необходимое в сумку, я выключил свет и двинулся к вагонетке.

«Наконец хоть посмотрю на тюрьму в дневном свете».

Девочка из телефона постепенно умолкала в моей голове, и я снова начал настраиваться на позитивный лад, так как скоро увижу Алину; я так сильно скучал по ней.

Я уже начал привыкать к этим передвижениям по железной дороге, мне даже показалось, что до первого крыла добрались в два раза быстрей, чем в прошлый раз.

Часы на телефоне показывали без пятнадцати восемь, когда перед нами возник лабиринт, ведущий к выходу. Дойдя до первой развилки, мы почему-то свернули направо, хотя я отчетливо помню, что пришли мы сюда с левой стороны. Но я не стал никак реагировать, наблюдая за тем, куда дальше поведет нас дорога. На стене появилась первая цифра 17, это насторожило меня еще больше, потому как такие цифры нам и вовсе не попадались ранее. По всему телу пробежался холодок волнений.

– Я извиняюсь, а мы точно идем к выходу? – обратился я к спине, идущей впереди.

Но охранник словно меня не слышал.

– Эй, друг, не делай вид, что ты не слышал! – Терпеть не могу, когда меня игнорируют, тем более в таких ситуациях.

Но он даже ухом не повел в ответ на мои обращения. Мы продвигались дальше, поворот за поворотом. Все вокруг – стены, лампы на них, – все это выглядело точно так же, как в прошлый раз, но с небольшими различиями.

«Кажется, меня куда-то увозят, но куда?»

Тут мы вышли на тройную развилку, которая показалась мне знакомой, и уже через несколько шагов я увидел на стене цифру 3.

Протяжно выдохнув, я наконец успокоился.

Эти катакомбы с ума меня сведут; я был уверен, что правильный проход только один, а может, все это фигня и нет никаких лабиринтов? Так, всего лишь способ запугать?

Снова я стоял перед этой странной дверью с непонятными словами и символами. Мне было очень любопытно, что это за текст и на каком языке написан, но я понимал, что спрашивать смысл нарисованного у этого «зомби» бесполезно.

«В этой тюрьме никто тебе ничего не расскажет, такие уж у них чертовы правила».

Охранник ввел код, дверь отворилась, и моему взору предстала стена из тумана.

«Эта что, шутка?»

Мы нырнули в густую массу, прошли пару шагов, и туман словно закрыл за нами занавес, потому как дверь я уже не видел. Несмотря на то что на улице было самое начало дня, видимость была еще отвратнее, чем в ту ночь, когда я пришел сюда. Я практически наступал охраннику на пятки, боясь отстать даже на метр.

Судя по звукам, стройка шла полным ходом, но масштабы ее определить по-прежнему было невозможно.

Мы двигались, не останавливаясь; я даже не заметил, как дорога провела нас через лес, спустя немного времени показался купол старой церкви. Чем больше мы отдалялись от тюрьмы, тем теплее становилось вокруг. Пройдя поле и выйдя на проселочную дорогу, я увидел черный автомобиль, дремавший в истомном ожидании. Сопровождающий меня охранник проследил за тем, как я сел в авто, и только после того, как двигатель зажужжал, растворился в белой массе.

И снова запах хвои, кожи и дорогого табака, снова угрюмый, неразговорчивый тип впереди, но мне было плевать, я ехал домой.

Машина тронулась с места и медленно поскакала по кочкам, потихоньку убивая подвеску.

Не знаю, как водитель определял, куда ехать; лично я не видел ничего, словно мы плыли по бескрайнему морю, а у него был компас. Постепенно дорога стала ровней, через минуту мы свернули на асфальт, и туман исчез. Это было так резко и неожиданно, будто мы вынырнули из мутной воды, и все вокруг обрело четкие грани и очертания.

Мы отдалялись от поля, а густая шапка тумана, словно магнитом, удерживалась над ним, не выходя за невидимый барьер, скрывая его. Воздух в автомобиле резко начал тяжелеть. Кажется, за окном настоящая духотища, она постепенно заполняла салон, пока водитель не включил кондиционер. Я хотел попросить его этого не делать – скопившийся за время ходьбы холод по-прежнему жил внутри меня, словно тюрьма со своей сыростью добралась до самых костей, – но решил, что потерплю.

Завидев первые признаки цивилизации, я, как ребенок, начал вертеть головой по сторонам, радуясь машинам, людям, миру, полному цветов и красок.

Добрались быстро, в воскресенье утром дороги и улицы обычно пустые, но мне казалось, все иначе, сказывалось одиночество. Водитель припарковался на том же месте, что и в прошлый раз.

– Завтра в семь, не опаздывайте, – скомандовал тип.

Не люблю, когда со мной разговаривают в подобном тоне, и почему опять нужно вставать в такую рань?! Но все же решив промолчать, я вылез из авто и хлопнул дверью чуть сильней, чем следовало бы.

Глаза защипало, словно в них попало мыло. Кожу приятно ласкало летнее солнце, по которому я очень соскучился; должно быть, я уже загорел.

Поднявшись наверх и зайдя в квартиру, я почувствовал легкое облегчение, словно мне больше не придется возвращаться обратно. Очень этого не хотелось, но плотный конверт в кармане говорил о том, что возвращения не избежать.

– Алин! Родная, ты спишь?

Ответа не последовало.

«Должно быть, опять в берушах дрыхнет».

Я разулся и проследовал в спальню. Мысленно представляя, как забираюсь к ней под одеяло, нежно целую теплую, бархатистую кожу на плече, одновременно поглаживая рукой по бедрам. Постепенно становлюсь чуть жестче – она это любит, и…

Мечты оборвались, меня встретила заправленная постель. Такого я точно не ожидал. Вдруг в кармане завибрировал телефон, я даже сначала испугался, совсем отвык от этого, на экране высветилась надпись «Любимая».

– Ал… – Алина перебила меня, не дав договорить.

– Олег! Ты где? – спросила она не своим, дрожащим от волнения голосом.

– Я дома, а вот ты где?

– Я у твоей матери, мы собирались идти в полицию писать заявление!

– Какое заявление? Что случилось?! – услышав слово «полиция», я почувствовал ведро ледяной воды, вылитое мне на голову и резко затушившее огонь желания.

– Ты куда пропал, почему на связь не выходил?! Мы с твоей матерью места себе не находим, она уже два дня на работу не ходит из-за тебя!

– В смысле, «куда пропал»? Просто в последний раз мы с тобой как-то неважно пообщались, и я подумал, приеду через пару дней, мы помиримся. Погоди, я же тебе сказал, что в воскресенье приеду! Сегодня воскресенье.

– Да, в воскресенье! Только надо было уточнить – в какое, я не думала, что это воскресенье будет через две недели!

– Ты, ты вообще о чем? – я совсем не понимал, что происходит, она несла какой-то бред, – какие, к черту, две недели?

– Обычные, Олег, обычные две недели тебя не было, я уже собиралась идти писать заявление… Ты не звонишь, не пишешь, вечно вне зоны доступа, как прикажешь это понимать?!

– Я… я ничего не понимаю. Пожалуйста, приезжай домой, давай все обсудим. Самое главное, я здесь, и все хорошо, успокой мать, бери такси, я пока позавтракаю.

– Хорошо. – Она положила трубку.

Я стоял посреди комнаты в полном ступоре. В голове все мысли перемешались.

«Я же помню, как менялись числа в телефоне, помню, сколько раз ложился спать и вставал, не мог же я просто взять и потерять неделю – это хрень какая-то».

Я взглянул на дату в телефоне и ужаснулся.

«Вот же бл…, что за?»

Алина говорила правду, две недели прошло с того момента, когда я уехал поздно ночью.

«Этого не может быть, я не верю, что не заметил этого, я точно помню».

Я положил конверт на стол, приготовил завтрак и не спеша принялся жевать. Дома было ужасно душно. Хотя термометр показывал всего двадцать градусов, но как по мне, так ощущались все сорок, словно я провел две недели не за городом, а в другой климатической зоне.

Минут через двадцать послышался звук открывающегося замка, на пороге появилась Алина. Ее лицо выглядело так, словно она отпахала смену в поле. Длинные белые волосы, наспех собранные в хвост, лоснились на свету. Под глазами образовались небольшие мешки.

Я отложил приготовленную наспех яичницу и, подойдя к жене, обнял ее. Она ткнулась носом в мою грудь. От одежды пахло остывшим потом и кофе с корицей – любимым напитком моей матери.

– Эй, ну ты чего? – Я старался говорить как можно тише и ласковее, поглаживая рукой по голове.

– Ничего. Почему ты не звонил? – наконец спросила она дрожащим голосом.

– Я немного обиделся на тебя, просто ты как-то странно отреагировала на мою командировку, словно тебе было все равно.

– Мне все равно? О чем ты говоришь? – Она отстранилась и строго взглянула на меня красными от подступающих слез глазами.

– Ну когда я звонил, помнишь? Ты разговаривала со мной очень холодно, создавалось впечатление, что тебе плевать.

Я еще раз взглянул на нее. Господи, как же она похудела. И эти синяки вокруг глаз. Она заметила это, и теперь краснота распространилась на щеки и нос; кажется, она готова расплакаться.

– Что ты такое говоришь? Мне плевать? Мне? Как, как тебе вообще в голову такое пришло?!

– Ну… – Я чувствовал себя полным ничтожеством в этот момент.

«Может, я действительно погорячился, может, просто мне тогда так казалось, все из-за этого проклятого места?»

– Слушай, я был не прав, прости меня, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло, эта чертова тюрьма. Я, я просто козел, прости, пожалуйста. – Я начал целовать ее лицо, глаза, стараясь успокоить, снять незаслуженную красноту.

– Почему тебя не было так долго?

– Ты не поверишь, еще час назад я был уверен, что отсутствовал всего несколько дней, это какой-то бред! Я не понимаю, что произошло, может, они меняли дату в телефоне, пока я спал, хотя это глупости все… Я точно уверен, что не мог находиться там две недели, точно уверен. – Но я ни в чем не был уверен.

Дни в тюрьме менялись не только на экране телефона. Я также отсчитывал их, когда засыпал и просыпался.

«Помню каждую ночь или не каждую?»

– Ты мне веришь? – Я посмотрел ей в глаза, пытаясь разобраться, принимает ли она эти слова всерьез или думает, что я вру.

– Сам-то как думаешь?

– Ну а где, по-твоему, я был?

– Не знаю. – Она отстранила мои объятия и подошла к столу.

– Что это? – вдруг спросила Алина, глядя на конверт.

– А? О, кстати, это моя зарплата! – Я вдруг вспомнил о деньгах, и на секунду мое настроение поползло вверх.

Алина утерла нос и вытащила купюры из конверта.

– Это твоя зарплата? – Она повернулась ко мне, ее глаза увеличились.

– Здорово, правда? – Я гордо заулыбался, глядя на ее реакцию.

– Очень здорово, даже слишком здорово. – Она держала в руках пачку денег и, шурша банкнотами, пересчитывала их снова вслух, потом шепотом.

Я пригляделся, и мне показалось, что пачка стала больше.

– Погоди-ка, дай. – Я выхватил у нее пачку и пересчитал, затем еще раз и еще.

– Бред-бред-бред-бред. Я ни черта не понимаю, – кинув деньги на стол, я закрыл лицо руками и громко выдохнул: – Фу-ух.

– Что случилось-то? Не молчи. – Алина снова начала поднимать панику, поэтому я жестом попросил ее присесть, а сам налил нам воды.

– Я совсем не понимаю, что происходит. Вчера вечером я пересчитал эти деньги, я пересчитал их два раза, – для убедительности я показал «галку» пальцами.

– И что?

– А то, что их было в два раза меньше!

Она смотрела на меня взглядом: «Ты что, меня за дуру держишь?»

– Здесь должна быть другая сумма, за одну неделю, плюс компенсация за ожог. – Я тыкал пальцем в пачку.

– Какой ожог? Ты что, травмировался?

– Все уже прошло, вот смотри, – я показал ей руку.

– Ничего нет.

– Я и говорю, забей на ожог, все уже прошло. Так вот, денег здесь ровно столько, сколько мне должны были заплатить за две недели. Но я не понимаю, откуда они взялись, их не было столько. Ну что ты молчишь, скажи что-нибудь.

– Я понятия не имею, что говорить. Ты пропал куда-то посреди ночи, вернулся через две недели, еще эти деньги…

– Ты мне не веришь? – Я уже был на взводе и сам не замечал, как повышаю голос.

– Верю… наверно. По крайней мере, раньше ты мне никогда не врал.

– И сейчас не вру. Ладно, у меня сегодня один выходной, завтра я снова уезжаю, не хочу потратить его на ругань и выяснения всей этой чепухи.

Она вскочила со стула:

– Как уезжаешь? После всего этого ты хочешь вернуться туда?!

– А почему нет? Ты видела, сколько денег я принес? У меня договор с ними на восемь месяцев, сможем столько всего купить и решить все проблемы.

– Восемь месяцев? – Ее губы задрожали, часто вздымающаяся грудь говорила о том, она вот-вот сорвется. – А обо мне ты подумал?

– Да я только и думаю о тебе, разве ты не понимаешь? Я делаю это ради тебя, ради нас. Неужели ты не понимаешь этого?

– А если ты уедешь и пропадешь там на полгода? Что мне прикажешь делать тогда?!

– Да с чего ты взяла, что я пропаду на полгода? – Все это перерастало в скандал, я чувствовал всем сердцем, что еще чуть-чуть, одна неловкая фраза, и выходной потерян, но лед тронулся, и его уже не остановить.

– Ты же сам сказал, что должен был быть здесь неделю назад, почему ты так уверен, что это не повторится?

– Да просто это какая-то дурацкая ошибка. Я не понимаю, как так вышло, но это больше не повторится, иначе они будут искать другого сварщика, такой ответ тебя устраивает?

Она замолчала. Дыхание ее было частым, словно она пробежала стометровку. Кинув обиженный взгляд в мою сторону, она отвернулась и ушла в спальню, оставив меня один на один с мыслями и разложенными на столе деньгами. Я проклинал все вокруг.

Еда стояла комом в горле, не хотела протискиваться через пищевод, я залпом выпил стакан воды, затем обулся и направился в магазин за сигаретами.

Денек разгуливался, сонные люди по-воскресному, вразвалку перемещались туда-сюда, выгуливали собак, слонялись по магазинам, поправляли здоровье после субботних попоек. Солнечные июльские лучи нещадно жарили, выпаривали влагу из организма, заставляли прятать глаза; это немного нервировало, хотелось найти тень.

Магазин находился близко. Закинув в корзину блок сигарет, печенье и другую мелочевку для работы, я проскользнул в ликеро-водочный отдел.

«Все равно день потерян, Алина так и будет теперь дуться, пока я не уеду, а потом начнет писать, извиняться, только это будет уже бессмысленно до тех пор, пока я не приеду в следующее воскресенье, тогда-то все и наладится».

Я встал возле витрины с элитным алкоголем. Деньги есть, можно себя побаловать бутылочкой Jack Daniels. Схватив с полки прямоугольную тару с мутным пойлом внутри, я направился к кассе.

Неожиданно кто-то хлопнул меня по плечу и смеющимся сиплым голосом добавил:

– Эй, Олежка, здорова!

Это был Толик Петров, толстый мужичок, бывший дальнобойщик, с вечно раскрасневшейся рожей, словно он без конца сгорал на солнце.

От него всегда ужасно воняло, казалось, он не меняет одежду. Готов поклясться, что каждый раз, когда я его видел, он гулял в одной и той же полосатой футболке в жутких катышках; его волосатые медвежьи ноги до колен прикрывали засаленные бриджи. Этот мужик совершенно не признавал обувь, поэтому все лето щеголял по улицам в черных вьетнамках, выставляя на всеобщее обозрение свои страшные длинные ногти.

– Смотрю, суббота удалась. – Он жадно посмотрел на бутылку виски, которую я поставил на кассовую ленту.

– А? Да не-е, я только из командировки приехал, это так, на вечер, отпраздновать, так сказать, выходной. – Я фальшиво улыбнулся ему, пододвигая бутылку ближе к кассе.

– О, ты хде щас трудишься? – продолжал он разговор, ставя рядом с моими покупками три большие бутылки пива.

– В Кулаево, варю потихоньку…

– В Кулаево? Это как в Семеновское ехать, че ли? И чего ты там забыл? Там же вроде все развалилось сто лет назад: колхоз, деревня…

– Там тюрьма.

– В Кулаево?! Тюрьма? Ы-хы-хы-хых. – Толик сипло захихикал.

– Ну да, она там уже давно, – сказал я немного обиженно, не понимая странной реакции.

– Олежка, не надо мне п***ть. – Толик никогда не стеснялся выражать свои эмоции на людях, более того, считал это необходимым. – Я всю страну исколесил вдоль и поперек, ну ты ж знаешь, батя-то тебе рассказывал.

Я молча кивнул, разговаривать особого желания не было.

– Так вот, я знаю все тюрьмы от сих и до Урала и первый раз слышу о том, шо в Кулаево есть тюрьма. – Он самодовольно улыбнулся.

Я лишь пожал плечами в ответ. Спорить с ним и доказывать что-либо смысла не было, к тому же подошла моя очередь пробивать товар.

– Ну, бывай, Олежка! – помахал мне напоследок Толик, и я, взяв свои покупки, поспешил удалиться из магазина, чтобы еще кого-нибудь не встретить.

Пока я шел по зеленой, наполненной летними красками улице, глядя на то, каким теплым и приветливым был мир вокруг, я вспомнил сырой, прохладный туман, висящий над полем, над деревней, скрывающий со всех сторон тюрьму. Единственным логичным объяснением этого беспросветного марева для меня была болотистая местность, но неужели там всегда так – вечная пелена и противный холод? Как же там люди жили во времена процветания деревни?

Слова Толика не прошли мимо моего внимания. Я хоть и не любил таких людей, как он, они всегда вызывали у меня некое отвращение, но надо отдать ему должное, он действительно объехал всю нашу родину. Они с моим отцом работали в одной конторе, и оба бóльшую часть жизни провели в пути, глядя на страну, на то, как она живет и меняется. Здесь он, конечно, мог поспорить в любом вопросе, касающимся той или иной местности. Хотя как знать, он уже лет пять не держал руль в руках, тупо пропивал нажитое, возможно, это сказывается на памяти.

За этими мыслями я не заметил, как добрался до квартиры. Еще на лестничной площадке почувствовал запах фирменных котлет Алины. Зайдя внутрь, я увидел на полу моющие средства, а из ванны доносился шум стиральной машинки.

«Ушла в уборку и готовку, значит, все разговоры отложены до вечера». Я не стал подходить к ней, вместо этого взял свой любимый квадратный бокал и направился в комнату, где плюхнулся на диван и, схватив в руки пульт, начал щелкать каналы на телевизоре.

День тянулся медленно, как и моя бутылка. По телевизору показывали старые американские комедии, Алина без конца шумела пылесосом, то и дело заходила протирать пыль, потом мыла полы, окна, все это время мы не разговаривали, лишь перекидывались иногда парой фраз. Как же тошно я себя чувствовал в эти часы; в голове зародились мысли вроде: «Скорее бы, что ли, на работу».

Но вот наконец виски расслабил меня, и гудевший до сих пор мозг пообмяк, я почувствовал, как меня клонит в сон. Часы на стене показывали семь вечера, и я, заметно поднабравшись, решил все-таки попробовать завести разговор с Алиной, но она не стала меня слушать, хоть и вела себя уже менее дергано.

– Олег, ты уже пьян, и я с тобой сейчас ничего обсуждать не буду.

– Ну ты разве не довольна, что я ра-работаю?

– Довольна. – Она делала вид, будто чем-то очень увлечена в телефоне.

– По-слу-шай, ну хо-чешь, я уволюсь? – Старина Jack давал о себе знать, слова потихоньку сливались в тягучую бессвязную кашу.

– Нет. – Она отвечала, даже не поворачивая головы в мою сторону, от чего алкогольный огонь во мне только разгорался.

– Почему? Я же знаю, что хочешь! Я прям щас позвоню и уволюсь! – Я достал телефон и начал искать номер, но, пролистав список за последний месяц, вспомнил, что звонить мне некуда.

– Послушай, Олег, иди спать, я не хочу, чтобы ты увольнялся, я просто переживаю за тебя.

– Не надо за меня переживать, переживай лучше за себя.

– Как скажешь. – После этих слов она ушла в ванну, откуда послышался шум воды.

Я отправился в спальню и рухнул на заправленную кровать, моментально отключившись.

* * *

– Дз-з-з-ы-ы-ы-ы-ы-нь, дз-з-з-ы-ы-ы-ы-ы-нь!

В голове звонили тысячи колоколов, им аккомпанировали сотни маленьких барабанщиков, хаотично выбивающих несогласованный друг с другом ритм. Примерно так звучал будильник, который пытался вызволить меня из царства пьяных снов. Я нажал на сброс будильника, и телефон умолк. Собравшись с силами, я сел на край кровати и начал медленно натягивать носки на ноги.

«Черт, разве я ставил будильник?»

Вчерашний день мелькал в голове оборванными кадрами, которые никак не хотели собраться в одну общую картину, но спустя пятнадцать минут я наконец смог воссоздать все в памяти, даже наш дурацкий разговор с Алиной. Но момент, в котором я выставляю время на будильнике телефона, был безвозвратно утерян.

«Какая в принципе разница? Главное, что я проснулся и у меня полно времени на то, чтобы привести себя в порядок и собраться».

Еда не лезла, поэтому сваренный крепкий кофе и пара таблеток аспирина заменили мне завтрак. У Алины сегодня был выходной, я не стал будить ее, она и так нервничала за последнее время. Написав записку с извинениями и аккуратно поцеловав ее в лоб, я вышел из квартиры.

Город уже давно проснулся, из подъездов прямиком в такси выбегали накрашенные дамочки в стильных тряпках. Менее модные мамки с ошалелым взглядом и небрежным макияжем тащили ревущих детей в детские сады и школы. Мужики заводили свои кредитомобили, горланя между собой так, словно соревновались в этом. Мой же экипаж спокойно ожидал меня на том же месте, что и в прошлый раз, под фонарем. Можно подумать, что оно было уже за ним забронировано.

Я закурил. Не люблю, когда мне отдают приказы, тем более когда это делают какие-то шоферы, никем мне не приходящиеся, поэтому я специально не спешил. Затушив бычок и выкинув его в урну, я медленно подошел к двери и открыл ее. Из салона резко запахло елками, да так сильно, что я как будто оказался посреди хвойного леса.

Машина тронулась. Голова все еще гудела от похмелья, наверняка от меня не слабо разило кукурузной брагой, так как водитель слегка приоткрыл окна спереди. Меня укачивало, в салоне было ужасно душно, от острого запаха елок тошнило, но, судя по всему, водитель не собирался ничего с этим делать; он наверняка заметил, в каком я состоянии.

«Мстит, козел», – подумал я.

По дороге мы угодили в небольшую пробку на выезде из города. Духота стояла адская, во рту все пересохло, это была настоящая пытка. Хотелось скорее выйти наружу, но такой возможности не представлялось.

Чтобы хоть как-то отвлечь себя, я начал трогать все вокруг, словно маленький ребенок залазил в кармашки на спинках сидений, гладил дорогой пластик дверных ручек и тут вдруг увидел, что из-под коврика что-то торчит. В салоне было так темно, что разглядеть то, что лежит на полу, не представлялось возможным, поэтому я аккуратно потянул за привлекшую внимание вещицу.

На ощупь она была колючей и маслянистой, я старался не подавать виду и тянул как можно медленнее и осторожней.

«Господи, это что, еловая ветка? Блин, эти чудики меня удивляют все больше и больше».

Я сделал вид, будто случайно уронил телефон на пол и начал его искать. Приподняв коврик, я увидел целую кучу веток.

Ох-ре-неть, такого освежителя я еще не встречал. По всей видимости, весь пол выглядит подобным образом.

Глаза водителя то и дело посматривали в мою сторону через зеркало заднего вида.

Интересно, зачем ему это нужно? Может, он так отбивает запах трупов, которые перевозит в багажнике? Да не-е… опять я надумываю себе какую-то ерунду, но здесь явно должен быть какой-то смысл, не воздух же он так освежает, хотя после моего перегара в самый раз.

Наконец жужжащая, сигналящая, стучащая колесами трасса осталась позади, и вдалеке начала вырисовываться желтая полоска поля с нависшей над ним дымкой. Постепенно машина сбавила ход и запрыгала на ухабах. Стоило нам начать погружаться в туман, как в салон просочился прохладный ветерок, из-за чего водитель отключил кондиционер и включил печку.

Подъезжая к знакомой поляне, я увидел черное пятно, проступающее сквозь вуаль. Постепенно пятно начало принимать форму, это был человеческий силуэт, а еще через момент блеснула лысина. Охранник уже ждал нас. Я пытался вспомнить, был ли это тот же тип, что и в прошлый раз, или же кто-то новый. Эти угрюмые каменные лица словно сошли с конвейера, на них наверняка есть этикетка и технический паспорт, на котором написано: «Не использовать вне территории тюрьмы». Я даже не мог себе представить, что встречу одного из них в другой жизни, случайно столкнусь в магазине или сяду на соседнее кресло в кинотеатре.

Машина остановилась. Я открыл дверь и, выйдя наружу, вдохнул полной грудью сырой воздух со сладким привкусом травы и земли. Человек стоял без движения, словно немое, грозное пугало, охраняющее поле. Он ждал, когда я подойду к нему и мы отправимся в путь. Проводя взглядом автомобиль, я подошел к своему конвоиру, и только после того как сделал еще шаг в направлении тюрьмы, он наконец ожил.

Сегодня здесь почему-то все выглядело немного иначе. Густой туман, обволакивающий все вокруг плотным пуховым одеялом, явно поредел. Вытоптанная дорога просматривалась метров на двадцать вперед. Вдалеке, среди высокой травы, стояли одинокие сухие деревья, небрежно растопырившие мертвые ветви, словно опустевшие кровеносные сосуды. На горизонте проглядывался деревенский маяк из красного кирпича – церковная башня, отсеченная наполовину туманом, парила в воздухе, безмолвно призывая идти в ее сторону.

– Погодка налаживается? – попытался я завязать разговор с сопровождающим.

Но, как и следовало ожидать, он смолчал. Деревня, лесок – все стало просматриваться немного лучше, и я смог более детально изучить местность и оценить масштаб разрухи и уныния, царящий вокруг. Вечно живая стройка не была исключением. Я увидел десятки различных бригад с суровыми надзирателями тут и там. Они молча возводили стены своей собственной тюрьмы – какая грустная ирония.

И снова в коридоре мы пошли по иному пути. Повороты, распутья, новые цифры на стенах, и вот мы выходим в том же крыле, что и в прошлый раз, а у платформы уже ожидает припаркованная вагонетка. Охранник набирает код, и мы мчимся через бескрайний изолированный от всех мир, да так быстро, что я не успеваю рассмотреть цифры на платформах, а в голове мелькает красная морда Толика, которая говорит о том, что в Кулаево нет никакой тюрьмы.

Вагонетка со скрипом затормозила на моей станции, охранник остался внутри, а я пошел в сторону своей бытовой комнаты.

«Попью чайку, покурю, и за дело».

Я шел по тюремному коридору мимо сваренных мной решеток, как вдруг мое боковое зрение заметило в одной из пустых камер сидящего на нарах человека. Я остановился, сделал два шага назад и посмотрел туда, где, как мне показалось, он сидел, но камера была пуста.

«Вечно здесь какая-то хрень мерещится».

Мне, честно говоря, надоели все эти странности, хотелось просто работать и не забивать голову играми разума.

Я дошел до бытовки, переоделся, выпил крепкого черного чая, положил в карман новую пачку сигарет и, схватив весь необходимый инструмент, направился туда, где закончил в субботу.

Еще на подходе я заметил человека, стоявшего на корточках и перебиравшего прутья. Сначала я подумал, что это Витя, но чем ближе я подходил, тем очевиднее становилось, что этот персонаж мне не знаком. Он будто не обращал внимания на меня, даже когда я подошел вплотную и уставился на него.

– Хорошие прутья! Очень хорошие, ни одного слабого места. – На его руках были какие-то коричневые кожаные перчатки, он крутил и осматривал каждый пруток.

– Угу, – согласился я и, поставив на пол инструмент, достал пачку сигарет и открыл ее.

Тип не спешил подниматься, продолжая свой осмотр.

– А где Витя? – спросил я, прикуривая.

– Я сегодня за него, – спокойно ответил человек.

Он встал с корточек и, повернувшись ко мне лицом, слегка улыбнулся.

Это был высокий, крепкого телосложения парень лет тридцати – тридцати пяти. Не нем была серая форма вроде тех, что я видел на заключенных.

«Должно быть, здесь можно получить такую для работы».

Широкий лоб, странная, не сходящая с лица ухмылка и выпирающий вперед каменный подбородок придавали ему немного бандитский вид, не хватало только шрама в пол-лица от ножевого. Двигался он неспешно, даже вальяжно, словно напоказ.

Я молча курил, опершись на стену, и смотрел на него.

– Как тебя?

– Олег, а тебя?

– А меня Максим.

– Ты хороший сварщик, Олег? – В его голосе были какие-то нагловатые нотки, я чувствовал напряжение, но не показывал этого.

– Посмотри сам и скажи, – кивнул я в сторону законченных камер.

Тогда он подошел к последней и подергал за несколько прутков, словно проверяя их на прочность.

– Да-а-а… Ты хороший специалист.

– Спасибо. – Я докурил сигарету и, затушив бычок о стену, кинул его в камеру под дощатую кровать.

– Зачем ты это сделал?! – вдруг вскрикнул он, да так неожиданно, что я дернулся.

– Сделал что?!

– Кинул окурок в камеру! – Он смотрел на меня бешеными глазами, словно я кинул окурок ему в лицо.

– А что такого? Никто ж не видел. – Мне была неясна подобная реакция

«Тебе не все ли равно», – думал я про себя.

– Это неуважительно по отношению к тому, кто проведёт здесь остаток вечности.

Я чувствовал, как у меня подергивается мизинец на левой руке, так бывает, когда кто-то начинает давить на меня или повышать голос.

– Мы сейчас говорим о преступнике? О человеке, который по собственной воле совершил какую-то хрень, за что его упекли в тюрьму, в камеру для буйных?! Мне его нужно уважать?!

– Он и так заплатит за свои грехи. – Переполненные траурной тоской и мальчишечьей злобой слова были адресованы скорее не мне, он говорил их стенам.

«Очень странный тип».

Мы начали работать. Я варил, а Максим делал всю ту работу, что до него делал Витя.

– Олег, а ты давно здесь? – спустя немного времени уже более оптимистично спросил он.

Я немного опешил, неужели кто-то начал со мной разговаривать первым.

«Ну наконец».

– Вторая неделя пошла, а ты?

– Я здесь пять лет, два месяца и двадцать один день.

«Считает дни, словно он их проводит не на работе, а в камере».

– И как тебе здесь? – продолжал он беседу.

– Да вроде привыкаю; есть, конечно, свои минусы, да и место тут какое-то странное, негостеприимное, что ли…

– Просто это тюрьма, здесь все по-другому, начинаешь замечать вещи, к которым в обычной жизни не привык.

– Согласен.

Мы закончили одну камеру и перешли к следующей. До обеда оставалось около получаса, я решил сделать перекур.

– Будешь? – протянул я сигарету Максиму.

– Не курю, – сухо отказался он.

Я пожал плечами и затянулся горьким дымом. Хотелось присесть, все еще ощущались последствия вискаря, тело ломило, а в голове по-прежнему раздавался похмельный шумок. Я зашел в новую камеру и разместился на деревянной перине, торчавшей из стены.

«До чего же тесная жилплощадь», – оглядел я камеру изнутри. Максим остался снаружи.

Я закрыл глаза и, пуская горький дымок, наслаждался отдыхом, как вдруг в коридоре послышались шаги. Затем раздался металлический лязг снимаемой трубки с телефонного аппарата. Раздались щелчки вдавливаемых в аппарат клавиш.

– Алло, мама, – голос принадлежал Максиму, но звучал он совершенно неестественно, так тяжело и подавляюще, точно похоронная музыка, – мама, прости меня, пожалуйста, прости меня…

Я молча слушал, выпуская дым из легких и не зная, как себя вести.

– Мама-а-а, ма-ма-аа, – протяжно выл Максим, – я не хотел, не хотел убивать брата, прости меня…

Тут меня словно из ведра окатило: «Убил?! Брата?! Черт, что за фигня?»

– Ма-а-а-а – ма, м-а-а-а-а-а – ма, прости-и-и-и, – рыдал взрослый ребенок, и от его рыданий вставали волосы дыбом.

Страшно было дышать, не то что шевелиться.

«Вдруг он знает, что я слышу его, что тогда?»

Я не заметил, как начал затягиваться тлеющим фильтром. Затушив и без того еле живой бычок о стену, я засунул его в карман от греха подальше. Затем, на манер Вити, вытер о штаны сильно вспотевшие ладони.

Голос замолчал. Я задержал дыхание, встав на цыпочки, без малейшего звука, словно призрак, начал продвигаться к выходу. Остановившись у него, я аккуратно, одним глазком выглянул из-за угла. Коридор был пуст. Я повернул голову в другую сторону, там картина была точно такой же. Тишина. Максим исчез, растворился в воздухе, я не слышал, чтобы приезжала вагонетка, на которой он смог бы уехать.

– Дзы-ы-ынь, дзы-ы-ынь, – вдруг зазвонил телефон.

Я подпрыгнул на месте от неожиданности и почувствовал, как сердце благодарит меня за эту работу.

Поглядывая по сторонам, я подбежал к аппарату и снял трубку.

– Обед, – пробубнил голос и сбросил вызов.

– Фу-у-у-х. – Воздух выходил из меня, как из порванной резиновой лодки.

Тело и так трясло от тяжелого похмелья, а теперь еще эта ситуация; выжатый лимон, и тот чувствует себя намного бодрее. На этот раз я бежал в столовую, постоянно оглядываясь, так до конца и не разобравшись, стоит ли волноваться из-за Максима или нет.

Рухнув на скамью, я залпом выпил стакан воды, стоявший на подносе, и прежде чем начать есть, начал переваривать произошедшее пять минут назад в голове.

«Так, сразу нужно отбросить все нелогичные варианты и прочую нереальную чепуху. Возможно, этот Максим тоже ушел на обед; он пришел из ниоткуда, как Витя, а значит, он тоже куда-то уезжает, уходит, испаряется – неважно. Так, с этим разобрались. Убийство, ну тут тоже все логично, сколько ему лет? Он наверняка сам мотал срок, вспомнить хотя бы его слова – просто это тюрьма; здесь все по-другому; начинаешь замечать вещи, к которым в обычной жизни не привык, – такие слова может говорить тот, кто провел в тюрьме не год-два или, как он говорит, пять лет и сколько-то там месяцев. А что, если он здесь и сидел, так-так-так, не зря же он бесился, когда я пульнул бычок в камеру; ну точно, все сходится».

Мандраж немного отпустил.

«И чего я тут панику наводить начал? Наверно, меня вытолкнули из колеи слова про брата… Черт, он же просил прощения. Он и сам ненавидит себя за это убийство, а я сразу подумал, что он и меня убьет, вот тупой идиот».

Я окончательно расслабился и начал есть. В голову начали стучаться другие мысли, не намного позитивнее: «Почему с Алиной так все вышло? Все же в порядке… Я живой, работаю, денег принес столько, сколько мы год не видели. Чего она взъелась?»

Я что-то забыл. В голове металась мысль, словно испуганная мышь, пытающаяся сбежать от башмака, который вот-вот ее раздавит.

«Я не помню сути нашей ссоры, почему Алина так расстроилась? Я ничего обидного ей не сказал; должно быть, все дело в том, что я редко звонил. Черт, не помню. Ладно, хрен с ним, приеду через неделю, и все будет нормально, позвоню ей завтра, пускай немного потоскует по мне, тогда сразу все забудет, как и я».

Пока я жевал и наслаждался первой нормальной песней, заигравшей по радио за все время, в дверях появился Сергей Иванович.

– Приятного аппетита, – доброжелательно улыбнулся он мне, явно обрадованный тому, что я на месте и тружусь.

– Спасибо, – не переставая жевать, ответил я.

Он присел за соседним столиком и начал ненавязчивый допрос:

– Как выходные? Как супруга?

– Все хорошо, мало только отдыха, – фальшиво хихикнул я, заливая слова компотом.

– Что ж, отдыха всегда мало. Олег, у вас все хорошо? – Он спросил это так, словно ждал от меня каких-то слов.

Я задумался.

«Помню, я что-то должен был сказать ему, что-то очень важное, касаемо выходных, но я никак не могу вспомнить что, ладно потом».

– Да, все отлично.

– Хорошо, Витя с утра немного задерживается, его отправили в южное крыло чинить мусоропровод.

– Да ничего страшного, – я встал из-за стола и, схватив поднос, понес его в сторону окна приема грязной посуды – Максим нормально справляется.

– Максим? – удивленно спросил инженер.

– Ну да, его же вместо Вити прислали.

– Максим, Максим, – еле слышно бормотал он, должно быть, пытаясь вспомнить, кто такой этот Максим, – скажите, а как он выглядит?

– Почему вы спрашиваете?! Разве не вы его послали?!

– Мы, конечно, мы. – Лицо Сергея Ивановича приняло оправдательный вид, он явно лукавил. – Просто всех в лицо не упомнишь, поэтому мне интересно, кто сегодня вам помогает.

Я описал Максима и рассказал о том, что тот ушел на обед раньше меня, после чего стал наблюдать за реакцией инженера. Но тот, выслушав, продолжил вести себя как обычно.

– Да, я понял, что за Максима к вам направили. Что ж, как он появится, наберите на телефоне мой код, пожалуйста.

– Это зачем?

– Для отчета. – Не проронив больше ни слова, он встал и торопливо скрылся за дверью.

Я просидел за столом пару минут в раздумьях. Не люблю всякого рода интриги, а то, что происходило минуту назад, иначе никак не назвать.

Закончив все дела в столовой, я направился обратно, к месту работы.

Максима по-прежнему не было.

«Судя по всему, работать мне сегодня одному. Тем лучше, никаких странных личностей и прочей ерунды».

Я подошел к новой камере и засучил рукава, как вдруг заметил лежащую на кровати верхнюю часть формы Максима. Я взял ее в руки, чтобы посмотреть, что собой представляет здешняя рабочая роба.

«Должны же мне рано или поздно выдать такую же». Решив примерить куртку, я вышел из тесной камеры в коридор, где одеваться будет проще.

Она была сшита из очень грубой материи, вроде мешковины или парусины. Что-то рабочих здесь не сильно жалуют одежкой; пожалуй, лучше работать в своем. Интересно, зачем Максим снял с себя крутку?

На груди черными толстыми нитями была вышита надпись Occisio.

«О-си-сисио? Что за бред?»

Я хотел уже снять с себя этот дурацкий китель, как вдруг сзади раздался голос:

– Ну что, поговорил с инженером?

От испуга я отскочил в сторону, схватил с пола металлический пруток и повернулся туда, откуда раздался голос.

– Блин, да что ж вы все пугаете-то постоянно! – закричал я раздраженно.

Передо мной стоял Максим с оголенным торсом; он словно не обращал внимания на мою реакцию.

– Что ты сказал ему?

– Кому? О чем сказал?

Он смотрел на меня в упор. В его пепельно-серых глазницах смотрели два пустых зрачка.

– Дурака выключай! – прорычал он сквозь зубы.

Мне стало жутко не по себе, я сжимал пруток все сильней, а затем начал пятиться в сторону висевшего на стене телефона.

– Ты что задумал? – Он двинулся в мою сторону.

– Слышь, урод! Тебе чего надо?! – кричал я срывающимся от волнения голосом, продолжая шагать спиной вперед.

– Что ты сказал про меня инженеру? – Его голос напоминал рев прохудившегося глушителя, отчего внутри меня все переворачивалось.

– Что ты на подмене, вместо Вити! Что не так?

Он остановился. Я же продолжал движение, до телефона оставалось всего пару метров.

Максим словно врос в пол. Он не двигался. Я добрался до телефона, нужно было повернуть голову и начать набирать код, но я по-прежнему боялся внезапной атаки. Вылитый памятник. Максим все еще стоял, не шевелясь. Я повернулся в сторону аппарата, снял трубку и дрожащими пальцами начал тыкать на цифры.

– Та-а-а-а-к, 3, 4, блин, что там дальше, черт, черт, – последняя цифра совсем вылетела из головы.

– Вот дерьмо, – выругался я еще раз, глянув туда, где недавно стоял Максим, который уже успел раствориться в воздухе.

– Да чтоб тебя! – я пару раз стукнул трубкой об аппарат, но это не помогло, цифра безвозвратно вылетела из головы.

– Се-е-е-мь, – вдруг кто-то громко зашипел мне в ухо.

Я резко повернул голову, и в лицо мне ударил мерзкий запах болотины, мертвечины и еще чего-то ужасно тошнотворного.

Передо мной возникло лицо Максима, оно было так близко, что мы практически касались носами. Отвратительно бледное, как побелка, с зарубцевавшимися черными полосками шрамов от лба до подбородка. На секунду я застыл, а потом заорал как ошпаренный.

– А-а-а-а!

– Тихо, – скомандовало лицо, а через секунду крепкие, грубые пальцы, точно пасть бойцовского пса, вцепились мне в глотку.

Я хотел было разжать смертельную хватку, но вспомнил, что в руке у меня уже лежит пруток. Сделав очень короткий замах, я саданул им прямо по щеке Максима. Удар получился слабый, но эффект, который он произвел, был невероятный.

Как ужаленный Максим молниеносно отлетел к стене, обе его руки закрывали лицо, а сам он трясся и истошно вопил, словно по его телу пробегал электрический ток. Мне показалось, что кожа его задымилась.

Я не знал, что предпринимать: бить его дальше, звонить или бежать. Я выбрал третье. Бросив трубку, я помчался в сторону платформы. Судя по отдаляющимся воплям, преследования не было.

Ноги несли меня очень быстро, несмотря на мешающийся длинный пруток в руках, который я ни за что не бросил бы, даже если пришлось с ним лезть вверх по лестнице.

Слава богу – на платформе стояла вагонетка. Я подбежал к ней, но с сожалением заметил, что внутри пусто.

– Эй! Охрана! Охра-а-на! – Я орал что есть мочи, точнее, громко хрипел, добивая уже сорванный голос.

Увы, на мой зов никто не отвечал, и подхваченный сквозняком голос засасывало в туннель, где он в итоге замолкал. Мне показалось, что в коридоре замаячила тень.

Не желая оставаться здесь ни секунды, я запрыгнул в вагонетку и начал тыкать все кнопки наобум. Вагонетка отреагировала моментально. Поручни с шипением опустились, ударив мне по предплечью, и маленький состав подался вперед, набирая скорость.

Обернулся я, лишь когда мы въезжали в туннель. На платформе стоял Максим, он смотрел мне вслед; кажется, я заметил довольную ухмылку в уголках его рта.

* * *

Вагонетка несла меня сквозь закрытый стенами город с обитающими здесь не по своей воле жителями. Она ехала долго, не желая сбавлять скорость.

«И куда меня, черт возьми, несет? Доберусь до первого же телефона и наберу инженеру, потребую, чтобы он лично за мной приехал, а когда появится, пошлю его на хрен с его работой и тюрьмой».

Туннель за туннелем, я выезжал, проносился через открытые участки с платформами и камерами со всех сторон, снова въезжал в туннель. Иногда я замечал огромные цифры на стенах, но это были не просто цифры, я сразу понял, что это были года: 2005, 1997, 1985, 1940. Но были не только цифры, также попадались надписи, правда, они были написаны на незнакомом мне языке: Furtum, Avaritia.

Проезжая мимо очередного сектора, я увидел ту же надпись, что была вышита на кителе Максима: Occisio. Эти странные слова ни о чем мне не говорили, я лишь предположил, что это названия тюремных участков. Перед глазами невольно возникла дверь, через которую я попадал в тюрьму, текст явно был написан тем же языком.

На очередном перекрестке мы свернули направо, и вагонетка начала сбавлять ход. Впереди показалась платформа. Вагонетка точно знала, где ей тормозить, а значит, вся железнодорожная система тюрьмы была полностью автоматизированной, и это было потрясающе. Вагонетки работали как часы, кажется, я ни разу не видел, чтобы они столкнулись, стоит отдать должное чуду инженерии.

Я оказался в очередном общем крыле. Здесь камеры снова шли в несколько рядов и поднимались к потолку. Я заметил охранника, спускавшегося по лестнице со второго яруса, и решил, что медлить нельзя. Перескочив через дверцу, я побежал ему навстречу, оставив пруток внутри.

– Эй, уважаемый! – окрикнул я лысого громилу.

Тот, завидев меня, буквально слетел с лестницы и побежал в мою сторону, с таким видом будто собирается сбить меня с ног.

– Эй, эй потише! – крикнул я, видя, что человек усиливает свой темп.

В руках его что-то блеснуло, кажется, это была металлическая палка, он замахнулся ею.

Я никак не мог понять, в чем дело, и еле успел отпрыгнуть в сторону, когда этот безумный кретин попытался нанести мне удар.

– Ты что, ублюдок, делаешь! – Но охранник и не думал останавливаться.

– Что, вашу мать, происходит, какого хрена вы на меня все набрасываетесь?!

Верзила никак не реагировал на мои слова, он пробубнил что-то себе под нос, и тут я заметил, как изо всех щелей, словно тараканы, повылезали люди в черных костюмах, вооруженные блестящими штырями.

– Стойте, стойте, я сварщик, сварщик! Позвоните Сергею Ивановичу, пож… – я не успел договорить, потому что мне прилетело сзади по затылку.

Все вокруг исчезло, провалилось в темноту. Где-то вдалеке мелькали малоразличимые образы, я словно находился глубоко под водой, куда свет еле протягивал свои лучи. Здесь было очень спокойно, я ничего не чувствовал, ни о чем не думал, недавние волнения и переживания словно растворились в этой спокойной, недвижимой воде.

Вдруг мне показалось, что там, на поверхности, за мутным экраном, появилось что-то знакомое, силуэт, он кого-то напоминал мне. Приглядевшись, я узнал в нем Алину. Конечно, из-за нечеткости картинки я не мог сказать со стопроцентной уверенностью, но голос внутри меня говорил, что это моя жена.

Я словно был зрителем в кино, наблюдал за происходящим. Она сидела за столом, немного сгорбившись и закрыв лицо ладонями, перед ней лежал какой-то листок бумаги, кажется, она плакала. Я пытался кричать, махал руками, но все было тщетно. Стоило мне открыть рот, как в него тут же заливалась вода, и я захлебывался. От размахиваний руками толку было мало, поэтому я бросил эти бесполезные попытки. Алина начала растворяться; вместо нее, словно в замедленной съемке, собиралась более четкая картинка реальности, а вместе с ней возвращались и все ощущения, в том числе и боль, которой раньше не было.

Спина чувствовала себя некомфортно, ей было жестко и холодно, виной тому был бетонный пол, на котором разложились мои кости. Впервые в жизни я чувствовал сильную головную боль, которую не сравнить даже с той, из детства, когда я получил качелями по затылку.

Первое, что я увидел, был низкий давящий потолок. Я повернул голову вправо – каменная стена и металлическая решетка, повернул влево – деревянная кровать и снова решетка.

«Не может быть!»

Я резко приподнялся, из-за чего по голове и всему телу проскочила жуткая пульсирующая боль.

«Нет… Нет-нет-нет-нет! Черт! Не может этого быть!»

Немного неуверенно я начал подниматься на ноги. Меня подташнивало, кажется, я отхватил сотрясение. Выпрямившись в полный рост, я подошел к металлической решетке, один в один как те, что я варил, но на этот раз я был по другую ее сторону. Как и везде – гробовая удушливая тишина, заполняющая собой каждый миллиметр пространства.

Кажется, это была одна из общих камер, находившаяся на втором или третьем ярусе.

– Эй! – попытался крикнуть я неокрепшим голосом, который больше походил на осипший стон старика. – Эй, а ну быстро меня выпустили! Вы что, совсем охренели?!

Откуда-то сбоку раздался тихий завывающий козлячий голосок:

– Слы-ы-ышь, псих, ты бы лучше заткнулся, пока мо-о-ожешь, псих.

– Пошел ты знаешь куда, – гавкнул я в ответ, не желая выслушивать советы, в которых я не нуждался.

– Ну как хо-о-о-чешь, псих. В одиночке из тебя тако-о-ой фарш сделают, что лет пятьсот будешь выть от боли, псих.

– Я здесь не должен быть, в отличие от вас, уродов! – Я был в ярости, в такой сильной, что раскаленные слова, точно молнии, вылетали из моего рта без всяких стеснений.

– О-о, так у нас очередной невино-о-о-вный. – Человек говорил очень тихо и однотонно, но ядовитую ноту сарказма я слышал отчетливо.

– Да, невиновный, – процедил я злобно сквозь зубы.

– А что тогда у тебя на рубашонке-то написано, псих?

– Хватит меня психом называть! Какой ру…?

Я посмотрел на робу, висящую на моих плечах, – это был китель Максима, который я примерял перед тем, как все случилось.

– Да это даже не моя одежда!

До меня донеслось тихое хихиканье:

– Ну, конечно, не твоя-я-я, ма-а-а-амы твоей, хы-хы.

– Заткнись, козел, пока я тебе не…

– Пока что-о-о ты?! Что ты мне сделаешь, псих?!

От злости меня всего трясло, хотелось кулаками пробить дыру в соседнюю камеру и разбить лицо этому говоруну.

«Нужно что-то делать, нужно позвонить».

Я ходил из угла в угол, перебирая в голове и раскладывая по полочкам всю ситуацию.

«Должно быть, Максим – заключенный, вот блин, это что же получается, мне в помощники отправили зэка?»

В голове всплыли слова инженера, просившего позвонить ему, как только Максим появится.

«Эти уроды хотели ловить его на живца, так получается, что ли? А мне, сволочь, заливал, что такого быть не может. Я их засужу. Ей-богу, засужу. Стало быть, из-за этой долбаной куртки меня приняли за заключенного, но как такое возможно? Они что, не знают своих сидельцев в лицо?! Бред какой-то».

– Эй, ты, слышь. – Я подошел к решетке и начал подзывать своего нового собеседника.

– Чего-о-о тебе-е-е, псих? – нехотя ответил тот.

– Ты что, тупой? Я же сказал, хватит называть меня психом! Я не понимаю, что тут написано, какой-то бред на непонятном языке.

– Это латы-ы-ынь.

– Латынь? Зачем писать на латыни?!

– Не любят они идти в но-огу со временем. Спроси-и чего-о поле-егче, – противно блеял мой сосед через стену.

– Ну и что же тут написано на этой латыни?!

– Написано, что ты уби-и-и-йца. – спокойно ответил он.

«Убийца?» Тут я вспомнил телефонный разговор Максима и его слова про убийство брата. «Все сходится, только теперь вместо этого ублюдка сижу здесь я».

Нужно было спросить что-то еще:

– Слушай, ты ведь знаешь, кто сидел здесь до меня?

– Поня-ятия не имею.

– Как это понятия не имеешь? Ты что, здесь недавно сидишь?

– Лет три-и-и-дцать – тридцать пя-я-ять.

– В смысле лет тридцать? Ты серьезно или прикидываешься?

– Какие у-уж тут шу-утки…

– То есть ты тридцать лет сидишь тут и не знаешь, кто твой сосед?!

– А зачем мне знать, пси-их?

– Как это зачем? – Я уже перестал обращать внимание на то, как он ко мне обращается, все равно без толку.

– Кто много болта-а-ает – плохо конча-а-ает, вот ты, например, пло-о-о-хо кончишь, а если я не заткнусь, то отправлюсь с тоб-о-о-ой…

– А за что ты сидишь? – не унимался я.

– За то же, что и ты. В этом крыле все по одной статье. Разгово-о-ор окончен.

Я рухнул на грубо сложенную кровать без подушек и матраса, облокотился на холодную стальную решетку и обвел глазами камеру. Она была чуть больше тех, что в коридоре буйных, и кровать здесь была шире, но по-прежнему сложена из досок. Только сейчас я заметил, что в этих камерах нет ни раковины, ни туалета.

«Да что за условия, в самом деле, куда мне гадить, под кровать?!»

Теперь время шло еще медленнее. Раньше я хотя бы мог посмотреть на цифры в телефоне, а сейчас и это невозможно сделать, ведь телефон благополучно изъяли.

«Должны же нас выводить на обед, прогулки или что там еще, что есть в тюремном распорядке дня. Остается подождать, а когда будет возможность – переговорить с кем-то из охраны. Я так и сделаю, в конце концов, сейчас я уже буду в роли заключенного, а не беглеца, так что шансов добиться внимания немного больше».

Я сидел и размышлял обо всем, что случилось: о том, как я здесь оказался, о странном видении, которое пришло мне, когда я был без сознания, о том, где сейчас Максим.

«Может, его уже поймали и обнаружили мою пропажу? Черт, эта тюрьма такая огромная, что найти здесь кого-то среди тысяч камер просто нереально».

Желудок урчал, должно быть, время ужина.

– Эй, э-эй, сосед, слышишь?! – Я подошел к углу камеры и начал подзывать странного типа.

– Я не хоч-у-у-у с тобо-о-о-й разгова-аривать… – проблеял он тихонько в ответ.

– Когда ужин?

– Какой ужин, псих, ты, видно, действительно псих.

– Слышь, ты меня уже задолбал со своими психами, скажи нормально, когда тут кормить будут?

– Никогда.

От такого ответа я опешил – он, верно, шутит.

– Что значит – никогда?

– Никогда – значит никогда, ты что, тупо-о-ой?

– И что, тут с голоду подохнуть, что ли?!

– Хы-хы-хы, хорошая шутка, спасибо. – Он издевательски хихикал.

– Да какая еще шутка, я ни хрена не понимаю, что вообще происходит? Почему тут в камерах нет ни туалета, ни матраса?

– А зачем они тебе?

Этот придурок раздражал сильней, чем дождь в декабре.

– Что за дурацкие вопросы, я как должен жить в таких условиях?

– Жить нужно было ра-аньше, ты свой шанс профу-укал. – Эти слова звучали несколько иначе, в них присутствовала какая-то горечь, невероятная тоска, отчего мне еще больше стало не по себе.

– Что это значит?

– То-о-о и значит, то и значит! Не в тво-е-е-м положении думать о туалетах и матра-а-асах, не бойся, с новичками всегда-а-а-а так, годик-другой, и ты все осознаешь, пойме-ешь, что невозмо-о-жность га-а-дить – это еще не самое стра-а-ашное. Тебе не нужно е-есть, спа-ать, теперь все-е-е, что тебя должно волнова-а-ть, – это четыре стены, они – тво-ой дом, они – твои-и друзья, хи-хих. – От этого жуткого тона и противного голоса волосы на спине вставали дыбом.

«Мне нужно выбираться, срочно!»

Тут я заметил какое-то движение на лестнице. Кто-то поднялся и идет в сторону наших камер.

Я подошел к решетке и начал пытаться разглядеть, кто там. Через несколько минут мимо моей камеры прошел лысый в черном костюме.

– Извините, – окрикнул я стража порядка как можно вежливей и спокойней.

Тот словно остолбенел от удивления. Он обернулся, и я заметил яркие молнии, вспыхивающие в его глазах.

– Послушайте, произошла ошибка. Я – сварщик, работаю в этой тюрьме в крыле для буйных.

Пока я говорил, охранник потянулся за висящим на ремне прутком. Я заметил это и продолжил говорить уже немного быстрей:

– Позвоните инженеру Сергею Ивановичу, он меня устроил на работу.

Охранник не реагировал на мои слова, вместо этого он уже гремел связкой ключей, блестящий пруток был наготове, он собирался зайти в камеру, чтобы применить его на деле.

Я не удержался и схватился обеими руками за решетку, чтобы немного задержать его и хоть как-то отсрочить неминуемые побои. От этого глаза охранника округлились, он явно был в замешательстве. Голос мой наливался злобой и звучал уже не так спокойно.

– Вы что, не слышите меня?! Я говорю, позвоните Сергею Ивановичу, он здесь инженер, он меня прислал в эту сра**ю тюрьму варить ваши долбаные камеры.

Охранник медлил, должно быть, мои слова наконец дошли до его деревянного мозга.

Он что-то быстро пробубнил себе в воротник, я разобрал лишь несколько слов: бракованная решетка, карцер.

Я, не отпуская прутья, продолжал взывать к ра-зуму:

– Слушайте, я вас умоляю, позвоните, позвоните вы этому инженеру.

И тут вдруг этот лысый урод подлетел ко мне, точно к замешкавшемуся таракану, в воздухе блеснул пруток, все случилось в один миг. До чертиков пронзающая боль змеями расползлась от пальцев рук по всему телу.

– А-а-а-а, с**а такая! – Я завопил, не в силах сдерживаться.

На пол закапала кровь из разорванной кожи. Я тряс рукой, дул на место ушиба, но это не помогало. Кажется, у меня было сломано несколько пальцев.

Пока я был занят травмой, к моей камере подтянулись еще несколько охранников, один из них открыл калитку. Вооружившись, все они зашли внутрь. Я сидел на кровати, держась за руку и корчась от боли. Они негромко разговаривали между собой.

– Он держался за решетку.

– Руками?!

– Да.

– Давайте сюда того, – охранник показал на стену, за которой находился мой сосед, недавно беседовавший со мной.

– Нет, не-е-ет, за что вы ме-е-еня! Я же ни-и-и-че-го не сделал, – это был тихий, переполненный ужасом крик.

Я слышал, как он сопротивлялся, как дергался, затем была пара глухих ударов, и больше он голоса не подавал. Через несколько секунд мой сосед показался по ту сторону камеры.

Молодой высокий парень, лет девятнадцати-двадцати, худой как спичка, с совершенно отсутствующим взглядом, витающим непонятно где; мне даже показалось, что он слепой, но он явно видел.

«Кажется, он меня обманул, говоря, что сидит здесь лет тридцать, или, может, дело в том, что он явно не в себе».

Двое охранников держали его за запястья, тип все еще сопротивлялся, но это было очень неуверенное сопротивление.

«Что же они делают?» Действия охраны совершенно не укладывались в голове; кажется, они хотели, чтобы он схватился за прутья моей камеры.

Парень вертел головой, иногда тихо молил о пощаде, извивался как уж, а я смотрел и не понимал, что происходит.

Тут его руки наконец коснулись моей решетки, и тогда началось что-то невероятное. Руки его зашипели и запарили, как лицо Максима, когда я ударил его прутком. Парень очень старался, но сдался и завопил во всю глотку.

«Что за?»

Я машинально забился в дальний угол кровати и поджал ноги к груди. Зрелище было не из приятнейших – кошмар наяву. Парень кричал, мотал головой, словно его сжигали заживо, а охрана продолжала держать его руки на прутьях. Кажется, к решеткам был подведен ток или что-то в этом роде.

– Что вы, мать вашу, делаете, отпустите его! – кричал я в панике, но голос мой заглушал крик пытаемого.

Наконец парня оторвали от решетки, и он тотчас рухнул на колени, голова его повисла, кисти рук были похожи на обугленные куски мяса, от них шёл пар, а через мгновение он завалился на бок. Охранники оттащили его в камеру, я слышал, как защелкнулся замок. Затем они подошли ко мне и протянули свои руки.

– Отвалите! Пошли на хрен! – Я кричал, брыкался, пытался нанести удары, в воздухе замелькали злосчастные прутки, которые начали быстро опускаться, причиняя мне дикую боль.

Они все-таки смогли заломить мне руки и потащили к решетке. Сам не знаю, чего я так боялся, пять минут назад я спокойно трогал эту решетку, и ничего не было. Но парень-то явно не шутил, возможно, они подали ток только что. Я до последнего вырывался и упирался ногами в пол, пока мне не саданули по икрам. Сопротивляться было бесполезно, но я не мог остановиться, инстинкт самосохранения вытеснил из меня все остальные чувства.

– Уроды! Сукины дети! Твари, я вас всех урою, богом клянусь, каждого из вас – говнюков лысых! – Мои руки наконец достигли металла, и я обхватил его. – А-а-а-а-а! – я заорал как ошпаренный.

Но металл был холоднее льда и совершенно безобиден. Все, что я чувствовал, – это боль недавно отбитых пальцев и остальных конечностей. Через несколько секунд меня отпустили и втолкнули внутрь камеры. Пот тек с меня ручьем, хотелось разреветься.

– Встать! – скомандовал самый низкорослый с бульдожьим лицом охранник.

– Пошел ты на хрен! – истерично заорал я и плюнул к его ногам.

Тот кивнул остальным, и они подняли меня за плечи.

«Бульдог» подошел ко мне и, схватив за руки, начал их разглядывать. Затем он указал остальным на кровь, сочившуюся из ран. Те осмотрели меня с каменными лицами и, никак не реагируя, отвели взгляды. Затем меня наконец отпустили, я присел на кровать и начал ждать дальнейшего развития событий. Но охранники вышли из камеры и, закрыв за собой калитку, двинулись туда, откуда пришли. Я ждал, пока их шаги стихнут вдалеке, и только после этого встал с кровати.

Тело изнывало от ударов, в голове теперь была только одна мысль, она автоматически стала главной целью всей моей жизни, – выбраться из этого места.

Я подошел к решетке и, тяжело дыша, начал звать соседа, но на этот раз уже не так громко и смело, как раньше:

– Слышь, ау, ты там как, живой?! – Ответа не поступало.

Я подождал немного и снова позвал:

– Парень, ты как? Слушай, что здесь за беспредел творится? Тебе же к врачу надо, они не оставят тебя так? Ты слышишь, что я говорю?

Немного погодя послышались странные звуки.

Сначала я подумал, что мне кажется, но, прислушавшись, понял, что это мой сосед давится смехом. Его неестественное хихиканье звучало негромко и противно. Я уже слышал подобные чавкающие, хрюкающие звуки тогда в бойлерной.

– Ты чего ржешь-то?!

– Вра-а-ач? Ты что-о-о, серь-е-е-зно? Мне вра-ач ну-ужен? Их-их-их, откуда ты тако-о-ой сюда свали-и-и-лся?! – Голос его злобно булькал.

– Какой такой?!

– Почему-у твои ру-у-ки не горя-ят?! Ты де-е-емон?

– А почему они должны гореть? К решетке подведен ток?!

– Да ты доста-ал мен-я-я-я! – взорвался он ни с того ни с сего, позабыв про свои собственные предупреждения о тишине, но через секунду снова сбавил обороты. – Ты пра-а-авда здесь рабо-отаешь сварщиком?

– Да, я уже устал повторять всем.

– Их-их-их, тогда я тебе вдойне-е не зави-и-и-дую.

– Это почему же?!

– Потом-у-у-у, потому что это зна-ачит, дру-у-уг мой, что ты не должен быть здесь.

– А я о чем говорю!

«Наконец этот идиот начал понимать».

– Не-е-ет, ты не понял, ты здесь не до-о-лжен находиться не потому-у, что никого не убил, ты просто не должен быть зде-есь.

– В смысле? О чем ты говоришь? Я ничего не могу понять из твоего бреда! – Не знаю почему, но после его слов в груди поселилось гнетущее чувство, оно разрасталось снежным комом, а мой сосед только добавлял ему веса.

– Ты что, правда тако-ой тупо-о-ой?! Все мы-ы-ы, все, кто сидит в этих камерах! Мы попали сюда после того самого суда, понимаешь?! А ты оказался здесь просто та-а-ак, в этой камере уби-ийц, просто потом-у-у-у, что тебе-е-е, их-их-их, не повезло-о-о.

– Что, что ты такое говоришь?! Ты больной на всю голову? – Я отскочил от решетки.

В голове все перемешалось. От волнения я начал наматывать круги, пытаясь собраться с мыслями, но их словно выдуло сквозняком, между тем человек за стеной продолжал:

– Не бо-ойся, ты не оди-ин тако-ой – невино-овный, я тоже не виноват, что моя жена была настоящей проститу-у-ткой.

От его слов, от поганого козлячего голоска все внутри меня пылало огнем, странно, что пар из ушей не валил.

– Заткнись! Слышишь, заткнись уже, ты меня бесишь! – прорычал я, снова подлетев к решетке.

Он продолжал хихикать, но больше ничего не говорил. За эти несколько часов я вымотался. Голодное, обезвоженное тело лихорадило от усталости, организм ясно давал понять, что нужен сон. Я прилег на неотшлифованное дерево и, свернувшись в клубок лицом к стене, начал засыпать, несмотря на неутихающую боль.

* * *

Проснулся я от щелканья замка.

«Если я открою глаза, то снова окажусь в этой чертовой камере, пусть это будет сон, пожалуйста, господи, можно я проснусь в своей кровати».

Скрепя петлями, калитка распахнулась. Кто-то зашел в камеру и встал надо мной, я чувствовал тяжелый взгляд, плотно придавливающий меня к кровати, но продолжал делать вид, будто сплю.

– Повернитесь, – скомандовал не знакомый мне до этого момента голос.

«Пошел ты к чертовой матери, не буду поворачиваться», – думал я про себя.

– Прошу вас повернуться, – уже немного мягче повторил он.

Любопытство взяло вверх, и я повиновался. Передо мной стоял среднего роста мужчина в темном выглаженном костюме. Несмотря на полумрак, я сумел разглядеть на его щеках и носу несколько больших уродливых родинок, которые вызывали чувство отвращения и наверняка создавали ему неудобства при бритье. Уставшее обвисшее лицо поддерживало упитанные мешки под глазами. От человека наносило резким запахом одеколона, которым он, судя по всему, пытался отбить местную болотную вонь. Пухлые маленькие пальцы сжимали кожаную папку с замком. Осторожно заглянув за него, я увидел нескольких лысых охранников, готовых в любой момент вытащить из-за пояса стальные прутки. Человек, не отводя от меня взгляда, протянул руку. Я осторожно, поглядывая в сторону охранников, пожал ее. Он взглянул на тыльную сторону моей ладони.

– Можно осмотреть ваши руки? – Он говорил спокойно и медленно, отчего натянутые внутри меня канаты немного ослабли.

Я всегда завидовал людям с таким голосом. В нем чувствовалась сила, несгибаемая уверенность. Такими голосами обладают министры, профессора, директора. Я послушно вытянул обе руки вперед. Тот, не касаясь, осмотрел их.

– Скажите, как вы здесь оказались?

Я поведал ему свою историю и попросил срочно связаться с инженером.

– Да, конечно, мы обязательно вызовем сюда Сергея Ивановича, как только вы напишете объяснительную.

– Объяснительную? Но зачем? Вы же понимаете, что я здесь не должен быть!

– Понимаю, но тем не менее вы здесь, а значит, теперь нужно все делать очень осторожно и подкреплять бумагами, чтобы все решилось как можно быстрей и проще. Как только вы напишете объяснительную, все встанет на свои места.

Я выдохнул. Канаты ослабли еще больше, но напряжение в них по-прежнему присутствовало. Скоро все закончится, и я смогу свалить из этого богом забытого места. Он достал из папки шариковую ручку, лист бумаги и протянул их мне. Я взял ручку и, крутя ею между пальцами, посмотрел в глаза человеку и сказал:

– Можно задать вопрос?

– Конечно, задавайте.

– Что это за тюрьма?

– В каком смысле? – Он наклонил голову, и его лицо приняло любопытствующий вид.

– Кто эти люди, что сидят здесь?

– Преступники, разве это не очевидно?

– Очевидно, но почему они не могут касаться решеток, а я могу?

Тут он задумался, затем посмотрел на охранников, что недавно устроили здесь шоу.

– Всему виной электрический ток, который пускают по решеткам, ваша камера работает с перебоями.

– Я так и подумал.

– Что-то еще? – Его рентгеновский взгляд пронизывал насквозь; он знал, что я хочу спросить о чем-то сильно волнующем меня.

И я хотел, но потом вспомнил все, что делает с людьми это место, когда лишняя информация доносится до надзирательных структур. Я представил, что будет с моим соседом, а возможно, и со мной, если я спрошу о том, о чем хочу спросить.

– Нет, это все.

– Опишите всю ситуацию в краткой форме, в конце нужна ваша роспись.

Я коснулся кончиком ручки белого полотна и начал свое повествование. Рассказ получился небольшим, я старался писать по делу, так как не хотел находиться в камере ни одной лишней секунды. Закончив писать, я расписался и добавил расшифровку.

– Очень хорошо. – Человек вложил лист в папку и направился к выходу.

– Я свободен?! – вскочил я с кровати, полный уверенности, что меня выпускают.

– Еще нет. Нужно дать ход вашей объяснительной, бюрократия, это же все-таки тюрьма, сами понимаете. Не переживайте, все решится быстро, а пока вам принесут поесть. Ах да, дайте ему мазь, – скомандовал он одному из охранников.

Тот просунул мне тюбик через решетку. Я выхватил его и направился обратно к кровати. Это была та же мазь, что давал мне Витя, когда я обжегся. Тюбик был почти пуст, хватало лишь на что-то одно. Втерев крем в отбитые пальцы, я уселся на кровать и начал ждать.

Мне не хватало терпения, я то и дело стрелял глазами по сторонам, вставал с кровати, гулял от стенки к стенке. Тусклый зеленоватый свет действовал угнетающе, в голове без конца разгуливали депрессивные мысли. Я не переставал думать о словах соседа через стену.

«О каком суде он говорил? А если мне тоже придется пройти через это? Нет, я никогда никого не убью, хотя некоторых очень бы хотелось. Блин, надо прекращать забивать голову подобным мусором».

Чтобы как-то успокоиться, я присел на кровать и начал глубоко дышать, настраивая себя на хорошие мысли.

Вскоре я заметил тень. К моей камере подошел человек, в руках у него была большая квадратная сумка. Он извлек из нее несколько пластиковых контейнеров и, протянув их через решетку, положил на пол, затем быстро скрылся из поля зрения.

Я тотчас встал с кровати и поднял с пола контейнеры – это была еда. В животе заурчало, а рот переполнился слюной так, что та вытекала наружу. Присев на кровать, я открыл тару, внутри уныло лежали остывшие макароны, больше напоминающие кашу с какой-то подливкой.

«Что ж, лучше, чем ничего, жаль, нет сигарет».

Закинув в себя еду, я завалился на кровать и, уставившись в потолок, начал думать о том, как буду требовать компенсацию с тюрьмы.

Время шло, но почему-то никто не спешил вызволять меня из заточения, канаты в душе потихоньку натягивались, скрипя напряженными нитями. Наконец к моей камере подтянулись несколько человек.

– Не прошло и полгода! – еле слышно буркнул я себе под нос.

Калитка открылась, в камеру во главе с бульдоголицым зашли три вооруженных прутками охранника. Один из них держал наготове здоровые ржавые наручники, больше напоминающие древние кандалы для рабов.

– Зачем это? – кивнул я в сторону наручников. Ответа не поступило.

– Лицом к стене, руки за спину! – скомандовал старший.

Очень хотелось проломить ему череп, но мне приходилось подчиняться, что я и сделал.

Запястья заметно потяжелели от холодных ржавых браслетов.

– На выход! – гавкнул «бульдог», указывая прутком в сторону коридора.

Проходя мимо камеры соседа, я заглянул внутрь. Он лежал трупом, не шевелясь, лицом к стене. Пока мы шли, я заглядывал во все остальные камеры, и все как один заключенные лежали в той же позе, лицом к стене, не подавая признаков жизни.

Крыло было разделено железной дорогой на две части. Решетки смотрели друг на друга и тянулись от земли и до самого потолка. Я попытался прикинуть, сколько камер на одной стороне, но не смог. Навскидку около сотни, может, больше. На пустой кирпичной стене красовалась огромная надпись, та же, что и на моей робе, я уже проезжал это крыло.

Мы спустились по лестнице и подошли к ожидающей нас вагонетке. Через пару мгновений она уже несла нас по тоннелям, разрезая воздух, в сторону моей свободы, как мне казалось.

Спустя всего несколько минут пути мы остановились.

«Мы же не приехали?»

Я огляделся; это явно было не то крыло, в котором я работал, хоть и похожее на него. Здесь было чуть больше света, и воздух немного свежее, чем в общем секторе, откуда я только что приехал, но тем не менее это было действующее тюремное крыло.

– Почему мы остановились? – Мой голос предательски дрожал, но я ничего не мог поделать с этим.

– Встать!

Я сидел, не двигаясь.

– Встать, я сказал! – Сидевший сзади охранник больно ткнул мне в спину прутком.

Я нехотя поднялся и пошел за своим конвоем в сторону камер.

– Почему мы здесь, где Сергей Иванович?! – Было очевидно, что мы идем в сторону не выхода, а очередной камеры.

– Молчать!

– Сам заткнись, я с места не сдвинусь, пока не объясните, что происходит.

Тогда меня схватили под руки и поволокли. Я попытался сопротивляться, но как только увидел пруток, сразу бросил эту затею.

Меня дотащили до одной из камер, располагавшейся вдоль коридора, сняли кандалы и, открыв калитку, силой затолкали внутрь.

– Сукины дети! Какого хрена вы меня сюда притащили! Меня должны были выпустить! – Я орал, надрывая отдохнувшее горло, будто это могло как-то помочь. – Вы что творите, уроды, я написал объяснительную, я все уже рассказал, что вам еще нужно?

Охранники закрыли дверь и начали удаляться. Я кричал, вспоминая всевозможные проклятья, обещал расправиться с каждым поодиночке, но им было по барабану, никто даже не собирался меня успокаивать.

– Можешь так не надрываться, им наплевать, – раздался откуда-то глухой голос.

– Ты еще кто?! – огрызнулся я.

– Андрей, приятно познакомиться, а ты расслабься и получай удовольствие, теперь это твой дом.

– Хрена с два! Я здесь не останусь, они в курсе, что я здесь по ошибке, должен прийти этот хмырь в костюме, который забрал у меня объяснительную!

– Хмырь в сером костюме? Ты, наверное, про Зама говоришь.

– Понятия не имею, кто он там, но он сказал, что меня выпустят.

– Хм, ну раз он так сказал…

«Ублюдки, сраные ублюдки, какого хрена я опять в камере!»

Я по-прежнему надеялся, что это все часть бюрократической схемы, что меня просто перевели сюда в рамках процедуры освобождения, но внутри прекрасно понимал, что все складывается гораздо хуже.

На стене напротив решетки я заметил телефон.

«Вот бы добраться до него, но как? Если только вломить этим козлам».

Я оглядел камеру в надежде найти предмет, способный хоть как-то заменить оружие, но здесь все было точно так же, как и во всех остальных камерах, разве что кровать стояла на полу, а не висела на цепях.

«Может, оторвать ножку от кровати? Неплохой вариант, только как это сделать бесшумно?»

– Ты сам-то не представишься? – Мой сосед был разговорчивее предыдущих, но теперь меня это мало волновало.

– Олег, – бросил я и принялся заниматься кроватью.

– Олег, а что ты там такое делаешь?!

– Не твое дело!

– Так-то оно так, просто если ты решил сломать ножку от кровати, то хочу тебя заверить – идея тупая, тебе это никак не поможет.

– Мне советчики не нужны!

«Черт, идея и правда тупая».

– Эй, ты, как тебя там, почему ты так спокойно разговариваешь со мной? Разве здесь не нужно молчать в тряпочку?

– Нужно, но на нас здесь обращают внимания меньше, чем на остальных.

– На кого это – на нас?

– На тех, кто здесь не за грешки, а по собственной глупости.

– Что ты несешь? Как можно попасть за решетку по глупости?! – Я подошел вплотную к решетке и попытался заглянуть вбок, чтобы понять, с кем беседую, человек сделал так же.

– Очень просто; я, например, устроился сюда сантехником. Надоело питаться по талонам, ну ты сам понимаешь, о чем я, время нынче сложное. – Я не понимал. – Особо не разгуляешься, – продолжал он, – но, проработав здесь год, я понял, что попал, и попал конкретно.

Я хотел было спросить, о каких талонах шла речь, но он продолжил:

– Год. Целый год без выходных я тут пахал как папа Карло. Стоило один раз получить зарплату рублями, а не маслом и спичками, купить жене сапоги, и все. Не надо уже ни больничных, ни отпусков. Поработать до ночи? Да не вопрос! Начинает казаться, что, если пропустить хотя бы день работы, потеряешь в зарплате. Иногда у тебя появляются мысли бросить все, закончить, денег уже хватает с головой. А на следующий день тебе повышают зарплату, машут перед тобой перспективами, смотришь на это все и продолжаешь работать. И вот тебе уже ни до чего: ни до жены, ни до детей, денег становится столько, что можно больше вообще не работать, но тебе плевать. Хех, у меня ведь было все. – Он ненадолго замолчал.

Я уже не хотел перебивать, было интересно, чем все закончилось, ведь, возможно, этот рассказ спасет меня от его ошибок.

– Я завяз здесь, завяз по самые…

Он снова замолчал, словно потерял мысль.

– И что дальше?

– Дальше не помню. Помню, решил позвонить жене, сказать, что задержусь еще на неделю. Трубку взяла дочь, сказала… Сказала, что мать умерла, умерла полтора года назад. Представляешь? Полтора года назад! Я не знал, что сказать. Что в таких случаях можно сказать ребенку? – Вопрос был риторическим, я не стал на него отвечать, и голос продолжил: – У меня сердце разрывалось на части от горя. Оказывается, меня объявили пропавшим, искали, искали долго, жена постоянно нервничала и в итоге, не сумев смириться с тем, что я пропал, повесилась. Обмотала шею бельевой веревкой, привязала к балконной раме и… Я, конечно, бросил работу посередине дня и начал звонить, просил, чтобы меня скорее вывезли в город, но мне ткнули в лицо договором, последний раз я продлил его еще на полгода без выходных! Я даже не помню, как подписывал это. Разумеется, я их послал, звонил в ментовку, попытался выбраться сам, ну и в итоге оказался здесь, после суда, где мне указали на все нарушенные мной пункты. Вот так вот, – подытожил он.

Я дослушал до конца, а в голове стоял лишь один вопрос: «Неужели такое возможно в наши дни?»

Его история была поразительной и ужасной.

– Соболезную, – сказал я, не зная, что еще тут можно добавить. – Погоди-ка, ты хочешь сказать, получается, если нарушить какое-то вонючее правило дурацкого договора, можно сесть в тюрьму? Что это за бред сумасшедшего?

– Нет, дружище, не бред. Эти тюрьмы, они так устроены, но, правда, есть одна лазейка в этой системе. Если бы злость не залепила мне глаза, если бы я знал, как в итоге все обернется, то, возможно, попытался бы ею воспользоваться. Но что было, то было, ничего уже не исправить.

Я был полон внимания и не перебивал.

– Договор работает только в том случае, если ты находишься в тюрьме. То есть за ее пределами он бессилен, и тебя не будут судить за несоблюдение этих правил.

«Это полезная информация», – подумал я, но вслух говорить не стал.

– Вот только отсюда не выйти, не сбежать; если ты сюда попал, не важно как, но переступил порог этого здания, останешься навсегда.

– Я не останусь!

– Дай бог, если так, дай бог…

От этой беседы мне стало совсем невыносимо на душе. Этот Андрей, он простой работяга, как и я. По привычке я постучал по карманам в поисках сигареты, но, разумеется, вхолостую. Я мечтал о горьких смолах, которые смогли бы наполнить мои легкие отравляющим анестетиком и хоть немного успокоили бы меня, но чертовых сигарет не было, как и туалета, а я уже не мог терпеть, пришлось облегчиться в углу.

– Ну а ты что? – обратился Андрей ко мне.

– А что я?

– Как оказался по эту сторону камеры?

– Меня как раз пригласили сюда варить эти долбаные решетки.

– Хех, сварщик, значит, прям как Васька, твой сосед слева.

– Сосед слева? Тут что, все заключенные – бывшие работники?

– В этом крыле – да.

– И сколько же здесь человек?

– Понятия не имею, много…

– А этот Васька, чем он провинился?

– Что-то там сболтнул лишнего, много спрашивал, не знаю, он здесь давно, был еще до меня.

Я решил окрикнуть своего коллегу слева:

– Эй, сварной, Вася! Слышишь!

– Не слышит он тебя; перед тем как попасть за решетку, ему прижгли уши.

– Что значит – прижгли уши?

– Значит, засунули раскаленный пруток в оба уха, представляешь? Самое интересное то, что если ты получаешь какие-то увечья в этой тюрьме, то они остаются с тобой навечно.

Последняя фраза прозвучала странно, но я не придал ей значения, здесь все какие-то «с приветом»; куда больше меня впечатлили слова о прутке в ушах бедного Васьки. Я буквально представил это на себе, мысленно прочувствовал, как раскаленное железо плавит кожу внутри уха, мозг пронзает острая боль, несравнимая ни с одной болью на свете, а в носу стоит запах собственной паленой плоти. Я слышал, как кричит Васька, видел, как он бьется в конвульсиях, хотя даже не представлял, как он выглядит. Меня всего передернуло, в животе неприятно завибрировало от игры воображения. Я облокотился на решетку, медленно сполз по ней вниз на холодный пол и, прижав колени к груди, уперся в них лбом.

«За что? За что можно сделать такое с человеком? Нет, это – не тюрьма, определенно не тюрьма. В тюрьмах так не поступают, не пытают людей, тем более таким жестоким способом, тем более тех, кто работает, а не отбывает срок. Господи, что же мне теперь делать?»

Недавно съеденные макароны слиплись комом в желудке и стали причиной изжоги. С каждым часом я чувствовал себя все хуже и хуже. Тело ломило, как после первого похода в спортзал, голова становилась тяжелой, словно в нее наливался расплавленный свинец; кажется, у меня начался жар. Впервые за все время меня посетила мысль, что, возможно, это все – конец.

«Подумать только, вчера я делал камеры для заключенных, а уже сегодня сам заключенный. Хах, вот ведь жизнь шутит, а ведь стоило тогда послушать Алину и сбросить вызов, просто спать себе спокойно до утра вместе с ней. Потом как-нибудь все сложилось бы, но нет».

Я растянулся на холодном полу в форме звезды и, уставившись в бетонный потолок, молча разглядывал влажный бетон. Мысли больше не шли, на языке вертелись лишь слова из песни, и я тихонько произносил их нараспев.

– Это всё-ё-ё… Что оста-не-тся после меня…

Э-э-то всё… Что возьму-у я с собой…

Это всё, что оста-а-не-тся после меня…

Это всё…

Тело обмякло, усталые веки под собственной тяжестью медленно сползали вниз. Холодная, словно капля ночного дождя, слеза стекала по щеке, я хотел уснуть и не просыпаться, уж лучше умереть, чем пруток в ушах.

Я уже почти провалился в сон, но мне помешали. В коридоре послышалось эхо шаркающих о пол ботинок. Я лежал с закрытыми глазами и продолжал тихонько петь; когда звук шагов прекратился возле моей камеры, замолчал и я.

– Олег Викторович Панкратьев? – донесся из-за решетки металлический голос.

Я открыл глаза, затем приподнялся на локтях и повернул голову. Передо мной стоял тот самый мужчина в сером костюме.

– Олег Викторович Панкратьев? – более напористо повторил он.

– Олег Викторович Тихонов, – ответил я, искренне удивившись тому, что он перепутал мою фамилию, ведь в объяснительной я все правильно написал, да и почерк у меня достаточно разборчивый.

– У меня в руках договор о приеме на работу сварщика, который недавно устроился. Если верить вашим словам, то это были вы.

Я поднялся с пола и подошел к решетке. Человек, уставившись в договор и вчитываясь в него, продолжил:

– В договоре написано, что фамилия сварщика – Панкратьев, и роспись здесь не сходится с той, что в объяснительной.

У меня перехватило дыхание, в груди и на кончиках пальцев неприятно закололо, я понял, какую дурацкую хрень совершил.

– Послушайте, это глупая ошибка, я сейчас все вам объясню!

– Да уж постарайтесь объяснить, иначе я буду вынужден принять меры! – Голос его звучал невероятно жестко, каждое слово как удар хлыста, я совсем потух и потерял всякую уверенность.

– Д-дело в том, – продолжил я, собравшись с силами, – что я подделал подпись и фамилию при подписании договора.

– Зачем?

– Я не знаю, зачем это сделал, мне показалось, что это неважно, ведь это просто бумажка.

– Просто бумажка? – Его лицо исказилось, приняв гримасу удивления, он явно был не в восторге от моих слов.

– Не бумажка, фу-у-ух, поймите, я побоялся подписываться своим именем, подумал, что вдруг мне захочется уйти раньше срока, и тогда договор не будет иметь смысла, ведь там стоит не моя фамилия. Я не был уверен, что захочу работать здесь столько времени, понимаете? – Я дрожал, как загнанный в угол и запуганный до смерти щенок, ладошки вспотели, и я тер их друг о друга; кажется, я облажался.

– Понимаю. – Он аккуратно сложил мою объяснительную в несколько раз и убрал ее в карман, а затем добавил: – Я хорошо понимаю.

– Ну вот, видите, значит, это все просто идиотское недоразумение, мне нужно вернуться на свое рабочее место, – залепетал я, как провинившийся школьник, якобы осознавший свою вину.

Он посмотрел мне в глаза, и я сразу понял, что он считает иначе.

– Послушайте меня очень внимательно. Уже не важно, обманули ли вы нас тогда, при составлении договора, или делаете это сейчас. Главное, что вы – обманщик, врун, трепло, грешник! – подытожил он. – Вы не имеете права находиться на свободе, так как искажаете истину, вы пытаетесь извлечь собственную выгоду мерзким обманным путем.

– Но, но послушайте, я же ничего не сделал. Позвоните инженеру, Сергею Ивановичу, он знает меня в лицо, это он меня сюда привел. – Я буквально умолял его, разве что на колени не падал.

– Молчать! И не сметь меня перебивать! В этой тюрьме действуют определенные правила, вы обязаны были их соблюдать, и, уверяю вас, вы будете их соблюдать. Конечно, вы не должны находиться здесь прямо сейчас. – После этих слов я обрадовался, но он быстро уничтожил мои секундные надежды. – Но в каждом правиле есть свои исключения, а значит, и мы сделаем исключение.

– Вы не можете! – закричал я, не в силах больше слушать его. – Кто вы, мать вашу, такой, чтобы судить меня?! Вы че, бля, совсем тут охренели, хотите судиться? Давайте судиться, я не собираюсь больше ни минуты проводить здесь! – Я орал ему в лицо, отчего вылетавшие из моего рта слюни попадали ему на кожу.

– Суда не будет, он ни к чему, – спокойно ответил он, вытирая лицо платком, который достал из нагрудного кармана. – Суд будет, когда ваше грешное дыхание остановится; будете отвечать по полной, и соврать вам не удастся, тогда, может, судья вас и помилует, и вы уже не вернетесь к нам. А пока чувствуйте себя как дома, кормить вас мы не обязаны, но нам бы хотелось, чтобы вы задержались у нас как можно дольше. – Он злобно улыбнулся, не показывая зубов, и повернулся в сторону выхода.

– Ублюдок! Куда ты собрался, а ну, стой! – Я схватил его за пиджак, просунув руку через решетку и совершенно позабыв об опасности поражения током, но и в этот раз разряд не поразил меня, как и его.

Он явно не ожидал такого поворота событий. Я дернул его к себе что было сил, он ударился головой прямо о железо, кровь из рассеченного лба моментально окропила пол. Он попытался освободиться, дергался и извивался, как пойманная на крючок рыбешка, но я вцепился мертвой хваткой.

– Отпусти, сука! Опусти меня! – хрипел он из-за того, что пиджак сдавил ему горло.

Наконец он высвободился и отпрыгнул к противоположной стене. Немного отдышавшись и прокашлявшись, он закричал:

– Охрана!!! Охрану сюда, живо!!!

Я быстро вернулся в центр камеры, не выпуская из рук свой трофей, и начал шарить по карманам в надежде найти ключи, но их там не было. Тогда я швырнул пиджак под кровать. В коридоре послышались быстрые шаги.

Нужно было скорее что-то решать. От волнения перед глазами летали черные точки, мысли путались, не желая собираться хоть в какой-то незначительный план действий; от безысходности я снова начал отламывать ножку от кровати. Упираясь ногой и дергая изо всех сил, я чувствовал, что она вот-вот поддастся, и она поддалась, но было слишком поздно.

В камере уже находились трое, и один из них ударом заставил меня упасть на колени. Раз за разом штыри опускались на мое тело, причиняя мне сильную боль, которую я не знал до этого дня. Меня никогда раньше не лупили железом, я вспомнил, как отец порол меня ремнем, вспомнил школьные драки, даже как однажды упал зимой на бетонную лестницу, но ничто из этого никогда не сравнится с тем, что я чувствовал сегодня. Я не кричал, лишь иногда взвывал от боли и громко выпускал воздух, когда было особенно больно. Все это происходило не больше тридцати секунд, но это была целая вечность. Нет, мне не переломали ноги и руки, то же самое с ребрами, ну разве что одно, потому как дышать мне после этого было очень неприятно. Они не стали запихивать мне в уши раскаленный металл, а все потому, что раздался голос заместителя тюрьмы:

– Хватит! Достаточно ему на сегодня!

Я лежал на полу в позе эмбриона, с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Во рту накопилось немало крови, которая уже выливалась наружу.

Камера закрылась, и звук шагов постепенно начал отдаляться.

Я плакал от боли, от ощущения полного бессилия, от страха. Слезы немного остужали раскаленное от поднявшейся температуры тело; отчасти помогал и холодный пол, которого я касался щекой. Проплакавшись, я потер глаза и попробовал подняться. Это было непросто. За последние сутки меня били больше, чем за всю жизнь. Внутри все сжималось, кровь не переставала идти – кажется, они все-таки отбили мне пару органов. Взобравшись на кровать, которая под моим весом накренилась на угол, где была отломлена ножка, я схватился за голову и упер локти в колени.

«Интересно, сколько у меня времени после того, что я сделал? Как скоро они придут сюда с раскаленным железом, или тупым лезвием, или бог его знает с каким орудием пыток и начнут кромсать меня и прижигать мне органы? Зачем я схватил его? Тупой идиот, теперь у меня нет ни одного шанса выбраться отсюда».

Проклиная себя за несдержанность, я впивался ногтями в кожу головы, которая гудела от боли.

В коридоре раздался звонок. Чертов аппарат гремел громче обычного, как мне казалось. Противный звук отражался от стен коридора, разлетался по всем его углам – должно быть, звонили из ада, – и никто не спешил брать трубку, а затем он умолк.

Снова кто-то ошибся номером, меня это не волновало. Я смотрел на серый бетон, на валявшийся неподалеку кусок кровати, на торчащий из-под нее рукав. Пиджак – они не забрали его, конечно, им не до этого было, ведь куда важнее навалять мне.

Я потянул за ткань и вытащил из-под кровати то, что недавно со злостью туда запулил. Это был пиджак с двумя широкими карманами по бокам и небольшим нагрудным. Я ничего не смыслил в шерсти и моде костюмов, так как последний раз надевал что-то подобное на выпускном в училище.

От моего прерывистого дыхания кровь разлеталась брызгами, пачкая пиджак. Еще раз пошарив по карманам, я вытащил носовой платок, карандаш и пухлый блокнот в кожаном переплете размером с пачку сигарет. Приложив платок к «прохудившемуся» носу, я открыл блокнот. Желтые страницы были плотно исписаны латинскими буквами, педантично выведенными под один размер. Стояли они равноудаленно друг от друга и имели практически идеальные линии и изгибы; иногда возле них встречались цифры.

Понять что-либо из написанного было нереально, как ни старайся.

«А это я уже где-то видел», – я копался в памяти гудевшей от боли головы, и тут перед глазами возникла дверь. Обратная сторона полотна, та, что встречает выходивших из тюрьмы. Текст был один в один, но он по-прежнему ничего не значил. Я попытался найти расшифровку, листая дальше, но ничего.

Я захлопнул блокнот, засунув его в задний карман штанов, а затем завалился на бок.

Через какое-то время в коридоре снова раздался звонок. На том конце провода был кто-то очень настойчивый, так как звонили минут пять. Я не обращал внимания; было слишком много того, о чем нужно подумать. Тело лихорадило, как стиральную машину на легком отжиме, голова раскалилась так, что на ней можно было приготовить глазунью. Меня тошнило, я чувствовал, что сердце бьется как-то странно, становилось тяжело дышать.

«Так вот как все закончится? Прямо тут? Никаких седых волос, пенсии в три копейки, детей, внуков по субботам? Мы, конечно, не планировали детей прямо сейчас, но мне всегда казалось, что этот «счастливый день» не за горами. Вот встану на ноги, купим двушку, буду ездить на новенькой Kia, и тогда… Зачем я такой Алине? Уже лет пять, как дурак, скитаюсь по всем этим стройкам, гаражам, тюрьмам. Вечное «скоро все наладится», «кажется, у меня наклевывается хороший заказ», «ну и ладно, подумаешь, как будто раньше не справлялись».

От всех этих мыслей становилось только хуже. Я и сам не заметил, как меня вырубило. Но поспать мне не удалось, в коридоре снова зазвонил проклятый телефон.

– Алло, – раздался незнакомый мне голос.

Я открыл глаза. В этой беспощадной тишине сложно не услышать даже собственное дыхание, не то что чьи-то шаги. Если кто-то ходил на цыпочках, но я готов поклясться, что никто не приближался к аппарату. Откуда тогда взялось это «алло»?

– Да, седьмая камера, хо-ро-шо. – Мне показалось, что говорил ребенок. Уж больно тонкий был голосок, но это невозможно.

Кряхтя от боли, как старый дед, я сменил горизонтальное положение на сидячее и попытался встать. Стены вдруг поплыли, смешались в однородную серую массу без граней; я протер глаза, но ничего не изменилось. Послышался звук открывающегося замка, я снова посмотрел в сторону выхода, картинка восстановилась, мир имел очертания, и кто-то открыл калитку. Собравшись с силами и превозмогая дикую боль, я все-таки встал на ноги и сделал первый шаг в сторону выхода. Все вокруг задергалось, затряслось.

«Что, что такое?»

Потолок, стены, пол замигали, они то обесцвечивались, то снова обретали свои депрессивные краски, то становились кислотно-яркими.

Кажется, я сходил с ума. В коридоре повесили трубку. Я посмотрел в сторону решетки, она была так далеко, словно камеру вытянули метров на пятьдесят.

Прямо за открытой дверью кто-то стоял, черный силуэт, напоминающий человеческую тень. Он смотрел на меня, молча призывал к себе, и я, завороженный, двинулся в его сторону.

Ноги не слушались, в ботинки словно налили бетон, с каждым шагом становилось все тяжелее их поднимать, но одновременно с этим становилось легче самому. Чем ближе я был к выходу, тем лучше чувствовал себя. Между мной и силуэтом возник барьер, магнитное поле или что-то в этом роде, что затрудняло мои движения, не хотело пускать. Я двигался, как при замедленной съемке, разрывая невидимые ремни, тянущие обратно к боли. Короткий шаг, и тело уже не трясет. Еще один, и я больше не чувствую отбитые почки.

– А-а-а-а-р, – рычал я зверем, будто сопротивляясь силе призрачного охотника, стянувшего на моей шее аркан, не пускающего меня вперед, на волю, туда, где мне наконец станет хорошо.

Я преодолел первый барьер, и теперь меня сдувало ветром. Он не был холодным, как во время грозы, горячим, как песчаная буря, – просто ветер, который сдул бы меня, как зонтик, если бы не бетонные ноги.

Оставалась половина пути. Боль отступила окончательно, тело стало легким и бесчувственным, как перо, я уже не шел, а плыл по воздуху. Вместе с болью исчезла тревога, пропала злость. Когда я достиг порога, то почувствовал себя вытряхнутым ковром.

Все дерьмо, что годами копилось внутри меня, давило и отравляло, исчезло. На душе не осталось тревог, не осталось злости и обид. Я чувствовал себя превосходно, девственным белым листом, готовым принять новую историю или остаться нетронутым. Внезапно тень в коридоре превратилась в ребенка, светловолосого пацана-пятиклассника. Он стоял в просторной рубахе до колен и смотрел на меня невинными голубыми глазами.

– Ты кто? – спросил я его.

Но пацан не стал отвечать, он поднял руку с вытянутым вперед указательным пальцем, намекая на то, что я должен посмотреть назад.

– Нет, пожалуйста, – начал умолять я его.

Не знаю почему, но мне не хотелось оборачиваться. Позади были боль и страдания, я не хотел даже смотреть в ту сторону.

Но мальчишка был непреклонен, он указывал мне за спину, не произнося ни слова. В его глазах таилась неистовая сила. Он был меньше меня раза в два, но мне казалось, что все наоборот, из нас двоих я – пацан, а он – гигант невероятного роста и силы, способный держать целый мир на своих маленьких руках.

Я медленно повернул голову и увидел, что камера снова обрела свои естественные размеры. Маленькая комнатушка с металлическими решетками на стенах и завалившейся деревянной кроватью, на которой сгрудилось безжизненное тело – мое тело.

– Э-э-то что – я?! Я умер?!

Шаг вперед, и тут меня накрывает болезненная печаль, она врезается в лицо огромным костлявым кулаком, затем кулак превращается в невидимую клешню и, грубо схватив меня за лицо, начинает затягивать обратно. Я быстро отворачиваюсь, и хватка ослабевает.

Мальчишки и след простыл. Коридор был пуст. Низкий густой туман заволок весь пол и двигался по течению, которое брало начало от моей камеры и стремилось к железной дороге. Все вокруг выглядело так же, как и раньше, но лишь картинка перед глазами была смазанной, искаженной. Стены буквально таяли на глазах, потолок то опускался, то поднимался, точно я бродил по зеркальному лабиринту.

Я подошел к камере Андрея, с которым недавно общался, и увидел его сидящим на кровати.

Выглядел он паршиво, как и все вокруг. Я слышал, что тюрьма забирает у людей многое, начиная от свободы и заканчивая душой, но я никогда не видел, чтобы люди выглядели одновременно на тридцать и на восемьдесят лет.

Он посмотрел на меня глазами, залитыми бескрайней тоской. Жертва обстоятельств – такой же, как и я. Обычный парень, работяга, почему он должен тут находиться? Он смотрел прямо и не отводил взгляд.

Я подошел ближе, протянул руки к его калитке. «Я должен ему помочь, мы сможем уйти вместе».

Увидев, чтó я собираюсь сделать, он молча замотал головой, но я не понял намека, и когда мои пальцы достигли металла, решетка ужалила меня, и я резко отдернул руку. На коже проявилась маленькая полоска ожога, моментально зарубцевавшаяся и превратившаяся в шрам. Палец горел, боль была сильной – кажется, то же самое было с Максимом, получившим прутком по своей проклятой физиономии.

«Нет, этого не может быть, – меня буквально вывернуло наизнанку от того, что я только что понял, – получается, получается…»

Я посмотрел на Андрея, пытаясь отыскать в его печальных глазах ответ, но не тот, который был очевидным; мне хотелось, чтобы он успокоил, сказал, что я ошибаюсь. Он молчал, даже не двигался, и этого было достаточно, я все понял без слов.

«Что ж, получается, раз я мертв, то и ты мертв, и все в этой тюрьме мертвы».

– Но почему я не за решеткой, что происходит? – спросил я у стен, но они не ответили.

Краем глаза я заметил, что сбоку кто-то стоит. Я осторожно повернулся. Мальчишка стоял всего в метре от меня.

– Кто ты? Что происходит? – снова спросил я его.

Но, похоже, сегодня никто не собирался мне отвечать.

Он развернулся вокруг собственной оси и направился в сторону железной дороги; кажется, я должен был идти следом. Медленно, будто прогуливаясь теплым летним вечером по центральному парку, мы покидали коридор. Проходя мимо камер, я заглядывал в каждую из них и видел, как оттуда на меня смотрят печальные глаза, словно провожая в далекий путь.

Мы вышли на платформу, где нас уже ждала припаркованная «карета». Парень подождал, пока я усядусь, и только после сел сам. Он не нажимал никаких кнопок, даже поручни не опустились, и вагонетка начала свое движение плавно, без рывков, словно мы полетели, а не поехали по рельсам.

Быстро набрав скорость, мы через несколько секунд приблизились к тоннелю, и его огромная каменная пасть, подобно рту гигантского удава, с радостью проглотила нас. Скорость увеличивалась с каждой секундой. Я чувствовал это потому, что все вокруг теряло и без того размытую форму.

Тусклый свет ламп сливался в длинные мерцающие полоски. Кажется, то же самое творилось и внутри меня. Жизнь превращалась в рисунок, сделанный акварелью и постепенно расплывающийся из-за большого количества воды. Куда-то поплыли мои воспоминания, мои чувства, заботы, все – значимое и не очень. Кажется, все, что было, было очень давно, так давно, что будто бы и не со мной. Я легко отпускал память о детстве, юности, куда-то исчезали школьные годы, а за ними потянулось и все остальное.

Тоннель не заканчивался, мы не проезжали мимо других станций или тюремных камер, не сворачивали, встречных вагонеток я тоже ни одной не заметил.

Казалось, что эта дорога никогда не закончится и остаток вечности я проведу в пути. Меня это в принципе устраивало, лучше так, чем в сырой грязной камере.

Но вот впереди я заметил белую точку. Вагонетка уже разогналась до такой степени, что все вокруг слилось в беспросветную темноту. Точка постепенно разрасталась, пульсировала. Она приближалась к нам или мы приближались к ней – было неясно, но я почему-то хотел, чтобы она не прекращала расти.

Меня переполняли какие-то странные сильные чувства. Я ощущал великую радость, такую, которую ощущают люди, достигнув цели всей жизни. Хотелось кричать от восторга, я был готов расплакаться от нахлынувшего счастья. Ее свет тянул свои распростертые объятия, от него шло тепло, которое просачивалось сквозь пространство, проходило через меня, наполняя собой и оттесняя кромешную тьму. Представляю, как по-дурацки выглядело бы мое лицо, если посмотреть со стороны.

Через пару секунд свет полностью заполнил тоннель, и мы растворились в нем. Тюрьма осталась где-то далеко позади страшным беспокойным сном.

Я крутил головой – окружающий мир исчез, словно его стерли ластиком, оставив только белое полотно. Постепенно вагонетка начала сбавлять ход, а через мгновение и вовсе остановилась.

Аккуратно, боясь оставить грязные следы, я ступил на белый блестящий пол и осмотрелся. Стен не было, потолка тоже; кажется, я был нигде и приехал из ниоткуда.

Я – человек, а человеку в таких ситуациях свойственно сходить с ума, звать на помощь, пытаться найти всему рациональное объяснение, хлестать себя по лицу, пробуждая ото сна. Но пребывающее во мне чувство эйфории, как у первокурсника, впервые потрогавшего женскую грудь, отбивало охоту думать.

«Где мы?» – хотел я спросить странного мальчугана, но он исчез, пропала и вагонетка.

Я сделал несколько шагов и вдруг уперся во что-то. Это была стена. Я пошел вдоль нее, и каково было мое удивление, когда через два метра я достиг угла.

Я находился в небольшой комнате. Откуда-то сзади роем шершней прожужжал противный школьный звонок. Он буквально отрезвил меня, и состояние восторга вмиг сменилось легкой растерянностью. Белый свет начал тускнеть, проявились кирпичные стены, а над головой нависла массивная бетонная плита.

Первое, что пришло в голову: «Снова тюрьма?»

Но здесь не было ни кровати, ни решеток, абсолютно пустое помещение, скорее карцер. Звонок прозвенел еще раз, и в одной из стен нарисовалась дверь, которая автоматически распахнулась.

Помешкав несколько секунд, я прошел сквозь нее и попал в узкий малоосвещенный коридор, где сразу уперся в чью-то спину. Спина была большая, просто огромная, ее хозяин был выше меня головы на три.

«Такого кормить – сам с голоду умрешь», – подумал я и слегка ткнул пальцем в его спину, чтобы ненавязчиво привлечь к себе внимание. Но у меня ничего не вышло, словно стоящий спереди ничего не почувствовал.

– Эй, ау, слышишь меня, эй, здоровяк. – Я снова толкнул его, но уже гораздо сильней. Результата ноль.

Заглянуть за этот «шкаф» было нереально. Коридор был узким, я то и дело задевал стены локтями, представляю, каково было этому верзиле.

Я решил, что мне незачем стоять здесь, проще подождать внутри комнаты, пока очередь не рассосется, но не тут-то было. Повернувшись, я увидел перед собой чужое лицо, наполовину скрытое седой бородой.

– Здесь вроде была дверь, – обратился я то ли к старику, то ли к самому себе.

Лицо молчало, его стеклянные глаза смотрели куда-то вперед, сквозь меня. Я помахал перед ним рукой, пощелкал пальцами, но он даже не моргнул.

Это раздражало, тогда я толкнул старика прямо в грудь, но он остался стоять на месте, а вот я, отпружинившись, отлетел назад. Больно стукнулся о дубовую спину здоровяка, которая, по ощущениям, была такая же бетонная, как и грудь бородатого.

«Кажется, мне отсюда не выбраться. Придется двигаться вместе с ними».

Нет ничего хуже очередей, особенно если они практически не двигаются. Стоит вспомнить больницы, почту, банки, везде эти проклятые очереди, и кажется, что в них ты безнадежно теряешь драгоценное время, которое мог посвятить чему-то более достойному. То же самое и здесь.

Мы шаг за шагом преодолевали метровое расстояние, и все, чем я мог занять себя, – это собственные мысли.

Странно, но здесь они работали иначе, были ясными, лишенными эмоциональной оболочки, я как будто смотрел на себя со стороны и понимал, что в своей жизни сделал правильно, а что нет.

Мне стало интересно, я начал вспоминать с самого начала, с первого момента, который запомнился.

Это был детский сад, младшая группа, мы сидели за столом, кажется, завтракали. Я размазывал по тарелке манную кашу, ужасно не любил ее, особенно эти дурацкие невкусные комочки и отвратительный запах кипяченого молока.

Справа от меня – белокурая девочка с ярко-красным бантом на волосах. Имени ее не вспомнить, зато я помню, как она ест творожную запеканку с вареньем. Меня это ужасно бесит, почему она ест, что вкусно, а я должен давиться этими белыми соплями? Дело в том, что эта девочка – дочка воспитательницы, отсюда и привилегии.

– Можно мне тоже немножко? – прошу я ее поделиться.

– Нет, ешь свои сопли, – отвернула она свой маленький вредный нос от меня.

Тут-то ей и прилетела на голову манная каша, которую я вывалил из тарелки. А дальше логичная сцена – слезы, крики воспитательницы, угол, родители, которых вызывают прямо с работы, долгий разговор дома, никаких игр во дворе целую неделю, и я – маленький злобный комок, ненавидящий всех вокруг и не понимающий, как устроен мир.

Где справедливость? Почему я должен есть то, что дают, почему мне отказали в просьбе поделиться? Почему я наказан за то, что хотел быть услышан?

Теперь мне все это кажется таким очевидным, понятным, я знаю, где был прав, а где нет. Это осознание пришло ко мне сейчас, спустя столько лет. Мне понравилось, я начал копаться дальше, время позволяло.

Мне пятнадцать. Отец уже бухает, мать не в силах терпеть его поведение и на несколько дней уезжает к бабушке, я предоставлен сам себе. Переходный возраст, старшие классы, внутри кипит кровь, энергии столько, что хоть каждый день бегай марафон.

Тут этот пьяный демон врывается в мою комнату в тот момент, когда я разговариваю по телефону с Дашкой Платоновой из параллельного класса. Между нами ничего нет; мне бы хотелось, чтобы было что-то, но я слишком застенчив, пуглив. Поэтому мы просто обсуждаем, как пойдем в выходные гулять всей компанией к фонтану – в то время там собиралось немало народа. Мы скидывались мелочью, покупали море пива, играли на гитаре, болтали до самого заката.

– Где мать?! – орет папаня своим безумным голосом.

– У бабушки, – отвечаю я, не глядя в его сторону, и продолжаю разговор.

– Позвони ей!

– Возьми и сам позвони!

Эта ситуация и подобные были нормальным состоянием нашей семьи. Отец бухал с самого утра и, достигнув нужного эффекта, начинал свое «шоу», в котором приходилось крутиться всем, независимо от того, купил ты билет или стал его случайным участником.

– Ты совсем о***л, щенок!

Я понимал, что происходит и как будут развиваться события дальше, но старался надеяться, что в его голове щелкнет что-то, включится разум, и он поймет, как сильно он неправ и к чему может привести такое поведение. Но…

– Пошел ты на хрен, – кинул я в ответ и отвернулся к окну, чтобы продолжить разговор по телефону.

Я ни разу так ему не отвечал, все дело в этой девчонке – Даше. Каждый наш разговор с ней был для меня чем-то волнительным, возбуждающим, я чувствовал себя сапером на минном поле, а тут он со своей очередной пьяной канителью.

Долго ждать не пришлось, послание было услышано и дало результат. Он подошел сзади и схватил меня за волосы, а в то время я редко стригся – мода, все дела, – поэтому ощущения были очень яркими.

– Ты кого на хрен послал?!

Я выронил телефон, который при падении ударился экраном о лежащие на полу гантели. Экран поделился пополам глубокой трещиной.

Тогда я впервые почувствовал чистую ярость, затмившую собой все мыслительные процессы. Я не осознавал, что делаю, кто стоит передо мной и что получится, я просто бил, и бил очень сильно.

Отец две недели не выходил на работу – сломанная переносица, гематомы на пол-лица, – за такой вид его сразу бы уволили.

Мать была в шоке. Семья потеряла в деньгах, а я неделю скитался по друзьям и еще две ночи провел у бабушки. Здесь не было правых, я долго чувствовал вину за все это, но в то же время получал наслаждение от мести. Приятное ощущение силы внутри себя, осознание собственного превосходства.

Это чувство жило годами и отравляло меня. Сейчас я понял, что в отце жило такое же чувство, и вместе с алкоголем оно уничтожало его как личность. Это было ужасно.

Очередь значительно продвинулась. Мне показалось, что это как-то связано с самокопанием, – стоит мне сделать какой-то вывод, как мы продвигаемся дальше.

Я о многом подумал. Вспомнил случаи из жизни, оставившие жирные шрамы на душе. Все они имели последствия. Но один эпизод выделялся особенно. Та рана была глубокой, не заживала, сколько бы зеленки я на нее ни лил, и стоило мне ненароком вспомнить о ней, как болячка воспалялась и кровоточила.

Пять лет назад я купил микроволновую печь в одном из сетевых супермаркетов электроники. Мы тогда только съехались с Алиной, и она была нужна нам. Денег не хватало, пришлось ехать за скидкой в другой конец города. На дворе стояло душное лето, по всей стране горели леса, люди десятками умирали от солнечных ударов и инфарктов.

Я поймал такси, и мы двинули по главной дороге; хотя я предупреждал водителя, что в центре пробка, но он меня не послушал. Действительно, кто я такой, чтобы указывать ему, водителю, где ему лучше ехать.

Естественно, через десять минут мы стояли, подпертые машинами со всех сторон. Полуживой Opel времен мелового периода, на котором мы ехали, не знал о таких вещах, как кондиционер или климат-контроль. Через пять минут салон нагрелся так, что мы варились в нем заживо. Я держал микроволновку на руках и чувствовал, как все мое тело можно выжимать, словно половую тряпку.

– Я же тебе сказал, что там пробка!

– Слушай, кто из нас двоих за рулем? Друзей своих учить будешь.

– Ты чего так разговариваешь?! – Жара сводила с ума нас обоих.

– Потому что не надо мне говорить, как я должен ездить; не нравится такси… – Он показал пальцем на автобус, стоящий в нескольких рядах от нас.

– Слушай, друг, еще одно слово в подобном тоне, и я тебе врежу.

– Кому ты собрался врезать, клоун?! – Он слегка толкнул меня в плечо.

Этого хватило, чтобы поджечь фитиль в моем сердце, я выронил микроволновку из рук, хотел нанести ответный удар обидчику, но не успел. Тяжелая коробка упала на рычаг переключения скоростей, от чего автомобиль дернулся и ударил впереди стоящую машину.

Не знаю, был ли это божий замысел или шутка судьбы. В машине впереди ехали муж с женой, которая скоро должна была родить. Ей стало плохо от жары, и муж решил везти ее в больницу.

Ребенок умер. И умер по моей вине, я так думаю. Но когда начали разбираться, вину повесили на таксиста, он и раньше попадал в аварии, а я не стал брать вину на себя.

Врачи сказали, что основной причиной смерти ребенка стал именно шок матери, случившийся от удара. Хотя, возможно, причиной была температура воздуха, перевалившая за сорок градусов; никто этого никогда не узнает.

Таким образом, он получил два года тюрьмы за непреднамеренное убийство, а молодая семья осталась без долгожданного ребенка. Этот случай терзал и мучил меня несколько лет подряд, заставлял ненавидеть себя. Если бы не Алина, не знаю, что стало бы со мной. Это была моя вина, полностью моя.

Переживая в мыслях эти эпизоды, я и сам не заметил, как передо мной возникла огромная белая дверь.

Готов поклясться, еще мгновение назад ее не было. Должно быть, за мыслями я пропустил, как очередь рассосалась и тот здоровяк исчез за дверью. Кто-то коснулся меня сзади.

«Да подожди ты!» – хотел я рявкнуть подпирающему сзади, но не успел, потому что мой голос исчез от того, что я увидел.

Обернувшись, я увидел длинный коридор, не имеющий начала. И все его узкое пространство занимала одна сплошная очередь, которая заканчивалась на мне, и, кажется, людей это нервировало.

Сворачивать некуда, остается только идти прямо; я толкнул дверь и вошел внутрь.

Помещение встретило меня непроглядной тьмой. Стоило сделать шаг вперед, и дверь захлопнулась. Я чувствовал себя слепым котенком. Рука искала дверную ручку, чтобы впустить хоть немного света, но все безуспешно.

Я глубоко вздохнул и, выпустив носом воздух, начал оглядываться по сторонам.

Глаза привыкали к мраку, рядом со мной начал проявляться сгорбленный силуэт какого-то карлика.

Я напряг зрение, словно это могло как-то помочь, но, на удивление, мне удалось разглядеть горбатого, который оказался обычным стулом.

– Есть кто-нибудь?

– Есть кто-нибудь… нибудь… будь, – ответило мне эхо.

– Эй! – Я крикнул снова, и стены вторили мне моим голосом.

Потолки были высокими, трудно было понять насколько, но я ощущал себя в оперном зале.

Погружаться в неизвестность совсем не хотелось, но я обернулся и понял, что уже поздно. Дверь исчезла, да что там дверь, стена пропала.

Пустота пугала, стул был единственным видимым островком, поэтому я добрался до него широкими шагами. Мои пальцы скользнули по изогнутой деревянной спинке и собрали слой пыли, который осыпался в разные стороны. Ноздри защекотало, и я пару раз громко чихнул, но никто не пожелал мне здоровья.

«Кажется, здесь никого».

Я присел на жестковатую сидушку и, закинув ногу на ногу, уставился вперед. Стоило мне сделать это, как я почувствовал на себе тяжелый взгляд. Передо мной кто-то сидел. Глаза, уши, нос говорили – здесь никого, но это было неправдой, здесь был человек, и он напротив меня.

– Кто вы? – обратился я к невидимому соседу.

– Вопросы здесь задаю я, – раздалось где-то внутри меня.

Я встал, чтобы подойти поближе к человеку, находившемуся в паре метров, но стоило мне покинуть стул, и он словно исчез. Я немного постоял, помахал перед собой руками, но ничего не происходило, тогда я снова сел на стул, и человек вновь появился.

– Что я здесь делаю?

– Вопросы здесь задаю я, – повторил голос, который звучал как мой собственный, но при этом был по-философски нетороплив и по-учительски строг.

Я хотел было что-то сказать, но он не дал мне и без остановки продолжил:

– Пять лет назад, десятого июля в 17:36, по вашей вине погиб не рожденный ребенок. Вы признаете вину?

Перед глазами тотчас снова возникла картинка того дня. Удушливая духота, запах раскаленного асфальта и пота, распухшие от слез глаза молодой матери.

– Признаю, – не раздумывая, сказал я, все еще мысленно находясь там. Я не знал, кто передо мной, но сейчас я готов был признать вину перед кем угодно.

– Эта вина делится поровну между вами и водителем такси, он частично заплатил за нее, отсидев срок в тюрьме, но окончательный суд и приговор ждет его гораздо позднее, в отличие от вас.

– И какой приговор меня ж…

– Четырнадцатое апреля, три года назад, – кража пятитысячной купюры.

– Но…

– Двадцать третье июля того же года, из-за вашего удара в больницу со сломанным носом попал электрик.

– Да этот козел мою жену схватил за зад! – выкрикнул я, не в силах сдерживаться.

Голос в моей голове не обращал внимания на мои оправдания, он без запинок продолжал говорить в заданном темпе:

– Вследствие чего он пропустил смену, во время которой отключился свет в нескольких домах, одним из домов была клиника, где проходила операция на открытом сердце. Аварийная бригада, в которой он числился, выехала на место, чтобы устранить последствия короткого замыкания. В бригаде, кроме него, работали два стажера и один опытный электрик, через три дня уходивший на пенсию. В итоге из-за нехватки квалифицированной помощи…

Я чувствовал себя спортсменом-любителем, взявшим непосильную штангу на грудь, а голос нагружал меня тяжелыми блинами неизвестных мне фактов, которые так или иначе были связаны с моими действиями. Постепенно штанга становилась все тяжелее, и если поначалу я мог привести какие-то доводы в свое оправдание, то спустя немного времени гриф уже давил на мою грудную клетку так, что еще немного – и послышится хруст.

Он говорил и говорил, а я чувствовал себя полным дерьмом, совершившим столько зла, что по сравнению со мной Аль-Каида[1] была благотворительной организацией.

Больше я не пытался перебивать, молча обрастая слоем собственных грехов.

Факты, о которых я даже не догадывался, лупили меня кусками грязи. Грязь лилась со всех сторон. Она зловонной жижей стекала на голову, заползала в уши, хрустела на зубах, по пищеводу спускалась в желудок, а оттуда – в кишечник. Под ногтями ее скопилось столько, что, высыхая, она отваливалась кусками. Хотелось бежать, встать под кипящий источник и металлической щеткой содрать с себя эту мерзость вместе с кожей.

«Неужели это все сделал я? Так много. Я даже не представлял, какое я чудовище. Мне следует гореть в аду за такие дела!»

– Ада не существует, – сказал голос, подытожив, словно прочел мои мысли.

– А что тогда есть? – с грустью спросил я.

– Судебная система до и после жизни мало чем отличается. Человек может существовать только в двух формах – свободной и несвободной. Если вы несете зло и разрушение – будете вечно торчать в заключении, а если нет – будете жить дальше, и так до бесконечности от тела к телу, до тех пор, пока не оступитесь.

– Вы бог? – с благоговейным трепетом прошептал я.

– Я – судья, а вы подсудимый, вопросы здесь задаю я, – в третий раз повторил он. – Итак, проанализировав все ваши деяния на протяжении жизни, суд выносит окончательное решение.

– Уже? Так быстро? Я… я не готов.

Вдруг что-то кольнуло в груди. Потом еще раз и еще, уколы сменились тупыми ударами, кто-то или что-то невидимое било меня по груди. Судья продолжал говорить, но я уже не слушал, не мог слушать, что-то происходило с моим нефизическим телом. Руки и ноги наливались тяжестью, возвращались запахи, в голове шумело, как будто она была радиоприемником и кто-то пытался настроить его на нужную волну.

Окружающая тьма быстро расползалась, ей на смену вырисовывались бледно-серые оттенки бетона. Из пола выросли стены, на них решетки, над головой навис потолок.

Весь мир вокруг затрясся, но голос судьи продолжал говорить в моей голове. Кажется, я уже не сидел на стуле, а лежал на спине, ожившее тело кололо тысячами жал.

Последнее, что сказал мне голос, перед тем как я окончательно переместился обратно в тюремную камеру, было:

– Вердикт – невиновен.

Перед глазами все плыло, кости изнывали от боли, холодная каменная ладонь била меня по щекам. Тело колотило от озноба, кажется, я лежал раздетый по пояс. Несколько лиц склонились надо мной, одно из них принадлежало тому уроду, с которого я стянул пиджак, теперь он вернулся на плечи своего хозяина.

– Ну что, очнулся? – произнесло противно улыбающееся лицо.

Я жадно хватал воздух ртом, боясь, что он закончится.

Немного приподняв голову, я увидел на себе кучу кровоподтеков. Кажется, меня тыкали чем-то острым.

– Поздравляю, вы были мертвы примерно, – он взглянул на наручные часы, словно врач, – примерно полторы минуты!

– Почему я опять здесь?

– А что не так? Мы вообще-то жизнь вам спасли, или вы не рады?! – Этот персонаж торжествующе кривлялся, казалось, сейчас оближет губы от удовольствия.

– Пошел ты! – Я хотел плюнуть ему в лицо, но во рту было сухо.

– Зря, зря-зря-зря, вы очень неблагодарный человек. Мы ведь решили пойти вам навстречу

– Да неужели?!

– Вот именно! Представьте себе, мы подготовили для вас новый контракт, вы не только выйдете из камеры, но и сможете продолжить работать! Как вам такое предложение? А? Не хочется больше дерзить?!

– Можете (засунуть свое предложение себе по глубже в ж**у), – хотел я сказать, но не сказал; его слова наконец дошли до меня.

– Ну что, согласны?

– А у меня есть выбор?

– Ну конечно, можете оставаться в камере сколько вам угодно, мне, честно говоря, без разницы. Но, как вы уже поняли, для таких заключенных, как вы, наша тюрьма не предназначена, потому что не оборудована. Так что решать вам, второго такого предложения не будет.

– И что от меня требуется?

– Как и в прошлый раз, подписать договор, но на сей раз своим именем.

Я присел. В заднем кармане чувствовался недавно засунутый туда блокнот. В камере, помимо меня, находились пять охранников, и несколько стояли в коридоре.

В камере повисла напряженная тишина. Кажется, времени на раздумья у меня было немного, и я кивнул в ответ.

Зам протянул мне новый договор и шариковую ручку. Я принялся читать.

– Все то же самое, никаких изменений, даже сроки остаются прежними, и мы готовы заплатить вам за время отсутствия на рабочем месте, – заговорил он, не дав мне дочитать первое предложение.

Я старался пропускать мимо ушей его слова и не отрывал взгляда от договора.

«Что-то изменилось, не зря он так сладко щебечет».

Вчитываясь в каждое слово, я выискивал междустрочия, мелкий шрифт, опечатки, все что угодно, но договор действительно был один в один как предыдущий.

Пальцы крепко сжимали ручку, не решаясь ставить подпись. Холодные взгляды со всех сторон давили на меня. Я чувствовал, что если буду тянуть, то рано или поздно они выбьют из меня эту подпись или еще раз отправят на тот свет, тем же способом, чего мне ужасно не хотелось. Но я все равно медлил.

«Почему они решили меня выпустить, это какой-то развод, но я не понимаю, в чем его смысл?»

Мне вдруг вспомнился Витя, его лицо, когда он узнал, что я ничего не подписывал. Он пытался меня предупредить, намекал на то, что я должен схалтурить, плохо выполнить работу, и тогда они меня не возьмут. А я – дурак – думал, он место для кого-то держит; да уж, место просто завидное.

– Я могу подумать?

– Нет, – резко оборвал он, еле дав мне договорить.

– Почему вы решили меня выпустить?

– Потому что вы специалист, и вы нам нужны.

– То есть просто выпустить меня отсюда вы не хотите?

Он не отреагировал. Я взглянул на него, на слегка порванный пиджак, на быстро затягивающуюся рану на лбу, которой я одарил его, ударив о решетку.

«Нет, дело тут не в моей работе, дело во мне, в моей подписи, ты хочешь мне отомстить, хочешь, чтобы я сгнил в твоей тюрьме, и это возможно только в том случае, если суд признает меня виновным. А он уже вынес свой вердикт, судья оправдал меня, а значит, после смерти я не попаду в камеру пока что. Черт, но что же делать… Если я сейчас выйду из этой камеры, то снова буду стоять в коридоре, ожидая нового суда, а вдруг решение изменится? По сути, мне нужно продержаться восемь месяцев, не нарушая правил договора, и все, я свободен».

Я глубоко вздохнул и поставил кривую подпись, а затем расшифровку.

– Вот и правильно! Я вам даже больше скажу – это первое исключение в нашей тюрьме, мы никогда не даем людям второго шанса – Он коротко улыбнулся и направился к выходу. – Дайте ему мазь, а как будет готов, пусть поест и приступает к работе, рабочий день еще не окончен. – Тон его с фальшиво-дружелюбного сменился на сурово-командный.

Он вышел прочь из камеры, ни разу больше не взглянув на меня. Кажется, эти разговоры не доставляли ему особой радости. Один из охранников достал из кармана полный тюбик мази и положил рядом со мной.

– Что, так и будете тут сидеть, пока я не скажу, что готов?!

Никто, разумеется, не ответил. Я все еще чувствовал себя плохо, и дело даже не в том, что я восстал из мертвых всего пару минут назад, просто ко мне вернулась боль – физическая и душевная. Но зато теперь я кое-что знал, и это давало надежду. Ведь меня не признали виновным, и после смерти я продолжу жить; как и где, пока непонятно, но продолжу, я сделаю все, чтобы так и было.

Выдавив толстую колбаску мази на ладонь, я втер ее во все тело, начиная с ног. Закончив, я все-таки оставил немного и убрал тюбик в карман, несмотря на недовольный взгляд одного из «лысых».

Снова приняв горизонтальное положение, я закрыл глаза и начал ждать, пока мазь начнет действовать. Долго ждать не пришлось. Боль отступала быстро, вместе с ней уходил и жар, через несколько минут тело уже не лихорадило, и я чувствовал себя более-менее нормально, разве что немного уставшим, но это исправит сон.

Пока я лежал с закрытыми глазами, из камеры незаметно вышли практически все, меня охраняли лишь два человека. Я открыл глаза и увидел, что они стоят у входа и держат руки за спиной.

– Я готов, – нехотя буркнул я, глядя на угрюмых стражей.

Один подошел ко мне и протянул вперед наручники.

– Зачем это? – толкнул я рукой кандалы. – Я подписал договор, теперь я свободен, разве не так?

Охранник хотел потянуться за прутком, висевшим у него на поясе, но напарник остановил его.

– Пожалуйста, вытяните руки вперед, таковы правила; как только окажетесь в рабочей зоне, мы снимем их с вас.

«Надо же! Со мной соизволили заговорить! Вот это да!»

Что ж, по такому случаю я согласился пойти на уступки и послушно выставил руки перед собой.

Охранник щелкнул браслетами, и через несколько секунд мы покинули камеру. Я напоследок взглянул внутрь уже бывшей темницы и почувствовал невероятное облегчение, но это еще был не конец, меня по-прежнему держали на привязи.

И вот я снова иду мимо камеры Андрея, но будучи живым и в каком-то смысле свободным. Он посмотрел на меня сквозь решетку своим отсутствующим взглядом, в котором невозможно прочитать эмоции, но я смог прочитать вопрос: «Почему?»

«Почему он остается за решеткой, а меня выпускают? Пусть и после подписания договора, но выпускают, хотя, возможно, я ошибаюсь и все обстоит иначе».

Я был уверен, что меня вернут на прежнее место, туда, где моя работа резко оборвалась после того, как я столкнулся с этим уродом – Максимом.

«Интересно, его поймали или даже не пытались? А что, если он решит найти меня, вдруг он не один?»

Эти вопросы наряду с остальными тревожными мыслями донимали меня по пути.

Въезжая в очередное действующее крыло, вагонетка начала сбавлять скорость и через пару секунд остановилась с характерным повизгиванием тормозов.

На платформе нас встречал пожилой человек в строгом костюме цвета мокрого асфальта. В последнее время я много раз пытался встретиться с ним, молил о том, чтобы он появился, подтвердил мои слова, спас меня из всего того кошмара, что произошел со мной. Но он не появлялся. Ладони невольно сжимались в кулаки, и я хотел разбить ему лицо.

Конвоир снял с меня слабо затянутые наручники и кивнул головой в сторону выхода.

– Здравствуйте, Олег, ну как вы? Даже не представляю, что вам пришлось пережить, но теперь все позади, вы снова можете работать! – Голос его звучал неуважительно заботливо. Он не смел говорить со мной в таком оптимистичном и дружелюбном тоне, не смел улыбаться.

– Вы мне наврали!

– Я? Наврал вам? Вы что-то путаете!

– Вы сказали, что никто не может сбежать! Обещали, что я никогда не столкнусь лицом к лицу с заключенными! Вы утаили от меня правду, правду этого места! Вы похитили меня и сделали своим рабом! – С каждым новым словом я все больше переходил на крик и, раскаленный донельзя, уже хотел броситься на инженера, но, почувствовав на себе сверлящий взгляд охранника, наконец убавил обороты и понизил голос.

Он выслушал мои обвинения с видом полной озабоченности, не перебивая, и, как только я замолчал, с буддистским спокойствием произнес:

– Давайте пройдемся, посмотрим фронт работ.

Кажется, он проигнорировал сказанное мной, отчего я продолжал исходить бессильной злобой, но не показывал этого.

Мы молча двинулись в сторону камер, а вагонетка с охранниками, скрипя колесами, начала свое движение и, постепенно набрав скорость, исчезла в тоннеле. Я почувствовал невероятное облегчение: «Наконец никакой стражи».

Это общее крыло, как и все остальные, словно рекой, было разделено железной дорогой на два участка. На этом берегу, где находились я и инженер, решетки еще пока были в виде прутьев, лежащих на бетонном полу рядом с камерами, тянущимися от пола до потолка в несколько рядов. А та часть, что находилась за рельсами и была плохо освещена, уже могла принимать постояльцев.

– А разве я не должен сначала закончить работу на прежнем участке?

– Мы устроили еще одного сварщика, пока вы отсутствовали, теперь тот объем передан ему.

«Еще один везунчик», – подумал я.

– Нам нужно в срочном порядке запустить это крыло! На днях привезут первую партию заключенных, которых заселят в той части. – Он вытянул руку в сторону готовых камер на противоположной стороне, в которых пока что сидел лишь мрак.

– Вы говорили, что я не буду работать в действующих секторах, что заключенные будут далеко, и я никогда с ними не столкнусь.

– Это было в предыдущем договоре, в том, где вы расписались не своим именем, теперь условия изменились, и я вам ничего не обещал.

– Что? – Я снова начал закипать. – Когда я рассказал вам про Максима, которого якобы послали мне на подмогу, вы сделали вид, будто все нормально, хотя знали, что это сбежавший зэк, а мне говорили, что такого не может быть.

– Это тюрьма, друг мой. Людям, попавшим сюда, свойственно желать совершить побег. Иногда, как бы мы ни старались, им это удается. Когда вы рассказали мне про этого Максима, я сразу отреагировал, сообщив об этом охране, но, к сожалению, он успел скрыться, а вы пропали.

Было понятно, что спорить бесполезно, он так и будет оправдываться и увиливать. Тогда я решил уяснить еще один момент, не менее важный.

– Все эти заключенные, они… – Я чувствовал, как глупо будет звучать мой вопрос, но все-таки, немного помявшись, задал его:

– Они неживые люди, ведь так? Вы держите здесь мертвецов?

Мы остановились возле крайней камеры, на первом уровне, она была ближе всех к тоннелю. Инженер уставился внутрь, затем посмотрел на тоннель, словно отмеряя что-то в голове, перевел взгляд на меня и ответил:

– Все эти люди – преступники; так или иначе они нарушили закон – это все, что вам нужно знать. – Он продолжал смотреть на камеру.

– Почему мы остановились здесь?!

– Это теперь будет ваша комната отдыха.

– Что? Здесь? Но это же камера! – Я не мог поверить глазам, меня снова пихают в клетку, пускай и открытую, но тем не менее клетку.

– Ваш инструмент и личные вещи скоро прибудут; туалет, душевая и кухня находятся в блоке охраны, они будут сопровождать вас на каждый прием пищи, а также будут следить, чтобы вы не покидали рабочее место.

– Но, но… – я хотел было запротестовать, но он перебил меня.

– Теперь вы в безопасности, ни один заключенный вас не тронет, вы ведь этого хотели?

– Что насчет моих выходных?

– Воскресенье – ваш законный выходной, но покидать стены тюрьмы вы, к сожалению, теперь не сможете.

«Чертовы ублюдки, связывают меня по рукам и ногам».

– А звонки? – я взглянул на телефон, висящий на соседней стене, всего в нескольких метрах от камеры.

– Исключено.

– Вы не имеете права меня ограничивать. Я наемный работник, я не один из ваших постояльцев.

– Конечно, нет, но вы же не собираетесь нарушать правила договора, ведь так?

Кажется, я заметил короткую злобную ухмылку в уголке его рта, которая мгновенно исчезла.

– И как, по-вашему, я должен сообщить об этом жене? Вы не думали о том, что она ждет меня на выходные?

– Этот вопрос уже решен, тюрьма выслала ей официальное письмо, в котором говорится, что вы находитесь в командировке, возможности выйти на связь нет, так как теперь вы трудитесь в режимном секторе.

«Какие же вы, блин, заботливые! Все предусмотрели».

Когда он заговорил про письмо, я вспомнил видение, пришедшее ко мне в момент удара по голове. Алина сидит за столом, рядом с ней листок бумаги, она плачет. Здесь на сто процентов есть какая-то связь, черт его знает, что в этом письме.

– Ну вот, вроде бы и все, оставляю вас на новом посту, желаю хорошей работы и примерного поведения, уверен, вы со всем справитесь. – Теперь улыбка заняла половину его лица, он смерил меня взглядом, словно оценивая, и направился к середине платформы.

Кажется, в камере я чувствовал себя свободнее – восемь месяцев, восемь месяцев, и все… Ничего не изменилось, мне заплатят за это, нужно только потерпеть восемь месяцев.

Вдалеке снова послышался звук приближающейся вагонетки. Прежде чем Сергей Иванович занял свое место, охранник выгрузил на пол мои инструменты и все личные вещи, сложенные в коробки.

Я перетаскал все к своему новому «месту жительства» и, присев на стоящую кровать, протер лицо шершавой ладонью, словно пытаясь стереть налипшую проказу.

Боль ушла, словно ее никогда и не было. Благодаря чудесной мази я чувствовал себя здоровым и отдохнувшим. Достав тюбик, я начал его разглядывать. Простая белая упаковка, напоминающая зубную пасту, и ничего больше. Из чего состоит и в каких дозах применять – не ясно.

«Не понимаю, почему такие штуки не используют в медицине».

– Пора работать, – послышался строгий голос.

Я поднял глаза и увидел в проходе высокого лысого охранника с неестественно выдвинутой вперед челюстью и контуженым взглядом. На его фоне все остальные охранники казались безобидными котятами.

Я молча переоделся и приступил к работе. Присутствие надсмотрщика и этот приказной тон стали первым тревожным звоночком, дальше их становилось только больше.

Убедившись в том, что я занят делом, здоровяк ушел. Я старался, как и всегда. Мне вообще нравится делать работу качественно, и у меня это получалось, несмотря на то, что в голове был полный винегрет. Я думал о смерти, о том, что увидел, что чувствовал там, о черном помещении неизвестных размеров – возможно, это был целый космос, кто его знает. О невидимом судье, о коридоре, где все воспоминания обостряются, думал о своем недавнем заточении и людях, попавших за эти решетки, которые я варю прямо сейчас. Думал о многом, но больше всего я думал об Алине и о словах Андрея, который потерял жену из-за этого проклятого места. Я так сильно мечтал свалить отсюда, плевать было даже на деньги, ведь какой от них прок, когда сидишь зарешеченный со всех сторон.

«Жаль, что я не юрист, эти ребята всегда находят лазейки в любом договоре».

Я сделал половину первой камеры, как вдруг висящий на стене телефон начал верещать. Я хотел было подойти и снять трубку, но стоило сделать шаг, как из тени вышел тот самый верзила и сделал это за меня. До этого момента я был уверен, что нахожусь здесь один.

Он молча выслушал и, повесив трубку, повернулся ко мне:

– Обед.

– Обязательно сообщать мне лично? Я мог бы сам принять звонок.

Он смотрел на меня, не моргая. В этом взгляде не было ненависти или осуждения, лишь холодная тупая пустота. «Чертов зомби». Я бросил инструмент, и мы направились в столовую.

Там уже находилась по меньшей мере дюжина охранников. Кто-то стоял у раздачи с широким подносом, другие сидели за столами и молча жевали, стуча вилками то по тарелкам, то по зубам. В углу над потолком висело радио, из которого по-прежнему доносилась дурацкая музыка прошлого столетия, но, судя по собравшемуся здесь контингенту, им было абсолютно все равно, что там играет.

Я взял поднос с едой и уселся в угол, где людей было меньше всего. Если бы не отглаженная форма и свисающие с ремней прутки и наручники, можно было подумать, что это те самые заключенные. Но здесь стоял такой запах пота, что со стен капало, а значит, они были живы, в отличие от тех, кто в камерах. Хотя эта теория еще не была подтверждена.

Суп был пресный, безвкусный, овощи недоваренные, а от макарон и вовсе воняло носками; к котлете я не стал притрагиваться, несмотря на то, что был ужасно голоден. По сравнению с той едой, которой меня кормили недавно, это были настоящие помои. Настроение окончательно ухудшилось. Кажется, отношение ко мне поменялось, и вернуть все не получится. Я работал челюстями и смотрел вокруг на мрачные молчаливые лица, готовые в любой момент отдубасить меня, сделай я что-то не по правилам тюрьмы.

«Так будет продолжаться ближайшие восемь месяцев? Может, бежать?» – спросил меня внутренний голос. «Исключено!» – ответил я ему и постарался переключиться на что-то другое, например, на мысли о том, чем заниматься в выходные и как связаться с Алиной.

Но стоило такой мысли проскользнуть, и от нее уже не отделаться, она – как хроническое заболевание, которое без конца напоминает о себе. И даже если положение дел не ухудшается, ты не можешь переставать думать об этом.

Этот способ решения проблемы казался самым простым, но, наученный чужим опытом, я понимал, что «простой» – не то слово, совсем не то.

Я посмеялся над собственными мыслями:

«Побег, хах, подумать только. Я же пришел сюда работать, почему все сложилось так?»

Обед закончился, я сдал посуду и, выйдя в коридор, по привычке постучал по карманам в поисках сигарет. Тут меня и посетила мысль, что я не курил уже черт знает сколько. Все эти события совершенно выбили меня из колеи, и мысли о никотине отошли на задний план сами собой. Может, оно и к лучшему? Спрашивать закурить у этих ребят мне совершенно не хотелось.

Через несколько секунд вслед за мной вышел мой новый сопровождающий. Они менялись по непонятной мне схеме, теперь охранник был гораздо меньше, но при этом лучше вооружен. Прутков на поясе было два, по одному с каждой стороны; также я заметил шокер и что-то вроде перцового баллончика, выглядывающего из кармана куртки. Это был совсем молодой пацан, кажется, не старше двадцати пяти.

«И зачем ему это надо? Неужели нет работы поприличней?»

– Идем, – уверенно скомандовал он, и мы двинулись обратно к камерам.

День тянулся, как расплавленный в микроволновке сыр. Я хоть и вылечил побои и хворь, но все равно ужасно устал, плюс сказывалось недосыпание.

Перед ужином из тоннеля послышался звук приближающегося состава, сбавляющего скорость, я отложил инструмент и присел, чтобы передохнуть, а заодно глянуть, кого там принесло.

Через несколько мгновений появилась вагонетка, в которой сидели два человека. Один из них, как обычно, был охранник, а второй, судя по одежде, – рабочий. Они остановились посередине, и тип, одетый в серую спецовку, покинул состав и направился в мою сторону.

«Ну, что на этот раз?»

Парень был примерно лет на пять-семь младше меня, блуждающий взгляд, странная хитрая улыбка, мне он уже не нравился.

– Здорова, – энергично выкинул он вперед облаченную в перчатку руку.

Я медленно пожал ее:

– Привет.

– Меня это, Вадик зовут, отправили на подмогу, варить че-то.

Парень был дерганый, суетливый, не мог спокойно стоять на месте.

– На подмогу? Мне?

– Ну да, ты ж сварщик, значит, тебе.

– А ты вообще умеешь что-нибудь? – спросил я сомнительным тоном.

– Конечно, ты че, меня ж не просто так сюда на работу взяли.

– Ты здесь недавно? – спросил я, хотя ответ мне не требовался.

По этому парню и так ясно, что он еще не в курсе, что здесь происходит.

«Но зачем такие люди здесь? Он же явно какой-то придурковатый. Или я слишком предвзят?»

– Вадик, а у тебя сигареты есть?

– Обижаешь, – заулыбался он и достал из заднего кармана смятую пачку Royals.

Я попросил его прикурить и с наслаждением затянулся горьким дымом.

«Вот ублюдок, я ведь почти бросил курить, о боже, как приятно».

Он присел рядом со мной и тоже закурил.

– Ну как тут в целом? Норм с оплатой? – Он начал донимать меня вопросами, теми же, что когда-то донимал я Витю.

Я задумчиво кивнул. Откуда же он все-таки взялся?

– Тебя только наняли?

– Типа того, сегодня первая смена.

– А договор ты уже подписал?

– Конечно, мне этот старый хрен его чуть ли не с порога всучил. Я-то подписал, да мне эти бумаги по барабану, захочу – уволюсь завтра, и все эти договора они могут себе в жопу запихнуть.

Я улыбнулся, этот тип веселил меня своими подростковыми рассуждениями и манерой поведения. Честно говоря, я даже немного соскучился по таким людям; он хоть и был полным придурком, но это разбавляло местную меланхоличную атмосферу.

«Думаю, через пару дней он займет местную жилплощадь».

– В жопу, значит, говоришь… Ну что ж, Вадик, – я кинул бычок к рельсам и встал на ноги, – давай поработаем.

До ужина оставалось всего ничего, и я, полный уверенности, что человек знает свое дело, объяснил ему порядок работ, дал задание и сам продолжил варить. Спустя час мои заготовки закончились, и я начал использовать те, что заготовил для меня Вадик.

– Это что?

– Пруток.

– Я вижу, что не банан, почему он короче на два сантиметра?

– Как ты просил, я так и нарезал.

Я померил рулеткой отрезанный хлыст и указал Вадику на его неточность.

– Ну, значит, ошибся, че такого-то, я ж человек, а не робот.

Отмазка так себе, но на первый раз я ее принял. Ох, если бы это был только один раз. Вадик оказался абсолютно криворуким. Вся его помощь только усложняла работу. И он без конца нес какую-то ерунду.

Я, конечно, поначалу обрадовался, что мне будет не скучно и есть с кем поговорить, но лучше бы все оставалось по-прежнему.

– Да сколько можно! – не выдержал я наконец. – Ты хоть один раз можешь нормально что-то сделать?!

– Да че ты завелся, я только учусь.

– В смысле – только учишься? Ты же сказал, что все умеешь?

– Умею. Не все, но умею.

– Зашибись помощь, – пробубнил я себе под нос.

Закончив еще одну камеру, я вытер пот со лба со словами:

– На сегодня все, – и начал собирать инструмент.

– До конца рабочего дня десять минут, – раздался неприятный голос сопляка-охранника, который привычно возник из ниоткуда.

– Да мне плевать, в вашем сраном договоре не написано, что я должен заканчивать минута в минуту.

Тот смерил меня бешеным взглядом, но промолчал.

«То-то же», – подумал я про себя; нужно ставить на место этих уродов.

Охранник отошел в сторону, а Вадик уважительно скривил губы.

Я посмотрел на проделанную работу и понял, что это никуда не годится. Благодаря моему новому помощнику завтра нужно будет доделывать и переделывать.

Но тут у меня возникла мысль: «Что, если работа будет выполнена плохо? Это значит, что я не гожусь, а за плохо выполненную работу меня не посадят – это не нарушение, следовательно, они будут вынуждены искать мне замену, опять-таки в теории».

Мне понравилась эта мысль, и я решил обдумать ее получше. Если бы не Вадик со своими кривыми руками, возможно, я бы никогда не дошел до этого, хоть за это ему спасибо.

Ужинать пошли вместе. По дороге Вадик красочно, в мельчайших подробностях рассказывал о том, как он работал на железной дороге и воровал китайские шмотки из товарных вагонов в ночные смены. Его истории были дурацкие, но тем не менее смешные, и мы смеялись, как старые друзья, что не виделись несколько лет.

Но стоило нам войти в столовую, как его ребяческий запал тут же испарился. В переполненной лысыми людьми столовой никто не разговаривал, единственным источником шума было радио и стук металлических ложек о тарелки.

Вадик хотел что-то сказать, но пересилил себя и молчал до тех пор, пока мы не сели за стол, – тогда-то он и прошептал, склонив голову поближе ко мне:

– Слышь, а че вообще тут за тюрьма такая? Все какие-то молчаливые, да и эти, шары бильярдные в форме, – странные ребята.

На секунду я открыл рот, чтобы ответить, поделиться мыслями, возможно, рассказать о том, что произошло со мной, но что-то меня остановило, словно кто-то всадил иглу под кожу.

«Рядом со мной единственный нормальный человек; видно, что он в шоке от происходящего и явно не понимает, куда попал, но вся эта история с новым договором… Как-то все странно, да и познакомились мы недавно, вдруг подстава какая. Нет уж, лучше буду молчать, от этого типа мне помощи не добиться, а лишний треп может все ухудшить».

Я пожал плечами и сделал вид, будто мне не до разговоров.

– Ну не хочешь разговаривать – как хочешь, а мне кажется, что тут хрень какая-то творится. Я ведь бывал в тюрьмах.

Я посмотрел на него с нескрываемым любопытством, но жевать не прекратил.

– Да, бывал. Мы с брательником, когда студентами в училище были, одному практиканту нос сломали указкой и кошелек подрезали, ну дети были, дураки, понимаешь?

Я смотрел на него с широко раскрытыми глазами: «Вот так дети».

– Ну, короче, этот хмырь заяву накатал, и мы на полгода с братцем присели, так сказать, в воспитательных целях.

Он это рассказывал с такой легкостью, словно речь идет о походе за молоком. Но другого я от него и не ожидал.

– В общем, я там с охраной подружился, все нормально было: с сигаретами, шоколадом, вечером футбол обсуждали. Короче, жили – не тужили. Я это к чему, там этих ребят иногда не заткнешь, если не с зэками, так между собой постоянно треплются, а эти, – он поводил глазами по столовой, – эти вообще какие-то зомби лысые.

Тут я с ним был согласен, но снова промолчал, лишь кивнул в ответ.

– Слушай, а ты перчатки когда-нибудь снимаешь? – Я посмотрел на его руки, облаченные в грязную плотную ткань.

– Пс-и-ас, – промямлил он набитым ртом.

– Чего-чего?

– Псориаз, говорю.

– Ясно. – Я незаметно поморщился и отвернулся.

После всех этих душевных излияний доверия к нему немного прибавилось, но все равно я старался быть осторожным, пока.

Вадика поселили в соседнюю камеру, чему он был совершенно не рад.

– Я что-то не пойму, с какого… должен спать в клетке?

Охранник молча смотрел на то, как он распинается, а после сказал, что все вопросы к начальству, и указал на телефон, висящий на стене.

«Ему, значит, можно звонить, а мне нет?»

Вадик еще пару раз выругался и пошел расстилать постель. А я, вымотанный, как дворник после снегопада, завалился спать прямо так, с мыслями: «Вот бы снова умереть».

Время шло. Но, несмотря на то, что тело обмякло, мысли кипели, возбужденный дух не мог перевалить за грань реальности, и в полудреме я ворочался, пытаясь заснуть, но сон не шел. Из тоннеля иногда доносилось громыхание проезжающих вагонеток, где-то вдалеке звонили телефоны, я смотрел в потолок и слушал звуки тюрьмы. Что это?

Не в силах лежать, я, встав с кровати и убедившись, что поблизости нет охраны, дошел до местного туалета. Сделав свои дела и вернувшись обратно, я достал из кармана сигарету, которую выпросил у Вадика, и, подойдя к железной дороге, начал смотреть в глубь тоннеля.

Из темной пещеры тянулся влажный теплый воздух с привкусом металла и болотной жижи. За то время, что я нахожусь в этом крыле, сюда не въехала ни одна вагонетка, кроме той, на которой привезли Вадика. Интересно, как далеко до выхода?

Я докурил сигарету и бросил окурок в тоннель, оранжевая точка на секунду мелькнула в темноте и исчезла.

Немного постояв, глядя вглубь, я поймал себя на мысли, что здесь больше никого. Точно, я один, никто не наблюдает за мной, бери и беги, прямо сейчас, такая темень, разве кто-то найдет меня в ней? Но а как же лабиринт? Даже если каким-то чудом я смогу добраться до него, то там-то уж точно заплутаю.

Я постоял еще немного, а потом, отмахнувшись от рискованных мыслей, вернулся обратно к камере. На секунду я заглянул к Вадику – тот лежал, отвернувшись к стене, судя по всему, дрых без задних ног.

Я взглянул на телефон, висящий на стене. Такое ощущение, что меня специально подселили поближе к нему, чтобы тот соблазнял своим видом и постоянно напоминал о том, что всего несколько шагов и нажатий на клавиши, и я смогу поговорить с Алиной, но я понимал – не стоит проверять удачу на прочность.

* * *

На следующий день мы продолжили работать. Кажется, Вадик начал втягиваться, так как у него стало получаться лучше. Но это уже не имело значения – я решил, что стоит попробовать схалтурить, вдруг эта идея сработает, и у них не будет другого выхода, кроме как выгнать меня.

Я решил, что если косячить слишком часто, мой план будет слишком очевиден, – пусть все будет выглядеть как случайность, рассеянность.

Одну камеру мы сделали на пять с плюсом, а во второй я начал уже лажать, то тут не доделаю, то там пропущу.

Дело сделано, остается дождаться результата. Обычно за мной проверяют после выполнения определенного объема, поэтому я предложил Вадику ускориться, и тот нехотя меня поддержал.

Мы пообедали. Вадик любезно поделился со мной очередными красочными историями из своей жизни, задавал вопросы о тюрьме, жене, о том, как я здесь оказался, но я был краток, и поэтому разговор был скорее односторонним.

Вернувшись на место, мы начали перетаскивать инструмент к следующей камере, я схватил аппарат и оттащил его в сторону, как вдруг из камеры послышался голос Вадика:

– Олег, слушай, а чего ты тут участок пропустил?

«Блин, кто тебя просил». Я поставил аппарат и вернулся обратно в законченную камеру, где увидел Вадика, пялящегося на тот участок, где я оставил сюрприз для проверяющих.

– По ходу, проглядел, спасибо, – ответил я сквозь зубы. И пошел обратно за аппаратом.

– О! А вон еще косяк! Не выспался, что ли? – Он шутливо подначивал меня.

– Да, полночи глаз не мог сомкнуть, – фальшиво улыбнулся я ему в ответ.

«И откуда ты, такой глазастый, на мою голову свалился?»

План провалился. Этот упырь, которому на вид все по фигу, с какого-то перепугу нашел все мои недочеты, и, если я их не исправлю, это будет выглядеть очень подозрительно. Я еще раз улыбнулся ему:

– Спасибо, напарник, – и принялся все исправлять.

– Не за что, братан! – Он похлопал меня по плечу, а сам отправился в следующую камеру.

Я все исправил. Но настроение было категорически испорчено, появилось желание сдаться. Но отступать было рано, я решил, что нужно как-то отвлечь Вадика, чтобы подобное не повторилось.

– Вадик, а ты не мог бы сделать заготовки сразу на весь ряд камер?

– Но на это же весь день уйдет, как я тебе буду помогать?

– Не переживай, я справлюсь.

«Глядите-ка, какой заботливый».

Лицо Вадика кипело недовольством от новых указаний, но он не стал сопротивляться и принялся за работу.

«Нужно быть аккуратнее!» – скомандовал я себе и только хотел продолжить, как на стене заверещал телефон.

Казалось, он звонил громче обычного, потому что долгое время никто не снимал трубку, я не стал обращать внимания и занялся своим делом. Снаружи раздалось раздражительное:

– Да возьмет кто-нибудь эту чертову трубку, или я сейчас сам отвечу! – Вадика явно бесил этот шум не меньше меня, но охранника и след простыл. – Олег, может, ты снимешь? Я понятия не имею, чего там говорить, – появился он в дверном проеме.

– Не-е, мне точно никто звонить не будет, так что я, пожалуй, продолжу работать.

Вадик какое-то время постоял, глядя на меня, а затем, рыкнув, все-таки направился к телефону.

– Алло! Да! – послышалось снаружи. – Куда-куда? Я понял, передам.

Через секунду Вадик снова стоял у моей камеры.

– Там это, говорят, надо что-то заварить, сейчас приедут за тобой.

– За мной? Ты не поедешь?

– Нет, сказали, что нужен только сварщик. Ну ладно, пойду дальше резать.

Начинать новую камеру смысла не было, я собрал инструмент и двинулся в сторону путей. Минут через десять за мной приехала вагонетка с сопровождающим внутри.

Я уселся, и наш маленький состав тронулся вперед. Ехали долго, даже слишком, сплошные повороты и извилистые тоннели. Поначалу я ни на что не обращал внимания, слишком был занят собственными мыслями. Но спустя какое-то время меня привлекла латинская надпись на одной из стен: кажется, мы ее уже проезжали.

Я начал стрелять глазами по сторонам, меня не отпускало чувство, что мы катаемся по кругу. Странно было и то, что охранник сегодня сидел не как обычно, затылком ко мне, а наоборот. Его пустынный взгляд и точки зрачков всегда были направлены прямо, но как только он увидел замешательство на моем лице, они еле заметно задвигались.

Тогда вагонетка начала сбавлять скорость и скоро окончательно остановилась в одном из технических тоннелей вроде тех, где мы были в прошлый раз.

– Выходим, – скомандовал он и встал вслед за мной.

За последнее время эти ребята стали куда разговорчивее, не знаю, к добру это или наоборот.

Я был полон уверенности, что мы прибыли на место и я скоро начну работать, но это было не так.

Охранник открыл массивную дверь в стене, и мы оказались внутри еще одного длинного помещения с кучей незнакомого мне оборудования. Громоздкие квадратные шкафы стояли в несколько рядов, каждый из них гудел, словно внутри жили пчелы-мутанты. Это было что-то вроде огромной трансформаторной.

На шкафах висели завядшие от времени и влажного воздуха рисунки, изображавшие страшные человеческие мучения от поражения током. Из всех помещений в тюрьме это было освещено лучше всех, и оборудование постоянно проверялось и обслуживалось. Я также оценил чистоту и порядок вокруг; кажется, здесь даже протиралась пыль, но что здесь делать сварщику?

Воздух был насквозь пропитан электроэнергией, невидимой и не имеющей запаха. Она отдавала легкой тревожностью, зарождающейся где-то на спине и пробегающей мурашками до кончиков пальцев рук и ног. Идти через гудящие ряды не было никакого желания, но охранник кивнул, намекая на то, что идти все же придется.

Сглотнув подступившую от волнения слюну, я пошел.

«Надеюсь, эта хрень не способствует росту раковых клеток».

Помещение было огромным. Создавалось впечатление, что это целая электроподстанция, созданная для обеспечения электричеством небольшого городка, но потом я вспомнил размеры тюрьмы, и все встало на свои места.

Оставив позади шкафы, мы добрались до металлической лестницы, уходящей на второй этаж. Поднявшись наверх, мы пошли по коридору и наконец оказались перед дверью.

Охранник достал связку ключей и, подобрав нужный, открыл ее, впустив свет внутрь темного помещения. Затем он нажал клавишу выключателя, и на потолке защелкали люминесцентные лампы, освещая белым светом все вокруг.

Мы находились на каком-то складе. Здесь на стеллажах хранились подписанные деревянные ящики, незнакомые мне детали и прочий хлам, бог знает с каких времен. Мы отправились в самую глубь этого склада и наконец остановились возле шкафчиков для одежды.

Я с недоумением посмотрел на каменное лицо сопровождающего.

– Варите, – скомандовал он.

– Чего варить? – я смотрел на него, как на дурака, но его это не задевало.

Он показал носом на дверцу шкафчика, где отсутствовала ручка.

– Ты что, серьезно? – Меня охватила дикая злость, такая, что я готов был убить его в прямом смысле этого слова.

Это ублюдок притащил меня в такую даль, чтобы я приварил какую-то ручку к шкафчику.

Тот заметил мой настрой и, чувствуя, что я могу вот-вот сорваться, потянулся рукой к поясу. Собрав в кулак все самообладание, я сдержался и начал искать глазами розетку, но ярость продолжала сжигать меня изнутри.

Вся работа заняла у меня секунд тридцать; все это время охранник стоял над душой и не сводил с меня взгляда.

Времени на дорогу ушло много; когда мы вернулись обратно, пора было ужинать. Вадика уже не было на площадке. Я прошел мимо камер, где лежали заготовки, и понял, что мой напарник сегодня старался усердно, даже слишком. Он выполнил всю работу, возложенную на него, и даже разложил все по местам.

Умывшись после «трудного рабочего дня», я зашел в столовую, где половина людей уже сдавала посуду.

– О! Олежка, ты где пропадал? – Вадик заулыбался во все тридцать два, едва завидев меня.

Я проигнорировал это радушное приветствие и, молча поставив поднос напротив, принялся есть.

– Ты чего такой угрюмый?

Мне показалось, что он сегодня излишне воодушевленный, энергия из него так и выпирала.

– Устал? – заботливо поинтересовался паренек.

– Да вообще трындец, валюсь без ног! – Сказано это было не столько с сарказмом, сколько с наездом, будто я обвинял его, что он снял трубку с утра.

– Ты давай поспокойней! Я тут вообще-то за двоих работал сегодня, все заготовки твои нашинковал, так что… – Он гордо потряс указательным пальцем в воздухе, шутливо указывая на собственную значимость.

Я немного пообмяк; все же это не его вина, проклятая тюрьма, будь она неладна.

За ужином Вадик рассказал мне, как он попросил охранника помочь, а тот легко согласился и, кряхтя, подавал Вадику заготовки. Я улыбался, делая вид, что верю этим бредням. Признаюсь, он меня реально забавлял, и несмотря на то, что дела не улучшались, сегодня я был даже немного рад, что у меня есть компания за едой.

Очередная бессонная ночь снова заставила меня долго размышлять. Все больше ко мне приходило осознание того, что совсем недавно я был мертв, реально мертв, хоть иногда мне и казалось, что, возможно, все это было лишь плодом моего искалеченного воображения. Тогда я доставал тюбик с остатками мази и пялился на него, вспоминая слова Зама, встречающего меня с того света.

От Вадика теперь было не отделаться, он клещом засел у меня на шее и не отходил ни на шаг, проявляя назойливую инициативу, постоянно помогая и наблюдая за моей работой.

Я пару раз вскрикивал на него без каких-либо причин, но, не в силах оправдать эти порывы, извинялся. Отрываться на нем удавалось в моменты, когда мне в руки попадались кривые заготовки, а это случалось довольно часто. Но со временем я перестал ругаться и из-за них, потому что смысла в этом не было.

План с некачественной работой и преждевременным увольнением терпел очевидный крах, руки опускались, а время двигалось медленнее, чем очередь в аптеке в социальный день.

Время от времени, когда меня никто не видел, я доставал из заднего кармана блокнот Зама, который стал моим трофеем, и листал его. Слова и цифры, бесконечное множество слов и цифр, иногда глаз цеплялся за надписи, которые я видел где-то еще, помимо блокнота: на стенах в том или ином крыле, которые мы проезжали, в технических помещениях и так далее.

С каждым днем дела шли все хуже. Еда становилась примитивнее и безвкуснее; помимо основной работы меня то и дело дергали по разным мелким поручениям, а Вадик хоть и работал лучше, чем в первый день, но качество этой работы оставляло желать лучшего. Я постоянно смотрел в сторону тоннеля, особенно перед сном, так как моя камера была ближе всего к нему.

Когда настал выходной, Вадик исчез с самого утра. Его забрал охранник, приехавший ни свет ни заря, и я остался в полном одиночестве, ненавидя все вокруг за то, что не могу вырваться хотя бы на пару часов из этой темницы.

Кажется, сегодня все отдыхали, включая охрану, так как даже в очередной раз зазвонивший телефон в итоге замолк, не дождавшись, пока кто-нибудь снимет трубку.

Я отправился на завтрак сам и обнаружил, что столовая совершенно пуста, лишь голос диктора сообщал прогноз погоды. Я взял поднос и упал на насиженное мной место.

Диктор закончил свои поэтичные разглагольствования про освежающие дожди в столице и уже менее образно пошел по остальным регионам: тут и там облачно, легкие осадки, ветер со скоростью бла-бла-бла, давление ртутного столба и т. д.

– Вот такая погода выдалась на середину ноября, – закончил он прогноз.

Я не сразу обратил внимание на эти слова, продолжая жевать недоваренную перловку, но тут вдруг слова достигли нужной части мозга, и я почувствовал, как где-то в области груди перехватило дыхание.

– Как это – середина ноября? – произнес я вслух и вскочил с места, сам не зная зачем, словно собрался бежать.

По моим подсчетам, сейчас был август, самое его начало, но никак не ноябрь и уж точно не его середина.

«Может, я что-то не так услышал, может, речь шла не о сегодня?»

Я начал вслушиваться в радиоэфир, но там уже играло что-то из танцевального репертуара молодости моей мамы.

Одномоментно наплевав на запрет звонков, а заодно и на поднос с недоеденной перловкой, я помчался в сторону таксофона, висящего у входа в столовую. Пальцы судорожно вдавливали квадратные клавиши, составляющие код для связи с городом, а затем и номер Алины. Но когда оставалось всего несколько цифр, я положил трубку.

«Они только этого и ждут».

Тогда я набрал внутренний номер инженера. Спустя несколько гудков за помехами раздался знакомый голос:

– Слушаю.

– Это Олег, сварщик, мне нужно с вами срочно поговорить!

– Олег? Вам же запретили пользоваться телефоном.

– Я звоню вам, а не в город! – ответил я, задыхаясь от собственной злобы. – Если мне нужно с вами связаться, как еще я должен это сделать?!

– Хорошо, хорошо, вы правы. – Голос его приобрел слегка извиняющуюся интонацию. – Так что вы хотели?

– Я хотел спросить, сколько здесь нахожусь с момента подписания нового договора?

– Секунду, – ответил инженер, и в трубке зашуршали бумажки.

– Так-с-с… С момента подписания прошло четырнадцать дней.

– Тогда почему по радио говорят, что сейчас середина ноября?

– Радио? Какое еще радио? – Он делал вид, что искренне удивлен. – Ах, радио. В столовой. Так это же записи с прошлых лет. Не стоит обращать внимания. Если хотите новостей, то я с радостью попрошу принести вам свежих газет, подойдет?

– Газет?

«Ты что, издеваешься?»

Я не знал, что сказать, они находили объяснение всему.

«Что мне толку с этих газет, они могут быть старыми, как я это проверю? Как я вообще могу что-то проверить? Я же в чертовой тюрьме, без телевидения, интернета, телефона, с этим нужно что-то делать, срочно, иначе восемь месяцев не кончатся никогда».

Я снова вспомнил историю про повесившуюся жену, про разбитые судьбы людей. Внутренности завязало в узел.

– Нет, спасибо, газет не нужно.

– У вас есть еще какие-то вопросы?

– Нет, вопросов больше нет.

В динамике послышались гудки. Я глубоко вздохнул, а затем повесил трубку.

«Как мне связаться с Алиной, чтобы они об этом не узнали?»

В голове уже давно жила мысль о том, что, если дома от меня не будет никаких вестей, случится что-то плохое.

День тянулся невыносимо долго, от выходных не было никакого удовольствия, а ближе к обеду накатила такая тоска зеленая, что хотелось заплакать.

Последний раз слезы я пускал лет в пятнадцать. Тогда сделать это было проще, сейчас, как ни старайся, душа – камень, ни за что не поддастся. Сначала я думал, что причина такого настроения – тоска по дому, но потом понял, что это от одиночества. Я уже привык к тому, что рядом постоянно трется Вадик, болтает без умолку, шумит инструментом… Кажется, я скучал по этому засранцу.

«Хорошо ему на свободе, делай что хочешь, говори о чем хочешь, иди куда хочешь».

Тут-то меня и осенило:

«Точно! Иди куда хочешь, говори с кем хочешь».

Вадик может добраться до Алины и передать ей от меня весточку, сказать, что все в порядке, объяснить ситуацию; уверен, плевать он хотел на местные правила. Это может сработать, главное, чтобы он не сдал меня. Но это же абсурд, зачем ему это делать, мы ведь друзья, кажется.

От этих мыслей узел внутри потихоньку ослаб, и настроение пошло в гору, я начал планировать наш разговор и продумывать детали.

Почти весь день прошел в полудремотном состоянии, поэтому спать я лег сразу после ужина. А наутро, когда вдали послышался звук вагонетки, сон моментально улетучился. А как только я увидел Вадика, волнение переполнило меня и повалило через край.

«Мы поговорим скоро».

– Олег, здорóво, ну как отдохнул? – не успев сойти на землю, замахал рукой Вадик.

«Нет, это тип меня не сдаст, он нормальный парень».

– Отоспался! – не менее резво ответил я, глядя в сторону охранника, сидевшего в вагонетке.

– Молодцом, а я тебе сигарет купил, целый блок! – Вадик кинул мне коробку самых дешевых сигарет, но я был ужасно рад и этому.

Закурив по одной, мы уселись на кровать в ближайшей камере.

– А ты что, все воскресенье тут проторчал?

– Угу.

– И не надоели тебе эти стены?

Я пожал плечами. Нас могли услышать, пока что нужно быть начеку. Лучше всего начать разговор, будучи уверенным, что рядом никого; надеюсь, такая возможность скоро представится.

День начался как обычно. Мы уже перешли на второй уровень. Еще пару недель, и весь участок будет зарешечен, а значит, нас отправят на следующий.

Прежде чем начать разговор с Вадиком, мне нужно было окончательно убедиться в его честности и открытости. Тогда я ненавязчиво начал интересоваться его жизнью, планами, его мыслями по поводу этого места, стараясь услышать в словах хотя бы что-то, что могло бы вызвать сомнения.

– Вадик, а ты на сколько подписал договор? – обратился я к нему в середине дня, когда охранник ушел из зоны видимости.

– На полгода, а ты?

– Восемь месяцев. Ну и что скажешь – протянешь?

– Ох, не знаю, Олежка. Я – птица вольная, сегодня тут, завтра там. Если честно, между нами, – он перешел на полушепот, – я больше двух месяцев нигде не задерживаюсь. Не могу, вот понимаешь, не могу, и все. То начальство меня бесить начинает, то работа, то зарплата. Я поначалу начинаю халяву гнать, потом уходить с работы раньше, опаздывать, а бывает, и мордобоем заканчивается, во как.

Я посмотрел на него с изумлением.

– Да не бо-ииись ты, – заулыбался он, завидев мою реакцию, – ты хороший парень, мы с тобой вот такая команда. – Он поднял вверх большой палец.

Я улыбнулся в ответ уголком рта и продолжил:

– А что насчет здешних правил?

– А что насчет них?

– Ну то, что вся информация строго конфиденциальна, – говоря это, я покривлялся, изображая констебля из детективного кино.

– Олежка, я же тебе говорил, мне по барабану все эти бумажки, правила и прочая ахинея, что хочу, то и говорю, когда захочу, тогда и уволюсь, а договора свои они могут засунуть себе…

– В одно место, я помню. – Я улыбался, слушая эти разглагольствования.

«Кажется, все в порядке, Вадик – свой человек, ему можно верить».

Дело оставалось за малым, собраться с мыслями и найти момент. Вскоре он представился.

На следующий день, когда мы только-только собирались начинать работать, к нам собственной персоной явился заместитель начальника тюрьмы. Оценив проделанную работу и мой здоровый вид, он оповестил нас о том, что в обед за нами приедут и заберут на один из участков, где был совершен побег.

«Побег? Снова? Вот тебе и супернадежная тюрьма».

Зам словно считал выражение моего лица и начал отвечать на незаданные вопросы.

– Вы должны будете провести наружный осмотр решеток, рассказать, как, по-вашему, были переломлены прутья, и, собственно, исправить ошибку предыдущего сварщика.

Затем он как бы в никуда добавил:

– Жаль, что он не понес наказания, за такие косяки следовало бы руки оторвать на месте.

Я не понял, была это игра слов или он реально так думал. Возможно, с кем-то здесь так уже поступали, я не знал, не хотел знать, но мне стало немного легче от того, что я не был замечен в плохой работе. Видимо, все, что ни делается, – к лучшему.

Вагонетка с охранником приехала примерно через полчаса.

К тому времени мы успели собрать весь инструмент и, загрузив его, двинулись к очередному месту работы. По дороге молчали; даже Вадик, на удивление, был каким-то тихим. Он сидел рядом с охранником и выглядел очень напряженным. Мне даже показалось, что я заметил отблеск страха в его взгляде, в том самом взгляде, который постоянно говорил: «Мне на все плевать, я сам себе хозяин!»

Камера, из которой сбежал заключенный, находилась в углу на самом верхнем ярусе, рядом с телефонным аппаратом. Все остальные камеры на этаже расселили на время проверки. Показав нам фронт работ, охранник направился в обратную сторону, и через минуту я увидел его стоящим внизу, обсуждающим что-то со своим лысым коллегой.

– Ну что скажешь? – Вадик ждал от меня каких-то действий, но я не знал, с чего начинать осмотр.

«Тоже мне, нашли детектива, я им что – хренов Пуаро?»

Внутри камеры лежал вырванный пруток, я осмотрел его, и, к удивлению, в голове появились мысли: «Места разрыва металла сглажены, а не торчат рваными кусками, как обычно бывает».

Отсюда можно было сделать вывод, что пруток вырвали не перед самим побегом, – скорее всего, его снимали и ставили на место большое количество раз, учитывая, что края стесались основательно, а место стыка блестело.

«Но зачем?»

Я рассказал Вадику о своих догадках, на что он скривил дурацкую гримасу вроде: мне плевать, давай сделаем дело и свалим.

Но лично мне это показалось достойным любопытства, и я вышел в коридор.

«Зачем выходить наружу и заходить обратно? Искать пути выхода? Но тут все до банального просто: спуститься вниз и в тоннель. Альтернативы нет».

Я повертел головой и заострил свое внимание на телефоне. Мне вдруг в голову пришли мысли о тех людях, что постоянно ошибались номером. Затем перед глазами возник Максим, звонивший своим родным перед тем, как напасть на меня, он просил прощения.

«А что, если сбежавшие заключенные звонят с этих телефонов? Звонят своим родным, знакомым, тем, кому причинили боль и страдания? Или продолжают причинять путем звонков, напоминая о себе?»

– Эй, ты чего застыл-то? Работать будем? – одернул меня Вадик.

Я и сам не заметил, как уже несколько минут стою, словно застывший, и пялюсь на телефонный аппарат.

«Тюрьма мертвецов. Духи, общающиеся с нами с того света. Неужели все это реально? А некоторые потом думают, будто они экстрасенсы, а тут вон оно как все обставлено».

Я отмахнулся от отвлекающих размышлений и заглянул через поручни. Убедившись, что охранник далеко, я обратился к Вадику, который уже был внутри камеры.

– Вадик, слушай, у меня есть одна теория, и я хотел с тобой поделиться.

Думаю, настал тот момент, когда можно выложить карты на стол.

– Валяй, – ответил он без малейшей заинтересованности в голосе.

– Помнишь, ты говорил, что эта тюрьма не похожа на другие?

– Допустим. – Он не смотрел на меня, продолжая готовить инструмент к работе.

– Тебе не кажется, что здесь происходят немного странные вещи? – Я начал издалека, нужно было подготовить почву.

Он отложил инструмент и повернулся ко мне.

– Что ты имеешь в виду, говоря о странных вещах?

– Ну не знаю, все эти решетки по кругу в камерах, отсутствие унитазов, раковин, да даже эта чертова железная дорога, дорога внутри тюрьмы, понимаешь?

Говоря это, я стал замечать, как быстро меняется лицо Вадика. Нет, ему было не плевать, как мне сначала показалось, он отчетливо прожевал каждое сказанное мной слово.

– Знаешь, да! Мне тоже кажется все это странным, я давно хотел с тобой об этом поговорить. И что, по-твоему, все это значит? – Вадик буквально засиял любопытством.

Я даже немного испугался такой резкой перемене настроения.

– Ну… Мне кажется, что это не просто тюрьма… – Я начал мяться.

Вадик смотрел на меня с широко раскрытыми глазами, губы его подрагивали, он был на взводе, я чувствовал это, он словно ждал от меня каких-то определенных слов. В воздухе повисло секундное молчание.

Я боялся говорить, не знаю почему, что-то меня останавливало, но я пересилил это и рассказал Вадику все на одном дыхании.

Он внимательно выслушал весь мой рассказ. Такой заинтересованности и серьезности я от него точно не ожидал.

Когда я говорил об избиении и о собственной смерти, он тяжело вздыхал и ахал, будто искренне мне сочувствовал. А в самом конце положил руку мне на плечо и сказал:

– Дружище, я тебе верю, вот честное слово, верю, не похож ты на балабола, да и после твоих слов все начало вставать на свои места. Значит, нужно что-то делать!

Он начал бормотать себе под нос:

– Какой же я дурак, что сам это не увидел, тюрьма для мертвяков, да, подумать только.

Я выдохнул. С плеч наконец свалился тяжеленный остроугольный валун тайн и сомнений, я почувствовал невероятную легкость, меня услышали.

– Для начала мне нужна твоя помощь.

– Все, что потребуется, братан, не переживай, я тебе помогу!

– Спасибо, но давай все-таки будем делать вид, что работаем, иначе они быстро все поймут.

– Конечно. – Он помог мне подтащить сварочный аппарат.

Я достал электроды, а сам параллельно продолжал говорить:

– Мне нужно, чтобы ты в следующий свой выходной рассказал моей жене обо мне, – сказав это, я присел на корточки и начал приваривать пруток.

– Без проблем, вообще легко, не переживай, все сделаю. – Вадик так заболтался, что отпустил пруток раньше времени, тот оторвался и через секунду ударился о бетонный пол, громко лязгнув.

Я не видел этого, так как на глазах была маска, но мне показалось, будто я услышал легкое завывание, похожее на то, как воют люди, когда им больно.

– Аккуратнее!

Вдалеке послышались шаги охранника.

Вадик засуетился и в мгновение ока, подняв пруток, засадил его на место, а я сразу начал варить. Через минуту все было сделано. Суровая лысая физиономия холодно смотрела на нас сверху вниз.

– Готово, – отрапортовал я и начал собираться.

Вадик последовал моему примеру. Всю дорогу назад я думал о том, что поступил правильно, рассказав все Вадику, – теперь у меня есть настоящий союзник, которому можно доверять.

В вагонетке мы сели друг напротив друга. Я посмотрел на Вадика и улыбнулся ему в знак нашего тайного соглашения, тот ответил мне взаимностью, и вдруг мне бросилась в глаза его правая щека. На ней появилась небольшая, но глубокая бороздка шрама. Я готов был поспорить, что, когда мы ехали сюда, лицо Вадика было ровным и чистым, без каких-либо болячек.

Он заметил мой взгляд и провел пальцами по лицу. Нащупав шрам, он продолжил смотреть на меня. В этот момент мы оба поняли, что это значит. Внутри меня снова все завязалось в узел, и, кажется, теперь его так просто не развязать.

Всю оставшуюся дорогу я не сводил взгляда с Вадика. Нас ждал серьезный разговор.

Как только вагонетка остановилась и мы оказались на своей рабочей площадке, Вадик обогнал меня и преградил путь.

– Слушай, я все прекрасно понимаю, но тебе тоже придется меня понять! – Голос его ломался, он был взволнован и очень напуган.

– Пошел ты знаешь куда! – скрипя зубами, ответил я и оттолкнул его.

– Да послушай ты! Всего минуту! – не отставал Вадик, перемещавшийся перебежками рядом со мной.

Я направлялся к своей камере, ощущая себя так, словно я совершил прыжок с парашютом, но, оказавшись в воздухе, понял, что оставил снаряжение в самолете и теперь меня может спасти только чудо; но чудеса, как известно, – дело ненадежное, с госпожой удачей мы вообще виделись лишь пару раз, и то издалека.

Я быстро дошел до камеры и, усевшись на кровать, начал судорожно думать, перебирать варианты. Жить мне, судя по всему, оставалось недолго.

Вадик появился в проходе и уставился на меня.

– Ты же был там, за решеткой, сам все видел, прочувствовал, ты хоть немного, но понимаешь меня.

Я молчал, делая вид, что не слушаю.

– Они сказали, чтобы я следил за тобой, собирал информацию, а как только настанет нужный момент, когда в тебе нужды не будет, они посадят тебя к остальным, а если я хорошо справлюсь, то меня отпустят! Понимаешь? Отпустят из тюрьмы, из этой чертовой тюрьмы, я смогу вернуться к жизни! – Он говорил жалостливо и тихо, казалось, голос его вот-вот сорвется.

От прежнего неудержимого, хамоватого, ни о чем не заботившегося Вадика не осталось и следа. Передо мной стоял какой-то несуразный пугливый пацан, который получил двойку в школе и теперь оправдывается перед матерью.

– Прости меня, прости, брат.

– Я тебе не брат! – зарычал я. – Ты спасаешь свою задницу ценой моей! Пошел ты на хрен, понял? Раз я тебя должен понять, то и ты должен понять, что твоим поступкам нет оправдания, ты просто ссыкло, которое не хочет отвечать за свои поступки! Я ни в чем не виноват, но ты теперь сдашь меня, подтвердишь, что я разглашаю информацию, нарушая правила, и о чудо! Меня можно сажать, потому что я – нарушитель, нарушитель каких-то дурацких правил, что ж, они молодцы, ловко! – Наш разговор начал привлекать внимание, и через минуту к нам подошел очередной охранник.

– Почему не работаете? – спросил он без эмоций в голосе.

– А с чего ты взял, что мы не работаем? – Я начал терять контроль над собой.

– Олег, успокойся. – Вадик попытался утихомирить меня.

– Не надо меня успокаивать! Вон этого вертухая лучше успокаивай! – кивнул я в сторону охранника. Но тот будто не обращал внимания на мои эмоциональные всплески, он молча потянулся за прутком, висящим на поясе.

– Ну, давай! Врежь мне своей палкой, вышиби мозги, вы же тут так проблемы решаете! – Внутри меня пылал пожар, я вскочил с кровати и двинулся в сторону охранника. Я не отдавал отчета собственным поступкам, но в тот момент мне казалось, что все и так уже кончено.

– Олег, перестань! Ты ничего этим не добьешься! – Вадик тоже перешел на крик, но с места не двигался.

Охранник молниеносно достал пруток и замахнулся над головой.

Я приготовился принять удар и выставил руки вперед.

– Что здесь происходит? – в камере вдруг появился Зам.

Охранник замер, не успев нанести удар. Все, кто находился в камере, посмотрели в сторону Зама.

– Я спрашиваю, что здесь происходит?

– Внештатная ситуация, рабочий отказывается выполнять свои обязанности, перечит.

– Слово «рабочий» не означает «раб», если ты не в курсе, – это, во‐первых; во‐вторых, – никто не отказывался от работы, – говорил я все еще на повышенных тонах, но уже более сдержанно.

– Свободен, – сказал Зам, глядя на охранника, и проводил его взглядом, пока тот выходил из камеры.

– Вы играете с огнем, охрана всегда действует согласно инструкциям. Если он решит, что вы нарушаете устав тюрьмы, то будет действовать согласно протоколу. За хамство вас, конечно, не привлекут ни к какой ответственности, но по голове пару раз дать могут, а оно вам надо?

– Пускай попробует…

Зам сделал вид, что пропустил мою реплику мимо ушей, и начал свой допрос.

– Вы выяснили, почему заключенный сбежал?

– А что там выяснять, места сварки прогнили от времени, немного усилий, и можно бежать.

– Я так полагаю, вы все исправили?

– Угу, – промычал я.

– Отлично, есть еще что-то, что я должен знать? – Он посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Вадика и остановился на нем, словно ожидал увидеть какую-то реакцию, и увидел.

Вадик еле заметно кивнул; это было сделано так профессионально, что, если бы я не знал, в чем дело, не обратил бы внимания. Зам перевел взгляд на меня.

– Хорошо, продолжайте трудиться, в конце недели получите расчет за проделанную работу. – С этими словами он покинул камеру.

Я начал сверлить Вадика взглядом, но тот лишь отвел глаза и вышел прочь.

В голове словно включился таймер, он отсчитывал время, отведенное мне на свободу, и с каждой секундой мне казалось, что стрелка таймера ускорялась в сторону неизбежного финала, – можно было лишь гадать, когда все произойдет: сегодня, завтра, через месяц… Возможно, они попытаются получить от меня как можно больше и только затем предъявят обвинения, а может, сразу после того, как Вадик сделает доклад.

* * *

Время здесь и так текло с непонятной скоростью, а после того как выяснилось, что рядом со мной постоянно находится стукач и предатель, оно и вовсе превратилось в тягучую неподвижную массу. Все, что я мог, – это ждать. Каждую секунду казалось, что вот-вот сзади меня появится кто-то и заставит протянуть руки, наденет браслеты, а затем отведет в комнату пыток, где я сделаю последний вдох. Затем я снова окажусь напротив невидимого судьи, он вынесет мне приговор, который явно не будет мне по душе, и, возможно, одна из камер станет моим домом. Но пока этого не происходило.

Зато все встало на свои места. Теперь понятно, почему Вадик указывал мне на ошибки, почему постоянно рвался посмотреть, как я работаю, зачем меня отправили приваривать эту дурацкую ручку на шкафчик. Все для того, чтобы у меня не было шансов на халтуру.

Вадик знал, все они знали, что я задумал, будто шпионы, проникшие ко мне в голову и расставившие жучки слежения по углам. Они обрывали мои планы.

«Сам виноват, нужно быть умней и аккуратнее».

– Слушай, Вадик, я хочу извиниться. – Я подошел к нему после обеда и предложил присесть, перекурить и обсудить все, что произошло.

– Ты же понимаешь, что я все равно передам то, что ты мне рассказал, – ответил он с неподдельным сожалением в голосе.

Я закивал.

– За что ты здесь?

– Застукал жену со своим другом.

– И что сделал?

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом, таким тяжелым, что я сразу ощутил весь груз, который лежит у него на сердце.

– И давно?

– Полгода назад.

«Полгода? Что ж, это объясняет его нормальный вид, живой взгляд, уверенную речь, в отличие от тех, кого я видел раньше, тех, из кого остатки души высосала тюрьма в тандеме со временем».

– Думаешь, они тебя отпустят?

– Мы подписали соглашение.

– Ясно.

«Соглашение, договора – чушь, местная схема развода».

– Ты хотя бы можешь утолить мое любопытство?

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Ты ведь, ну, умер, да?

Взгляд его сделался еще печальнее, казалось, он вот-вот пустит скупую слезу, но вместо этого он затушил сигарету о бетонный пол и встал.

Я взглянул на окурок.

«Он никогда не курил, сигареты просто тлели в его пальцах, и почему я не замечал таких мелочей?»

По моим прикидкам, работы в этом крыле оставалось на два-три дня.

Мы перешли на самый верхний ряд, когда из тоннеля послышался звук приближающегося состава.

Тук-дук-тук-тук, тук-дук-тук-тук.

Судя по звуку, колес было не менее дюжины; это означало, что к нам двигается что-то крупнее вагонетки.

Я отложил инструмент в сторону и, облокотившись на металлический поручень, стал ждать. Поручень завибрировал, электрические лампы, которые и так работали в треть своей силы, замерцали. Звук усиливался, через несколько мгновений из тоннеля показался электрический луч, вдалеке послышался противный скрежет тормозов.

Наконец показалась голова состава, в котором спиной вперед сидели двое охранников. Вагонетки, сцепленные друг с другом в длинную змею, постепенно выезжали из темноты, гоня перед собой клубы тумана. В каждой из них сидели несколько заключенных в тюремной робе и один охранник. Помещение наполнилось стойким запахом болота и еще каким-то резким невыносимым ароматом. Пришлось на время натянуть ткань на нос, пока воздух снова не стал привычным. Привезенный поездом туман медленно оседал на путях. Состав растянулся на всю длину крыла, и после полной остановки первыми поднялись охранники. Один из тех, кто сидел в голове, вышел и начал отдавать приказы остальным. Заключенные послушно поднимались и, покидая состав, выстраивались в колонну.

Когда все места, кроме одного, опустели, охранник, сидевший спереди, развернулся вместе с креслом, нажал клавиши, и змея, стуча колесами, медленно поползла в тоннель. Немного погодя звуки стихли, и снова наступила тишина.

Мужчины, женщины, старики, подростки: все стояли, устремив взгляд к полу, и ожидали приказов.

Постепенно их начали заселять на той стороне, где камеры были готовы еще до моего приезда сюда. Охранники отпирали металлические калитки, и люди послушно заходили внутрь, затем дверь запиралась, и следующие на очереди продвигались вперед.

Насмотревшись, я повернулся и увидел Вадика, который, словно загипнотизированный, наблюдал за происходящим с широко открытыми глазами. Должно быть, он переживал в душе то же самое, что и они, вспоминая собственное заключение. Вид у него был, мягко говоря, ошарашенный. От этой картины мне стало еще больше не по себе. Уверен, если бы он мог дрожать, то сейчас поручень ходил бы ходуном.

Я начал чувствовать, что сам теряю самообладание. Невидимая рука натягивала нервы, словно арбалетную тетиву, в конечностях впервые за всю жизнь появилась легкая дрожь.

Вскоре весь первый этаж был заполнен заключенными, оставалось еще четыре. Как только последний заключенный зашел в камеру и дверь за ним лязгнула, в тоннеле послышался звук приближающейся вагонетки. Охранники, усевшись, покинули крыло.

Еще четыре таких рейса, и все камеры на той стороне будут заполнены, и настанет черед нашей стороны. По сути, нужно было ускоряться, но я нутром чувствовал, что, как только это крыло будет готово, моя собственная камера уже будет ждать меня.

– Вадик, эй, Вади-и-ик, – тряс я его за рукав.

Он дернулся, будто только что проснулся, в его глазах стоял вопрос: «Где я?»

– Слушай, я, конечно, понимаю, что тебе обещали свободу, но ты не думаешь о том, что это все лажа полная? Может, мы могли бы…

Я не успел договорить, потому что он резко перебил меня, схватил за руки и, тряся за них, завопил:

– Я туда не вернусь! Ты понял? Не вернусь! – Голос его ломался от волнения, а в глазах полыхал ледяной огонь.

Он тряс меня, а я пытался вырваться, но костлявые пальцы, словно тиски, сжимали меня мертвой хваткой. Казалось, еще немного, и он продавит мне мышцы.

– Отвали! – крикнул я на него чуть громче, чем следовало бы, но это дало результат.

Вадик тотчас отпустил меня и, отвернувшись, быстрым шагом потрусил к первой камере, с которой мы должны были начинать.

В этот момент я окончательно убедился, что от него помощи не дождаться.

На следующий день, примерно в это же время, ситуация повторилась. Мы с Вадиком заканчивали третью камеру, когда в тоннеле раздался звук приближающегося состава. Лампочки замигали, воздух стал наполняться едким запахом, а когда я перегнулся через поручень, то был удивлен тому, что увидел. Звук стучащих колес был еще далеко, но туман вываливался из тоннеля плотными клубами. Он разлетался в стороны и, рассеиваясь, заполнял все вокруг, просачивался сквозь прутья камер, оседал на выступах стен.

А когда появился поезд, он заполнил собой весь первый этаж, так что были видны лишь головы тех, кто приехал сюда.

Я не стал смотреть, как расквартировывают заключенных, но вот Вадика было не оторвать от этого «шоу». Он стоял неподвижной статуей, пялясь на происходящее.

Я решил проверить, насколько он увлечен. Походил за его спиной туда-сюда, пошумел инструментом, даже спустился на один этаж вниз, а когда поднялся, увидел его в той же позе.

«Не слабо его так клинит», – думал я про себя, а тем временем камеры уже заполнились, и охрана покидала наше крыло.

Через несколько часов в тоннеле снова послышалось движение.

– Они что, решили сегодня забить все крыло? – Фактически вопрос был адресован Вадику, но тот промолчал, оставив его открытым.

На этот раз помещение не заполнилось туманом и запахами, и я решил перекурить и глянуть, кто там катается. Увиденное мне не понравилось.

Мимо нашего крыла проезжала, замедляя ход, вагонетка, в которой сидели три человека. Двое из них были в рабочей одежде, на головах виднелись поднятые кверху сварочные маски, а на полу возле их ног я сумел разглядеть аппараты. Кажется, эти люди направлялись в соседнее крыло, в которое должны были перевести нас после того, как закончим здесь. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понимать, что происходит.

«Моя замена, это точно моя замена», – крутилось у меня в голове.

Сглотнув от волнения, я подбежал к Вадику, который нарезал прутки возле наполовину законченной камеры, и начал его донимать:

– Слушай, я знаю, ты в курсе всего, так что отвечай! Живо!

Вадик смотрел на меня недоумевающим взглядом.

– Они нашли мне замену? Меня посадят после того, как мы здесь закончим?

Губы его шевелились, словно подбирая слова, но он молчал.

– Да какого хрена ты молчишь! Тебе же все известно, так?

Я не выдержал и дал ему хорошую оплеуху, вложив в удар всю скопившуюся злость. Но Вадик даже не шелохнулся, он словно ничего не почувствовал. Паника и ярость одерживали верх над разумом.

Я взял небольшой разбег и, навалившись всем телом, толкнул Вадика в сторону прутьев, в которые он впечатался лицом.

В мгновение ока Вадик отпрыгнул от обжигающего призрачную плоть железа и, держась руками за шипящую кожу, упал на пол. Он дергался в конвульсиях, словно выловленная рыба, должно быть, испытывая невероятную боль, а я стоял, оцепенев от произошедшего, и не знал, что дальше делать.

«Черт, кажется, я реально переборщил».

Послышались быстрые шаги поднимающегося по лестнице человека.

Нужно было что-то срочно делать. Глаза бегали туда-сюда в поисках решения. Путей отхода не было, да и Вадика так быстро не спрятать. Тогда я схватил один из прутьев, лежащих на полу, и спрятался в камере возле корчащегося от боли Вадика. Сам Вадик продолжал лежать в проходе на самом виду; кажется, он еще не скоро сможет прийти в себя.

Человек поднялся на этаж и уже шел в нашу сторону. Должно быть, он увидел Вадика, так как шаги участились.

Я стоял, замерев и ожидая неизвестности. Сердце колотилось, резало грудную клетку изнутри, я боялся, что если в ближайшее время не смогу успокоиться, то меня схватит приступ. Но как можно успокоиться, когда происходит такое? Я собирался собственноручно вынести себе приговор. На что я рассчитывал? Ни на что. В голове стоял шум, перед глазами все плыло, а руки со всей силы сжимали холодный металл, как краб сжимает клешнями свою добычу.

«Раз, два, три, еще пять, и он будет здесь», – считал я шаги охранника.

Время куда-то исчезло, охранник шел и шел; казалось, все происходящее длится целую вечность. Но вот черная роба показалась из-за угла.

Вадик по-прежнему лежал на полу и держался руками за лицо, охранник стоял в шаге от него и, склонившись, громко скомандовал:

– Встать!

Но Вадик не подчинился. Он продолжал держаться за лицо, стонать и издавать фыркающие звуки.

«Ты это заслужил, заслужил, мать твою», – успокаивал я себя.

Охранник достал из-за пояса пруток и начал тыкать им в Вадика. Он специально искал места, не защищенные одеждой, и когда нашел такое, то Вадик взвыл.

– Хватит! А-а-а, пожалуйста, не надо! – кричал он.

Но охранника это только раззадоривало, и он без конца повторял:

– Встать! Велено встать!

Я стоял и не знал, что делать, руки то и дело заносили металлический стержень для удара, но я не решался его нанести. Грудь вздымалась и опускалась, словно легкие – это футбольные мячи, и я пытаюсь их накачать.

– За что? За что вы меня мучаете, я ничего не сделал! – Теперь Вадик уже рыдал, он не сопротивлялся, лишь сжимался в клубок, как маленький котенок.

Но охраннику этого было мало, он тыкал его до тех пор, пока Вадик не начал уворачиваться все сильней и интенсивней, провоцируя на сопротивление. И когда тот, не в силах терпеть, брыкнул охранника в голенище, он, словно получив разрешение, начал хлестать Вадика со всей силы. Глухие удары и раздирающие душу вопли разносились по всему крылу.

Я смотрел на это и ничего не мог поделать, в душе гремел гром, сверкали молнии – это была моя вина, Вадик и так натерпелся за последнее время. Сначала жена с любовником, потом это проклятое место, теперь несправедливое наказание. Мне стало стыдно, так стыдно, как никогда не было. Хотелось броситься ему на помощь, разорвать, разбить, уничтожить этого чертова лысого маньяка. В какой-то момент мое сознание поплыло. Все вокруг словно исчезло: звуки, цвета, запахи, мысли.

Я сам не понял, как подлетел к охраннику и саданул его прутком прямо по лысине. Тот закружился на месте, чудом не перевалившись за ограждение, съехал на пол и уселся без движения, свесив голову на грудь. С макушки на лицо побежали красные ручейки, они стекали по одежде, рукам, собирались в небольшие озерца на полу. Постепенно эти озерца увеличивались в размерах. Я выронил пруток из дрожащих рук, и тот звонко ударился о бетон.

«Всё. Всё. Всё», – повторял голос в моей голове, то ли успокаивая, то ли говоря мне – это конец.

Вадик открыл лицо. Оно было изуродовано свежими ожогами.

– Что, что ты наделал? – замямлил он испуганно, ломающимся от боли голосом. – Зачем? За что? Как же теперь? О господи.

Вадик уселся на пол, оперевшись спиной на ограждение.

Я переводил взгляд с охранника на Вадика, потом снова на охранника, и тут меня осенило, что охранник умер. Умер, и его бездыханное тело истекает кровью, красной кровью. Значит, он был жив, так же, как жив сейчас я. Но это уже было не важно, а важно то, что теперь я в полном дерьме, завален им так, что не раскопать трактором.

Вадик продолжал сидеть на полу и бубнил что-то себе под нос.

В тоннеле в очередной раз послышался стук колес о рельсы.

– Да что сегодня за день такой! Разъездились, блин! – раздраженно гаркнул я и сплюнул на пол.

Схватив охранника за куртку, я поволок его внутрь камеры. Это был первый труп в моей жизни, который я видел так близко; ну разве только моя бабушка, которую мы похоронили десять лет назад. Но она умерла от инсульта, это не было похоже на то, что в данный момент стояло перед глазами. Странно, но меня совсем не мутило, не тошнило от вида крови и мертвого тела. Может, причина – ненависть к этому недочеловеку и месту в общем, а может – адреналин, от которого я был постоянно на взводе.

Затащив охранника, я снял с него куртку, вытер об нее руки, протер ею пол, снял с брюк мертвеца ремень, нацепил его на себя и повесил на него пруток.

После этого я подошел к Вадику и, присев рядом с ним на корточки, посмотрел ему в глаза, которые все еще отдавали человечностью и не были похожи на глаза тех, кто находился здесь не первый год. Сейчас в них блестел только страх и ничего, кроме страха.

– Зачем ты это сделал? – снова спросил он дрожащим голосом.

– Нужно было ему позволить продолжать?

– А ты сам разве не этого хотел совсем недавно?

– Я не хотел, я сорвался. Ты просил меня понять тебя, встать на твое место! Тогда и ты встань на мое!

Он смотрел на меня с минуту, видимо, переваривая услышанное, а потом ответил:

– Что ж, справедливо.

А затем добавил:

– Он все равно не убил бы меня, за него это сделали таблетки снотворного полгода назад.

Ту-дук-тук-тук, ту-дук-тук-тук.

Звук колес в тоннеле становился все сильней, повествуя о скором прибытии очередного состава.

– Значит, это правда? Это тюрьма для тех, кто умер?

– Ты же сам все видел, зачем спрашиваешь?

– А с этим тогда что? Кажется, он только что отчалил в мир иной. – Я указал рукой в сторону камеры, где валялось еще теплое тело.

– А кто, по-твоему, здесь всем управляет? Как бы они смогли держать нас за решетками, если сами не смогли бы их касаться?

– Господи. Это все какой-то бред. Хочешь сказать – это тюрьма для мертвецов, и ею управляют живые?

– Ты сварщик, ты варишь эти решетки, которые сдерживают заключенных, ответь мне на этот вопрос!

Вся эта информация совместно с тем, что я только что прибил одного из охранников, застряла во мне комом где-то между мозгом и задницей. И лишь благодаря дикому желанию жить я не отключался и не опускал руки. Хотя всем сердцем хотелось сесть на холодный пол, закинуть ногу на ногу и ожидать конца, но я не стал.

«Бежать, бежать куда глаза глядят, бежать из этого дурдома!»

– Идешь? – посмотрел я в сторону Вадика.

– Куда? Зачем? – уныло ответил он, будто его уже приговорили.

– Будем выбираться. Или хотя бы попытаемся…

– Отсюда? Выбираться? Ты, конечно, Олежка, молодец, оптимизм – дело хорошее, но в данном случае это пустые надежды, которые сделают так, что остаток вечности, который ты в любом случае проведешь за решеткой, станет не просто плохим, он станет невыносимым. Им плевать, что ты натворил при жизни и за что тебя запихнули сюда; для них более значимо, как ты ведешь себя внутри этих стен. И неважно, жив ты или уже нет. Неважно, отбываешь ты срок или работаешь на них, не имеет никакого значения, какую роль ты выполняешь, – если оступишься, наказание твое будет ничем не лучше и не хуже, чем для остальных. Так что считай свои косяки и прикидывай, что тебе за это будет. Чем больше накосячишь, тем хуже будут твои дела. Лично мне теперь ничего хорошего не светит.

Он смотрел внутрь камеры, где лежало тело, а я стоял над ним и слушал его унылые разглагольствования.

– То есть ты так уверен, что мы не сможем? Пробовать ты даже не намерен?

Мысль о том, что я буду блуждать по этим тоннелям в одиночку, пугала меня до мурашек, и я смотрел на Вадика умоляюще. Но он лишь медленно покачал головой из стороны в сторону.

– Да и хрен с тобой! Нужно было не мешать ему дубасить тебя! – кричал я в сердцах, стараясь задеть Вадика как можно сильней, но этого не требовалось, он и так был раздавлен.

Я посмотрел через поручень и, увидев, что весь первый и половина второго этажа заполнены вываливающимся из тоннеля туманом, поспешил в сторону лестницы и, незаметно спустившись вдоль стены, занырнул в это всепоглощающее неосязаемое море, несущее весть о приближении «мертвого» состава.

Колеса стучали, я ждал момента, когда состав появится, и тогда я смогу попытаться проникнуть незаметно в тоннель под покровом тумана. Я и сам не заметил, как принял решение бежать. Мне казалось, что это так очевидно, что я даже не попытался найти иного выхода из этой ситуации, а возможно, я просто давно уже для себя все решил.

Вот он, момент. Сейчас появится состав, и как только он полностью выйдет из тоннеля, я смогу быстро прошмыгнуть внутрь. Я не отходил от стены и продолжал двигаться вдоль нее, чтобы случайно не упасть. Бледно-зеленоватый свет ламп подсвечивал марево, придавая ему зловещий вид и ощущение, что в любой момент нечто схватит тебя и утащит в небытие.

«Итак, поезд!» – скомандовал я сам себе.

Звук выезжающего состава разнесся по всему крылу, разлетелся долгозвучным эхом и своей движущейся массой раскидал туман в стороны.

Но самого состава видно не было. Я смотрел на пустую железную дорогу и не понимал, в чем дело. Звук есть – вагонеток нет.

«Что еще за чертовщина?» Я осторожно заглянул внутрь тоннеля, но там было пусто, лишь туман, расщепляющийся на атомы.

Я повернул голову обратно и чуть не вскрикнул от неожиданности. Состав стоял посередине крыла как ни в чем не бывало. Он возник из ниоткуда, весь в тумане и, мерцая вместе со светом, то появлялся, то исчезал. Я сглотнул от волнения и тупо уставился на призрачный поезд без единой души внутри него.

Вдруг послышались чьи-то шаги, я резко повернул голову в сторону лестницы, откуда недавно спустился, и увидел охранника, который погиб от моих рук.

Меня парализовало от страха и неожиданности, я не верил своим глазам. Охранник, который недавно лежал без движения, с проломленной головой, был цел и невредим. Но и на этом странности не закончились – он то появлялся, то исчезал. Его было видно лишь тогда, когда туман обволакивал его, словно он был его частью. Лицо его было чистым, никакой запекшейся крови и других признаков смерти.

Чем ниже охранник спускался и погружался в туман, тем четче была картинка. Он посмотрел на меня пустыми глазами, но не задержал взгляда и двинулся в сторону состава. Я не видел, но чувствовал, что его кто-то сопровождает. Мне вспомнился молчаливый мальчуган, который появился, когда я сам двинул кони.

Я не сходил с места, зрелище было жутким и завораживающим. Охранник достиг состава и не спеша сел внутрь. Через секунду колеса заскрипели и начали свое движение. Состав медленно ушел внутрь тоннеля, забирая с собой туман, и в крыле снова наступила тишина.

Я осмотрелся по сторонам. Заключенных в камерах было не разглядеть. Должно быть, сидели, забившись по углам.

«Назад пути быть не может».

Я понятия не имел, куда мне идти и сколько времени все это займет, но и оставаться было глупо. Рабочий день скоро должен был подойти к концу, и к тому же я не знаю, как часто охранники выходят на связь. Думаю, что скоро начнут меня искать, значит, есть смысл покинуть крыло раньше.

«Жаль, что Вадик не пошел со мной, вдвоем было бы спокойней; хотя, может, оно и к лучшему, бог знает, что он еще выкинет в дороге».

Сделав глубокий вдох, я пересилил себя и, ступая на техническую тропку, тянущуюся вдоль стены, зашел внутрь тоннеля.

Внутри было темно, даже тени сливались в общую бесформенную массу. Призрачный фосфорный свет еле пробивался сквозь мглу и не особо помогал. Глазам требовалось время, чтобы привыкнуть.

Вдоль стен тянулись толстые жилы проводов. Должно быть, все они брали начало в том помещении, где я недавно побывал, когда приваривал ручку к шкафчику.

Сквозняк внутри тоннеля был достаточно сильным и, обдувая разгоряченное быстрыми шагами тело, заставлял его иногда вздрагивать. Подгоняемый воображаемой погоней, я то и дело переходил на бег, но в итоге мне пришлось замедлить шаг.

Тьма то сгущалась, то расступалась. Иногда я шел по хорошо освещенному участку и был как на ладони, а иногда мрак становился таким плотным, что казалось, будь у меня нож, я мог даже отрезать себе кусочек.

«Ну, уж лучше тьма, чем треклятый туман, в котором бродят призраки», – подумал я, но, вспомнив, что сам недавно был призраком, понял, что бояться нужно как раз не их, а тех, в чьих жилах течет кровь.

Иногда я оборачивался, пытался разглядеть начало пути, но оба направления выглядели безнадежно одинаково.

«И это только первый тоннель, сколько их еще будет, пока я не выберусь?»

Нос закладывало от тошнотворного запаха стухшей воды, которым я уже насквозь пропитался за время, проведенное в тюрьме. Иногда под ноги попадались камушки или железки, которые отлетали от моих ботинок, и звук разлетался эхом на весь тоннель. В такие моменты я замирал, закрывал рот и нос ладонью, прислушивался, а затем, убедившись, что, кроме меня, никого нет, шел дальше.

Я брел, придерживаясь за холодные влажные стены, и периодически рука нащупывала дверные выступы или ручки. На каждой из дверей имелся кодовый замок, кнопочный либо поворотный. Попробовав ради интереса пару раз угадать порядок чисел, я, естественно, терпел крах и шел дальше.

Немного погодя тоннель разделился на два других, и оба пути не предлагали ничего вразумительного. Над въездом в каждый висела табличка с латинскими надписями: FRAUS и PROODITIONE.

«По ходу, приехали. Никаких тебе направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – люлей огребешь», – с досадой подумал я.

Мыкаясь то туда, то сюда, я никак не мог определиться с выбором пути и, пройдя несколько метров в одном направлении, тут же возвращался обратно.

«Господи, до чего же это тупая затея. На что я надеялся? На то, что повсюду будут указатели с правильным направлением?»

Ноги гудели от ходьбы, и я решил присесть на пол. В ягодицу уперся блокнот, находившийся в заднем кармане. Тот самый, который я стащил из пиджака Зама. Небольшая книжечка в толстом переплете, исписанная от корки до корки, не имела никакой ценности, разве что служила трофеем. Но я решил заглянуть в него от безысходности; возможно, там все-таки есть полезная для меня информация, хотя рассчитывать на это смысла не было.

Глаза привыкли к полумраку, и хоть с трудом, но мне удавалось разглядеть написанное. Слова на латыни и цифры, сплошные слова и цифры. Примерно половина блокнота была в рисунках, заметках, странных чертежах. Вторая половина была поделена на две колонки, в левой располагалась надпись, а напротив нее красовался номер. Это напоминало какой-то список, идущий в алфавитном порядке.

Полистав страницы, я наткнулся на те надписи, которые видел раньше на стенах, а напротив них также стояли номера. Тогда я решил поискать слова, что были выбиты на табличках над тоннелями, и, на мое удивление, они тоже оказались в блокноте: FRAUS – 3469, PRODITIONE – 87132.

Вдруг зазвонил телефон. Это было так неожиданно, что я мигом подскочил на ноги и, рванув вперед, упал на рельсы, больно ушибив колено.

«Да твою же мать!» – злостный мат исходил прямо из недр души.

Забравшись обратно на пешеходную тропку, я подошел к трезвонившему аппарату, что находился недалеко от места, где я сидел.

«Не нужно, это не тебе звонят», – приказывал я сам себе, а в голове возник вопрос: «Зачем здесь телефон?»

Сняв трубку, поднес ее к уху. Сквозь помехи и щелчки слышался голос. Поначалу слов было не разобрать, все сливалось. Но со временем я прислушался, и текст стал яснее.

– Помогите, пожалуйста, помогите, меня незаконно, без суда и следствия держат в какой-то тюрьме, я не знаю, как попал сюда. Помогите, пожалуйста, прошу вас, меня зовут Городских Анатолий Викторович, семьдесят шестая гвардейская стрелковая дивизия. Повторяю, Городских Анатолий Викторович, двадцать девятого года рождения, семьдесят шестая гвардейская стрелковая дивизия, отряд старшего лейтенанта Гвоздёва. Наш отряд взяли в плен, должны были вести на расстрел, как оказался в тюрьме – не знаю, где находится тюрьма – тоже не знаю, но говорят здесь на нашем языке, значит, тюрьма советская. Я ни в чем не виновен, нам не дают связаться с родными, мою жену зо…

Он не успел договорить, связь оборвалась. Холодок пробежал по всему телу. Только что я слышал голос призрака из прошлого, который находится со мной в одной тюрьме.

«Жуть какая. Он здесь уже больше полувека и до сих пор не в курсе, что произошло».

Вдруг где-то вдалеке послышался шум. Это был все тот же до боли знакомый звук металлических колес, он исходил из тоннеля с надписью FRAUS. Я скрылся в соседнем тоннеле и стал ждать. Через минуту показалась удаляющаяся часть проезжающего состава. В вагонетках я смог разглядеть полдюжины заключенных, которые ехали туда, откуда я недавно сбежал.

«Кажется, новую партию везут», – подумал я и двинул туда, откуда они выехали.

Тоннель заволокло туманом, который привезли с собой свежие души. Но, несмотря на его обилие, туман быстро таял, и через некоторое время снова все стало черным-черно.

Наконец вдалеке показалась точка света. Я, уже значительно подустав, обрадовался, что вот-вот выберусь из этой бесконечной норы, но радость оказалась преждевременной. Точка была слабо светящей лампой, чей свет еле пробивался сквозь слой пыли и плесени, покрывающих стекло. Лампа висела над старой железной дверью и была единственным источником света.

Сама дверь была необычной, она не походила на те двери, что встречаются в наше время. Это была старинная кованая дверь арочного типа. Такие сейчас редко встретишь: толстые металлические полосы, скрепляющие полотно толстыми заклепками, резные узоры, никакой сварки – я был поражен и восхищен такой находкой. Конечно, коррозия обглодала металл по углам, да и вид двери был довольно-таки уставшим. Кажется, ее лет сто не открывали.

Но зачем здесь лампа? Я пригляделся. На двери красивым шрифтом была вырезана надпись: Archivo locus 1.

«Опять чертова латынь!» – ругался я про себя.

Но это было еще не все. Под табличкой выступали пять металлических цифр, покрытых слоем ржавчины; кажется, это был очередной кодовый замок, самый старый, какой я видел. Вдалеке снова послышался стук металлических колес.

«Вот блин, ну почему вам нужно ездить именно сейчас?»

Я огляделся по сторонам. Бежать было некуда, меня быстро нагонят. Единственный путь к спасению был прямо передо мной, но дверь наверняка закрыта. Я потянул за ручку, дверь осталась в том же положении. Тогда я уперся ногой в стену и, приложив всю силу и вес, начал тянуть на себя, так что глаза вылезли из орбит. Вдруг раздалось глухое «тук», и ручка оторвалась, оставшись у меня в руке, а я сам отлетел назад и упал прямо на рельсы, больно ударившись локтем.

– А-р-р! Вот сука, чтоб тебя, за что мне такое везение сегодня? – Я ругался, не стесняясь; в такие моменты меня вообще мало волновало, слышно меня или нет.

Судя по звуку, вагонетка будет здесь через минуту, а значит, нужно что-то решать, и я почти бросился бежать.

«Наверняка я успею вернуться к распутью и снова спрятаться там».

Но стоило мне подняться и взглянуть на дверь, в голове зародилась мысль: «Слова и цифры, сплошные слова и цифры».

Тогда я быстро вытащил блокнот из заднего кармана и, судорожно перелистывая страницы, начал искать слово, похожее на то, что было на табличке.

«Вот оно!» – я не верил собственным глазам. А рядом – пять цифр, выстроенных в нужном порядке для их нажатия.

Ту-дук-тук-тук-ту-дук-тук-тук – доносилось все громче; этот звук уже успел превратиться в мою личную фобию.

Сработает или нет – я мог лишь догадываться, но на размышления не было времени, и пальцы начали проверять догадку. Окаменевшие цифры не хотели вдавливаться. Время и сырость сделали свое дело, металл так сильно окислился и проржавел, что, как я ни старался, ничего не выходило.

Глазами я искал что-нибудь, что могло мне помочь вдавить эти проклятые кнопки, но ничего подходящего не находил. Тогда я вспомнил про металлическую ручку, которую оторвал от двери. Я начал колотить ею, как отбойным молотком, часто не попадая. Неохотно, словно делая мне одолжение, цифры одна за другой зашли внутрь. Времени было в обрез, еще несколько секунд, и вагонетка появится из-за угла, и меня сразу будет видно. Оставалась всего одна кнопка, я не успевал. Тогда, не придумав ничего лучше, я со всей силы ударил ручкой по лампе. Раздался треск, стекло осыпалось, немного задев кожу, но это сработало. Вагонетка выехала из-за угла, ее было слышно, но не видно. Она была где-то в темноте, как и я. Мне хватило времени, чтобы вжать последнюю кнопку, и, к удивлению, все сработало. Дверь поддалась, я молнией залетел внутрь, закрыв ее за собой. Внутри, как ни странно, горел свет.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы восстановить дыхание. В нос бил стойкий запах плесени и прелой бумаги. Свет фосфорного оттенка исходил непонятно откуда – все вокруг, включая воздух, словно был пропитано этим сиянием.

Помещение напоминало картотеку или архив. Стеллажи из массивных досок упирались в потолок и стояли рядами, разделенные узкими проходами. На каждой полке под слоем сантиметровой пыли лежали тома с толстыми переплетами. Я шагнул вперед, чтобы осмотреться, при этом стараясь ничего не касаться. Книги мирно дремали под плотными одеялами из пыли. Кажется, они не желали того, чтобы кто-то нарушал их сон.

Когда я подошел поближе, то заметил поразительную, будоражащую кровь странность. Свет исходил от самих книг.

«Радиация? – это первое, что пришло в голову. Но я быстро отмахнулся от этой мысли: – Откуда ей здесь взяться?»

Призрачное сияние было неярким. Но его источала каждая книга, и этого хватало, чтобы осветить все помещение. Я не мог удержаться и взял одну из них в руки. Книга напоминала фолиант, такой же древний, как и дверь на входе, только без вычурной отделки. Смахнув слой пыли, я увидел название тома. Оно состояло всего из одной буквы, красиво выведенной угольно-черными чернилами. Я решил заглянуть внутрь, но стоило мне поднять переплет, как он тут же отвалился от корешка книги и упал на полку. Пыльное одеяло осыпалось и разлетелось, забившись в глаза, нос и рот. Я чихнул, прикрывшись футболкой.

Книга оказалась списком фамилий и имен, выведенных машинописным шрифтом. Все они начинались с той буквы, которая была написана на обложке. Напротив имени стояла дата, дальше шел номер.

«Должно быть, номер камеры».

Напротив номера большими буквами было написано слово на латыни, которое, судя по всему, являлось статьей (или грехом), за которую человек сюда попал. Пролистав всю книгу, переворачивая сразу по стопке листов, я ужаснулся тому, что все это был один год – 1953-й.

Я обвел взглядом помещение, оно было немалым, и если каждая книга – это буква алфавита одного года, то тюрьма намного больше, чем я думаю. Это поражало сознание. Мне захотелось найти самую старую книгу и посмотреть, какими числами датируются первые аресты, и я начал поиски. Чем старше была книга, тем хуже она выглядела. Плесень не щадила ничего, она уничтожала все, до чего могла добраться, и это расстраивало.

Наконец я нашел толстую книгу времен Октябрьской революции, которая затесалась на верхних полках. Должно быть, таким книгам отведены особые места, подальше от пола и углов, где плесень чувствовала себя излишне вальяжно.

«Получается, здесь до сих пор находятся люди из царской России. Господи, сколько всего интересного можно узнать о тех временах».

Эта тюрьма была настоящим кладезем информации. Мне захотелось найти этих людей, пообщаться с ними, узнать, за что они отбывают свой бесконечный срок, но это было невозможно.

Под слоями пыли лежали и другие книги, более старые; точнее, то, что от них осталось. Это были слипшиеся пахнущие куски бумаги с размытым текстом и практически уничтоженной обложкой. Искать в них информацию было бесполезно, и я не стал.

Вместо этого я нашел самые поздние годы, то были 60-е. Я снова посмотрел на количество книг, затем на размеры всего помещения. Перед глазами возникла кованая дверь и надпись: Archivo locus 1. Логично предположить, что это переводится: «Архив номер 1».

«Значит, здесь хранятся самые первые экземпляры этой тюрьмы. Видимо, она не такая уж и старая, максимум здесь собраны дела людей, живших в двадцатом веке».

«Но ведь люди за все время умирали миллионами, миллиардами, значит, тюрем должно быть очень и очень много, но где все они располагаются?»

От таких мыслей голова кипела, словно чайник, казалось, вот-вот засвистит. Но голова болела не только от новой информации; на самом деле все мое физическое состояние было на грани: желудок сводило от голода, хотелось пить, спать. Адреналин потихоньку отпускал, ему на смену приходили апатия и усталость.

Я присел на стул возле входа и начал раздумывать обо всем, что произошло. О том, что теперь будет с Вадиком, как быстро поднимут тревогу, куда мне идти. Я держал в руках одну из книг и бездумно листал ее. Тут вдруг я увидел фамилию, похожую на мою, и мне в голову пришла одна интересная мысль: «Что, если в этой тюрьме сидит кто-то из моих знакомых? А если кто-то из родни? Покойные тети, дяди, бабушки, дедушки? Точно!»

Кажется, на меня снизошло озарение, хотя больше похоже на усталый бред.

«Дед. Мой дед по отцовской линии. Он же фальшивомонетчиком был, его расстреляли, когда бабушка была беременна отцом».

Сколько лет я слышал эти байки про деда от перебравшего водки отца. Ни одна его попойка не обходилась без речей, посвященных предку – «герою».

– Да что ты мне постоянно своим отцом-пижоном в нос тычешь? Он жопу лизал директору фабрики, поэтому его и поставили мастером! – орал он на мать, когда та упрекала его в тунеядстве и чрезмерных пьянках.

– Тоже мне – пример для подражания! Да ты знаешь, кем был мой отец? Он за три дня денег печатал больше, чем твой за месяц получал! Если бы не этот стукач – напарник его, был бы жив, и я бы нормально жил, как человек, с тобой, дурой, не связался бы! – завывал он во всю глотку так, что соседи стучали по батареям.

Лично я отцовского восторга не разделял. Чем гордиться, если твой предок обворовывал всех подряд? Но, с другой стороны, он же никого не убил. Тогда каждый выживал как мог. В итоге к деду, которого я никогда не видел, у меня сложилось двоякое чувство.

Я подумал и решил, что имеет смысл попробовать поискать его среди имен, в этих старых списках. В конце концов, от этого моя ситуация не ухудшится, разве что потрачу немного времени. Но какой фантастический шанс! В случае успеха об этом можно целую книгу написать или снять фильм – размечтался я и начал поиски.

Списков здесь лежало немало, они заполнили все полки, но были разложены по порядку, буква за буквой, год за годом. Немного покопавшись и раскидав пыль, я отыскал нужную дату и первую букву фамилии. Поиски привели меня к трем личностям, подходящим по фамилии, имени и дате заключения. Я не мог поверить собственным глазам.

«Неужели тут действительно может находиться мой дед? Разве такое возможно? По словам отца, он умер шестьдесят лет назад. Получается, он все это время был здесь? Не кушал яблоки в райском саду и не варился в кипящем масле адских чертогов? Нет, он был в нескольких километрах от нашего города, здесь, в Кулаево».

Это было похоже на бред. Все мое представление о мире, жизни и смерти рушилось прямо здесь, в этой комнате.

«Здесь должен быть телефон. Сто процентов, они же здесь повсюду».

Я начал искать аппарат, в голове зародилась идея, и я был обязан попробовать ее воплотить. Фортуна, как ни странно, пересмотрела свое отношение ко мне и улыбнулась – телефон действительно был. Только он не висел на стене, как все предыдущие аппараты, а стоял на столе в дальнем углу. Это был старинный образец начала прошлого века, в деревянной оболочке, с медной окантовкой, красивым крутящимся циферблатом и отдельно висящим на железной ручке микрофоном. Пыль и плесень не обошли его стороной, но он выглядел достойно. Я восхищался вещами в этой комнате: оригинальный винтаж, настоящая классика. Китай, конечно, может все подделать, но скопировать душу этих вещей невозможно.

Итак, в блокноте я отыскал нужное слово, которое служило статьей (грехом) и, по логике, являлось названием того или иного крыла. Сняв трубку и поднеся ее к уху, я услышал гудение, которое привело меня в восторг. Аппарат до сих пор функционирует! Дальше я несколько раз покрутил циферблат, набрав комбинацию цифр из блокнота, и стал ждать. Послышались прерывистые гудки, означающие, что пошел дозвон. Прошло некоторое время, пока на том конце не сняли трубку.

– Крыло обмана номер 9, – прозвучало сквозь помехи.

Я тотчас сбросил вызов. Руки дрожали, я не ждал, что кто-то ответит мне, поэтому слегка испугался голоса в трубке, но как только меня отпустило, я почувствовал невероятный восторг.

«Сработало! У меня получилось, я чертов Шерлок Холмс!»

Признаюсь, я до конца не верил, что правильно понял, как работает блокнот. Кажется, теперь с его помощью я смогу достичь результатов и, возможно, даже выберусь отсюда, но теперь мне этого мало. После того как я узнал о возможном нахождении здесь родного человека, пускай и незнакомого, у меня появилось абсолютно сумасшедшее желание отыскать его.

* * *

В архиве больше не было ничего интересного для меня, и я решил не тратить время впустую. Убедившись, что в тоннеле никого, я снова отправился по намеченному пути.

Кажется, уже должна была наступить ночь, а значит, все перемещения по тюрьме, по логике, сокращались до минимума. Оголенных частей тела все чаще касалось холодное дыхание сквозняка, как мне показалось, чересчур холодное, должно быть, на улице резко упала температура. В тоннеле было тихо, как в гробу, никаких звуков, даже крыса не пробегала, – все это заставляло чувствовать себя очень одиноко. Казалось, что тоннель не закончится никогда и я буду блуждать здесь вечно, поворот за поворотом, распутье за распутьем.

Наконец очередная развилка предложила мне два пути. Но на этот раз над одним из тоннелей висела надпись на английском языке: Depot. Я понял это потому, что раньше уже встречал ее, то ли в каком-то фильме, а может, на вокзале, да и звучало оно практически так же, как и известное мне слово: «Депо». Нетрудно было догадаться, что речь идет о стоянке вагонеток, и я решил, что имеет смысл заглянуть туда. Возможно, там есть навигация по тюрьме, схема, как в метро. Или хотя бы указаны направления.

Путь извивался, будто огромный червяк проложил его здесь когда-то. Глаза наконец заметили свет, и как только я вышел на открытую площадку, то буквально разинул рот от удивления. Тюрьма не переставала удивлять своими масштабами.

Это была не просто стоянка, а целый «вокзал». Полсотни вагонеток мирно дремали, припаркованные, как тележки в супермаркете, одна к другой вдоль стены. Здесь брал начало десяток путей, на каждом из которых стояли вагонетки. Подсвеченные призрачным светом стены из красного кирпича уже давно почернели от времени и плесени. Потолки были такие высокие, что можно уместить еще три этажа. Здесь так же, как и везде, отлично продумали систему безопасности. Заключенный вряд ли сможет просто сесть в одну из вагонеток и уехать. Дело в том, что проход к самим вагонеткам преграждает металлическая решетка, чьи прутья в два раза толще тех, что стоят в камерах. Высота решетки была почти три метра. Железнодорожные пути разделяли глубокие провалы. Мне кажется, что сама железная дорога сделана из того же металла, что и решетки в камерах, а значит, если наступит на нее кто-то из мертвых, то получит порцию нестерпимой боли, а если упадет на рельсы, то подняться уже не сможет.

Охраны здесь я не увидел, должно быть, они спокойны, раз учли все моменты безопасности, кроме одного – что сюда может прийти живой человек. Я прошел все вдоль и поперек, но не нашел ни карты, ни схемы. Над путями не было табличек, они просто уходили в безликие темные тоннели и исчезали в них.

Я впал в ступор. Отправляться пешком в один из тоннелей – добровольно распрощаться с жизнью. Единственный вариант – это уехать на вагонетке, но как выбрать нужный тоннель? Как привести в действие состав? Ответов у меня не было, но, возможно, ответ был в блокноте.

Я открыл его и, пролистав несколько раз, не нашел никакой информации о депо. Зато узнал номер крыла, где, возможно, находился мой дед. Я решил попробовать. Перелезть через трехметровое ограждение оказалось не самым простым делом, особенно когда тебе не пятнадцать лет и ты не то чтобы не в форме, а просто слегка заплыл и одеревенел в костях. Потратив немало сил и вспомнив целую гору ругательств, я все-таки перебрался через метровое ограждение и встал на краю, приготовившись к прыжку. До первых путей было примерно полтора метра. Оттолкнувшись посильней, я допрыгнул до рельса и ухватился руками за холодный металл. Приложив немного усилий, я уже стоял в полный рост.

Дойдя до первой вагонетки, я скинул увесистый крюк, соединяющий ее с остальной частью состава, и, усевшись внутри, попробовал набрать комбинацию цифр из блокнота, вдавливая клавиши, которые обычно нажимали охранники, чтобы дать ход. Раздался короткий щелчок. Я попробовал еще раз, но снова щелчок. Кажется, это был не мой путь. Тогда я перепрыгнул к следующим рельсам и попробовал снова, но все повторилось. Я перебирался с путей на пути раз пять и уже начал думать, что действую неправильно, как вдруг на шестой попытке вместо щелчка раздалось шипение, означающее, что поручни начинают опускаться. От радости я чуть не взвизгнул, но сдержался, позволив себе впервые за долгое время улыбнуться. Вагонетка медленно поползла по рельсам, набирая обороты и приближаясь к темной арке тоннеля.

Понятия не имею, зачем мне нужно было все это и как я рассчитывал передвигаться по действующему крылу. Но что-то внутри меня говорило, что это – шанс узнать чуть больше, снова заглянуть по ту сторону, и, возможно, я найду выход, хотя это было лишь предчувствие, пустое и ничем не подкрепленное.

Вагонетка несла меня через длинные тоннели, действующие участки, через технические коридоры… Каждый раз, когда я проезжал один из них, мне казалось, что я уже был здесь, но на самом деле все они были похожи между собой. Наконец я почувствовал, что мой маленький состав сбавляет ход, а значит, совсем скоро остановка. Если я так просто въеду в действующее крыло и начну выходить на его середине – это будет фиаско. Нужно было что-то решать, причем очень срочно. Решение пришло само по себе.

Когда я въехал в последний тоннель, то увидел длинный состав, который начинался в тоннеле и растянулся на половину крыла. Моя вагонетка автоматически сбавила ход до минимума, и, когда до выезда из тоннеля оставалось метров десять, она плавно подкатилась к стоящему на стопе составу и, слегка тюкнув его, полностью остановилась.

Я мигом вылез наружу и, спрятавшись за одним из выступов в стене, стал ждать, выглядывая и проверяя, заметил ли кто мое появление. Я не спешил выходить из укрытия, и спустя минут пять вдалеке началось какое-то движение. Кажется, в мою сторону двигался охранник, за ним вдоль состава шла колонна заключенных, в руках они держали инструменты, ведра, строительные носилки. Догадаться было нетрудно – передо мной бригада рабочих, притом немаленькая. Охранник отдавал приказы, рассаживая заключенных по их местам. В его руках я впервые увидел оружие солиднее металлического прутка. Это был настоящий автомат. Для себя я сделал вывод, что уже неважно, какими патронами начинена обойма, результат будет одинаково неприятен для любого, кто попадет под раздачу.

Постепенно состав заполнялся, люди послушно рассаживались по своим местам, а охранник ни разу не навел ни на кого дуло. Я наблюдал за всем происходящим, слегка высунув голову так, чтобы краем глаза видеть, что происходит. Внезапно охранник резко посмотрел в мою сторону. Я еле-еле успел убрать голову. Сердце провалилось в область подошвы.

«Черт, черт, черт, надеюсь, не заметил. Только бы не заметил».

Я прикрыл рот и нос руками и начал прислушиваться. Тут до меня донесся звук шагов.

«Все, кажется, теперь точно конец», – подумал я, от чего ладони вспотели так, что хоть выжимай.

Я не дышал, не двигался, но это не спасало, охранник продолжал шагать в мою сторону. В голове я переживал будущий бой, представлял, как охранник обнаруживает меня, как я пытаюсь выхватить у него автомат, как у меня ничего не выходит, а дальше он стреляет в упор. За те полминуты, что он шел в мою сторону, я раз тридцать получил пулю в разные части тела и ни разу не выхватил автомат. Вот он уже в метре от меня, я полон готовности, пруток занесен над головой, дыхание учащенное. От стука в висках начинает трещать по швам вся черепная коробка. Глаза обволакивает пелена отчаяния, и я закрываю их, собираясь нанести удар, и вот… раздаются звуки снимающейся трубки, нажатия на клавиши и голос:

– Ночная смена готова к работам. Угу, угу, понял.

Трубку положили. Охранник направился в обратную сторону, и через минуту раздалось шипение опускающихся поручней. Все это время я не дышал, напряженный до такой степени, что тронь меня кто-нибудь, и я бы лопнул воздушным шариком.

Лишь когда в глазах начало мутнеть, а в груди закололо, я выдохнул и, привалившись спиной к стенке, съехал по ней. Жаль, под рукой не было зеркала, думаю, я поседел на полголовы. Немного уняв тремор и сделав дыхательную гимнастику, я осмелился и выглянул из-за своего убежища. Охранник пристегивал мою вагонетку к составу, и, закончив, он сам уселся в нее. Состав тронулся. Дождавшись, пока он уедет, я вышел из укрытия и, немного пошатываясь, направился к выходу.

Я вышел в крыло, ничем не отличавшееся от других. Все те же камеры от пола до потолка, железная дорога посередине и название крыла, выбитое на стене, с цифрой 9.

От вида камер к горлу подступил ком. Мерзкое ощущение замкнутости хлестало меня по лицу грязной тряпкой.

«На что ты надеялся? Выбраться? Тебе же ясно говорили – отсюда нет выхода!»

Я точно знал, что пришел куда нужно и это совершенно другое крыло, но все равно казалось, что, куда бы ты ни поехал, какими путями ни ходил, ты всегда оказываешься в том же самом месте.

Вон там наверху сидит побитый Вадик, склонив голову и бесслезно рыдая о своей судьбе, глядя на окровавленный труп бугая в черной одежде. За то время, что я здесь, в голове возникло странное чувство, будто я никогда не знал другой жизни и все, что было, находится где-то далеко-далеко в моих снах, в воображении, в другой реальности.

Ни одного охранника видно не было – должно быть, спят. Каждая камера в крыле имела свой порядковый номер, и, если верить данным архива, камера моего деда находилась на третьем уровне. Стреляя глазами по сторонам, я легкими перебежками начал прокладывать путь к цели. Добежав без происшествий до лестницы, я еще раз убедился, что нахожусь в полном одиночестве, и на цыпочках стал подниматься наверх. Несколько раз я ловил на себе взгляды заключенных из камер, но никто из них не издал ни звука. Стоя посреди своих камер, словно в глубоком трансе, умершие преступники смотрели на меня бесцветными глазами, нагоняя невероятную жуть. Наконец, поднявшись на нужный этаж и убедившись в том, что в спину никто не дышит, я принялся искать нужную камеру.

Когда я нашел нужный мне номер, какая-то наив-ная детская эйфория растекалась по всему телу, словно я вот-вот отправляюсь в космос. Все шло так гладко, что я уже не сомневался, что там сидит именно тот человек, которого я ищу. И что после встречи с ним все пойдет как по маслу. С чего, интересно, были такие мысли? Я не знаю.

Я подошел к камере и начал всматриваться сквозь мрак, который был вместо интерьера. На деревянной кровати в углу лежал человек без каких-либо движений.

– Олег Тихонов? – шепотом спросил я.

Отец настоял на том, чтобы меня назвали в честь деда, вот как сильно он им гордился.

– Олег Тихонов! – чуть громче повторил я, но человек не изменил позы.

– Эй, слышишь, эй! – Я пошарил по карманам и, достав рабочий карандаш, кинул им в заключенного; тот попал ему прямо в лицо. Человек начал реагировать, он поднял голову и уставился на меня.

– Олег Тихонов? – в третий раз сказал я уже достаточно громко.

Тот лишь медленно помотал головой и снова опустил ее.

Расстроился ли я? Пожалуй, не очень. Наверно, в глубине души я все-таки понимал, что идея глупая, но не попробовать не мог.

Не успел я повернуться, как сзади мне нанесли удар под колено, нога согнулась, и я почти упал. Боль пронзила все тело. Обернувшись, я увидел охранника, который замахивался прутком для второго удара, и через секунду нанес его мне по лицу, попав под глаз и частично задев нос. Я упал на пол. Из носа хлынула кровь, забрызгав все вокруг. В ушах зазвонили колокола, а из глаз посыпались звезды, сменившиеся темными пятнами. Охранник на секунду остановился, должно быть, удивившись тому, что увидел кровь, затем достал из-за пазухи пистолет и направил на меня.

– Встать! – скомандовал он. Его голос звучал один в один, как у того, которого я огрел прутком по голове. Все еще контуженный подлым ударом, мой мозг собирал картинку воедино и только спустя несколько секунд осознал, что произошло.

– Я кому сказал, встать! – Охранник пнул меня под дых, будто это могло ускорить процесс. Не желая играть роль боксерской груши, я, собрав волю в кулак, поднялся на ноги, продолжая держаться то за нос, то за желудок.

– Повернуться спиной! – послышалась новая команда.

Я подчинился. Сопротивляться было бесполезно. На руках щелкнули браслеты.

«Ну вот, опять все повторяется. Теперь-то тебе точно конец», – сочувствующе произнес голос внутри меня.

Охранник повел меня вниз по лестнице, тыча в спину тяжелым пистолетом. Спустившись, мы направились в коридор вроде того, который в нашем крыле вел в комнату охраны и столовую.

– Стоять! – приказал вооруженный представитель местного порядка.

Мы остановились где-то посередине мрачного узкого коридора, рядом с вросшей в стену металлической дверью чуть меньше моего роста.

Охранник достал тяжелую связку ключей и без заминки выбрал нужный, затем вставил его в дверной замок. Через секунду дверь открылась, и в нос ударил резкий неприятный запах. Охранник щелкнул рубильником, и на потолке перед входом, задребезжав, загорелась всего одна люминесцентная лампа. Света от нее было немного, но его хватало, чтобы осветить всю мрачность этого помещения. Бетонные стены, выкрашенные в депрессивно-зеленый цвет, пол и потолок. Зонами комфорта здесь служили два слабо освещенных угла. Комната была пустой, но запах исходил настолько отвратный, что создавалось впечатление, будто здесь недавно что-то протухло.

Охранник втолкнул меня, и, споткнувшись о порог, я упал прямо на бетонный пол, который оказался ужасно липким. Запах исходил от него. За спиной тяжело ухнула дверь, и раздался звук закрывающегося замка.

Я забился в один из углов и стал ждать. Наконец эмоциональная плотина пошатнулась и дала течь. По лицу потекли первые настоящие слезы отчаяния. Глупо было ожидать другого финала. Лучше бы я попытался скрыться в тоннелях и отыскать выход, но нет, меня потянуло на приключения.

Запах был такой едкий, что нос начинал болеть, а к горлу подступала желчь из желудка.

«Зашибись местечко».

Я не был готов к боли, так и не привык к ней, несмотря на то, что мы постоянно пересекаемся. Затаившись в одном из углов, я достал из кармана тюбик без этикетки и, выдавив немного холодной мази, начал втирать ее в места ушибов. Анестетик подействовал.

Спустя какое-то время замок снова щелкнул, показалась лысая голова моего пленителя. Так как проем был небольшой, ему приходилось слегка нагибаться, из-за чего казалось, что человек высокого роста. Но когда он подошел ближе, я понял, что комплекцией он примерно такой же, как и я, разве что плечи были шире. Типичное угрюмое выражение лица местных полицаев и мертвый взгляд вызывали чувство отвращения, словно все они были жертвами грязного инцеста. Но вот форма черепа этого типа почему-то показалась мне знакомой.

«Не хватает кудрей», – почему-то подумал я.

Под криво сросшийся нос так и просились усы. Хотелось взять карандаш и дорисовать. Настрой у охранника был какой-то загадочный, в полумраке казалось, что я вижу улыбку в уголке его губ. В руках он держал трехногий табурет, который был принесен явно не для моего удобства. Я еще сильней вжался в угол, от чего руки, сцепленные за спиной, разболелись.

Он поставил табурет напротив меня и, усевшись на него, начал доставать из карманов различные предметы и показательно выкладывать их перед собой. Первое, что я увидел, были металлические плоскогубцы.

– Зачем это?! – закричал я не своим голосом, чувствуя, как только что зажившие раны снова начали ныть.

Он молчал. Вслед за плоскогубцами показался небольшой молоток и россыпь гвоздей. Я смотрел, вытаращив глаза, и боялся даже представить, что он собрался делать с этим набором. Пруток охранник доставать не стал, тот спокойно висел у него на поясе, прямо под рукой, иногда поблескивая от неяркого света лампы.

– Почему ты молчишь? Слышишь меня? Эй, ты, давай уже звони своему начальству. – Я хотел было встать, но он схватил с пола плоскогубцы и вцепился мне в щеку.

– А-а-а-а, отпусти! Отпусти, слышишь! Сука, урод конченый, отпусти! Пожалуйста, отпусти! – вопил я сначала как ошпаренный, а после уже жалобно и заливаясь слезами.

Наконец он разжал хватку, и я рухнул на пол. Тогда он продолжил доставать инвентарь. Последним из внутреннего кармана показалось небольшое устройство, напоминающее кассетный плеер. Охранник аккуратно поставил его между нами, ровно посередине, а затем нажал на клавишу. Аппарат щелкнул и начал записывать происходящее внутри комнаты.

– Кто ты такой? Как сюда попал? – начал он свой допрос суровым монотонным голосом.

Во рту пересохло, я не мог говорить. В ступор также вводили предметы, которые, судя по всему, были здесь не для того, чтобы сколотить скворечники.

Не дождавшись ответа, охранник схватил с пола молоток и, зажав гвоздь плоскогубцами, поднес его к моему колену.

– Я – сварщик, сварщик! – Слова вылетели из меня, как пробка из бутылки шампанского. – Меня пригласили варить решетки для камер!

Я не мог справиться с дрожащим от страха голосом, и кажется, это доставляло охраннику невероятное удовольствие, хоть он этого и не показывал.

«Что же это такое, господи, какого хрена происходит? Я не хочу, чтобы он пытал меня, не хочу, чтобы было больно, пожалуйста, ради бога, пускай он прекратит!»

Он отложил инструмент.

– Кто пригласил?

– Сергей Иванович, инженер.

– Имя? Фамилия? – Голос его с каждым вопросом звучал все суровее, как мне казалось.

– Сергей Иванович!

– Твое имя!

– Олег.

– Фамилия! – противно взвыл охранник.

– Тихонов. – Врать было бессмысленно, я пойман, все кончено.

– Как?

– Тихонов! Ти-хо-нов Олег Владимирович! – Я был готов на все, на любые показания, раскаяния, лишь бы он забрал все, что тут разложил, и мы покинули кошмарную комнату.

Лицо его как-то странно изменилось. Он взял небольшую паузу и выключил запись. Затем снова потянулся к гвоздям и молотку.

– Пожалуйста, не нужно, умоляю, я сказал все как есть. Позвоните инженеру, заместителю тюрьмы, они все в курсе, кто я такой, пожалуйста, умоляю вас. – От моего самоуважения и гордости не осталось и следа. Меньше всего на свете я хотел получить гвоздь куда-нибудь в колено или глаз.

Поэтому бросился охраннику в ноги и, склонив голову к полу, зарыдал.

Он оттолкнул меня ногой, и я снова забился в угол, не в силах сдержать свою истерику.

Но охранник не спешил с пытками, вместо этого он распихал все инструменты обратно по карманам.

– Встать! Встать, я сказал!

Я молча повиновался.

– Что ты здесь делаешь? – продолжал он.

– Я же сказал, все вам объяснил, я – сварщик, меня пригласили варить решетки для камер.

«Кажется, не важно, говорю я правду или вру, мне все равно суждено страдать».

– Сука! – выругался он вдруг в полный голос и вскочил с табурета. – Я спрашиваю, что ты делаешь в моем крыле? Какого хрена без сопровождающего трешься возле заключенных? – Первый раз за все время, проведенное в этой тюрьме, я видел взбешенного охранника, который кричал и матерился, от этого у меня глаза на лоб полезли.

– Я, я… – язык не поворачивался сказать о побеге.

– Что я? Что я? Ты либо мне прямо сейчас все расскажешь, либо я сниму с тебя наручники и прибью ладони друг к другу!

Нос жгло от слез, а зубы уже почти сточили друг друга в порошок.

«В любом случае мне конец, наверное, нет смысла молчать».

Собравшись с духом, я рассказал: про побег, про убийство охранника. Не рассказал лишь про поиски своего давно почившего родственника, этот момент решил все-таки придержать.

На протяжении моего рассказа охранник медленно ходил взад-вперед по комнате, внимательно слушая все, что я говорю. Когда я закончил, он подошел ко мне и, взглянув прямо в глаза, схватил меня за челюсть, потом повертел туда-сюда, рассматривая мое лицо со всех сторон, словно собачью морду.

Затем он задал мне очень странный вопрос уже более спокойным голосом:

– Сколько тебе лет?

Вопрос окончательно выбил меня из колеи, и поэтому я просто стоял и смотрел на него, как дурак.

– Ты что, глухой?

Я повертел головой из стороны в сторону.

– Тогда ответь мне, сколько тебе лет?

– Тридцать, – выдал наконец я.

Он замер на месте, уставившись в одну точку.

«Если бы у меня были свободные руки, я бы смог схватить табурет и двинуть им ему по башке».

Наконец он продолжил, и следующий вопрос был не самым лучшим:

– Как звали твоего деда по отцовской линии?

«Черт! Почему он спрашивает? Неужели вот так просто догадался? Где я прокололся?»

– Его звали так же, как и меня. Отец дал мне имя в честь деда, которого расстреляли до моего рождения. – Сам не знаю, зачем я выдал ему эту информацию; врать было страшно, мне почему-то казалось, что он видит меня насквозь.

Охранник молчал. Я видел, как заметно участилось его дыхание. Что-то изменилось. Не уверен, но, кажется, он шевелил губами, словно разговаривая сам с собой.

«Почему он не звонит начальству? Почему не начал пытки? Что вообще происходит?»

– Твоего деда не расстреляли, – вдруг выдал он.

– Что, простите?

– Ты что, действительно глухой или просто дурак?

Это прозвучало очень обидно, и я хотел было возразить. Нет, на самом деле я хотел наброситься и разбить ему лицо, бить его руками и ногами, пока силы не кончатся. Но не сделал ни того, ни другого.

К тому же что-то начало проясняться.

Пережив кровавую бойню в своем воображении, я спросил:

– Что тогда с ним случилось?

Он не отвечал, лишь снова беззвучно шевелил губами, смотря куда-то сквозь стену. Я терпеливо ждал, пока он вернется из астрала.

– Работает в охране этой тюрьмы. – Это прозвучало как приговор.

– Как это в охране? Не может быть, он же преступник, я видел его фамилию в списках заключенных!

«Я не верю, он не может быть одним из этих бездушных зомби, этот тип врет, нагло врет! Но зачем?»

– Списки составляют для всех, кто попадает сюда, и за каждым закрепляется камера, не важно, работаешь ты или отбываешь срок.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Потому что у меня, похоже, нет выбора.

– Как это – нет выбора? Вы что, знаете моего деда? У него теперь будут проблемы из-за меня? Я не понимаю, что происходит, но вы поймите, он даже не в курсе, что я здесь. Я прошу, умоляю, не трогайте его. – Я тараторил от волнения, мне не хотелось, чтобы из-за меня страдал кто-то еще.

– Заткнись! – рявкнул лысый.

Затем подтолкнул ко мне табурет ногой.

– Сядь, слушай и не перебивай, понял?

Я недовольно кивнул в ответ.

– В день, когда меня должны были расстрелять, ко мне в камеру зашел человек, одетый в серый костюм. Я думал – это еще один мент в гражданке, пришел что-то выспросить напоследок. Они хотели взять моих подельников, никак не могли выйти на их след. Я и так рассказал им все, что знал, но мои ребята были не дураки, и когда меня повязали, они рванули через финскую границу, обрубив все концы.

Я не мог поверить своим ушам, мне ужасно хотелось его перебить, но, заметив это, он смерил меня взглядом и затем продолжил.

– Этот тип, Григорий Эрнестович, как он тогда мне представился, пришел не за этим. Он не спешил с разговорами, сначала оценил меня взглядом, в руках у него была папка с моим делом, которую он то и дело открывал, что-то вычитывал и снова закрывал. Он вел себя так, как будто управляет всем вокруг. Это было видно по его словам, движениям, взгляду, импортным сигаретам и тому, с каким почтением ему отдавали честь сопляки с погонами, проходившие мимо нас. Я сразу понял, что это не просто какой-то там хрен, а самый настоящий партийный чинуша. Он сказал, что я могу избежать расстрела и отдать долг Родине и всему человечеству в целом. В нашей стране нельзя верить тому, что говорят тебе власти, – когда я понял это, тогда и начал подделывать деньги. Я спросил, что от меня требуется. На что он ответил: «Встать на место тех, кто следит за такими, как я». Я, конечно, посмеялся: «Что, вот так просто? Из грязи в князи?»

– Нет, – ответил он, – есть ряд условий.

Понятное дело, что есть ряд условий, но выбора у меня не было, и я решил дослушать до конца. И тогда он начал рассказывать, что меня ждет.

Первое – я никогда не вернусь домой, ни при каких обстоятельствах.

Второе – остаток дней я проведу внутри тюрьмы, но зато не в качестве заключенного, а в качестве надзирателя, что уже совсем неплохо. Остальную кипу правил мне выдали уже по прибытии сюда.

Естественно, я согласился, у меня не было выбора. Как я потом понял, так или иначе, я бы все равно оказался здесь, но мне дали выбрать, в качестве кого я могу здесь находиться – заключенного или сотрудника. Я выбрал второе.

Наконец он сделал паузу, видимо, для того, чтобы я смог задать вопрос.

– Хочешь сказать, что ты?..

Я не стал заканчивать фразу, он прекрасно понимал мой вопрос и просто кивнул в ответ.

Это было невероятно, я не знал, что сказать, все это было как-то слишком нереалистично. Я представлял себе эту встречу совсем по-другому. Мне хотелось придерживаться прошлой своей версии, той, где мой дед – это обычный заключенный, а не этот псих, который, кстати, совсем не похож на старика. Я ожидал увидеть дряхлого, безжизненного мужчину, который будет вызывать жалость, а тут здоровый, накачанный детина с лысой головой, да еще и охранник.

– Почему ты так молодо выглядишь? – не сдержался я.

– Ты разве не в курсе? Здесь время идет совершенно по-другому.

– К такому сложно привыкнуть.

– Придется привыкнуть, если не получится уйти.

– Уйти?

– А разве ты не это собирался сделать?

– Ты не сдашь меня?

До этого момента я был уверен, что этот тип хоть и приходится моим биологическим дедом, но от семейных связей только одно название, и он точно не даст мне возможности сбежать.

– Я никогда не видел своего сына, расскажи мне о нем, – попросил он меня и, подойдя сзади, снял с меня туго затянутые кандалы.

Я потер ноющие от боли руки, затем коснулся лица. Кажется, оно все было в крови. Щека ныла, нос подтекал. Прежде чем начинать свой рассказ, я, на удивление охранника, достал из заднего кармана мазь и втер в лицо. Легкий холодок пробежал по коже и практически моментально начал остужать жгучую боль.

Я присел на табурет и, чувствуя на себе тяжелый взгляд, начал рассказывать про отца. Не знаю, каким он был человеком вне дома. Возможно, я не знал его так, как знали другие, но, с моей точки зрения, я выложил все, что наболело, и в конце даже почувствовал какое-то облегчение, словно исповедовался. Но охранник, он же мой дед, ни разу даже бровью не повел, словно выслушав отчет.

– Значит, мой сын вырос пьяницей и дураком, – сказал он по завершении моего рассказа.

Я лишь пожал плечами, свои выводы я сделал давным-давно.

– А что с тобой? Женат?

Я закивал.

– Любишь свою жену?

– Что за вопрос? Конечно, я люблю свою жену.

– Я вот свою не очень любил. – Он говорил все это так легко и непринужденно, что мне стало немного обидно за свою семью.

– Каждому свое: кому-то семья, кому-то вино, а кому-то воровство и тюрьма. – Я слушал его, опустив взгляд к полу, жалея о том, что сделал.

«Не стоило мне его искать, нужно было бежать, пока была возможность, как же я облажался».

Но он продолжал:

– Такова жизнь и смерть, и хрен его знает, что еще, но это не значит, что я тебе не помогу.

Тут я поднял глаза на него.

«Что, простите? Я не ослышался?»

– Все правильно, ты мой внук, – это прозвучало немного коряво, с ноткой презрения, но он продолжил: – И хоть я понятия не имею, кто ты, но, как говорил мой отец, Тихонову поможет только Тихонов.

Я был весь во внимании.

«Поможет? Неужели все-таки я не до конца сглупил?»

– Что ж, шанс у тебя выйти отсюда, пожалуй, только один – с рабочей бригадой. Наше крыло трудится на возведении новых стен, только так можно выйти наружу. Но вот что дальше, я уже не знаю, да и мне, честно говоря, плевать, я не господь бог, чтобы делать все, что вздумается. Останешься в живых – забудь, что видел меня, и никому ни слова. Я умер для всех шестьдесят лет назад. Раз твой отец считает, что я был хорошим человеком, пускай все так и останется. Все остальное – это уже никого не касается до тех пор, пока он не попадает в мое крыло, ты все понял?

Я моргнул в знак согласия.

Он вышел из камеры и пропал часа на два. За это время я успел отдохнуть, присев на табурет и облокотившись на влажную стену. Лицо пришло в норму, от недавней боли не осталось и следа, чего не скажешь о душе. В ней творился полный бардак. За последние сутки жизнь встряхнула меня, как оголенный провод, и еще неясно, чем все это закончится. Встреча с дедом стала последней каплей. Лучше бы он оставался в могиле, расстрелянным за предательство Родины, чем стал таким.

Я был зол на него, несмотря на то, что он хотел мне помочь.

«Интересно, как так получилось, что мы оба оказались здесь? Неужели просто совпадение?» Эти мысли пришли ко мне в самый последний момент, когда заскрипели петли и дверь начала открываться. Поэтому я не смог погрузиться в глубокие раздумья, оставив это на потом.

Охранник зашел внутрь, в руке у него был кулек тюремной одежды, ломоть хлеба и стакан.

– На. – Он сунул это мне и, скрестив руки на груди, стал ждать.

Я посмотрел на кусок сухого хлеба и стакан с водой, от чего желудок ужасно свело, это отразилось на моем лице.

– Ешь давай, не в ресторане.

Я откусил кусок хлеба и принялся пережевывать сухую безвкусную массу, запивая водой с привкусом хлорки. Дед сверлил меня поторапливающим взглядом, от чего кусок застревал в горле, не желая проталкиваться вниз по пищеводу.

Покончив с «обедом», я скинул с себя всю одежду и облачился в чью-то поношенную грязную робу, больше похожую на лохмотья. Страшно было даже представить, что стало с ее бывшим владельцем.

– Пошли, – скомандовал он.

Свет внутри погас, а дверь снова скрипнула на петлях и закрылась, щелкнув замком, оставив обстановку этой комнаты лишь в памяти. Очередной рубец, коснувшись которого я буду вечно возвращаться в эти четыре стены и вспоминать, как все было.

– Запомни, с этого самого момента начинаются правила, которые ты должен беспрекословно выполнять. Первое: посмотришь кому-нибудь из охранников в глаза – и ты труп. Второе: будешь разговаривать – труп, не подчинишься приказу…

– Ясно, ясно, труп, – ляпнул я, а в ответ дед огрел меня таким взглядом, словно я ему отдавил ногу грязным сапогом.

– Ты реально такой дурак или прикидываешься? Я же тебе сказал, с этого момента будешь разговаривать – умрешь, а ты уже сейчас не способен держать рот на замке. Господи, ты точно уверен, что мы родственники?

Это звучало ужасно обидно, но, закусив посильней губу, я все же сдержался, за что был награжден снисходительным фырканьем.

– Значит, так, пересменка будет через десять часов. Я советую тебе поспать, потому что впереди тебя ждет работа, адская работа, к которой нельзя привыкнуть ни живому, ни мертвому, и не дай бог ты не сможешь поддерживать темп. Там за стенами нет охранников. Ты, наверно, думаешь, какое я чудовище и изверг, но поверь мне, я – божий одуванчик по сравнению с теми, которые следят за порядком снаружи.

Должно быть, речь шла о тех кошмарных типах в плащах, которых я видел в первый день. Перед глазами снова возникло лицо без глаз, от чего меня всего передернуло. Мы подошли к одной из камер, в которой, судя по всему, мне нужно будет ждать своего часа.

– Я буду командовать и прослежу за тем, чтобы ты отправился вместе со всеми на работы, а ты будешь умницей и ни при каких обстоятельствах не будешь мне перечить, понял?

Я посмотрел в его глаза, попытался отыскать там хотя бы намек на что-то родное, доброе, отцовское, но нашел лишь холод и бесконечную серую тоску.

– Это все? – решил я вдруг спросить его.

– А тебе что, мало?

– Нет.

– Вот и славно. – Он закрыл решетку и провернул ключ.

Было противно ощущать на теле чужую робу, учитывая, что она принадлежала неживому человеку. Я понюхал ткань, но это было ни к чему: мертвые не потеют, не издают запахов, но, судя по рассказам деда, они устают от работы. Может, это не такая усталость, к которой мы привыкли? Ведь это застывшие здесь души, как они могут устать? Или душа может устать по-своему?

С этими мыслями я завалился на кровать и, закрыв глаза, продолжил размышлять, но теперь я погрузился в план будущего побега. Разумеется, его не было и быть не могло, ведь я совершенно не представлял, как все будет проходить, но тем не менее в голове четко вырисовывался план всех действий.

«Вот мы выходим наружу, идем в одной колонне, не спеша, шаг за шагом, привязанные друг к другу, как стадо баранов, – не знаю почему, но мне все представлялось именно в таком виде. – Спереди и сзади сопровождающие нас надзиратели с автоматами за плечами. Повсюду беспросветный туман, густой и влажный, в нем легко может спрятаться целый слон, не то что человек. Дальше нас расставляют по рабочим местам, мы покорно выполняем все команды, и уже в процессе работ я случайно пропадаю из виду, наклонившись за выпавшей из рук лопатой, или киркой, или еще чем-нибудь, а дальше бегу куда глаза глядят. В итоге куда-нибудь да выберусь».

План был идиотским, и я сам это понимал. Но другого у меня не было, а думать о чем-то еще я уже не мог. Я прокручивал в голове каждую деталь, каждый шаг и сам не заметил, как заснул.

* * *

Это был мой самый крепкий сон за всю жизнь. Я испугался, что проспал все на свете, когда почувствовал, как из дремотной тишины меня вырывает глухой тяжелый голос.

Протерев слипшиеся веки и приподнявшись на локтях, я увидел вдоль железной дороги выстроившихся в огромную шеренгу зэков с инструментом в руках. Молчаливые, словно мраморные статуи, они смотрели каменными мертвыми глазами в невидимую даль. Жуткое зрелище, будто они только что восстали из могил.

Охранник отдавал короткие приказы, и шеренга редела на пару заключенных. Затем раздавался звук запирающихся замков, снова приказ, двое других заключенных вставали на их место. Эти рокировки происходили быстро, и, кажется, на сборы и подготовку у меня были считаные минуты.

Вскоре к моей камере подошел охранник и, отперев замок, все тем же тяжелым глухим голосом скомандовал:

– Встать!

Не секунды не размышляя, я покорно поднялся и принялся ждать дальнейших распоряжений. Лицо мое выражало абсолютное спокойствие и безразличие, ни одна мышца не дергалась, брови были расслаблены, глаза смотрели немного в бок и в пол, не моргая. Я старался не дышать, представляя, что нахожусь под водой. Мне казалось, что он смотрит на меня, пытаясь уличить в обмане. Я был уверен, что разоблачен и сейчас меня снова повяжут, хотелось бежать, но я держался, всеми силами скрепил свое тело и мозг. Внутри меня пылало пламя, гремел гром, сверкали молнии, снаружи я был холоден, как лед, и тих, как вода в озере в безветренный день.

– На выход, – скомандовал охранник, и я сделал шаг.

Ноги заметно отяжелели от волнения, каждая теперь весила, как мешок с песком, передвигать их было тяжело, но, собрав волю в кулак, я все же смог справиться с собой.

На выходе из камеры меня уже ждал сменщик. Человек – больше похожий на скелет, обтянутый кожей, – с огромной кувалдой на плече. Должно быть, он умер от какой-то страшной болезни. Я почувствовал жуткую брезгливость и не хотел касаться ни его самого, ни его инструмента. Он молча выставил кувалду вперед. Тяжелая рукоятка легла в руку и потянула к земле, я подхватил ее второй рукой и быстро закинул на плечо.

«Как эта ходячая вешалка для одежды смогла удержать такую здоровенную кувалду?»

Мы разошлись с ним, не оборачиваясь друг на друга. Отойдя на пару метров, я услышал, как сзади закрылась камера. Ноги нехотя поволокли меня в строй. В голове, подобно заевшей пластинке, звучала одна и та же мысль: «Скоро это все закончится. Потерпи, скоро все закончится».

Мертвецы стояли вплотную друг к другу. Немая полоса застывших без движений истуканов разных возрастов, форм черепа, с кучей всяких физических дефектов: отсутствием глаза, неестественно вывернутой рукой или и того хуже – половиной лица. Душа билась в истерике, умоляла не вставать в этот проклятый судьбой строй – мне не было места среди этих обрубков и неупокоившихся душ. Но я молча занял предназначенное мне место – примерно посередине строя, и, подобно всем остальным, уставился куда-то вдаль.

Когда последний заключенный передал свой инструмент, а принявший его встал в строй, на горизонте появился мой дед. Он выглядел еще суровее, чем раньше. Мне показалось, что с его появлением в помещении стало холодней. Его вид был суровей прежнего, невероятно отрицательная энергетика исходила потоками, забирая все жизненные силы и оставляя в душе только пустоту и страх.

– Дневная смена, приготовиться к отправке!

Неподвижные до этой секунды статуи все как один повернулись на сто восемьдесят градусов в сторону состава. Я опешил от такой неожиданной слаженности и чуть было не замешкался. Задержавшись лишь на долю секунды, я, как и остальные, оказался спиной к камерам и вдруг резко выдохнул.

«Надеюсь, никто этого не заметил».

– Занять места! – Голос моего деда звучал точно так же, как голос его сменщика: жестко, бесстрастно и глухо, как удар хлыста.

Когда-то бывшие живыми люди слева и справа залезали в вагонетки и ставили инструмент между ног; я последовал их примеру. Не прошло и полминуты, как все расселись. Я примостился посередине между перекаченным стероидами детиной с лицом младенца-переростка и щупловатого вида стариком. Самое интересное было то, что у здоровяка в руках было обычное ведро, а дедок сжимал толстый металлический лом, который был выше его на голову, когда тот сидел. Очевидно, трудовые обязанности здесь никак не распределялись, каждый брал в руки то, что ему давали, и делал то, что говорили. Никогда еще я не боролся с таким упорством с собственным любопытством. Глаза чесались, зрачки то и дело хотели соскользнуть в сторону и осмотреть каждого заключенного с ног до головы. Я находился в окружении мертвецов, пускай и безвольных, но это были люди, перешагнувшие за ту самую грань, о которой тысячелетиями рассуждали и спорили люди всего мира.

Механизмы зашипели, поручни с треском опустились вниз, придавив ноги к полу. Я украдкой взглянул под них и увидел, как тонкими прозрачными волнами растекается туман, обволакивает подошвы ботинок, заползает внутрь штанов, собирается в клубы и вываливается за борта. Мой дед лично провел осмотр каждого места и, убедившись, что все зажаты поручнями, сел в голове состава, и мы поехали. Из приближающегося туннеля вырвался и подул в лицо ледяной поток воздуха. Мне показалось, что в нем я уловил запах хвои. Это, конечно, было невозможно, но мне до безумия хотелось верить, что я покидаю тюрьму.

Состав несся невероятно быстро, было ощущение, что мы вот-вот взлетим, от разрезаемого лицом воздуха перехватывало дыхание. За минуту мы преодолевали расстояние в несколько десятков километров – любое метро могло бы позавидовать подобной скорости. Чем ближе мы были к выходу, тем холодней становился воздух. Я заметил, как из носа и рта у меня вырывается пар, это была проблема, ведь, кроме меня, здесь никто не дышал.

Выехав из очередного темного тоннеля на открытую освещенную местность, я заметил на себе взгляд сидящего впереди человека с широким лбом, лысой, как у охранников, головой и лицом, покрытым множеством глубоких вкрапленных шрамов. Он смотрел на меня своими сухими кукольными глазами и, кажется… улыбался?

Поначалу я подумал, что у него лицо такое, но, когда мы снова погрузились во тьму, а через несколько мгновений выехали на свет, я ясно разглядел холодную, самодовольную ухмылку. Он понял, что я не один из них. Я уставился на него, пытаясь понять – замышляет ли он сдать меня, но читать мысли по глазам я, к сожалению, не умел.

Неожиданно в животе и в легких появилось чувство, будто все внутренности поплыли кверху, с каждой секундой это чувство усиливалось. Тоннель уходил под землю. Теперь езда на вагонетках походила на американские горки, дух перехватывало, а в голове возникли шокирующие выводы: «Они углубляют тюрьму, строят вниз».

Кирпичную кладку сменила земля, появились деревянные конструкции, подпирающие своды и укрепляющие стены. На этих огромных брусьях висели керосиновые лампы, от которых света было не намного больше, чем от свечей на торте. Мы погружались в настоящую темную пещеру. Так как за все время ни одной буровой машины на глаза не попадалось, то с полной уверенностью можно было сделать вывод, что кирки, лопаты и ломы в руках моих «коллег» сделали всю эту работу.

«И это в двадцать первом веке», – молча заметил я про себя.

Наконец тоннель выровнялся, и дорога стала прямой. Слева и справа в стенах прорубались новые тоннели, коридоры, формировались новые проемы будущих камер.

«Твою мать, да она бесконечна».

Я заметил сотни заключенных, трудящихся в поте лица (если так можно сказать про тех, кто не потеет). Мне стало дурно, но я не успел предаться меланхолии, так как наша «машина» свернула под резким углом и снова начала подниматься кверху, вжимая мое тело в жесткую металлическую спинку.

Мы вернулись на прежний уровень, где свет отсутствовал полностью, и скоро состав начал сбавлять свой бодрый темп. Издавая противный скрип, колеса рывками цеплялись за рельсы, наверняка раскаляя их докрасна.

Состав остановился, а царившая вокруг тишина быстро поглотила эхо механических звуков. Мы молча сидели в кромешной темноте, пригвожденные поручнями к сиденьям. Казалось, я слышал стук собственного сердца, которое в последнее время гоняло кровь по телу как сумасшедшее. Если бы я не знал, что рядом со мной кто-то есть, то подумал бы, что нахожусь здесь в абсолютном одиночестве. Наконец спереди в потолок ударил луч света, затем он переместился с полотка на пол, потом на стену, а после развернулся и начал падать на лица заключенных, подсвечивая их.

Стоял собачий холод, из-за которого зуб на зуб не попадал. Все тело пробирала дрожь, я старался дышать исключительно ртом, выпуская тонкие струйки воздуха. Но, кажется, это было еще не все; мои щеки – они горели, как зимой на морозе. И если румянец еще не проступил, то скоро наверняка окрасит мои щеки в бледно-розовый цвет.

«Не зря говорят: на болоте ночи холодные, – размышлял я и в то же время думал: – Но не до такой же степени, к тому же мы – дневная бригада, а значит, на улице уже должно было наступить утро».

Послышались глухие тяжелые шаги. Я никак не мог разглядеть, кто идет, лишь слышал, как шуршит земля под его ногами и в стороны разлетаются мелкие камушки, попадающиеся на пути. С каждым новым шагом луч перескакивал с лица на лицо, с вагонетки на вагонетку, быстро сокращая дистанцию до нашей группы. Спустя минуту, может, чуть меньше, шагающий добрался до нас.

Это был охранник с фонарем в руках. Луч сначала подсветил лицо моего соседа, охранник некоторое время заострил на нем внимание, затем резко переключился на меня, ослепив ярким, как фотовспышка, светом. Глаза начало адски резать, я хотел отвернуться или хотя бы моргнуть, но кое-как сдержался. Когда свет перепрыгнул на следующего заключенного, веки автоматически сомкнулись. Перед глазами поплыли пятна, от чего ненадолго разболелась голова. Осмотрев нас троих, охранник направил свет на тех, кто сидел напротив, и тут я увидел, что место, где недавно сидел странный улыбающийся тип, было пустым.

Охранник проговорил что-то невнятное, и через несколько мгновений возле нашей вагонетки появились еще двое лысых в форме, среди которых был мой дед.

– Звони, пускай ищут на путях, – услышал я знакомый голос.

– Поднимай! – гаркнул он в конец состава.

Зашипев, поручни поплыли кверху.

– Построиться!

Мы послушно начали покидать состав, в этот момент один из охранников прошелся вдоль стены и разжег несколько ламп. Зеленовато-желтый свет рассеялся по тоннелю, наполнив его причудливыми тенями.

Я снова взвалил тяжелую кувалду на плечо, своим весом она уже успела продавить в нем лунку. Нога в ногу, словно связанные невидимой цепью, мы медленно двинулись вперед, но скоро остановились. Спереди послышался треск и шелест перетирающегося между собой металла. Сработали какие-то запорные механизмы, раздалось противное гудение. Я узнал этот звук, так гудят дверные петли под огромным весом. Ледяной ветер ворвался с ревом в тоннель, словно зверь, который был взаперти. Пальцы, сжимающие кувалду, начали терять чувствительность. Я испугался: вдруг эта дверь ведет в ад?

Идти не хотелось, но сзади настойчиво подпирали. Кажется, я совершил огромную ошибку, согласившись на эту сомнительную авантюру. Интересно, как смог сбежать тот, с ухмылкой? Мы ведь были в одинаковых условиях.

Я смотрел вперед, но ничего не видел за спинами. Что-то было явно не так. Холодный ветер кусался, заметал внутрь пыль, которая неприятно колола оголенные щиколотки. Взглянув под ноги, я негромко ахнул – это была не пыль, это был снег. Самый настоящий снег! Сквозняк гнал его по земле, тот, цепляясь, оседал на ботинках и таял на коже.

«Нет! Не может быть! – Я отказывался в это верить. – Это не мог быть снег, не мог! Сейчас конец лета! Какого хрена произошло? Я не хочу в это верить».

Чем ближе я был к выходу, тем очевиднее становилось, что зима вступила в свои законные права и я провел в этих стенах гораздо больше времени, чем казалось.

Ледяной воздух обжигал ноздри, из которых текло. Я не обращал на это внимание, мне было все равно.

«Теперь мне отсюда точно не выбраться, сегодня я умру, окоченею, и Алина никогда не узнает, что со мной стало», – с этими мыслями я шагал в призрачном строю навстречу неминуемой холодной смерти.

Наконец дверь оказалась позади, а под ногами звучно захрустело. Мы шли по вытоптанной сотнями ног дорожке, вдоль нее слева и справа из земли шипами торчали заколоченные в промерзшую землю сваи. Рябое от облаков небо цвета бетона росло прямо из земли, прерываясь лишь темно-зеленой полоской елей, которые окружали тюрьму, скрывая ее от всего остального мира. Создавалось впечатление, что заключенные строят не только тюрьму, но и все вокруг: природу, землю, снежный покров. Откуда-то неподалеку эхом отдавались глухие одиночные выстрелы. Позже я понял, что это были звуки сваебойной машины, которая, судя по всему, работала здесь на износ, так как тюрьма разрасталась с необычайной скоростью. На секунду меня посетила мысль: «В конечном итоге вся земля будет одной большой тюрьмой, и тот, кто не грешил в прошлой жизни, рано или поздно сорвется и тоже окажется за этими стенами».

– Стоять! – Ветер принес хриплый голос спереди, в ту же секунду наша живая машина прекратила свой ход.

Я смотрел на спины впередистоящих. Ледяной ветер раздувал свисающие с их плеч серые тряпки, которые защищали от этого дубака не больше, чем кружевной тюль.

«Интересно, мертвые чувствуют холод?»

Несколько мгновений спустя мимо нас прошли охранники, те, что привезли нас сюда, включая моего деда. Он искоса глянул на меня, его ресницы слиплись от мороза, а губы были синими. В его взгляде я увидел отчетливое: дальше ты сам по себе.

Никто не шевелился, кроме меня, конечно. Тело уже колбасило, мысли превращались в кашу, кажется, мозг вытекал вместе с соплями, моментально превращаясь в льдинки. Немного погодя я почувствовал: что-то изменилось. Воздух начал тяжелеть, легкие и сердце сдавливали невидимые руки, а скованные морозом мышцы напряглись еще сильней и начали ныть. Сначала я решил, что это приступ, а может, предсмертная судорога, но потом вспомнил, что уже испытывал нечто подобное однажды. Тогда, в первый день, когда увидел странных стражей в серых плащах. В памяти возникли пустые темные глазницы, засасывающие все твои внутренности, я сразу вспомнил слова деда: «Я – божий одуванчик по сравнению с теми ребятами, которые следят за порядком снаружи».

Их было двое, каждый на две головы выше самого высокого заключенного в моем ряду. Один шел слева, другой справа, руки у обоих спрятаны в карманы ровно свисающих с плеч серых плащей, которые даже не шевелились от прикосновения ветра, словно не подчиняясь законам природы. Только сейчас я смог разглядеть всю угловатость их лысых черепов.

«Кажется, здесь к волосам какое-то отдельное – отрицательное отношение».

Там, где в прошлый раз были черные дыры, теперь находились обычные человеческие глаза, отражающие холодную, как и окружающая нас зима, душу, если, конечно, у этих ребят есть душа. Возможно, в прошлый раз мне просто почудилось. Надсмотрщики шли медленными ровными шагами вдоль колонны, не поворачивая головы в сторону заключенных; они не смотрели на нас, но я чувствовал, что ведется подсчет голов.

Наконец они пропали за спинами, и наше движение возобновилось.

Кажется, пальцы ног больше не подчинялись мне; возможно, я уже отморозил их окончательно.

«Интересно, сколько я так еще продержусь?»

Чем дальше шли, тем сильней слышался шум машины, беспощадно загоняющей бетонные шипы в землю, содрогая ее. Вскоре одна из таких машин показалась в нескольких метрах от нас. Это была огромная допотопная механическая хреновина на гусеничном ходу. Она гудела, звякала механизмами, тарахтела, как умирающий от старости трактор, из всех щелей и главной трубы валил черный мазутный дым, коптящий небеса. Возможно, поэтому небо было таким грязным и беспросветным. Несколько человек во главе с «плащом» двинулись в сторону агрегата, а наш отряд, не останавливаясь, пошел дальше. Через несколько шагов еще одна группа работяг свернула с тропы, затем еще и еще. Мы были подобием поезда, с которого на ходу то и дело «десантировались» в разные стороны пассажиры. Вскоре настала и моя очередь «высаживаться».

Как оказалось, машина была не единственной, мы добрались до еще одной, но та ничего не забивала, лишь деловито вибрировала и иногда издавала какие-то бахающие звуки. Пять мертвых преступников, вооруженных тяжелыми инструментами, в рабочей одежде, больше похожей на лохмотья, двинулись следом за местным блюстителем порядка. Я был шестым в этой бригаде и плелся позади всех. Как только я сошел с тропы, ноги тут же погрузились в наст по самые щиколотки.

«Больше не могу, больше не могу», – то и дело повторял про себя, шагая по хрустящей корке, ссыпающейся в мои ботинки и превращающейся там в воду.

Я без конца сжимал и разжимал пальцы, не давая им превратиться в безжизненный хворост.

Наконец мы дошли до машины, неподалеку от которой над землей возвышалась странная рыжая насыпь. Забравшись по небольшой отвесной лесенке, страж дернул за ручку, и дверца машины легко открылась. Он достал оттуда железную канистру для топлива и, бросив на снег, спустился вниз.

– Лей. – Громкий раскатистый голос пробежал волной, буквально проник в тело через кожу и задержался там дрожью.

Высушенный, как тысячелетняя мумия, старик, стоявший справа от меня, вышел вперед и, добравшись до канистры, дернул крышку. Раздался хлопок от скопившихся внутри канистры паров. Затем он подошел к рыжему холму, который оказался кучей высушенных еловых веток, и начал поливать его из канистры. Закончив, он отнес канистру обратно к стражу и поставил рядом с ним, а затем вернулся в строй. Тип в сером плаще достал из кармана что-то, поджег и бросил в кучу веток, которые тут же гулко вспыхнули, обдав с ног до головы жаром мое тело, совершенно не готовое к такому.

Огромное пламя столбом стремилось к серому небу, пеплом окрашивая все вокруг в черный цвет.

– Бей, – снова грянул голос стража.

И все, с кем я пришел сюда, начали окружать костер. Я старался не отставать, тем более это было для меня внезапным спасением.

Было видно, что эти ребята не впервые проделывают подобное.

Мы окружили этот огромный костер, прижавшись к нему практически вплотную. Далее мы встали в пару. Не имея ни малейшего представления, что и как нужно делать, я подглядел за остальными. Один вооруженный киркой «счастливчик» ставил ее одним концом на промерзшую землю, а другой, вроде меня, удостоившийся чести держать в руках неподъемную кувалду, должен был с размаху бить по кирке. Кажется, до меня начало доходить, чем мы тут будем заниматься, но это меня волновало не так сильно, как тот факт, что с холодом покончено, а значит, все остальное стерпится. Как же я ошибался.

Плечо почувствовало невероятное облегчение, когда с него «слезла» эта ноша, но стоило мне сделать замах, как я ощутил все годы, прошедшие без физкультуры и спорта. Первый удар был не самым лучшим, я промахнулся, кувалда вместо кирки ударила по снегу и утонула в нем. Я взглянул в глаза мужика, державшего инструмент, но ему, кажется, было пофиг – еще бы, держи себе и держи. Хорошо устроился; надеюсь, мы будем меняться.

Костер весело щелкал и стрелял, радуясь своему триумфу. Второй удар был более успешным, и кирка зашла в землю на несколько сантиметров. Жар, исходящий от костра, покусывал оттаявшую кожу. Кажется, мы стояли слишком близко к огню. Глаза и нос тоже оттаяли и обильно начали течь. В голове заиграли первые тревожные мысли вроде: «Не превратиться бы в копченую курицу».

Но отходить было нельзя, это сразу вызвало бы подозрение, к тому же я так сильно замерз, что готов был даже на ожоги.

Я продолжил бить. Пара ударов – и кирка наполовину зашла в снег. Зэк вытащил инструмент и переставил его на несколько шагов в сторону, мы продолжили, удар за ударом. Поначалу, разгорячившись, я даже почувствовал кое-какой энтузиазм. Тело ожило, пальцы снова принадлежали мне, а сил, казалось, столько, что хоть до ночи колоти.

Но спустя пятнадцать ударов молодецкая удаль пошла на спад, и заносить кувалду каждый раз становилось все тяжелее. Каждый новый удар отдавался легкой вибрацией во всем теле. Непривыкшая кожа на ладонях покрывалась мозолями, а плечи постепенно забивались. При этом с меня уже текло ручьем. Нужно было срочно перевести дыхание, а в идеале вообще перекурить, но перекуров не было. Мы ковыряли землю и перемещались с места на место, а машина тем временем уже начала работать. Все это создавало массу неудобств: одно дело – когда землю долбят где-то вдалеке, и совсем другое – когда в метре от твоих ног.

«Главное, что не холодно. Главное, что не замерзну», – успокаивал я себя.

Не знаю, сколько прошло времени с начала работы, но я чувствовал, как силы мои увядают все стремительнее, а вместе с ними и недавно появившаяся надежда.

Заключенный, работающий со мной в паре, и не думал меняться местами. Он без остановки подставлял кирку под новый удар и ни разу не отвел от нее взгляда, словно это дело было главным в его жизни.

Наконец я признался самому себе, что мне жарко, жарко настолько, что захотелось упасть закоптившимся лицом в снег. Дыхание сбилось, слюна стала тягучей и постоянно стекала по губам во время новых ударов. Ужасно хотелось пить, ноги по щиколотку уходили в воду, образовавшуюся от растаявшего снега. И я чувствовал, что вот-вот сорвусь и упаду на колени, чтобы сделать несколько глотков, но это означало бы смерть, а умирать я не хотел, пока…

Постепенно мы начали приближаться ближе к очагу, в носу запахло жжеными волосами, глаза и лицо горели, я старался отворачивать их от неугомонного пламени, но из-за этого промахивался. Спиной я ощущал чье-то присутствие, тяжелый взгляд, равный по весу десяти кувалдам, он давил на меня сзади. Мой напарник уже практически стоял одной ногой в костре и, кажется, даже не замечал этого. Обезумевший от такой наглости огонь вдруг зацепился за порыв ветра и с ног до головы обдал заключенного. Я загляделся на удивительное зрелище и забыл отвернуться, чтобы не обжечься, а когда опомнился, было уже поздно. Проклятый костер лизнул меня по щеке, а заодно прихватил брови и волосы с виска. Еле сдержавшись, я чуть было не взвыл. Страж стоял в паре метров и смотрел за происходящим.

«Кажется, он все понял! Что же теперь будет?» Я запаниковал.

Моего напарника не было видно, кажется, он сгорел заживо или замертво, тут сложно разобраться.

Вдруг страж подошел ко мне практически вплотную. От него несло зимней стужей, но не той, что была вокруг, а гораздо более суровой, более древней, такой, что внутренности и кровь стыли. Я сделал шаг в сторону. Но я оказался ему не интересен. Плащ подошел к костру и уставился на пламя, которое мгновение назад поглотило моего напарника.

Вдруг из огня возникла кирка. Она молниеносно опустилась на голову стражу и вошла в нее наполовину. Такого ни я, ни страж явно не ожидали. Я застыл на месте, другие заключенные тоже видели, что произошло, но работать не перестали.

Я не знал, как быть, что делать.

Бежать – было бы логично. Такой шанс! Но я хотел убедиться, что страж действительно мертв.

Поэтому просто стоял и наблюдал, надеясь на то, что следующий удар не будет адресован мне. Через секунду из красного пламени вышел человек, не выпускающий кирку из рук. Страж стоял словно пригвожденный на одном месте. Мужик полностью покинул костер и даже не обуглился. Ни одна ниточка не сгорела на его изорванной и поношенной робе. Пылала лишь кирка. Зэк дергал за нее, пытаясь вытащить из черепа стража, а тот по-прежнему стоял без движения.

«Надо бежать, это шанс», – решил я про себя и уже устремился в сторону леса, но продолжающие работать заключенные не давали мне покоя. Что-то явно было не так.

Кирка никак не хотела покидать головы стража, поэтому мужик бросил эту затею и хотел уйти. Он развернулся, но не успел и шага сделать, как в него вцепилась рука стража. Заключенный обернулся; впервые за все время я увидел, как меняется выражение его лица. Его глаза округлились и вылезли из глазниц, рот распахнулся и замер в беззвучном крике. Страж схватил его второй рукой, а затем начал сдавливать, будто в тисках. Заключенный дергался, как попавший в сеть карась, всем своим нутром понимающий, что это конец, но не желающий мириться с очевидным. Страж поднес к себе мятежника так легко, будто в руках у него был не взрослый мужчина, а воздушный шарик.

Несмотря на то что я стоял сбоку, мне было хорошо видно, как глаза стража заполняются темнотой. Она возникла прямо из зрачков, черная, как безлунная ночь. Разрастаясь, она полностью поглотила глаза стража, а затем начала выходить наружу, распространяться в воздухе. Разрастаясь, она тянулась к глазам бедолаги-мятежника, проникала в них, обволакивая и заполняя собой.

Страж держал его так, что их лица практически касались друг друга. Зэк больше не вырывался, лишь судорожно подергивался и, кажется, уже был где-то не здесь. Между глазами надзирателя и зэка выстроился движущийся газообразный черный мостик. Из глаз мятежника потекла густая мазутная слизь. В свете красно-рыжего пламени это зрелище стало самым кошмарным из всего, что я видел, поэтому ноги сами несли меня прочь, а осознание того, что я бегу, пришло ко мне лишь спустя минуту.

«Вадик, мать твою, урод проклятый! Ведь это все из-за тебя! Работал бы себе спокойно, в тепле, с едой, а через восемь месяцев был бы дома!»

Мой внутренний голос бился в истерике, заставлял верить, что все могло быть иначе, что я зря сунулся сюда, зря решил бежать. Но, накричавшись, он спокойно и тихо отвечал сам себе: «Кого я обманываю, ничего бы само собой не закончилось».

Ледяной ветер быстро остудил мое разгоряченное тело, но мне было плевать. Перед глазами все еще стояла жуткая картина, и теперь я молил бога, чтобы тот указал мне путь к спасению.

Я бежал мимо выложенных на снегу бесчисленных холмиков костров. Добравшись до очередного, я остановился и, уперев руки в колени, начал бороться с одышкой. Впереди через двести метров над снежным покровом возвышалась темно-зеленая лента, и, кажется, там было мое спасение. Я оглянулся назад. Костер уже практически погас, чудаковатая машина не забивала сваи, а все, кто там работал, исчезли, все до единого, включая стража в сером плаще.

«Черт тебя дери, куда же вы подевались?»

Я оглянулся по сторонам. Поле было пустым. Никого, кроме безмолвных стогов, все словно испарились. Я побежал дальше. Ноги утопали в снегу, мое тело стало полем боя усталости и гонящего вперед адреналина. Чувство преследования давило на пятки, я без конца оборачивался, прижимался к снегу, скрывался за стогами, перемещался перебежками. Наконец деревья стали больше, и до леса оставалось каких-то метров пятьдесят. Я не мог поверить, что так легко смогу сбежать. Как оказалось, не напрасно.

Их было трое. Серые, ничем не опоясанные плащи, совершенно не развевающиеся на ветру. Лица бледнее снега, точно вырубленные непрофессиональным скульптором в мраморе, и те самые глаза. Глаза, которые я видел в свой первый день. Глаза, как космические дыры: черные и бескрайние, способные затянуть в себя целую галактику, что уж говорить об одной душе. Сердце ухнуло и, переместившись из груди куда-то в ботинки, разнесло немую боль по всему телу.

Они молча смотрели на меня, опустив руки по швам. Путь был отрезан, я сделал шаг в сторону, они зеркально повторили его одновременно со мной. Тогда я шагнул назад, и эти трое двинулись мне навстречу. Я боялся повернуться к ним затылком, поэтому пятился спиной вперед. Каждый их шаг быстро сокращал дистанцию между нами, поэтому я уже практически бежал. Но бегать задом наперед – занятие не из легких, поэтому, споткнувшись обо что-то, я плюхнулся в костровую кучу.

«Вот и все. Блин, я же почти добежал! Пусть это будет быстро, господи, умоляю. Пожалуйста, я так не хочу мучиться!»

Плащи за секунды достигли моих ног и уже протянули ко мне свои руки, как вдруг я нащупал какую-то толстую ветку и напоследок, издав какой-то мычащий звук, махнул ею, чтобы создать иллюзию сопротивления.

– Пошли на хрен! – заорал я осипшим голосом, но ветер унес мои слова вместе с вырвавшимся изо рта паром куда-то в поле.

Каково же было мое удивление, когда эти трое отскочили от меня, как от оголенного электрического провода. Через мгновение один из них попытался повторить попытку захвата, но я снова махнул веткой, усеянной кучей зеленых иголок. Страж остановился в нескольких метрах от меня без движения, между нами как будто выросла невидимая стена.

Я встал на ноги, продолжая держать ветку на вытянутой руке, словно это был заряженный револьвер.

«Что за фигня?»

В душе загорелся уголек надежды, но, чтобы раздуть его, мне не хватало уверенности. Происходило что-то странное. Стражи встали полукругом мрачными истуканами в десяти шагах от меня. Точно стая гиен, ожидая, пока умирающий от кровопотери лев не уберет оскал и не сдастся.

Я сглотнул подступившую от волнения слюну и, собравшись с духом, сделал шаг в сторону стражей. Ветка снова сработала, она отталкивала их, как магнит своего собрата с одинаковым полюсом.

Мои глаза стреляли туда-сюда в поисках выхода. И без того невидимое за густой пеленой солнце окончательно потеряло всякий интерес и отправилось освещать другие уголки земного шара. Все вокруг погружалось в тяжелый могильный сумрак. Освещаемыми оставались лишь небольшие участки, где по-прежнему из земли росли цветы костров, коптящие вечернее небо.

Я сделал шаг в сторону, затем еще и еще. Стражи двинулись за мной на расстоянии. Так мы прошагали до следующего спящего кострища, и тут меня посетила мысль:

«Почему бы не набрать целый веник? Тогда-то у меня точно будет больше шансов отбиться».

Набрав охапку сухих колючих веток, я начал пихать их под одежду. Ощущения были не самые приятные, особенно когда я запихивал остатки некогда растущих елей себе в штаны. Бронежилет был готов, свобода уже раскрывала свои теплые сухие объятия, и я спешил в них обернуться. Теперь я шагал не останавливаясь. Стражи по-прежнему держались на расстоянии, но не сбавляли темп. Осмелев от такой удачи, я повернулся спиной к своей смерти и побежал.

Темно-зеленая чаща была в каких-то пятидесяти метрах, макушки деревьев плавно наклонялись от затихающего ветра. Ветки шелестели, поглаживая друг друга, и в этом шелесте я, кажется, слышал голос леса, он шептал мне: «Здесь твое спасение, ты близко, нужно лишь поднажать».

И тут я упал. Вмерзшая в снег палка зацепилась за штанину, и та с треском разорвалась. Ветки, что я напихал в штаны, вываливались наружу, точно кишки из распоротого брюха. Среди них оказалась та самая, зеленая, что помогла мне первой. Решив, что и так защищен, я не стал терять драгоценное время и, вскочив на ноги, побежал дальше, но что-то изменилось. Теперь стражи нагоняли меня. Они явно сократили предыдущий порог, и теперь их руки тянулись ко мне, чтобы схватить. Кажется, защита больше не действовала.

Я ускорял бег, как мог, дыхание снова начало сбиваться. Тело кололи и царапали мертвые ссохшиеся иголки. Деревья стали большими, еще пять-десять шагов, и я буду в лесу. А там можно попробовать затеряться. Не знаю почему, но я всем сердцем верил в то, что лес каким-то образом поможет мне и погоня прекратится. Я буду вне зоны тюрьмы, а значит, вне ее законов, и тут вдруг меня одернуло назад.

«Не успел! Чтоб тебя!»

Я был рыбой, попавшейся на крючок, сейчас злобный рыбак потянет за удило, вытащит на сушу и одним тяжелым ударом остановит ход моих мыс лей.

Прошла секунда, я обернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с теми, кто выиграл бой, но стражи остановились в пяти метрах и больше не делали и шага. Глаза их снова стали похожи на человеческие, в них читалась досада, но, возможно, мне показалось. Если присмотреться – у этих существ нет и намека на какие-то чувства.

Что же тогда меня остановило?

Я попытался сделать шаг в сторону леса, но не смог. Что-то не пускало меня туда, отталкивало обратно. Я пробовал еще и еще, но невидимая преграда не желала поддаваться. Снова обернувшись, я увидел на лицах стражей ухмылки – эти твари радовались тому, что я не смог так просто взять и победить.

«Что же, черт возьми, происходит? Я умер? Но если так, то почему я замерз как собака? Нет, здесь что-то другое, что-то тюремное не пускает меня».

Тогда я взглянул на свою одежду, на те мешковатые лохмотья, что дал мне дед. В голову начали закрадываться неприятные мысли.

«Что же, теперь голым шататься по лесу?»

Шанс не замерзнуть насмерть в течение следующего часа был невелик, а если скинуть с себя одежду, то сократится раз в пять. Но выбирать не получится: либо общество лупоглазых садистов, явно не настроенных на диалог, либо смерть от окоченения в глухом непроходимом лесу. Решение было принято быстро.

Я скинул с себя тюремные обноски, нафаршированные рыжими ветками, и сделал шаг вперед. Стена пропала. Пропали и ухмылки с лиц стражей, когда я взглянул на них напоследок и, показательно подняв средний палец вверх, рванул в спасительную тьму в одних трусах.

* * *

Должно быть, я теперь очень сильно должен кому-то на небесах или еще где-то там – на просторах вселенной. Ведь мне удалось выжить. И не просто выжить. Я пересек лесную чащу, не утонув в болотах и не потерявшись среди бесчисленных молчаливых елей, что не подскажут дорогу. Тело подогревал страх, но я чувствовал, что и он не в силах поддерживать температуру вечно. Когда деревья расступились и с открытой местности подул ледяной отрезвляющий ветер, я понял, что не дотяну до конца пути.

Старая, брошенная людьми и богом деревушка черным безжизненным пятном стояла посреди пустынного, занесенного снегом поля. Но, в отличие от территории тюрьмы, небо здесь было чистым. А рано взошедшая луна поблескивала на бархатном белом покрове, освещая все вокруг приятным голубоватым светом. Все еще не желая сдаваться, я шагал, утопая по колено в снегу.

В моменты, когда смерть костлявыми холодными пальцами стучит по твоему окну и, указывая на часы, безмолвно намекает на то, что время на исходе, тебе хочется в последний раз приблизиться к чему-то значимому, светлому, доброму.

Хочется уходить защищенным. И если тело будет умирать от холода, то пусть хотя бы душу согревает место, в котором твои мысли находятся рядом с чем-то святым и добрым. Так, мои ноги несли меня не в сторону дома, до которого я сто процентов не дойду, а в сторону церкви, где я смогу напоследок побыть в стенах, некогда дававших людям надежду.

До красного кирпичного маяка, возвышающегося над брошенным поселением, было примерно метров сто. Я, почти превращенный в ходячую ледышку, шел туда целенаправленно, не желая умирать в мягких сугробах. Когда до церкви оставалось совсем чуть-чуть, я, переполненный уверенностью, что от холода, голода и усталости у меня поехала крыша, увидел, как из окна рябой струйкой вылетает дымок.

«Что за?..»

Обледеневший мозг отказывался складывать слова в полноценные предложения даже в мыслях, поэтому у меня получалось думать лишь наполовину.

Чем ближе я был к церкви, тем отчетливее видел дым, а когда подошел практически вплотную, то заметил мерцание желтого света, исходившего из дверного проема.

Аккуратно заглянув в проем, я увидел грязные, закоптившееся от времени и дыма обшарпанные стены. Сквозь узкие окна с выбитыми стеклами просачивался лунный свет, но он был здесь не единственным. Кто-то развел костер прямо в центре средней части храма, и его свет расползался по всему помещению, переливаясь и играя тенями.

Отбросив чувство самосохранения, точно рыбак, вышедший на только что взявшуюся льдом реку, я побежал в сторону очага. В костре горели, потрескивая, бревна и доски из разобранных изб и сараев, которые были сложены неподалеку в кучу. Кто-то сделал запасы дров, и этот кто-то здесь отсутствовал. Я уселся на импровизированную скамейку из толстого цилиндрического бревна и протянул ноги и руки к жизненно необходимому пламени, который приятно покусывал еще не отмерзшие конечности.

«Спасен! Я спасен, я буду жить, буду ЖИТЬ!»

Тело все еще колотило, казалось, я никогда не согреюсь, но мне было плевать. Я не умер и не умру, по крайней мере, не сейчас и уж точно не сегодня.

Немного оттаяв и приведя в порядок мысли, я задался логичным вопросом:

«Где же хозяин костра?»

Повертев головой, я заметил у бывшего алтаря грубо сложенную хибару из досок, ткани, шифера и другого мусора. Повсюду лежали нехитрые предметы быта. Около костра был приготовлен котелок и ведро с водой. Облизнув ссохшиеся, все в язвах, губы, я не смог устоять и, зачерпнув руками воду, сделал несколько жадных глотков. Вода пахла весной и была потрясающе вкусная. Я черпал и черпал до тех пор, пока не напился.

– Напился? – раздался откуда-то высохший хрипловатый голос.

Перепуганный, я вскочил с места и замотал головой. Но никого не увидел.

– Убирайся, бес! – рявкнул голос.

– Кто ты? – ответил я негромко.

– Вали к своему хозяину, антихрист! Я тебя заклинаю! Пойди прочь из святого места! – Голос был ужасно хриплым и уставшим, он явно принадлежал старику.

– Слушайте, я здесь не ради воровства или другого вреда, мне просто нужно согреться, и все. Я не могу уйти, иначе умру там! Пожалуйста, разрешите мне погреться у вашего костра! Умоляю! Я без денег, но потом обязательно расплачусь с вами, пожа-луй-ста! – Я не узнавал свой голос, он звучал так жалостно и слабо, что становилось тошно, но я не мог иначе, душа и тело были искалечены, и это отражалось на всем, что я делал.

Из темного угла показалось большое металлическое распятие, которое держали тонкие высохшие, как у мумии, пальцы. Затем из мрака вышел небольшого роста человек. Точнее, вышел темно-коричневый тулуп, из-под которого торчали валенки, явно больше необходимого размера. Маленькая лысая голова еле просматривалась из-за мехового воротника. Половину лица скрывала густая неухоженная седая борода, доходившая человеку до пояса.

Человек медленно приближался ко мне, держа на вытянутых трясущихся руках крест и, кажется, беззвучно читая молитву. Он остановился метрах в пяти от меня и, не опуская распятия, несколько раз провел по мне взглядом снизу вверх и в обратном порядке.

В глазах старика блестело пламя костра, он был напуган гораздо больше меня, об этом также говорил тулуп, который часто поднимался и опускался на узких плечах из-за глубокого учащенного дыхания.

Молчание затянулось, и я решил прервать его первым.

– Пожалуйста, дайте мне полчаса согреться и каких-нибудь тряпок, я совсем без штанов, – указал я дрожащими руками на голые ноги.

Старик посмотрел на ноги, но по-прежнему стоял в напряжении и бормотал про себя молитву.

«Я не уйду отсюда, пока не согреюсь, и этот дед меня не прогонит».

– Ты пришел из-за леса? – сурово спросил мужик.

– Да, – нерешительно ответил я, не понимая, что в этом такого.

– За лесом смерть, и ничего, кроме смерти, а ты пришел оттуда, значит – ты смерть, и хочешь забрать меня с собой!

Старик, конечно, говорил правду по поводу того, что находилось по ту сторону деревьев, но палку все же перегибал.

– Нет, я не за тобой! Ты что, старый, не видишь, я в одних трусах тут стою и дрожу, как заливное? Какая я смерть? Мне самому без пяти минут на тот свет! – завыл я, не выдержав.

– Не надо мне тут ля-ля, я был там, я знаю, кто оттуда приходит! – Голос его звучал еще суровее прежнего.

– Да я не из этих, я сбежал, понимаешь? Я живой, такой же, как и ты! Сам посмотри, – выставил я вперед руки, словно на них что-то было написано.

Старик убрал с распятия руку и сунул ее в тулуп, затем достал оттуда бутылек. Открыв зубами пробку, он осторожно подошел чуть ближе, а затем плеснул мне прямо в лицо водой из бутылки.

– Ты сдурел? – Я вытер лицо тыльной стороной ладони.

Мужик нервно сглотнул и опустил распятие.

– Тебе нужно уйти! – скомандовал старик.

– Меня Олег зовут, – попытался я наладить контакт.

– Плевать мне, как тебя зовут, тебе здесь нечего делать!

Кто бы мог подумать, что первая встреча с человеком не из тюрьмы будет такой неприятной.

– Пока не согреюсь – не уйду! – проговорил я сквозь зубы и сжал оттаявшие кулаки.

Старик посмотрел на меня с минуту, затем тяжело вздохнул и направился в сторону своей хибары.

Я снова сел на бревно и вытянул вперед руки.

Дед вернулся из своей хижины, держа в руках кулек. Он подошел ко мне и, грозно зыркнув, схватил ведро с водой и ушел. Через минуту вернувшись, он поставил наполненное снегом ведро к костру, и тот медленно начал таять, превращаясь в воду. Старик то и дело ходил туда-сюда, фыркая и тяжело вздыхая, бормоча себе под нос что-то нескладное.

Я тем временем думал, как мне преодолеть длинное зимнее поле. Дорога наверняка занесена снегом, а топать босиком по сугробам не предвещало ничего позитивного. По-хорошему, нужно было дождаться утра, но мне не терпелось убраться подальше от этого места. И я решил не оставаться здесь и отправиться в путь как можно скорее. От деда помощи явно не дождаться. Кажется, это был какой-то бомж, обосновавшийся здесь на зимовку, а бомжи, как правило, люди не совсем в своем уме. И пытаться просить помощи у такого – лишь трата и без того улетевшего безвозвратно времени.

Вода в ведре растаяла, и бомж перелил часть в котелок, затем развернул кулек и высыпал содержимое туда же. Котелок он поставил на подставку, когда-то служившую опорой для чаши, в которой обычно находится святая вода.

Воздух стал наполняться ароматами еды. Я отчетливо уловил запах мяса, которое превращало растаявшую воду в бульон, а также лука и картофеля. Рот наполнился слюной, а желудок болезненно свело.

Дед держался стороной и поглядывал на меня, словно опасаясь, что я выкину что-то дурное.

Когда озноб сошел, я почувствовал дикую усталость, кости ныли, веки сами опускались, намекая на то, что измотавшемуся организму срочно нужен сон, но я боролся с этими позывами, а также с чувством голода, которое сводило с ума.

Наконец дед снял котелок с подставки и, перемешав варево половником, разлил его в две чашки, протянув одну мне.

Я посмотрел на него удивленными глазами, но чашку принял.

– Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя, – изрек старик внезапно подобревшим голосом и отправился на другое бревно.

«Никакой он не бомж», – заговорил голос внутри, и мне стало стыдно за свои мысли.

– Прости меня, – продолжил старик, – я так давно живу в полном одиночестве, что любого принимаю за врага. Последние люди съехали лет двадцать назад, а то и тридцать. – Он поднял голову к потолку, должно быть, вспоминая, когда точно это было, а потом, отмахнувшись от расчетов, продолжил: – А тут ты явился в чем мать родила.

Я посмотрел на себя и прикинул, как нелепо выгляжу со стороны, но объясняться не стал, лишь махнул рукой – мол, лучше и не спрашивай.

– Меня Иннокентием звать, я здесь живу и жил всю свою жизнь, а храм этот всегда был моим домом, даже после того, как его вместе с деревней пытались сжечь.

– Сжечь? Кому надо сжигать церковь? – удивился я вслух и отхлебнул из кружки, над которой вился ароматный дразнящий пар.

Горячий бульон наполнил рот и слегка обжег небо, но мне было все равно. Я проглотил такой нужный для меня суп, и по телу растеклось приятное тепло, а желудок благодарно заурчал.

– Местным. Тем, кто, покидая свои дома, сжигал их дотла. Люди сбегали из родной деревни и старались выжечь оскверненную тюрьмой землю. Но храм-то зачем надо было сжигать? Вот скажи мне! – посмотрел он грустными глазами старого пса, который всю жизнь служил верой и правдой хозяину, а тот выкинул его за какой-то нелепый пустяк.

Я пожал плечами, отхлебнув из кружки. Мне рассказывали другую историю об этом месте, но я не стал делиться ей с Иннокентием, ни к чему оно.

– А что вы тут делаете? Ну, в смысле, почему не вернетесь в общество? Зачем живете как…

– Как нищий? – спросил Иннокентий.

Я хотел сказать другое слово, но это звучало лучше.

– Видишь ли, Антон…

– Олег, – поправил я его.

– Прошу прощения, Олег. Я служу Господу Богу, как служили мой отец, мой дед и отец моего деда – и так до седьмого колена. Моя судьба была известна с рождения. Я, как и все мои предки, должен был служить Богу нашему, Царю Небесному. Защищать людей от зла, помогать и искать правильные пути, быть рядом в радости и особенно в горе, встречать и провожать души. Так я делаю и по сей день. Встречать и провожать, правда, больше некого, но я слежу за лесом.

Я вопросительно вскинул бровь и отхлебнул уже немного остывшего яства.

– Этот лес, – он показал рукой на стену, – существует здесь уже бог знает сколько лет. Тысячу, может, две, я, честно говоря, не знаю. Но мой дед говорил, что он был здесь еще до рождения Сына Божьего – Иисуса Христа. – Мужик перекрестился. – Так вот, раньше за лесом было кладбище – святое место, – где веками покоились наши предки. Как только я пошел, мои отец и дед брали меня в чащу. Они знали лес как свои пять пальцев. Всю жизнь они искали и лечили захворавшие деревья, сажали новые, тушили лесные пожары.

– А откуда взялась тюрьма?

– Тюрьма появилась во времена моего прадеда. Кладбище перенесли в чащу, не спрашивая ни у кого разрешения, но, слава богу, отнеслись к этому делу с полагающейся аккуратностью и уважением к семьям. Место под строительство они выбрали не случайно. Эти деревья – защита нашего мира от мира духов, говорили отец и дед.

Тюрьма строилась, многих мужиков тогда приглашали на работу, платили хорошо – рублями. Но только никто из тех, кто уходил, не возвращался, но и это была не беда. Их семьи жили лучше других, а значит, в плохие времена многие жертвовали собой, чтобы дети росли в сытости и в здравии. В войну многие, не желая погибать на фронте, отправлялись работать в тюрьму, и тюрьма принимала всех. Но потом, когда половина деревни так и не вернулась, было принято решение не отправлять туда людей.

Он замолчал, затем встал, принес пару больших досок и, кинув их в костер, продолжил:

– Но бывало, что из леса выходили люди. Только не люди это были вовсе, а души. Души убийц, насильников, воров. Кто-то прорубал им просеки в чаще и давал специальные накидки, защищающие от силы леса. Мы старались эти просеки засаживать новыми деревьями, но они появлялись снова. Видимо, кто-то специально устраивал эти побеги. К нам стали заявляться всякие… Они обвиняли нашу деревню в том, что мы выпускаем заключенных, что мы устраиваем эти побеги. Я пытался объяснить этим людям, что моя задача – оберегать деревню, а не разрушать ее. Но им было все равно. Когда люди поняли, кто приходит из леса, они ужаснулись. Начали собирать свои вещи и уезжать. Потом был массовый побег. Говорят, кто-то из деревни прошел сквозь чащу, добрался до тюрьмы и открыл дверь, через которую вышли полсотни душ. К нам явились вооруженные до зубов солдаты и перестреляли дюжину ни в чем не повинных людей, просто так, для запугивания. Это было последней каплей. Все, кто здесь остался, собрали вещи и ушли, а дома сожгли. Вот так вот.

История была завораживающей, сказочной. Если бы я сам не побывал в этой тюрьме, то подумал бы, что это бредни спившегося старика. Но это было правдой, поэтому отнесся к рассказу с должным понимание и уважением.

– Но кто ты такой? И почему пришел оттуда? – наконец спросил старик, не дождавшись, пока я сам начну рассказывать.

Я уже открыл рот, чтобы поведать свою историю, и даже начал со слов:

– Я там…

Но в итоге замолчал. Что-то сковывало меня. Подпись, поставленная в последнем договоре, стала невидимой нитью, стянувшей губы, бездонной ямой с торчащими из склонов ядовитыми шипами. Я чувствовал, что стою у ее порога и смотрю вниз. Одно лишнее слово – и земля под ногами осыплется, утащит меня на дно без возможности вернуться.

Я боялся этого каждым уголком своей души, несмотря на то, что находился вне зоны тюрьмы и вне ее правил. Я уже нарушил кучу условий, за которые они с легкостью могли оформить мне бессрочное проживание в одной из камер, поймай меня на своей территории. Мне вспомнились слова заключенных, с кем я вел беседы. Все они говорили о том, что нарушения договора влекут за собой ужасные последствия, и этим словам можно было доверять. Я хоть и сбежал, но по-прежнему не верил в то, что все кончено, и не уверен, что когда-нибудь смогу поверить в это.

– Прости, отец, не могу…

Он понимающе отвел взгляд.

Дальше ели молча. Тишину нарушали лишь треск костра и сочившийся изо всех щелей ветер, стонущий, словно больной старик.

Я посмотрел на свод церкви, где еще просматривались облупившиеся фрески.

– Да вы издеваетесь, – тихонько пробубнил я, глядя на изображенный во весь потолок Страшный суд.

– Мне нужно идти, – встал я с бревна и протянул кружку Иннокентию. – Спасибо тебе, отец, большое.

– Господа благодари, а не меня, – тяжело вздохнул старик и забрал у меня посуду.

А потом горьким извиняющимся голосом добавил:

– Я тебе, к сожалению, больше помочь ничем не смогу. У меня, окромя тулупа да валенок, нет ничего больше, разве что дырявые портки, да рубашонку могу дать, ну и лапти, что достались от деда. Но толку от них немного, это все. – Голос его дрожал, и я понимал, что если он сейчас отдаст мне теплую одежду, то сам, скорее всего, протянет недолго.

Я и не собирался настаивать.

– Спасибо, – гораздо тише сказал я и почувствовал жжение в носу.

Глаза заполнились слезами. То ли от страха перед дорогой, то ли от простой человеческой доброты, которой поделился со мной этот маленький нищий человек и которой мне так не хватало в последнее время. А еще мне не хватало жены. Она – все в моей жизни, моя надежда, моя тихая гавань, куда я плыл из последних сил. И теперь, находясь здесь и сейчас в относительном тепле и безопасности, я отвлекся от всех мыслей, и перед глазами возник ее образ.

«Плевать как, но я к тебе вернусь! Слышишь? Вернусь! А если кто-то против моих планов, то пусть идет в жопу», – вспомнил я Вадика, и, несмотря на внезапные слезы, на лице заиграла улыбка.

Натянув на себя древние рваные тряпки, которые вручил мне Иннокентий, я распрощался с ним и отправился в ночь, искать дорогу к дому.

Конец этой истории был близок, я чувствовал это, оставалось лишь поднажать.

* * *

Выйдя на улицу, я снова ощутил «бодрящее» дыхание зимы, громко нашептывающее мне, что я и без того на всю голову отмороженный, раз решился выйти в ночь и пересечь снежное поле в сношенных лаптях и дырявых тряпках. Благо небо было чистым. Призрачно-голубоватый свет миллиарда белых точек звезд и одной жирной луны отражался от снежного покрова, точно от зеркала, и подсказывал мне дорогу.

Выпустив столбик пара и потерев ладони, я решил, что разумнее всего будет передвигаться бегом, и, не раздумывая, стартанул прямо с порога старой церкви.

Ноги тонули в сугробах, несмотря на мороз, я обливался горячим потом, задыхался, обжигая раздраженные легкие холодным воздухом, но не останавливался. Деревня закончилась, впереди было поле, я нашел покосившийся забор рядом со сгоревшей избой, который приметил еще в первый раз, и уже от них прокладывал себе путь по невидимой под снегом дороге.

Бежал я долго, казалось, целую вечность. Изнеможенные ноги подкашивались, мышцы забились и стали дубовыми, но я все равно поднимался и продолжал идти, не давая телу взять верх над разумом и свалиться в сугроб, превратившись в безжизненную остывающую массу.

«Вот она! Трасса, я спасен! Господи, неужели я реально дошел?»

Теплые слезы стекали по обледенелым щекам, растапливая их. Я не мог поверить в то, что у меня получилось. Уже чуть ли не на четвереньках я достиг дороги, где, остановившись, вдохнул полной грудью ядовитый букет запахов. Чудесные выхлопные газы, едкие испарения асфальта, копоть жженой резины и тысячи других зловоний, принесенных сюда миллионами автомобилей. Так пах прогресс, общество, и этот запах был мне милей любого аромата на свете.

* * *

Машины неслись без остановки в бешеном потоке, раскидывая по сторонам грязный снег. Трасса была плохо освещена, а встречные огни ужасно слепили. Уверен, что разглядеть стоявшего у обочины полуголого парня, машущего руками, было не так просто. Но добровольно остановиться, чтобы подобрать такого индивида, было бы поступком отчаянного человека. Либо нереально доброго – что то же самое. Признаюсь, я бы сам не стал подсаживать к себе такого пассажира.

«Ну же, кто-нибудь, остановитесь! Вот же он – я! Живой, невредимый, мне просто нужно домой».

Пару раз я выбегал навстречу машинам, но, видя, что те не собираются сбавлять скорость, быстро отпрыгивал в сторону. Машины пулями улетали, унося за собой протяжный сигнал клаксона.

Прошло некоторое время, а я по-прежнему стоял на обочине. Махание руками и прыжки на месте не давали никакого эффекта, кроме согревательного. Душа уже разбила лоб в молитвах, чтобы меня заметили проезжающие мимо полицейские, «Скорая» – кто угодно. Я был готов даже на общество маньяка, лишь бы в его машине работала печка.

Пришлось идти пешком вдоль трассы с вытянутой рукой. Спустя некоторое время смесь снега и грязи покрыла меня с ног до головы, хоть выжимай.

В каком направлении находился город, мне было известно. Но такое расстояние было пройти непросто. А в моем положении каждая минута могла оказаться последней. Даже представления не имею, откуда во мне столько воли к жизни. Периодически кто-то сигналил, проносящиеся с сумасшедшей скоростью фуры относили меня в сторону потоком воздуха, как бесформенный целлофановый пакетик. Ноги не слушались, отказывались идти и сдавались на милость притяжению. От выхлопных газов тянуло в сон, я терял сознание.

«Подумать только, столько всего пережить, пройти весь путь и оказаться в таком положении».

* * *

Помутненный рассудок допускал идиотские мысли, которые сначала я старался отгонять, потом – рассматривал их как возможные, а после и в самом деле раздумывал попробовать.

«Броситься под колеса! А что, идея-то вроде вполне реальная, шансы пятьдесят на пятьдесят, но в любом случае с дороги меня заберут. Нет, я не выживу, это же трасса, здесь каждый топит педаль в пол, никто не успеет среагировать, хотя, если я заранее примечу какого-то тихохода… Нет!»

Два голоса горячо спорили между собой, а я был слушателем и группой поддержки одновременно, болел то за одного, то за другого, но решения так и не принимал.

Наконец молотившая меня усталость пробила оборону и, выпустив метастазы, начала распространяться по телу, убивая дух, а следом и оболочку. Все чувства притупились, глаза перестали различать что-либо, кроме света фар. Я не понимал, иду или стою на месте. Все куда-то уплыло; кажется, еще момент, и я рухну прямо на землю, в эту мерзкую, но такую мягкую жижу. А там… Да черт его знает, что там, главное, что идти будет уже не нужно.

С неба хлопьями повалил снег, внезапно, не имея ни малейшего представления, ждали его или нет. Колени подогнулись, и я рухнул, перенеся вес обессилившего тела на них. Перед тем как отключиться, я увидел два пульсирующих желтых огонька. Их теплый яркий свет напоминал новогоднюю гирлянду. На душе стало так тепло и уютно, что я невольно улыбнулся. Немного погодя огней стало чуть больше, добавились синие и красные цвета. Они переливались, мигали, бегали по кругу, а вместе со снегом создавали по-настоящему новогоднее настроение. Улыбка на моем лице стала еще шире. Я упал на бок и ударился головой обо что-то твердое, но боль не почувствовал, так как сознанием был уже в другом месте.

В бреду я перенесся в детство. Все было таким естественным, реальным, словно я никогда не взрослел, а пролетевшие двадцать лет прожил кто-то другой, но точно не я. Отец с матерью, молодые и счастливые, наряжают квартиру. Мои перепачканные в шоколаде руки развертывают очередную конфету из новогоднего сладкого подарка. Синий экран телевизора транслирует новогодние передачи прошлых лет. Ноги чешутся от согревающих шерстяных носков, зудит и все тело, погруженное в вязаный свитер, который подарила бабушка. Запахи горячего какао, мандаринов и вареной свеклы наполняют нашу маленькую квартиру. В животе постоянно ощущается нарастающее волнение от приближающегося праздника – еще чуть-чуть, и чудо постучится в нашу дверь.

Вдруг что-то резко кольнуло меня в палец на ноге, да так внезапно и больно, что я подскочил. На полу лежала канцелярская кнопка.

«Как она сюда попала?»

Ай! Еще один укол, но теперь в палец руки. Смотрю, а из-под кожи выступила капелька крови. Я поднес палец к губам и тут увидел отца, стоящего передо мной.

– Чувствительность в норме, – каким-то незнакомым голосом сказал отец.

– Чего-чего? – спросил я у него.

– Давление понижено, температура тела падает, – продолжал говорить отец, смотря на меня стеклянными глазами, заставляя чувствовать себя некомфортно.

– Продолжаем растирание, раствор внутривенно.

– Пап, ты чего? – дрожащим голосом спросил я чудаковатого отца.

Вдруг мои щеки начали гореть, кто-то натирал их шероховатыми ладонями, тогда я обернулся и увидел маму, которая зачем-то разминала мне лицо.

– Что с вами такое?! – закричал я на родителей.

– Раствор подействовал, давление нормализуется. – Губы принадлежали моей молодой маме, но голос звучал явно старше, чем следовало, и был совершенно мне не знаком. Внезапный поток света ударил мне раскаленной иглой прямо в глаз, все вокруг зарябило, начало менять форму. Мозг тормозил и проявлял неохотно картину окружающего мира. Спину ломило от жесткой подстилки, кто-то укутал меня в теплое одеяло так, что я не мог нормально пошевелиться. Я попытался поднять руку, но она была налита свинцом и весила не меньше тележки с кирпичами. Справа надо мной возвышался мужчина в ярко-синей куртке и через квадратные очки, низко посаженные на длинном носу, смотрел мне в глаза. Слева, как мне показалось поначалу, тоже сидел мужчина, лицо его было пухлое и аллергически красное. Выглядело лицо уставшим, на лбу блестел пот, который стекал по румяным щекам и собирался в лужу на втором подбородке.

– Ну что, живой? – спросил толстяк, который, судя по голосу, оказался женщиной. Тучной, немного сгорбленной, с короткой солдатской стрижкой, но все-таки женщиной.

– Х-х-де йай, – выдавил я из себя пару слов, но получилось какое-то неразборчивое бульканье.

Тогда я попытался подняться, но это и вовсе оказалось мне не по силам.

– В машине «Скорой помощи», все хорошо, вам нужно отдохнуть, – спокойным голосом ответила мужеподобная женщина и, гладя по моим волосам, что-то вколола мне.

Я будто начал погружаться в воду. Сначала утонуло тело, его подхватило теплое течение и понесло, затем погрузился с головой, и все звуки и цвета снова начало размывать. Уснув без сновидений, я выпал из мира на неопределенное время, а когда открыл глаза, то обнаружил, что вокруг меня никого, кроме четырех бледно-бежевых стен, а сам я по-прежнему лежу под слоем теплой ткани.

«Господи, как же здесь тепло!» Эти мысли явились ко мне первыми после пробуждения, и я был с ними полностью согласен.

Вторые мысли, как ни странно, почему-то звучали в голове менее позитивно: «Неужели я все еще жив?» Боясь обнадежить самого себя, я посмотрел по сторонам и, убедившись, что по полу не растекается призрачный туман, а в углу не стоит белобрысый мальчонка и не зовет меня за собой, глубоко вдохнул и выдохнул с полным облегчением.

Судя по старой кровати на пружинах, порванному линолеуму и тошнотворному запаху различных мазей, определенно можно сделать вывод, что это – больничная палата.

«Не дом родной, конечно, но и не тюремная камера», – подумал я и, не имея желания придираться к условиям, потянулся под теплым одеялом.

Нужно срочно найти телефон и позвонить Алине.

Встав с койки, я поискал ногами тапочки, но, ничего не обнаружив, побрел босиком в сторону двери. Из щели снизу виднелась полоска белого света. Я дернул за ручку и попытался толкнуть дверь от себя, но ничего не вышло.

«Должно быть, открывается вовнутрь», – подумал я и, потянув на себя, с досадой подытожил, что дверь категорически заперта.

Постучав по непрозрачному стеклу, я прикрикнул:

– Эй, есть кто живой? – Эта фраза мне самому не понравилась, учитывая последние события. – Эй, я тут проснулся, можно мне выйти?! – немного раздраженно кричал я в тонкую щель между стеной и дверью.

Костяшки пальцев стучали все сильней и сильней, так что в какой-то момент я испугался, что выбью стекло.

Через минуту в замочной скважине зашуршал ключ, и дверь открылась.

В проходе появился мужчина. Он уверенно шагнул внутрь, а вместе с ним зашел запах медикаментов и спирта. Одет он был в стандартный белый врачебный халат и марлевую повязку на пол-лица.

– Сядьте на кровать, пожалуйста, – молвил врач, и я приземлился на край кушетки.

В руках он держал папку, из которой деловито достал лист и, прочитав его, что-то бормотал на своем «врачебном».

– Ну что ж, у вас все в порядке, никаких серьезных последствий или патологий, можем выписывать.

– Сейчас?

Доктор взмахнул рукой, чтобы засучить рукав, и, взглянув на наручные часы, ответил:

– Нет, сегодня нужно сделать еще несколько процедур и сдать анализы.

После этих слов врач встал и, засунув лист обратно в папку, побрел в сторону выхода.

– Это обязательно? Мне просто нужно домой.

– Это – ваше здоровье, не мое. Но если сейчас что-то не проверить, потом уже может быть поздно.

– Мне нужно срочно позвонить, меня ищут!

– Позвоните после того, как у вас возьмут анализы. Нам в любом случае нужен ваш паспорт и страховой полис.

– Где телефон? – нетерпеливо продолжал я.

– В коридоре, но сначала анализы. – Врач поставил в разговоре точку и вышел за дверь, оставив в комнате лишь свой запах.

В замке снова зашуршал ключ.

«То есть здоровье мое, а выходить отсюда мне или нет – решаете вы».

Я снова ощутил себя узником, хоть и условия были совершенно иные. На самом деле чувствовал я себя замечательно, несмотря на то, что совсем недавно пережил много всего, мало ел, нервничал и вдобавок чуть не умер от переохлаждения.

Я прилег на кушетку, жесткую, но все равно куда более комфортную, чем тюремные нары. Закрыв глаза, я представил нашу встречу с Алиной, как она бросается мне на шею, как ее слезы размазываются между наших щек. Она сжимает меня в объятиях, давит до тех пор, пока воздух не перестает поступать в легкие, а мне все равно, я так соскучился, что готов задохнуться в них.

Возбуждение от предстоящей встречи заставило сердце качать кровь, как мотор новенького Porsche. О том, чтобы уснуть, не было и речи. Я встал с кровати и, решив занять себя хоть чем-то, подошел к больничной тумбе, одиноко стоявшей возле умывальника в углу. Прозрачный кувшин, наполовину наполненный водой, мятые салфетки, пожелтевшая от времени и плохой воды кружка и газета с кроссвордами. Вот и все, чем мне придется развлекать себя в ближайшие часы.

«Где же чертова ручка?»

Я осмотрел тумбочку снаружи, затем открыл дверцу и в самом углу за какими-то бумажками обнаружил обгрызенный карандаш.

«Лучше, чем ничего», – пожал я плечами и, усевшись на кровать, принялся подбирать ответы.

Время шло, в отличие от врача, который должен был взять у меня треклятые анализы. Покончив с кроссвордом, я принялся читать анекдоты, рецепты квашеной капусты, объявления о сдаче в аренду техники. Короче говоря, все подряд, что смогли впихнуть редакторы в свою дешевую газетенку.

Вдруг сердце екнуло, и по телу пробежал холодок, словно кто-то открыл окно, которого, кстати говоря, здесь не было. Я посмотрел на дату, указанную в верхнем правом углу страницы.

«Быть не может, это что, прикол такой?»

Я перевернул страницу и увидел ту же самую дату, снова перевернул, и снова это злосчастное число. Если представить, что это правда и дата действительно верна, то получается, что с момента моего ухода из дома прошло четыре года.

«Четыре, мать вашу, года? Это нереально! Нет-нет-нет! Это просто дурацкая газета, и анекдоты тут тупые, для тупых! Я не верю!» Пальцы сами начали рвать в клочья бумагу и комкать её.

– Не верю!!! – истошный крик вырвался из меня и поглотился стенами. К горлу подступил тошнотворный ком.

Подбежав к двери, я сначала ладонью, а потом уже и кулаком забарабанил по ней.

– Откройте! Откройте долбаную дверь! Наплевать на ваши анализы, я хочу выйти!

Неподалеку щелкнул замок, послышались шаги. Ключ в очередной раз пробрался в лоно замка и без всякого стеснения повернул его механизмы.

Не самого привлекательного вида женщина в сопровождении двух рослых крепких мужиков в больничных одеждах вошли в мою палату.

– Что кричим? – спокойно спросила женщина.

«Охрана в халатах» стояла по бокам от казавшейся на их фоне миниатюрной дамочки и, скрестив руки на груди, вопросительно уставилась на меня.

Я чувствовал, как от меня парит из-за волнения, и понимал, что в глазах этих людей я – разбушевавшийся пациент. Поэтому, глубоко вдохнув и медленно выдохнув, я взял себя под контроль и, насколько это было возможно, спокойно спросил:

– Какой сегодня день?

Женщина неприятно усмехнулась, а затем открыла рот:

– Десятое февра…

– Нет! – перебил ее я. – Перестаньте, можете не продолжать! – я закрыл уши, зная, какие цифры последуют дальше. Не желая слышать это.

– Послушайте, вы в больнице, у вас через десять минут придут забирать анализы. Ну зачем вы шумите? – по-матерински успокаивающе заговорила женщина.

– Мне нужно позвонить, – заговорил я дрожащим от подступающих слез голосом.

– И зачем было так нервничать? В коридоре висит телефон, возьмите и позвоните.

– Спасибо.

Женщина вышла, я направился вслед за ней, но один из медбратьев, или кто он там есть, оставшийся стоять в том же положении, вытянул руку вперед, преградив мне путь.

– Слышишь, бомжара? – заговорил он басистым голосом, приправленным агрессией и ледяной недружелюбностью.

Я хотел было ответить: «Ты кого бомжарой назвал?», но, боясь упустить шанс позвонить, смолчал и пропустил эти слова мимо.

– Ты здесь, а не в обоссанной канаве, лишь по одной причине: наш главврач любит всяких бомжей выхаживать, поэтому в больнице постоянно воняет дерьмом и без конца ошивается какой-то сброд.

Я хотел возразить грубияну, но тот цыкнул и продолжил:

– Но главврач в своем кабинете, а я здесь, и если я еще хотя бы писк услышу от тебя, лицо разобью и выкину в окно. Мы друг друга поняли?

Я сглотнул подступившую от волнения слюну и, глядя на то, как раздуваются вены на накачанных предплечьях и шее этого здоровяка, осторожно кивнул.

Медбратья развернулись и ушли восвояси. Я дождался, пока они не удалятся, и вышел из незакрытой палаты.

Здесь было примерно десять палат, а в конце коридора стояла глухая дверь, на которой белым по зеленому было написано: «Выход».

Телефон висел неподалеку от выхода. Маленький, красный, с резиновыми кнопками, не то что тюремные аппараты. Пальцы аккуратно, чтобы случайно не промахнуться, набрали номер. Раз гудок, два, три.

– Алло, – произнес тонкий детский голосок.

«Все-таки промахнулся».

Я снова набрал номер более внимательно.

– Алло, – ответил все тот же голос, принадлежащий маленькому человечку, которому, кажется, не было и пяти лет.

Я не выдержал и сказал:

– А где Алина? – как будто это могло как-то помочь.

– Маааам, тибя к тилифону, – закричало дитя, и я услышал топот маленьких ножек по полу.

Неподалеку раздался знакомый голос:

– Я же тебя просила, не бери мой телефон, это не игрушка!

Слезы вырвались наружу, точно река, прорвавшая дамбу. Я всхлипнул и прикрыл рукой рот, как будто боясь, что кто-то услышит меня, хотя вокруг были лишь безразличные ко всему стены.

Алина говорила ребенку про то, что нужно было просто принести телефон, не отвечать на звонок. А я слушал ее и никак не мог унять слезы. Сердце разрывалось от боли.

«Неужели она так поступила со мной? Почему она не дождалась меня? Почему?»

– Алло, – наконец послышалось в трубке.

Я еще всхлипывал и не мог унять свой горький плач.

– Алло, кто это? – продолжала Алина.

– Это я, – колеблющимся голосом наконец выдавил из себя я.

– Кто я? Можете нормально сказать? Мне с ребенком нужно идти гулять.

– Это я – Олег!

Тут она резко изменила тон, из трубки ударил гром, а следом посыпались молнии:

– Ах ты ублюдок! Как ты смеешь сюда звонить? Мой муж погиб четыре года назад! Есть вообще совесть?!

– Алина, это я! Ты что, не узнаешь мой голос? Я в больн…

– Еще раз позвонишь, и я напишу заявление, тебе ясно, козел? – После этих слов она сбросила вызов.

Я продолжал держать трубку возле уха и, уже слушая гудки, скулил, захлебываясь собственными слезами.

Земля уходила из-под ватных ног. Так паршиво и страшно не было, даже когда речь шла о моей жизни. Находясь на краю обрыва и смотря в глаза смерти, я чувствовал, всем сердцем верил, что где-то есть спасение, но здесь я был абсолютно бессилен, разбит, уничтожен, не имел никаких шансов.

Ноги понесли меня в палату, где, истощенный, я рухнул на кровать и, утопив лицо в подушке, беззвучно кричал, проклиная ту ночь, тот звонок.

«Почему я не послушал тебя? Почему согласился? Я вернусь! Я все объясню! Почему ты не дождалась?»

За стенаниями я не заметил, как в комнату вошел человек. Он сел напротив меня и терпеливо дожидался окончания моей тихой истерики.

– Вы закончили? – раздался знакомый голос.

– Что? – повторил я свои мысли вслух.

«Не может быть! Да как ты посмел, ублюдок, сюда прийти?»

Я вскочил с кровати, кровь внутри меня кипела до боли в висках, я сжимал кулаки, накачивая их ненавистью из центра моей почерневшей от злости души.

– Ты! Ты! – слова не желали подбираться, они рассыпались в голове на кучу не связаных между собой букв, и теперь я издавал лишь какие-то звуки.

Сергей Иванович сидел на стуле с совершенно невозмутимым видом, будто ничего его не тревожило.

Я тараном пошел в его сторону, налитые кровью глаза чудом не вылетали из орбит. Он оценил мой настрой, закатил глаза и быстро сунул свою морщинистую руку в пальто, а через секунду достал оттуда пистолет, который направил на меня. Пришлось остановиться.

Впервые в жизни я был под прицелом. Нет, страха я не испытывал. Было гадкое чувство переживания за то, что, если он сейчас застрелит меня, я не смогу переломать ему руки и ноги. А мне сейчас этого хотелось больше, чем еще хотя бы раз увидеть Алину.

– Присядьте, Олег, нам нужно побеседовать, – сдержанно попросил меня инженер, махнув стволом в сторону койки.

Пришлось повиноваться. Я вернулся на исходную позицию спиной вперед, изображая испугавшуюся овечку. А сам думал:

«Случай представится, обязательно представится, нужно подождать».

В палате было душно до момента появления инженера. Вместе с ним сюда пришли прохлада и сырость болот, его лицо в одночасье превратило эти светлые больничные стены в унылую темницу.

– Вы большой молодец, Олег, – немного помедлив, снова заговорил старик, – смогли уйти от стражей, в неглиже прошли всю дистанцию и выжили, даже не получив обморожения. Можете гордиться собой. Такие поступки требуют колоссальной воли, великого стремления к жизни, а нам как раз такие люди нужны. Вы – достойный кандидат для достойной должности.

– Пошел ты со своими должностями! Я убью тебя, ты слышишь? Убью тебя, козлина! – процедил я сквозь зубы.

– Ваша реакция мне понятна. Вы не поверите, но я знаю, каково это – прощаться с прошлой жизнью. Каково терять то, что, как тебе всегда казалось, имеет значение, то, что любишь и чего боишься лишиться, отдать кому-то другому. Все эти вещи, вся наша социальная жизнь, стабильность, спокойствие, все это выглядит важным. И нам кажется, что это высшая степень наших стараний. Только на самом деле все это – тьфу, ерунда, воздух по сравнению с тем, что может дать вам должность в нашей организации. По сравнению с тем, какую роль в мировой истории вы можете сыграть.

– Что ты несешь?! – вскрикнул я, не выдержав бреда, который лился из его рта.

Тон инженера не менялся, он по-прежнему был спокоен и не обращал внимания на мои выпады.

– Вы можете стать частью великой, самой продолжительной в истории человечества миссии. Вы превзошли все наши ожидания, и мы готовы посвятить вас в куда более интересные вещи, о которых вы и подумать никогда не могли.

«Нужно подыграть ему, потянуть время, пока не придумаю, как вывести его из равновесия».

– Вы что, дурак? Я не собираюсь на вас работать, да я лучше сдохну от огнестрела, чем буду охранником по типу моего деда.

– Охранником? Ох, нет, что вы, я не предлагаю вам работу в охране, это не для вас. Я больше вам скажу, своей настойчивостью и отвагой вы в очередной раз убедили руководство в правильности выбора вашей семьи, чье служение нашему делу длится вот уже восемь веков.

– Что? Какие еще восемь веков? Какой, к черту, выбор семьи?

– Тихо-тихо, вы все узнаете со временем. Думаете, живые люди попадают к нам по воле случая? По-вашему, мы обзваниваем сварщиков по ночам с предложениями о работе, и тот, кто первым соглашается на подобные условия, приходит и становится нашим новым сотрудником?

Он самодовольно улыбнулся.

– А что, разве нет?

– Конечно, нет. Ни один простой человек не станет даже слушать такие предложения. Никто никогда не поедет ночью неизвестно куда, узнав лишь о том, что там платят. Вы намеренно шли на эту работу. Это ваша судьба, Олег. Вы пока об этом не знаете, но скоро сами все поймете. Вы с нашей конторой связаны кровью, кровью поколений.

Я ничего не понимал, его слова были очередной манипуляцией, он тянул время, должно быть, ждал подмогу.

«Может, если я начну кричать, эти верзилы вернутся? И тогда у меня появится шанс».

Инженер продолжал:

– Ваш дед, его дед и так далее через поколение, все они служили на благо этого мира, стояли на страже границы двух миров, живого и мертвого.

– У вас полно душ рабов, зачем вам нужны живые?

– Кто, по-вашему, строит эти тюрьмы?

– Мертвецы! Долбаные зэки-мертвецы! Я стоял с ними в одном ряду! – брызгая слюной, кричал я, но на самом деле кричала моя душа, она управляла моими эмоциями. – Эти люди… Мы там забивали чертовы сваи в землю.

– Вот именно! – с увлеченным энтузиазмом перебил меня инженер. – Сваи, стены, тоннели, но не более. Только живой человек может создать реальную преграду для отделившейся от тела души. Вы варили эти решетки и видели, какие последствия бывают для покойников, коснувшихся своей материей ограждения, созданного живым человеком. Это живые люди строят тюрьмы для мертвых. Мы стоим на страже мира людей и сохраняем баланс.

Он говорил удивительные вещи, но я по-прежнему ждал момента для атаки, продолжая слушать рассказ.

– С древних времен люди ограждали себя от злых духов, которые появлялись после смерти убийц, насильников и прочего зла. Разные народности по-разному отгоняли эту нечисть. В наших краях, например, как вы помните из сказок, дорога к кладбищам выстилалась еловыми ветками, проводились ритуалы, на дома и одеяния людей делались обереги и еще много всего, что отгоняло души подальше от живых. В других местах принимались другие меры, но все равно это были лишь временно. Души возвращались, губили живых, пытались установить свой порядок, и тогда появились первые места их заточения. Почему именно заточения? Мертвого нельзя убить. После Страшного суда на душе ставится клеймо, которое определяет, может ли душа переродиться. Или она остается неприкаянной и отпускается восвояси.

– А как же бог? Рай и ад?

– К сожалению, это лишь миф.

– То есть Страшный суд есть, а бога и дьявола нет? Но это же бред. Кто тогда организовал этот суд? Я был там, и напротив меня сидел явно не человек.

– Все так, судья – не человек, но и не бог. Говорят, судья – это самая первая душа, он сам решал – остаться ему в образе неприкаянного или переродиться. Но в итоге, не выбрав ни того, ни другого, он так и остался неклейменным. Поначалу отбор был жестким. Малейший проступок, самый незначительный грешок не оставлял душам шанса. Но со временем, переняв у людей судебную систему, право на защиту и прочие правила ведения таких дел, судья организовал то же самое и на своем поприще. В итоге души получили возможность оправдаться и наоборот. Об этом можно почитать в архивах, ты был в одном из них и видел книги.

– Как вы узнали?

– Ох, дорогой мой, мы знаем все о ваших передвижениях, или ты думал, что блуждал по тоннелям без присмотра?

– Но этого не может быть!

– К сожалению или к счастью, но это так. – Инженер положил пистолет на колено, но не убрал совсем.

Я был в полной растерянности: получается, они следили за мной постоянно, каждую секунду, и мой дед… Он все знал с самого начала, он был в курсе, что перед ним я, и просто играл роль. Вот больной ублюдок! Никогда я еще не чувствовал себя настолько обманутым и кинутым.

– Как я уже говорил, тюрьмы постоянно улучшаются и модернизируются, мы знаем обо всем, что творится внутри.

– Но я видел беглецов! Они скитаются там.

– Да, они пытаются сбежать, рано или поздно у кого-то получается покинуть камеру и проскользнуть мимо охраны, но выбраться из тюрьмы… На этом этапе обычно все и заканчивается.

«Как же, заканчивается, вранье на вранье».

Наступило молчание. Инженер смотрел на меня глазами продавца диванов, который ждал, что я сломаюсь и возьму этот угловой кожаный с подставками для стаканов за сумму, равную моим трем зарплатам.

– Я никогда и ни за какие деньги, ни за какие «чудо-перспективы» не вернусь туда.

– А что будете делать?

– Что буду делать?

«Ты серьезно?»

– Вернусь к нормальной жизни, вернусь к…

– Алине? Вы же разговаривали с ней. По-моему, она прекрасно справляется без вас.

– Да пош… Это все из-за вас!

– Из-за нас? Ваша жена сама сделала свой выбор. Она недолго оплакивала свою потерю, и мы тут уже ни при чем.

Его слова резали по сердцу тупым лезвием. Я чувствовал, как щиплет нос от вновь подступающих слез, но плакать больше не собирался, тем более при нем.

– Тогда я просто вернусь к нормальной жизни.

– И кем вы будете? Вас больше нет в этом мире.

– Чего-чего?

– Видите ли, по правилам тюрьмы, вся информация о человеке, подписавшем контракт, уничтожается. Его имя, история, вся его прошлая жизнь, как и он сам, исчезают.

– Да вы издеваетесь?

– Это было в вашем контракте, где-то ближе к концу.

– Плевать! Я просто пойду и объясню всем, что я жив и со мной все в порядке, документы восстановить не сложно.

– Вы мертвы, ваше тело присыпано землей на городском кладбище. Нельзя просто взять и восстать из мертвых, вам этого просто не позволят.

– Да что же это такое? Хотите сказать, у меня нет выбора? – Желание убить его куда-то исчезло, вернулось старое доброе желание бежать. Уносить ноги подальше от этого человека.

«Они не оставят меня в покое никогда».

– Ну почему же, выбор есть всегда. Можете попробовать жить в социуме как его самая последняя ступень. Спать где придется, питаться чем придется. Большего, увы, вам достичь не удастся.

Он помолчал, дав мне переварить эту фразу, а затем продолжил:

– Или можете стать кем-то очень значимым. Куда важнее, чем до того момента, как попали к нам. Решать вам.

Он встал со стула и шагнул к выходу. Сейчас был тот самый момент, чтобы напасть, размозжить череп этому ублюдку. Но запал куда-то выветрился вместе со всем стремлением к жизни.

«Я ни за что не вернусь, а они никогда не отстанут от меня. Видимо, у меня действительно нет выбора».

Я измерил шагами комнату, дочитал до конца газету, вытащил все соринки из глаз.

«Почему у меня до сих пор не взяли анализы?»

Мой взгляд то и дело возвращался к стулу, где недавно сидел инженер. Сейчас на его месте лежала роковая стопка бумажек. Я не подходил к ней ближе чем на метр, опасливо отводя взгляд, чтобы не увидеть написанного, будто буквы могли отравить меня или заразить смертельной болезнью.

«Тюрьмы для мертвых строят живые», – эти слова не выходили у меня из головы.

Я нужен им, пока жив. Рука сама скользнула по кровати и вытащила простыню. Вторая рука помогла разорвать ткань и скрутить в прочный канат. Все, что происходило в следующую минуту, было окутано туманом, но туман не расползался по комнате и не оставался влажной пленкой на коже. Он был лишь в моей голове. Люстр в палатах не бывает, но под потолком встречаются старые трубы отопления, которые при замене на новые почему-то иногда не срезают.

«Тюремный договор работает, если ты находишься в тюрьме», – заевшей пластинкой крутились в голове слова.

«Они ничего мне не сделают, их долбаный договор здесь бессилен».

Взяв стул за спинку, я понес его к стене, полный уверенности в своих действиях. Нескрепленный договор соскользнул, и листки с текстом, подхваченные потоком воздуха, закрутились, а затем медленно, качаясь на невидимых волнах, опустились на пол возле кровати.

Я никогда раньше не делал удавок, поэтому просто обернул простынью несколько раз вокруг шеи, а другой конец затянул потуже, как только смог, на трубе.

«Может, все-таки имеет смысл попробовать поговорить с Алиной?»

Перед глазами мелькал образ жены, почему-то она смотрела на меня зареванными глазами и уставшая. Такой она встретила меня в последний раз.

«Я ведь даже не попытался. Хотя какой смысл? Она не бросит свою семью. Алина всегда говорила о том, что хочет ребенка, а я… Я ведь мог быть отцом этого малыша, мог бы играть с ним в какую-нибудь скучную ерунду, ходить на эти дурацкие прогулки, торчать в душных больницах с кучей других ревущих молокососов, вытирать ему сопли в магазинах. Теперь это не кажется таким противным, не кажется глупым, как раньше. Алина всегда мечтала об этом, намекала, а я лишь делал вид, что не слушаю, и менял тему. Какой же я был тупой…»

В воздухе еще висел аромат лекарств, перемешанный с запахом остывающего пота и еще чего-то очень знакомого. Я вдыхал полной грудью, чтобы распознать этот запах, но не мог.

«Перед смертью не надышишься», – прозвучал в голове голос какого-то литературного героя.

Я закрыл глаза на миг, как делал всегда, собираясь совершить что-то необычайно рисковое, то, в чем не уверен до конца. Подогнув ноги, я услышал, как, натягиваясь, заскрипела веревка, но не оборвалась. Запах.

«Они никогда не оставят меня в покое, каждый мой шаг, каждое мое слово у них на контроле, но не моя жизнь, хрена с два! Я сам решаю за себя, сам!»

Наконец, чувствуя, что могу полностью доверить скрученной ткани такой ответственный момент, я толкнул ногами стул, чтобы у меня не было возможности передумать. Стул с грохотом ударился о пол, и этот предсмертный стук отозвался эхом где-то в сердце. Запах.

Веревка сработала. Она крепко, несмотря на то, как небрежно была сделана, стянула горло и моментально перекрыла доступ воздуха к легким. Наступила резкая паника, и тело независимо от моих желаний принялось бороться за жизнь. Руки тянулись к веревке, чтобы подтянуться, но мозг старался быть сильным и четко твердил: «Терпи, терпи, мать твою!»

Секунда, вторая, третья.

«Давай же быстрей, как же это неприятно!» – на этот раз голос в голове был моим, а те двое, что вечно спорили, куда-то исчезли.

В пересохшем рту чувствовался вкус кислых карамелек из детства, на обертках которых был изображен самолетик. Отец постоянно покупал их. Должно быть, нарочно, ведь, кроме него, никто их не любил.

Детство снова мелькнуло перед глазами. Я вдруг задумался о том, что всегда интересовался всем этим – тюрьмами, погоней за преступниками, призраками. Детские игры в надсмотрщиков и заключенных, книжки про мстительные привидения. А когда вышел фильм «Побег из Шоушенка», я пересмотрел его раз двадцать – двадцать пять, хоть и не сильно вникал в смысл диалогов. Мне просто нравилась атмосфера, царившая в фильме, сама суть того, что люди могут существовать за стеной привычного свободного мира, в ограниченном пространстве, и находиться там до самой своей смерти. Запах.

«Может, этот урод прав и внутри меня живет что-то такое, что связывает меня с этим местом?»

Сколько мыслей проносится в голове, пока твоя жизнь утекает, как песок. Кончики пальцев рук и ног уже онемели. Впервые в жизни я так отчетливо слышал стук собственного сердца.

Бум-бум-бум-бум.

Уставший звонарь делает последние удары по колоколу, стрелка старых курантов из последних сил переползает на еще одно деление, чтобы остановиться навсегда. Еще одна запятая перед точкой, и…

Мысли из слов и картинок превратились в белый шум, но вдруг одна все же проскочила.

Запах. Я вспомнил, что это был за запах. Так вонял одеколон тюремного Зама. Это значит, что он тоже был здесь.

Вторая мысль: окна. Почему здесь нет окон? Да и ботинки инженера не оставили мокрых следов, несмотря на то, что на улице зима.

Это значит, что я…

Мыслительный процесс оборвался, я уже не висел, а стоял рядом с самим собой, когда увидел, как в палату забегают люди, те самые здоровяки-медбратья в сопровождении врача. Из-под двери начал выползать туман, он тянулся ко мне. А я, поняв, какую ошибку совершил, с ужасом смотрел на свое бездыханное тело и молился о том, чтобы эти сволочи успели спасти меня. Они остановились возле моих болтающихся ног и уставились на врача.

В проходе показался Зам, его взгляд был переполнен спокойствием, он двигался медленно, вальяжно, словно показывая своим видом, что в его руках целый мир и от росчерка именно его пера зависит все вокруг, особенно моя жизнь. Следом за ним зашел инженер.

«Я в тюрьме, я снова в гребаной тюрьме, и если сейчас они ничего не предпримут, то я останусь здесь навсегда в роли заключенного, и это самое худшее, что может произойти».

Никто не видел меня до того момента, пока моих ног не коснулся туман – тогда-то Зам и инженер обратили на меня свой взор. В их глазах читалась злая радость, триумф. Они победили, так или иначе, но победили. Я полностью в их власти. Инженер поднял с пола договор и, собрав его в стопку, подошел ко мне практически вплотную и посмотрел прямо в глаза. Это был безмолвный вопрос, и у меня были считаные секунды, чтобы ответить. И снова на ум пришли чужие слова, слова того, кто все это уже пережил:

«Я бы все равно оказался здесь, но мне дали выбрать, в качестве кого я могу здесь находиться – заключенного или сотрудника. Я выбрал второе».

Я кивнул. Увидев это, Зам поднял руку кверху. Эти два остолопа принялись снимать меня с петли, врач тем временем вызывал реанимацию. Забавно наблюдать за собственным воскрешением. Туман отступал, возвращался обратно в сторону двери, где уже стоял белобрысый мальчонка и своим древним взглядом смотрел мне в глаза.

«Интересно, кто он такой и о чем думает?»

Когда мое тело водрузили на кровать и начали качать воздух в легкие, а к груди приложили дефибриллятор и пустили первый разряд, туман полностью исчез, а вместе с ним растаял и парень.

Второй разряд переместил меня с пола на кровать. Чувства снова вернулись. Это было мое второе воскрешение, которое, кстати говоря, оказалось еще болезненнее первого.

В голове что-то изменилось, словно к жизни я вернулся не полностью, что-то осталось на той стороне, растаяло вместе с туманом.

Наконец, открыв глаза, я увидел на оголенной груди договор и странную ручку-перо с тонким лезвием.

Ко мне подошел врач и грубо протер безымянный палец ваткой. В нос ударил резкий запах спирта. Три пары глаз уставились на меня в ожидании. Я приподнялся, отложил договор в сторону, а затем надавил острым концом на палец. Выступила густая красная капля. Врач дал мне пластиковую баночку, куда я сцедил кровь и обмакнул перо. Все это происходило в полной тишине, но тишина была не только вокруг, но и внутри меня. Я очерствел, мозг забыл о таком понятии, как эмоции.

Никогда раньше я не чувствовал себя таким отрезвленным. Абсолютно чистое сознание, без гнетущего страха, отчаяния, надежды. Я подписал договор собственной кровью и протянул своим новым хозяевам, которые теперь смотрели на меня совершенно по-иному.

– Поздравляю с вступлением в должность «следопыта», – проговорил Зам и протянул руку.

Я не стал жать ее, а вместо этого встал с кровати и направился к умывальнику. Умыв лицо обжигающе ледяной водой, я посмотрел в грязное затертое зеркало.

В моих глазах блуждала тьма.

Примечания

1

Организация, запрещенная на территории РФ

Content

Александр Райн
Тюрьма мертвых

Примечания