Бирюк В

ЧУМА

Часть 105. «И в дуновении чумы…»

Глава 523

«Чума, чума на оба ваши дома!

Я из-за них пойду червям на пищу,

Пропал, погиб. Чума на оба ваши дома!»

Я не бедный Меркуцио, закономерно нарвавшийся на случайный удар. Я закономерно нарываюсь на закономерные пинки и прочие неприятности. Но идти по этому поводу «червям на пищу» не собираюсь.

Как говаривал старенький Рабинович: «Не дождётесь». Я лучше со стороны полюбуюсь. Как чума пройдётся по двум враждующим домам.

Не чума, а тиф, не по домам, а по племенам. Всё равно любопытно. Со стороны посмотреть. И полезно. Дважды: и врагов на земле меньше, и у меня в голове больше.

В прошлом (1166) году, после разворота булгарского каравана на Аише, мы сговорились с караванбаши Мусой, о том, что он проведёт мой кораблик до дельты Волги, до Саксина.

Тема для меня архиважнейшая. Волга-Каспий — путь в Халифат. Плевать, что он развалился и всякие беки, султаны, шахи и шейхи откусывают себе суверенитета сколько могут прожевать. Земли, города, жители остались. Ислам остался. «Это ваша корова и мы будем её доить». Насчёт ожидаемых сумасшедших доходов от Корана, зашкаливающих все здешние представления, я уже…

А ведь есть и другие товары: зеркала, стекло, янтарь, мыла, краска для волос… льняное полотно, наконец.

Там — деньги. Драгоценности, ткани, благовония… урожайное зерно и породистый скот… штучки-дрючки, ширли-мырли…

Слоны, в конце концов! Почему у нас нет слонов? Меня это оскорбляет!

Вот был бы я настоящий попадун — вляпнулся бы сюда с толпой генных инженероидов. Обвязка, оснастка, охрана… ООО СРУ — Святая Русь Улучшенная. Сух. пай — всем пожизненно. И спрогреснул бы по-настоящему: возродил бы мамонтов.

Вот он наш, отечественный, исконно-посконный «фигурный болт»!

Все проблемы сразу решаются. Стадо озверевших мамонтов топчет батыев пачками. «Мамонты, это не только три-четыре тонны диетического мяса, но и….». В начале 20 в. Российская Империя выдавала 3 % мировой добычи слоновьей кости. Не имея ни одного слоновьего стада! А какой тяжёлый плуг к такой мощи можно подцепить! А какое классное удобрение они дают! И — сколько! «Мы удобрим всю Россию!». В три слоя!

Хочу мамонта. Хотя бы — слона. Ну, хоть слоника!

Мда… слоников мы сами делаем. Керамических. Маленьких, хорошеньких, раскрашенных. С доброжелательно-любознательным выражением слонячьих морд. Может, поэтому и берут плохо? За прошлый год всего две сотни продали, а сделали тысячу. Как зайду в слоновий амбар — чувствую себя Дарием. Или где-то даже Селевком: слоны по полкам рядами до горизонта. В битвы не бегают, зато и есть не просят.

* * *

«Путь из варяг в хазары». Ради этого и Русь построили. Когда мавры высадились на Пиренейском полуострове по поводу неправильного секс-поведения тамошнего готского короля — они перекрыли Гибралтар. Всякие вкусняшки-блестяшки перестали доходить с юго-востока на северо-запад. Скандинавы проснулись, огляделись, удивились… И послали своих выкидышей. Виноват: викингов. Которые, как слепые котята, начали тыкаться во все дырки. С криком: «Где?! Где?!». Периодически нарываясь на рифмованный ответ.

«Кто ищет — тот всегда найдёт». То место, откуда проистекает. Подразумевая библейскую страну Офир, о чём они не знали, поскольку язычники, легендарный Авалон, на который они плевали, поскольку не кельты, и сказочное Эльдорадо, которое ещё не придумали. Вот Валгаллу они находили часто и много. Эдакое обширное… Валгалище.

Короче: где тот фонтан? Богатства, процветания, славы.

«Кто не спрятался — я не виноват!» — кричали викинги и шли в вики. Колонизировали Гренландию, создали королевство на Сицилии, способствовали кристаллизации аллодных устремлений родо-племенной знати восточно-славянских племён…

С тех пор многое изменилось: викинги кончились, племенные князьцы стали боярами. Но путь-то остался! И на том его конце по-прежнему гуляют слоны. И растут шёлковые рубашки.

Ничего нового: вслед за вымершими уже викингами, я тоже хочу. Добраться до того «фонтана счастья».

— Багдад… О-о-о!

У всех закатываются глаза, текут слюни, выступает нервический пот… «влажные мечты» товарно-рыночной ориентации.

* * *

На пути к этому счастью есть пара ключевых точек.

Булгария Волжская, она же — Серебряная.

У меня с тамошним эмиром Ибрагимом — мир, дружба, жвачка. «Жвачка» и «дружба» — от меня. Я ж такой хороший! Дружелюбный и жвачный. В смысле: не кровожадный. «У меня всё есть». Лишь бы солнышко светило. Остальное — по тому самому Исааку. Не знаю кому как, а мне солнца и Исаака достаточно.

«Мир» — результат похода русских ратей. Эмир с Бряхимовского полчища едва жив утёк. Впечатлений хватило — перенёс столицу из Великого Булгара у Волги, в глубь страны, в Биляр. Это здорово: на «пути» сразу стало меньше. Лодий, воинов. Просто — «глаз завидущих, рук загребущих».

Другая точка — Саксин.

«Волга впадает в Каспийское море». Этот неприятный факт «не вычеркнуть пером, не вырубить топором». «Неприятный» потому, что там, в месте впадения, сидит «дояр». И доит. Всех. На десятину. И меня, хорошего и уникального, в общей толпе.

* * *

— Почему у коров глаза красные и грустные?

— Посмотрела бы ты на себя. Если за титьки каждый день дёргать, а к быку раз в год водить.

У меня не красные. Но — грустно. Чувствовать себя коровой. Без быка вообще.

* * *

Саксин — огузское ханство. Там — хан. Недавно степной, а уже обленившийся. Основная забота — брать. В смысле: налоги. Территория ханства приличная, но населены толком только берега волжских проток. Остальное — болота. С густыми облаками постоянно кусучих и кровососущих. Либо сухие степи с редкими кочевниками.

Малозначимое место. Если бы не Волга. Которая именно здесь и впадает. Перекрёсток. Сухопутный путь восток-запад пересекается с водным север-юг. Ворота. Открыл-закрыл.

Весь морской, речной и гужевой транспорт вынужден пройти здесь. И — заплатить.

«Шагай иль плавай — конец известен:

Заплатишь мыто и спи спокойно».

Перевалка. С морских корабликов на речные и обратно. С примесью разного рода верблюдятины, конятины и ослятины. Полный набор услуг: от проституток до лоцманов, от пеньки для конопачения до живого барашка в дорогу.

Короче: ничего выдающегося. Кроме места. За проход — плати. Этому тупому, жирному, ленивому…. козлу. Который ничего не умеет, кроме «дай».

«Что, не мздится? — Мзди сильнее».

«Вот тебе шлагбаум и ни в чём себе не отказывай».

Я ж мирный человек! А хто бачил краще — хай умоется кровавыми соплями! У них так испокон веку заведено? Красивый горский обычай? Или, там, степной, речной, морской…? — Заплатим. Но уж и вы извольте за мои денюжки отработать, чтоб всё — чики-чики.

А там… козёл. Денег берёт, а дела не делает.

Интенсивность взятко-брательства не зависит от размера зарплато-выплаты.

Старинная русская загадка:

«Чем больше из неё берёшь — тем больше она становится. Что это?».

Отгадка: яма.

А наоборот? — Чем больше даёшь — тем больше оно вымогает?

Мда… Ну, вы поняли.

Короче: они там все такие. Козлы.

Нет, в самом Сакине стало всё путём. После профилактически-ремонтных работ: «доильный аппарат» следует промывать. Большим количеством речной воды. Очень большим.

«Кто нам с пристани шипит злой гадюкою —

Скоро Волгой поплывёт. С каменюкою».

Бакшиш даём. Вдесятеро меньше «губы раскатанной».

Применили эконом-террор. В смысле: экономический. Как у народников начала 1880-х. Или, правильнее — экономный? В смысле: не война.

Троих «козлов» утопили в Волге, четвёртый всё понял и приподзакрыл глаза.

Это дела понятные. Коррупция, чиновники. Откаты, вымогательство… Малой группой, точечное воздействие. Я же не собираюсь там устанавливать «демократические ценности», «торжество справедливости», «верховенство закона»! Пусть этим ихний «глав. козёл» занимается. Мне всего-то нужно, чтобы всякие… туземные элитки не «разевали рот» на мой «каравай».

Раз официально невозможно: «козёл в халате» — «мышей не ловит», то мы сами.

«Спасение утопающих дело рук самих утопающих».

После трёх утонувших утопающих с руками, четвёртый оказался с мозгами. Понял, что ручками спасаться — вредно, голова в роли спас. жилета — эффективнее. Что глазки лучше приподзакрыть самому. Пока их на кладбище не закрыли насовсем.

«Жил да был человек за углом.

Брал бакшиш он руками и ртом…»

А теперь за тем «углом» живёт другой человек. Тоже «дабит алямарик» (таможенник), но ко мне — толеристее. И мне хорошо, и он живой.

В Халифате огромный рынок.

Хлеб и скот из Багдада или Басры я не повезу. Но многое интересное идёт оттуда. И, что ещё важнее, идёт туда. К каждой паре ручонок по дороге что-то прилипает. «Детишкам на молочишко». Их детишкам. А также гуриям, одалискам, гулямам, мамлюкам, муллам, дервишам, «заде» и прочему… нетрудовому элементу.

Оплачивать всяких… махазиуек (наложниц), евнухов и падаванов? — Не радует. Но терплю: древняя народная традиция. Я к ихней исконной посконности — с уважением.

И тут прорезаются уж совсем… паразиты. Сребрососущие. Башкорты с кыпчаками. Одни на левом берегу, другие на правом.

На правом, от Луки до Переволоки кочует Приволжская кыпчакская орда. Напротив, за Волгой, ходят башкортские роды.

Прикиньте картинку: по речке летит моя синепарусная громадина-расшива. С обоих берегов в едином порыве дружно вопят «вах!». И скандируют: «Ка-лай-мын! Ка-лай-мын! (Хочу!)». Точат сабли и вострят стрелы. Ночью вдоль реки как вдоль взлётно-посадочной — сплошная линия зелёных огоньков: глазки батыров от жадности светятся.

Я их понимаю — сам такой. Когда мимо пролетает большой кусок чего-то красивого, дорогого, интересного… Реакция хватательная, автоматическая. Как у лягушки на комара. Но надо же соображалку включать! Вы, жигиттеры (парни), ввиду отсутствия общего образования с оперативным информированием, подробностей не уловили.

Надо так: шаг первый — понял. Что дурак. Шаг второй — пошёл. Изучать вопрос.

А эти… малшылары — мало ширялись. В смысле: по поднебесью. Даже спросить у знающих людей не удосужились.

Расшива идёт назад. Бурлаками вдоль правого берега. Правый — высокий, крутой. С кручи сыпятся «серые степные тараканы» в восторге:

— Ур-ра! Добыча пр-риползла! Бер-р-рём!

Фиг вам, добры молодцы. Вместе с вашими лошадками.

«Вот и прыгнул конь буланый

С этой кручи окаянной…»

Не «прыгнул», а нае… В смысле: упал. Вместе с придурком на спине.

Но двенадцать человек, бурлаки из нанятых в Саксине булгар, остались лежать под тем бережочком. С многочисленными стрелами в разных местах их многострадальных саксинско-булгарских тел.

Всё — счёт пошёл. Баланс отношений между Всеволжском и Приволжской ордой из нулевого стал отрицательным. Погибли не мои люди — наёмные работники из аборигенов. Но нанятые за мои деньги. «Чей хлеб — с того и спрос».

Муса переводит расшиву к другому берегу. Там идти хуже: мелководье, большие заливы, которые надо обходить, мели и островки. Только встали на ночлег — заявляются. Потомки. Скифов, сарматов, алан, гуннов, булгар, угров, печенегов… и дыр с пыром. Насельники местного отстойника степных неудачников. Кто в Степи удержаться не смог — сюда сбежал.

* * *

Башкортские роды — разные. Генетически четыре основных гаплогруппы и с десяток других. Пока, в 12 в., ещё нет трёх из семи «историко-этнографических пластов».

Обугренные тюрки в смеси с обтюрченными уграми. Разных степеней, продолжительностей и направленностей этих «об». По вере — тотемизм. Почитают двенадцать богов: зимы, лета, дождя, ветра, деревьев, людей, лошадей, воды, ночи, дня, смерти, земли и неба.

Почему богов двенадцать, а «епархий» — тринадцать? А почему «тарелька» без мягкого знака, а «сол» — с мягким? Это понять нельзя, это надо запомнить.

Главным — бог неба, который «находится с остальными в согласии и каждый из них одобряет то, что делает его сотоварищ». Вечный божественный консенсус. С неизбежным тотальным мораторием?

Некоторые поклоняются змеям, рыбам и журавлям. Печенеги носят на шее дубовую палку: изображение эрегированного члена родителя. Несколько… гиперболизированное. Я про это уже…

Кроме тотемизма есть шаманизм. Появляется ислам: у Ибн-Фадлана был один башкорт-мусульманин.

Стартовали все одинаково: гунны с Алтая вышибли. Но бежали по-разному.

Есть древнебашкирские племёна (бурзян, усерган, байлар, сураш, тангаур, ягалбай…). Бежали. Но тотемы, родословную, сказки… не потеряли.

Гунны громили в Степи сарматов и алан. Аланы добежали до Карфагена, я про это уже… Не все. Часть ушла сюда. Появилась смесь местных угро-финнов с группами сармато-аланского корня (сызгы, упей, терсяк, уваныш…).

В VIII в. на Бугульминской возвышенности формируется булгаро-мадьярская племенная группа. Булгары из Причерноморья утекли от хазар и устроили «волну метизации булгарских и булгаризированных тюркских племен с древнемадьярскими». При доминировании булгарского компонента.

Тут «волна» с другой стороны — тюркизированные угры из Западной Сибири: юрматы, юрми, еней, кесе, буляр, танып, юламан, имес, юрмын…

В Великой Степи творилось… разное. Что мы знаем о Великом Каганате Кыргизов? А Арпада, как говорят, кыргызы так испугали, что мадьяры побежали на Запад. Резво. Немцы их еле-еле остановили.

Некоторые ввязываться в авантюру Арпада не захотели, песням страшной птички из его снов не поверили. Одни остались, другие пошли. В документах мадьярского королевства упоминаются те же названия родов (еней…), которые остались на Бугульминской возвышенности.

Арпад, устроивший мадьярам в 896 году «Обретение родины на Дунае», вёл союз из семи мадьярских и трёх хазарских племён. К нему примкнули… всякие. Объединённые надеждой на поживу и страхом перед хазарским каганом.

Через поколение (в 922 г.) Аламуш принял ислам и стал эмиром «Серебряной Булгарии», «самым северным из знамён пророка».

«Упёртые язычники» опять побежали. Про берендеев и сувашей — я уже… Иные роды ушли южнее. Исламизированные булгары Аламуша и его преемников регулярно охотились на язычников в становищах своих «братских» соседей.

Над Дунаем «поганым» тоже не славно: в 1000 г. князь Вайк принял католичество, имя Иштван (Стефан) и титул короля. Иштван I (1000–1038) окончательно превратил мадьярский союз племён в средневековое европейское королевство.

На места ушедших с Арпадом приходят новые. Прежняя культура и язык вытесняются тюркоязычными родами (айле, тырнаклы, каратавлы, мурзалар, кумлы, истяк…).

В башкортах оказываются печенежские роды. Те, что «стали рабами огузов» (торков) и обрезали рукава своих халатов в знак «униженности». Потом и сами торки, побитые кыпчаками, откатываются в эти места. Не все: часть становится «чёрными клобуками» Киевской Роси.

Несколько торкских родов зацепились за Саксин и усидели. Теперь изображают из себя тамошнюю аристократию. При явном этническом и религиозном меньшинстве. Крышка на побулькивающем котелке мультикультуризма. Сильно «мульти» — там только мусульман только с собственными мечетями — четыре разных общины.

Прижимаемые с юга кыпчакскими ордами к расширяющимся границам Волжской Булгарии, башкортские роды выдавливаются на восток. Начинается миграция на Южный Урал и в бассейн р. Белой.

Формирование народа будет продолжаться до 18 века. Добавятся ещё три «историко-этнографических пласта». Под властью Российской империи произойдёт стабилизация этноса под названием «башкиры». Из самых молодых народов Европы. Моложе молдаван, хотя и старше украинцев.

Сейчас, в 12 веке, некоторых племенных групп, связанных, например, с ногаями, ещё нет. Есть другие, которые в РИ вымерли. Взаимоотношения между ними… разнообразные. От дружеских, родственных, до кровавой вендетты, воспеваемой в эпосах вроде «Бабсак и Кусяк»:

«У одних крадя добро, они другим

Продавали, наживаясь много лет».

В этом побулькивающем «котелке этногенеза» — разноплемённых, разноязычных, разноверных — принципиально нет единства. Нет человека или группы людей с которыми можно договариваться. Которые — «за базар отвечают». За всехный, все-башкортский, все-народный «базар». Народа-то нет.

Хуже: если старейшины одного рода скажут «да», то обязательно найдутся старейшины другого рода, которые скажут «нет». По любому поводу. Не по смыслу, а из вредности — «а вот». Столетия взаимоотношений, родовая память, шежере с повествованиями… Недоговороспособны.

* * *

Муса гостей принимает уважительно, разговоры ведёт неспешные, подарки дарит пристойные. Разошлись мирно. Через три дня — другие прискакивают. Из другого рода-племени. То были юрми, теперь — юрматы. Снова — разговоры, дастархан, подарки. Через пару дней — ещё. Эти самые крутые. Одежда богаче, оружие лучше. Один из булгарских родов, сбежавший от Аламуша. Непокорённые.

Таких «непокорённых» в Саксине — кварталы. Ставят свои плетёные кибитки на землю, обкладывают понизу землёй. Стандартная фаза при переходе от кочевания к оседлости. Лепят основную часть тамошней керамики.

Здешние — не лепят, здешние — наезжают.

— Мы — буляр. Вы нашим соседям подарки дарили. Мы — главные среди племён, поэтому вы должны. Нам. Вдвое против того, что вы дали юрматам и юрми.

Это правда: вдоль Волги иногда возникает союзы башкирских племен, в которые входят юрматы, юрми, буляр и некоторые другие.

* * *

Высшая форма объединения вплоть до провозглашения Башкурдистана. Колчак, правда, башкирскую независимость не признал. Но его побили большевики, которые и организовали Автономную Башкирскую Советскую Республику.

* * *

В 12 в. эти племенные группы — очень свободолюбивые люди. Так любят свою свободу, что постоянно режут и грабят друг друга. Навыки свободолюбия, резни, грабежа — есть. Навык думать — отсутствуют.

Муса ведёт разговоры, торгуется, соглашается на обычный набор подношений, не более. Аксакалы принимают подарки, старательно улыбаются:

— Идите с миром, добрые люди. Буляр — великие воины. Под нашей защитой никто не посмеет тронуть вас.

Послы сытые, пьяные, одареные, чуть покачиваясь расслабленно в сёдлах, мирно уезжают от стоянки в степь. Муса тоже ласково улыбается, кланяется вслед. Потом, глядя в ночную темноту, задумчиво оглаживает бороду и командует:

— Костры — от берега и разжечь повыше. Чучел понаделать и рядом уложить. Людей — на расшиву. Брони и оружие, у кого есть — под руку. Да смилуется Аллах над бедными путешественниками.

Перед рассветом вокруг завопило-завизжало и сотни две всадников, ворвавшись в лагерь, принялись с восторгом колоть и рубить два десятка, сделанных из тряпья и травы, лежащих у костров, фигур.

Муса сразу велел скинуть канаты, которыми расшива была принайтована к деревьям на берегу.

Канаты немалых денег стоят, цены таковы, что людей даже не вешают. Но когда речь о своих головах — бросили.

Расшиву понесло течением. Башкорты — следом. Ещё бы — такое богатство уплывает. Вокруг мелко, подскакивают прямо к борту, пытаются залезть, бьют стрелами, тычут копьями. У расшивы борт довольно высокий, с воды, хоть бы и с седла, не очень-то запрыгнешь, но стрелы издалека навесом… люди в кораблике падают, кровью обливаются.

Корабельщики сильно молились. Чтобы на мели не застрять.

Повезло. Вынесло в русло, снесло вниз, причалили к другому берегу.

Выдохнули. Позавтракали. Подцепились к бурлакам, снова потопали вверх.

Итить-колотить! — Опять буляры!

«Чёрные акулы». Шесть длинных чёрных лодок-долблёнок. Маорийские пироги в нижне-волжском исполнении. Человек по двадцать в каждой. Я про такое уже…

Бурлаков — на расшиву, кораблик — самосплавом вниз. Свободолюбы, они же — чужого-добра-филы, вдогонку.

Тут и вариантов нет: здоровенная, тяжёлая, несамоходная лоханка болтается по течению, а молодые азартные джигиты вгрёбывают в предвкушении. Восторг! Как перед долгожданным сексом.

По Жванецкому: «Удача улыбается смелым… А потом долго ржет над ними!».

Говорят, над Волгой разносилось весёлое ржанье. Поскольку — догнали.

Когда первая лодка стукнула о борт и её экипаж, вопя от радости, полез наверх, их встретил артельный котёл. Кипятка. Следом высунулись пара десятков любителей дротометания. И реализовали своё хобби.

Лодка перевернулась, экипаж — кто утоп, кто за лодку держится, в воде висит.

Свободолюбы: лодки шли свободно, в разброс, кто первый купца ухватит, того и добыча.

Первый ухватил. Но не откусил, пошёл раков кормить.

Учатся хорошо: если свобода мешает грабежу, то ну её нафиг, эту свободу.

«Чёрные волжские акулы» притормаживают, строятся в колонну и снова догоняют расшиву.

Опять ошибка.

Луки у них хорошие, степные. Но мои лучше.

Буляры начинают пускать стрелы навесом. На расшиве уже готовы: кто под щитом, кто под досками, один хитрец — корыто портомойное на голову нацепил. Лодки выходят на дистанцию в полторы сотни шагов, когда можно бить не навесом, а прицельно — начинает работать десяток моих лучников.

Десяток… Их изначально было восемь. Один в Саксине по глупости руку сломал, другого ночью при обстреле серьёзно ранило. Но шестеро безбородых почти мальчишек из выучеников Любима, начинают бить «свободолюбов». Вовсе без «свободы» — по команде. Они сидят в укрытии на медленно плывущей расшиве. Их противники — открыто, в качающейся от рывков гребцов, узкой лодке.

— Разо-ом… Пуск!

Попало-то две или три. Но от неожиданности… гребцы дёрнулись. Лодка — долблёнка. Оверкиль. Минус два.

Свободолюбы — очень храбрые. Упорные. Или — жадные? Даже сородичей подбирать из воды не остались. «Вы — позор нашего рода! Сами выбирайтесь».

Напомню: степняки, в большинстве своём, плавать не умеют. Оседлые, по берегам крупных рек или озёр, те — «да». Если рыбаки. А джигиту-то зачем?

«Важней для меня добрый конь.

Чтоб степь под копытами пела.

Калёный клинок да курай.

А плавать — последнее дело».

Запорожцы «нападали в пятьдесят челнов в ряд на богатейшие и превысокие корабли».

Тут Волга, не казаки, а башкорты: «челны в ряд» не разворачивают — идёт погоня. Азарт как на Королевской регате Хенли. Лодки узкие, стрелять прямо вперёд — один лучник. Против шести на расшиве. Построение кильватерное, все стремятся днищем за стрежень уцепиться.

Когда на передней лодке стрелой снесло кормщика — её развернуло. В плотной кильватерной колонне… следующая в неё на полном ходу… бздынь! — обе вверх донышками. Вот тогда только азарт поутих, начали своих из воды подбирать, отстали.

Расшиву — снова к правому берегу. Народ в тревоге: как бы и здесь поганые, с этой стороны — кипчаки, не появились. Или те, недотопленные. Переправятся и нападут.

Люди в грусти, Муса в раздумье. Думал-думал, ничего не надумал. Пошёл помолился.

Помогло.

Ещё до рассвета подул ветер. Волгари говорят: «понос». В смысле — попутный, понесёт. Другое название для задувшего юго-восточного — «подводный» (от «подводить»).

Поймав «подводный понос», распустив огромный синий парус, расшива пошла вверх. Ветер крепчает, уже и бурун под носом пенится.

Часа через два с левого берега высыпается новая напасть: те же лодки, плюс ещё штук пять таких же, плюс десятка два поменьше, по три-пять человек в посудинке.

Эскадра, блин! Флотилия, факеншит! Туева куча, итить её ять!

Всё это, вопя местный аналог «банзая» в форме «эге-сеге-реге!», кидается на перехват.

«Э-ге-гей, хали-гали!».

Виноват: ни «Хали», ни «Гали» не было. Насчёт «Гей» — не знаю.

Тут главное — поступать «по-варяжски». В смысле:

«Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“,

Пощады никто не желает».

Поскольку пощады и не будет.

«Добролюбы», в смысле: любители чужого добра, рассчитали правильно — перехватили.

Когда расшива идёт с полным парусом — очень красиво. Пока ты не оказываешься у неё на пути. Её можно остановить. Берегом. Можно вспрыгнуть на ходу. Вы на проходящий поезд запрыгивали? Здесь скорость не курьерская, но если встречают топором в лоб, а вокруг вода… За расшиву можно зацепиться. Кошкой, например. И когда неостановимый ход судна прижмёт вашу лодку к высокому борту, вы, с некоторым удивлением, получите сверху на голову поток разного режущего, колющего и дробящего. В комплекте с кипятком.

Лить на головы штурмующих кипяток — манера крепостных гарнизонов, а не корабельных экипажей. Но расшива большая, печка есть. Что ж не вскипятить волжской водицы для дорогих гостей?

Как я уже неоднократно: «чем богаты — тем и рады».

Печка — мелочь. На волжских белянах и избы целиком ставили.

Кого потопили, кого подстрелили, кого обварили. Некоторых — подкололи. Больно.

Короче: отбились. От этих.

Третий заход был уже на Самарской Луке. Разбойное место от веку. Уж больно рельеф с пейзажем способствует.

Расшиву тянут вдоль этих красивейших мест. Крутой гористый берег с лесом поверху. В упряжке уже и приказчики — тягло-то повыбили. Кормщики не сколько на реку, сколько на верх обрывов поглядывают.

Жигулевские горы пока называют не по тюркскому «джегуле» — «запряжённый» (по бурлакам), а Девичьими. Девок тут воруют. А они с этих круч в Волгу кидаются.

Понятно, что воруют-то всё. Просто про девок песни поют. А тюк сукна… чего про него петь?

И завидел Василей гору высокую Сорочинскую,

Захотелось Василью на горе побывать

Приставали к той Сорочинской горе,

Сходни бросали на ту гору,

Пошел Василей со дружиною

И будет он в полгоры,

И на пути лежит пуста голова, человечья кость,

Пнул Василей тое голову с дороги прочь,

Провещится пуста голова:

«Гой еси ты, Василей Буслаевич!

К чему меня, голову, попиноваешь

И к чему побрасоваешь?

Я, молодец, не хуже тебя был,

Да умею валятися на той горе Сорочинские

Где лежит пуста голова,

Лежать будет и Васильевой голове!».

Немало валяется в этих местах «пуста голова, человечья кость». Разных времён и народов.

Снова сам себе радуюсь. Что уговорил Мусу идти ко мне в службу.

Опыт. Нынешний, актуальный.

Муса гнал людей, искал знакомое место. Встал под обрывом, твёрдо зная, что и с той стороны на эту скалу не полезут.

Тут героизм не поможет, и пост-знание обманет: в 20 в. здесь много строили, скалы взрывали, крутизна склонов изменилась. Ещё естественная эрозия. Горы сложены из мягких материалов: известняки, доломиты. Множества промоин, пещер, провалов пока нет. Есть другие, в других местах.

Муса по этим берегам хаживал, каждую стоянку знает. Заставил дотянуть лайбу до знакомого утёса, уже в сумерках съехали на берег.

— Выставить посты. В обе стороны по берегу. Двойные.

— Да ну… да зачем… нет же никого… устали все…

Выставили. Под утро, как туман пошёл, с двух сторон под скалой по пляжу повалила толпа. Две толпы. Один пост только крикнуть успел, в другом — пара гридней выскочила, а пару гражданских… лишь мявкнули под топорами.

Такое, знаете ли, мелкое приключение для прохожего путешественника. Повод для рассказов «бывалых». Из тех, кому повезло дальше путешествовать.

На расшиве три десятка бурлаков, да лодейщики, да приказчики, да обслуга, да по десятку мечников и лучников. Было. Пока всякие «добра-любы» не повстречались.

Дело дрянь: часть экипажа на земле, часть на борту. Спасло то, что сверху не посыпались и с воды не полезли. И привычка к дисциплине: когда мечники на пляже у сходней строй сомкнули, остальные, побросав барахло, успели у них за спинами собраться. Поддержать, подпереть. Потому что такие толпы просто массой своей столкнут. Запинают, затопчут и утопят.

И — лучники.

Они на расшиве ночевали. Луки — не лонгбоу, надевать тетиву не надо, можно сразу. Они и начали. В «молоко» — в туман. Но разбойников множество. И это хорошо. Свои близко, возле расшивы, всё что дальше шевелится — враг. Восемь залпов на скорострельность, практически без выцеливания. Шиши как-то… отшатнулись. На минутку. За которую с берега кто живой, на борт забежали.

Сходни, канаты с якорями — долой. «Выводи-выноси, Волга-матушка».

Дальше уже и Муса в лямку впрягался в очередь.

Глава 524

Пришли в Ага-Базар, там умные люди советы дают:

— Идти надо было не одной ладьёй — десятком. А лучше — сотней.

«Надо — было». «Если бы я был таким умным, как моя жена потом». «Хорошая мысля — приходит опосля».

Только эта «мысля» — не хорошая.

Такой кораблик на всю Волгу один. Мой. Древние русские князья ежегодно тысячу скедий в Константинополь снаряжали. А груза там пятьдесят тысяч пудов. Две моих расшивы. Выходит, что древние, которые из «варяг в греки», не груз возили, а людей при грузе. То-то императоры таких лодочников не только в Константинополь — вообще в проливы не пускали.

— В Адрианополь. Там баня вытоплена. А в Город, за двести вёрст, только группой не более полусотни рыл и под конвоем.

Знатоки снова советуют:

— Людишек надо брать не полста с лихвиною, а тыщу. Из коих бойцов добрых — сотни две-три, не менее.

Для меня — весь личный боевой состав. Кормить такую орду, которая будет целыми днями с борта плевать да в зубах ковырять… Как такое в цене проявится…

* * *

А жо поделаешь? Все так живут, спокон веку. Почему и торг идёт исключительно «предметами роскоши». Что автоматом задаёт уникальность с эксклюзивностью. И убивает на корню индустриальность.

Почему Древняя Греция так поднялась? — Городки близко. Сделал лишний бурдюк вина, отвёз за три версты, продал. Не понравилась цена — отвёз на три версты в другую сторону. Всех расходов: пара сандалий да ослик на денёк. Разных местных гидр с вепрями Геракл выбил, Тесей Прокруста укоротил. Торгуй себе вволюшку. В смысле: в условиях свободной конкуренции и низких накладных расходов.

Вывод? — Как все живут — не надо. «Все живут» — плохо. Надо такую… логистику — к едрене фене.

* * *

Муса с Николаем зависли в Ага-Базаре. Они мне отчёт — я им предложения. У нас же с эмиром Ибрагимом дружба? Пусть он порядок наведёт, выбьет шишей с путей торговых.

Фраза типа «А то я сам! Согласно Яниновскому соглашению» не озвучивается. Не по моей… э-э-э… неспособности такое учудить, а исключительно чтобы не обидеть. Эмир считает Правобережье по Луку, своими владениями. Поэтому не претендуем, а чисто информируем:

— У вас ус отклеился. Прилепите взад.

Я ж не империалист! Из меня британский сэрный аристократ как из кабана балерина. У меня — уважение к чужому мнению, к традициям и обычаям… национально-специфично… поговорим-обменяемся… Мы — за мир! Во всём мире! И в вашем эмирятстве — тоже.

Николай грустит: не будет луноликий с каким-то купчишкой разговаривать. Топает в Биляр и отлавливает там ташдара Абдуллу. Они знакомы по моим прежним делам. Тот — с радостью.

«Радость» — есть, толку — нет. Все ж такие занятые! Дело делать некогда. То ташдара нет на месте, то эмир… is absent.

Что непонятно?! — Не в абсенте, а в отлучке! Хотя… лучше бы он пьянствовал — эффективность сходная.

Время идёт. «Время — деньги». Потерянные. Николай по Биляру — аж приплясывает. Как пескарь на сковородке.

Наконец — случилось. Не «случка», а «аудиенция».

Абдулла идёт к Ибрагиму. И, по уместному поводу, доводит до слуха блистательнейшего мою нуждишку. Тот фыркает:

— Некогда мне.

На этом бы всё и кончилось, но у Абдуллы ко мне… личные отношения. Я не неизвестный «хрен с бугра, идентифицируемый исключительно суммой с нулями», а спаситель его чести и жизни внука.

— Так и отписать? Что установление порядка в тех землях не является заботой победоноснейшего?

Рискованно. Изображение глупости на грани наглости. Признать, что Самарская Лука — не его земля, эмир не может. Ничейное — добыча всехная. «Всехными» — могу быть и я.

— Мы подумаем.

Лето кончилось, расшива стоит во Всеволжске. Повторять поход уже поздно. Но ведь и в следующем году будет также! Я-то надеялся, что кораблик будет два раза в год оборачиваться до Саксина. А тут ход только до Булгара.

Какой-то PQ17 как единственный способ движения товаров.

Тут же не война! — Увы, тут средневековье. То есть — война. Где-то в глуши ещё как-то когда-то можно и мирно. На торговых путях, среди не огосударствлённых племён… разные «удальцы» и «баловники» — постоянный элемент пейзажа.

С такой толпой в караване… Все хотят кушать. Цены… соответственно. При высокой цене — рынок узкий. «Цена — не юбка: выше головы не задерешь». У меня нарезка на хрустальных подвесках уже конвейером идёт. «Конь стоячий пред солнцем восходящим» — тыщу в день. И куда это всё?

Николай снова идёт к Абдулле. Тот, добрый человек, не чинясь прямо отвечает:

— Надо поклониться. Не мне. Самому.

Николай в курсе. Вопрос — чем и сколько. Кони-мечи-соболя… отпадают. У них своё есть. Подносит поднос подношений. Сплошное «пи…». Одно то, чего стоило тот поднос донести до лика владетельнейшего и взора благочестивейшего…

Съел. Поднос безделушек из янтаря.

— Ну, ладно. Сделаем. Чего-нибудь. Если будет на то воля аллаха.

Сбегали разок в Булгарию. Там перекупщики надуваются. От жадности и спеси:

— Вы, русские, торг вести не умеете. Караваны — не по вашим диким лесным мозгам. А вот мы…! Ладно уж, возьмём мы ваш товар. В треть цены. Исключительно из милости, по-соседски.

— Да как же…?

— А как вы нас? В этом, прошлом и позапрошлом? Теперь наш час настал.

Экономика — сама по себе, межчеловеческие — сами по себе. Корреляция есть, но слабовыражена. Сотня купцов, которые из Ага-Базара дальний торг ведут, брызжут гонором от возможности выспаться. На нас, кто им в прошлые годы дела ломал. Ну, и на гяурах нечестивых, само собой.

Николай рвёт на себе волосы. Скоро весь в меня будет: «Николка плешивый». Судя по грамоткам — целиком в волнении и панике. Кое-что он делает: разворачивает местную сбытовую сеть, находит контрагентов. Втюхивает помаленьку. Приказчики его радуются. Но он-то в курсе моих планов, он-то понимает, что Серебряная Булгария вовсе не тот рынок, на который я замахнулся. И он сам уже… «вкус мечты» ощутил.

Наконец, уже глубокой осенью, эмир разродился: послал нового визиря вычистить Девичьи Горы. Я так понял, что они ждали пока тамошние урожай соберут. Чтобы хабара, стало быть, ну… побольше.

Жлобы! Поскрёбыши! Я на порядки больше теряю, а они колоски считают!

Абдулла зовёт Николая:

— Надо отблагодарить. Опору порядка и меч закона.

— За что?! Разве порядок на земле эмира не есть дело самого эмира?!

Это моя реплика. Николаю и так всё понятно. Кроме одного — чем и сколько?

Абдулла даёт спецификацию «материального выражения искренней благодарности и неизбывного восторга». Свечки стеариновые, стеклянные светильники к ним: «зима близко», зимой темно. Краску для волос, мыла разные, хрустальные подвески с сурами, зеркальцы малые…

— Э… достопочтенный ташдар. Разве красоту жён прекраснейшего может вместить маленькое зеркальце?

— Хм… есть варианты?

— Есть, могу показать!

И Николай, при покровительстве «банщика» Абдуллы, устанавливает в гаремной бане составное зеркало. Я про такое уже…

Эмир возвращается из объезда своих земель, встречается со своим отражением…

— Ё! Шайтан! Э-э-э… Хороший подарок. Наградить купца-гяура моими прошлогодними туфлями.

— Смилуйся, о величайший. Это не подарок — это образец. Если он пришёлся тебе по вкусу, то я немедленно отпишу моему господину, Воеводе Всеволжскому, ибо вещь принадлежит ему. И, если он согласится, то ты сможешь приказать ташдару купить для своей прекрасной мыльни. А если нет, то я немедленно заберу. Дабы не отвлекать взор благочестивейшего от мыслей о сокровеннейшем.

Николая из дворца выгнали палками. «И чтоб дорогу сюда забыл!». Но Абдулла объяснил Ибрагиму… варианты.

Взять чужое — без проблем. На этом строится средневековая война и всякое государство.

Война? У Воеводы нет и трёх сотен бойцов. Но война с Суздалем… Вопрос не «будет — не будет». Будет. Ты готов?

Отдать назад вещицу — тоже война. В гареме.

«Я могу воевать со всем миром. Или с тобой, дорогая».

У эмира таких «дорогих» — четыре законных. И с десяток… так, «для наслаждений». Какая война?! — Гарантированное поражение.

Я — про гарем. А вы про что подумали? — Хотя и на поле битвы…

Николая вызвали во дворец, вельможи пытались с ним торговаться. Николай помнил мои проповеди на Аише: «Они все — чисто рядом постоять. Дело делаешь только ты». Кивал, мычал, воздевал очи к небу…

— Благороднейший весной сокрушит всех гнусных язычников. И Волжский путь станет свободным и безопасным. А вещица пусть повисит пока на стенке. Так и передай своему… этому… как его…

— Да пребудет на сиятельнейшем эмире Ибрагиме благоволение Аллаха! Да дарует всевышний ему тысячу побед и десять тысяч лет счастливой жизни! Когда разбойников не будет, я уверен, мой господин, в восхищении от победоносности победоноснейшего и справедливости справедливейшего, отдаст ему зеркало. Даром. С доплатой. А я — человек маленький, я пока заберу.

Шесть раундов переговоров. Если кто-то думает, что торговая сделка такого уровня легче наладки неисправного дизель-генератора… Солидола нет. А так-то…

Эмир послушал отчёт о переговорах, выразился эмоционально-неразборчиво:

— А пошли они все…!

И уехал на охоту. Абдулла покрутил в голове расставальную фразу повелителя, помолился, повздыхал, пропотел… И пустил Николая в ту прачечную. Где Николашка быстренько устроил «Reset». В смысле: стенка есть, а зеркала нет.

Эмир приехал — бабы в экстазе. Тотально, непрерывно и поголовно.

— Привести наглеца! Позвать палача!

Николай стоит на коленях, палач помахивает секирой.

— Верни зеркало!

— О благороднейший, сиятельнейший и благочестивейший! Нимврод современности! Шатёр благочестия! Не могу! Воля господина моего, «Зверя Лютого»!

Николашка перетрухнул страшно. Остаться без головы — на раз. Я про это говорил не единожды, он был морально готов. Потому даже не храбрости — просто упрямства набрался.

Ситуация, хоть только виртуально, но была нами пройдена. Солнечный зайчик от лезвия палаческой секиры… беспокоит. Но не «выключает».

— Казнить или миловать, о солнцеподобный, в твоей власти. Жизни твоих поданных принадлежат тебе. Я же представляю здесь особу Воеводы Всеволжского. Твоего, о правовернейший, соседа, друга и почитателя. Ежели я вызвал твоё неудовольствие, то отпиши моему хозяину. И он, по твоей просьбе, с удовольствием срубит мне голову.

Тема болезненная. Юрисдикция, закон гостеприимства, статус посла…

«Политика — искусство возможного». Но так хочется… наглеца к ногтю…

Николай сидит в зиндане, мучается «остроумием на лестнице». Хотя лестницы нет — стража забрала. Молится Богородице, ругает себя за глупость. За эту, за предыдущую, за пред-пред… постепенно доходя до той истории, когда я его полу-убитого на дороге подобрал.

— Лучше б я тогда сдох!

Или не лучше? А раз не сдох, то… в зиндане — закономерно.

Эмир остыл, гарем прогнал, сидит-грустит в одиночестве.

— Э… дозволит ли блистательнейший переменить блюдо с остывшей бараниной?

— Заходи. Это всё ты! Это всё из-за тебя! Я тебе, Абдулла, как самому себе, а ты…

— Я виноват в том, о благороднейший, что помог твоим прекрасным жёнам увидеть их красоту? Что их развлекло и развеселило, что позволило им стать ещё красивее, ещё сильнее радовать сердце победоноснейшего своими прелестями?

— Ладно, что делать?

— Вернуть.

— Мозги шелудивого ишака! Разве эта стадо взбесившихся кобылиц позволит?!

— Заплатить.

— Это разорит мою страну, это возмутит мой народ, это сорвёт мои планы!

— Можно, конечно, просто отобрать… Да простит меня мудрейший, но я видел лодию, о нападениях на которую грустит вали Иван. Она берёт 25 тысяч пудов. Премерзких пудов премерзкого товара премерзких неверных. Воин весит пять пудов. С доспехами, оружием, припасами… вдвое. По течению и при попутном ветре эта лодия летит очень резво. Мы не успеем узнать о начале войны, а уже две тысячи гяуров возьмут Ага-Базар. Тёпленьким. Со всеми его товарами. Я прилагаю все силы, я каждый день молюсь Аллаху, но… Великий Булгар, радость Аллаха на плоскогорье Трёх Озёр… может просто не успеть закрыть ворота. Потом неверные захватят лошадей и пойдут вдоль Камы. И мы останемся без хлеба.

Дельта Камы — житница эмирата, зона мотыжного земледелия, кормит страну хлебом, там археологи будут находить сотни втульчатых мотыжек и тяпок.

Абдулла не сказал ничего нового. Эмир сам это прекрасно знает. Ещё с того момента, когда «белый булгары» побежали перед гриднями Боголюбского на Бряхимовском полчище.

Бряхимовский разгром, падение Янина… Дальше очевидное: Ага-Базар и Великий Булгар. Связка примитивная, додуматься — «как два пальца об асфальт».

Эмир для того и затеял этот громоздкий переезд, перенос столицы в Биляр. Соскочить с Волги, с «рельс», по которым разгоняется «русский паровоз».

Биляр и к Каме речного выхода не имеет. Водой идти нужно издалека, от Волги, с юга, чуть ли не от Луки, идти долго, против течения, по малым речкам. На берегах которых будет крутиться лучная конница, посыпая находников «певучими гонцами смерти». А в конце их встретит четырёхслойная матрёшка укреплений Биляра. Со стенами невиданной высоты и толщины.

Ибрагим это многократно продумал, прочувствовал. Неделями бродил ночами в своём дворце, ища спасительное решение. Нашёл, обсудил, пережил в своём воображении возможные варианты и препятствия. Вложился душой, временем, деньгами. Он готовится. Но пока не готов. Ещё бы года три-четыре. Как по заключённому с русскими перемирию.

Заплатить — потерять эти годы. Денег на строительство не будет.

И что? — Можно же продлить мир на следующие шесть лет. А, может, и не придётся останавливать стройку. Денюжки у поданных есть. Если чуть прижать…

«Куда ты денешься — плати,

Иначе — вам не жить.

Эмира вам не обойти,

Придется заплатить».

Или — отказаться от собственного, выстраданного, уже начатого плана?

Перед ледоставом мы получили серебро. Булгария влетела в национальный финансовый кризис.

Народ верно говорит: «От бабы пользы ни на грош, да дух от неё хорош». Почему «глупые», девочка? Бабы эмирячьи не глупые, а реальные. «Локальные оптимизаторки» — «хорошо» себе, локально. Что там, за стеной дворца — им не интересно. Думать про то их не научили, сделать там они ничего не могут. Так к чему про то, снаружи, заботиться?

Им бы в гареме весело жить. Зеркало для женского веселья очень полезно. А за оградой… На то муж есть. Пусть он себе мозги сушит. Гендерное разделение труда: бабам — красоту да любовь, мужикам — войну да деньги. Всяк при своём деле.

Чуть позже, когда с Серебряной Булгарией малость растряслось и устаканилось, я Николаю орден Святого Владимира Четвёртой Степени дал. За успехи в гос. строительстве. В смысле: за втюхивание соседям гаремного зеркала с тяжкими и особо тяжкими.

Как-то у нас всё с выподвывертом получается.

Кажется — чего проще?

— Владетель! Наведи порядок в своих землях.

Фиг. Бакшиш давай.

— Это же твои люди! Ты же сам так думаешь!

Бакшиш давай.

Ну — «на». Раз — «на», два — «на»… Потом — купи.

«Бойтесь данайцев, дары приносящих».

Увы, «Иллиаду» здесь не читали. И про «сыр в мышеловке» не в курсе.

Всё это тянется… Вы не представляете насколько здешняя жизнь… вязкая. Даже не по расстояниям. Элементарное:

— Отнеси эмиру грамотку.

От площади перед воротами его дворца, до ушей блистательнейшего — неделя. При том, что все всё знают, согласны и очень не маленький человек подпихивает.

— Он — выслушал. Он — думает.

А климат у нас… Зиму не уговоришь, бакшишем не остановишь. Время упущено.

«Все так живут».

«Так жить нельзя и вы так жить не будете».

А пока мой «авианосный Кон-Тики» вытащили на берег, вычистили, осмотрели, просмолили… Зима пришла.

К весне ситуация стала ещё… веселее.

С одной стороны, кипчакам погрозили, башкортов (каких-то) побили.

С другой — Булгария побулькивает. Два восстания одновременно, толпы разбойников шастают. Нестабильно, ненадёжно. Но Саксин мне нужен.

— Э-э… как тебя… скажи своему… э-э… Ивану, что для вас теперь везде пути открыты. И пусть вернёт серебро! Нечестивая помесь гиены и солитёра…

Насчёт «вернуть» — уговора не было. Глупый наезд «а вдруг?». Нет уж, «умерла — так умерла». Да и по сути: эмир просто выполнил свои «должностные обязанности». Насколько качественно? — Проверяем. Снова снаряжаем расшиву, снова Муса ведёт её вниз.

Фактическая проверка показала: исполнение некачественное. Верить нельзя никому, а эмирам — особенно.

Повтор. Но не «один в один». В Саксине доросли до того четвёртого, который «не-утопленник». Купчики тамошние уже сидят-ждут. Кто с серебром, кто с товарами, которые мне интересны. Хотя продолжают пытаться впихнуть Афоне — тамошнему фактору — разное невпихуемое: то камку, то парчу. На кой она нам? Я парчу даже с алтарей снимаю. Про это — уже… Многое наше, что брали только «на посмотреть», хотят уже партиями. Помещения, причал, работники… решено.

* * *

Как ходят караваны — я уже…

Важен режим стоянки: пришёл, скинул, загрузил, ушёл. Или стой-жди, пока купец расторгуется. Разница — основа процветания Великой Ганзы и итальянских торговых республик.

От Саксина до Ага-Базара барку тащат два месяца, вниз она идёт 20 дней. Всеволжск — на половину дальше.

Вариации «бурлачества» мы отрабатываем ещё с моих Смоленских похождений, с «банды Толстого Очепа». Кое-что Муса применяет: упряжь рюкзачную, сменные вахты «тягунов», кормёжка на борту. Другие, вроде «марша с факелами», мосты через притоки, обустройство тропы, тёплые стоянки… На чужой земле? — Нет возможности.

Римские легионеры за пять часов проходили 32 км с полной выкладкой. После чего строили стандартный лагерь с немалым объёмом земляных и плотницких работ. Не «прохожие с улицы» — подготовленные, тренированные люди. Но и здешние бурлаки вовсе не «доходяги задёшево». Как Рахметова проверяли перед тем, как в артель взять — я уже…

Две сменных упряжки, даже при ночёвках на берегу, дают существенный выигрыш в длине дневного перехода. Люди при четырёхчасовых вахтах устают меньше, идут быстрее. Конечно, и платить приходиться больше. Загонять их в апрельскую или ноябрьскую Волгу… Бурлак постоянно «плескается» в воде. Затягивать марш до ледостава — угробить людей.

Помимо ощущения собственной глупости и мерзости, это и в цене плохо проявится: коли у тебя нынче пол-упряжки перемёрло, то на следующий раз расценки подымай вдвое. Иначе люди не пойдут.

Есть интересные подробности как лучше пройти эти 2200 вёрст от Хазарского моря до Окской стрелки и обратно. Чистая вода у Стрелки 200 дней в году, у моря — 260… в Российской Империи низовые бурлаки тащили барки до Казани, там команды менялись…

Проще: пару недель простоял — второго рейса в году не будет.

Прямо сейчас не критично. Но год-два — и мы выйдем на соответствующие объёмы.

* * *

Муса топает из Саксина назад и нарывается на повтор. С теми же персонажами.

Точнее — я же не знаю имён людей — с теми же «этническими преступными группировками». Кроме тех, что были на Луке.

Насчёт жителей Девичьих Гор ничего плохого сказать не могу: визирь их хорошо вырезал, на реку не вылезают.

У кипчаков, кажется, другой курень из той же орды. У башкортов прорезались юраман и юлмын. Первые, получив подарки, попытались напасть ночью, вторые — сходу в атаку без разговоров. И снова буляр:

— Давайте мириться. С вас куны (штраф за убийство).

— Давайте. Но кун не будет — вы напали, вы тоже убили.

— Вай-вай. Нам жаль. Но наших погибло больше — вам и платить больше.

Муса, может, и заплатил бы. Но булярские бии жадничают — считают только всеволжских, без погибших саксинских булгар. Называют их помётом кривой кобылицы, степным мусором, сметённым к дувалам Саксина под сапоги огузов. А соседи-родичи погибших в прошлом году, которые тащат расшиву нынче, всё это слушают.

Такие же булгары. Только верят в Аллаха, кланяются муллам и платят налоги хану. Своих степных «родственников» иначе, чем тупыми злобными язычниками не считают. Ещё бы — они-то городские! В мечети бывают! А эти… немытый помёт кривой кобылицы.

Мнение бурлаков надо учитывать: если половина экипажа нападёт на другую половину, то, при любом исходе, расшива до Ага-Базара не дойдёт.

Муса всю ночь уговаривает старшин буляр «урезать осетра». Утром те уходят, и через час, только сняли лагерь, только бурлаки впряглись — нападение конного отряда. «Недовольных ущемлением родовой чести путём невнесения в список покойников» так в упряжке и посекли. Кораблик от стоянки отскочил, вынесло на стержень, снесло вниз.

Ветра попутного нет — пришлось три дня стоять на острове, отбиваясь от лодочных десантов, мучить людей ночными караулами. Потом вообще уйти на сотню вёрст вниз. Только тогда отстали.

Народ мой уже опытнее, брони на ночь не снимают сами, без напоминания, потери у нападавших — в разы. Но и их больше стало, опытные бойцы добавились. Не одни джигиты безбородые, уже и «иры» (отцы семейств) лезут. У меня опять — убитые да покалеченные.

* * *

Я не понимаю моих коллег. Они частенько описывают кое-какую дальнюю торговлю. Говорят — успешно.

Согласен, бывает. Но вот такое здесь норма.

Непрерывный поток храбростей, героизмов и прочих… подвигов. Для молодого парня, впервые в жизни вылезшего из своей юрты или избы, такое времяпрепровождение интересно. Раз-другой. А всю жизнь? А смысл? Подвиг, квест, дойти любой ценой… или промежуточный элемент товарно-транспортной операции? Изготовил-доставил-продал. Доставка цацок — ценою жизней твоих товарищей? Рутинное занятие как цепь подвигов и похорон? Это бизнес?

Я немного умею производить. Не умею торговать, но у меня есть мастера, которые умеют и любят это дело. А вот в середине… И плевать этим «непокорённым» на всю прогрессивность книгопечатанья, например, или хрусталеварения.

Надо… Что?!! Утроить охрану?! Всё равно — будут попытки, будут потери.

* * *

«Кон-Тики» топает вверх по реке, Николай с Мусой из Ага-Базара на «Ласточке» «прилетают» во Всеволжск. Плакаться. В смысле: доложить обстановку и получить «особо ценные указания особо мудрого руководства».

Я их понимаю: проблема вышла из круга их компетенции. Но, факеншит уелбантуренный, делать-то чего?!

Тут у меня других забот…! Софья с Ростиславой, амальгама с булатом, фарфор расписывают, эрзянских картов добивают, Кострому жгут, Сивка не слушается, Курт побегать хочет… Нормальная жизнь. Бьёт ключом, без перерывов, по голове, не отходя от кассы.

Собираю совет голов. С приглашённым по такому случаю Мусой.

Он второй раз при мне на Стрелке. Ходит, рот раскрывши:

— Да не было ж тут ничего! Тут же всего три года назад… Вай! Вали Иван, ты повелитель джинов! Только эти проклятые умеют так быстро и красиво строить! Вай!

Приятно, но не будем отвлекаться.

— Муса, нужно, чтобы мои товары шли в Саксин и обратно без проблем.

— О, досточтимый вали Иван! Аллах благоволит тебе! Редкий караван проходит этим путём без потерь. А ты лишился всего лишь нескольких слуг, твои товары не пострадали. Говорят, что раньше, когда этими землями владели нечестивые иудеи-хазары, да сгинут они в когтях иблиса, на берегах великой реки был порядок, караваны шли по благоустроенной степи, от стоянки к стоянке. Караван-баши даже не выставляли охрану ночью! Потому что служители караван-сараев охраняли их покой, а воины кагана, да сгорит он в аду, истребляли разбойников на десять дней пути. Увы… Я хотел сказать, слава Аллаху! Слово Пророка достигло ушей великого Аламуша! Твои храбрые предки, хоть и не поняли неизъяснимой мудрости правильного учения, но сокрушили своими мечами нечестивцев. И воссиял в этих диких прежде краях свет самой последней истины!

— В смысле: купцов начали резать на каждом шагу? Муса, ты много общался с ташдаром? Так густо изливать млеко мудрости и нектар благочестия — его манера. Давай проще, давай о деле. Что делать с этими… чудаками, которые пытались ограбить? Караван надо повторить. А они повторят нападение. Возможно, более успешно.

Муса сокрушенно кивал.

— Повторят. Обязательно повторят. Такова их природа. Злобные язычники, не воспринявшие истинного учения. Покарай их три раза Аллах противоестественным способом.

— Понял. Что делать?

Длинная нудная беседа. Попытка структурировать размазанные, наполненные неопределёнными надеждами на милость бога — Аллаха или Христа (Николай присоединился), высказываниями.

Члены гос. совета звереют от тоски, но умных мыслей не высказывают. И я молчу: неужели эти очень неглупые мужики… и, пардон, не менее умные бабы, не могут чётко сформулировать варианты? Что же с ними будет, если со мной, не дай бог…

Наконец, Гапа не выдержала:

— Что вы телитесь, мужи добрые?! Сопли жуёте, время переводите! Запоминай, Воевода. Пути три: не ходить, убить, заплатить. А, ещё: ходить. Но не по Волге, а через… Ну, вы поняли.

У Мусы — челюсть на груди, борода на коленях. Чтобы баба… знатным мужам… в лицо… таковы слова…

Следом вскакивает Ольбег, весь красный, набычившийся:

— Убить! Их всех! Они наших людей…! Изменнически! Истребить!

Чарджи нет, по Сухоне шастает. Замещающий его Салман начинает на Ольбега порыкивать:

— Молод ты ещё. Видал мало. Там бойцы… хрен убьёшь. Он тебя наперёд… пополам сделает.

Муса кивает:

— Истребить… ай, тяжело. Блистательные эмиры полтораста лет… привести в истинную веру… увы… Наш нынешний победоноснейший — три раза ходил, полон брал, хабар брал, скот брал. Белые булгары — каждый! — по наложнице… Да-а… Но-о…

Короче: Гапа права. Считаем варианты:

1. Не ходить.

Не могу. Там — Халифат. Там слоны в шёлковых рубахах. Надо.

2. Платить.

Я — не против. Если будет толк. Толка — не будет.

Салман с Мусой объясняют насчёт платежей.

Надо заплатить духам погибших бандитов. Чтобы они умиротворились и не вредили своим сородичам за свою преждевременную смерть.

Надо заплатить вдовам и сиротам павших, дабы они перестали бедствовать и грустить о потере своих кормильцев. До конца жизни.

Надо заплатить народу за обиду (побили при попытке ограбить — очень обидно) и устроить праздник примирения.

Наконец, надо заплатить туземным вятшим. Которые будут говорить с духами и с народом, склонять тех и других к прощению нас, нехороших и кругом виноватых.

Статьи платежа — ежегодные. Точнее: еже-караванные. Как караван идёт — плати. Размер определяется уровнем ощущения душевного несчастья аборигенами. Чем больше товаров они видят, тем более несчастными себя чувствуют.

Причём, речь идёт только битых родах. Что скажут и сделают юрматы и юрми… аллах акбар. В смысле… а я знаю кому они нынче поклоняются? Змее, журавлю, дереву… Типа: сумму платежа юрматам ты узнаешь по курлыканью журавлиной стаи, улетающей в тёплые края.

Кроме перечисленных племенных групп, есть ещё тридцать. Которые тоже могут вылезти на Волгу и потребовать «себе, как людям». Но — больше. Потому что им придётся устраивать богатый той для прибрежных.

Факеншит! Я начинаю любить «серых степных тараканов»! В смысле: кипчаков. Их пятнадцать орд. Но не тридцать три! В каждой орде есть хан. Конечно, он не самовластен, он — «слуга народа». Пожизненно. Просто жизнь иногда бывает… короткой.

«В России абсолютное самодержавие. Ограниченное удавкой».

В ордах спектр шире. Кроме удавки бывает ещё сабля, кинжал, копьё, стрела, яд…

Но нормальный хан хоть как-то управляет своей ордой. С ним можно договориться, есть надежда, что он выполнит обещанное. Даже если и обманет, то он, один. А здесь…

Глава 525

Здесь демократия. Полная. Полторы сотни «благородных родов», с родословными на семь поколений. Все считают себя равными. Аналог польского шляхетства 18 века или аланов нынешнего.

Хуже: у ляхов или алан есть, хоть номинально, общенациональный предводитель. Здесь — все равны и свободны. A priori, ad infinitum и ad verbum (изначально, до бесконечности и буквально).

Предводители выбираются из такого количества «родовитых», что можно найти придурка на любой вкус. По «воле народной». А эта «воля» не обеспечена информацией, опытом.

«Глас народный — глас божий». Не — «голос разума».

— Белая изба? Что за глупость? Не знали и знать не хотим. А вот шёлковая занавесочка — хорошо. — Как сделать? — Просто. Саблей. Зарезать прохожего с шёлком. Шёлк — повесить в юрте. Это ж все знают!

Не хочу, чтобы думали, будто я так именно на буляр разозлился.

Это нормальное, повсеместное, родо-племенное мировосприятие. «Все так живут».

Люди — мы. Остальные — животные. Двух- или четырёх-ногие. Мы — потомки алтайской змеи, или иртышского журавля, или джезказганского кулана… — человечество. Остальные — нерассыпавшиеся пока кучки степного мусора. Пожива для настоящих людей.

Такое лечится. Историческим процессом.

Род растёт, превращается в племя, в народ. В многочисленную общность. Обычный человек живёт среди своих. Сородичей, единоверцев, единоязыкцев. Привыкает. Навыки повседневной ксенофобной реакции на «не-людей» слабеют за ненадобностью. При появлении чужака его видят, отличают, но общаются с ним как, примерно, со своим: других стереотипов общения уже нет. Отмерли.

Это путь возникновения «великих» народов. Рост численности, создание однородной, протяжённой, комфортной для своих членов, общественно-культурной среды.

Если к этому моменту «производственные силы» достаточно подросли, то однородность позволяет переходить от натурального хозяйства к товарно-денежному. К национальному рынку. Формируя и сам рынок, и общность людей следующего уровня — нацию.

Процесс превращения «рода» в «народ» можно интенсифицировать. Биологическое родство (общий предок), дополняется брачными союзами с представителями других этносов. Метисы. Которые «наши», но «чуть другие». Единство языка позволят понимать друг друга, общая религия задаёт единый набор ценностей, целостность культуры («одни песни поём»). Наконец — государство. Навязывающее своим поданным единый язык, культуру, веру, закон, образ жизни.

Не здесь. Сбежавшие в эти места в разное время из разных племён роды, имеют разных предков, что подчёркивается. Родовая память — «сокровище», часть души каждого. Конфликт из-за кобылы двухсотлетней давности, между давно сгнившими пра-пра-…, определяют взаимоотношения между живущими.

Отсутствие общей религии провоцирует конфликты между адептами разных богов:

— Наш журавль завсегда вашу змею заглотит. Отдавай отару! А то заклюём!

Роды говорят на разных, восходящих к трём разным языковым семьям — иранской, угро-финской и тюркской, диалектах, находящихся на разных ступенях развития смесей изначально разного состава: «твоя моя не понимай».

Разноверные, разноязычные, разноплемённые роды имеют общее свойство — «непокорённость». Что заставляет их объединяться против любого, кто умножился настолько, что может вздумать покорить.

«Сократить поголовье!». И стая мелких «шакалов» накидывается на подрастающего «волчонка».

* * *

Старый чёрт инструктирует молодого в преисподней:

— За этим котлом можешь не смотреть. Если кто и вылезет, то его свои же назад утянут.

Корень в слове «свои». Для чёрта в преисподней, для меня здесь — башкорты — общность. Для них самих — 33 разницы. Не «свои».

* * *

Аламуш начинал среди примерно таких же племён прикамских булгар.

Его род не был самым многочисленным. Но у Аламуша были умные предки — «трусливые прихлебатели злобных чужеземцев» — представляли власть кагана среди булгар. Хазарские мечи за спиной предков Аламуша создали традицию подчинения разных родо-племенных групп. «Покорные» присоединялись к правящему роду, усиливали его, становясь народом — «серебряными булгарами». «Непокорённые» — бежали или уничтожались.

Доставшееся Аламушу награбленное руссами на Каспии — обеспечило его «стартовым капиталом». Посольство Ибн-Фадлана — верой, торговый путь «из варяг в хазары» — финансовыми поступлениями, бегство «непокорённых» — свободными землями. А Святослав-Барс, своевременно разгромивший каганат, избавил от главного противника в регионе.

Так, сверху, «от вождя», создавался новый народ. Через два-три поколения десятки булгарских, угро-финских, тюркских, мадьярских племенных групп «переварились» в единый народ — волжские булгары.

Сходно произошло на Руси. Дважды.

Варяги покорили славянские племена. Их ублюдок, Владимир Креститель, опираясь на привычку к покорности, вбиваемую со времён легендарного «восстания Вадима» в Новгороде, на тысячу мечей приведённых норвежцев, объединил Русь «мечом и крестом». Автор «Повести временных лет» отмечает, что славяне перестали называть себя по племенам (поляне, кривичи, северяне…), а используют названия местности (киевляне, смоляне, черниговцы…).

Второй раз Иван Данилович (Калита) татарскими саблями укорачивал Тверь, подгребал под себя Нижний Новгород, выбивал из русских земель единообразный «ордынский выход». Приучая «чужой силой» местных жителей к покорности. К обычаю видеть в Московских князьях — «Князь великия всея Руси». К объединению сил. Которое позволило через сто лет вывести Дмитрию Ивановичу (Донскому) русские рати на Куликово поле, через двести — развалить Орду и свергнуть иго Ивану Третьему (Великому), через триста — подчинить Казанское, Астраханское и Сибирское ханства Ивану Четвёртому (Грозному).

У башкортов таких вождей не сыскалось. Перейти к следующей фазе общественного развития — феодализму — «свободолюбы» так и не смогли. Представители некоторых родов, наплевав на свою «непокорённость», шли служить и добивались высокого положения у мадьяр или в Золотой Орде, но народа не было — конгломерат родов. Пока не пришла Империя.

Перипетии бесчисленных кровавых стычек между родами, с ближними и дальними соседями, весьма интересны, содержат массу примеров личного героизма, высоких чувств, самопожертвования, изобретательности. Во имя высшей цели: процветания своего рода — суслика или тушканчика.

* * *

Я не акынам за достарханам расслабленно внимаю. Умываясь слезами умиления от явленной отваги древних героев. У меня конкретная товарно-транспортная задача. Как её решить?

Третий вариант:

3. Убить.

* * *

«Убить»?! — Тут немедленно зазвучит хор «миролюбивых» коллег. Преимущественно рафинированных, гуманизированных и эстетероидных:

— Ах-ах! Как же можно! Это же предки наши! Это же добрые, мирные люди! Война — мерзость, гадость и преступление. Против человечности и всего хорошего.

Это вы мне говорите?! — «Война — дерьмо». Ещё в Бряхимовском походе увидел, унюхал, уяснил и описал. Только «человечности» в родовом обществе нет. Есть «сусликоватость». Или — «тушканоидность». Где вы видели здесь «мирных» людей? Каждый мужчина — воин, каждая женщина — работник тыла. Ребёнок — подносчик боеприпасов, старик — штабист, старуха — политрук.

Кто не устроил себе такой «тотальной» мобилизации, сверх-напряжения всех сил, уже сгинул. И продолжает непрерывно «сгинать». Мужчин — убивают или продают, стариков — отдают детишкам на забаву. Как зайца собакам. А женщины «мирных» раздвигают ноги под «немирными» победителями. Умножая их ряды, готовя очередное «пополнение живой силы».

Впрочем, оставим этику. Этики. Сравнивать родо-племенную с пост-индустриальной… забавно. Но у меня очень простая конкретная товарно-транспортная задача: обеспечить безопасность Волжского пути на данном отрезке. Как?

Истребить? — Не получится.

Башкорты в эту эпоху собирают максимум 1–2 тысячи всадников. Не потому, что больше нет, а потому, что «свободолюбы» — большему числу биев невозможно договориться между собой.

У меня нынче свободных бойцов и десятой доли нет! Люди в деле: Север, Эрзянь Мастор…

Новый набор обучается. Модифицируем вооружение и снаряжение, отрабатываем элементы тактики, идёт ремонт конского состава. Воины будут. Позже: впереди «поход одиннадцати князей на Киев». Подгоняю подготовку к этой дате.

Я ж попандопуло! Я ж, типа, знаю, чего будет. Пост-знание в форме предвидения. Иезикииля плешивый, прости господи.

И тут такая… «сюрпрайз!». С кое-какой прилипчивой разбойной мерзостью.

Подобно эмиру, я не готов к большой войне прямо сейчас. Добрый воин — дорогого стоит. А если он просто по казарме гуляет, каблук о каблук поколачивает, лучше он не становится. Становится хуже.

«Все пороки человеческие происходят от безделья». А уж как эти «пороки» проявляются в человеке, который вооружён, обучен, «заточен» на убийство…

Другие мои коллеги — из «кровожадных» — сразу вскочат, ножками затопочат, кулачками в грудки свои застучат:

— Ура! Война! Поход! Сща мы их всех! Блестя шеломами, гремя кольчугами! Мечи — точены, кони — взнузданы! Из дальнобойного, крупнокалиберного и автоматического…! А где у нас пули с урановыми наконечниками? Или, хотя бы, конногвардейские батареи с длинной картечью? Как нету?! А позвать сюда Ваньку Встанькина! А спросить с ленивого-нерадивого плёточкой…!

Экая фигня! Кусочное мышление. В смысле: как у «куска», сержанта.

Представьте: собрал я эскадрон, выдал каждому ППШ. Выучил, снабдил, обеспечил. Приехали ребятишки на то место, где булярские бии бурлаков посекли, набежала на них толпа придурков. В смысле: джигитов с батырами. Тра-та-та! Придурки сдохли. Наша победа? Ура?

Отнюдь. Это победа в конкретном боестолкновении. Это — баловство. Война только теперь начинается.

Преимущество моего гридня в форме наличия ППШ работает, если он видит противника. На определённой дистанции.

Ночью ты его не видишь, местности не знаешь. Выскочил чудак из-за дерева, ножик в глазик воткнул. Пусть и ты его стрельнул, пусть и 1:1, да их-то много больше! Три десятка ворогов положить… в голой степи, в густой толпе, среди бела дня — можно. А в ночью в лесу?

Да хоть и в Степи. Со ста шагов эти джигиты на скаку не промахиваются. И прилетает стрела молча. Никаких дисков с рожками не хватит. Остаётся воин с дубиной типа «сложное изделие железоделательной промышленности с элементами точной механики» в руках. Против врага с луком и саблей.

Партизанская война. «Скифская». Так скифы били Дария, так нынче, в 12 в., постоянно проходят войны русских с половцами.

Пошёл в Степь — а там нет никого. Вернулся домой — а вот они.

Успех похода Мономаха на Шаруканя основан не только на военном превосходстве русских дружин над ордынским ополчением, не только на чётком знании местности и дислокации, но и на тонком учёте погодных условий.

Мономах поймал очень короткий момент ранней весной, когда степь достаточно подсохла, чтобы по ней уже можно было пройти, но трава ещё не поднялась. Ослабевшие за зиму отары не могли двинуться. Вежи кыпчаков стояли на месте. Там их и разгромили.

Чтобы истребить степняков, их нужно сначала остановить. Выдержать натиск их атак, добраться до неподвижных стойбищ. Загонять, как крысу в угол, к реке, лесу, обрыву.

Просто сунуться в Степь, типа: встретим, побьём…

Гийом Левассер де Боплан в середине 17 в. описывает Светлейшему монарху и могущественнейшему Яну-Казимиру, Божьей милостью королю Польскому, тактические приёмы крымских татар.

«Когда стражи замечают татар, то дают сигнал и табор останавливается. Если казаки заметят татар [раньше], то нападают на них; если же татары заметят казаков первыми, застигнув врасплох, татары бросаются приступом на табор. Вообще, странствуя по этим степям, следует повторять… „bon piede, bon oche“ („хорошие ноги, хорошие глаза“ — итал. пословица). Я встречал несколько раз в степи [отряды] татар, численностью доброй полутысячи, которые атаковали наш табор и хотя меня сопровождало всего 50–60 казаков, они ничего не смогли с нами сделать; равным образом и мы не могли осилить их, так как они не приближались к нам на расстояние выстрела. Сделав несколько притворных попыток атаковать нас и осыпав тучей стрел, летевших на наши головы, так как они посылают стрелы дугообразно, вдвое дальше предела досягаемости нашего оружия, они удалялись».

Так тысячу лет выглядит продвижение почти каждого табора (каравана, обоза) в степи. Обычная товарно-транспортная операция. Вот почему «чумаки», которые такие обозы водят, пользуется уважением наравне с казаками.

«Следует знать, что степи эти покрываются травою до двух футов в высоту, следовательно, нельзя проехать, не потоптав травы и не оставив за собой тропы или следа, по которому становится известно, сколько может быть татар, а также в какую сторону они движутся. Остерегаясь серьезного преследования, они придумали способ… из ватаги, состоящей из 400 человек, они образуют [как бы] четыре луча своими [меньшими] отрядами, в каждом из которых может быть до сотни лошадей: одни идут на север, другие — на юг, а еще два — на запад и восток и т. д… эти четыре небольших банды идут каждая в своем направлении на расстояние полутора лье, а там маленький отряд из сотни [человек] делится на три [группы], насчитывающих около 33 [человек], которые движутся так же, как и предыдущие… пройдя половину лье, они снова делятся на три [части] и продвигаются так далее, пока их число не сократится… до 10–11 [человек].

Делается все это менее, чем за полтора часа и на всем скаку… каждый изучил данный маневр как свои пять пальцев, они знают степи, как лоцманы знают порты. Все группы, по 11 [человек], в каждой разбегаются по степи… в назначенный день они собираются на встречу за 10–12 лье от места отправления в какой-либо ложбине, где есть вода и хорошая трава, и там останавливаются. Каждый маленький отряд едет своей дорогой… Они совсем не оставляют следов, так как трава, примятая одиннадцатью лошадьми, за день-другой поднимается. Прибыв на место, они там остаются, прячась несколько дней. Затем выезжают целым корпусом, направляются к какому-нибудь пограничному поселению, внезапно захватывают его, грабят и сразу же уходят.

Татары придумали этот хитрый способ, как лучше скрываться в степи и обманывать казаков, которые активно преследуют их, зная, что татар насчитывается не более 500–600 [человек]. Тысяча или двенадцать сотен казаков садятся тогда на лошадей и пускаются в погоню, разыскивая неприятельские следы. Найдя их, они следуют по ним до описанного выше круга и теряют там ориентир, не зная, где их [татар] искать, так как следы расходятся в разные стороны… они вынуждены возвращаться по домам, говоря, что ничего не выследили. Вот как трудно напасть на этих татар, разве что случайно, застав их за питьем, едой или ночью во время сна, но они всегда держатся настороже. Их глаза более остры и чувствительны, чем наши, так как менее открыты, и, следовательно, их зрительный луч сильнее, и видят они лучше нас; они замечают нас раньше, чем мы их».

Де Боплан трактует «узкоглазость» как военное преимущество. На самом деле татары просто более привычны к степи, поэтому более внимательны к изменениям в ней.

«Словом, побеждает более хитрый, а не более сильный. Если они [противники] встречаются утром или вечером, в то время, когда солнце всходит или заходит, победа [обеспечена] тому из двоих, у кого солнце окажется за спиной, подобно тому, как два корабля в море стараются занять позицию, чтобы ветер был попутным. Наконец, ряды поляков врезаются в [линию] татар, а те, не чувствуя себя достаточно сильными, чтобы сражаться с саблей в руке, разлетаются, как мухи, кто куда может, и, отступая во весь опор, стреляют так метко из лука, что на расстоянии 60-100 шагов не дают промаха по своей цели. Поляки не могут их преследовать, поскольку лошади их не такие выносливые, как татарские. Затем татары снова собираются вместе за четверть лье и начинают готовиться к лобовой атаке на поляков, а когда [те] врезаются в их ряды, они опять разлетаются и, отступая, стреляют все время в левую сторону… Изнурив таким образом поляков, они [татары] вынуждают их к отступлению, ибо такая игра, как я говорил, происходит тогда, когда татары бывают в количестве десять против одного; в противном случае они удирают, не оборачиваясь. Вот так подобного сорта люди ведут войну в этих краях».

«Вот так подобного сорта люди ведут войну в этих краях» и в 12 веке. И не важно как они себя называют: татары, ногаи, кыпчаки, торки, печенеги, башкорты. Ну и куда тут ППШ вставлять? — «…они удирают, не оборачиваясь…». А потом — возвращаются.

Другие степные народы — монголы, хазары, сарматы, берендеи, калмыки… использовали, кажется, иную тактику. Поскольку имели достаточные отряды бронной конницы.

Буляр сомкнутыми рядами на пулемёт не поскачет.

«Словом, побеждает более хитрый, а не более сильный».

Коллеги, вы как? Хитрее аборигенов? «Сила» — не поможет. Как она не помогла Дарию и Киру. Надо учиться местным хитростям. Иначе… кровавый пшик. Из вас и ваших людей.

Степняков можно давить. Строительством крепостей. Захватом и удержанием ключевых точек на кочевых маршрутах. Годами и десятилетиями поддерживая их боеспособность.

Так будет. В РИ. После взятия Казани и Астрахани цепочка русских крепостей встанет над Волгой. Их будет громить Степан Разин. Чуть позже построят Оренбургскую линию. По ней пройдётся Емельян Пугачёв. Эти системы укреплений — на столетия. Подобные линии будут строить и в 19 веке.

У меня нынче нет ни времени, ни ресурсов для таких проектов. Я уж не говорю, что это не моя земля. И, честно, она мне не нужна. Мне нужен безопасный проход по реке. А кто там по бережку пасётся… Лишь бы мирно.

Войсковое решение проблемы — отсутствует.

Множество из современников моих, горячих и неукротимых, сразу впадают в ступор.

— Как это?! Побить и всё!

Понимаю, сочувствую. Но надо малость и думать. Не «всё». «Потом» — будет? Что будет в этом «потом»?

Сколько своих людей (десятков/сотен…) вы готовы хоронить ежегодно в последующей «малой войне»? Сколько людей (тысяч) вы готовы кормить даром, чтобы они сидели в укреплениях, отнимая хлеб у вдов и сирот? У работников, строителей, врачей, учителей, которые и делают ваш «прогресс»?

* * *

Эти и сходные резоны Салман высказал. Очень выразительно. Не только словами, но и мимикой. Лицом, телом, зубами.

Мда… Я таких картинок изобразить не могу.

Совет проникся. Безысходностью с неотвратимостью. Сидят-грустят.

Тут Николай голос подаёт:

— А ежели… эта вот… совместить? Убить и заплатить?

Молодец! Чувствуется моя школа! Скомбинировать чего-нибудь эдак… уелбантуренно.

Совет глубины замысла не понял, начали фыркать, слова обидные говорить. Вроде:

— Глупость! На чё мертвяку платить? Он же мертвяк! А ежели ему заплачено, так чего его резать? Он же тогда дела не сделает!

Эх, господа совет, не учили вы марксистско-ленинскую философию, не слыхали вы про то, как пошли в баню двое — чистый да грязный, и было у них на двоих одна шайка воды. Кому первому мыться?

Николай тоже марксизм не изучал, но держится уверенно:

— Давай заплатим тем, кто воров-разбойников изведёт. А?

Не ново. Из отечественного вспоминается оплата византийцами трудов печенежского хана Кури, который повстречал князя Святослава-Барса на Днепровских порогах. И урезонил князя в профинансированном греками смысле: на одну голову.

Весь совет сразу обрадовался. Вздохнули, заулыбались, загомонили.

— Ну всё, Воевода, дело решилось, пойдём мы.

— Сидеть!

Терпите, мужики. И, пардон, бабы. Отсутствие собственной сообразительности при наличии чужой глупости даёт чрезвычайную трудоёмкость, доводящую до душевно-мышечной дистрофии и разрыва мочевого пузыря. О последнем см. биографии министров Наполеона.

Пока у нас мягкий вариант: все живы и ещё целы. А ведь могли бы и…

Посмотрите-ка на Николая. Всех обрадовал, свежую идею высказал. Волжско-Окский Пифагор, Лопиталь и Пуанкаре в одном флаконе. Светоч, блин. Рассекатель смыслов и проявлятель истин, итить его дискутировать.

Теперь сидит-грустит.

— Что загрустил, Николаша?

— Так это… платить-то некому.

Умница. Нет, как, всё-таки, умнеют возле меня люди! Особенно — не дураки.

Господа совет опустили свои, поднятые было, седалища на сиделища и недовольно забурчали:

— Как это некому? Платить?! Мы ж не берём, а даём… И чтоб никого? Да ну… да не… не быват… на серебрушку завсегда охотники…

Зрелище, когда Салман чешет маковку… в шеломе туда перо вставляют, еловец называется… и по форме схоже…

— Башкортам серебро давать бестолку. Они возьмут. Любой род. Но дела не сделают.

Николай уныло объясняет, прерываемый смачными характеристиками потенциальных контрагентов от Салмана.

Факеншит! Набор доступных мне эпитетов из угро-тюркских диалектов… есть куда расширять. Какое это богатство — разноязычие!

Например, «Юлдуз» — красивое женское имя, означает «звезда». Но в таком контексте… с нашей грамматикой… «звездануться» в варианте встречи девственницы с еловым сучком посреди башкортских степей…

На фоне филологии с драматургией от Салмана, Николай «строит дерево исходов».

Слабый род денег возьмёт, но буляр воевать не пойдёт: страшно, побьют.

Сильный род денег возьмёт, но буляр бить… тоже не пойдёт.

Дело в особенностях патриотизма и самопожертвования в родовом обществе.

Джаред М. Даймонд, «Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих обществ»:

«Ацтекские воины XVI в.: „Нет ничего лучше смерти на войне, ничего лучше смерти во цвете, столь драгоценной для Того, кто дает жизнь [ацтекского божества Уицилопочтли]: ибо вижу ее вдали и мое сердце стремится к ней!“.

Подобные чувства немыслимы у людей, живущих в общинах и племенах. Ни в одном из рассказов моих новогвинейских знакомых о войнах, в которых они участвовали, не содержалось и намека на племенной патриотизм, в них не фигурировало ни самоубийственных вылазок, ни каких-либо других боевых действий, предпринимаемых с осознанным риском смерти. Их набеги либо начинались с засады, либо устраивались явно превосходящими силами — возможность того, чтобы кто-то погиб за свою деревню, минимизировалась любой ценой.

Такая установка племен существенно ограничивает их военно-стратегический потенциал по сравнению с обществами государственного типа. Патриотические и религиозные фанатики являются такими грозными оппонентами не в силу самого факта своей смерти, а в силу готовности пожертвовать частью людей ради уничтожения или подавления противников-иноверцев. Воинский фанатизм того рода, о котором мы читаем в хрониках христианских и исламских завоеваний, вероятнее всего не был известен еще 6 тысяч лет назад и впервые появляется с возникновением вождеств и особенно государств».

Сильный род не пойдёт истреблять буляр, осознавая вероятность существенных потерь. Только при десятикратном численном превосходстве. Как крымчаки у Боплана.

Купить десять сильных родов… можно. Деньги возьмут. Но буляр бить не пойдут.

«Проклятие размерности», «переход количества в качество»: они «на одном поле», «на поле боевом» не только рядом не станут, но и не сядут. «Свободолюбы», однако. Передерутся, перессорятся между собой. После получения серебра, конечно.

Это помимо чисто технологических вопросов типа: с кем из биев вообще говорить можно? Так, чтобы посла, первым делом, не зарубили. Как туда довести серебро? — Без аванса они с места не сдвинутся… И пр, и др.

— Э-э… А если Ибрагима снова натравить? С эмиром-то у нас…

— Эмир зол на нас. За то, что мы помогли ему ублажить его женщин зеркалом.

Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным. Особенно — за такие деньги.

И, господа головы, не надо строить домыслов! По поводу того, как именно Ибрагим ублажает свой гарем посредством большого зеркала! «Угол падения с тела равен углу введения…». Кто это сказал?! Вас физике учить нельзя — вы от неё дуреете! И математике тоже нельзя: прямой угол называется перпендикуляр. А не тот пенперди… про который вы там… Шутники-остряки-юмористы… Хватит ржать, давайте дело думать!

— Сейчас он никак в поход не пойдёт. Ни сам, ни вятших пустить, ни ополчение собирать. Сейчас ему… как на взбесившейся кобылице — только бы в седле удержаться. Булгарию трясёт и колотит. Серебро-то отдали. А новое взять… Народишко бурлит и злобится. Ему бы нынче тихо-мирно, без рывков и приключений… воевать нынче… не.

— Саксин?

— Х-ха… Ты ж, Воевода, сам говорил: ленивый козёл в халате. Возьмёт. Не пойдёт. А и пойдёт — толку не будет. Уйдёт буляр от Волги, ханские по бережку походят. Ай-яй-яй, трусливые враги попались, убежали далеко. Степняки. Откочевали и ищи их. А на другой год — вот они. Снова. Но — злее.

— Остаётся Приволжская орда.

— Эт да. Кыпчаки… Эти — могут. Возьмут, конечно… Но… Ты ж сам говорил: кровь наших людей не отомщена быть не может.

— Разделить. Одно: выдача виновных, выплата виры за ими убиенных. Другое: вырезать буляр. За наши деньги. Добыча — их. Третье: свободный проход-проплыв. Даём бакшиш. В разумных размерах.

Декомпозиция, разделение проблемы на части и решение их по отдельности. Вроде, логично. За гибель наших бурлаков — по здешним обычаям. За воинов в поход на башкортов — расценки общепринятые. За проход… не десятину, конечно, но с корабля пристойная цена.

Здесь берут «полугривну с лодии». Могу и втрое заплатить. За мою-то расшиву.

Обычно ушкуй тащит тонну полезного груза, расшива — 25 тыс. пуд. Тут и считать не надо.

Всё разумно, «всё как у людей». Господа совет покивали, посоглашались, разошлись.

Но чую — чего-то не додумал, не учёл. На сердце кошки скребут. Факеншит! Времени нет: Сухона, сталеварение…

Николай уж собрался к ордынскому хану в гости, да я притормозил:

— Тут другие дела горят. Караван в Саксонию собрать надо. Ты пошли кого… Для зондирования.

— Чего?!

— Того. Надо сперва хана… пощупать.

— Хана?! За задницу?!

— Факеншит! Для первого разговора пошли человечка из булгар. Которого мы знаем и которого в орде знают. Купчишку какого. Чисто поговорить. О возможностях, о намерениях…

* * *

Обычный приём в дипломатии: «золотой мостик». Фуше как-то, в отсутствие Наполеона, договорился о мире с англичанами. Французский банкир, голландский, британский… ещё чуть-чуть и настали бы мир с процветанием. Тут в Париж вернулся император…

* * *

— Мусу?

— Н-нет. Муса нынче величина. По нынешним делам в Булгарии… пусть наших людей прикрывает. Тамошние сперва-то эмировским мытарям кишки выпускают. Следом — всем христианам с иудеями. И наших пытались.

Николай крутился здесь, Муса вернулся в Ага-Базар, потолковал со знающими людьми, нашёл купчика, который регулярно хаживал в ту орду. Выдал аборигену наших хрусталин, зеркальц пару. Пергамент типа «верительная грамота». С нашим «чёртом на тарелке» в качестве печати и уместными словами: «Мы, Воевода Всеволжский, поручаем купцу Фаизнуру Ибрагиму Мухаммеду ибн Джафар-беку представлять нашу особу перед лицом хана Приволжской Орды при обсуждении разных вопросов по поводу прохождения наших караванов». Объяснил чего говорить, отправил.

Типичный пример из серии про «делегирование полномочий».

Было время, когда я делал всё своими руками. Позже, хоть и чужими руками, но своими мозгами. Теперь — «высоко сижу, далеко гляжу». Деталей «издалека сверху» — не видать.

Я не знал того купчика, который пошёл в орду. Никогда не видал, собственного суждения не имею. Выбрал и проинструктировал его Муса. Я Мусе доверяю, уважаю, но… Он сам подобные разговоры разговаривал, людей из своих караванов посылал. Ситуация конфликта караванщиков и местных ему знакома. Но тут…

Он не учёл, а я не сообразил, что расклад чуть иной. Разговоры-то не между ханом и караван-баши, а между государями. Уровень другой. Или хану что-то показалось? Или пьян был? Новая наложница не дала? А может, обострение почечных колик? Или иное какое обострение?

Хан не только правитель, но и живой человек. Может быть у человека, например, геморрой? Причём, правящая голова и больная задница составляют неразделимую взаимовлияющую пару.

Короче: купчик сходил, попал к хану, поговорил.

Хан тут же срубил ему голову. Барахло забрал, голову отдал слуге:

— Мы — на своей земле, мы — под своим небом. Наши мужчины — не ослабели, наши сабли — не затупились. Мимо нас — ни зверь не прошмыгнёт, ни птиц не пропарит. Пусть Воевода приползёт, а мы посмотрим. Какова будет наша воля, так и сделаем.

Суверенитет. Полный.

Красиво говорит, однако. Прям не хан, а настоящий кайчи. Только без комыса.

Я не возражаю. Как можно-с?! Я ж сам — законченный либераст и дерьмократ! Вольному — воля! Со всеми вытекающими последствиями.

«Свобода» означает «ответственность». Придётся этому… кайчи — ответку ловить. Посол представляет особу государя, его уста. Убийство посла — смерть убийцы. Иного быть не может.

Знаю, что таков обычай древних монгол. Что у европейцев, греков, славян, у всяких разных восточных людей — иначе. Но мне — плевать. Считайте меня древним монголом — пофиг. Ждите. Своей смерти.

* * *

«— Пётр Ильич Чайковский был гомосексуалистом. Но любим мы его не за это».

Не знаю как у того хана с ориентацией. Но «любить» я его буду «не за это».

* * *

Николай приносит отчёт, сам весь белый: он же туда собирался, это ж его голову могли вот так, в мешке, в Ага-Базар принести.

Господа совет сидят-молчат. Тишина: Ольбег нынче в Мокше бегает, других «неукротимых истребителей», в смысле: чтобы орать «Истребить! Уничтожить!», у меня нет. Головы думают, головы свои чешут. Ничего не вычёсывается, ничего не придумывается. Воевать нечем, нанять некого, спустить тему по-тихому нельзя.

Тоска. Уныние. Безысходность.

«Видать, я очень сексуальный,

коль жизнь так трахает меня».

Выйдет луна — сяду на пригорке с Куртом и буду выть. Может, чего и вывоется…

Сработало по Фрейду:

«Прежде чем диагностировать у себя депрессию и заниженную самооценку, убедитесь, что вы не окружены идиотами».

Убедился. Не идиоты: у Мары терпение лопнуло. Громко «лопнуло» — многие испугались, а некоторых «забрызгало».

Ей-то и так эти дела… А уж когда все в стол смотрят да с мозгов пыль стряхивают…

— А! Херня! Времени перевод, уму скорбление! С этого разговору толку не будет! Давай, Воевода, про моё! Я те сколь много разов говорила…!

Я сразу понял: на луну выть пока рано. Поскольку — «забрезжил рассвет». В моих мозгах.

Эдак я скоро Марану вровень со святой княгиней Ольгой почитать стану — «заря перед рассветом».

— А ну стоп. Затихни, сказал! Та-ак… А пойдём-ка мы, госпожа Марана, в твоё заведение. В обитель, так сказать, горестей, болестей и печалей. С надеждами и облегчениями. Там и потолкуем. Все свободны.

Часть 106. «Мне нравится, что вы больны не…»

Глава 526

Тут надо чуть назад.

Терентий, которому подчинены дальние погосты в период их создания, в самом начале весны 1167 г., после моего возвращения из «шпионского забега» в Великие Луки, докладывает, среди кучи разных накопившихся дел:

— А ещё в Усть-Маломском погосте людишки перемёрли во множестве.

— А что ж так?

— Да кто ж его знает? Отписывают — мор какой.

Малома — приток Вятки, выше Пижмы, по которой мы туда вылезли. Не шатко, не валко, но Вятку мы под себя подгребаем. И вверх, и вниз. Вниз… там булгары. Там сторожко надо. Не провоцируя сильно эмират. Вверх — полегче. Тамошние племена потихоньку примучиваем-приголубливаем. Они уже и воевать за эмира не пойдут, и торг с булгарскими купцами не ведут.

Мор в погосте зимой? — Нетипично.

Типично: сгибли с голоду, замёрзли, погорели, звери съели, злые вороги приходили, травмы, пищевые отравления, ссоры до резни… Мора — не было. Странно…

Прошу показать «первоисточники» — что писали с погоста. И раскладывается у меня…

В погосте сидят двое мальчишек-телеграфистов. Это занятие требует внимания, наблюдательности. Уже говорил: мои вышки не только передатчики, но и источники информации. Ребят учат не только светом моргать, но и по сторонам смотреть. На всякие, выпадающие из обычного течения жизни, события.

«Отработка по отклонениям».

Эти подростки, начиная с первой смерти, дают «в эфир» ежедневную сводку. Не конспект: «вася — заболел, петя — помер», а куда подробнее. Фактически — клиническую картину. Даже с «температурой по больнице»: пара термометров в снаряжение мед. пункта входит, а фельдшер умеет их применять.

Чисто для знатоков: температура у аборигенов примерно на пол-градуса выше, чем в 21 в. 37 — норма. Почему — не знаю.

Беру Терентия, ворох этих сигналок и топаю к Маране.

Та сидит довольная, вся в кровище и гноище: ампутацию нижних конечностей провела. Придурку, который обе ноги отморозил по глупости. Ампутация прошла успешно, будет жить. Вроде.

* * *

Коллеги, вы, конечно, как вляпнулись, сразу обратили внимание, что на «Святой Руси» очень мало безруких и безногих. Не совсем уж так, как безголовых… в физическом смысле этого понятия. Но — близко.

Сухоруких, беспалых, колчегоногих — полно. Слепые, хромые, горбатые — постоянно в поле зрения. А вот с неполным набором конечностей — редкость.

Для россиянина 20 века — бьёт по глазам. Наши города со времён русско-японской постоянно наполнялись множеством инвалидов. Стук палочек, костылей, протезов по мостовым…

Цепочка очевидная: война-ранение-ампутация-костыли.

Здесь тоже война. Есть, во множестве, и ранения. А вот ампутация… Бывает. Очень не часто. Не по глупости местных лекарей, а по общеизвестному результату: едва ли один из десяти пациентов выживает.

Одноногий пират Джон Сильвер из «Острова сокровищ» — чудо британской медицины 18 века.

Понятно, что если воину в бою отрубили руку, то назад пришивать не будут. Но сам лекарь отрезать, например, гангренозную ногу… Зачем мучить страдальца? Всё равно не выживет.

Мы это дело поломали, вывернули статистику наизнанку. Не 1:9, а 9:1. В смысле выживших. Так что Маранина гордость — вполне обоснована. Понятно, что я тоже «руку приложил». В части материально-технического. Слов умных по теме рассказывал. Она восприняла, додумала, освоила. Сделала.

Она — сделала. Честь ей и хвала.

Жаль, нахваливать её у меня нынче нет настроения — новая напасть образовалась.

* * *

— Мара, ты это видела?

— Отстань. Отдыхаю я.

— Ты кем себя мнишь?!

— Не твоё дело кем я себя мну! Недосуг мне!

— Марана, досуг у тебя, как и у меня, будет в гробу. Хочешь уже нынче… удосужиться? Или тебе колыбельную спеть?

И я напел ей из былого и уместного:

«Спи моя радость усни

В морге погасли огни

Трупы на полках лежат

Мухи над ними жужат

Спи моя радость усни

Скоро там будешь и ты».

Дальше мы с ней чуток поговорили. И перешли к делу.

А дело выглядит так:

«…бледно-розовые единичные элементы сыпи, слегка выступают над поверхностью кожи, исчезают при надавливании… на верхней части живота, нижней груди, боковых поверхностях туловища, сгибательных поверхностях рук».

* * *

М-мать!

Какие ещё слова мне надлежит воодушевлённо произнести для более полной выразительности моих чувств?!

Это то, чего я давно боялся. Ещё с Пердуновских времён. До дрожи. До кошмарных картинок с утопляемой в «мёртвом источнике» Домной, изо рта которой вдруг выплёскивает на берег шуршащий неостановимый поток мелких насекомых, заливающий прибрежные камыши, полоску берега, мои сапоги…

Неизбежное следствие движения больших человеческих масс. «Болезнь переселенцев». Штатное явление при попытке формирования городских сообществ. Для любого прогресснутого попандопулы — обязательное следствие его «благих намерений».

Повторю: попандопуло — бактериологическая бомба. «Срань господня», «четвёртый всадник апокалипсиса». При вляпе «тушкой» — тащит новые заразы в себе и на себе. При вляпе «душком» — создаёт идеальные условия для взрывного распространения зараз уже существующих.

Увы, в попаданских историях и таковых же, но — мозгах (про мозги попрошу без комментариев) эта очевидная идея полностью отсутствует.

Понятно: про кишечную палочку — не героически. Её цвайхандером не зарубишь.

Но хоть по логике! Ведь ту железяку и поднять некому будет! Ведь все, и вы лично, коллеги, кровавым поносом изойдёте! Вместе со своей молодой, горячей и перспективной личностью. И на могилке напишут ваше «последнее слово»:

— Прости народ русский. Что поднял тебя. Да обоср…ся.

Представьте себя героем-витязем. Представили? А теперь быстренько к «белому человеку». И — выть. Скорбно-негромко. Ощущая, как радость, гордость, героизм… ум, честь, совесть… изливаются в канализацию. Вместе с вашей душой и самой жизнью.

Обычный путь воина. Типовое будущее вас и ваших людей. Боевые потери в любых походах, кроме совсем уж разгромных, в разы меньше небоевых. Вот таких, поносных. А вы не знали?

В Древности есть отдельный литературный образ. В Библии: в ассирийскую армию, осаждавшую Иерусалим, пришли мыши. И сгрызли тетивы у луков.

* * *

— …ля!..еть!.. и …ец!

— Ответ выразителен, но бессодержателен. Марана, соберись.

— А!..ать!..ять!.. и …ить!

* * *

На двери Рабиновича кто-то написал известное русское слово из трёх букв. Рабинович не стал стирать, а дописал: «Большой». Как сразу изменился смысл! Какими яркими семантическими красками заиграла дверная рукописная сентенция!

Не наш случай. Тут хоть «Большой» допиши, хоть — «Абсолют», хоть — «Президент», смысл не меняется.

* * *

Мара — удивительная женщина: ухитряется одновременно орать, рычать и шипеть. Я как-то пробовал повторить. Ушёл в лес один. Чтобы людей не пугать… Вороны на три версты разлетелись. А все равно — звук не тот.

— Согласен. А конкретно?

— Заставы! Никого не выпускать! Всё сжечь! Чума!

«Чумой» на «Святой Руси» называют любую форму острой инфекции с высоким уровнем летальности.

* * *

В «Святой Руси» с лекарями не совсем уж плохо. Здешние жители более смотрят на реальное течение болезни, а не следуют безоговорочно советам древних, вычитанным в ветхих трактатах. Поскольку и самих трактатов не имеют.

Хочешь быть лекарем? — Будь им. Больной помер? — И тебе голову долой. Как сделал Иван Третий по поводу неудачного лечения одного своего «дорогого гостя».

На «Святой Руси» различают: «корчи» и «корчения» (тик, хорея), «прикорчения» (антилозы и контрактуры), «трясновения», «падучая» (эпилепсия), «кичание долу» (дрожательный паралич), «бешенство», «исступление ума» (формы психозов), «прокажение» (проказа), «дно» (желчекаменная и почечная колики), «сухотная» (чахотка), «трясьце» (малярия), «вдуша» (астма), «усовь» (плеврит), «огневица» (тиф), «воспа» (натуральная и ветряная оспа, корь, скарлатина), «водный труд» (водянка), «камчюга» (артриты, подагра, каменная болезнь), «свербежь» (чесотка), «расшибение с коней», «притрение возом», «хапление» (растерзание) зверем, «убиение скотом», «подавление кусом», «ожары» (ожоги), «камчюг» (мочепузырные камни), «гвор», «пузырь», «кила» (паховомошоночная грыжа), «недуг, егда в очи власы врастають» (трихиаз), «червивая болесть», пролежни после «огневицы», «томление женок при родах», «болезни зубом и скороньи» (челюстей), «кровавые кусы мяса во афендроне» (геморроидальные шишки), «гаггрена удов» (гангрена конечностей) и пр.

Перечень показывает уровень профессионализма. Здесь же хорошо видны слабости диагностики, объединяющей под одним названием столь разные заболевания как натуральная и ветряная оспа, корь, скарлатина («воспа») или брюшной, сыпной и возвратный тифы («огневица»).

* * *

Мара — хороший доктор. Терапевт, дерматолог, акушер, хирург… Не эпидемиолог. О микроорганизмах знает: я рассказывал, в микроскопе инфузорию видела. Из способов борьбы с «чумой» признаёт два: окружить и выжечь. Два других: помолиться и святой водой окропить — знает, но не признаёт.

Тут мы ещё чуток поговорили. «Велик могучим русский языка». У врачей — особенно. Рекомендованный Мараной способ применения моей селезёнки в засушенном виде… даже и представить не мог.

Забавно. Она демонстрирует свои эмоции, попутно наслаждаясь отточенность выражений и размером статуса.

— Вот! Даже Воевода меня, колченогую, слушает и не перебивает. Уважает. А уж тебе, Терентий, сам бог велел от порога в землю кланяться.

Она демонстрирует, на себя не налюбуется. А я зубы сцепил и еле сдерживаюсь. Только бы не убить эту, не ко времени болтливую старую ведьму, под горячую руку.

Терплю.

Почему терплю? — Мара — доктор «милостью божьей». Мы все от неё в этой части зависим. Это важно. Но только с этого бы я терпеть не стал. Хороших докторов… не часто, но есть. Фокус в том, что играя в эту иллюзию свободы и независимости, причём мы оба понимаем, что это иллюзия, она получает такую дозу гормонов, что постоянно рвётся вперёд. Сделать больше, нового, невозможного. Ещё раз доказать, что у неё не мерзости вздорного характера с языка сыпятся, а милые странности гениальности проявляются.

Терпелка моя кончается, сща развернусь и ка-ак зашибу дуру корявую…

Ваня, стоп! Чего ты на неё обижаешься? Пожалей! Пожалей бедняжку, посочувствуй.

Жалею.

Бедная глупая колченогая средневековая ведьма… Не бедная, не глупая, но всё равно — жалко. Вообразила себя богиней смерти Мараной. Из старого, загнивающего и рассыпающегося туземного пантеона. Жила себе на болоте, кого-то лечила, кого-то травила. Сама себя лелеяла. Осознавая свою божественность, уникальность и величие. И тут резко не подфартило — нарвалась на попаданца. Да ещё спец. разновидности. Не ГГ, а ДДДД. Долбодятлов длительного действия по жизни… не часто встретить.

Прежде все вокруг (вёрст на сорок) — её знали и боялись. А теперь ей, конечно, встречные кланяются и улыбаются, но прежней дрожи, страха былого — нет. Потому как она, само собой, ведьма. Но… «Зверь Лютый» — ведьмоватее. И что самое разрушительное для её ощущения эксклюзивности и величавости, так это её собственное… даже не понимание, а чувство: чего-то у Ваньки под плешкой такое крутиться… не от мира сего. Несёт от Ваньки кое-какой… мерцающей потусторонностью. Куда более крутого перегона, чем она в себе чувствует.

Неужто вот эта сопля лысая — бог?! На Перуна с Велесом не похож. С его манерой долго долбить и задалбывать окружающих. Если он — нет, то какая ж она сама… сверхсущность? А у «просто бабы» ноги болят, спину разламывает и вообще…

Представил. Стало её так жалко…

Ласково, сострадательно улыбнулся. Она набрала воздуха для продолжения. И запнулась.

— Да-да, Марана Ивановна, продолжайте. Мы вас внимательно слушаем.

Она меняла окраску, набирала воздух, будто шарик надувать собралась, но слов не находила.

— Тогда, Марьванна, позволь, пока ты чуть отдохнёшь, я малость по-рассказываю.

С чего начать? Здесь принято от Адама, но это глубоко. Даже для долбодятла. «Длительность действия» я им обеспечу. А вот «длительность восприятия»… — не потянут. Тогда — от апостолов.

— Когда-то давно, конкретно: за четыреста тридцать лет до рождества Христова, в Греции… это там, где апостол Павел ковры делал и соседям советы давал, случилась война. Пелопоннесская. Противник Афин — Спарта воевал по-степняковски. Хотя и пешком. Вскочат на афиненную территорию, всё пожгут-поломают, полон ухватят. И — назад. Крестьяне тамошние кинулись в город. В Афины эти. А на них рассчитано не было. Многим даже места под крышей не нашлось. На улицах жили, в бочках, в сырых подвалах, в конурах. Тепло там, в Греции. «Жили» — в всех смыслах. Выделяя все обычные выделения собственной жизнедеятельности в неподготовленных для этого местах. Проще скажу — повсеместно.

Внимательно осмотрел своих ближников.

Терентий резко покраснел: я ему третьего дня выговаривал по поводу недостатка сортиров в одном новом поселении. Его помощник, присутствовавший при беседе и вздумавший рассказывать типа:

— Да чё там… в кустики сбегают. Чай не бояре… — получил должность бригадира сортирщиков и отправился копать ямы установленного профиля. Попутно меняя мировоззрение. Мировоззрение мне снаружи не видать, но если характерных строений требуемого качества и количества не будет, то следующие отхожие места будет строить в вечной мерзлоте. Оба. О чём Терентию и было сообщено.

У него и так-то… «противозачаточная внешность». А когда эта «внешность» ещё и багровеет…

Продолжим.

— Жили они там, спасались. И пришла к ним чума. Которая не чума. А брюшной тиф.

— А чегой-то?

— А тогой-то. Тоже зараза, только чуть другая. Офигевшие от мора афиняне решили: гнев богов. Язычники, что возьмёшь. Загнобили по этому поводу своих лучших людей. Перикл у них такой был. Сняли с должности: идолы, де, обижаются. Он и помер. И иные во множестве. Все так перепугались, что спартанцы город брать боялись. Пограбят округу и назад.

Я попытался представить как «вершины мысли, образцы демократии и светочи культуры» заливают свой прекрасный город поносом… «Человек — это звучит гордо»… Не там, не тогда.

* * *

«…без всякой видимой причины внезапно схватывал прежде всего сильный жар в голове, появлялась краснота и воспаление глаз; затем внутренние части, именно гортань и язык, тотчас затекали кровью, дыхание становилось неправильным и зловонным… наступало чиханье и хрипота, а немного спустя страдания переходили в грудь, что сопровождалось жестоким кашлем. Когда болезнь бросалась на желудок, она производила тошноту, и затем следовали все виды извержения желчи, обозначаемые у врачей особыми именами, причем испытывалось тяжкое страдание.

Дальше большинство больных подвергалось икоте без извержений, что вызывало сильные судороги, которые у одних прекращались тотчас, у других продолжались еще долгое время. Тело на ощупь не было слишком горячим, оно не бледнело, но было красноватое, синело, и на нем высыпали пузырьки и нарывы. Больной так горел, что не мог выносить прикосновения самой легкой шерстяной одежды, холщевых покровов и т. п., а раздевался донага и с особенною приятностью кидался в холодную воду.

Многие, лишенные ухода, мучимые неутолимой жаждой, бросались в колодцы. И безразлично было, пил ли кто много или мало. Невозможность успокоиться и бессонница угнетали больного непрерывно. Пока болезнь была во всей силе, тело не ослабевало, но сверх ожидания боролось со страданиями, так что больные большею частью умирали от внутреннего жара на седьмой или на девятый день, все еще несколько сохраняя силы. Если больной переживал эти дни, болезнь спускалась на живот, там образовывалось сильное нагноение, сопровождавшееся жестоким поносом, и большинство больных, истощенные им, затем умирали. Зародившись прежде всего в голове, болезнь проходила по всему телу, начиная сверху; а если кто переживал самое тяжелое состояние, то болезнь давала себя знать поражением конечностей. Поражению этому подвергались детородные части, пальцы рук и ног, и многие с выздоровлением теряли эти члены, а некоторые лишались и зрения. Были и такие, которые тотчас по выздоровлению забывали решительно обо всем и не узнавали ни самих себя, ни своих близких».

Мда… Весело жили древние греки. Символы олимпийского движения, философичности и эстетичности.

«…все птицы и четвероногие, питающиеся трупами, — многие трупы оставались без погребения, — или не приближались к ним или, отведав их, погибали. Доказательством этого служит то, что эта порода птиц на глазах у всех исчезла… Еще больше такое действие трупов замечалось на собаках, так как они живут при людях…

Ни какою другою из обычных болезней люди в то время не болели; если же какая болезнь и появлялась, то разрешалась она чумою. Умирали и те, за которыми не было ухода, равно как и те, которых окружали большими заботами. Не нашлось… ни одного врачебного средства, употребление которого должно было бы помочь больному: что шло на пользу одному, то вредило другому. Никакой организм, был ли он крепкий или слабый, не в силах был выдержать болезнь: она захватывала всех безразлично при каком бы то ни было образе жизни.

…Больше сострадания к умирающим и больным обнаруживали оправившиеся от болезни… вторично болезнь, по крайней мере с смертельным исходом, не постигала никого.

… умирали при полнейшем беспорядке; умирающие лежали один на другом, как трупы, или ползали полумертвые по улицам и около всех источников, мучимые жаждою.

Святыни… полны были трупов, так как люди умирали тут же… Многие, раньше уже похоронившие немало своих, прибегли к непристойным похоронам за отсутствием необходимых принадлежностей для погребения: одни клали своего покойника на чужой костер и поджигали его прежде, чем появлялись те, которыми костер был сложен; иные бросали принесенного покойника сверху на костер в то время, как сожигался на нем другой труп, и затем удалялись».

Подбросить свой родной труп на погребальный костёр чужого покойника?! — Полное деклассирование! Деградация, дегенерация и утрата. Духовности, морали и приличий.

Вот что с людьми микроб делает! Расчеловечивает. По счастью — не всех.

Так померло в те поры тридцать тысяч народу. Четверть населения.

Без всяких битв, мятежей, нашествий маленькая (3 мкм длиной) бактерия за два года полностью изменила общество, целые партии исчезли.

Фукидид, описание эпидемии которого я привёл, сам переболел и выздоровел. До болезни он был аристократом, владельцем золотых рудников во Фракии, политиком — занимался государственными и военными делами. Переболев, стал историком. Врачом он никогда не был. Данная им симптоматика не соответствует, в сумме деталей, ни одной из известных болезней. Причина эпидемии стала ясна в 2006 г., после исследования останков людей, найденных археологами в братской могиле под Афинским акрополем. На их зубах фрагменты ДНК брюшного тифа, нет чумы или сыпняка.

Мои ближники не в курсе Пелопонесских войн, но представление о моровом поветрии имеют.

В 1092 г. эпидемия в Полоцке:

«Предивно бысть Полотьске: …бывше в нощи тутьн (туман), стонаше полунощи, яко человеци рищюще беси; а ще кто вылезяше из хоромины, хотя видети, абье уязвен будяше невидимо от бесов язвою, и с того умираху, и не смяху излазити из хором, по семь же начаша в дне являтися на коних, и не бе их видети самех, но конь их видети копыта; и тако уязвляху люди Полотьскыя и его область».

Полочане находили на дорогах следы копыт, из чего заключили, что мором («язвой») «уязвляют бесы», и эти «бесы» — конные.

В 1090 году «Киевский мор»:

«…в си же времена мнози человеци умираху различными недугы…».

«Чума была принесена купцами с Востока, убила свыше 10 тысяч человек, страшное зрелище представляла опустевшая столица».

С 14 ноября по 7 февраля было продано 7000 гробов.

Полтора покойника в каждой семье. Это — в среднем. В реальности инфицированные подворья вымирали полностью. Так, что для трети умерших и гробы купить некому было.

* * *

— Предполагаю, что в погосте — тиф. Брюшной. Как в тех приснопамятных Афинах. Предлагаю… Первое: закрыть поселение. Туда или оттуда — никому без моего разрешения. О чём сообщить соседним погостам. Второе: связь. Сигнальщики работают. Пока. Мара, Терентий — срочно вопросы туда. Список. Я своих добавлю. Как у них с продовольствием? Третье: спасательную команду. Лечить будем.

— Я своих на смерть не дам!

— Цыц! Мар-р-рана… Всё твои — мои. И решать мне.

— Чуму не лечат!

— Это — не чума. Спирт заразу убивает. Всё. Пойду я. Подумать надо.

«Подумать»… Об чём?! Нужны знания, опыт! Опыта — нет. Так, отрывки мелкие. Что-то слышал, читал.

Факеншит же! Я айтишник! А не аишник! И уж тем более — не эпидемиолог.

В первой жизни таких проблем не было. К счастью.

Другая «удача», что я вляпнулся в «Святую Русь» духовно-информационно. А не «водопроводно» — «весомо, грубо, зримо».

* * *

Чисто к слову: для обеих Америк сокращение коренного населения за два столетия после прибытия Колумба оценивается в 95 %. Притом, что убитых в боях нет и 1 %.

«Война — фигня. Главное — не кашлять».

Мексиканское население перед появлением европейцев — 20 миллионов, к 1618 г. — 1,6 миллиона.

Каждый «попаданец тушкой» тащит с собой убойный подарок предкам: разница между набором болезнетворных организмов третьего тысячелетия и человеческой общности, «осчастливленной вляпом», не меньше, чем между микробами испанцев и ацтеков.

За шесть тысяч лет проказа эволюционировала в более агрессивную форму. Сифилис, за двести, перешёл от убийства носителя в три-четыре месяца к многолетним формам существования. И — инфицирования. Сходно эволюционировал СПИД на глазах одного-двух поколений.

Да здесь обычный грипп — катастрофа уровня полного военного разгрома!

В Античности грипп так же вызывает жар, головную боль, слабость. Крайне заразен: если заболевал один, болезнь распространялась подобно лесному пожару и поражала сотни. Эпидемию, охватившую Рим в 212 г. до н. э. описал Тит Ливий.

Тут у римлян «Hannibal ante portas» (Ганнибал у ворот), а тут — другое «г», уже в городе. Поэтому Ганнибал не рискнул штурмовать Рим? Как спартанцы не пытались штурмовать Афины во время «Афинской чумы»?

Про грипп-«испанку» 20 в. — я уже… Убийственнее Первой мировой, «всемирнейшей мясорубки».

Все гриппы — разные, взаимного иммунитета не дают. «Дитя во времени» где-то высморкалось. «Гонконгским гриппом». Который самому «дитю» — чисто насморк. А местные, отсюда и до не существующего ещё Гонконга, в штабеля на кладбища.

«Что у вас ребята в рюкзаках?

Песни, что пока ещё не спеты,

Новые восходы и рассветы

Вы несете в ваших рюкзаках».

В комплекте с брюшнотифозной палочкой и гриппозными вирусами.

Глава 527

Слава богу — у нас не лёгочная чума. И не бубонная. При них… Мара права — окружить и выжечь. Но и варианты «огневицы»… Разница в смертности от 25 % при Фукидиде до 10 % в 19 в.

Я — не медик. Утверждение: «вспышка брюшного тифа» — гипотеза. «Угадай бактерию». От причины зависит многое. Включая меры предосторожности и уровень ожидаемой смертности в бригаде лекарей, которую Мара туда соберёт.

«Симптомы…: лихорадка, головная боль, нарушение сна, снижение аппетита, слабость, адинамия, бледность кожных покровов, задержка стула, метеоризм, „тифозный язык“, относительная брадикардия, сыпь, гепатолиенальный синдром, часто постепенное, медленное нарастание этих симптомов».

Части этих слов я не знаю. Чисто зрительная память: видел текст в книге. Знаю: редкий пульс и увеличенные печень с селезёнкой. Как это «увеличенные» ощущаются при пальпации… сплошной туман.

«Тифозный язык» знаю — утолщённый, с серовато-белым налётом и яркими свободными от налёта кончиком и краями, на которых видны отпечатки зубов.

Прикалывались однажды, очень не хотелось в школу идти. Мы тогда с приятелем всему классу на неделю освобождение от уроков обеспечили. Отпечатками зубов. Потом, правда… Хороший у бати ремень был — широкий. Громко, но не больно.

Одно уловил сразу: высокая температура с розовой сыпью пятнами. Российское название 19 в. — «пятнистая горячка».

Гипотеза, «гадание на кофейной гуще», предположение… От которого зависят конкретные действия, жизни множества людей. Если там сыпняк, то… то будет как в Гражданскую. Только хуже.

Дифференциальная диагностика брюшного тифа…

М-мать! Факеншит! Это не моя специализация! От слова «совсем»!

Спокойно, Ваня, только спокойно. Истерика от осознания безмерности собственного невежества — нормальное состояние истинного попандопулы. Который вляпнулся «в поле», а не на диван.

«Смягчающие обстоятельства»: мы не имеем задачи диагностики заболевания и выбора методики лечения конкретного человека. У нас, как у бухгалтера: «после того как». Патологоанатомия. И, спасибо телеграфистам, не единичный случай, а массив «выписных эпикризов».

По сигналкам можно прикинуть достоверность моего кошмара.

Гриппы и ОРВИ: не дают типичной сыпи, отсутствуют изменения со стороны желудочно-кишечного.

Острый бруцеллез: общее состояние и самочувствие страдают мало, несмотря на высокую температуру, мало беспокоит головная боль.

Сыпной тиф: всегда начинается остро, температура высокая уже в первый-второй день болезни, длительность лихорадочного периода 8-10 дней. Лицо больного одутловатое, красное, ранняя сыпь (4–5 день).

У нас этого нет. Вроде бы.

Гос-споди! Спаси и сохрани!

Тогда… Брюшной тиф — чисто человеческое занятие, животные его не переносят, заразить их тифом не удавалось.

Значит, утверждение Мары: «всё сжечь» к скоту не относится, можно кушать. Разные блошки-вошки брюшной тиф не переносят. Значит, тотальная дезинфекция — мероприятие не медицинское, а воспитательное. Чтобы, факеншит! не тащили в рот всё, что не попадя! Немытыми руками.

Для достоверности — вскрытие.

«Тифозная зараза прежде всего оседает в кишечнике и именно в лимфатических образованиях нижней части тонких кишок, в „Пейеровых бляшках“ и солитарных фолликулах. Анатомические изменения выражаются… в воспалительном процессе на упомянутых местах кишечника… в омертвении этих частей и образовании струпа… в отпадении струпьев и образовании язв, которые могут проникать через слизистую и мышечную оболочки до брюшины. Кровотечение при этом доходит до полулитра в день, образует в испражнениях тёмные массы, похожие на дёготь».

Коллеги, вы как? В дифференциальной диагностике «собаку съели»? «Набили руку» в части потрошения трупов и поиска солитарных фолликул? Раз вы так сюда рвётесь, то озаботились заблаговременно, конечно. Наработали практические навыки в опознавании «отпадения струпьев и образовании язв» «на упомянутых местах».

Без парожопля или хлорпикрина — прогресс возможен, без внимания к «тёмным массам, похожим на дёготь»… — тоже. В темпе РИ. И все ваши героические подвиги и судьбоносные начинания…

«Все в землю лягут, всё прахом будет».

Очень быстро. Как Перикл в Афинах.

Цель попандопулы — не изготовление ништяков. Цель — изменение аборигенов. Их обучение, воспитание, организация. Всё остальное — вспомогательно, вторично.

Совместите эту цель с инфекцией. Вот вы их учили-учили, а они — раз — и померли. Что дальше? — «Втора-а-ая смена»?

* * *

Так происходило неоднократно в РИ. Можно вспомнить сыпной тиф Гражданской, убивший множество достойных людей. Холеру 1830-х в которую мы чуть не лишились А.С.Пушкина, Московскую чуму середины 14-го века, убившую Семеона Гордого и его семейство. Европейскую, изменившую даже генетический состав населения. Или трёхлетний мор с голодовкой 1230 г. на Руси, оставивший страну без множества воинов накануне Батыева нашествия.

Новгородская летопись: «И вложи богъ А въ сердце благое створити архиепископу Спиридону: и постави скуделницю у святых Апостолъ, въ ямѣ на Прускои улицѣ; и пристави мужа блага и смирена, именемъ Станилу, брат Домажировъ, иконнаго писца, возити мертвица на конѣ гдѣ обоидуще по граду… и наполни до верха, еже бысть в неи числом 3000 и 30».

(Выкопали ров и поставили человека, который ездил на повозке и заполнил его трупами. 3030 умерших).

«Изби мразъ на Въздвижение честьнаго хреста обилье по волости нашей и оттоль горе уставися велико: почахомъ купити хлъбъ по 8 кунъ, а ржи кадь по 20 гривенъ… И разидеся градъ нашь и волость наша, и полни быша чюжии гради и страны братье нашей и сестръ, а останъкъ почаша мерети. И кто не просльзиться о семь, видяще мьртвьця по уличамъ лежаща, и младънця от пьсъ изедаемы».

Мор с голодом и эмиграцией. И псы ели младенцев.

Такое не является исключительно нашей привилегией. Народы, знаете ли, того… мрут. Вне зависимости от вероисповедания, происхождения и местопребывания.

Я уже упоминал имя Мадок Овен Гвинедл, принц Северного Уэльса. Его корабли (вероятно) пересекли (в РИ) Атлантический океан между 1150 и 1170 г. Потомками его переселенцев-кельтов называют индейцев племени мандан. Одно из самых культурно развитых обществ на территории Великих равнин. Керамика манданов похожа на раннюю керамику кельтов. Изготовляли голубые четки. Такие же, как у древних жителей Британских островов.

В 1837 г. к манданам пришёл пароход, поднимавшийся по Миссури от Сент-Луиса. Через две недели в манданской деревне из двух тысяч обитателей осталось меньше сорока. Оспа.

Просто спросить про Мадока — не у кого.

К открытию Америки Колумбом в долине Миссисипи существовала густонаселенная индейская территория. Эрнандо де Сото в 1540 г. совершил поход по этим местам и обнаружил пустые города, двумя годами раньше потерявших всех своих жителей в результате эпидемий. Переносчики — индейцы с побережья, которые уже контактировали с испанцами.

Де Сото успел увидеть города. К следующему появлению белых — французских колонистов в конце XVII в. — остались только курганы.

Это — закономерная судьба процветающих туземных сообществ при появлении попаданца «тушкой». У попандопулы «душком» чуть больше времени. Он не несёт «свою» заразу, а «всего лишь» концентрирует уже существующую.

* * *

Для обследования на месте — послать подготовленных людей, выучеников Мараны. Необходимо, чтобы они сами не нарвались. Для этого — понимать пути распространения заразы.

«Передача инфекции — фекально-орально: возбудитель локализуется преимущественно в желудочно-кишечном тракте, выводится с испражнениями (фекалиями, мочой) или рвотными массами. Проникновение — через рот, при заглатывании загрязненной воды (водный путь), пищи (алиментарный), с грязными руками и предметами обихода (контактно-бытовой), после чего он вновь локализуется в пищеварительном тракте нового организма».

Бактерии сохраняются на овощах и фруктах — до 10 дней, в молочных продуктах могут размножаться и накапливаться, в проточной воде 5-10 дней, в стоячей — более месяца, в продуктах питания (мясо, сыр, масло, хлеб) — 1–2 месяца. Во льду — до 60 дней.

Коллеги, извините за навязчивость, но интересуюсь: вы когда хлеба краюху у туземцев берёте — спрашиваете? Насчёт срока изготовления? Меньше двух месяцев… сами понимаете. А больше — только размачивать.

Не пугайтесь: в лёгких случаях достаточно кваском запить. В запущенных — стопарик. Съел кусок — запил водочкой. К концу обеда мир прекрасен, а все присутствующие «прелестны и добры». Но ноги не ходят.

Семь лет назад я устроил в Пердуновке «парикмахерию». Как они тогда возражали! Чуть до смертоубийства дело не дошло. Но вошек-блошек — выбили. Сделал Домне светильники. Она меня обругала, но выдраила поварню до блеска. Жидкое мыло делали, ещё кучу мероприятий гигиенического толка исполнили. Чистота вбивалась страхом смертным. Видом готовой пустой могилы. Почему и живы до сих пор.

Не шучу: жили бы по-святорусски с элементами попадёвого прогрессизма — половину бы уже похоронил.

На Стрелке три года вдалбливаю правила гигиены. Но едва вода в Вятке прогреется, как манера мочиться где не попадя, свойственная нормальным здешним людям, в исполнении носителей заразы из моего погоста, в сочетании с привычкой аборигенов пить речную воду без кипячения…

«Никакой климат и никакая раса не предохраняют от брюшного тифа — он встречается у всех народностей и под всеми широтами».

* * *

Есть способ. Отучить дурней поливать что не попадя.

Как-то строили мы одну хрень. Ни крыши, ни стен не было, место принятия пищи образовалось у нас возле штабеля труб большого диаметра. А работники соседнего цеха приспособились эти трубы поливать. Так-то в цеху у них всё обустроено, но им приятнее на ветерке, под ласковым солнышком…

Мы им говорили, просили… Не понимают.

Мда… Кинули на трубы «хвост» от сварочного аппарата. Как бабка пошептала. С одного раза весь коллектив уяснил.

Но не кидать же провод в Вятку! Рыба же всплывёт! Да и сварочного аппарата у меня нет.

* * *

Совершенно не уверен, что зараза уже не вышла из Усть-Маломы: требование связности поселений, их сопричастности к общему потоку событий, означает интенсивные контакты с соседями. Погост «висит листом» — крайний на северном конце линии по Вятке. Соседний — только один. Но и этого достаточно.

Действия? — Поголовный осмотр персонала вятских погостов. Температура, сыпь, понос. Языки у всех посмотреть! Отдраить выгребные ямы, колодцы, посуду, дворы… Кухарок и ложкомоек — вздрючить. Да не через одну по праздникам, а поголовно и ежедневно! За испражнения в неположенном месте, за некипяченую воду, немытые руки, неправильное хранение продуктов, чужую ложку, общую миску, не своё полотенце… — под кнут.

С учётом прошедшего времени и скорости возможного распространения — повсеместно аналогично.

М-мать её! Тую палочку!

Это ж сколько труда и визгов с капризами! Море времени, чувств и работы моих людей пойдёт не на создание нового, прогрессивного, а на сохранение старого, существующего — их собственного относительного здоровья.

«Лучше перебдеть, чем недоблюсть» — санитарная мудрость.

Психанул я тогда немелко. Но как представлю «Афинскую чуму» в моём городе… четверть покойников… моих людей…

Как удостовериться в верности моей гипотезы?

«Бактериальный посев. Надежный, но медленный метод, выращивание бактериальной культуры на питательной основе. Занимает около 5 дней… Биоматериал для посева: кровь, иногда моча (на любом этапе болезни) или кал (по прошествии недели после заражения)».

Сдача крови в здешних условиях… Только в крайнем случае. Полученное… хорошо бы в бульончик. С желчью. Хотя и дистиллированная вода годится.

Окрашивание. Гадская палочка легко становится прозрачной. Анилин? Перегонкой индиго с известью? Как сделал в 1826 г. Отто Унфердорбен. Чуток натурального индиго у нас есть: сравниваем со своей «берлинской лазурью». Для начала годится. Или нагреванием индиго с раствором KOH? Как делал в 1840 г. Юлий Фрицше?

Похоже, появляется ещё одна статья расходов — закупка индиго. Потребуется немало — для регулярной проверки всего подконтрольного населения. Воспроизвести реакцию Зимина… с каменноугольной смолой? — А где она произрастает?

Кроме брюшного тифа ещё бывают сыпной и возвратный. Несмотря на сходные названия — разные болезни, разные возбудители. Брюшной — сальмонеллы, возвратный — спирохеты, сыпной — риккетсии. Различны способы заражения: брюшной — от человека к человеку, переносчики возвратного и сыпного — вши, клещи и блохи.

Нужно знать точно.

Повторю: на кишечной палочке этикетки нет. Я только предполагаю! Я — не знаю! Есть внешние описания заболевших глазами мальчишек-телеграфистов. Фельдшер им что-то рассказывал. Но не долго — умер в числе первых. Да он и сам…

Факеншит! В «Святой Руси» человек, который может отличить чуму от тифа — гениальный диагност! А чтобы один тиф от другого — таких вообще нет. В мире!

По сыпняку… Немцы в Сталинграде по этой теме сурово попали. Из их первичной диагностики помню чёрные губы. А здесь? — Спросить.

Статистика такова: из сорока двух насельников, как было по первому снегу, к сходу снега умерло шестнадцать.

Одна баба замёрзла в лесу, другая умерла при родах. Один мужик в лесу на кол сел — провалился в глубокий снег. Ещё: деревом придавило, попал в полынью, угорел в бане. По остальным… сумма симптомов не полна.

Из доживших двадцати шести переболели все. Кажется.

Хорошо бы анализы крови: общий, биохимический, серологический, иммуноферментный, иммунной флуоресценции… В 12 веке?! О чём вы?!

Остаётся посмотреть глазами. На ту брюшнотифозную палочку. Я ж её в лицо помню! В школе в учебнике портрет показывали. Должны быть большие клетки со жгутиками, продолговатые, со светлыми ядрами.

«Масштаб вашей личности определяется размером проблемы. Которая может вывести вас из себя». — Кто это сказал?! Фрейд? — Зигмунд, ты не прав! Проблема — 3 мкм размером. Всего-то…

Линзы у меня шлифуют, четыре первых микроскопа построены.

«Наш Ванюша водолаз —

У него две пары глаз».

Фигня! У меня больше. И надо ещё.

В РИ многолинзовые микроскопы догнали по увеличению одиночные линзы Левенгука через полтораста лет. Известные в 21 в. его стёкла дают увеличение в 275 крат. По его утверждениям — было 500. Как он этого добивался… — есть две гипотезы: уникальная шлифовка или изготовление линз из расплавленного шарика на конце стеклянной нити.

Невооружённый человеческий глаз имеет разрешающую способность около 100 мкм. Хороший микроскоп 21 в. даёт увеличение как лучший Левенгука — в 500 раз, т. е. 0,2 мкм. Был бы у меня такой — мы б тех микробов по именам звали!

Лабораторные световые микроскопы дают увеличение от 56 до 1350 раз. Такое, с качеством вдвое лучше нижнего придела, мы сделали. Здесь, кажется, хватит…

Нужно уверенно видеть возбудителя. Этого и других.

Факеншит! Или кто-то думает, что ещё микробов не будет?!

Виноват: не «будет» — уже есть.

В РИ подбором линз удалось добиться увеличения в 1500–2000 раз. Сделаю. Когда мои ребятишки наберутся опыта.

Форсировать тему. Добавить ресурсов.

Ага. Поможет. Ограничено.

«Даже девять беременных женщин, собранных в одном месте, не родят ребёнка через месяц» — та самая ситуация.

Нужны опыт и мозги. Это — нарабатывается и образовывается. Медленно, непредсказуемо. Толпой — не решается.

Типовая задача руководителя НИОКРа: найди человека, неизвестно кого, который найдёт пакет решений, неизвестно каких. Что позволит достичь цели. Неизвестно когда. Но в кратчайшие сроки и требуемого качества.

Совокупность симптомов, микроскопы с препаратами… это диагностика. А лечить-то чем?!

А лечить-то у нас и нечем. О-ох…

Можем ограничить распространение. Карантин и дезинфекция.

Ой-вэй, какие слова! Ваня, ты же никогда не хотел быть доктором! Тебе же по душе ближе трактор!

И шо? Или, таки, будем лечиться, или хай воно горит?

«Узбекистан. Пока двадцатый век,

Но врач-еврей сегодня — дефицит.

Тo, что узбека лечит сам узбек.

Вот это — настоящий геноцид».

Век у меня — двенадцатый. Мы тут все «узбеки». В медицине.

Хреновастенько. Но «геноцида» — не надо. Надо — придумать. И — сделать.

Положим, мы не так уж беззащитны.

Нагрев, кипячение — постоянно. Брюшнотифозная палочка при «пастеризации» — прогревании при 70® 30 мин. — погибает. Вместе с бруцеллезной и туберкулезной.

Дети в моих приютах пьют молоко. Коровье, кипячёное.

Намедни попалась одна дура. Которая поленилась встать пораньше и прокипятить. Теперь она будет кипятить бельё. В погосте на Пижме. Такую ж и замуж выдать нельзя! Она, по глупости своей, собственных детей угробит! И, попутно, просто по лености, выпустит заразу в родное селение.

Нафиг-нафиг! В прачки, в погост, «для общего пользования»! Непрерывно промывать и обеззараживать!

Хорошо, что здесь леса много. «Гуляют — все!». В смысле: всем жрать только горяченькое.

Увы, угол избы не прокипятишь. Если один чудак микроба туда… слил, а другой ручкой подержался, сперва — за угол, потом — за кусок хлеба, то…

Песенка вспомнилась. Актуальная:

«…розовые на белом.

Что же нам с ними делать…».

В смысле: с бледно-розовыми элементами сыпи.

Что-что… — предохраняться.

Из «предохранителей» у нас спирт, поташ и известь. Говорят: «дезинфектанты».

Ау, коллеги! Кто из вас опылял нежные души аборигенов этим, столь удивительным для них, понятием — дезинфектант? И устанавливал уголовное наказание за неприменение?

В попадизме без дезинфектантов нельзя.

Без пороха — можно, без дирижопля — пожалуйста, без мартена — бывает. Без дезинфектанта — никак.

Увеличив размер селений, создав большие скотные дворы, я должен был озаботиться предупреждением неизбежных эпизоотий.

Эпизоотия и эпитафия — две большие разницы. Хотя, конечно, в исторической перспективе… сперва сдохли скоты четвероногие, потом…

«Человек — это звучит гордо!».

Звучит-то оно… Но — пованивает. Ибо — «от обезьяны». Вот сотворил бы нас ГБ по своему образу и подобию — мы бы амброзией со всех дыр благоухали. А так приходится скотские средства применять к человекам. В фильтрационных лагерях, казармах, приютах, училищах.

Водные растворы дезинфектантов — для орошения ручными опрыскивателями. Для бревенчатых, дощатых или кирпичных поверхностей расход — 1 л/м^2 раствора; глинобитных, земляных — 2 л/м^2.

В принципе, всё есть и должно активно использоваться. Но где «принцип», а где жизнь? Когда я говорю: «психанул немелко» — это не фигура речи. С моим… ДДДД — дефицит раб. силы во всех вариантах «у Христодула на кирпичиках» закончился.

«Жить будете плохо, но не долго» — кто это сказал?! А, «батька». Не знаю, как белорусы в 21 в, а здесь — неправильно. Жить «грязнули» будут «плохо» и «долго» — до самой своей смерти. Которая — «не за горами».

Спирт.

Вот мы так и залили. Все выгребные ямы этиловым 96-процентным… Да за такое…! Меня не алкоголики убьют — я сам удавлюсь!

У нас спирт пищевой. Гречиха, пшеница… Я про это ещё в Пердуновке грустил…

Используем. Весьма ограничено. Для обработки ран, операционных поверхностей. Для инструмента, если нет возможности хорошенько прокипятить.

Поташ, пушонка.

Едкое кали (КОН), гашеная известь (Са(ОН)2) — растворимые в воде основания, создают концентрацию гидроксильных ионов.

Устраивают гидролиз белков, образование коллоидных частиц, омыление жиров и расщепление углеводов. В слабых растворах жизнеспособность микроорганизмов повышается. В концентрированных — погибают (вегетативные формы).

Итить ять! По краям всякого поля воздействия возникают зоны со «слабыми растворами». В центре — убиваем, по краям — «повышаем».

Кроме «вегетативных» бывают ещё «споры». Их так не убьёшь. Из спор помню сибирскую язву…

Факеншит! Мда… надо ещё чего-нибудь уелбантурить.

«Применять 2–3 %-ный горячий (70 °C) раствор как универсальный дезинфектант при большинстве бактериальных и вирусных инфекций».

Народ знает — я сказал. Но не хочет.

— Не было прежде такого! С дедов-прадедов жили. И ничего…

По Жванецкому: «Говорят, у нас на заводе какая-то вредность. А мы и не замечаем. И ничего. И ничего. И ничего…».

«Прежде» жили деревушками в два-три двора. И то — мор каждое десятилетие.

Объясняю. Многократно. Про микробы. Показываю. «Туфельку» в микроскопе — всю затоптали-залапали. Регулярно пытаются поймать пятернёй перед объективом. Чтобы понадкусывать для достоверности.

Неврозы бывают.

— Как это? В капле воды такие звери? А я её пью?!

Некоторые и пить, и есть перестают. Вплоть до анорексии.

Лечим. Просфоры освящённые хорошо помогают. В сочетании, конечно, с добрым словом. Аггей временами срывается и начинает колотить особо упорных голодающих дароносицей по головам. Выкрикивая:

— Жри! Жри, сволочь, тело Христово!

По Аль-Капоне: «Добрым словом и пистолетом вы можете добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом».

Пистолета нет, но тяжёлый серебряный ковчежец для перенесения Святых Даров, в форме храма, тоже вполне убоен.

Другие, узнав о повсеместности распространения бактерий, начинают непрерывно стряхивать с себя «бесов». Пока по одному — ничего. Но когда двое-трое собираются…

— Не стряхивай своих чертей на меня!

Как-то Чимахай на такое нарвался. Так он ухватил стряхивальщиков за шивороты да притопил в реке. И принялся там прополаскивать, приговаривая нечто матерно-душеспасительное. Помогло. Что меня сильно удивило — все живы.

Был перекос в другую сторону. Эколог попался:

— А-а-а! Твари божьи неистребимы!

И — мордой в муравейник. Еле спасли.

* * *

Вам — мелочи, а мне тут — экзистенциалистически.

Народ русский живёт в согласии с миром. Землица, скотинка, речка, лесок… Птички, рыбки, зверушки… Мир божий. Благолепный и благоустроенный. И тут — микроб. Невидимое традиционно почитается бесовщиной. Которая — повсеместна! По каждому православному — так и скачет! Такое производит чрезвычайное потрясение мировоззрения и благорастворения. Отчего в душах людей святорусских возникают разнообразные… перкуссии, дисперсии и фрустрации.

От тех бесов в Полоцке хоть следы копыт видны были, а тут… Диаволы высших степеней.

«Умножающий познания — умножает печали» — Соломон прав. И про микробов — тоже.

* * *

Отторжение дезинфектантов, помимо общенародного мировоззрения — раз не вижу, значит нету, помимо религиозного привкуса: всякая тварь — божья и убивать её грех, а мор — наказание господне, и противиться воле всевышнего — грех великий, происходит ещё из-за техники безопасности. Которую аборигены постоянно нарушают. Отчего страдают, злобятся и пугаются.

— Нельзя брать голыми руками щелочи. Разъедают органическую ткань, образуют ожоги, рубцы. При попадании внутрь вызывают отравление, рвоту, понос с кровью, сильные боли, затруднённое мочеиспускание.

Совокупность описанных последствий, а особенно — последнее, приводит слушателей в панику.

«Я к тебе не подойду.

И ты ко мне не подходи!»

Дяди перепугались, к пшикалке (распылителю) и на версту не подходят. А дело кто делать будет?

Другая крайность:

— Чего?! Нельзя?! А нам пох…!

И сам себе в лицо в упор… Факеншит! Там же семьдесят градусов! Помимо химии…

Мда. Держим рядом слабый раствор уксусной кислоты для нейтрализации и ведро чистой воды для промывания.

«При переливании растворов нужно работать в очках».

Где вы видели русского крестьянина в очках? Или, к примеру, марийца из лесного кудо хоть бы в одном монокле? Сначала они не могут их надеть. Потом, стоит отвернуться, норовят снять. Мешают они им.

Я сам такой, я их понимаю. Но дело-то делать кто будет? Пока двое-трое не сожгут роговицу — не доходит.

«При соприкосновении едких щелочей с водой повышается температура, что может вызвать воспламенение органических веществ».

Здесь полегче: некоторые имеют опыт работы с известью, с гашением её. Или хоть слышали.

И всё равно:

— Дык… ну… горит… анбар… А с чего это бы? Банник шалит? Или овиннику хлебушка не покрошили?

Может, кто думает, что поташ — средство борьбы с брюшнотифозной палочкой? — Да, с ней, с усатой. Но куда важнее борьба с глупостью. Не микроба — человека.

— Что, милок, не послушал меня, снял очки? Промыли-подлечили-смазали? Свет божий видишь? Эт хорошо. Теперь ты мне должен. За лечение, кормление, содержание. Так что — в карьер. Да не бежать, а работать! Известняк колотить. Там не только очки — маску с лица день-деньской не снимешь. Как запомнишь накрепко, что меня слушаться надобно — выпущу. Ну, или сдохнешь.

Вы думаете — я злой? Я — не злой, я — лютый. Нарушитель дисциплины — общественной, технологической, санитарной — воспринимается мною как преступник. «Преступивший закон». Потенциальный убийца. Себя и окружающих. Наказание строится так, чтобы исключить повторение.

Понятно, что «гарантия неповторения» — только на плахе после топора. Но — жалко. Поэтому — вытесняю. Прежнее — новым. Муками их создавая в них же устойчивую «культурную традицию» точного следования установленным мною правилам.

* * *

У Сталина идёт просмотр фильма. По завершению «вождь и учитель» сообщает своё мнение:

— Фильм плохой. Нэ наш. Рэжиссёра… расстрэлять. Сцэнариста… расстрэлять. Исполнителя главной роли… на двадцать лэт.

Режиссёр вскакивает в панике:

— Иосиф Виссарионович! Мы всё исправим! Мы всё переделаем! Костюмы поменяем! Слова новые! Сюжет другой! Концовка вся совсем…

— Хм… Ну, можно и так.

Или мои выучатся соблюдать ТБ, или в землю лягут. «Можно и так».

* * *

«При использовании горячих растворов необходимо тщательно проветрить помещение (образуется большое количество аммиака)».

— Чего в сарае сидите? Дышать же нечем.

— Да не… ничо… тута тепло, мы привычные, притерпелись-принюхались…

— Где десятник? Тебе было сказано проветривать. Ты не сделал. Собирайся.

— К-куда?

— Туда. В даль да по речке, в даль да по Казанке. Белым селезнем плывёшь.

* * *

Коллеги, вы думаете, что вы сюда вляпнулись прогрессировать и инновировать? — Вы правы.

Только главная инновация — наведение порядка в мозгах туземцев. Особенно необходимо там, где у них нет собственного «векового» опыта. Например, «в непрерывном, равномерном труде». И тем более — где нет очевидного, наглядного аргумента. В микробиологии, в санитарии.

Беда в том, что я не могу везде поспеть. Объяснить, научить. Проверить, наказать, поощрить.

По счастью, ещё во времена «Пердуновского сидения» сформировался круг ближников — людей, которым я доверяю. Которые меня понимают. Которые насаждают мой порядок.

Это — моё счастье. Как-то не помню у коллег яркого выражения восторга, которое охватывает измученную одиночеством душу попандопулы при появлении подчинённого, на которого можно положиться. Это редкость редчайшая. Как брюлик на просёлке найти. Мне — повезло, у меня есть. Целое «бриллиантовое колье».

Эта группа, за годы, проведённые на Стрелке, развернулась в бюрократию. В инструмент относительно эффективного наведения и поддержания порядка. В том числе, и в санитарно-эпидемиологической области.

Самоорганизация населения не годится. Население не знает ни проблем, ни путей их устранения.

Нет, потом-то…

Во время «Чёрной смерти» в городах Европы вешали кошек. Всенародно, демократично, по суду. Бесполезно, но хоть что-то, хоть какая-то реакция на бедствие.

Деталь: «вешали» — потом. После того как мор уже пришёл.

Общественности нужно время. Чтобы сообразить, обсудить, выбрать…

Русские крестьяне несколько дней делили общинную землю. «Удивительно умно».

А «английская потница» убивала человека за день: утром весёлый и здоровый завтракать сел, а вместо ужина, его, уже холодного, на кладбище понесли.

Представьте появление этой заразы (что это — неизвестно) в русской общине. Вымрут. Даже не успев изложить все равноправные и удивительно разносторонние точки зрения.

Глава 528

Мои современники плохо относятся к бюрократии. Полностью солидарен. И не я один. Начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александр Бенкендорф:

«Чиновники — это сословие, пожалуй, является наиболее развращенным. Среди них редко встречаются порядочные люди. Хищения, подлоги, превратное толкование законов — вот их ремесло. К несчастью, они-то и правят и не только отдельные, наиболее крупные из них, но в сущности все, так как им известны все тонкости бюрократической системы».

«Другой дороги нет». При наступлении чумы общественность может только напиться или разбежаться. А, ещё: помолиться и заранее закопаться. Подтверждается историческими свидетельствами.

Поэтому стараюсь качество гос. инструмента поднимать и поддерживать.

Особенность моей бюрократии определяется двумя факторами.

Первый: «атомизация» населения.

Тот десятник не обеспечил проветривание по собственному разгильдяйству, а не потому, что его отец-брат-сват на сквозняк жаловался. Для 21 в., на фоне «деградации института семьи», эта проблема не столь остра. В средневековье клановость, родство-свойство — основная связующая сила в обществе. Сильнее любой другой связи.

«И восстал брат на брата» — выражение крайней степени распада.

У меня «брат на брата» восстать не может. Ввиду отсутствия братьев, братанов, стрыев, вуев, сватьёв, зятьёв, деверей, племяшек… и пр. — в зоне видимости.

Семейственность давлю беспощадно.

— Хочешь жить с роднёй? — В деревню.

Семья крестьянина — производственная ячейка. Там это естественно, полезно, выгодно. В бюрократии и индустрии — запрещено.

«Братцы!» — это ж наш крик! Исконно-посконный! Русско-народный!

В службе — кричать некому. Братья ближе ста вёрст не служат. И уж конечно не могут состоять друг у друга в подчинении. Как «клятыми коммуняками» было установлено. Хотя тут я более следую древнерусскому «Уставу Церковному»:

«Аще ближний род поимётся…»

У меня — не «поимётся». Не надо нам «кровосмешения». В должностном смысле этого слова.

Второй: «казарменность».

Большая доля чиновников — «из казарм». Приюты, училища.

Однородные молодёжные группы эффективно функционируют только при наличии чёткой дисциплины.

Ребятишек много и они разные. Один — задремал, другой — призадумался, третий четвёртому гвоздь в задницу воткнул. А тот — ответил. Они на уроке — жизнь живут. А учеба… как-то, где-то, когда-то…

И не надо мешать! Ликбез прошёл? — Свободен. На волю, в пампасы. Лес валять, землю пахать. Исполнять те занятия, которые есть исконно-посконные, традиционные занятия местной разновидности бесхвостой обезьяны, называемой «святорусским хрестьянином». А металл варить или фарфор расписывать… кто смог. Смог длительное время удерживать внимание на одном предмете. На изучаемом предмете данного урока.

* * *

Ушинский называл внимание «дверью души», через которую явления внешнего мира входят в сознание.

«… приучить дитя держать эти двери открытыми есть дело первой важности, на успехе которого основывается успех всего ученья».

Я про это уже…

Для всякого начальника навык удерживать внимание — своё и подчинённых — есть свойство обязательное. Ибо цели коллективные почти всегда долговременные. Не просто «вскочили-побежали», а — «добежали и сделали».

Навык — воспитывается. Легче у тех, кто к такому таланту («долбодятельству») предрасположен.

Чтобы что-нибудь полезное быстро сделать — ребятишки должны уметь чётко исполнять приказы. Уговаривать, заинтересовывать в ходе пед. процесса… можно. Теряя на этом время. Времени — нет.

«Кто успел — тот и съел» — русская народная.

«Поздно приходящему — кости» — древнеримская.

Молодёжь, приученная к порядку в мозгах, становится «начальниками». Сходно в Советской России 20-х: председателями местных советов и колхозов часто становились недавние красноармейцы, получившие образование и школу дисциплины в рядах Рабоче-Крестьянской.

* * *

При такой организации управления… в «Святой Руси»… Шипение и плевание — повсеместно. «Старший — главный» — базовый стереотип в любом патриархальном обществе. Геронтократия.

«Все так живут!».

Сделать из нормального русского мужичка не то что бригадира — просто эффективного работника… можно. В РИ они почти все такие. Но далеко не все из «всех» — таковыми становятся. Почти всем — тяжко, непривычно. И мне потери. Времени, сил, качества.

Поэтому, пройдя ликбез, получив представление об основах продвинутой агрономии, домоводства, гигиены, доказав, личным трудом, вменяемость, большинство переселенцев просится «в деревню».

Свой дом, надел, хозяйство. Живу как сам хочу.

Насчёт «как сам…» — иллюзия. Задвижку в печке будешь закрывать только после исчезновения синих огоньков на поленьях. А дерьмо своё — доносить до сортира. Вне зависимости от своего «хочу». Об этом я уже…

Но, конечно, по сравнению… полная свобода. Говорят: воля!

Я, «являя безграничную щедрость и к заботам людей православных снисхождение», их «на волю» отпускаю. Надеясь, что стены коровников своих они побелить сумеют. Не скажу — «захотят», но, хотя бы, по команде тиуна возьмут опрыскиватель и будут знать где у него верх.

Не у тиуна — у прыскалки, если кто не понял.

Прикол в том, что я строю индустриальное, городское общество. А население здесь крестьянское. Я могу кучу всяких техно-вывертов по-уелбантуривать, но где горожан-то взять?

Для начала — хорошо бы нынче живущих до смерти тифом не заморить.

* * *

Известковым молоком белим стены, деревянные полы, корыта, кормушки… Пушонкой — проходы посыпаем.

Весной запустил цементную печь. Сперва думал: всё, отдельно известь больше не нужна, только в цемент. Нытьё строителей:

— Да не… мы с этим новомодным порошком не могём, не умеем… — вызывало раздражение. Хотелось топнут ножкой.

Топнул. Они испугались, я — подумал. «Жабу» послушал. Как же так — у меня, да в чём-то недостача?

Подневольных работников после «восстания жрецов» много: переделали и сложили наново известеобжигательные печи да гасильные корыта. С запасом. Теперь пушонка оттуда как тесто из квашни — во все стороны. Есть чем белить, проливать, опрыскивать, посыпать.

Как Том Сойер забор красил? — Вот и мы так: в три слоя и белую полосу по земле.

Обилие побелки дало ещё один результат: у народа осанка улучшилась, перестали подпирать стены.

«У вас вся спина белая» — не шутка первоапрельская, а насмешка повседневная. Раз пять-семь стенку обтёр да одежонку повычистил — глядь, и выучился не прислоняться. Эт хорошо: правильная осанка не только красива, но и мощное противотуберкулёзное и противоскалиозное средство.

Ещё соц. психиатрия.

На «Святой Руси» белого — стволы берёз, зимний снег да божий свет. Бывают — стены церквей и каменных башен. В одежде — застиранные рубахи и порты крестьян на последней стадии носки. Деревянное не белят. Даже стволы яблонь от зайцев и жучков: нет у крестьян доступа к такому материалу.

Абориген, первый раз увидев белёное строение во Всеволжском стиле, впадает в ступор. Ковыряет побелку пальцем — невидаль! суёт палец в рот — на вкус проверить.

— Красиво?

— Э-э… ну…

— Вкусно?

— Чего? Не…

— Запоминай. Чужое в рот тянуть — нельзя. Отколупнешь кусок побольше — сдохнешь. А ну смирно! Пятки вместе, носки врозь! Мы те хорошую жизнь устроим! Смотреть ясно, глядеть весело! Будешь как мы — красивый. Весь в белом. Если нашим порядкам выучишься.

Зрелище побелки на стенках лодочного сарая или пристанской конторы становится первым потрясением на пути превращения «святорусского крестьянина» во «всеволожского стрелочника». Давая сразу понять: «ноныча не как давеча». Заставляя сомневающихся поворачивать назад, повторяя «свят-свят-свят». Смягчая иммигрантам потрясения последующие: от помойки-брижки-клизмы…

Дезинфектанты имеют недостатки. Поташ и известь до первого дождя: водой смываются, надобно крышами прикрывать. Разрушают дерево — наш основной конструкционный и отделочный материал.

Поэтому активно применяем традиционные отечественные средства: смолу и дёготь.

По терминам: из сосны — смола, из берёзы — дёготь.

Смолой промазываем деревянные поверхности, провариваем комли столбов. Дерево не гниёт: бактерии под смоляной плёнкой дохнут. Смола, в отличие от поташа и извести, структуру дерева не меняет, прочность не уменьшает.

Вот, к примеру, ежели к тому, прежде «отлитому» углу избы, сразу прибежать и бочку смолы на него вылить — никакой заразы не будет. Все бедненькие микробушки под смолой так и окочурятся. Но, конечно, если «отливку» повторить, то сдохнут уже… «литейщики».

Мда… не напасёшься.

Дёготь берёзовый.

Идёт в обработку кож. Я про это уже…

Для знатоков: дёготь берёзовый и дёготь берестяной — чуть разные вещи.

Применяют в медицине: противомикробное, противопаразитарное, антисептическое. Выводят грибок, чесотку, псориаз.

Обычно им мажут. Например, ворота двора, где живёт гулящая девка. Или — её саму. Для дезинфекции, наверное. Бывает, что пьют. Отбивает цистит за пять дней: 10 капель на стакан молока. Паром дегтярным лечат простатит и геморрой… глистов выводят… даже туберкулёз давит…

Надо с Марой посоветоваться. Может, и брюшнотифозную палочку…? По паре капель на стакан молока… три раза в день… перед сном раскалённый кирпич в ведро, капнуть две капли, сесть сверху… продегтярить сразу с двух сторон для интенсификации… желудочно-кишечный… он же един по всей длине!.. глядишь, эти «Пейеровые бляшки» и выведутся… поспеть до начала язвенной фазы… Дозировка? На вкус — гадость страшная. Тогда, на кирпич — по четыре капли?

Скипидар.

Родненький! Исконно-посконный!

Свойства продукта вполне выражены в русскоязычной культуре.

Загадка: «Под амбаром, под копалом лежит бочка с скипидаром, ни сучка, ни обручка, ни задоринки. (Яйцо)».

Идиома: «смазать пятки скипидаром».

О Гражданской войне:

«Мчит Юденич с Петербурга

Как наскипидаренный».

О балете:

«Раз, два, три, четыре, пять,

Я умею танцевать,

Это просто божий дар,

Если в попе скипидар».

О мельдонии:

«Раньше, средств не тратя даром,

И спасая тем страну,

Тренер мазал скипидаром

Одно место бегуну».

О политике:

«Ой пора давно в России,

Всей колонне пятой,

Вставит клизму с скипидаром,

толерантно с ватой».

Абсолютно везде мы находим место для скипидара. Любит наш народ эту консистенцию. В других. А вот древние римлянки любили скипидар в себе: они его пили — придавал моче запах роз.

Дамы на Форуме и Капитолии (я — про древнеримские, а не про те, о которых вы подумали) сильно рисковали: уже 15 мл. перорально может быть смертельно. А если почки или печень не в порядке — лучше и не нюхать.

Козьма Прутков: «И терпентин (т. е. скипидар) на что-нибудь полезен».

Лишь бы не пили. Не добавляли в винегрет, не протирали им глаза и другие нежные части тела…

Надо Цыбе подсказать. Применять для локального усиления кровообращения. «Для разогрева аппаратуры». У девушек. Лёгкая мазь, лёгонькая… Лучше — жидкая, типа геля. Чтобы легко смывалась. Перед употреблением.

Смесь эфирных масел. Применяем в мазях на основе животных жиров. На кожу и слизистые — действие раздражающее, дезинфицирующее, болеутоляющее, жаропонижающее, кровоостанавливающее. Спец. литература использует редкий термин: отвлекающее. Типа: намазался и не болит. Уже не до того.

Отсюда упоминание в «Лошадиной фамилии»:

«У отставного генерал-майора Булдеева разболелись зубы. Он полоскал рот водкой, коньяком, прикладывал к больному зубу табачную копоть, опий, скипидар, керосин, мазал щеку йодом, в ушах у него была вата, смоченная в спирту, но всё это или не помогало, или вызывало тошноту».

«Если баня, водка и скипидар не помогают — иди к врачу» — народная мудрость.

Антон Палыч, сам будучи врачом, частенько рекомендовал скипидар. Его рецепт в «Дачных правилах»:

«Если ты влюблен, то возьми: 1/2 фунта александрийского листа, штоф водки, ложку скипидару, 1/4 фунта семибратней крови и 1/2 фунта жжёных „Петербургских ведомостей“, смешай все это и употреби в один прием. Причиненная этим средством болезнь заставит тебя выехать из дачи в город за врачебною помощью и тебе будет не до любви».

У нас скипидар в больших объёмах идёт в освещение. Конечно, «белый» («камфин», высшей очистки), а не «красный» («первак»). Прозрачен, бесцветен, с приятным смолистым запахом.

«Первак» разбалтываем, отстаиваем и neрегоняем с гашёной известью (0,5 %).

Применяем для растирки при простуде и для беления воска — бортничество у нас идёт активно. Мёд-то мы кушаем, а воск отбеливаем и продаём.

С поташем делаем «скипидарное мыло».

Первичный скипидар — 4 % от веса дерева. Очищенного из 1 т. дров — 30 кг. Стратегический продукт: на скипидарных светильниках работает телеграф в ночное время, освещение предприятий непрерывного цикла. Баланс сводим на грани дефицита: летом идёт избыток, зимой по всем статьям расхода скачок.

Понятно, что бригада лекарей получит и скипидар, и скипидарное мыло в любых разумных количествах.

Надо бы начать производство камфоры, смешивая скипидар с соляной кислотой. Полезная в медицине вещь. Но соляной кислоты пока нет.

Здесь же получаем канифоль.

Для скрипичных смычков? — Отнюдь, скрипочек у нас пока нет.

Специфическое применение: посыпка приводных ремней. Дабы не проскальзывали. В первой жизни как-то не было повода задуматься по этой теме, а тут вспомнилось.

С воском, гипсом, окалиной — замазки, мастики. Заливаем щели и пазы, склеиваем камни, металл со стеклом, стекло со стеклом, стекло с деревом, керамику. С минералами — сургуч. Используем в типографской краске — а как бы я кораны печатал? При паянии свинца, олова, жести — а как бы я самовары строил? С поташем и жиром (говяжьим, бараньим) делаем мыла. Темные сорта канифоли идут в обычные, светлые (соломенные) — в туалетные.

Мыло — из важнейших продуктов экспорта. Постоянно расширяем номенклатуру. Я про это уже… Не скажу, что вся Русь, Степь и Булгар с Саксином только моим мылом моются, но элиты стали несколько чище. И пахнут приятнее.

Мы тут давеча прикололись. В коммерческом смысле этого слова. Воспроизвели «ароматы Клеопатры»: мендезианский и метопианский. Оба состава с миррой — смолой терна с Аравийского полуострова.

«…увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну».

Цари-волхвы дарили Иисусу «смирну» (мирру). Чтобы отбить запах хлева, в котором он родился?

Мы добавили кардамон, оливковое масло и корицу. Аромат сильный, пряный и слегка мускусный.

Это, как и розовое масло, приходиться закупать в Саксине. Цены… застрелиться. Но объёмы не велики — лишь бы запах давало. Прибыль — 300 %. За вонь. Э-э-э… виноват: за благовоние.

«Сапожник всегда без сапог» — у меня в помещениях запах иной, «приятный смолисто-скипидарный».

«Пусть плывёт смолистый дым

Сквозь густые ветки

Будет самым молодым

Этот вальс навеки…».

Вальс не танцую — не с кем, не выучил ещё. Э-эх… «Дунайские волны»… Но запах радует. Обычной на «Святой Руси» кислой вони нет.

«Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» — не здесь. Конечно: я ж Не-Русь.

Субстанция из светильников попадает в воздух и давит микробов. Побочное обеззараживание всего.

Из-за «осветительности» применение скипидара для других целей крайне ограничено.

Производим более уместные средства. Именно для ранбольных. Характерный запах стоит во всех помещениях Мараны. Очень эффективно. Из того что есть, конечно.

Отчего Мара такая довольная после ампутации сидит? — Это всё я! Это я такой умный!

Отчего у неё пациенты выживают? — От моего безграничного ума и бездонной неуёмности!

Ну, и от её искусства, конечно.

«Умность» моя — в «деревянных реакторах». Мы в них уголь для металлургии получаем. Я про это уже… Какая связь между дезинфекцией и углём? — Так прямая же!

* * *

Тридцать тысяч лет тому хомнутые сапиенсом начали добывать древесный уголь. Для косметики.

«Чернобровая казачка

Подковала мне коня».

Сперва — брови чёрные, потом, через двадцать восемь тысяч лет, с наступлением «железного века» — «подковала».

Со времён «дьяковской» культуры племена на Русской равнине жгут дерево. Пережигают в уголь.

Ещё они смолу (живицу) с деревьев собирали. Мы с живицей не работаем — возни много. Да и главные для нас продукты: само дерево «аз из» для стройки и топки да уголь.

«…в 1911 г. из России было вывезено за границу смолы и дегтя 35 000 т на сумму 1792000 рублей. Из России вывозятся, преимущественно, более дешевые продукты сухой перегонки — смола, деготь, живица, низкосортные канифоль и скипидар, а ввозятся те же продукты более высокой обработки».

Традиционные продукты перегонки древесины: деготь, смола, уголь, скипидар, канифоль, уксусная кислота, древесный спирт.

Номенклатура в РИ постепенно расширялась. Очень постепенно. Только при «проклятых коммуняках» спектр производимого сместился во второю половину списка.

«Коммуняк» дожидаться — времени нет. Пропускаем славную Историю Государства Российского (в дерево-перегонном смысле) вплоть до эпохи «позднего кремлёвского горца».

Шесть кирпичных «реакторов» с железными корпусами, врезанные два года назад в стенку одного из здешних оврагов, переваривают массу дров, которые, в виде плотов, пригоняют с Верхней Волги. Плоты растаскивают и складирует чуть ниже Стрелки. Дерево сохнет и используется в строительстве, в столярно-плотницких делах, дровами для отопления. Часть идёт в реакторы. Сырьём или топливом.

За время сушки рассортировываем: отдельно обрабатываем берёзу и осину.

Основное — сосна.

«Маленькой ёлочке холодно зимой.

Из лесу ёлочку взяли мы домой».

И сунули в реактор. Там — тепло.

Перегонка дерева в реакторе даёт две фракции:

1) вверх — газы;

2) внутри — уголь.

Главное для нас — уголь. Всё остальное — приятные бонусы.

Без угля нет металлургии. Без высококачественного угля, с большой долей углерода. Этот углерод и идёт в металл.

Наилучший уголь — при быстром подъёме температуры до 430–440 °C, 82 % углерода. В ретортах догоняли и до 1775 °C. Получали 96.5 %. Ставить такие пром. установки не стали. Огнеупоры из «синей глины» нынче у нас есть, но процесс получается плохим. Прогорает, трескается и рассыпается.

Другое дело, что для моего тигельного производства требуется немного высококачественного угля. Построили отдельную специализированную опытно-промышленную печку.

Для знатоков: мастера, по виду булатного клинка, определяют качество угля, на котором металл сварен.

Ориентация на массовый уголь позволяет не задирать температуры. И это хорошо: при 500 °C всё остальное, что хорошенького есть в дереве, разлагается. Зачем терять кучу полезного?

Мы начинали с пятой части угля от веса дерева. Против восьмой у здешних углежогов. Как я тогда радовался! Потом научились работать лучше.

Сосна даёт 41 % угля от веса дров, берёза — 34 %. Проценты — в лабораторной реторте. В промышленной печке — на треть-четверть хуже.

Чуть арифметики.

Общее производство железа на «Святой Руси» — 200 т. (12 тыс. пудов). Мы выплавляем треть — 4 тыс. пуд. Руда у нас качественная, Каширско-Серпуховская. Для такого количества железа при таком качестве руды достаточно 5 тыс. пуд., 4 неполных учана. Четыре лоханки, которыми мои рудосборщики сплавляют собранную руду по Оке. По ресурсам — рудным полям, транспорту — можно в разы больше. Можно, но не нужно.

Выплавляем эти четыре тысячи пудов в темпе две плавки в день по полсотни пудов каждая.

Понятно? — Сорок дней работы. В году.

Это нормальный тех. процесс?! «Домны работают от войны до войны» — русская традиция. А здесь…

«Металлургия как сезонный промысел». Тут — грибы собираем, тут — рыба на нерест пошла, а тут — чуток по-выплавляем. «Дело было вечером, делать было нечего…». Так в Малой Азии хетты железо плавили.

«Зимой в тех горах рождается железо…».

Конечно, зимой. Когда ж ещё ему «рождаться»? — Летом там скот пасут, заняты люди.

Чтобы выдать 64 т. железа/год (всего-то один железнодорожный вагон!), как работает сейчас моя домна, нужно 80 т. руды и 320 т. угля. Я про это уже…

Из выплавленного металла надо сделать изделие. На тульских молотовых заводах в 1662 г. требовалось от 10,4 пудов древесного угля на пуд пруткового железа. Это хороший показатель: у каталонцев бывало и 40 и 70 пудов на пуд полосового и брусочного продукта.

Проще: между чугуном в домне и серпом крестьянским на прилавке металлурги съедят ещё 700 т./год. Т. е. «реакторы» должны давать 3 т. угля в день. Соответственно, в «реакторы» должно идти 10 т. дерева ежедневно. Подсушенного и мелкорубленного. И ещё столько же — в топку. Откуда выгребаем золу и делаем поташ. Я про это уже…

Уточню: после запуска прокатного стана и рубки заготовок из горячего листа штампами, расход топлива упал в разы против традиционных кузнечных горнов. Одновременно стали, мартен, вагранки, сложные изделия… — уголёк «кушают» хорошо.

Немелкое производство. Полу-непрерывное: завалка сырья, выгрузка угля — каждые 12 часов. Остальное — как получится. Темп обеспечивается постоянным прогревом, предварительной подсушкой. И конструктивными особенностями, конечно.

Ребята насмотрелись на домну и захотели «тако же». Потом увидели на моих рисунках «промышленные реторты вагонного типа», размечтались…

Дрова в топку и перегонку крошат. 40 м. куб/день. Чурки 6–7 см. длиной, 1–2 см. толщиной. Называется: «тюлька». Трудоёмко. Но у меня много дешёвых рабочих рук: полон, новосёлы.

Попутно — личностный аспект. Вот тебе топор, вот бревно. И щепи его. Кто больше накрошил — молодец, «возьми с полки пирожок». Через неделю подобной деятельности можно почти точно сказать: будет из конкретного человека толк, или он так, «из-под палки на подхвате».

Автоматизация внедряется. Но «мех. колун» или цепные пилы годны тем, кто сам к ним годен, кто хочет и может учиться.

Полтораста тысяч фунтов железа в год, при потребности типового крестьянского хозяйства, с разумными расширениями, на уровне десятка фунтов, деть некуда.

В этом году у меня многочисленный полон, есть множество вынужденных переселенцев, растёт число добровольных. Но между появлением человека и осаживанием его на землю — временной лаг. По закону «срок натурализации» — шесть лет. По факту… с осени до весны — минимум.

Конкретно: если в этом, 1167, году будет испомещенно две тысячи крестьянских семей — хорошо. Мы утраиваем этот показатель год от года. Но «из ничего — ничего и бывает». В первом, после того, как я уселся на Стрелке, нормальном году (1165) была заселено две сотни хозяйств.

Есть марийские и эрзянские куды, посёлки мещеры и муромы. Им железо давать бестолку — их надо учить, переселять и переустраивать.

Лесовики рвутся в переселенцы. Одних манят «белые избы», богатый образ жизни. Других выдавливает «Усть-Ветлужское соглашение»: «десятина во всём» для многих тяжела. А с новосёлов я ничего не беру. Кроме погашения ипотеки, конечно.

Немного идёт на замену выбывшего. «Слёзы» — крестьяне относятся к железу трепетно. Потерять, к примеру, топор — редчайшая глупость.

Немало съедает армия, промышленность, фронтир, чуток продаём.

Потребность этого года, очень приблизительно, не потому, что не знаю — учёт у меня поставлен, а потому что всё быстро меняется — полста тысяч фунтов. Треть выплавленного. Домна простаивает не потому, что плавить не из чего, а потому, что не надо. Излишки идут на склад.

Железо в слитках «есть не просит». Хотя, конечно, место занимает и присмотр за ним нужен. По моим «среднепотолочным» прикидкам баланс произведённого и потреблённого сойдётся через год-два. Потом ещё год-два будем поднимать металл со складов. Потом интенсифицируем сбор и транспортировку руды. Года три. А может и пять-семь.

«Люди-хлеб-железо» — триединая основа Всеволжска. На «третьей ноге» имеем трехслойную «подушку безопасности».

От объёма выплавляемого железа рассчитывался потребный объём угля и, соответственно, размеры и количество «реакторов». Закладывая запас по железу, я, естественно предполагал такой же «запас прочности» по углю. Но у нас получилось лучше: вместо 12 % у местных углежогов вышли на 30 %.

«Самый умный?» — Да! В части перегонки древесины индустриальным способом. Умный и способный учиться этому занятию. А вы знаете чего это стоило?! Ежевечерне выковыриваемые из ладоней занозы, постоянно слезящиеся от дыма глаза, обожжённое плечо под сгоревшим прямо на теле кафтаном… У печей быть да не обжечься? Это потом появляются технологические карты, техника безопасности, приспособления и оснастка, а в начале…

Почему сам? Можно ж было работников… — Можно. Одного — прогнать за бестолковостью, другого — запороть из-за ленности, третьего — схоронить по азартности… И учить, учить, учить… тому, чего и сам-то толком не знаешь. Чего никто в этом мире не знает.

«Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» — наша исконно-посконная НИОКРа.

Время. Каждый день на «Святой Руси» в «отеческих» душегубках дохнет тысяча младенцев.

А оно важно? Чего спешить-то? «Все так живут». Залезь на горку высокую, на конике белом, в плащике красненьком и, мановением пальчика владетельного, указывай смердам сиволапым — чего сделать надобно…

Не моё.

Глава 529

Превышение фактического производства над расчётным позволяет нам «выёживаться». В смысле: проводить эксперименты по поиску эффективных технологий. Имея ряд однотипных установок — как же не заняться их усовершенствованием?

Повторю: прогресс — занятие «сытых». Голодному «прогрессировать» некогда: он «хлеб свой насущный в поте лица» добывает. Ему нечем вкладываться в исследование возможных вариантов хоть чего. Даже — добывания того же хлеба.

«Картошка? — Утром сажаем — вечером выкапываем. Очень кушать хочется».

Избытка угля нет: как только задумывается новое производство с печкой — сразу предлагают греть углём. Я их понимаю: теплотворность древесного угля вдвое выше сухих дров. Трудоёмкость на подготовке-завалке, соответственно, вдвое ниже. Но это не необходимость, а «хотельность».

Я изначально стремился к более глубокой переработке дерева, чем принято в «Святой Руси». Ещё в Пердуновке мы вместо чисто углежогных ям построили смолокурню. Во Всеволжске, полученный опыт был использован и расширен: на «голову» реакторам поставили холодильники.

Трёхчастная схема. Топка, где горят дрова. Рабочая камера, где «томится» дерево-сырьё и образуется уголь. Верхняя трубка — газы в холодильник.

Такой сложности установки в России… бывали. К исходу империи. Спрогресснул маленько. Извините.

* * *

Очередной извив научно-технического. Когда химики в 19 в. разобрались в том, что хорошенького можно вытащить из дерева, леса в Европе уже кончились. Там перешли на перегонку каменного угля, потом нефти. А в России не было химиков. Потом они появились, но технологии продолжали заимствовать.

У меня — ни каменного угля, ни нефти в товарных объёмах. Есть лес. «Делать из дерьма конфетку…». Хотя, разве лес — «дерьмо»? Просто подумать надо.

«Необходимость — лучший учитель» — учимся.

* * *

В Пердуновке мы ставили нижнюю трубку для слива смолы. В «реакторе» температура такая, что всё смолистое сразу кипит и улетает вверх. Где конденсируется в холодильнике и раскладывается «по фракциям».

Не-не-не! Не в политическом смысле! Типа «фракция левых эсеров».

«Охота — пуще неволи» — русское народное наблюдение.

Мне была «охота» получить из дерева максимум пользы. Если уж дерево свалили, притащили, раскрошили… столько труда в ту сосёнку вбили… Давайте ж и остальное вынем! Оно ж уже даром! Только подумать и сделать!

Уточню: изначально никакого коммерческого или военного смысла в моих «реакторах» не было. Не ищите в моих действиях целесообразности. Кроме удовлетворения моего любопытства. И, конечно, непрерывно давящей «жабы». Попались бы те «эсеры» — я бы и их приспособил. К какому-нибудь делу.

* * *

Сидят две обезьянки на пальме. Одна грустит:

— Плохая у нас пальма. Одни бананы. Кокосов нет.

Другая удивляется:

— Так вон же коксовая!

— Слезать. Идти. Залезать. Напрягаться. Думать. Не.

Одна осталась, другая пошла. Перемещение по грунту привело к прямохождению, освободило передние конечности. Голова увеличилась, человеком стала.

А первая так и сидит. Грустит о кокосах.

В традиционной перегонке «многие ценные продукты» просто сливают.

Уже говорил, что в этой земле на каждом шагу что-нибудь интересное? Наклонишься — рубль. В России «рубли» не подбирают — «широта души» препятствует. Их выпускают. В канализацию. Забивая стоки и отравляя землю.

— А чё нам? Другую найдём. Землю.

* * *

Я наращивал сложность установки. От простейшей, ещё до-славянской ямы углежогов к смолокурне в Пердуновке, к «реактору» на Стрелке. От «углежжения» к «пиролизу».

Пиролиз даёт древесный уголь и парогазовую смесь, которая разделяется на неконденсируемые газы и жижку (пиролизат).

В 50-е годы XX века в Ленинградской лесотехнической академии занимались исследованием смол пиролиза. Установили: содержат фенолы. Их в древесине столько, что в 21 в. в Енисее постоянно находят: при строительстве в 1960-х каскада ГЭС на Ангаре под воду ушли обширные лесные массивы. Прошло полвека, Ангара — речка немаленькая, всё смыла, дерево давно уже умерло, сгнило и уплыло. Но фенолы выделяет.

Начнём с конца. В смысле: с конца холодильника.

Самое прохладное (кипит не выше 60 °C) — спирты, кетоны, сложные эфиры, альдегиды — в топку. В 20 в. из них делали горючее, включая диз. топливо. У меня — ни дизелей, ни ДВС. Пусть печку греет.

Перед этим разделяем собственно смолу и жижку. Жижка, после отделения метилового спирта — водный раствор уксусной кислоты. Вместо порошкового метода (с известью) кислоту отделяем экстракционно: этилацетатом в непрерывно действующей вертикальной колонне с последующей очисткой.

Этилацетат — смесь этилового спирта, уксусной и серной кислот. Уже имеем все ингредиенты. Смесь после использования отгоняем и повторно употребляем — расход спирта и серной кислоты невелик.

Коллеги, кто эту гадость пробовал? — Я? — Нет. Почему жителей Смоленской губернии «сучками» называли — знаю. Антиобледенитель — приходилось. «Коленвал» Ишимского завода — до сих пор помню. Но вот этилацетат… нет, не довелось.

«Довелось» двум здешним чудакам. Мужички хотели праздник. Удалось: по случаю их похорон завод был переведён в «спящий режим». Весь личный состав предприятия целовал покойников в лобики и дружно скорбел под прощальные слова начальства. Потом на поминках пирожков наелись «до отвалу». Может, запомнят? На некоторое время.

Колонну продуваем паром. Сделали керамическую — уж больно едучий процесс.

Получаем треть — технической кислоты и две трети — «ледяной» (96 %). Последнюю очищаем и разбавляем: 80 % — эссенция, 9 % — пищевой уксус.

Техническая идёт в несколько тех. процессов, заменяя уксус с поварни. Домна радовалась: перестал к ней приставать по этому поводу.

Ещё порадовался Николай: лесовики за эссенцию платят не торгуясь.

На Юге, где виноград растёт, вкус уксуса привычен и даже противен, на Севере — приятная и редкая приправа к трапезе. В РИ, в 20 в. лесохимический уксус шёл в пищу: для синтетического использовались токсичные вещества. И по вкусу лучше.

Для ректификации кислоты и древесного спирта построили непривычные штуки: колонны с тарелками Писториуса. Совсем не похоже на перегонку питьевого этилового.

Вместо тепломассообменного процесса в противоточной колонне с контактными элементами с непрерывным обменом между жидкой и паровой фазой, происходящим по всей высоте колонны между стекающим вниз дистиллятом, образующимся наверху колонны (флегмой), и поднимающимся вверх паром, идёт конденсация пара внутри закрытых трёх-пластинных тарелок с водяным охлаждением и отдельным сливом.

Тарелок — 20. Первые 10 отделяют ацетон. До абсолютно чистого метилового спирта мы не доводим — нет нужды.

Кстати, поставил «писториуса» в свой «винно-водочный». Соединение под гидрозатвор дополнительно укрепляет и очищает продукт. «Придаёт мягкий, изысканный вкус». В 21 в. называется: «укрепляющая линза».

Помнится, не столь уж давно надо мной дружно хихикал народ в Пердуновке.

— А боярич-то у нас того… мозгой стронувши… Да куды тую мазь на Святой Руси всовывать! Колёсную! Добрый человек завсегда со скрипом ездиет! Нам скрываться-прятаться не с чего! Пущай все слухают!

А как меня «за глаза» костерили работники! Когда я взыскивал за недостаточно тонкий помол, за нарушение температурного режима… Два придурка из особо упёртых — там в болоте остались. Трое работников, кто чуть разумнее оказался, здесь не худо живут, «деды мазильные» вовсе в большие люди вышли.

Колёсную мазь мы и нынче делаем, выгоняя подходящие масла в «реакторе». Продукт экспортный: продаём по всему Залесью, купцы и дальше перепродают. Булгар хорошо брал. Пока на «гаремные зеркала» не нарвался. Но удивительнее всего — в Степи как бы не четверть телег на нашей смазке крутиться.

Алу товар хорошо продвинул. Показал наглядно разницу в сбитых шеях волов да коней, которые телеги тянут. Теперь перед весенней и осенней кочёвками кипчаки из небогатых обязательно оси мажут. Ханам плевать, они себе в упряжку хоть сотню быков поставят. Куренные да кошевые тоже из своих стад часто тягло меняют. А нормальный кыпчак скотинку бережёт. Ему своих коней просто так заморить — жалко. Не из тысячного ханского табуна, из своего косяка взяты, каждый в лицо знаком.

«Малая» кыпчакская семья — пять душ. И 20–25 коней. Конями и их биологическим эквивалентом. Не смазал оси — потерял за кочёвку лошадку-двух. Или пришёл на место последним, пасти будешь — где другие побрезговали.

Такой товар — не решты серебряные на узду, не клинки булатные. Но когда в Степь ушло двадцать тысяч коробочек лубяных по паре ногат каждая… нам, считай, Рязанский хлеб — даром.

От колёсной мази мы не отказались, но задачи растут. Полученная, под смешки окружающих, мазь развернулась в линейку продуктов для разнообразных целей. Не было бы у меня того опыта — и нынче толку во многих делах не было бы.

Токарные, шлифовальные, сверлильные станки, цепные пилы, Прокуй воюет с турбинами, корабельные блоки, мельничные колёса полезно смазать, две тысячи прялок-самопрялок крутятся…

«При разгонке сосновой смолы выход фракций составляет: легких масел с температурой кипения до 230 °C — 20 %, средних масел (230–350 °C) — 35 %, тяжелых масел (от 350 °C) — 25 %, смоляного кокса — 10 %».

Из лёгких масел — горючее, из средних — веретённое, машинное, автол, из тяжелых — консистентные.

Освобождённые от кислот и фенолов масла промываем горячей водой (90–95 °C) и серной кислотой. Загружаем в куб-реактор на 2/3 его высоты, добавляем 1 % извести-пушонки. Температуру медленно повышаем до 350 °C, помешивая. По объёму отгона и температуре получаем разные виды. При отгоне 15 % и температуре 300 °C — веретённое масло, при 20–25 % и 325 °C — машинное, при 30–40 % и 360–375 °C — автол.

Уточняю: автол из сосны примерно в полтора раза хуже, чем из нефти по ГОСТу. И по расходу, и по износу двигателя. Но нефти у меня мало, на нескольких бочках технологию вылизать невозможно. Поэтому и нефтяной автол получается… не очень.

В технологии должен быть едкий натр. Которого у нас нет. Заменяем свежегашеной известью со скипидаром-сырцом.

Масла автольной фракции обрабатываем известью, отстаиваем, отделяем от осадков, нагреваем для отгонки низкокипящих компонентов: 5–8 % гашеной извести, 30 % скипидара, перемешивать 3–4 час. при 70–90 °C, отстоять 12 час. при той же температуре.

Вы ещё не забыли, что мы дезинфектантов ищем?

При конденсации «жижки» на 200–220 °C выделяются масла. Перемешиваем с насыщенным раствором щёлочи, пропускаем струю пара. Из полученного кислотой выделяем масло, перегоняем трижды, каждый раз отделяя средний погон.

Факеншит уелбантуренный! Вот оно! Панацея!

Главное средство если не сотворения человечества — оставим тот давний одноразовый акт на совести ГБ, дальше мы и сами постоянно сотворяем и уелбантуриваем — явления высшего милосердия к живущим.

«Господи! — возносят молитву верующие, — Спаси и сохрани!». Надо бы добавлять: «И продезинфицируй. Нас. От лукавого. Как мы дезинфицируем дома свои».

Прокреозоть, Господи, врагов наших. И очистившись, возрадуются они. Вместе с нами, уже чистыми и обеззараженными.

Креозот.

Выделен из древесной смолы Рейхенбахом в 1832 г. Слово «креозот» греческого происхождения, значит: «сохраняю жизнь».

Насчёт «сохраняет жизнь»… Приколисты: белок свёртывает, принять внутрь — ожоги, полить на кожу — разъедает.

Тут мои коллеги начнут морщить носы и вспоминать креозот от Конан Дойля. Зря: древесный и каменноугольный креозоты — различны.

Древесный — применяется при туберкулёзе, антисептик. Каменноугольный — для консервирования дерева (пропитывание шпал, деревянных опор и т. п.).

Древесный — смесь фенолов и их эфиров, каменноугольный — содержит значительные количества нафталина и антрацена.

Технический креозот — фракция древесной смолы с температурой кипения 190–240®. Содержат 45 % фенолов, смесь крезолов, ксиленолов, о-этилфенола, гваякола, креозола, этил-гваякола и пропил-гваякола.

Сырье для медицинского креозота. Маслообразная, прозрачная, желтоватая, сильно преломляющая жидкость нейтральной реакции, пронизывающего запаха и жгучего вкуса.

Запах… да, пронизывающий, до сих пор помню.

Есть чуть другой сходный продукт. Полезен в «годину народных бедствий». Ну, или при появлении попаданца. Впрочем, это одно и то же.

В годы Великой Отечественной в СССР возникло производство древесносмоляного креолина.

Препарат весьма токсичен по отношению к вредным насекомым, бактериям и грибам; в лечебных концентрациях нетоксичен для животных и безвреден для шерсти. Особое значение — для борьбы с чесоткой у лошадей и овец.

Коллеги! Особенно — из воинствующих. Без креолина (не путать с кринолином!) любая ваша конница… как кавалерия Наполеона при Березине — спешенная.

Сырьё для креолина — широкая фракция масел (температура кипения 180–350®С).

В древесносмоляное масло, подогреваемое дымовыми газами из топки, добавляем канифоли. В расплав постепенно добавляем, до полного омыления при перемешивании и подогреве, крепкий зольный щёлок. Смесь после омыления варить 40–50 мин. при 80–90®С. Получается однородная, прозрачная в тонком слое жидкость с плёнкой на поверхности.

Все компоненты — «деревянные». На входе — дрова, на выходе — здоровая скотина. Или — вдруг выздоровевшие нищие и убогие запаршивевшие побирушки, присылаемые мне со всего Залесья.

При той массе скота, которая проходит через Всеволжск, защита от чесотки, грибков, насекомых — очень востребована. Для брюшного тифа — не существенно. А вот для остальных тифов и не-тифов — важно. Блошек-вошек на скотине и людях быть не должно.

Медицинский креозот — аналог карболки.

«В 1,25 % растворе большинство микроорганизмов погибает через 5-10 мин. при комнатной температуре.

Дезинфекция предметов обихода, инструментов, белья, помещений; дезинсекция; поверхностные пиодермии, острый средний отит, кондиломы генитальные».

Коллеги, как у вас с этим? В смысле: с кандиломами?

Вы ж понимаете — антибиотиков здесь нет, если вдруг подхватите… У меня знакомый моторист на сейнере — солярой мазал. Помогло. Но ощущений у бедняги было…! Озаботьтесь получением креозота заблаговременно. Прежде чем к местным жителям выходить. И — к жительницам.

«Для дезинфекции помещений применяют раствор с мылом (50–80 °C). Состав: 2 % зеленого мыла + 3–5 % карболовой кислоты + 93–95 % воды.

Для дезинфекции белья — 1–2 % растворы, замачивать и выдерживать в течение 2 ч».

Запах несчастья, аромат бедствия.

«Прошло более трех лет, как была снята блокада Ленинграда, но улицы его, здания и в том числе „Кресты“ оставались все такими же — холодными, отсыревшими, отдающими трупным запахом и карболкой».

Этим пахли госпиталя в Первую и Вторую мировые, тифозные бараки и «лагеря для перемещённых лиц». Чуть позже такой же аромат витал над станционными сортирами, заводскими раздевалками, местами лишения свободы и призывными пунктами. Столетие — основной медицинский дезинфектант. Поколения хирургов на уровне рефлексов знали: сначала — тщательно, со щёточкой, вымыть руки карболкой, потом — к столу.

К операционному, если кто не понял.

Сепсис, он же — заражение крови, в 21 в. вещь редкая. Перебирая известные мне случаи десятков смертей, едва ли найду один-два. Здесь — норма.

— А где Петя ваш? Мы с ним в прошлое воскресенье играли. Чего он на улицу не выходит?

— Помер Петенька. Поцарапался. Сгорел в два дня. Отмучился сыночек.

Так заканчиваются почти все проникающие ранения. И многие поверхностные. Боевые или бытовые — не важно.

* * *

Ладно — война. Воин знает на что идёт: убивать и умирать. Ладно — бытовые и производственные травмы: сам дурак, аккуратнее надо было. Но есть абсолютно естественный, повсеместный, необходимый для самого существования хомнутых сапиенсом процесс. Закономерно приводящий к смерти от сепсиса.

«Закономерно» — по глупости. По недостаточной хомнутости.

Вена, середина XIX века. «Весёлая Вена».

«Англия — торгует, Франция — воюет, Австрия — танцует». Больше всех танцует Вена. Уже гремит слава Венской придворной оперы, уже Иоганны Штраусы (отец и сын) собирают полные залы и грызутся друг с другом по любому поводу.

Прогресс, господа! Невиданный взлёт европейской цивилизации, экономики, науки и культуры! Эпоха благоденствия! Непрерывный праздник! Блестящие аристократы, прекрасные дамы… Веселье, шампанское, любовь…

«Эй, гусар, пей вино из полных чар и песню пой…

Коль влага в чарах пенится,

Гусары пить не ленятся,

Пусть в мире все изменится,

Будет нынче пьян гусар!

Да встретится красавица,

Так сердце в миг расплавится.

Гусар вовек не старится,

В нем жив любовный жар!».

Гремит мазурка, юный корнет в гусарском ментике, подпрыгивая и прищёлкивая каблуками, с безграничным восторгом погибает душой в бездонных глаза своей партнёрши.

— Вы… Вы обворожительны!

Её ресницы трепещут. Её щечки розовеют.

«И ручка моя так бела, ах!

И ножка стройна и мала, ах!

Манеры, да и речи,

И стан, и эти плечи!».

До «Летучей мыши» ещё лет тридцать. Но дух оперетты уже наполняет венцев.

Танцующие меняются партнёрами, чтобы спустя фигуру танца снова соприкоснуться кончиками пальцев.

— Мадемуазель! Вы похитили моё сердце! Это смертельный выстрел вечной любви! Будьте моею!

— Ах! Это так внезапно… Завтра приезжайте к нам на ужин. Просить моей руки у батюшки.

«И время здесь летит стрелой,

Веселье увлекает всех!

На ужин пропуск лишь такой:

Шутки, смех, шутки, смех,

Шутки, смех, да, шутки, смех!».

Радостный звон церковных колоколов, поздравления, улыбки, лепестки роз, кружащиеся над новобрачными. Счастливый муж на руках вносит молодую в дом:

— Вот наше гнёздышко. Здесь мы будем счастливы! Здесь, в любви и согласии, мы проживём долгую жизнь, у нас будет множество прелестных детей. И начнём прямо сейчас.

Её ресницы трепещут. Её щечки розовеют…

«Счастлив тот, кто живет,

Позабыв, что сон пройдет!

Кто влюблен — видит сон,

И счастлив этим он!»

Проходит положенный срок, и взволнованный супруг, преисполненный душевной заботы о своей дражайшей половине, отвозит её в клинику. Поддерживая её телесно — под ручку, морально — словами «милый друг», «душа моя» и пылающим беспредельной любовию взором.

Воротившись на квартиру, устремляется он в приуготовление достойной встречи своему «единственному счастью жизни». Подготовить множество мелочей, потребных для безоблачного существования матери с новорождённым ребёнком.

Мальчик или девочка? А велика ли разница! Моё дитя! Плод нашей любви! Я выращу его настоящим человеком! Я научу его всему, что умею сам! Он пойдёт дальше меня, он будет лучше меня! Всю жизнь, до самой старости, мы, с благоверной моей, будем восхищаться им!

Посреди своей бурной и, прямо сказать — несколько бестолковой деятельности, юноша временами замирает, бездумно глядя в никуда, на устах его играет улыбка:

— Ах, как хорошо! Ах, как здорово!

Счастье!

Надо отметить. Такое событие не должно пройти незамеченным в обществе. Устроим праздник!

«На столах — угощенье:

Вина лучшие и снедь!

То, что видим в зале мы кругом,

Нам кажется волшебным сном!

Всех нас окружают чудеса!

Кричат все: красота!

Красота, чудеса!

Красота, чудеса, чудеса!»

По утру, не дождавшись известий из университетской клиники, переполненный радостным нетерпением супруг, спешит в сиё средоточие науки, дабы восторженно поинтересоваться у плеяды медицинских светил мирового уровня, возможностью забрать домой ненаглядную супругу и не виданного ещё, но уже обожаемого ребёнка.

Взволнованный вбегает он в кабинет профессора самого Императорского Университета. Важный эскулап, отягчённый многолетней научной мудростью, высочайшими знаниями и заслуженными императорскими наградами за труды на ниве сохранения здоровья нации, выдерживая уместную мину на холёном лице, встречает словами казённых соболезнований:

— Должен огорчить… умерла… горячка…

— Но… Позвольте… Но как же…

— Мужайтесь… Господь призывает к себе лучших…

«Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном детском робком личике с губкой, покрытой черными волосиками.

„Я вас всех любила и никому дурного не делала и что вы со мной сделали? Ах, что вы со мной сделали?“ — говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо».

Другая страна, чуть другие времена, Андрей Болконский, геройски павший со знаменем в руках на поле Аустерлица, удостоенный восхищения Наполеона («- Quelle une belle mort (Какая прекрасная смерть), — сказал Наполеон, глядя на Болконского»), оказался жив. Вернулся домой. Чтобы увидеть, как его маленькая юная жена умирает. Без знамён, императоров, воспеваемого героизма. Просто — родами.

Лев Николаич специально свёл хронологически две эти смерти? Для контраста? Для описания ненужности, мелочности воинской храбрости, при котором и сам Наполеон воспринимается как надоедливо жужжащая муха?

Как же так?! Ведь мы были так счастливы! За что?!

«Я вас всех любила и никому дурного не делала и что вы со мной сделали?».

Она лежит в гробу.

Её ресницы неподвижны. Её щёчки мертвенно бледны…

Приготовленный праздник превращается в поминки.

«Эй, гусар, пей вино из полных чар и песню пой…».

Пой. Погребальную песню. Похороны жены. Своего счастья. Самой жизни.

Зачем теперь она, жизнь? Застрелиться бы…

Случайный знакомый:

— Да-с, наслышан о вашем несчастье. Сочувствую-сочувствую. Кстати, а куда вы отвезли вашу супругу? Нет-с, я понимаю, что в цитадель просвещения и гнездо прогресса. К плеяде светил и стаду парацельсов. В клинику при хирургическом отделении? Это вы, батенька, лопухнулись-с. У той плеяды роженицы мрут втрое чаще, чем у акушеров. Там, конечно народишко… без орденов, званий и регалий. Но — мрёт меньше. Зря вы, корнет, зря. Прокакали-с, тэкзать, своё счастье-с.

В университетском госпитале две клиники — хирургов и акушеров, которые принимают рожениц. Первая пользуется дурной славой: там погибает до трети молодых матерей.

Ме-е-е-дленно.

Треть женщин умирает в лучшей клинике Европы.

Не у зулусов или патагонцев — в Вене.

Не в дикости или в древности — в середине 19 века.

В ходе самого обычного, самого необходимого для просто существования человеческого рода, процесса. Повсеместного, ежедневного, вечного…

Для сравнения.

Американские ВВС во Второй Мировой войне в ходе одного налёта потеряли 25 % личного состава. Пилоты, элита вооружённых сил, после этого отказались выполнять приказы командования.

Римские легионы, тысячи здоровых, храбрых, подготовленных для битвы мужчин, разбегались при потерях в 15 %.

Бородино, самое кровопролитное однодневное сражение в Новой истории Европы.

Наполеон:

«Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под Москвой. Французы в нём показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми… Из пятидесяти сражений, мною данных, в битве под Москвой выказано [французами] наиболее доблести и одержан наименьший успех».

Потери «победоносных» — треть.

В Вене — не поле генерального сражения имперских армий, в Вене — клиника. Место лечения, воспомоществования, медицинского квалифицированного ухода. Вовсе не батарея Раевского или Багратионовы флеши. Здесь не храбрецы, которые с чрезвычайным напряжением душевных сил, с оружием в руках, в едином порыве, во славу Прекрасной Франции или Святой России…

Здесь просто женщины. Которые пришли сделать обычное женское дело — родить ребёнка. Смертность — как у французских гренадеров под жерлами двух сотен русских пушек, бьющих в лицо атакующим картечью.

Багратион кричал французом «Браво».

Здесь… ни Багратиона, ни восторженных криков.

Европейская «родильная горячка». Два столетия. Каждый день. Не на редуты со штыком, а в клинику с надеждой.

— Молитесь. И Господь смилуется над вами. Может быть.

И тут является какой-то… из Пешта. Ну, вы знаете этих венгерских евреев! Сынок случайно разбогатевшего торгаша, как-то осилил гимназию, подался в крючкотворы. Ну и шёл бы в стряпчие, так нет — медикусом себя возомнил!

Совсем, знаете ли, экзальтированная личность. Представьте: собирался выучиться на военного судью. Отец направил его в Венский университет изучать право, денег дал, а сын без спроса перевёлся на медицинский. Оправдывался тем, что зашёл за приятелем-медиком в анатомический театр, увидел там вскрытие умершей от родильной горячки молодой женщины, и решил как-то с этой бедой бороться.

«Он решил…» — Ха! Лучшие умы европейской науки уже два века бьются над этой задачей! А тут какой-то… без году неделя… возомнил о себе…

Пролез, выучился, диплом получил? — Ну и езжай. К себе домой. Лечи там всяких… поданных нашего эпилептика. Который: «Мы, Фердинанд I, Божьей милостью император Австрийский, король Иерусалимский, Венгерский, Богемский, Далматский, Хорватский, Словенский, Галиции и Лодомерии; эрцгерцог Австрийский, герцог Лотарингский, Зальцбургский, Вюрцбургский, Франконский, Штирийский, Каринтии и Карниолы; великий герцог Краковский, великий князь Трансильвании; маркграф Моравии; герцог Сандомирский, Мазовецкий, Люблинский, Верхней и Нижней Силезии, Аушвица и Затора, Тешена и Фриули; князь Берхтесгадена и Мергентейма; граф Габсбургский, Горицы, Градишки и Тироля; и маркграф Верхней и Нижней Лузации и Истрии».

Увы, «наглая жидовская» (мадьярская? славянская? Не важно — наглая) морда позволяет себе тыкать маститую профессуру носом в цифирь.

Что за бред?! Как может статистика влиять на медицину? На это высокое искусство, выпестованное мудрецами за две с лишним тысячи лет, со времён Гиппократа?! Мы врачуем человека! Его боли, страхи и надежды! Подобие божье! А у этого какие-то листочки. С палочками и крестиками. Наглый идиот! Невежественный осёл! Который пытается своими копытами осквернить святая святых, храм науки.

Игнац Филипп Земмельвейс пытался попасть в ассистенты к знаменитому терапевту Йозефу Шкоде, одному из основателей «Новой Венской школы». Йозек — серьёзный медик, выгнал нахала, тому деваться некуда, пришлось стать акушером.

Стал? — Ну и будь им! — А этот… «Земмеля» вздумал стать «мед. статистиком». Гнать таких «игнатов»! Поганой метлой!

Но он подсчитал, что в 1840–1845 годах смертность у хирургов была в три раза, а в 1846 году — в 5 раз больше, чем у акушеров. 31 %. Доля умерших менялась иногда семикратно. Но соотношение между отделениями оставалось. В течение одного года у хирургов из 4010 умерло 459 (11,4 %), у акушеров — из 3754 погибло 105 (2,7 %).

Так в «Весёлой Вене». В Пражской акушерской клинике умерло:

в 1848 г. — 37,36 %;

в 1849 г. — 45,54 %;

в 1850 г. — 52,65 %.

Никакие побоища — Ледовое, Мамаево… — не сравнить по доле погибших с просто рождением ребёнка в процветающей «Златой Праге». «Дом жизни», родильный дом — аналог «фабрики смерти» типа Освенцима.

«Це Европа» — так не только в империи Габсбургов: «…за 60 лет в одной только Пруссии от родильной лихорадки умерло 363 624 роженицы, то есть больше, чем за то же время от оспы и холеры, вместе взятых… Смертность в 10 % считалась вполне нормальной…».

Глава 530

Чисто к слову: здесь нормальная женщина рожает, между тринадцатью и тридцатью пятью годами, каждые два-три года. 7-12 раз. Помимо опасностей органических (узкий таз — могилка через год после свадьбы, слабое сердце, сосуды и пр.), которые убивают, по большей части, при первых же родах, есть опасности с самой женщины не связанные. Вроде дня недели или положения планет — в какую клинику попадёшь. Тут ничего самой не сделать: «рожать да помирать — не погодить».

Десять раз… «смертность в 10 % считалась вполне нормальной»… «А кто в лавке остался?» — больные, бесплодные, калечные, уродливые?

Попандопулы! Это — наше.

Это то, в чём мы оказываемся после «вляпа». Мёртвые женщины в гробах. Стайки осиротевших, наплакавшихся уже до непонимания окружающего, дети. Растерянные мужики в ещё совсем недавно целых, но уже за три дня растрепавшихся, замаранных армяках.

Какие парожопли и вундервафли?! У нас народ — наш народ, наши предки — мрут! Как мухи. На наших глазах.

Похоронная процессия — еженедельный элемент пейзажа каждого русского городка. Хорошо, если в неделю — одна, не мор. Просто… живут здесь так. Заберитесь на колокольню, гляньте окрест. Не ворогов вдалеке выглядывать, не купцов богатых заморских. Под ноги гляньте. На улицы, концы, посады. Здесь — несут, здесь — кладут, тут — отпевают, там — поминают. Во всяк день вы видите рядом, на версту места не более, чью-то смерть. Бессмысленную. Ничем, кроме промысла божьего, не обоснованную.

«Я вас всех любила и никому дурного не делала…».

Впрочем, вы правы: далеко не во всех гробах — женщины. В большинстве дрог — маленькие гробики. Детские. Вам полегчало? Мир стал светлым, безоблачным? Попробуйте представить себе состояние женщины, которая сама только что чуть не умерла, как умирают её сверстницы-подруги. А теперь гробик с её ребёнком опускают в яму.

Почему? — Одни убеждали Земмельвейса, что хирургическое отделение пользовалось дурной славой и роженицы поступали туда, испытывая страх. Другие обвиняли католического священника, ходившего с колокольчиком, который расстраивал роженицам нервы. Говорили об особом контингенте — преимущественно бедные. Заявляли о грубом исследовании рожениц студентами и стыдливости женщин, которые рожают в присутствии мужчин…

Клиники принимали поступающих по очереди, через день, и смертность объясняли причинами телурическими (положением планет). А венские жительницы без всякой астрономии шли на обман, имитируя наступление родовых схваток, чтобы попасть в «правильный» день, в нужную клинику.

Явилась высокопоставленная комиссия, приняла решение. По имеющимся представлениям — абсолютно абсурдное. Комиссия постановила уменьшить вдвое количество практикующих в клинике студентов-иностранцев. Смертность за три месяца снизилась в 7 раз.

Не надо думать, что в Венском университете массово обучались «мигранты из стран Азии и Африки». В ту эпоху в том месте студент-иностранец, преимущественно, итальянец, француз или поляк.

Другой пример: с введением патологической анатомии как обязательной дисциплины смертность от родильной лихорадки выросла в 5 раз.

Деталь пед. процесса: хирурги обучались своему ремеслу на трупах, акушеры — на муляжах.

После смерти друга от сепсиса, догадавшись о причине, Земмельвейс писал:

«Один бог знает число тех, которые по моей вине оказались в гробу. Я так много занимался трупами, как редко кто из акушеров… Я хочу разбудить совесть тех, кто еще не понимает, откуда приходит смерть, и признать истину, которую узнал слишком поздно…».

«Я хочу разбудить совесть тех…» Прежде всего он разбудил свою. Пинок стыда обострил интеллектуальные способности. Он сумел, видя цифры, понять их и сделать практические выводы.

15 мая 1847 года грянул гром. В форме тазика и рукописного объявления на дверях университетской клиники:

«Начиная с сего дня, 15 мая 1847 года, всякий врач или студент, направляющийся из покойницкой в родильное отделение, обязан при входе вымыть руки в находящемся у двери тазике с хлорной водой. Строго обязательно для всех без исключения.

И.Ф. Земмельвейс».

Так родилась антисептика. К этому моменту Земмельвейс не успел проработать врачом и года.

«Анатомический театр является единственным местом, где студенты могут встречаться и проводить время в ожидании вызова в акушерскую клинику. Чтобы убить время, они нередко занимаются на трупах или с препаратами… когда их вызывают в клинику на противоположной стороне улицы, они отправляются туда, не проделав никакой дезинфекции, часто даже просто не вымыв руки… Студенты переходят улицу, вытирая руки, еще влажные от крови, носовыми платками, и прямо идут обследовать рожениц… на собрании врачей клиники медицинский инспектор Граца воскликнул: „В сущности говоря, акушерская клиника представляет собой не что иное, как учреждение для массовых убийств…“»

До введения «тазика», в апреле 1847 года, из 312 рожениц умерло 57 (18,26 %), в мае, когда метод апробировался, смертность снизилась до 12 %, в следующие 7 месяцев — до 3 %.

2 октября новое несчастье: заболели и умерли 12 женщин, лежавших в одном ряду, начиная с койки № 2. Причину обнаружили мгновенно. Первую койку занимала пациентка с раком матки, чья гноящаяся слизистая мало отличалась от таковой у септических больных. Значит, зараза передаётся и от живых. С этого дня Земмельвейс начал мыть руки после каждого осмотра, и дезинфицировать свои инструменты: за 1848 год скончалось лишь только 1,27 % рожениц — дела пошли лучше, чем у акушеров.

Для сравнения: в 2017 в РФ «материнская смертность» (42 дня) — 7.1 на 100 000, в 1986 г. — 47.7.

У Земмельвейса не было кислорода, переливания крови, антибиотиков, обезболивающих, питоцина, УЗИ… Ничего, кроме совести и хлорной воды. Этого достаточно, чтобы снизить смертность в полтора десятка раз.

А что ж юный корнет-вдовец, потерявший своё счастье в немытых руках маститого профессора?

«Кто влюблен — видит сон…».

Сон кончился, начался кошмар. Лайош Кошут, журналист, революционер, немецко-словацкий левый мадьярский шовинист, провозгласил независимость Венгрии, низложение Габсбургов, республику, себя — президентом-регентом.

200-тысячная «народная» армия мадьяр лихо била 120-тысячную имперскую. Но сопротивляться 100-тысячному корпусу Паскевича даже не пыталась. Венгры разбегалась или сдавалась. Русские избегали кровопролития (мелкие стычки, потери менее восьми сотен) и передавали пленных законным властям.

«Видите ли мой корнет,

Очаровательный корнет,

Всё дело в том, что к сожаленью,

Всё дело в том, что к сожаленью,

Вам приговор простой: расстрел.»

Австрийцы пленных расстреливали.

За подавление мадьяр Россия получила прозвище «жандарм Европы». А австрийцы? «Европейский палач»? — Их-то за что?! По закону же! Цэ ж Европа!

И «палач», и «жандарм» работают «по закону». Если «без закона» — называются иначе.

Во время Крымской войны, наблюдая за дипломатическими манёврами Австрийской монархии, Николай I скажет:

— В истории есть два идиота, спасших Вену: Ян Собесский и я.

Но вернёмся в Вену, в родильное отделение 1847 г.

Казалось — вот же очевидный результат. Вот живые женщины!

А не важно. Что живые. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!».

29-летний мальчишка из каких-то трущоб какого-то Пешта вздумал учить опытнейших, признанных, убелённых сединами и славами, мастеров благородного ремесла, восходящего к самому Асклепию!

Коллеги смеялись над Земмельвейсом, говоря что он пытается перехитрить «больничную смерть» кусочком хлорной извести.

Тут приключилась революция. Студенты-медики вооружились и вступили в Национальную гвардию. Земмельвейс учил гвардейцев мыть руки. Коллега-начальник написал донос. Акушер стал «политическим». Выслали из Вены.

Так он и в Пеште реорганизовал родильное отделение! Там женщины лежали на простынях, пропитанных кровью и гноем предшественниц. Переменили бельё — смертность снизилась до 0.8 %.

Земмельвейс написал пять писем: четыре — знаменитым врачам и общее — всем акушерам. Угрожал, что обратится к обществу с предупреждением об опасности, которая грозит каждой беременной от докторов, не моющих руки.

Единственное требование — попробовать применить его методику. В ответ — резкое осуждение не только методики, но и его самого.

Надо сказать, что человек был… тяжёлый. Апломб, агрессивность, странности поведения…

Он понимал, что сделал, знал себе цену и не стеснялся в выражениях. Типа: Я — гений, а вы — бестолочи и убийцы.

Восстали все светила врачебного мира Европы. Его возненавидели: он называл убийцами всех, кто не признавал его метода. Он опроверг аксиомы: всегда считалось, что чем больше врач анатомирует, тем он более опытен и тем успешнее его операции на живых людях. По Земмельвейсу врачу вообще запрещалось за день-два до обследования пациенток посещать морг.

Противостояние общему мнению профессионального сообщества привело Земмельвейса в дурдом: заманили обманом. Отвергаемый и осмеиваемый коллегами, он умер от сепсиса после случайного пореза во время операции, произведённой перед помещением в дом для умалишённых в Деблинге.

Открытие Земмельвейса было приговором акушерам всего мира. Оно превращало врачей в убийц «своими рукам». Густав Михаэлис, известный врач из Киля, в 1848 году ввел у себя в клинике стерилизацию рук хлорной водой. Убедился, что смертность действительно упала, не выдержал потрясения, покончил жизнь самоубийством.

Дольше всех сопротивлялась пражская школа врачей, у которых смертность была наибольшей в Европе. Открытие Земмельвейса там признали через 37 лет.

Всё это время роженицы продолжали покорно умирать. Дабы не потревожить ранимую совесть светил из плеяды.

Российских генералов традиционно ругают за пренебрежение к уровню потерь в войсках:

— Ерунда, бабы новых нарожают.

Вот «просвещённая гуманная Европа». В которой не солдат — самих «баб» не жалеют. Не ради выполнения боевой задачи или, там, «боишко, чинишко, орденишко», а просто…

«Не знаю. И знать не хочу-у-у-у!».

Страшно. Старательному, благовоспитанному, благонамеренному… бреясь утром, сказать в зеркало:

— Ты — убийца.

Стыдно.

— Ты — грязнуля.

Неудобно.

— Мыть руки с хлоркой? Они же будут сохнуть! Мои холёные руки станут сухими, обветренными. Как у какого-то извозчика.

В просвещённой и процветающей Европе женщины продолжали умирать.

Россия и тут опоздала: первый государственный роддом был создан по указу Николая II в 1897 году, «…дабы женщины лёгкого поведения не рожали на улицах». Остальные рожали в домах. Неумытых хирургов прямо из морга… как-то не наблюдалась. Всё в рамках 10 % нормы, которая «считалась благополучной».

Коллеги, прогресс требует концентрации населения. Преимущественно мужского. Которое закономерно хочет перейти в состояние женатого. Жёны ваших людей будут рожать. Вам это странно и неожиданно? — Придётся озаботиться. Рост системы быстро исчерпает существующие возможности. «На вас здесь не запасли». Нужно или расширенное воспроизводство традиционных повитух, что вовсе не мгновенно, или качественный скачок.

Или сбрасывайте темп прогрессизма до обычного в РИ, или озаботьтесь родильными домами. Получите вариации Пражской или Венской клиник. Тогда — молитесь. Чтобы и у вас появился свой «Земмеля».

Факеншит уелбантуренный! Очевидное — невероятно?! Перебирая во множестве попадёвые истории, нигде не нахожу примеров заботы о родовспоможении. Проявление сексизма в форме маразма? Торжество системной некомпетентности? Какой может быть прогресс человечества без внимание к рождению человека?! Для кого вы прогрессируете, коллеги?! Для покойников?! — Им ваши труды ненадобны.

«Мёртвые срама не имут». И прогресса — тоже.

Ни призывами, ни угрозами, ни фактами невозможно было сломить позицию европейских врачей.

— Такова женская природа, особенности консистенции телесных жидкостей, слабость конституции, наказание за первородный грех…

— А мужчины?

— Что?! Они же не рожают!

— Да. Но — дохнут.

Госпиталь в Глазго в 1849 г. — из самых «нездоровых» во всем королевстве. Окна выходят на кладбище, где неглубоко похоронены холерные больные. Летальность доходит до 60 %, хирург вполне удовлетворен, если удаётся снизить до 25 %.

Очень хороший показатель. В военных госпиталях смертность после ампутаций 75–90 %.

— А что вы хотите? Миазмы. Место такое.

Место оставалось «таким» до Джозефа Листера.

Он много чего успел понаделать: усовершенствовал технику резекции лучезапястного сустава при туберкулёзе; ввёл антисептический рассасывающий кетгут; провёл работы по анатомии, гистологии и микробиологии; описал мышцы радужной оболочки глаза; открыл bacterium lactis — возбудителя молочнокислого брожения.

Но главное — он был хирургом. Без всякой войны в Глазго шёл поток ранений и переломов. А лечение было опаснее битвы.

«Человек, который ложится на операционный стол в наших хирургических госпиталях, подвергается большей опасности, чем английский солдат на полях Ватерлоо».

В те времена хирург выбирал старый сюртук, к обшлагу которого привязывал кусок обыкновенной верёвки для перевязки артерий. Это облачение использовалось им в течение шести месяцев или года. Для главного хирурга эта одежда служила неограниченное время, пока постепенно не покрывалась грязной коркой, чем очень гордился её носитель.

В 1865 г друг Листера достал (сплетничают — «украл») образец сырой карболовой кислоты, которая применялась для дезинфекции сточных вод.

И то правда: велика ли разница между хирургией и канализацией?

Листер применил карболку в лечении сложных переломов.

Очистив пораженный участок и удалив свернувшуюся кровь, покрыл рану куском ваты, пропитанной неразведенной карболовой кислотой, поверх которой уложил пропитанный карболкой кусок полотна. На этот «пирог», чтобы препятствовать растворению дезинфицирующих средств, наложил свинцовую пластинку. Повязка укреплена лейкопластырем и обёрнута всасывающим материалом. Карболка вместе с кровью образовывают корку — заживление происходит под струпом.

Позже Листер модернизировал повязку: замазка из мела и растворённой в льняном масле карболовой кислоты действовала подобно припарке, не раздражая ни кожу, ни рану.

Листер привёл (март-июль 1865 г. журнал «Lancet») одиннадцать случаев применения антисептической повязки. Один — летальный, один — больной лишился конечности. Остальные — успешны.

Преобразились палаты Глазговского госпиталя. Раньше там свирепствовали «госпитальные болезни», но со времени введения антисептического метода в течение девяти месяцев не было ни одного случая госпитальной гангрены, пиэмии или рожи.

Дезинфекция карболкой сделала возможными операции, о которых ранее не мечтали: на брюшной и грудной полостях, черепе, почках, печени, селезёнке, мозге…

Коллеги, вас аппендикс беспокоит? — Заворачивайтесь в простыню и бегом на кладбище: аппендицит до Листера смертелен в любой стадии.

«…сложные приемы первоначальной листеризации крайне упростились, что позволяет производство крупных операций даже в земских сельских лечебницах».

Дотянуть в 12 веке до уровня «земских сельских лечебниц» — мечта. Моя и Мараны.

Листера тоже пытались «запинать». Проведённый среди хирургов в 1869 году опрос показал, что большинство считали его работы «бессмыслицей», «ерундой».

Не получилось. Потому что между мадьяром и англичанином затесался француз.

Бонапартист, националист, консерватор, ярый католик. Винодел-кожемяка, вообще — не врач.

«У меня вызывают ностальгию два запаха, сопровождавшие детство: дубильных веществ и виноградного сусла» — Луи Пастер.

Его отец, наполеоновский сержант, кавалер «Почётного легиона», владелец кожевенной мастерской, увещевал сына: «хорошо питаться, тепло одеваться, пить хорошее вино, не выходить на улицу ночью и не учиться слишком усердно».

Сынок не послушался и написал две книги: «Исследование о вине» (1866) и «Исследование о пиве» (1876).

Предвижу восторг:

— Этот Луй… Наш человек! И темы у него очень интересные!

С вином понятно — страна такая, Франция. Насчёт пива — крайний национализм, желание полностью избавить родину от импорта немецкого продукта.

Пастер никогда в жизни не пил пива и плохо разбирался в винах. Чтобы исследовать эти субстанции — пить их необязательно.

Болезни вина (не «от вина», а его самого) — это так увлекательно! И прибыльно: мадам Бусико передала на исследование 100 000 франков. Столько позднее пожертвовал только Александр III на вакцину против бешенства после излечения Пастером ста двадцати смоленских крестьян.

«Для улучшения качества вина необходимо регулировать жизнедеятельность микробов, ибо нет болезней вина без участия микроорганизмов. Различные заболевания вызываются разными микроорганизмами».

Болезни от микробов? — Что за ересь!

В середине XIX в. медики предполагали, в качестве причин болезней, сочетание внешних (нездоровая среда) и внутренних факторов (дисбаланс жизненных процессов организма), влияние наследственности и — особенно — «миазмы» (сточных вод, отходов боен или болотных испарений).

«Воздух свободы», «ветер перемен» или «здесь Русью пахнет!» — тоже про это. Про химический состав воздуха.

Член Академии 80-летний Жюль Герен отказался верить, пытался оскорбить Пастера действием, вызвал на дуэль. Президент Академии с величайшим трудом отговорил стороны от резких действий.

Для доказательства потребовалось сделать «колбу с лебединой шеей» и угробить идею «самозарождения жизни». Возвеличив тем самым Творца: его акт уникален и неповторим.

А иначе как? Если микробы сами зарождаются из воздуха, то их, вместе с качеством вина, неуконтролируешь.

Растворы Пастера, хранившиеся в Политехнической школе, сохраняли прозрачность более 80 лет. Листер годами возил с собой четыре бутылки с мочой, сберегая их на руках при переездах. Показывал коллегам:

— Вот три с длинными «пастеровскими» горлышками. Субстанция — чистая. А вот четвёртая с коротким широким… Сами видите. Вывод? — Микробы вокруг нас.

Пастер много чего успел в жизни. Одна вакцина от бешенства чего стоит. А ещё были лево-правые кристаллы, методы выгонки свекловичного спирта, болезни шелковичных червей…

Но главное — вино. Страна такая, Франция.

Цепочка: вино-брожение-гниение-микробы-болезни.

Не являясь врачом, Пастер вполне понимал значение своего открытия для медицины:

«Если бы я имел честь быть хирургом, то сознавая опасность, которой грозят зародыши микробов, имеющиеся на поверхности всех предметов, особенно в госпиталях, я бы не ограничивался заботой об абсолютно чистых инструментах; перед каждой операцией я сперва бы тщательно промывал руки, а затем держал бы их в течение секунды над пламенем горелки; корпию, бинты и губки я предварительно прогревал бы в сухом воздухе при температуре 130–150 °C; я никогда бы не применял воду, не прокипятив её».

В России…?

Пирогов: «Если я оглянусь на кладбище, где схоронены зараженные в госпиталях, то не знаю, чему больше удивляться: стоицизму ли хирургов, занимающихся еще изобретением новых операций, или доверию, которым продолжают еще пользоваться госпитали у правительств и общества».

Николай Амосов, призванный летом 1941, проводит ревизию выученного им. Вывод:

«Ни опыта, ни традиций, умели только возить раненых на сандвуколках, на поездах, а чаще — на крестьянских телегах. „Терпеливый русский народ…“».

Первое, что ему дают в руки на фронте — «Единая доктрина военно-полевой хирургии».

Клятые коммуняки! Никакой творческой инициативы! — Но до разумного врача быстро доходит: в большую войну хирургией занимаются, в основном, не хирурги, знаний у них нет, от инициативы — одни потери.

Оказалось, что и разумные положения есть. Но главное — опыт. Кровавый опыт военной медицины. Красноармейской — в вермахте был другой подход.

Тема сепсиса «вошла в сокровищницу».

«Отцы и дети»:

«Однажды мужичок соседней деревни привез к Василию Ивановичу своего брата, больного тифом. Лежа ничком на связке соломы, несчастный умирал; темные пятна покрывали его тело, он давно потерял сознание… Дня три спустя Базаров вошел к отцу в комнату и спросил, нет ли у него адского камня?

— Есть; на что тебе?

— Нужно… ранку прижечь.

— Кому?

— Себе.

…

Утром Базаров попытался встать; голова у него закружилась, кровь пошла носом; он лег опять… Все в доме вдруг словно потемнело; все лица вытянулись, сделалась странная тишина…

Есть небольшое сельское кладбище в одном из отдаленных уголков России. Как почти все наши кладбища, оно являет вид печальный: окружающие его канавы давно заросли; серые деревянные кресты поникли и гниют под своими когда-то крашеными крышами; каменные плиты все сдвинуты, словно кто их подталкивает снизу; два-три ощипанных деревца едва дают скудную тень; овцы безвозбранно бродят по могилам… Но между ними есть одна, до которой не касается человек, которую не топчет животное: одни птицы садятся на нее и поют на заре. Железная ограда ее окружает; две молодые елки посажены по обоим ее концам: Евгений Базаров похоронен в этой могиле. К ней, из недалекой деревушки, часто приходят два уже дряхлые старичка — муж с женою. Поддерживая друг друга, идут они отяжелевшею походкой; приблизятся к ограде, припадут и станут на колени, и долго и горько плачут, и долго и внимательно смотрят на немой камень, под которым лежит их сын; поменяются коротким словом, пыль смахнут с камня да ветку елки поправят, и снова молятся, и не могут покинуть это место, откуда им как будто ближе до их сына, до воспоминаний о нем… Неужели их молитвы, их слезы бесплодны? Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна? О нет! Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии „равнодушной“ природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной…

1862».

Как красиво… Элегично, задушевно и щемяще-успокоительно.

Тургенев «убил» Базарова сепсисом. За три года до публикаций Листера, за четыре до Пастеровского «Исследование о вине», спустя пятнадцать лет после открытия Земмельвейса.

«Цветы… говорят вечном примирении и о жизни бесконечной…»

«Каждый слышит как он дышит». И от цветов тоже. Мне они говорят о вечном НЕпримирении с возбудителями гангрены или родильной горячки.

«Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна?» — нет. Против грязи, невежества, идиотизма… против микробов нужны знания. Хлорка или карболка — минимум. Любовь, «святая, преданная» — не дезинфектант, стерильности — не обеспечивает.

Есть в человеческом представлении о мире странность. Мы уверены, что лекарь — человек, который вылечивает.

Вот я заболел. Плохо мне. Пришёл мудрец-умелец. Скормил таблетку, возложил руки, ножиком потыкал… И вот я снова — молодой, весёлый, здоровый. Как прежде.

Болезнь-лечение-выздоровление. Лекарь — вылечит. «Это ж все знают».

Это — неправда.

Любой честный врач скажет: вылечиться — невозможно. Кнопки «Reset» у организма нет. Можно купировать проявления. Можно, не всегда, довести реконвалесценцию до приемлемого уровня. Но «память тела» остаётся. И слава богу! Иначе у нас не было бы приобретённых иммунитетов.

В 21 в. все знают, что лучше вести «здоровый образ жизни» и не болеть, нежели болеть и лечиться.

Не здесь. Здесь «все знают», что для здоровья нужно поститься, молиться и прикладываться. К мощам, иконам и святыням, если кто не понял.

При всей разнице этих двух подходов, есть общее. Заболел? — Вылечишься. Выпей аспирину, или святой воды.

«Докторисса прошла.

И того нам хватало:

Все болячки прошли

Словно и не бывало».

Стереотип: «лекарь — вылечит» — смерть аборигенам. Потому что обеспечить достаточное количество лекарей, их профессионализм и оснащённость, вы не можете. А о существовании «не-лечащих лекарей» — знаете, но старательно не вспоминаете. Вы и живы-то трудами их, но…

Профилактика (для народа) — важнее лечения (индивидуев). Гигиенисты, сан. врачи, эпидемиологи… много существеннее (в попадизме) всей онкологии с кардиологией. «Много»… по смертности — на три порядка, примерно.

Любые успехи в изготовлении булатных клинков ничтожны, по количеству сохранённых жизней, в сравнении с производством карболки.

Глава 531

— Марана, выдашь лекарям, кто в Усть-Малому пойдёт, два ведра креозота.

Вёдра здесь большие, двенадцатилитровые. Разводят его, в зависимости от назначения, в 20, 40 и 80 раз. Вроде бы, для начала хватит?

— Само собой. Только сама с чем останусь?

Мара совмещает в одном лице Листера и Земмельвейса. В смысле: хирургию и акушерство. Понятно, что не сама всё делает. Повторять клинику Клейна в Вене не хочу да и просто физически «в одну харю» невозможно.

Чисто для понимания.

Эрзя до «восстания картов» имели примерно шестьдесят-семьдесят тысяч душ. Половина народа в этом году попала под каток религиозной войны, переустройства, «атомизации». Пять тысяч «хозяек» родят за год две тысячи младенцев. Из-за того, что такая масса народа сдвинута с места, прежние племенные сервисы, включая повитух, развалились. Это — помимо их качества.

Полон «принимают» в нескольких фильтрационных лагерях: в устье Теши, в Усть-Ветлуге, у Городца Радилова. Строим ещё. Все комплексные: не только казарма-едальня-баня-парикмахерская, но и роддом, больничка, школа, мастерские. Центральный «накопитель» — здесь, во Всеволжске. Принимает излишки при переполнении «периферийных фильтров» и что-нибудь «особо вкусное».

«Особо» для меня — молодёжь, подростки, дети. Из кого можно эффективно сделать «стрелочников».

Бывают иногда какие-то мастера-«хитрецы». Их все меньше. Не числом, а «хитростью». Если было по одному особо в чём-то знающему мастеру на десяток кудо, то, при таком потоке, через наши руки проходит сотня таких «хитрецов». «Хитрости» становятся известными от первых двух-трёх. «Хитрые» приёмы записываются, проверяются, оттачиваются. Кое-что, всё реже, оказывается полезно встроить кусочками тех. процессов. Последующие носители уже неинтересны. А придумывать что-то новенькое… им не свойственно.

«Фильтры» обеспечены мед. персоналом. Мара успела выучить достаточно людей, вдолбить в них манеру мыть руки и делать повязки с креозотом. Этот дезинфектант мы производим последний год примерно по литру с тонны дерева. Пока хватало, но запас стремительно убывает по потребностям полона. А теперь ещё и тиф…

Отвечать Маране в духе:

— Креозота нет, но вы держитесь, — глупость. Моя цель в том и состоит, чтобы лекари не «держались», а делали дело.

— Терентий, соберёшь на следующий понедельник команду по теме. Первое: изменить технологию и удвоить выход креозота.

Тут понятно: температурные диапазоны при отделении фракций перекрываются. Для нас, после угля и скипидара, приоритетными были веретённое масло и креолин. Креозота из дерева можно вытянуть 0.22 %. В лабораторной реторте. В пром. установке… Литров 15–18 в день, пожалуй, можно получать, уточнив режимы.

«Ура!»? — Отнюдь: восторгу мешает моё решение над Окским ледоходом, выбор экстенсивного пути…

— Второе. Сведи вместе строителей и древогонов. Производство будем умножать. В Усть-Унже или в Костроме. Место выбрать так, чтобы плоты было удобно брать и с Волги, и с притока.

Простое тиражирование производств? — Недостаточно.

— Третье. Чуть сменим режим и сырьё. Под обработку смолы. Насчёт сбора живицы… что-то я сомневаюсь. А вот осмол — брать. Кстати, как у нас с корнедёрами?

— Один утопили, другой сломали, третий в научении на Кудыкиной горе. Четвёртый у бригады на Ветлуге. Работает.

— Сломанный — починить, утопленный — достать. Сколько у тебя в лесу комплексных бригад работает? У кузнецов закажи ещё четыре.

— Может, лучше Потане?

— У Потани быстро не получится. Если у него охотники сыщутся — ещё сделаем.

* * *

«Осмол» (смольё) — пни, остаются на делянке после вырубки леса.

Дрова среднего качества дают смолы на 18–27 % меньше, чем пневый осмол, а газообразных продуктов на 25–30 % менее.

Наиболее ценны для возгонки выкорчеванные старые пни. Лучшим смольём считают пни от старого перестойного высокого леса, вылежавшие 5-15 лет.

* * *

Разного валежника, бурелома, пней в Волжских лесах видимо-невидимо. Как появляется поселение — лес вокруг становится чище. Строевой лес — в стройку, сушняк — в печки поселенцев, пни, корни — в смолокурни.

Я уже рассказывал как создаются мои поселения — «протогорода» на сотню хозяйств. Эти сёла, заменяя собой и русские деревеньки на два-три двора, и кудо лесовиков на тридцать-сорок душ, обеспечивают и производительность труда выше, и качество жизни лучше. Церковь, лавка, больничка, школа, телеграф, белые избы, богатые подворья, вычищенные луга, кустарные промыслы…

Получилась неплохая типовая община. С достаточным уровнем самообеспечения и саморазвития. Поселенцам есть куда расти, к чему стремиться. Проблема в том, что начали мы в Заволжье. По сути — тайга. Крестьянам нужна пашня, нужно сводить лес. Из самых тяжёлых операций — корчёвка. Если стоячий лес можно посечь, чтобы он засох, или просто спалить, хотя у меня это запрещено, то пни всегда нужно вытаскивать. Даже с лесной гари.

Делают это на «Святой Руси»… сурово. Подкапывают. Руками, палкой или деревянной лопатой. Железных лопат на «Святой Руси»… совочек для уголёчков. Я про это уже…

Вставляют рычаг-слегу, давят. Приподнявшиеся корни обрубают топором. Снова давят на рычаг, пытаясь сковырнуть в сторону, снова подкапываются, обрубают… Потненько-мокренько. Тяжело и медленно.

Пришлось придумать… вы не поверите — корнедёр. Не зубоврачебный, конечно. Нормальный американский корнедёр Беннета-Дэвиса.

Эта штука не сворачивает корень в сторону, а выдёргивает вверх. Довольно прост: тренога, в которой подвешена шестерёнка с цепью. На цепи — подвесной блок, на блоке — крюк, которым пень цепляют. Шестерёнку крутят рычагом. 4 кг, приложенные к концу рычага дают тонну подъёмной силы. Вытягивает пень за 2–3 минуты. С прилаживанием, перевозкой и прочим — 10–15 минут на любой пень. Кроме уж самых тяжелых, которые при обычных средствах потребовали бы два-три дня работы бригады в 6–8 человек.

Почему местные так не делают? — А почему и в начале 20 в. так не делали? — А зачем?

«Товарищи учёные, не сумлевайтесь, милые:

Коль что у вас не ладится — ну, там, не тот эффект, —

Мы мигом к вам заявимся с лопатами и с вилами,

Денёчек покумекаем — и выправим дефект!».

Зачем шестерёнка, когда «приедут с лопатами и с вилами» и выдернут? За совершенно смешные деньги! Правда, толпой и долго.

В 12 в. есть ещё причина: цена железа. У меня железо своё, сделали несколько таких конструкций. Команда из трёх мужичков с лошадью раскорчёвывает десятину леса за два дня. Красота!

Селение заселяется изначально на треть и получает поля под пахоту по минимуму. Дальше — сами. Я про это уже…

Естественно, строители от лишней работы… увиливают. Под пашни, по мере возможности, отводят старые гари, сухие болотца, пустоши, лужки-полянки. Сводят лесу ровно столько, сколько им нужно для стройки и обогрева, да и тот норовят не раскорчёвывать.

Соображалка у наших людей работает: сыскиваются серьёзные хозяева, которые хотят такой корнедёр себе. Смысл понятен: наделы-то нарезаны, а корчевать их — умаешься. И тут такая приспособа! Соседи придут, просить будут. Так и начинаются товарно-денежные.

Несколько корнедёров забрал Потаня в свой «Поместный приказ». Раздаёт новосёлам в селениях. Желающим, в кредит, кто «экономически позитивно» проявился. В смысле: долги в срок отдаёт.

Одновременно прорезаются и другие «крепкие» хозяева. Тоже от пней.

В некоторых селениях ставим смолокурни. Высокой технологии и, соответственно, всего спектра продукта, они не дают. Но уголь и смолу получают приемлемого качества. Эти работают иначе: не по заказу соседей, а на казну — товар пристойного качества мы покупаем без ограничений.

— У поселенцев корнедёры отбирать не будем. Закажи у кузнецов новых. Обеспечь бригады, которые в лесу работают, этой машиной, проверь, что они всё возможное выдёргивают да лежалое смольё из леса выносят… Смолокурни, в тех поселениях, где есть годный выход к Волге, к притокам — более не строить. Пни валить на плоты и гнать вниз.

Очередной компромисс: хочется, чтобы поселение было максимально готово к приходу новосёлов. С другой стороны, это невозможно и не нужно. Община должна расти. В режиме не чрезмерном, но близком к экстремальному. Сейчас нагрузка на «комплексные бригады» увеличится: выдернуть стоячие пни, собрать лежачие, сплавить. Для минимизации трудозатрат — даю инструмент. Точка компромисса между строителями и новосёлами чуть сдвинулась.

Поднять объём «жижки» за счёт пней на 20–25 %… по скипидару, креозоту, маслу… очень неплохо.

Терентий ушёл готовить предложения.

Одно дело: стабилизация технологий нового завода. Тот «зверинец», который у меня во Всеволжске сложился — воспроизводить не надо. Разросшийся «букет» тех. процессов упростить, отточить, воспроизвести. По сути, мы делаем следующий шаг — переходим от построения завода к его тиражированию. Будет Костромской деревоперегонный. Потом — Усть-Ветлужский, Шекснянский, Вятский, Сухонский…

«Вторая производная»: не производство скипидара, а производство заводов по производству скипидара. Отсюда завод уберём. Оставим только экспериментальные установки.

Вроде бы, всё хорошо. Но…

«Грозное что-то куётся во тьме…».

«Выбор экстенсивного пути…».

«Василь Ваныч, а в масштабах всей республики, могёшь?»…

В смысле: в масштабах «Святой Руси»…

Продукты пиролиза древесины «Святой Руси» не нужны. Высокая технология, глубокая переработка… Туземцам — нафиг.

Натуральное хозяйство: всё нужное делаем сами. Остальное — не нужно.

— Скипидар? Для освещения? А зачем? В смысле: светить. Темно — ночью, ночью нужно спать.

Какая-то часть населения — двадцатая? сотая? — купит раз в год бутылёк эссенции. Чисто вкусовые пупырышки побаловать. Уксус у них есть свой, похожий продукт возьмут для сравнения. А вот канифоль, к примеру…

— А чё эт такое? Не, не надь, жили без этого и дальше проживём.

Когда-то в Пердуновке колёсную мазь пришлось впихивать административным ресурсом…

Спрос придётся создавать. Медленно. Долго.

Так — со всеми продуктами.

Кроме дезинфектантов.

Аборигенам дезинфекция с антисептикой — троекратно пофиг.

Делать — не умеют, нужность — не понимают. Мор — гнев господен, происки «невидимых конных бесов», про микробов — не в курсе, главная защита от сепсиса — «святая, преданная любовь» да истовая молитва.

Дезинфекция не рыночный товар — навязанная услуга. Жестоко навязанная. «Нравится, не нравится — жри, сволочь!». Под страхом казни. Головы будут держаться только на чистых шеях. На грязных — голов не будет.

«Каловая комбинаторика» — я про это уже…

Рассказываем, обосновываем.

У меня всегда как новосёлу клизму, к примеру, ставят — прежде объясняют. Про пользу, про необходимость.

— Сща сюды водичкой ка-ак плюхну — всего промоет. Наскрозь. Аж в мозгах просветление явится.

Многие тут же, не отходя, так сказать, от источника и не удаляясь от родника, молиться начинают. Просветляются, исповедуются и раскаиваются. И, очистившись душой и телом, вступают в жизнь новую, Всеволжскую.

Мне неинтересно их мнение, их желание покупать, применять… Мне надо, чтобы они были здоровенькими. Прогрессизм в скудельнице, типа упомянутой новогородской — не привлекает. Дезинфектант не народный, а государственный, казённый товар. Человеку оно не надо, человек надеется на милость божью. В крайнем случае — что вылечат.

Явится, невесть откуда, страстотерпец-чудотворец. Трахнет-тибедохнет, махнёт кадилом золотым, стукнет лбом в сыру землю, скажет молитву тайную, наплюёт в очи ясные… И всё. Жив, здоров и весел. Болей-немочей — как не бывало.

У меня таких надежд нет. Поэтому расчёт потребности — не по ёмкости рынка. Она — ноль. Расчёт по головам, желудкам, задницам… подлежащим сан. обработке.

Даже если буду ежегодно строить по деревоперегонному заводу, то и через десять лет не смогу произвести достаточно медицинского креозота. «Достаточно» — для восьми миллионов жителей этой страны.

Хреново. Имеем факеншит уелбантуренный в форме «проклятия размерности». Нужен «переход количества в качество». Отсутствующего количества в неизвестно какое качество. В смысле: скачок с выподвывертом.

Ваня! Ну шо ж ты такой невдалый? Шо ж ты вечно себе заботы ищешь? На лысую-то головушку… Вот выбрал бы «интенсивный путь развития»… Ну шо цэ такэ — «стыд»? Ну, слово. Да мало ли слов?! А давай — его же, но наоборот! «Дытс-дытс-дытс»… Весёленькая музычка получается! Плеер в ухи вкрутил и почапал. Сам себе, приплясывая, притопывая и подёргиваясь. Ритмически.

Куда как пристойнее, приятнее и благообразнее. Построил себе башню из костей слона, забился туда и хоть по третий этаж тем креозотом залейся!

А с этой, извините за выражение, «Святой Русью» недезинфицированной… Ещё, поди, и заразу какую подхватишь…

Надо чего-то придумать.

Думай, голова, ду-у-умай, шапку куплю…

А чего думать?! — Вот же оно! Земмельвейс! Итить его, дезинфицировать! Стыдливый псих-акушер использовал хлорную воду. А где он её брал? — Ну, он-то брал, наверное, в университетской аптеке. А мне… мне придётся сначала получить хлор. Из чего?

Хлор открыл швед Шееле в 1774. Брал минерал пиролюзит и грел с соляной кислотой. У меня минерал есть, но мало. Идёт в металл. Кислоты нет вовсе.

Хорошо быть шведом — и всё-то у них есть. А мне как?

«Нам электричество пахать и сеять будет»…

Это — мысль… «Пахать и сеять» — не надо, а вот «нам — электричество»…

Какая-то из трёх электрохимических технологий на основе раствора поваренной соли? Соль есть. Растворяем? Нет, лучше прямо из рассола. В Балахне качают рапу из соленосного пласта — там и поставим производство. Чтобы получить тонну хлора, нужно примерно 1,7…1,8 т соли. Выпаривать, тащить, разбавлять… А так — прямо по месту.

Рассол заливаем в баки. Высотой с трёхэтажный дом. Даём отстояться. И — в электролиз. В диафрагменный электролизёр.

Капаем. В анодное пространство. Где рассол протекает через насаженную на стальную катодную сетку асбестовую диафрагму.

Сталь есть, насасывание диафрагмы — прокачиванием пульпы из асбестовых волокон.

Асбест у меня есть, хоть и немного. О Баженовском месторождении можно мечтать, но часть месторождений хризотил-асбеста связана с доломитизированными известняками. Доломиты с асбестом имеем в двух местах на Окско-Волжской возвышенности. Асбест — поперечно-волокнистый с волокнами до 50 мм; содержание в телах асбестоносных апокарбонатных серпентинитов 30 %. Низкая прочность, малое содержание железа. Для электротехники — хорошо.

Катод полностью погружен под слой анолита (электролита из анодного пространства). Выделяющийся на катодной сетке водород отводим газоотводными трубками. Чтобы не проникал через диафрагму в анодное пространство — сносим противотоком.

Противоток — особенность диафрагменного электролизёра. Благодаря потоку, направленному из анодного пространства в катодное через пористую диафрагму, возможно раздельное получение щелоков и хлора. Противоток противодействует миграции OH- ионов в анодное пространство. Если противоток слабый, то у анода образовывается гипохлорит-ион (ClO-), который окисляется на аноде до хлорат-иона ClO3-. Хлорат-ион снижает выход продукта. Вредит и выделение кислорода: разрушает анод и приводит к попаданию в хлор примесей фосгена.

Коллеги! Не надо так возбуждаться при этом сладком слове — «фосген». Мы тут дезинфектантами занимаемся — не ОВ.

Анод — угольный электрод. Как мы девяностошестипроцентный… нет, коллеги, не спирт — уголь, я уже…

Раствор едкой щёлочи декантируем и используем. Или упариваем до твёрдого продукта, с последующим плавлением, чешуированием или грануляцией.

Убыль анолита восполняем свежим рассолом.

Мне нравится это словосочетание: «свежий рассол»! Для любого русского — уже достаточный аргумент, чтобы построить электролизёр! «Рассол — напиток завтрашнего дня!». А здесь «завтра» наступает непрерывно!

Полученный хлор сушим серной кислотой, которая уже есть, компримируем и используем.

Чистенько, простенько, красиво. А как у предков?

Способ с твёрдым катодом и диафрагмой (система «Грисгейм-Электрон») применён на заводе Южнорусского общества для выделки соды в Славянске (1895–1896 гг.). 120 электролизеров, производили 3280 т каустической соды и 2730 т хлора (или 8200 т хлорной извести) в год. Во время ПМВ число электролизеров увеличено до 210.

Над Донцом в Рубежном построен (1916 г.) завод «Русскокраска» с 200 электролизёрами той же системы. Производил 5300 т едкого натра и 12 тыс. т хлорной извести.

С Рубежанской «Русской краской» я дело имел. Крепко наши предки строили. Вот только сливы как были выведены в ливневую канализацию и прямиком в реку, так и остались.

В разгар «Перестройки» немцы просили отдать им Северский Донец для чистки. Бесплатно, исключительно за найденное. Романтические персоны видели в этом надежду найти в «Русской реке» арабских путешественников тысячелетней давности сокровища с драккаров викингов. А человек более компетентный, выслушав этот бред в моём восторженном изложении, устало спросил:

— Ты их конусы выносов видел? Отложения обогащённого концентрата почти за век. Всё, что в технологии вековой давности считали вредными примесями. Таблицу Менделеева давно читал?

Величину потока, концентрацию рассола и ток подберём экспериментально. Можно добиться выхода 1–2 грамма хлора в минуту на 500 Вт мощности (2/3 лошадиной силы). Другая оценка: 1 т. хлора — 3000 кВт-ч.

Заводы конца 19 в. работали с генераторами в 1000 л.с. Самый первый (в Грисгейме) — 200 л.с. Реально?

Про ТБ — вбивать сурово. Хлор ядовит, в первую мировую применялся в «голом виде» в качестве ОВ. Вентиляция и дыхательные маски, смоченные водой.

Концентрация 0,1 мг/л опасна для жизни: дыхание учащается, становится судорожным, все более редким, через 5-25 минут происходит остановка дыхания.

Боевого применения…? — Да что ж вы так торопитесь?! Я ж про дезинфекцию! Про «мирный атом» слышали? — Теперь будет мирный хлор.

Под действием газа смоченные водой ткани из растительных волокон приобретают замечательную белизну. Клод Луи Бертолле открыл в 1785 фабрику по отбелке холста хлором. Там ещё молодой Гей-Люссак подрабатывал.

Вот мои бабы обрадуются! Отбеливание в «Святой Руси» — дурдом. С кислым молоком. Именно этот продукт часто используют, но результат… народ наш выглядит преимущественно грязно-серо-выцвевшим.

Хлор, соединяясь с водой, образует хлорноватистую кислоту ClHO, а та, распадаясь, выделяет отбеливающий атомарный кислород.

Есть варианты: хлор можно не только через воду пропускать.

В 1789 Бертолле пускал хлор в раствор поташа. Назвал жавелевой водой.

Коллеги! Не топочите ногами как мусульманки в новых украшениях! Я слышал про бертолетову соль! И про её производные. И как большой «бум» бывает. А «бабах» — ещё больше. И вообще: перхлорат аммония — компонент твёрдых ракетных топлив. Куда мне это?! На Луну летать? Других-то видимых целей нет.

Спокойнее. Мы занимаемся изысканиями в части дезинфектантов. В крайнем случае — отбеливателей.

Чтобы что-нибудь подвызпыздорвать — его ещё найти надо. А прачки — вот они.

Общество «стрелочников» обладает высоким уровнем «коммунизменности». В смысле: много общего. В смысле: моего. Казармы, приюты, общаги… Приходят ко мне «голыми». «Всё с себя — долой». «Ни нитки, ни волосины». Снятое — надо привести в кондицию и пустить в оборот для следующей волны.

Дальше люди уже не в своём, а в «коммунизменном». В смысле: в казённом. Массу народа надо обстирывать не по-домашнему — «жёнка вальком на речке выбьет», а индустриально. Для чего у меня уже сформирован ряд инструментов: горячая вода, стиральные машины, вошебойки, мыла…

«Дурачина ты, простофиля!

Не умел ты взять выкупа с рыбки!

Хоть бы взял ты с нее корыто,

Наше-то совсем раскололось».

«Корыт расколотых» — не держим. Да и рыбки золотой… Не дошёл я ещё до «Синего моря», не забрасывал туда старый невод…

Теперь добавляется важный элемент — отбеливатель. Ручками тереть меньше. И ручки целее, и в портомойнях потребность сократится.

В 1788 Смитсон Теннант запатентовал получение сухого «отбеливающего порошка» путём абсорбции хлора гашёной известью. В 1799 в Глазго началось производство белильной (хлорной) извести; за первый год — 52 тонны. В начале 19 в. тонна хлорки стоила 1300 золотых рублей; через сто лет цена снизилась в 30 раз.

Такая сумма рублями в империалах… 11.6 г. чистого золота в каждом… пересчитать в серебро по курсу… 18 кг? «Русская краска» давала 12 000 т. Перемножаем…

Ё!!! Причём — моё! Каждый год!

Ваня! Закатай губу! «Съест-то он съест, да кто ж ему даст?».

И вообще: ты ж не денег срубить по-быстрому собрался! Ты ж… эта… навроде… как бы… нам бы… подобустроить бы Россию. Благое дело! Человеколюбивое! Патриотическое! Завалить всё нафиг хлоркой!

«И от тайги до британских морей

Хлорная известь всех сильней!»

От горизонта до горизонта! Отбелённое и обеззараженное!

Мда… но если эти 18 кг. серебра пересчитать в кунские гривны… «В попугаях меня больше». Тридцать тонн отбеливателя — годовой доход любого из самых доходных русских князей… «Русская краска» давала 12 тыс. т… как четыре сотни русских княжеств… это ж… бюджетно — сорок штук святых русей! На одном отбеливателе! С одного допотопного завода!

Ванька! Хрен лысый! Выключи калькулятор! Залепи счётчик! «Дурень думкой богатеет»! Никто тебе таких денег не заплатит! Не та эпоха, не та формация! Не та страна, не тот народ! Мало того, что у здешних ничего нет, так и просто даром дать им хоть что — дашь ума. Пока до них просто посмотреть доберёшься — три раза руки-ноги поломаешь и в болоте утопнешь!

Мда… А жаль. Хлорка, как я посмотрю, много круче печатного Корана.

Такая знаете, жёлтенькая «мечта идиота» вырисовывается. Лежишь себя на диване… у кальяна… с кораном… в гареме… под балдахином… среди гурий. И ручкой так это… вольготно-эпикурно… гонишь себе одну ядовитую бяку сквозь другую, жёлтый хлор сквозь белую пушонку… А жёлто-беленькое злато-серебро — просто льётся и капает. В карман. Или куда подставишь…

Э-эх…

Хлорная известь содержит 28–36 % активного хлора. При хранении теряет до 10 % в год. Насчёт хранения придётся серьёзно озаботиться. С тарой здесь вообще плохо, а уж требуемого качества…

Но главное: дезинфектант. Производим пудами и заваливаем ею всё сортиры. Ура! Микробы сдохли!

Заразные болезни (тиф, холера…) распространяются с питьевой водой. Хлорирование — способ обеззараживания. Безопасность контролируют по косвенному признаку: числу неопасных, но хорошо различимых в микроскоп микроорганизмов — кишечных палочек. Если после хлорирования в 1 мл. остаётся не более 3 палочек, то считают, что болезнетворные бактерии полностью уничтожены. На 1 куб.м. требуется 1,5–2 г хлора.

«Кишечная палочка» — не «брюшнотифозная». Хотя ростом схожи. Вреда от неё нет, кроме одного штамма. Который даёт мощную диарею. Вплоть до смертельного исхода у маленьких детей.

«… кроме одного штамма…». О-ох… Просто переместив группу аборигенов с одной речки на другую, из одного болота в соседнее, с отличающейся микрофлорой…

«Разбегаются попы, князья и воры.

Не считайте попаданца кровососом.

Он подарит людям новые просторы.

Чтобы залили Отчизну всю поносом».

Хлорируют и сточные воды, чтобы патогены не попали в реки.

Давно пора. Городской слив Всеволжска растёт стремительно. Куда быстрее численности населения. Системы «био-очистки», которые мы тут лепим — «мерцающие»: хороши летом, зимой всё тормозится. Ввести ещё одну стадию в процесс и поберечь Волгу.

Нормальный водопровод у меня только во Всеволжске. Теперь будем строить водокачки и в других местах. Но главное будет позже, когда «экстенсивный путь развития» начнёт «жечь мне пятки»: на «Святой Руси» много «горных» городов — на высоких речных обрывах. Далеко не везде в них есть неглубоко лежащие качественные водоносные пласты.

Народ сачкует. За счёт собственного здоровья.

Забавно: ни один человек в разуме стаю голодных волков к себе на двор по своей воле не пустит. А стаю голодных бактерий к себе в желудок — как так и надо. Их же не видно? — Значит их и нету.

Ленятся копать глубокие колодцы, тянут воду с реки или с близлежащих озерков. В Переяславле-Рязанском в ведре с водой можно и головастиков поймать. А что пили, пьют и будут пить во Ржеве — я уже…

Нормальному хозяйству, с детьми, скотиной требуется в день 10–20 вёдер воды. Притащить с реки — занятие на несколько часов. Зимой — весь световой день. Водокачка даст облегчение, хлорирование — эпидемическую безопасность.

Водород и хлор собираем раздельно по керамическим трубам. Свежеприготовленный хлор особенно агрессивен. Охлаждаем холодной водой в высокой башне с внутренней облицовкой керамическими плитками. Наполнитель: керамическая насадка (кольца Рашига). Сушим концентрированной серной кислотой.

Блин! Надо больше «золота дураков»! «Компанейщики» на Дорке при Петре I прилежно «размножали» купорос по 1300 пудов ежегодно. Я про это — уже… Надо догонять.

Подсушенный хлор не разрушает, например, сталь. Транспортируют в жидком состоянии в цистернах или баллонах под давлением 10 атм.

Мда… Вряд ли. Лучше хлорную известь делать прямо на месте. Тогда и сушить не надо?

Вентили под такое давление у меня уже делают. Баллоны — смогут. Но первая же авария будет сравнима с газовой атакой у Ипра.

«Утром 22 апреля 1915 германское командование решило провести первую в истории войн газовую атаку: когда ветер подул в сторону противника (около 17:00), на шестикилометровом участке фронта в районе бельгийского городка Ипр были одновременно открыты вентили 5730 баллонов, каждый из которых содержал 30 кг жидкого хлора. В течение 5 минут образовалось огромное желто-зеленое облако, которое медленно уходило от немецких окопов в сторону союзников.

Английские и французские солдаты оказались полностью беззащитными. Газ тяжелее воздуха проникал через щели во все укрытия… было отравлено 15 тысяч человек, из них 5 тысяч — насмерть. 31 мая немцы повторили газовую атаку на восточном фронте, в Польше у Болимова, против русских войск. На фронте 12 км из 12 тысяч баллонов было выпущено 264 тонны смеси хлора с фосгеном. Потери составили 9146 человек, из них 108 — в результате ружейного и артиллерийского обстрела, остальные были отравлены. Почти сразу же погибло 1183 человека».

Россия принялась догонять.

2 июня 1915 года — распоряжение о начале работ над созданием химических боеприпасов и снабжении ими войск. 3 августа — приказ об образовании при Главном артиллерийском управлении (ГАУ) специальной комиссии по заготовлению удушающих средств. Август 1915 г. — первый промышленный хлор, октябрь — фосген. Февраль 1916 года в Томском университете — синильная кислота. К осени 1916 г. потребности в химических 76-мм снарядах удовлетворялись полностью: армия получала ежемесячно 5 парков (15000 снарядов), 1 парк ядовитый и 4 удушающих. В начале 1917 г. — готовились к применению 107-мм пушечные и 152-мм гаубичные хим. снаряды. Весной 1917 г. в войска поступают хим. боеприпасы для миномётов и ручные хим. гранаты.

Широкое применение — лето 1916 г., Брусиловский прорыв. 76-мм снаряды с ОВ удушающего (хлорпикрин) и ядовитого (фосген) действия показали высокую эффективность при подавлении батарей противника.

Аналогичный тактический приём — обстрел ОВ арт. позиций противника — используют марсианские треножники у Уэллса в «Войне миров».

Сходно применение германской армией летом 1917 г. Очевидцы оставили описания русских батарей, заваленных трупами задохнувшихся коней и людей. Обстрел снарядами с ОВ позволил германской армии переправится через Западную Двину и занять Ригу. Угроза сдачи Петрограда по примеру Риги встревожила В.И.Ленина и заставила форсировать вооружённое восстание.

Так что, коллеги, применение отбеливателей требует осторожности. Как в химико-биологическом, так и в социально-политическом плане.

Глава 532

Производство хлора электричеством — одновременно производство едкого натра и водорода.

О! Я ж грустил, что у меня в одном из вариантов деревоперегонки не было едкого натра? — Теперь будет.

В истории едкий натр и хлор являлись попеременно побочными продуктами производства друг друга. Были периоды, когда хлор просто выпускали в воздух. Жители окрестностей жаловались. От этого в 18 в. появился первый закон об охране воздуха.

Мне оба продукта — к месту. Прежде всего как дезинфектанты.

Едкий натр проникает на глубину до 10 см и дезинфицирует покрытия помещений. 20-процентный раствор уничтожает споры сибирской язвы, 10-процентный — туберкулезную палочку, для стафилококков достаточно шести минут.

Универсальное дезинфицирующее средство в горячем (70®С) 3 % растворе при вирусных и бактериальных эпидемиях.

Другая тема: твёрдое мыло. На нашем древесном поташе делаем жидкие мыла. А вот итальянцы, живя у моря, жгли водоросли. В которых много морской соли. У нас моря нет, а соль есть. Что ж не воспользоваться? Туалетное мыло: NaOH, вода, растительные и эфирные масла.

Запустим производство мыла брусочками. Возить и продавать куда удобнее, чем горшочками. Оборот подскакивает, прибыль взлетает…

Что-то я размечтался.

Соль — есть. От Переяславля-Залесского до Печоры сплошная соленосная провинция, где найдёшь, там и рассол. Известь мы копаем, обжигаем, гасим… Чего-то в этом супе не хватает…

А! Факеншит! Электричество!

Электричество? — Их есть у меня! Аж три!

Когда пошла работа с пиритом — получили серную кислоту. Свинец есть, дополнительно закупаем в Саксине. Первые аккумуляторы построили. Постоянный ток химического происхождения.

Есть «электрошокер чемоданного типа». С повышающим трансформатором. Ещё с Пердуновки. Переменный ток электромагнитного происхождения.

«Крутите, Шура, крутите. Она золотая». В смысле: как шандарахнет — из глаз искры сыпятся. Жёлтенькие.

С тех пор построили несколько модификаций с существенными улучшениями. Вплоть до экспериментального образца парового турбогенератора. Мы даже частоту держим! Но полупроводников нет, ламп нет…

Оп-па… Вру. Не про лампы — про полупроводники. Купроксные выпрямители.

Медная пластина, на поверхности сформирован тонкий слой закиси меди. Элементарно! Любой пятак работает диодом! Плохо то, что у такого слоя обратное напряжение — 10 вольт. Чтобы построить выпрямитель на 220 в. нужен столб из двадцати пяти таких блямб. Ну и мелочи кое-какие: медь должна быть особо чистой, слой формируется отжигом в кислороде… Но можно и без этого — делали же радиолюбители диоды из царских пятаков.

Есть угольный регулятор напряжения. Из которого введением обратной связи делается стабилизатор.

Имеем реостаты. Совершенно позорного качества. А где я тут нихром найду?! Или — манганин? Хорошо бы 86 % меди, 12 % марганца и 2 % никеля. Никель взять негде, только примесями в «грязной меди».

Забавно: от Суры до Урала огромная геологическая провинция «меднистых песчанников». Комплексные руды (%): Ni 0.6–5, Cu 0.2–6. Отношение Ni: Cu = 1,5–2,5:1.

Никеля больше, чем меди! Но его не замечают. Как и многое другое. Можно ж извлекать, кроме меди: никель, кобальт, платину, золото, серебро, серу, селен, теллур…

«…селен, теллур..» — в 12 в.?! И куда их?

Но смысл понятен: надо брать те земли под себя. Сами аборигены плавят только медь. Остальное — не умеют, поставить там моё производство — не позволят, таскать сюда исходное сырьё — накладно. А никель мне нужен, без никеля не только манганины — нержавейку не сделать.

Первые кондёры слепили. Покруче «лейденской банки». Олово у нас есть, бумага есть, проверяем варианты пропитки: воск, масла, смолы. «Ой, гуляет поле в диэлектрике…» — ищем диэлектрик. Лучший из возможного.

«Чтобы дети току не боялись» — старинный тост энергетиков трансформировался в правило: «Масон, не битый током — не масон!». Покрутить электрофорную машинку, потрогать разряд «лейденской банки», получить маленькую «божью молонию» — «этапы большого пути». В смысле: посвящения в «русские масоны».

«Лишь электричеством сражённый,

К высоким знаниям пригодный».

Мда… рифмоплёты уровня Тредиаковского у меня уже прорезаются. Эдак скоро и «Общество любителей русской словесности» создавать придётся. Хотя, по местонахождению, правильнее — «любителей нерусской словесности».

Итого.

Кое-какие подходы и намётки к состоянию «нам — электричество» есть. Но есть сомнения. Которые надо проверить.

«Задачам попаданца более соответствует постоянный ток».

Откуда мне попала эта фраза? Но выглядит правильной.

Переменный ток хорош для передачи на большие расстояния. На генерирующей стороны трансформаторы напряжение повышают, потери в линии уменьшаются. На приёмной — напруга трансформаторами же снижается.

А оно надо?

«Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны».

Из чего, по правилам школьной арифметики, следует, что «советская власть» — это коммунизм в темноте и холоде, когда выключили электричество.

Ни коммунизм, ни советская власть мне здесь не светят. Электрификация «всея Святая Руси»… чёт я… вот прям сща… не готов.

Может быть, потому, что немного детально представляю это занятие в натуре. Нет, ЛЭП-500 прошли мимо, но ставить столбы, вешать провода… Не, «не по Сеньке шапка».

Просматривающиеся задачи — локальные и электрохимические. Типа этой — с хлором. Или электрическое рафинирование меди. Изя давно пристаёт — покажи. Хохмочки с очищением меди применением поташа, которыми он обычно пользуется, не удовлетворяют. А ещё я как-то ему рассказал про гальванопластику с гальваностегией. Видеть эти безмолвно ожидающие чуда глаза… как у ребёнка конфетку отнял.

Линии дальней передачи имеют смысл при строительстве мощных электростанций. В одном точке, по свойствам конкретного места — генератор. В другом месте, с другими свойствами — дегенератор. В смысле: потребитель. Особо большая, или особо опасная, или привязанная к особым свойствам места, типа вулканических гейзеров, генерирующая мощность оказывается далеко от места, где живут и работают люди.

У меня таких задач не видно.

Тогда… «коза Эдисона»?

Тема для моих современников… неочевидная. Для нас электричество: 220 в, 50 Гц. Мы к этому привыкли. Что у американцев 127 в., 60 Гц — приводит в ступор. «Ну, тупые…». Мда… Но переходник для зарядника ноута приходиться покупать на месте. Если из дому не притащил. Понятно, что китайский. Но за такие деньги…! И кто после этого «тупой»?

«Генератор постоянного тока» — не генерирует постоянный ток. «У меня на сарае написано х…, а там дрова». Верить нельзя никому! Это я как айтишник и электрик говорю.

Генератор постоянного тока генерирует «пульсирующий однонаправленный» ток: от нуля до максимума и обратно, но в одном направлении. Сглаживание — увеличением числа обмоток. К примеру: три на якоре и соответственно коллекторных пластин. При 20 пластинах колебание ЭДС меньше 1 %.

Дальше вопросы, на которые у меня нет готовых ответов.

Для возбуждения генераторов применяют независимую, параллельную и смешанную системы возбуждения. Понятно, что самовозбуждение с параллельно включёнными обмотками сделать проще. Как это будет работать? — Сделать и сравнить.

Мне казалось, что предпочтительнее генератор в вертикальном исполнении, но Прокуй настаивал на горизонтальном. Без споров была принята самовентиляция по разомкнутому циклу посредством насаженного на вал вентилятора. Смещение физической нейтрали от геометрической мы посчитать не смогли. Значит, щётки будут «гореть» — предусмотреть возможность регулирования.

Честно говоря, я не помню в какую сторону надо тянуть носики полюсных наконечников электромагнитных сердечников цепей возбуждения для компенсации реакции якоря. Глядя на стальную болванку, не могу назвать её коэрцитивную силу. Вообще, по поводу размера петли гистерезиса могу вспомнить только общие слова: у сталей она большая. А у чистого железа — маленькая.

Забавно: трансформатор в «Святой Руси» построить можно — железо домницы дают. А генератор — нет, нужно сперва выучиться сталь варить.

Померить гистерезис нечем. Да и не в чем. Ом, ампер, вольт, тесла, вебер… Отсутствуют. Имеется палка — «николина мера». Ну и от неё… Лучший наш микрометр показывает до десятитысячной доли английского дюйма 19 в. Я ж рассказывал… Говорят: «две с полтиной микрониколы».

Я забегал в мастерские посмотреть, как Прокуй с командой собирает из стальных пластин, с фигурными вырезами под медные полосы обмоток, якорь будущего генератора, как контролирует сборку коллекторных пластин и миканитовых (слюдяных) диэлектрических вставок между ними.

Всего шесть лет назад я ошарашил этого парня идеей обратимости вентилятора. На примере палки от метлы и примитивного аналога велосипедной передачи. А теперь он сразу задаёт вопрос:

— Дегенератор когда делать будем?

— Будем. Но позже. Пока с этим разберёмся.

Мы не говорили, но… «призрак бродит по Поволжью». Призрак электродвигателя маячил мне постоянно. А пока получилась вполне пристойная установка: котёл, турбина, генератор. Электрический ток идёт в рассол и делает там кое-какую полезную работу.

Генератор с турбиной соединили через редуктор. Как сделано в отечественных судовых генераторах в 21 в. 1500 об/мин у генератора и 6000 у турбины. Я оценивал мощность установки в 150–170 л.с. Установка давала два ведра хлорной извести в сутки.

«Давала нам»… «Ложка дорога к обеду». Хлорная «ложка» появилась своевременно только потому, что тогда, над Окским ледоходом, я заранее принял решение. Об «экстенсивном пути развития». Глупое, нелогичное, чисто эмоциональное решение. Специфическое чувство: «испанский стыд», стыд за других.

Цели выбирает «крокодил». А «обезьяна» у него на загривке — ищет пути получше. Пытается «соломки подстелить».

Когда я здесь, по своим делам, в своих землях, нарвался на бяку в форме брюшнотифозной палочки, я выбрал «решение с расширениями», которое «закрывало» подобные проблемы и для «Святой Руси».

Следует ли святорусским аборигенам славословить ГБ за брюшной тиф в Усть-Маломе?

* * *

«Чем дальше от поля боя находится полководец, тем ранее он должен принять решения» — фраза попалась мне в контексте Цусимы. Адмирал Рожественский свои флотоводческие решения принял заблаговременно. Правильные. Но решение: «Пироксилиновые пороха в море отсыревают? — Ну и плевать!» — было принято ещё раньше. И — выше.

Вот это конкретное производство — заблаговременно «подстеленная соломка». Не «хорошее» или «плохое», а — «своевременное». Был запас времени для его реализации, для необходимых, из полученного опыта, изменений и улучшений.

* * *

Жизнь куда богаче планов. Разница называется ошибками.

Оказалось, что в Балахне это производство ставить неудобно. Нашли выходы соленосных пластов чуть выше — возле Городца. Решили ставить там. Две аварии со смертельными исходами. Один — выброс хлора, другой — развалился первичный бак-накопитель.

Кипел безудержный прогресс: поставили насос качать рапу — лень им вёдрами по восемь тонн каждый день черпать. А привод к насосу взяли из редуктора между турбиной и генератором. Переделали редуктор, вставили понижающие шестерни, на вал последней нацепили ремень к насосу. Я их ругал, но не сильно — не до того было, а мощности хватало.

Изя вообще перебрался в Городец.

— Ты куда делся? На тебе казначейство.

— Э… С одной стороны, в казначействе всё хорошо. Я, таки, регулярно проверяю. С другой стороны, нельзя не отметить, что эта невидимая сила, которую ваша милость называет электричеством, производит с обычными веществами удивительные превращения. Можно я там ещё немножко… а?

Ну и что сказать?

— Можно. Когда медь рафинировать будем?

— Ура! Э… медь? Ра… рафини…? Скоро!

И убежал.

Э-эх… Завидно.

Эти два… юноши, Прокуй и Изя, совсем не витязи, то грызясь друг с другом, то радостно вываливая свои догадки и открытия, крушили всё, что попадало им в руки. Иногда получалось хорошо. На следующей установке выход хлора подняли в восемь раз. Хотя генератор был мощнее только вшестеро, а турбина вообще втрое.

Куча вещей происходила одновременно. Я выкручивался из западни, которую мне устроила Софья и пытался понять Ростиславу. Мара и Огнедар создавали и совершенствовали комплекс медико-административных мер и инструментов для спасения «стрелочников» от «чум» и «моров».

Терентий и его люди наращивали производство медицинского креозота во Всеволжске и строили пиролизный завод напротив устья Унжи.

Потаня роздал двенадцать корнедёров поселенцам. Мы, всё-таки, решили, что нагружать «комплексные бригады» усиленным корчеванием не надо. Надо просто показать насельникам прибыльность этого бизнеса. Хотя, конечно, коэффициент загрузки, показатель фондоотдачи… крестьянство, однако.

Всё это происходило не «по щучьему велению». Производство хлора, например, заработало в октябре. И через две недели встало — погорел коллекторный узел генератора. Отремонтировали, запустили — новая авария: за время простоя при непрерывных дождях промокла изоляция.

Как всегда — лбом по камушкам на каждом шагу.

Впрочем, иное было бы странно. Две огромные области нашего невежества: электротехника и химия, в которые мы нагло вторглись, щёлкали нас по носу и манили чудесами.

…

Но вернёмся к ранней весне 1167 года, когда я с ужасом понял, что у нас началась эпидемия брюшного тифа. Начинается ледоход, я только что прибежал из проваленного «шпионского забега» в Великие Луки, сижу с Мараной и Терентием и пытаюсь найти способ сохранить свой народ, разглядывая ворох сигналок, которые телеграфисты присылали последний месяц из заражённого погоста, Усть Маломы.

Что делать? Сегодня. Завтра. Через месяц. Через год. Тема-то надолго. В смысле: навсегда.

Суворов говорил: «Война закончена лишь тогда, когда похоронен последний солдат».

А эпидемия? Когда похоронен последний микроб? И истёк «кладбищенский период».

Пока профилактика. По всей контролируемой территории.

* * *

«С 1880 г. заболеваемость тифом на весь город (Мюнхен — В.Б.)… составляет в среднем лишь 100 случаев при населении в 360000… раньше эта цифра достигала часто нескольких тысяч в год. Этот переворот совпал с устройством канализации и принятием других мер к очистке почвы (закрытие частных боен, запрещение загрязнять почву органическими отбросами из фабрик и квартир)… самая чистая родниковая вода не может вести к оздоровлению города, если почва не дренирована и в нее постоянно поступают новые потоки жидкости органического происхождения».

Поубиваю! Писальщиков и какальщиков!

«… пример французской армии, в которой в 1880 г. умерли от тифа 2087 солдат, а в 1890 г. лишь 572, и это нужно отнести, главным образом, на счет улучшенного водоснабжения».

Европа. Прогресс, процветание, цивилизация. Взлёт науки, торжество медицины. Насчёт микробов — поняли. Кох в Германии — ого-го-го! — сибирскую язву открыл! Пастер во Франции — ещё огогистее! — «закрыл» бешенство.

Войн, голода, нищих беженцев — нет. Собрали толпу. Молодых здоровых мужчин. И они — мрут. Потому, что их генералы, все сплошь увенчанные лаврами талантливые полководцы, заботливые командиры и завзятые храбрецы, не озаботились. Корректностью удаления дерьма из расположения частей. Не генеральское это дело.

Да и бог с ней, с Европой. Перед ПМВ в России, «которую мы потеряли», зарегистрировано 13 млн. инфекционных больных на 160 млн. населения. Потом война, революция, разруха…

В Гражданскую от острых инфекционных — погибло 2 млн. В 1919 г. В.И.Ленин: «Или вши победят социализм, или социализм победит вшей!».

«Или»… Большевики хоть спросить осмелились. Понятно почему — атеисты. Для остальных мор — кара божья. «Заворачиваемся в простыню и быстренько, повторяя молитвы, ползём на кладбище».

Я — не Ленин, у меня — не социализм, брюшной тиф — обходится без вшей. Но выбор «или — или» чётко осознаю и ощущаю.

А вы, коллеги? Любой ваш попадизм захлебнётся в бреду сыпняка. Если вы не справитесь с вшами. Вы готовы? Погибнуть в жестоком бою за Родину не с татаро-монгольскими или немецко-фашистскими полчищами, а с ордами кровососущих насекомых. Не с гранатой под танком, а на судне в тифозном бараке?

Отмечу: брюшнотифозная палочка не экзотический заморский продукт, вдруг занесённый какими-то иноземными купцами, а постоянный элемент обычной жизни достаточно крупного поселения. Не обязательно Мюнхена.

Посмотрите вокруг. На друзей, соседей, знакомых. Её не видно. Но она есть. И очень хочет размножаться.

— Деточка, хочешь молочка?

— С брюшнотифозной палочкой?

— Да кто ж её знает? Сегодня, может, и нет. Но завтра — обязательно.

Коллеги, как вам вкус варёного молока? — Я-то знаю. Поскольку родители кормили детей так, как их самих в их детстве. А в те времена пастеризация… отнюдь не повсеместно и достоверно. Как выглядит «молочный сторож», которого в кастрюльку кладут, чтобы молоко не убежало — помните?

Здесь, в «Святой Руси», даже «молочных сторожей» нет.

Брюшной тиф — штатная болезнь перемещённых лиц. После разгрома польского «Январского восстания» 1863 г., в Англии, из-за притока борцов за «От можа до неможа!», получил название «польская болезнь». В конце 19 в., после массовой эмиграции ирландцев в США — «ирландская горячка».

Что радует: относительно низкая инфекционная опасность. Даже в очаге заражения достаточно простых правил. Не чума, не сыпняк. Если я прав…

«Колодцы, находящиеся вблизи домов или на тех улицах, где свирепствует брюшной тиф, должны быть безусловно заколочены… Извержения тифозного больного, а также загрязненные вещи, как постельное и носильное белье, подкладные судна, должны быть тщательно обеззараживаемы… испражнения заливают 5 % карболовым раствором; белье, снимаемое с больного, тотчас кладут в жестяной или фарфоровый (но не деревянный) сосуд с карболовым раствором и хранят его там до помещения в кипящую воду прачечного котла или в паровую дезинфекционную камеру. Ухаживающему персоналу… не оставаться подолгу в помещении больного… не кушать в комнате больного и соблюдать чистоту рук; помещение больного следует почаще проветривать.

В комнате больного… не больше 15–16 °C; удалить ковры и занавесы, устранить яркий свет и громкий шум… простыни хорошо разглажены в предупреждение пролежней… больного следует поворачивать часто на бок и обтирать ему спину, крестец и поточные бугры… водкой;…следить за чистотой полости рта, ибо оттуда может проникнуть инфекция в среднее ухо; для этого часто обтирают рот и язык полотняной тряпочкой, смоченной в растворе борной кислоты или буры. Диета… молоко, то в чистом виде, то с какао, кофе или коньяком, бульон, супы (ячменный, овсяный)… сухарей, булки, размачиваемых в молоке или супе… Питье (холодная вода, холодный чай) должно быть часто предлагаемо больным… вино, можно и пиво, в небольшом количестве. В периоде поправления… не переходить к плотной пище раньше 5–6 дней после того, как установилась нормальная температура. Собственно лечение… в применении холодной воды в самом разнообразном виде… влажные обертывания в простыни, смоченные холодной водой и выжатые… Холодная вода не только понижает температуру больного, но и благотворно действует на нервную систему и дыхательный аппарат, предупреждая тяжелые мозговые и легочные явления. Холодные ванны противопоказуются при кишечных кровотечениях, прободении кишок, сильной сердечной слабости, тяжелом поражении гортани, воспалении уха, воспалении почек…

Прямой заразительностью брюшной тиф не обладает… брюшнотифозные больные не изолируются в отдельные палаты, а лежат среди других. Лица, приходящие в непосредственное прикосновение с извержениями тифозных больных, как, напр., больничные прачки и сиделки, сравнительно часто поражаются тифом, но заражение этим путем дает лишь спорадические заболевания».

* * *

Выкладываю это Маре и её выученикам. Там у меня с Ростиславой… «нежные отношения» выстраиваются, а тут я втолковываю таким же мальчишкам и девчонкам о мерах предохранения при «непосредственном прикосновении с извержениями тифозных больных». Заменяя «на лету» всякие незнакомые им слова, типа: камфорный спирт, кофе, какао, коньяк — одним. «Огненная вода». Ничего другого у нас нет. Парамелия… должна сработать. Отвар пустобрёшника… А я знаю?

По сути, всё лечение — холодная вода да жидкая еда. Антибиотиков нет, вся надежда на «здоровые силы организма». И, конечно, на милость божью.

Параллельно нервно соображаю про дезинфектанты, про креозот и прочее.

Пиролиз-электролиз. Это вовсе не мои хотелки. Полёт мысли, взлёт фантазии… да пошли вы! — Есть необходимки. Нынешние, спешные. Хорошо бы вчера. Вчера — не додумал, не предусмотрел. Какие там хлораты?! Взрывчатка? И куда её? Минные поля для вшей и клопов устраивать?

Лекарств нет: карболка и хлорка — не средства лечения, а средства предохранения. Для пока здоровых.

В цифрах. У Фукидида смертность 25 %, в конце 19 в. — 10 %, в 21 в., при ранней диагностике (анализ крови), антибиотиках и пыр с дыром — 1 %.

Всё это, судорожно вспоминая, на ходу обрезая и ретушируя, вываливаю на юные головы будущих «мороведов» и «чумознатцев». И натыкаюсь на два вопроса.

— Вот ты, Воевода, говоришь, что зараза эта только в тепле живёт. А как же оно зимой-то? Люди-то в феврале помирать начали. Ни в земле, ни в воде твоя… палка усатая живой быть не должна. Или как?

«Усатая палка» — у палочки под микроскопом видно 8-12 усиков. Я ребятам нарисовал. Даже на пальцах показал, как они шевелятся.

Мда… двое блевать убежали.

Л-л-лекари, прости господи. Итить их, патологоанатомить.

Он прав: идеально для микроба — температура человеческого тела. Мы для них — комфортная среда обитания.

Обычно эпидемии желудочно-кишечных идут летом, с мая по сентябрь. Но в скученном сообществе, в обогреваемых помещениях…

— Зимой эта зараза выживает в земле и в воде. В три дня в холодной воде из полусотни остаётся одна. Но — живая. Попала в тепло — размножилась. Очаг заразы внутри погоста. В тепле. Дровяной склад — нет. Конюшня или хлев — вряд ли. Поварня?

Оп-па… А это идея… В сочетание со словом «сальмонеллезы» — очевидная…

Ещё вопрос:

— А чего нам туда ехать? Ежели там эту заразу подхватили в феврале, то все, кому волей божьей суждено — померли. А которые нет — выздоровели. Лечить-то уже некого.

Умирать в погосте начали в конце февраля. Я узнал об этом в конце марта. Ледоход. Водополье. Дорога. Лекари доберутся до места в мае.

От момента заражения до обнаружения болезненных явлений 2–3 недели (инкубационный период), 3–4 — болезнь, 4–6 — выздоровление.

— Верно. Но не вполне. Первое: возможны повторы. Неделя-полторы жара нет, потом опять. Может быть два-три раза. В более лёгкой форме. Сигнальщики говорят о двух таких случаях. Второе: переболевшие повторно не заражаются. А остальные?

«Наибольшее выделение возбудителя с фекалиями наблюдается в течение 1–5 нед. заболевания с максимумом на 3-й нед, с мочой — в течение 2–4 нед. Реконвалесценты… выделяют возбудителя во внешнюю среду в течение 14 дней, у 10 %… процесс продолжается до 3 мес. (острое носительство), 3–5 % становятся хроническими носителями, выделяя брюшнотифозную палочку в течение ряда лет. Перемежающийся характер выделения возбудителя брюшного тифа у хронических носителей затрудняет выделение и повышает их эпидемиологическую опасность».

«… в течение ряда лет…».

Факеншит уелбантуренный!

Спокойно, Ваня. Теперь с этим надо жить. Годами. Всегда.

Излагаю слушателям и задаю простые вопросы:

— Можно ли выпускать переболевших из погоста? Можно ли подселять туда новых насельников?

Насчёт «хронических носителей». Если живых переболевших в погосте осталось 26 человек, то, наверняка, один из них — хроник.

Та-ак.

С ответом Чернышевскому на его вопрос «Что делать?» — определяемся. Ленина, с его «С чего начать?» — тоже удовлетворяем. Дошла очередь до Льва Николаевича — «Кто виноват?».

Рассказываю историю «Тифозной Мэри».

Была такая яркая дама. Держала в панике Нью-Йорк десять лет. Абсолютно здоровая женщина. Сильная, энергичная, громкая. «Кровь с молоком». С действующим очагом инфекции в мочевом пузыре. Ей — никакого вреда, а вокруг — народ дохнет пачками. В смысле: семьями, куда она кухаркой нанималась.

Сочетание трёх факторов: носительство инфекции, доступ к приготовлению пищи, низкий уровень личной гигиены.

Случай — предельный. Её мать была больна тифом, рожая «Мэри». После смерти «Мэри» проведённое вскрытие показало активно функционирующий очаг инфекции в её мочевом пузыре. Заразна до собственного рождения и после своей смерти. Пока трупное окоченение не выморозило бактерию.

— Ищите, мальчики-девочки. Нужно найти все источники заразы. Иначе покатится. Мор. Вниз по Вятке. С Вятки в Каму, с Камы в Волгу. И нам сюда… достанется. Посмотрите вокруг, на друзей-знакомых. Запоминайте. Пока они все живы. Упустите — каждый четвёртый помрёт. Идите, найдите, изолируйте.

Помимо собственно медицинских дел, помимо обеспечивающих технологий, о которых я уже, есть транспортные проблемы. С государственно-политическим оттенком.

— Лодки брать плоскодонки, «рязаночки».

— Чего это? Ушкуями же ловчее. По Волге, Каме, Вятке.

— Нет. Идти через Ветлугу в Пижму.

— Так дольше! И тяжелее. Волок…

— Рядом с Булгарией не ходить. Делай.

В караване, помимо собственно будущих «чумологов», пойдёт необходимое пополнение для Усть-Маломского и других Вятских погостов. И воинский отряд. Для обеспечения карантинных мероприятий. На случай возможных… общественных осложнений. Как среди своих, так и среди аборигенов. Люди на эпидемию реагируют… социально. Средневековых вариаций народных последствий «процесса кремлёвских отравителей» — не надо.

Появление вооружённого отряда на Каме, в границах эмирата, вызовет реакцию эмира. Радости с его стороны я не ожидаю.

В начале мая караван ушёл. Я относил Боголюбскому свою «повинну головушку», вернулся, прививал Ростиславе: «Не бояться. Ничего-ничего». Усмирял Софью, давил эрзянских картов, придумывал параплан, гонял турбогенератор, цемент начали делать… Учил. И помогал учить другим. Артёмию — его новиков, Манефе — её младенцев, Чарджи — костромских и прочих там — порядку. И ждал. Сообщения о смерти моих людей. Из-за моей ошибки в дистанционной диагностике, из-за недоученности, из-за конфликтов с местными, из-за провалов в обеспечении…

«Чумознатцы» ещё до места не дошли, а первый результат уже случился.

«Языки по колено» — молчать здесь не умеют. В Усть-Пижме караван разделился, и те, кто повернул в погосты вниз по реке, немедленно поделились новостью со старожилами. Дальше — покатилось.

«Хоть шаром покати» — русское народное описание. Пейзажа, натюрморта, интерьера, контента холодильника…

Реакция населения на новость совсем не похожа на реакцию на новогоднее поздравление президента. Скорее на: «Внимание! Воздушная тревога!».

Торговля встала: все попрятались.

Пушкин, повстречав в 1830 г. разбегающуюся от холеры Макарьевскую ярмарку, пишет:

«Бедная ярманка! она бежала, как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!».

Тут ярмарки нет, но разбегаются похоже.

Глава 533

Новость о моровом поветрии на средней Вятке, сопровождаемая «страшными подробностями» перевранных «из уст в уста» моих поучений, распространилась и в поселениях, контролируемых булгарами.

Типа: река отравлена. «Полуночный колдун» выпустил туда «усатые палки». Их не видать, но они там есть. По ночам выбираются на берег, заползают в жилища, влезают в открытые рты и прочие естественные отверстия спящих и грызут-грызут-грызут изнутри кишки. Лязгая жвалами и пронзая жалами. Во-от такими!

Население бежало. От реки, от моих людей. Мои бы тоже разбежались, но некуда. Да и начальство в погостах, получая ежедневные увещевания по телеграфу, хоть и тряслось, но сидело на местах.

Булгарские начальники, стражники, купцы, ремесленники улепётывали на юг, за Каму. Местные разбегались по родным племенам. Нашёлся повод двинуть освободившейся вскоре карантинный отряд вниз по реке. Занимая опустевшие булгарские опорные точки вплоть до устья.

Можно было бы и по Каме продолжить, и за Каму перелезть. При виде нашего флага с «чёртом на тарелке», аборигены хватали детей и утекали за пределы видимости. Увы, людей у меня мало, пришлось остановиться.

Первые сообщения из Усть-Маломы были вполне благостные: всё вычистили-вымыли, больные давно выздоровели… И чего ходили — непонятно.

И тут вторая волна. Один заболевший, три, пять…

У меня… Хорошо, что я лысый. Были бы волосы — вылезли от страха. Неужели я ошибся? Неужели там что-то другое?

Сигналки читаем втроём, с Марой и Терентием. Мара чуть не плачет. Ей своих воспитанников жалко.

— Господи! Зачем я тебя послушала! Какой я была дурой!

Вы плачущую Марану, колченогую богиню смерти, представляете? — Страшное зрелище.

Обмякла Марана, душой помягчала. Привыкла у меня тут к хорошему. Вот, даже и слёзы сыскались.

Я пытаюсь как-то… успокоить, воодушевить. Типа пошутить изысканно:

— Мара, почему «была»? Скажем эпичнее: «Время над тобой не властно!».

В ответ на глупую шутку получаю… стробоскопическое выражение её эмоционального состояния. Аж в глазах вспышки. Непечатными были даже жесты её рук и выражение её глаз.

Факеншит! У меня тут «Саксонский проект». Две весьма своеобразные, тонко чувствующие женские души. Их надо глубоко понимать, точно и нежно настраивать. А мне с утра… как в помойное ведро головой.

Терентий спокойнее. Он привычен посылать насельников на смерть — в погостах всегда густо помирают. Да и они ему, хоть и в лицо знакомы, но не близкие. Вот он и додумался.

— Странно. Из тридцати одного человека: лекарей, кормщиков, новосёлов-насельников — заболело тридцать. А из тридцати пяти воинских — ни одного. С чего бы это?

— А…! Вояки! Бездельники! Только жрать да спать…!

— Мара! Уймись! Какое «спать»? Они там полевой лагерь поставили, леса немало вывалили… Стоп. Лагерь. За версту. «Жрать»… Кормёжка своя? Списки. Кто имеет доступ на поварни? В погосте и в лагере. Живо.

Через день имеем два коротеньких списка. Полностью не совпадающих. В обоих — только новоприбывшие, старожилов нет.

— Мара, ты своих людей лучше знаешь. Почему твой старший команды врёт? Или он просто лопух?

— А…! Да ты…!

— Не дакай и не тыкай. Почему ты поставила старшим человека, который мышей не ловит?

— Он лучший лекарь!

— Дело лекаря — лечить. Дело начальника — организовывать. Твоя креатура — бестолочь.

— Кто?!

— Вот он. Это — список первоначального назначения. Сейчас они в горячке лежат. Кто людей кормит?

На расстоянии в полтысячи вёрст углядеть, кто там щи варит… То-то меня колдуном зовут.

Дальше в два дня определили источник инфекции.

Да, вариант «Тифозной Мэри». Молодая вдова из эрзя. Пока жила в кудо её к готовке не допускали, по-опытнее хозяйки были. Потом род не туда вступил, в смысле политической ориентации, попал под «атомизацию». Женщина, пройдя обычный цикл обучения, отправилась прачкой в Усть-Малому.

«Прать» — дело тяжёлое, холодное и сырое. Когда одна из кухарок зимой померла, то «Мэри» напросилась на её место. Тиун согласился: гендерное разделение труда, кухарить — бабе.

Это — в январе. Через месяц пошли больные. Дама сама по себе… не отличается чистоплотностью. А надзор был слабый. Уже говорил: зимой в погостах уровень дисциплины, вообще — активности, падает.

Когда пришли «чумоведы» всех старожилов отодвинули, поварихи были привезённые. Тут «Святая Пасха» пришла. Куличи, пироги, разговление… «Мэри» позвали помочь на кухне. А кого? — Она всё там знает, с местной капризной печкой освоилась. Сама — здоровьем пышет. Выглядит и чувствует себя великолепно. Да и вообще, она там не стряпуха. Только возле дверей постоять, мелочи разные помочь… Воды принести, тесто замесить…

Цена этим мелочам — три покойника из новосёлов. Включая того лоха, который «лучший лекарь». Был.

— Казнить! Утопить! Сжечь!

— Марана, ты сильно поглупела? Понять — вот главное. Что у нас с увеличительными стёклами и красителями?

Мы снова собирали туда посылку. Каждая подобная оказия, начинающаяся с необходимости доставить куда-нибудь какую-нибудь коробку, разворачивается в караван из нескольких лодей с сотней человек экипажей и пассажиров.

Неожиданное расширение Вятской линии требовало новых насельников в опустевшие булгарские селища, превращаемые в наши погосты, строителей, связистов, землемеров и тд. Которым нужен инвентарь, припасы, скот, хотя бы для начала…

«Мэри» отселили на опушку леса, огородили изгородью, запретили выходить со двора, совершенно не подпускали к съестному, корм — преимущественно чёрствый хлеб да вода, отдельные вещи, отдельная посуда. Будто «опаганилась».

«Устав церковный»:

«С некрещенным, а иноязычьником от нашего языка, с некрещеными ни пити, ни ести; доколе же крестяться; аще кто ведаа ясть и пиетъ, да будеть митрополиту у вине.

Аще кто с отлученым ясть и пиеть, сам отлучен будеть».

В моих землях такое не работает. Новообращённые не только этих формулировок, самого слова — «Устав Ярославов» — не знают. Но смысл остракизма, «изверг» — исключение из общества, остро чувствуют.

«Отлучённая», «зачумлённая», «извергнутая».

Она злилась. То крыла лекарей на эрзянском и русском.

— Бестолчи! Придурки! Я же здоровая! Гляньте же!

То начинала угрожать:

— Погодите, я вам весь погост обоссу! Во все котлы, во все погреба — кала накидаю! Всё сдохните — одна останусь!

Получив первые «стёкла Левенгука» «чумологи» немедленно отрапортовали об успехе. Я не поверил.

* * *

Знаю какая эйфория начиналась в научных кругах после каждого открытия в этой области. После опубликования результатов Коха по сибирской язве каждый месяц сообщали о новом микробе. Почти всё оказалось туфтой.

Наука — публичность и повторяемость. Секреты, уникальности — не наука. Выдумки, обманы и самообманы, спекуляции, редкости, таланты… Наука — это то, что любой человек в тех же условиях может повторить с тем же результатом.

«Тело, впёрнутое в воду, выпирает из воды». Любое тело. Хоть — мишино, хоть — машино.

* * *

Потребовал доставить материалы и «носителя» во Всеволжск.

Тут выяснилось, что выделить культуру мы можем. Даже хранить локально. А вот транспортировка… Тащить стеклянные вещи через волоки рискованно. Что-то разобьёшь обязательно. Когда на это накладывается риск утечки микробов, необходимость обеспечить стабильный температурный режим, суеверия окружающих…

Пусть они там сидят. Изучают «источник эпидемиологической опасности» стационарно. А я буду им новые микроскопы посылать и советы советовать.

Усть-Малома разрастается. В сторону «микробиологической лаборатории». Типа: новый амбар построили, отдельный погреб для хранения на льду выкопали, карантинный лагерь обустроили…

Нервы у всех, как я вижу по сигналкам, напряжены. «Источник» вопит, грозит и гадит. Не так, как вы подумали — морально. Пока.

Время идёт, «Саксонский караван» отправил, времени для «подумать» стало чуть больше.

Тем временем идёт история с «Кон-Тики». Когда тоска, уныние, безысходность. Когда Муса подтверждает: «такова их природа, обязательно повторят».

Эмир, хоть и с задержкой как у беременной слонихи, вырезал разбойников на Волжской Луке. Но поход этого года показал: проблема не решена, башкорты пристают и наглеют. Чего делать?

Убить — нельзя, забыть — нельзя, заплатить — некому. Да ещё и кыпчакский хан «моим устам» голову срубил. Какой он… нехороший.

И тогда я позвал Точильщика.

Спец. операция на такой дистанции не может быть спланирована до мелочей, всегда остаётся простор для бестолковости и пространство для маразма.

Хуже: я сам не мог чётко сформулировать пошаговый процесс достижения желаемого результата. Да и сам результат… размер, сроки…

«Дорога — это место, по которому русские собираются проехать».

Место… знаю. С точностью до сотни километров.

Особенность многих моих спец. операций: использование «в тёмную». У туземцев выучился. В своём Деснянском забеге.

Не надо делать из тайны — «страшную тайну». Надо одну «страшную» заменить несколькими другими, не страшными. Типа: а не срубить ли нам серебрушек по-быстрому? Не страшно? — Тогда начали.

Человек Точильщика нашёл рыжего удмурта из Индакара.

* * *

Восточные удмурты превосходят рыжиной даже ирландцев. Нынешние чепецкие удмурты очень похожи на древних кельтов. Почему — не знаю.

Пару веков назад крепчающие от «принятия ислама на душу» булгары вытеснили удмуртов из «родового гнезда» — верховьев Чупчи (Чепцы). Из тех мест, где самые верховья загибающейся к северу Камы, сходятся с верховьями отклоняющейся на запад и юг Вятки.

«Рыжие» горевать не стали, а густо заселили нижнюю и среднюю Чепцу и её притоки своими мысовыми городищами. Принялись активно торговать с «агрессорами и поработителями». Обогащаясь и приумножаясь от этого.

Удар Батыева нашествия сюда не дошёл, но «Серебряная Булгария» была выжжена. На Чупчу долетели только отголоски. Этого хватило: городища опустели, население частью вымерло, частью бежало. Через столетия уже другие племена снова заселили эти края.

Так — в РИ. Пока процветают.

* * *

Парень — «изверг», давно ушёл из рода, подвизался проводником у булгарских торговцев, с моими общался, чуток говорит по-русски. Пришёл в Усть-Малому, типа по торговым делам, тайком навестил «Мэри» в её избушке на опушке и совершенно очаровал. Своей «солнечной причёской».

На своём «торговом» русском объяснил девушке её вероятное будущее.

— Убьют. Вием. Они боятся. Сильно-сильно. Огонь. Тебя. Бежать. Бызьыса. Ты, я — вместе. Якши?

Женщина была очарована «огненной головой», да и предполагаемое «огненное будущее» выглядело весьма правдоподобно. Её род рассеялся, из здешней общины она изгнана, люди её боятся, относятся враждебно, пристают с какими-то глупыми подозрениями, регулярно требуют отдать мочу и кал… Колдуны? Заклятия накладывают? — Она согласилась.

Её не пускали в селение, но и не охраняли — лес вокруг, куда она пойдёт? Ночью «рыжий» подогнал лодку, и они отправились вниз по реке.

Реку караульщики смотрят. Но «куратор-один», удовлетворенно хмыкнув из кустов вслед «сбежавшей» парочке, послал сигналку вниз: «не замечать». Так «незамеченной» лодка вывались в Каму и пошла вниз. Где вскоре догнала ладью булгарских купцов. Знакомых «рыжего» по его прежним странствиям.

Три вещи всегда покупают купцы у лесовиков: мех, рога, рабов. «Рыжий» получил малоношеный халат и велел женщине перейти на ладью. Она, потрясённая предательством «милого солнышка», возмутилась. Её избили и изнасиловали.

Ничего нового: увод девок — обычный бизнес на территориях, где разрешено рабство или вблизи них. Человек — товар. Отведи на торг и продай. Эту глупую собачонку, которая сама за тобой побежала.

«Рыжий» погнал свою лодку по реке вверх. А ладья, с мехами, рогами и молодой плачущей женщиной, пошла вниз.

Даже без обещанной «куратором-два» награды, купцы не могли пройти мимо Приволжской орды.

Булгары, попавшие под налоговый пресс «гаремного зеркала» «сбрасывали» лишнее. В том числе — рабов. Продать в эмирате «двуногую кобылу» было невозможно. А в орде брали: хан женил сына на дочери одного из своих куренных — нужны были чаги (рабыни) в хозяйство молодожёнов.

О предстоящем бракосочетании было объявлено давно, брак имел существенное значение для укрепления политического единства орды. После него предполагались набеги на соседей и локальное «наступление золотого века» по-степному.

Планировался обще-ордынский «конгресс» в форме свадебного тоя, на котором соберётся вся верхушка, порешает все накопившиеся вопросы и, устранив недомолвки и разночтения, поведёт свой народ к светлому будущему.

«Мэри», привлёкшая внимание одного из подханков своими статями: большая, белая, грудастая, была продана задёшево и попала в круговерть предсвадебной суеты. Удручённая изменой своего «освободителя», запуганная поркой и побоями, она помалкивала и делала что велят. Убирала навоз, зашивала тряпьё, выколачивала кошмы…

В становище всегда есть место подвигу. Особенно — женскому. Мужчины-то пасут скот.

В последние дни перед торжеством её припрягли к готовке.

Хан велел накрыть дастархан на пятьсот человек. «Лучшие люди» всех кошей орды сели за праздничную трапезу. Один из престарелых кошевых, оглядывая давно невиданных соседей, поинтересовался:

— А где этот… который от Башкорда прибежал?

— Куджа? Ха! Он трус и дурак. Когда наши хотели потрогать большую лодку с синим парусом, он испугался. Говорил хану разные глупости. Что нельзя ссориться с теми, кто идёт на такой лодке, что нужно выдать храбрецов, которые бурлаков постреляли, что надо заплатить за тот побитый двуногий скот. Хан рассмеялся ему в лицо. Доблестные батыры должны платить за дохлое тягло трусливых купчишек? Нынче наши снова наскочили на тех синих лодочников. Жаль, не удалось. Куджа снова пугал нашего славного, храброго, доблестного хана. Каким-то… северным зверем. Хан разозлился. Тут пришёл глупый булгарин от того… с Севера. Хан отрубил ему голову. И ничего, даже слова никто не сказал! Тот северный зверь — полевая мышь против нашего степного орла.

— А Куджа?

— Я же говорю: глупец и трус. Испугался мыши. Увёл свой курень на юг, в Терки. Дурак: лишился удовольствия увидеть такой праздник, набить живот такими угощениями!

Свадьба шла по высшему разряду.

Шурпа! Какой праздник без шурпы?! Горячий мясной бульон, густой так, чтобы ложка стояла, прекрасен и сам по себе и с лапшой, и с любой начинкой. Правда, когда он остыл… Идеальная среда для бактериального посева. В поваренной книге времён Российской империи сказано: «переварить и отдать людям». Здесь «переварить» не успевали — челядь съедали объедки с господского стола холодными.

Прекрасные пирожки с мясной начинкой… тутырма, перемечь, бэлиш… «При приготовлении фарша, если фарш густоватый, влить холодного молока или воды и снова перемешать».

«В молочных продуктах бактерии могут размножаться и накапливаться».

Праздник продолжался целую неделю. Были соревнование акынов, скачки, борьба, джигитовка, стрельба из луков. Потом батыры, аксакалы и джигиты отправились по своим кочевьям.

Через две недели начался мор.

Чёрные тряпки на шестах поднялись над больными становищами, стада, отары и табуны уныло бродили по степи, не направляемые пастухами, мечущимися в горячечном бреду в своих юртах.

«По пажитям заглохнувшим блуждали

Без пастырей безумные стада».

«Больной апатичен, сознание его помрачено, нередко бредит… приступы сильнейшего возбуждения… больные вскакивают с постели, выбегают из больницы, выбрасываются из окна…. совершенно не мочатся и их приходится катетеризировать…»

Катетер? В орде? Вы откуда? А, из будущего…

За месяц умерла четверть из сорокатысячной орды. Вдвое больше снялись со становищ и побежали. Куда-то. Остальные просто ждали. Смерти или чуда. Не имея сил уйти от свежих могил.

Вымирающие «вежи половецкие». Брошенные кибитки. Завалившиеся юрты. Внутри вперемежку ещё живые и уже мёртвые. «Многие, мучимые неутолимой жаждой, бросались в воду»: немногочисленные в степи источники отравлены трупами. Крики, бессвязный бред. Понос, истощение, смерть.

«Поражению подвергались детородные части, пальцы рук и ног, и многие с выздоровлением теряли эти члены, а некоторые лишались и зрения. Были и такие, которые тотчас по выздоровлению забывали решительно обо всем и не узнавали ни самих себя, ни своих близких».

Такие «выздоровевшие» в Степи не выживают.

Жена, шатаясь от жара, пошла по воду к реке. И не вернулась. Упала и утонула? Умерла, украли, сбежала? Какая разница? — Лежачие в юрте сходят с ума от жажды. И умирают.

Обезвоживание — естественное следствие диареи. Помрачение сознания, слабый пульс, снижение артериального давления… Потеря 20–25 % жидкости — смертельно не только для маленьких детей.

«Непристойные похороны за отсутствием необходимых принадлежностей для погребения».

Здесь «непристойные похороны» — не подбрасывание своего покойника на чужой костёр. В Степи «похоронить непристойно» — просто выбросить. Есть силы — оттащат от становища. На корм волкам, стервятникам, воронам. Сил нет — лежит где упал. Посреди стана. Собакам на поживу.

«Пока живые» ночи напролёт слушают рычание и карканье дерущихся за мясо их детей, родителей, друзей… «санитаров степи».

В конце сентября, когда эпидемия в оставшихся на месте кошах пошла на убыль, явилась новая напасть: удальцы с той стороны Волги прознали про огромные бесхозные табуны и отары. Первые отряды были малочисленны, состояли из отпетых сорвиголов. Их рассказы потрясали воображение:

— Там — всё! Бери сколько сможешь! Кони, овцы — ничьи! До горизонта! В юртах — вещи! Бери! Сабли лежат, сёдла. Твои!

— А хозяева?

— Мёртвые! Сдохли! Может, какой и шевелится, но ни лук натянуть, ни саблей махнуть… Боги отобрали у них силу! Боги отдали их в наши руки!

Между кыпчаками и башкортами — столетие вражды. Войны, набеги, кровь… Пришло время исполнить заветы предков, повторить подвиги великих… Заодно и разбогатеть.

Мор — кара богов. Проигнорировать — обидеть вечноживущих. Даваемое Небом надлежит взять.

* * *

Мы думаем, что мы думаем.

Аборигены того же вида, что и мы — хомнутые сапиенсом. Поэтому они тоже думают.

Два думающих человека (думаем мы) могут понять друг друга.

Увы, деталь мелкая — «первобытное мышление».

Люсьен Леви-Брюль: «выражение „первобытное“ является чисто условным термином».

Здесь средневековье, а не «первобытность», но люди, мыслящие «первобытно», есть и в 21 веке.

«…первобытное мышление отличается от нашего… Там, где мы ищем вторичные причины, устойчивые предшествующие моменты, первобытное мышление обращает внимание исключительно на мистические причины, действие которых оно чувствует повсюду…

…вовсе не следует, что подобная мыслительная структура встречается только у первобытных людей… Не существует двух форм мышления… отделенных одна от другой глухой стеной, а есть различные мыслительные структуры, которые существуют в одном и том же обществе и часто… — в одном и том же сознании.

Представления, называемые коллективными… могут распознаваться по признакам, присущим всем членам данной социальной группы: они передаются в ней из поколения в поколение; они навязываются в ней отдельным личностям, пробуждая… чувства уважения, страха, поклонения и т. д. в отношениях своих объектов.

…реальность, среди которой живут и действуют первобытные люди, является мистической. Ни одно существо, ни один предмет, ни одно явление природы не являются в коллективных представлениях первобытных людей тем, чем они кажутся нам. Почти все то, что мы в них видим, ускользает от их внимания или безразлично для них. Зато они в них видят многое, о чем мы и не догадываемся.

… для человека, который принадлежит к тотемическому обществу, всякое животное, растение, объект… наделен определенным влиянием на членов своего тотема… обязательствами в отношении их, мистическими отношениями с другими тотемами и т. д.

… „птицы, полет которых могуч, например, сокол и орел, видят и слышат все: они обладают мистическими силами, присущими перьям их крыльев и хвоста… эти перья, надетые шаманом, делают его способным видеть и слышать все то, что происходит на земле и под землей, лечить больных, преображать покойников, низводить солнце с небес и т. д.“.

Для первобытного сознания нет чисто физического факта в том смысле, какой мы придаем этому слову. Текучая вода, дующий ветер, падающий дождь, любое явление природы, звук, цвет никогда не воспринимаются так, как они воспринимаются нами, т. е. как более или менее сложные движения, находящиеся в определенном отношении с другими системами предшествующих и последующих движений. Перемещение материальных масс улавливается, конечно, их органами чувств, как и нашими, знакомые предметы распознаются по предшествующему опыту, весь психофизиологический процесс восприятия происходит у них так же, как и у нас. Первобытные люди смотрят теми же глазами, что и мы, но воспринимают не тем же сознанием…

… Для членов нашего общества… рассказы о привидениях, духах и т. д. являются чем-то относящимся к области сверхъестественного: между этими видениями, волшебными проявлениями, с одной стороны, и фактами, познаваемыми в результате обычного восприятия и повседневного опыта, с другой стороны, существует четкая разграничительная линия. Для первобытного же человека, напротив, этой линии не существует. Суеверный, а часто также и религиозный человек нашего общества верит в две системы, в два мира реальностей одних — видимых, осязаемых, подчиненных неизбежным законам движения, и других — невидимых, неосязаемых, „духовных“. Для первобытного мышления существует только один мир. Всякая действительность мистична…

Мышление… не повинуется исключительно законам нашей логики, оно… подчинено законам, которые не целиком имеют логическую природу.

… „туземец, возвращаясь с охоты или рыбной ловли с пустыми руками, ломает себе голову над тем, каким способом обнаружить человека, околдовавшего его оружие или сети. Он поднимает глаза и видит как раз туземца из соседнего и дружественного селения, направляющегося к кому-нибудь с визитом. Туземец обязательно подумает, что этот человек и, есть колдун, и при первом удобном случае он внезапно нападет на него и убьет“.

Опыт не в состоянии ни разуверить их, ни научить чему-нибудь. В бесконечном количестве случаев мышление первобытных людей… непроницаемо для опыта.

Мистические отношения, которые так часто улавливаются в отношениях между существами и предметами первобытным сознанием, имеют одну общую основу. Все они… предполагают наличие „партиципации“ (сопричастности) между существами или предметами, ассоциированными коллективным представлением…

Бороро (племя) хвастают, что они — красные арара (попугаи). Это не значит, что только после смерти они превращаются в арара или что арара являются превращенными в бороро… „Бороро совершенно спокойно говорят, что они уже сейчас являются настоящими арара, как если бы гусеница заявила, что она бабочка“… они могут считать себя одновременно человеческими существами и птицами с красным оперением… Все общества и союзы тотемического характера обладают коллективными представлениями подобного рода, предполагающими подобное тождество между членами тотемической группы и их тотемом.

…изобилие дичи, рыбы или плодов, правильная смена времен года, периодичность дождей — связывается с выполнением известных церемоний определенными людьми, обладающими специальной мистической благодатью. То, что мы называем естественной причинной зависимостью между событиями и явлениями, либо вовсе не улавливается первобытным сознанием, либо имеет для него минимальное значение. Первое место в его сознании, а часто и все его сознание занимают различные виды мистической партиципации…

… самый материал, которым орудует эта умственная деятельность, уже подвергся действию „закона партиципации“: коллективные представления первобытных людей являются совершенно иной вещью, чем наши понятия… коллективные представления первобытных людей не являются продуктом интеллектуальной обработки в собственном смысле этого слова. Они заключают в себе в качестве составных частей эмоциональные и моторные элементы, и… вместо логических отношений (включений и исключений) подразумевают более или менее четко определенные, обычно живо ощущаемые, „партиципации“».

«Различные мыслительные структуры существуют в одном и том же обществе…»

«Коллективные представления являются совершенно иной вещью, чем наши понятия…»

Это — смерть «общечеловекнутости». Люди — разные. У них разные понятия, разные связи между этими понятиями, разное понимание причин и следствий.

— Но есть же общечеловеческие ценности!

— Сперва ощути себя красным попугаем…

Коллеги! Я понимаю, что у нас с логикой… сложные отношения. Но… Для того, чтобы изменить историю — надо изменить аборигенов. Для этого — понять их. Вчувствоваться в эти… «партиципации». Вы способны всей душой ощущать себя «красным говорящим петухом»? Умильно кукарекать над своими недавно снесёнными яйцами? Радостно запихивать найденного червячка в горло горланящим потомкам?

Только искренний ответ «да» открывает путь к состоянию «истинный попаданец».

Те, кто пренебрегает «первобытностью сознания», получит нож в спину: «туземец, возвращаясь с рыбной ловли с пустыми руками… обязательно подумает, что этот человек и, есть колдун, и при первом удобном случае он внезапно нападет на него и убьет».

Вас убьют не за то, что вы сделали или не сделали — из-за возникших в мистическом сознании «партиципации».

Если враги сдохли, то «ихнего серого журавля залягал наш предок — священный кулан». Пойдём же и затопчем их насовсем!

Где тут место для брюшнотифозной палочки?

«…мышление… непроницаемо для опыта».

* * *

Новые и новые отряды перебирались через реку. Грабили мёртвых, дорезали еле шевелящихся живых.

Ничего нового: мародёры — неотъемлемая часть не только каждой средневековой эпидемии, но и любой политической, техногенной или природной катастрофы. И в третьем тысячелетии тоже.

Кроме табунов, стад и отар, башкорты тащили вещи и людей.

«… у 10 % переболевших острое носительство продолжается до 3 мес.».

Из десяти тысяч переболевших, оставшихся в досягаемости башкортов — тысяча «острых носителей». Часть зарубили на месте, часть не перенесла перегона «к новому месту жительства». Сотни три стали двуногой живностью в юртах «свободолюбивых» хозяев.

В сентябре — мор у кичаков, к концу октября — в прибарахлившихся родах башкортов. Включая те, которые не мародёрничали: осень, время откочёвки на зимовья. Роды встречаются, торгуют, обмениваются. Мародёры продавали менее храбрым собратьям хабар, скот, полон.

«Резервуар и источник инфекции — человек». Эти «резервуары и источники», обрадованно купив их по дешёвке, «свободолюбы» растащили по своим стойбищам. Где новых челядинок ставили на обычные женские занятия. Включая приготовление пищи.

Чёрные тряпки — символ мора — поднялись и по ту сторону Волги.

По кыпчакам тиф ударил сразу по всей орде. Башкорты получили более растянутый процесс. И в более тяжёлое время: роды становятся на зимние кочевья, нужно делать запасы на зиму.

Как обычно в здешнем континентальном климате, вдруг резко похолодало. На промёрзшей до звона голой земле под ледяным ветром шуршала и звенела льдинками редкая щетина заиндевевшего ковыля. Потом легли снега.

Зима в Степи — всегда время смерти. Но когда у половины — понос, у другой — бред… Если днём никто не принесёт дров — к утру в юрте все покойники. И больные, и здоровые.

Здесь не Афины с мягким средиземноморским климатом. Не стотысячный город, вынужденно объединённый общей бедой. К заражённому кочевью никто не подойдёт. Всякие христианские глупости типа ухода за прокажёнными, омывания язвенных, пляски безногих и прозрение безглазых… мать Тереза, сёстры милосердия…

Здесь — родовая этика. Род — един. Он процветает — целиком. И вымирает — целиком. Главное правило — единство своих. Помогай своим. «Свои» — в становище твоего рода. Только. В соседнем — не свои. Разной степени этого «не».

При виде чёрного флага над юртами соседей, у нормального человека, после естественной тревоги, искреннего сочувствия, печали от утраты знакомцев, проскакивает такая… прагматичная мыслишка:

— Вымрут. Бедненькие. А майно останется. Скот разбредётся. Может, уже собирать их отары? В степи у источников ссор не будет, места стоянок опустеют… пастбища освободятся.

Ничего личного. Просто жизнь. В которой главное — еда. У которых главное было другое — потомства не оставили.

Хомнутые сапиенсом произошли от обезьян. Не от всяких, а конкретно от падальщиков. Произошли. Но процесс этот не завершён.

Эпидемия не пошла на север: буртасы и суваши рабов не покупают. Булгары в обычное время, может и купили бы, но из-за завинчивания налогового пресса, нынче и от своих избавляются. А вот на юг…

Волга вниз от Луки и все её притоки понесли возбудителей инфекции. А как иначе? Изолированный бетонный накопитель для фекалий возле каждой юрты, регулярно посыпаемый хлорной известью? О чём вы?

Палочка живёт в воде две недели, в почве — четыре. При этом смывается в воду. Которая — «Волга впадает в Каспийское море» — отправляется в Саксин. Где далеко не все имеют колодцы. Туда же идёт перепродажа рабов. Вместе с вещицами из вымерших половецких становищ.

В Саксине — мор.

Моя тамошняя команда не пострадала: Афоня усвоил, что воду надо кипятить, новых рабов ему не надо. В Саксине живёт около десятка «меньшинств» — разных «не-титульных» религиозных общин. Они сразу «закрылись». А вот по посадам ударило. Скученность населения, вода из реки, отсутствие канализации…

По счастью, пришла зима.

«Усатым палкам» не смертельно: выживают 60 дней во льду. Правда, не размножаются. Ждут весны.

Прошедшие осенью дожди, потом таяние снега, половодье — сделали то, что люди делать не умеют: канализация, смыв возбудителя. В Каспийской воде возбудитель дохнет.

Что общего между проводкой расшивы по Нижней Волге и брюшнотифозной палочкой в мочевом пузыре прачки? Ничего? — Это зависит от вас. От ваших знаний, соображения. Мир — един. Найди в нём связи, примени их. К своей пользе. Это — вечная задача. Не только в попадизме.

— Что-то, Точильщик, вид у тебя сильно довольный. Как у кошки, которая до крынки со сметаной добралась. Рассказывай.

— Тут дело такое… «Тифозная Мэри» сработала. Даже больше, чем мы предполагали. Двух зайчишек — одной стрелой. Трёх: кыпчаки на правом берегу, башкорты на левом, и в Саксине «козёл в халате» — копыта откинул. Новый, вроде, разумнее.

Точильщик довольный ушёл. Я почесал затылок. Как-то мне такое… Ну и ладно, весной синепарусный «Кон-Тики» пойдёт без проблем, ни слева, ни справа серьёзных сил не соберут. Степняки разбежались. Те, кто не вымер.

Проредили. Может, поумнеют?

Куда делась эта женщина, «Тифозная Мэри» — не знаю. Искали, спрашивали, не нашли. В таких катастрофах бесследно пропадают и знатные, вятшие люди. А уж кухонная, недавно взятая рабыня… Без родовых связей, друзей, соседей… Безымянный прах в Степи. Даже имени её никто вспомнить не мог.

Вернее всего умерла. Точно — не от брюшного тифа. Тут у неё прочнейшая защита — иммунитет. Но есть неизбежные спутники морового поветрия: голод и холод… От них иммунитетов нет. Ещё в конце зимы к ослабевшим становищам приходят из степи голодные волки… Выжившие в смертельной болезни не всегда радуются своей удаче.

* * *

У меня есть моё «хорошо». Например: защита от брюшного тифа. Меня, тебя, других. Это — прогресс. «Прогресс есть удаление от смертельных опасностей».

Я — удаляю. Людей. От смертельной опасности в форме брюшнотифозной палочки.

Для прогресса нужны ресурсы. Я не требую их от тебя, у меня — «всё есть». Из, например, торговли. От тебя ничего не надо. Только не мешай. Не мешай мне делать себе, тебе, твоим детям средство защиты от смерти в бреду «пятнистой горячки».

У тебя есть твоё «хорошо» — хабар, полон, бакшиш… шёлковая занавесочка, серебряные решты, шитый золотом халат… Ради своего «хорошо» ты мешаешь мне делать моё «хорошо». Твоя «свобода размахивать руками» закончилась у кончика моего носа. Но ты лезешь своими ручонками с саблей дальше, к моему горлу, в мой карман.

«Конфликт ценностей».

Так вот: тебя не будет. И не важно кто ты: «непокоренный» башкорт, «степной таракан» кыпчак или «чёрный клобук» огуз. Или ещё кто. Я иду своей дорогой. И убираю с неё помехи. Как торил пути на Руси Илья Муромец, строя мосты, выбивая разбойников, хоть бы и «соловьёв».

Я понимаю твою родовую честь, твоё племенное мышление. Я тебе никто. Не кулан, не журавль. Чужак, мусор. Я уважаю твоё мнение. И возвращаю его тебе. Ты — мусор. Тебя надо смести. Ничего личного, просто жизнь. И твоя смерть.

«Твоя» — не потому, что я лучше. Просто я могу принести тебе твою смерть, а ты мне — нет. Если бы ты мог — ты бы меня убил. Не смог.

У тебя был выбор. «Тройник исходов», «Каловая комбинаторика». Если бы ты понял — выбрал бы осознанно. Как Куджа. Ты — не понял. Твоё понимание — твоя забота. Не понял — помер.

Ты — ошибся. Ты шёл к этой ошибке всю свою жизнь. И жизни семи поколений твоих предков. Твои родители — добрые, милые, славные люди — учили тебя «правде». «Первобытному мышлению». Как учили их самих, как учили всех в твоём народе. Пели песни и эпосы, сказывали былины и сказки. Давали образцы для подражания и стереотипы поведения. В которых твой народ — всегда прав.

«Лемминги не могут ошибаться. Ибо их много».

Особенно — твои «лемминги», родные.

Тебя не научили думать самому. «Все — как один». «Мы — вместе».

Это — здорово, это — приятно. Когда твой бий, выражая волю народа, пошёл грабить трусливых купчишек на синепарусной лодеище, ты тоже пошёл. Со всеми. В восторге. Трепеща от предвкушения новых красивых вещей, великих подвигов, сопричастности к воинскому братству, к народному единению. Тебя не гнали, ты — сам. Добровольно. Стадно. С радостью.

Ты — не виноват. Тебя не научили. Думать.

Ничьё — твоё. Незащищаемое — твоё. У слабого, у чужака — отбери, твоё. А разве бывает иначе? Так поступали великие предки, об этом поют акыны, таково воля богов.

Ты, и сотни таких же, молодых, сильных, храбрых… отправились за подвигами, славой, богатством… Грабить. И повстречались с «усатыми палками».

Можно повторить плач Меркуцио из Вероны: «пошли на корм червям». Твоё мясо сгнило в земле, от тебя остался только костяк.

Жаль. Ты мог стать ете-ата нового рода, твои аллели могли умножиться в детях и внуках, стать частью генофонда твоего народа, человечества. Увы, все твои достоинства и таланты сгнили. Ты никому не стал предком. Просто потому, что тебя не научили думать. О себе. С тебя могло начаться новое шежере. Но ты остался в старом. В героическом, славном, древнем… В чумном могильнике.

«Родоначальник» потому так и называется, что, отринув прежний род, в котором он родился, создаёт, «начинает» свой, новый. Не ты.

Ты мешал. «Удалению от смертельных опасностей». Прощай. «Дальше — тишина».

* * *

Вечером заглянул к Маре, среди прочего спросил:

— Мара, у тебя ж новый микроскоп есть? Тут недалеко скотомогильник свежий. Пошли кого-нибудь из своих чумоведов. Подозреваю, там другая зараза. Покрупнее, спорами. И ядовитее. «Персидский огонь» (сибирская язва, антракс). Рот и ноздри держать закрытыми. Хоть и редко такое бывает, но смертельно. Карантин — 2–3 дня. Давай.

В ночном кошмаре привиделось посыпание патогенами полосы в Великой Степи. Вёрст в тридцать шириной. На пути татаро-монгольского нашествия. От Иртыша до Арала. Спрыгнуть с Тяньшаня на параплане с мешком на заднице. Летишь себе, а сзади белый порошок хвостом сыпется…

При потере четверти личного состава на марше монгольское войско…?

«Пришли мыши и погрызли колчаны».

Мда… решение. А по Иртышу вымрут многолюдные города кыпчаков, отмечаемые путешественниками ещё в 14 веке. И вообще все, кто пьёт воду из реки. Аж до Обской губы.

«Спалить дом, чтобы зажарить поросёнка» — старинная английская мудрость.

Там — не мой дом. Пока.

Слухи о моровом поветрии в Усть-Маломе вызвали панику у соседей. Чиновники эмира, воины, торговцы бежали на юг, за Каму. Булгарский князь из Ак-Кэрмен («Белая крепость») в устье Вятки удрал на другой берег. Опустевшая крепость была занята моим отрядом. Попытка прежних хозяев отбить городок окончилась неудачей, сам князь был ранен, вскоре умер.

Ожидался конфликт с Булгарией. Но покойник отказывался «выжиматься досуха» по воле эмира. Инцидент был преподнесён Абдуллой как моя, пусть и малая, помощь блистательнейшему в его трудах по установлению мира и порядка. Эмир был рад взвалить на меня заботу об умиротворении бунтующих северных племён: у него были серьёзные проблемы в центральных и южных областях.

— Отдать мои исконные владения?!

— Отдать? Зачем? Чисто в подержание. Пока не успокоиться и благоустроиться. А иначе… оттуда сюда полезут.

В Каму была пропущена моя флотилия из четырёх ушкуев, водомерки и «Кон-Тики». Которая доставила в «Белую крепость» ещё один воинский отряд, поселенцев, припасы.

«Демонстрация флага» оказалась полезной: бунтующие данники эмира сообразили, что могут защититься от гнева блистательнейшего и взыскания недоимок, джизьи и прочего, приняв моё подданство. «Сменить хозяина». Конечно, «Усть-Ветлужское соглашение» тоже требует «дай». Но оно ограничено по времени и, в нынешних условиях форсированного восстановления казны победоноснейшего, просто выгоднее. Лучше отдать «десятину во всём», чем «излишки всего».

Моё предложение было поддержано воинскими отрядами, блокадой реки, множеством интересных товаров. Включая лекарство от морового поветрия.

Лекарство? — Концентрат клюквенного сока с травами, по три капли на стакан кипячёной воды в день. Никому не вредит, но придаёт уверенности. Укрепляя лояльность к новым хозяевам этих мест.

Плацебо полезно и само по себе. Особенно — при наличии веры в могущество «Полуночного Колдуна». А тут и витамины есть.

Множество селений по Вятке, по её притокам, приняли мою волю, мой закон.

Огромная петля, образуемая Вяткой, дополняемая Чепцой и её притоками, вывела к истокам Камы. Мои изыскатели двинулись оттуда вниз, к нашей уже «Белой Крепости». Заглядывая по дороге в устья впадающих в Каму рек.

Есть такая речка — Вишера. По которой пойдёт (в РИ) Чердынская дорога. Путь в Сибирь через Чердынь русские получили после похода в 1472 году. Спустя 11 лет этой же дорогой ходили на Пелым князья Фёдор Курбский и Иван Салтык Травин.

Другая интересная речка чуть ниже — Чусовая. По ней (в РИ) шёл в Сибирь Ермак Тимофеевич.

Третий путь: Бабиновская дорога. 260 вёрст сухого тракта, основной путь (в РИ) в Сибирь два века. Сорок мужиков построили за два года.

Надо посмотреть.

Весной следующего года впервые полностью загруженный моими товарами «авианосный Кон-Тики» отравился в саксинский поход. Двадцать тысяч зеркальц! Десять тысяч коранов! Тридцать корчаг отбеливателя! Триста слонов керамических!

— Николай, зачем изображения слонов в мусульманские страны? Им же нельзя!

— Э, Воевода, давай ты будешь править, а я — торговать. Ха! Там такие мусульмане, что слонов с руками оторвут! Э-эх, нам бы ещё голых баб…

— Порнокерамика? «Купающаяся колхозница»… «Бедуинка и верблюд»… «Вдова с негром и обезьяном»… В «1001 ночи» есть похожий сюжет. Где наш иконописец-визажист-натюрмордник? Надо Горшене рассказать…

Кораблику не препятствовали. Ни туда, ни обратно. Некому. Степняки, испуганные гневом великой реки, убивавшей их «усатыми палками» прошлой осенью, разбежались или вымерли.

Жителям Саксина разбегаться было некуда. В городе были видны заваленные мусором пустыри на месте сгнивших или сгоревших прикопанных кибиток вымерших семей здешних булгар. Там уже ковырялись новосёлы.

Новый хан Саксина был моложе и разумнее предыдущего. Восхищённый красотой синепарусной расшивы, обрадованный скачком товарооборота и, соответственно, ростом платежей в казну персидских и кызылбашских купцов, он выдал Афоне освобождение от налогов на десять лет и право управления «Русским подворьем» — двумя улочками, где останавливались русские купцы, жили русские ремесленники и стояла православная церковка с кладбищем. Мой Афанасий Никитин принялся приводить это в порядок, серьёзно вкладываясь. В частности, выкупая русских и нерусских (марийских, мордовских, буртасских…) полонян на Прикаспийских землях. Их рассказы позволили, среди прочего, составить подробную лоцию Каспия.

Ничего нового, «сделать из дерьма конфетку». Нарвавшись на несчастие, на моровое поветрие, не бежать в испуге, как сделало большинство нормальных людей на Вятке, не вопить в страхе и ярости: «Уничтожить! Выжечь!», как рычала Марана, а смотреть, думать, делать. Защитить своих от «пятнистой горячки». Заставить научиться защищаться. И уполовинить врагов. Защищая своих от грабежей и убийств.

Понимание опасности бактериологического оружия, его неуправляемость, остужало и без того мой невеликий энтузиазм. Микробов накапливали, изучали. В сторону их уничтожения, лечения людей и животных. А вот боевое применение…

Через полтора года, стоя перед насмехающимися русскими князьями, я мог вполне уверенно говорить:

— Не можете решить дела Новогородские — сам сделаю. Будет город пуст, будут по улицам мертвяки лежать неубранные. Управлюсь. Без дружин ваших.

Брюшнотифозная палочка в водах Ильменя и Волхова была одним из возможных вариантов достижения заявленной цели.

А во Всеволжских землях шёл взыск. Тотальный. Суровый. За «пописать», за «мусор выкинуть», за «из речки попить». Нерях и грязнуль мне ненадобно. Не можешь чистоту держать — сдохни. Чтобы другие вокруг тебя, от глупости твоей не помирали.

Часть 107. «Не булатный нож режет мою…»

Глава 534

«Саксонский проект» идёт своим чередом, игры с «пятнистой горячкой» — своим. «Военный» цемент — сыпется, тотальная дезинфекция, с массовыми визгами и воплями — катится. И тут я влетаю в дела булатные.

Сам дурак. Стыдно.

Утешение типа: это ж все так думают! это ж образ былинный! — смягчает. Но не освобождает. От ответственности.

Потраченных зря времени, денег, труда человеческого — не возвернуть.

Войску нужно оружие. Хорошее. Лучшее. В разумных пределах.

Сперва оружие само к нам пришло: основа поселения в первый момент — ветераны Бряхимовского похода. Вооружённые, конечно. Что-то мы отбирали у лесовиков, битых и мирных. Из болотной руды выплавляли. Позже приплыла каменная руда из Серпейска. Поставили домну «на сквозняке» — над Окским обрывом. Варим чугун. Сообразили томасовский и мартеновский процессы. Пошли стали.

«Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается» — русская народная мудрость. Не исчерпывающая.

Не только — «не скоро», но и — «больно». Были обожжённые, были и, к стыду моему, умершие.

Параллельно с домной, мартеном, вагранками у нас развивалось и тигельное производство. Восходящее на Русской равнине к «дьяковской» культуре: смесь болотной руды и древесного угля запекали в горшочках на костре.

Балты, которые притащили это «блюдо» здешним угро-финам, ассимилировались следующей волной — славянами, а технология забыта. Тигли в «Святой Руси» используют в работе с цветными металлами, не с железом.

Наоборот, в Средней Азии сотни тиглей помещают в земляную печь одновременно. Выплавляют качественный оружейный металл. Я про это уже…

Я стремился дать воинам хорошие клинки. Какие? — Лучше булатного — меча нет! «Это ж все знают!». Со времён раннего Средневековья и до начала 20-го века лучшим клинковым оружием считались мечи и сабли, изготовленные из булата.

— Булат… О-о-о!

У всех закатываются глаза, текут слюни, выступает нервический пот… «влажные мечты» клинково-металлической ориентации.

«Меч булатный храброго тевтона,

Мастером немецким заострённый,

В рыцарской руке не дрогнешь ты…»

«Не дрогнешь». Ввиду отсутствия: делать булат в Европах так и не научились.

Булат — тигельная сталь. Значит, назад к «дьяковским», к «истокам и скрепам»: варить угольно-железистую грязь в горшочках. Но не просто, а особенно.

Обратили внимание: мечи — булатные, а шлемы, кольчуги, доспехи — нет? Меня это тоже не насторожило.

В РИ2 (в Реальной Истории Российской Империи) булат варил Аносов в 30-х годах 19 в. на Златоустовском заводе. Помещая по восемь тиглей в специально построенную печь, получал булаты сортов «хоросан» и «табан».

Я, имея кое-какое школьное представление о «русском булате» Аносова, нашёл пару мужичков, которые заявили, что они «в чёрном железе — хитрецы», дал им место, помощников, материалы, рассказал, что вспомнилось, и повелел: «исделать клинки булатные».

Я ж тут, типа, самый главный повелитель. Вот, повелеваю.

«Хитрецы» — вдохновились. И — принялись. Старательно и довольно успешно.

«Старательность» поддерживалась материально-техническим обеспечением. Что надо — всегда. Руды, уголь, подмастерья, печки, хлеб… В лес зимой мёрзлые стволы по метровому снегу выносить не гонял. С другой стороны конкуренция: число мастеров постепенно росло.

Мы смогли построить технологию, сходную с Аносовской. Очень капризный процесс. Одни тигли с фиксированным содержанием углерода в глиняной массе чего стоят. Температурный режим, особенности замазки крышек, подробности розлива, вариации ковки… Не говоря уже о самой смеси.

Смогли. Бились, бились и, наконец, добились. Производство мелкосерийное, за прошлый год — сотня клинков. В этом, поди, полторы будет. Крутится в этом деле с сотню трудников.

Это — тигельные стали. Спец. производство спец. изделий спец. назначения.

Одновременно во Всеволжске выросла и «умнеет» домна. Тоже режимное заведение: «горячее», свои тонкости. Продукция — ширпотреб.

Домна даёт всё. От чистого железа до чёрного чугуна. Смотря как выпускать и из какого места брать. Первая плавка с аварией это показала. Я про доменный процесс — уже и подробно…

Попробовали? Поняли? — Приводим к стандарту. К чугунам. Чугуний имеем? — Идём дальше.

Когда конверторы заработали — пошла сталь в промышленных объёмах. Не три процента, как в первой доменной плавке, а девяносто. Гожего, однородного, с предсказуемым качеством. Относительно, конечно. Но с прежним — не сравнить.

Булатники варят булаты, сталевары — стали, я — орг. тех. обеспечиваю. Все при деле, все довольны. Вояки рубят ворогов качественными палашами, по Руси «звон идёт»:

— У Зверя Лютого, слышь-ка, кажный гридень — с мечом булатным. А мечи-то не простые, заговорённые. Любого-всякого с однова удара напополам сечёт. Вот те хрест! А цена тому мечу — пол-царства. Одно слово — колдовство древне-древнючее. Из-за леса, из-за гор тайно краденное. Про меч-кладенец слышал? Во-от.

Всем хорошо и для самоуважения — достойное обоснование.

Увы, по мере накопления собственного средневекового опыта возникли у меня… м-м-м… подозрения.

* * *

Павел Петрович Аносов был влюблён в булаты. Воспитываемый в Петербургском Горном кадетском корпусе на пенсионный счёт Горного ведомства, он был поражён этими прекрасными клинками. На вопрос, каким образом удавалось древним мастерам изготавливать булатное оружие с узорами, преподаватели неизменно отвечали: «Секрет булата утерян!». Подросток мечтал разгадать эту тайну, думал по ночам, читая книги о рыцарях, вооружённых булатным оружием.

Вокруг говорили о войне, «двунадесять языков», ведомых безбожным корсиканцем, вторглись в милое Отечество, сожгли Первопрестольную. Он был слишком юн, чтобы служить в войске, но стремление помочь героям, защищавшим Родину, дать им сказочное оружие, жгло его.

Однажды среди ночи, взяв свечу, направился он в зал к витрине, где находились удивительные клинки. Долго смотрел на них и, опустившись в кресло, заснул. Проснулся от шума, поднятого служителем. Возле него стоял инспектор классов. Утром Аносову пришлось держать ответ перед директором корпуса А.Ф. Дерябиным. Тот был человеком рассудительным, уважал воспитанников, а инспектору сказал: «Мы не можем наказывать юношу. Он увлечен вопросом, разрешение которого сделало бы нашей стране честь».

Попав, по выпуску, двадцати лет отроду, на Златоустовские казённые заводы, он устремился к своей мечте, к созданию булатных клинков.

Понимаю восторг юноши. Красиво. А начиналось всё с вутца.

Каста индийских кузнецов слезла, как говорят, с Гималаев.

Это куда Шива пришёл наказать Вишну. А тот не совладал со своей яростью и обернулся птичкой-мутантом Гандаберундой. Ну, двухглавый орёл, это ж все знают! Из тех мест вышли предшественники почти всех одомашненных злаков и хитромудрые «черноголовые» шумеры, которые потопали в Месопотамию, где и строили, с тоски по прародине, висячие сады Семирамиды.

Кузнецы слезли много позже и так далеко не пошли. Остановились в Пенджабе, нашли пару месторождений железа. И принялись делать «хлебцы» из стали. Плоские лепёшки диаметром 12,5 см и толщиной 0,25 см. Вес около 1 кг. «Хлебец» разрубался пополам.

«Разрубание» — стандартный приём демонстрации качества слитка металла. Сходно рубят обжатые крицы из русских варниц нынешнего 12 в.

В 19 в. англичане вывозили из своей «жемчужины Британской империи» не только жемчуг и злато-серебро, но и вот такие «хлебцы». Один, например, попал к Фарадею. Тот нашёл в нём алюминий.

Искусством обработки стали индийцы владели в совершенстве.

«Никогда не будет народа, который лучше бы разбирался в отдельных видах мечей и в их названиях, чем жители Индии», — писал Бируни, видевший воочию производство стали и мечей. Особенно поразили его цветные мечи.

Отполированное железо индийцы натирали раскаленным порошком медного купороса, получая мечи различных цветов — зелёные, синие, белые и с узорами. Наибольшее впечатление произвёл на Бируни меч «маджли», на котором были изображены животные и деревья. Стоимость его равнялась цене лучшего слона. Если на мече изображались человеческие фигуры — оружие стоило ещё дороже.

Уточню: описанный Бируни способ (травление медным купоросом) используется не только дачниками против садовых вредителей, но и, в смеси с поваренной солью, для травления печатных плат в 21 веке. Медленнее, чем хлорное железо, но работает. В такой же технологии можно делать и «поддельные» булаты. Восхищался ли Бируни подделками или «истинными», у которых узор не только на поверхности — неизвестно.

Узоры — наглядная отличительная особенность булатных мечей. На одних булатах узоры видны невооружённым глазом сразу после полировки. На других они проявляются только после травления.

Аносов вполне понимал разницу между литым, «истинным» булатом и сварным, «дамаском». В дамаске узор повторяется как на обоях.

Описав пять типов узоров, по которым определяется качество клинка, он сформулировал своё ключевое утверждение: «истинный» булат есть смесь железа и углерода, особым образом структурированная. «И ничего больше».

«Бритва из хорошего булата, без ошибок приготовленного, выбреет по крайней мере вдвое больше бород, нежели лучшая английская…».«…это есть предел совершенства, который в стали не встречается».

Д.К.Чернов (1868 г.): «Самая лучшая сталь, которую когда-либо, где-либо делали, есть без сомнения булат».

«…только организация тигельного производства коренным образом улучшит качество стального оружия».

Забавно: и цель — производство «восточных булатов» для клинков российской армии, и принцип — «ничего, кроме железа и углерода», были изначально неверны.

«Восточные клинки» не только не отличались чистотой исходных материалов, но и специально легировались фосфором.

Ещё в Древнем Китае при выплавлении чугуна добавляли т. н. «черную землю», содержащую большое количество железистых фосфатов, снижая температуру плавления. Это хорошо для литья, но крайне вредно для расковки: слитки металла с фосфористыми или сернистыми легкоплавкими прослойками разваливаются при нагреве. Эта же примесь (или фосфор с медью) обеспечивает коррозийную устойчивость. И усиливает хладоломкость.

Коррозийная стойкость «перегруженного фосфором» железа видна в любимой туристами железной колонне Кутб-Минара.

Хладоломкость делает непригодными восточные булаты в нашем климате. О чём писал Бируни.

Ошибочность цели и принципа не помешали Аносову сделать множество важнейших открытий в металлургии. Одна только газовая цементация чего стоит.

«Литая сталь имеет преимущество перед выварною и цементною из тех же первых материалов полученных как по равномерному, так и более тесному или химическому соединению частей углерода с железом».

До Аносова считали, что для цементации железа необходим его непосредственный контакт с углеродсодержащим материалом. У Теофила (10 в.), например, рекомендовано засыпать в тигли вместе с железом перетёртые рога и копыта.

Вспоминали ли Ильф и Петров сочинение Теофила, выбирая название для фирмы Остапа Бендера — не знаю.

Аносов:

«Положив угля более, опасаться должно, что она (сталь) выйдет слишком твердою, а положив недостаточно, она будет трудно плавиться, особенно потому, что часть углерода улетучивается».

Аносов наполнил тигель железными обсечками без примеси угольного порошка, не покрывая его ни флюсом, ни крышкой, и, после расплавления шихты, получил чугун. Когда же накрыл тигель крышкою прежде, чем все железо расплавилось, то получил «удобно ковкий металл — литую сталь».

«… для получения литой стали плавиленный горшок с крышкою есть просто отпираемый ящик. Стоит только знать, когда его открыть, и когда закрыть. Цементование железа, находящегося в горшке, совершается точно также, как и в ящике с угольным порошком, токмо тем скорее, чем возвышеннее температура».

Чудотворец! Набить в горшок железо (углерода меньше 0.2 %), греть без крышки — чугун. Углерода в чугуне — 2.14 %. Греть с крышкой — литая сталь, углерода — 1.5 %.

Как варить щи из одной капусты. Накрыл крышкой — щи со свининой, не накрыл — с говядиной.

Так появился способ получения литой стали, который заключался «в сплавлении негодных к употреблению железных и стальных обсечков в глиняных горшках, при помощи возвышенной температуры воздушных печей».

Метод «переплава отходов».

В середине XIX века братья Мартены обратились к русскому правительству с ходатайством о выдаче пятилетней привилегии на производство литой стали в России. Им отказали: «литая сталь путем сплавления чугуна и железа производилась у нас на Урале в тиглях (работы Аносова и Обухова)».

Незначительное развитие при тигельном процессе окислительных реакций и отсутствие твердых восстановителей (марганец, алюминий), резко снижает степень загрязнения стали оксидами этих элементов. Оксиды в тигельной стали «самовосстанавливались» только кремнием из материала тигля. Это обеспечивает чистоту стали по неметаллическим включениям.

Напомню: тысячу лет в русском чёрном металле доля неметаллических включений постоянна: 1–2 %. Хоть в мечах гридней Владимира Святого, хоть в саблях гусар Александра Благословенного.

Аносов разбирает весь процесс, не только собственно плавку, но и предшествующие и последующие операции. Создаёт соразмерные с величиной тигля изложницы, применяет их предварительный прогрев и смазку салом.

Как со сковородкой, чтобы картошки пожарить.

«Каждая форма по граням составлена из двух бокованок, которые скреплялись обручем с клином. Формы предварительно прогреваются так, чтобы в них расплавилось сало, которым оне пред самою отливкою смазываются: отделяющиеся от горения сала газы предохраняют сталь от доступа воздуха».

«Сталь разливать медленно, так, чтобы струя не касалась боков формы».

По цвету струи стали, форме искр и поведению металла определяет содержание углерода в стали:

«Мягкая сталь при застывании увеличивается в объеме или вспучивается, средняя остаётся в том же положении, как вылита, а крепкая уменьшается в объеме».

В 1836-м завод выплавил 4600 пудов тигельной стали, впервые отлита стальная 35-пудовая пушка.

Аносов исключил процесс предварительной цементации, получил сталь непосредственно переплавом шихты в тигле.

Литая, нелегированная, углеродистая, инструментальная, тигельная… сталь.

Не булат.

Но шаг к мечте — сделан. Собрана коллекция булатных клинков разных азиатцев. Сформулировано еретическое (по тогдашнему общему мнению), ложное (по анализам 20–21 вв.) и гениальное (по научным результатам) утверждение: булат — особо чистая углеродистая сталь. Но углерода в ней много (1.5–2.0 %).

На самом деле в большинстве булатных клинков в разы больше, чем в обычных сталях, меди и фосфора.

«Исторические булаты индо-иранского региона (около 50 образцов) имели очень высокое содержание фосфора. При среднем содержание углерода около 1.5 %, содержание фосфора — в среднем 0.15 %, что в несколько раз больше его содержания в современных инструментальных сталях».

О подобном говорят и письменные источники.

Омар Хайям (11 век) в «Норуз-наме»: для получения булата приготовить смесь из 0.5 кг мягкого железа, столько же магнезии (сульфат магния), коралла и яри-медянки (соль меди). Расплавить в тигле. Добавить 250 г мелкой смеси из одной части руты, одной части чернильных орешков, одной части дубовых желудей, одной части перламутра и четырех частей шпанских мушек, после чего раздуть огонь, чтобы железо растворило эту смесь. Остудить и делать из сплава мечи.

Аль-Кинди (9 век): положить в каждый тигель по 2.2 кг лошадиных подков и гвоздей от них, по 33.5 г медной окалины, золотистого марказита (полисульфит железа) и мягкой магнезии. Тигли накрыть крышкой, поставить в печь и раздувать меха до тех пор, пока все не расплавится. Засыпать в расплав дробленную смесь из мироболаны (плоды индийского дерева Terminalia chebula), корок граната, соли теста (соды) и жемчужных раковин, каждого вида по 13,5 г. Раздувать огонь в горне «самым безжалостным образом».

Отмечу: в шихту добавляли серу на первой стадии в виде различных соединений для ускорения цементации. Последующая обработка расплава известковым флюсом из кораллов и перламутра обеспечивала раскисление металла, его дегазацию и некоторое очищение от громадных примесей серы — при одновременном легировании фосфором, содержащемся в ракушках и кораллах. Непременно присутствует медь.

Это — «арабский» булат, из железа.

В Индии иначе: из руды.

Аль-Бируни (10 век): самое дорогое оружие индусы ковали из металла, получаемого тигельной плавкой кристаллической буры и магнетитового красного песка Северной Индии.

Сесиль Риттер фон Шварц, директор англо-индийской металлургической компании, в 19-м веке изучал производство «вутца»: в тигель вместе с древесным углем и остеклованным флюсом засыпать смесь мелких частиц двух руд — три части магнитного железняка и две части бурого. Добавить листья растений — Convolvulus Lanriflora или Calotropis gigantea.

При разнице в «арабском» и «индийском» методах есть общее — много фосфора. В составе руд Северной Индии P_2O_5 — 0.42-0.66 %.

После тигельной плавки этих руд кремния и серы в металле практически не остаётся: соединяясь с оксидом кальция они переходят в шлак. А вот фосфор не удаляется, переходит в слиток.

Концентрация фосфора в светлых слоях булата, при среднем содержании 0.15 %, увеличивается почти в 3 раза, до 0.4 %. Эти участки при термомеханической обработке являются местом выделения карбидов. При среднем содержании углерода 1.5 %, его концентрация в светлых фосфорно-карбидных слоях доходит до 3–4 %. Там же и повышенное содержание серы — до 0.18 % при среднем 0.01 %, т. е. почти в 20 раз.

Сходно (легированием фосфором и медью) в 20 в. получают коррозиестойкие стали COR-TEN. Выдерживают температуры до -20 °C, в России (при -40 °C) разрушаются.

Это совершенно не похоже на «русский булат». Исследованный в 1841 г в лаборатории Горного института образец Аносовских клинков имеет фосфора 0.014 %.

Качество клинков европейцы связывали с однородностью. Аносов снова утверждает ересь: качество булатов определяется неоднородностью. И наглядно «тычет пальчиком»:

«Чем ярче и крупнее узор, тем больше неоднородность стали, тем выше качество клинка».

Обычно сталь выплавляли в тиглях и разливали в изложницы. Здесь она сравнительно быстро охлаждалась. Аносов меняет режим.

В «Журнале опытов»: плавка № 74 в форму не вылита, а охлаждена в тигле. После проковки слитка «на выполированном и вытравленном куске видны… в микроскоп узоры, подобные по расположению булатным».

Вывод: необходимое условие получения булата — медленное охлаждение тигля с готовой сталью.

Так образовывалось и находилось в некотором излишке соединение железа с углеродом — цементит, который не растворялся, как бывает в обычной стали, а оставался в железе как бы во взвешенном состоянии. Прослойки цементита обволакивались медленно стынущим мягким железом.

По Аносову, в древности булатную сталь могли получать только непосредственным восстановлением руды углеродом. Он и реализует, по сути, упрощение (нет двух разных руд, нет перламутра и листьев растений) «индийского способа». Изготовление стали из очень чистой магнитной железной руды.

«Успех в получении булатов не зависит ни от степени твердости растений, ни от количества их, но более от образа соединения углерода с железом».

Из полученной стали выкован нож, «оказавшийся весьма хорошим хоросаном».

«Смешивая железную руду с графитом, можно получить непосредственно из руд ковкий металл. Эти опыты заключают в себе открытие в металлургии железа».

«Открытию» — три-четыре тысячи лет. «Прямое восстановление железа» — суть сыродутного процесса, основы всей чёрной металлургии почти всю «эпоху железа». От хеттов до 14–16 веков в Европе. Тысячи лет, миллионы людей это делали. Но никто, кроме «гималайских кузнецов», не додумался получать так булаты. Второй, после «гималайских» — Аносов.

Все получают крицу — толстую лепёшку (в Европе — яйцо) пористого низкокачественного железа. Которую надо проковывать, выбивая из неё шлак, науглероживать, вымораживать…

В 21 веке «прямое восстановление» снова возвращается в индустрию. С природным газом и угольными электродами.

«Грунт булатов и цвет самих узоров означает степень чистоты железа и углерода; чем они темнее и блестящее и чем узоры белее, тем чище металл… в самих булатах углерод находится в различном состоянии… прямой указатель есть отлив… соединение собственно углерода с железом можно допустить токмо в булатах, имеющих золотистый отлив, как, например, в табане и хоросане древних, а в тех, которые отливают красноватым цветом, заключается в углероде посторонняя примесь, как, например, в кара-табане, наконец, в тех, которые не имеют отлива, углерод приближается к состоянию обыкновенного угля. Такие булаты… бывают хрупки, как, например, многие кара-хоросаны».

Аносов — инженер. Не уникальный мастер, следующий «тайным знаниям великих предков» или «божественному озарению». Систематический перебор возможных вариантов. Оценка не только технологической, но и экономической эффективности.

Воспроизведя и упростив «метод Гандаберунды», он предлагает 4 способа получения булата:

— сплавление железных руд с графитом, или восстановление и соединение железа с углеродом;

— сплавление железа при доступе углей;

— соединение железа предварительно с углеродом и восстановление его посредством закиси железа или с помощью продолжительного отжигания без доступа воздуха;

— сплавление железа непосредственно с графитом, или соединение его прямо с углеродом.

«Первый способ требует чистейших железных руд, не содержащих… никаких посторонних примесей, в особенности серы. Но подобные руды встречаются чрезвычайно редко, притом и потеря в графите весьма значительна, а успех в насыщении железа углеродом не всегда в зависимости от искусства. Руды, по малой относительной тяжести, занимают более объёма, нежели железо, и, заключая в себе металла около половины своего веса, уменьшают количество продукта при одной вместимости с железом до Ќ и даже до? при одних и тех же прочих расходах. Из этого видно, сколь сей способ дорогостоящ.

Трудность отыскать в совершенстве первые материалы, случайность соединения железа с углеродом в надлежащей пропорции и дороговизна соделывают сей способ не доступным для введения в большом виде. Но он знакомит и с способом древних и с причиной драгоценности совершенных азиатских булатов, ибо древние скорее могли попасть на способ простой, нежели сложный. Употребление тиглей столь же древне, как и известность золота: ничего не могло быть ближе для древних алхимиков, как испытание плавкой всех тел, похожих по наружному виду на металлы, и в этом случае для них ближе было испытывать графит, нежели для нас, привыкнувших думать, что он не плавится и может быть полезен токмо в тиглях и карандашах.

Второй способ не мог быть введен в употребление по затруднительной ковке при значительном содержании углерода, что происходит… от недостаточной чистоты кричного железа и от затруднения очистить оное совершенно с помощью железной закиси. Железо может быть улучшено способом, употребляемым в Японии и вообще в Азии, — продолжительным сохранением в воде или земле, а очищение угля едва ли будет столь совершенно, как в графите.

Третий способ введен уже в употребление, но как литая сталь для сохранения ковкости не может заключать много углерода, то она и составит особый разряд литых булатов, годных на выделку дешевых изделий: ибо пуд литого булата обходится около 10 рублей.

Четвёртый способ, как почитаемый мною удобнейшим и соответственнейшим при наименьших расходах, к получению настоящих булатов».

Аносов исследовал и зафиксировал в журнале десятки возможных вариаций плавки. Один только характер кристаллизации зависит от множества факторов: шероховатостей стенок тигля и изложницы, температуры металла, скорости охлаждения, состава, чистоты…

Рецепт 1:

«в тигель загрузить около 5 кг железа, засыпать смесью графита, железной окалины и флюса. Флюс — доломит в количестве не более 40 г на 1 кг железа. Тигель закрыть крышкой, поместить в печь, пустить дутье для достижения высокой температуры. В течение 3,5 часов металл плавится, покрывается тонким слоем шлака. Часть графита всплывает в шлак, потери графита зависят от продолжительности выдержки расплава. При увеличении её с 3,5 до 5,5 часов потери графита увеличивались от 100 до 400 г.

После окончания плавки тигель оставить в печи до полного остывания. Отбить крышку тигля, высыпать остатки графита, шлак разбить. Металл из тигля в форме буханки хлеба. При получении хороших булатов узоры отчетливо видны на поверхности слитка, а также на шлаке».

Рецепт 2:

«В России изготовлением булатов занимался (с 1828-37) на Златоустовском заводе горный инженер полковник Аносов, которому, после 9-летнего настойчивого труда, удалось достигнуть получения настоящих булатов; доказательством чему служит приготовленный им клинок каратабан для Е. И. В. великого князя Михаила Павловича. Клинок этот сделан из следующих материалов: тагильского железа 12 ф., графита английского 1 ф., окалины 24 з., доломита 24 з.; плавка велась в тигле и продолжалась 5 ч. 30 м. Из той же массы г. Аносов получил булат, по узору хорасан, с темным грунтом и золотистым отливом. Металл в ковке был мягок, тянулся холодный в полосу без плен, причем от ударов молота нагревался. Все опыты г. Аносова над сплавами железа с алюминием, марганцем, хромом, вольфрамом, серебром, золотом и платиною булат не давали вовсе».

В 1830 г. появилась возможность делать клинки из литой стали мягкой, средней и крепкой твёрдости. Первая шла преимущественно на изготовление оружия, остальные — «на дело как слесарного и столярного инструментов, на наварку горных инструментов и топоров».

Ковка отливок, из-за прослоек хрупкого цементита, должна производиться крайне осторожно, ударами лёгкого молота, с многократным нагреванием до критической температуры («красное каление»). Если нагреть сильнее, булат потеряет основные свойства и характерный рисунок.

«Европейские кузнецы, кажется, вообще менее знакомы с переменой свойств стали при ковке, нежели азиатские: ибо не имеют в виду ясных признаков её изменения, но когда начнут обрабатывать булат, то скоро поймут недостатки своих прежних знаний в этом деле… потеря узоров во время ковки есть порча металла, составляющая вину кузнеца».

«Процесс изготовления булата отличается трудоемкостью, длительностью и требует высокого искусства».

«Высокое искусство» хорошо в ювелирке, в боевом оружие важна эффективность. Жизнь бойца зависит от прочности и остроты клинка, а не от узоров на нём. Узоры — индикатор качества, достигнутого в рамках конкретной технологии. Косвенный индикатор.

Красивая легенда. Сирота, выучившийся на казённые деньги. Талантом, трудом и упорством «сделавший себя».

«Обучился с успехами, отличными: геогнозии, технологии, пробирному искусству, астрономии, горной механике, металлургии, горному искусству, ориктогнозии, физике, политэкономии, Естественному, Римскому и Уголовному правам; весьма хорошими: алгебре, геометрии, приложению алгебры к геометрии, дифференциальным и интегральным исчислениям, всеобщей и российской географии, всеобщей и российской истории, риторике, логике, российским сочинениям, поэзии, минералогии, бухгалтерии и черчению планов; хорошими: химии, архитектуре, французскому языку и начальным основаниям латинского языка; изрядными: немецкому языку. Также обучался рисованию, танцеванию и фехтованию».

Сам, без «волосатой лапы», начав службу с практиканта, дослужился до статского генерала, упорной и неустанной работой совершил множество открытий, утёр нос англичанам и открыл тысячелетнюю тайну легендарного оружия. Но никому про тот секрет не сказал, а унёс с собой в могилу.

Его открытия, вроде газовой цементации, основ легирования, использования микроскопа или замена ртутного золочения гальваническим… не доходят до понимания широкой публики. И возникает прекрасная сказка. Вызывание эмоций, а не сообщение технико-экономических характеристик. Когда же появляются объективные данные, противоречащие образу — недоумение и возмущение.

«… для проверки верности легендарных сведений… проф. Жокке (Zschokke) в 1924 году провел исследования нескольких старинных восточных булатных сабель…

… помимо определения хим. состава провел измерения некоторых прочностных характеристик металла сабель — твердости, работы изгиба и сопротивления изгибу… по этим показателям восточный булат в 2–5 раз уступал аналогичным свойствам литой стали его времени, хотя именно упругие свойства булатных сабель легендами преподносились как непревзойденные».

Детская мечта — восстановить секрет изготовления древних булатов — оказалась:

а) не достигнутой: древний и русский булат — разные;

б) не нужной: древний булат на Руси разваливается;

в) устаревший: найдены новые, более дешёвые и быстрые, методы получения качественной стали.

Два «еретических» утверждения:

а) качество клинка — в его неоднородности;

б) в древнем булате — только железо и углерод;

оказались ложными.

И это — неважно. Важен не результат, а путь к нему. Мелочи, вроде использования микроскопа в металлургии.

Глава 535

Мечту о получении «русского булата» Аносов осуществил в 1833 г., о чем сделал запись в журнале. Плавки продолжали до 1838 г. Создано несколько десятков клинков, но такое оружие не может стать массовым.

«Он увлечен вопросом, разрешение которого сделало бы нашей стране честь» — «технологический» вопрос решён. Не «оружейный», не тот, за который инженеры в Златоусте получают жалование. Вооружить «русским булатом» полки кавалерии невозможно.

Аносов продолжает работы в металлургии, получает награды за выпуск качественных отечественных кос, выплавляет золото из песков… и сворачивает работы с булатом. Два помощника: инженер Обухов и мастер Швецов, продолжают его дело. Продолжают называть свою продукцию «булатом». Но делают совсем другое.

«…признаки, которые характеризуют классическую булатную сталь. Во-первых, — это углеродистая сталь (нелегированная). Во-вторых, — это заэвтектоидная сталь: обычно в булатных клинках содержится от 1.1 до 1.8 % С. В-третьих, на поверхности булата при травлении выявляется узор, появление которого связано с низкотемпературной ковкой слитка с развитой дендритной ликвацией, сформировавшейся при замедленной кристаллизации высокоуглеродистой стали… в настоящем булате узор сформирован из множества карбидных частиц, образующих светлую узорчатую карбидную сетку, и темного перлитного, трооститного или мартенситного фона…

Исследован химический состав, структура и твердость образцов металла, принадлежащего аносовскому булатному клинку (1841 г.), булатному клинку Обухова (1859 г.) и булатной заготовке из тигельной стали Швецова.

Булат Аносова обладает всеми признаками классической булатной стали: заэвтектоидная, углеродистая сталь, структура булата сформирована из цепочек карбидов на фоне троостита. На поверхности клинка выявлен полосчатый узор.

Клинок Обухова не может быть отнесен к классическому булату. На поверхности клинка узор отсутствует, несмотря на то, что использована заэвтектоидная сталь. Структура клинка не соответствует структуре классической булатной стали — бейнит с многочисленными цементитными частицами.

Образец Швецова нельзя считать булатом, поскольку он изготовлен из легированной марганцем и вольфрамом заэвтектоидной стали. Узор на поверхности металла сформирован из развитой дендритной структуры слитка при его ковке. Структура такого узора отличается от классического булатного узора, поскольку последний формируется за счет особого расположения множества карбидных частиц на перлитном или другом фоне, полученном при термообработке».

«Булат» продолжал делать в Златоусте инженер-металлург Павел Обухов. От него — Обуховский завод. Там, впервые в России, начали работать конверторы и мартеновские печи.

«Русский булат» отставлен ближайшим учеником в пользу передельной стали.

Швецов, мастер-самородок, непосредственный исполнитель множества плавок, руками и глазами которого делались «русские булаты» при Аносове, скрытный, недоверчивый, старательно хранит секреты своего бывшего начальника, делает, по этим «тайным рецептам», единичные экземпляры «настоящего булата».

Это — не булат. Булат отставлен практическим мастером в пользу легированных сталей.

Один из рецептов Швецова:

«Наилучшие свойства булата достигались при плавке шихты из 1,5 фунта кричного железа, 0,25 фунта зеркального чугуна, 1,5 золотников синеродистого калия и 0,5 золотника марганцовистого чугуна».

Совсем не Аносовское: «Железо, углерод и ничего более».

Как я уже докладывал, во Всеволжске идут два процесса.

Тигельное производства «русского булата». Медленное, дорогое, с огромным уровнем брака, с какими-то глупыми заморочками мастеров типа:

— А вот я знаю! Каким салом изложницу смазывать. Но тебе не скажу!

Не мне «не скажу», мне оно и нафиг не нужно — своему же собрату-металлургу. И плевать, что тот «собрат» — «от горшка два вершка», «молоко на губах не обсохло». Паренька прислали учиться — учи. А не гоняй свои портянки стирать.

Сходно с историей моих горшечного и кожевенного производств. Типично для «святорусских», вообще — средневековых, ремесленников. Как я за подобное Горшеню в Пердуновке взувал… Он-то понял, а эти…

«От прадеда к деду», «из уст в уста», фамильные секреты, династии мастеров… При том, что «секреты», по большей части, сами только здесь узнали. Узнали и затихарились. Как Швецов у Аносова.

Моя ошибка. Я быстро выдал мужичкам, назвавшимся и выглядевшим мастерами, то, что вспомнилось по «русскому булату». Надо же дело делать, быстрей-быстрей! Подталкивал, обеспечивал, организовывал. Но, памятуя о вариативности процесса, в подробности не лез. Их там, прошу прощения за мой металлургический, «до хрена». И дальше. У меня нет нескольких лет жизни, чтобы в этом… досконально разбираться.

Прокуй, на которого я традиционно сваливаю железячные дела, пособачился с булатниками и стал их игнорировать. Нагибать его? — Он и так из кузни не вылезает.

Мастера секретничали друг от друга, но когда Терентий, по моему приказу, взялся наводить порядок, то явили приступ «пролетарской солидарности». А такого умного, как Горшеня в гончарах, или смелого, как Кислоквас в кожемяках… не просматривалось.

«Или делать, или не браться. Только не надо пытаться пытаться».

Зачистить булатников «наголо»… не вытанцовывалось.

Моё занудство захлёбывалось в других задачах. А булатоварение? — Оно ж функционирует. Продукт делают, особо сильно на себя одеяло не тянут. Путь живут и работают. Хоть и не так, как я считаю правильным.

С другой стороны — команда Прокуя. Который то визжит, то плачет. То от радости, то наоборот. Металлург-истерик. Не часто, но бывает.

Там примерно такая же по численности толпа в сотню голов. Но эти мозги не пришипились по углам по-партизански, «знаю, но не скажу», как булатники, а, подобно железу в доменной печке, непрерывно побулькивают и разбрызгивают. И последовательно, хотя и спонтанно скачкообразно, улучшают свою продукцию.

Мне железо нафиг не надо.

Ме-е-едленно.

Вы не ослышались.

Мне железо нафиг не надо.

Это не бзик свихнувшегося недопрогресснутого попандопулы. Это — понимание разницы между целями и инструментами для их достижения. Цели — первичны. От них и пляшем.

Мне нужны изделия из железа. Конкретные. С заданными параметрами, с оптимумом по «цена/качество». Прокуй бьётся головой об поставленную задачу: электрогенератор с паротурбинным приводом. Одновременно запускает новый прокатный стан и новый мощный паровой молот на речке Халезеве, вёрст за пятнадцать от Всеволжска. Подмастерья его, «взбесившиеся недоросли по железу», подобно Аносову, придумывают всякие еретические разности, «дядька» Прокуя из черниговских беженцев, которого я как-то на Десне подобрал, юнцов обуздывает. Почти без подзатыльников. Заставляя выдавать «на гора» косы, топоры, ножи, серпы, лопаты, гвозди и пр. с др. Попутно делая качественные микрометры, изготавливая длинные стержни с винтовой нарезкой для масличных прессов, типографских станков, суппорты и комплекты сменных зубчатых колёс для токарных, строгальных и фрезерных, болты и гайки, блоки и шестерёнки, вытягивают баллоны, куют корнедёры и якоря, тянут профили… В нужном количестве, приемлемого качества.

Да, эти «выдумщики» завалили три вагранки и «убили» первый мартен. Да, у них ещё раз прогорела домна, по счастью — без жертв. Было двое обожжённых после устройства «дутья с подогревом». Не зря — качество результата растёт.

Я к железячникам особенно не лезу, просто как-то на «хоз. активе» заботами поделился:

— Общественно-политическая обстановка… Специфика текущего момента… Подумываю увеличить войско. В разы. Во избежание. А вооружать чем? Прекрасные клинки делают. Но — медленно. Вот, к примеру, тысячу воинов. Желающие-то есть. Артёмий за год пристойно выучит. А вооружать? Дубьём? Вы бы подумали…

Спектр реакций подчинённых при виде глубоко озабоченного начальника…

Булатные мастера из ленивых загрустили:

— Вот же жь… Теперь Воевода за горло возьмёт… ни вздохнуть, ни…

Те же, но из «карьеристов», обрадовались:

— Народу на булатах добавит, буду ходить и только пальчиком тыкать… шапку сменю на бобровую… вторую бабу в дом возьму… хоромы дадут со светлицею…

Для меня диалектика — воздух. Я ею дышу. К чему это? — А к тому, что нормальный руководитель рассуждает линейно: есть проблема — дать ресурсов. Не помогло? — Добавить.

Разумный, общепринятый подход. Понимаю, использую. Но постоянно маячит по краю сознания вопросец: а нельзя ли это всё как-то иначе… уелбантурить? Вывернуть наизнанку, заглянуть с другой стороны… «качественный скачок» скакануть.

Математики говорят: «ещё раз и лучше».

«Лучше». Не — «больше».

Надо больше клинков? — Надо больше печек, тиглей, булатных мастеров. «Это ж все знают!».

Мне такое…? — Ну да… типа… конечно… иначе как же жь?

Не нравится.

Сначала эмоциональная оценка. «Хрень корявая». По моему чувству, неоднократно проверенному на практике, хороший тех. процесс не менее эстетичен, чем картина или скульптура.

Позже эмоция подтверждается и обосновывается. Фактами и суждениями.

Умножение тигельного производства возможно. При масштабировании системы потребуется ужесточение дисциплины. Иначе — нестыковки и непонятки. А народец… со своими вариациями, преференциями и тайнами… Не индустриальные рабочие — ремесленники. «Куркуль без мотора». Насквозь «само»: самодостаточные, самоуважаемые, самолюбивые, самозасекретнутые и самодемократнутые. Гаркнуть на них… можно. Потом пойдёт брак и саботаж.

Чёт вы, дяденьки, хренью занимаетесь. Всё, что вы делаете, я могу сделать и сам. Но у меня нет десятилетия, как у Аносова. А глядеть как вы гонором напыживаетесь да «права качаете»…

Нарвётесь. На диалектику. С выподвывертом.

Нарвались. Что радует: практически без моего участия. «Система повзрослела» — способна «заелдыривать и уелбантуривать» без непрерывных пинков со стороны «супер-разума» в моём лице.

Кайф, коллеги! Предполагаю, что сходные эмоции ощущал ГБ, разбирая «дело о воровстве яблок» в Райском саду: «Ура! Заработало!».

Закономерное развитие ситуации в моём нежёстко стратифицированном социуме, не имеющем наследственно-сословно-профессионально-родовой структуры. Ну, и пары моих, чисто проходных реплик. Типа:

— Так возьми и попробуй!

— А если…

— Если будет толк — за что ж наказывать?

Ребятишки-сталевары остались в затылках чесать. А я дальше бегом побежал. Тянуть свою воеводскую лямку.

Булатники — из самых уважаемых железячников. Чем процесс непонятнее, тем мастер круче. Отчего ему почёт и придыхание.

«Наш кузнец — булатник справный:

Силе — мастерство подстать!

Все девчата к нему ходят,

Чтоб за молот подержать…»

Сталевары — молодёжь. Пролетарии. Им средневеково-цеховые нормы поведения… не в радость. Они «и сами с усами». Усов почти ни у кого нет, но задора — выше крыши. Какому-то «брату-кузнецу» первым кланяться? С чего это?

Пожилой мастер плюнул бы:

— Суетня, толкотня, обиды… на хлеб с маслом хватает и ладно. Чего гонор-то тешить?

Молодых заедает. «Да я…! Да мы…! И могём, и могем!».

У моих молодых, кроме гонора, есть чуток соображалки. Доступ к технологиям, оборудованию, уже кое-какое мастерство. Реализовали «дитячий гонор» в виде изделия. Отковали полосу стальную, пошли к оружейникам:

— А вот можно из этого меч сделать?

* * *

Вопрос глупый — можно. Их и делают. Романский меч, в отличие от каролингского — стальной. Сталь сварена из качественной каменной руды. Пару брендов я уже…

Кроме брендов, есть подробности. Пока у меча был железный широкий дол с наварными стальными лезвиями, клеймо мастера вваривалось в основание дола стальной проволокой: наглядное доказательство квалификации изготовителя. Как пошли сплошь стальные — клейма либо нет, либо гравировка, либо проволока не стальная, а цветного металла.

Сменился материал клинка — сменились его габариты, изменился набор приёмов, появился укол, фехтование разнообразилось, школы разные образуются, рукоять следует изменению хвата, баланс двигается, меняются доспехи…

Материально-техническое обеспечение военного дела. Прогрессирует медленно. И по сю пору большинство мечей — железные, не стальные. «Славный дедов меч» — признак родовитости. Так Боголюбский таскает полуторавековой меч св. Бориса.

У моих бойцов не только славных дедов с мечами — даже отцы не у всех известны. Тормоза в форме сословно-оружейной наследственности нету — можно дать лучшее, грустить не будут.

* * *

Ребята не пошли ко мне, помятуя о прошлых своих «шалостях», об «убитом» мартене, а решили сперва провести натурные испытания.

Оружейники, по их просьбе, делают из той полосы стандартные палаш и нож, ставят рукояти, точат. И «искатели приключений на сталелитейном поприще» идут с железками к Артемию.

— А вот бы сравнить. Ваши клинки и наши новые. А, дядя Артёмий?

«Дядя Артёмий» — безоговорочный авторитет в оружейном деле.

Он не делает оружие — он его применяет. Ему, ещё больше чем мне, не важно — как и из чего сделан меч. Ему важно: срубит ли он вражью голову. В широком смысле этих слов. И вот в этом смысле — он самый главный оружиевед.

Артёмию, чисто из-за «срубит ли?», интересны все подробности. Кто, как, где, из чего, по какому поводу, в каком режиме… сделал. И как сделанное сработало. Этих подробностей он знает больше не только любого мечника, но и, как я убедился в Пердуновке на примере баллады о создании немецким кузнецом меча из гусиного помёта, побольше множества акынов, бардов и кузнецов с оружейниками.

Насчёт оружия даже с Чарджи могут быть сомнения. Если Артёмий сказал — истина.

Мой отчим Аким Рябина, уж на что скандальный вояка, да не простой, а «славный сотник храбрых смоленских стрелков», но и он не пытался Артемию «мозги вправлять». Чарджи, Салман, Любим… очень вежливо поинтересуются мнением. И обязательно учтут. Правда, и наоборот: насчёт «левым флангом заходи, правым флангом окружай» и прочей тактики, Артёмий… выскажется. Если спросят. Исключительно в сослагательном наклонении.

* * *

Эстетическое удовольствие наблюдать беседы моих «полководцев». Ни резких слов, ни резких эмоций. Никаких: «бред!», «котелок с дерьмом!», «моча шелудивой кобылицы!»… Избави боже! В этом кругу — «за базар ответишь». У них в руках профессиональное оружие и личный навык его использования. Убивать. И быть убиваемым.

Бандиты. Головорезы. Душегубы. Герои. Славные витязи «Земли Русской».

Точнее, поскольку Всеволжск Не-Русь — «Земли не-Русской».

Поразительно: почти вся планета — пустое место. Не по критерию «мегаполис», а по самому примитивному сельскому хозяйству. Свободных земель… хоть ешь. Но люди толпятся, давятся, режутся. Не за «жизненное пространство», а за чужое «добро». Сами-то, видать, добра понаделать не годны.

«В чужих руках и хрен больше» — русское народное наблюдение.

Приходится соответствовать. Профессиональные расчленители, протыкатели и зарезатели — в ближайших товарищах. Кстати, толковые мужики. Не толковые… как и положено бандитам, «живут ярко, но недолго».

* * *

Выученики Артёмия сразу «на дыбы»:

— Фигня! Мусор! Идите косы смердячие делайте! В руку взять стыдно!

Они правы. Булат красив. Крупный узор, полосчатый, сетчатый или коленчатый, белый, отчётливо выделяющийся на чёрном фоне, с золотистым отливом. Смотришь — не насмотришься!

А тут просто однородная полоса. Железяка эз из. Скучная. Примитивненькая.

Настоящий воин мечу своему кланяется, на рукоять его молится, песни ему поёт, наглаживает-умащивает ласковее милой жёнушки, по имени величает.

Меч нарекался в таинстве крещенья.

Их имена «Отклер» и «Дюрандаль».

Сверкают, как удар.

И в описях оружья

К иным прибавлено рукой писца:

«Он — фея».

А это… Не благородно, не гонорово. Дух не возвышает. Голая суть без маскировки.

Суть — орудие убийства.

Так бы юные вояки юных сталеваров и запинали. Из эстетических соображений.

Артёмий к «общему мнению» всегда внимателен. Вдруг с такими же придурками придётся в бою схватиться? Внимательность не означает согласия. У него хватило упрямства и любопытства. Подняться на больные ноги, пройти десяток шагов и рубануть по сетке из пеньковых верёвок.

Осмотрел сетку, клинок, подумал и сказал в толпу трепещущих от ожидания юношеских лиц:

— Надо проверить.

Вояки возмутились громко:

— Да что б нам…! унылое барахло…! узора нет! Биться им — как тупой палкой!

Артёмий послушал. Ещё подумал. Над громко выраженным «общим мнением». Пробурчал под нос:

— Распустил. Думать не хотят. Сегодня глупый — завтра мёртвый.

Покрутил в голове возможности интенсификации пед. процесса. Скомандовал:

— Тащи верёвку. Пеньковую. Крепкую.

— З-зачем? В-вешать?!

— Не. Резать.

Позвал десяток баб из свежих мордовок, дал им в руки верёвку и испытываемые клинки, велел:

— Режьте.

Бабы в жизни никогда длинноклинкового оружия в руках не держали. Русского языка… десяток слов. Почему вся эта молодёжь вокруг криком кричит и за грудки друг друга хватает — не только не понимают, даже и подумать не могут. Абсолютно не аффилированные тестеры.

Начали резать. Моими «русского булата», привозных десяток притащили. И «скучными» клинками сталеваров.

Покрошили бухту пенькового каната в кусочки. Потом ещё сгоняли. За другой бухтой: народу результаты не нравятся, требуют повторить. Получили «итого» — сводную таблицу. Одни зрители пребывают в злобе и унынии, другие хихикают от радости. Хихикающие — весьма в меньшинстве.

* * *

Режущая способность булатных клинков, длительность сохранения ими остроты в ходе применения, в 3–5 раз хуже, чем у нелегированной инструментальной стали.

Ме-е-едленно.

Булат хуже.

В разы.

Перефразируя Аносова: булатная бритва выбреет в три раза меньше бород, чем хорошая стальная.

У сталеваров получилось что-то типа У12 (У — углеродистая, 12 — 1.2 % углерода).

«Провал „восточных клинков“ в испытании можно объяснить химическим составом булата вкупе с его резкой карбидной неоднородностью. Большая примесь фосфора, в сочетании с высоким содержанием углерода, сильно охрупчивает сталь, снижая ее вязкость и пластичность. При силовом резе тонкое завершение режущей кромки в местах выхода на неё карбидных слоёв интенсивно изнашивается в результате микроскалываний и выкрашивания лезвия, в то время как близкая к булату по содержанию углерода, но чистая по фосфору сталь устойчива к такому износу и затупляется от истирания».

«У одного „восточного“ ножа из проверяемых твёрдость режущей кромки — 60 HRC, закалена с применением жёстких режимов. Высокая твёрдость и утолщённое („бронебойное“) остриё — боевое оружие. Именно этот нож дал на нашем толстом канате в 10 раз хуже результат, чем стальной. Жёсткая закалка в максимальной степени понизила вязкость и пластичность металла.

При невысоком же усилии реза, когда ускоренный износ от микровыкрашивания заменяется чисто абразивным снашиванием металла от трения о разделяемый материал, ведущую роль в потере остроты играет лишь пониженная по сравнению со сталью твёрдость булатного клинка».

«По результатам проведённых испытаний можно сделать вывод о весьма низких практических свойствах металла булатных клинков».

Блин-блин-блин…! Я ж так верил! Я ж столько человеческого труда в это производство вбил! Времени сколько потрачено! Недодумал. Лопухнулся. Осёл! Плешивый и бестолковый.

Аналогично — «русский булат». «Чистый по фосфору». Что позволяет уточнить «объясняющее предположение»: неоднородность, образуемая карбидными слоями, выраженная в узорах, к которым так стремился Аносов, там, где эти слои выходят на лезвие, приводит к микровыкрашиванию.

«…в настоящем булате узор сформирован из множества карбидных частиц, образующих светлую узорчатую карбидную сетку».

Логика: булат — узор — цепочки карбидных микрозон — крошение.

Легирование фосфором есть один из возможных приёмов формирования «узорчатой карбидной сетки». Другая технология (у Амосова) другим путём приводит к сходному результату — те же узоры. Они и крошатся.

Клинок стремительно теряет остроту. Железному лому или каролингскому мечу — невелика разница. Для меня критично.

Для меня и Артемия первично — как клинок работает. Как его сделали — интересно, но вторично. Важны «пользовательские свойства». Их несколько.

Вес, длина, изгиб — геометрия.

Упругость: «булатный клинок можно согнуть вокруг талии молодой женщины!». — А нужно? Дождевого червяка в землю забивать не пробовали?

Твёрдость. Твёрдость булатных клинков 25–45 HRC. Может разрубить свободно падающий шёлковый платок. При встрече с другой железякой… микро-повыкрошится или завьётся, как «вокруг пояса красавицы».

Для сравнения. Новгородский нож 12 века. Нижняя часть клинка (само лезвие) — 54 HRC. Аносовская сабля — 45–46 HRC. Для стали У12 твёрдость после отжига по ГОСТу — 47 HRC.

Древним новгородским ножом булатную саблю можно как палку строгать?

Забавно: у того ножика над лезвием мягкий железный дол. А вот спинка — стальная, с 37 HRC. Тем ножиком кольчугу железную и резали, и насквозь протыкали?

* * *

— Ну, что скажите, господа витязи? Храбрецы, герои и защитники православного народа? Чем резаться будем?

— Булат же красивше!

— Верно. Тебе на ту красоту любоваться да перед девками красоваться? Или: клинок вражьей кровушкой умыть, свою головушку сохранить?

Молчат. Хорошие ребята. Будет нужда — умрут беззаветно. А моя забота, чтобы этого «умрут» подольше не случилось.

— А вот гибкость у булатов…

— А она тебе надо? 1:26 — и довольно.

Показатель — из инструкции по военной приёмке конца 19 в. Армейский нож, длиной 13 дюймов, горизонтально зажатый в тисках на высоте 1/2 дюйма над столом, должен, под нажимом, отклонятся до поверхности стола.

Итого.

Твёрдость у булатных клинков, даже в образцах типа «сабли Аносова», меньше чем у лезвия обычного новгородского ножа моей нынешней современности, хуже ГОСТированной стали. Гибкости, что ножу, что палашу — достаточно. А вот рез у булатов хуже. В 2-10 раз.

Существенно. Для навязываемой мною фехтовальной школы.

* * *

Фехтование, в смысле: как махать железякой — вечная тема. Реально вечная, как бы не с питекантропов.

Ещё не было ни длинноклинкового, ни вообще железа, а различные типы уже были. Каменным топором — рубили, копьём (палкой с обожжённым концом) — кололи. Главное — не перепутать.

Сходив неудачно на охоту на северного оленя в районе нынешней Варшавы, носители Свидерской культуры уныло выслушивали выговор там-тогдашнего вождя:

— Вы…! М-мать богов!.. Я же говорил: колоть! А эти придурки…! Понаделали себе топоров! Нет, чтобы с нашими, добрыми, исконно-посконными копьями… Идиоты! С топорами! На оленя! Пшли вон! В тундру! Рубить! Ягель!

Примерно так же кричал Наполеон своим кирасирам при Ваграме:

— Колоть! Только колоть!

Шли тысячелетия, каменные топоры и наконечники сменились бронзовыми, потом железными, а извечный вопрос «Колоть или рубить?» так и оставался нерешенным.

Понятно, что мамонта, например, лучше колоть. Ещё лучше — издалека. А потом рубить. Пока он ещё тёпленький.

Опыт реконструкторов показывает, что две равные пешие толпы молодых, физически здоровых и профессионально неподготовленных людей, вооружённых одна — мечами, другая — копьями, дают, при столкновении, результаты, слабо зависящие от вооружения.

Ме-е-едленно.

Оружие не даёт победы.

Одиночный мечник в поединке с одиночным копейщиком, при наличии свободного пространства типа «лесная лужайка», проигрывает всегда.

Тот же мечник, вооружённый длинным мечом или мечом и щитом, проигрывает две трети схваток.

А вот при атаке толпой мечников на толпу копейщиков, мечники всегда выигрывают. Вне зависимости от оснащения копейщиков щитами или рядности их построения.

Полная победа «укола» в первом случае есть следствие большей длины копья по сравнению с мечом. Его полное поражение в последнем — следствие того же.

Атака мечников взламывает строй копейщиков или приводит к охвату флангов. Строй рассыпается, бой переходит на короткие дистанции, длина копья из достоинства превращается в недостаток. «Порубка» побеждает «поколку».

В истории это демонстрировали римляне, громя разные фаланги. Наоборот, едва копейщики получали достаточную выучку в части «держать строй», как македонцы били персов, а викинги останавливали «стеной щитов» франков и саксов.

Ключевой фактор — выучка. Не длина копья, толщина доспехов, габариты щита… Главное — «между ушами». Мотивации и навыки, а не паражопли с самоплавами.

К слову: это то «пространство», куда коллеги-попандопулы лезть боятся. И правильно делают: «сон разума порождает чудовищ». Разум средневекового человека, с нашей точки зрения, это даже не сон, а шизофренический бесконечный кошмар.

Забавно осознание очевидной истины: не столь важно какой удар используешь ты, даже — какое оружие имеешь. Важно — как вооружён и как умеет использовать своё оружие твой соперник.

«Возможность победы заключена в противнике» — древнекитайская военная мудрость.

С какими противниками, как и чем вооружёнными, предстоит биться моим гридням на следующем этапе «озверения и облютения» Ваньки Лысого?

Вот прямо сейчас в «Святой Руси» идут два процесса.

Общеевропейский: смена каролингского меча романским.

Специфический святорусский: вытеснение меча саблей.

Русь/Россия, находясь между Востоком и Западом, воюет «на два фронта».

«Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы!»

Держали. Непрерывно заимствуя оружейные решения своих противников. Русские дружины, особенно на Юге, активно используют элементы вооружения степняков. К 15 веку крымские татары переходят на турецкий оружейный комплекс, и русское (московское) воинство вооружается аналогично. Ливонская война, Смутное время, Петровские реформы — Россия всё больше воюет на Западе и перевооружается по европейским образцам.

* * *

Весной я стоял на берегу над Окским ледоходом. «Грозное что-то куётся во тьме». Выбирал между абстрактными, скучными понятиями: «интенсивный» и «экстенсивный».

Да кому это интересно?! Вот «Аля-улю! Шашки наголо…!» — эт да!

Шашек не будет. Своими людьми играть «в чапаева» не собираюсь.

Шашка — оружие лёгкое. Против одоспешенного противника негодное. До такой степени, что сейчас (и до 19 в.) шашку основным оружием не считают, вариант «ножика засапожного».

Даже тяжёлые сабли мадьяр в 10 в. не пробивали кольчуги рыцарей Оттона Великого. При том, что мадьярские стрелы дырявили те же кольчуги с тридцати метров.

Выбрав экстенсивный путь, я выбрал и противников моим мальчишкам. Это будут не только слабовооружённые, бездоспешные, пешие толпы племенных ополчений лесовиков. Другие враги с другим оружием, снаряжением, тактикой.

Мои бойцы должны обладать не только храбростью, стойкостью, выносливостью, сметливостью и дисциплинированностью. У них должно быть адекватное оружие. Лучше, чем у врагов. «На пол-шага впереди».

Почему на «пол-шага», а не на «сто шагов» — объяснять?

По простому: воин — тоже человек, у человека в голове — его «личные тараканы». Они же — ценности, мотивации, границы допустимости… Дай гридню ядрёную боньбу. Чем ты его остановишь? В тот момент, когда твои цели перестанут совпадать с его? А это случиться обязательно. Потому что ребятки — «плоть от плоти народной». А моя цель, как и любого разумного попаданца — антинародна. По определению прогрессизма. Она состоит в уничтожении существующего общества. Потому что общество — средневековое.

Я об этом — уже и неоднократно…

Поэтому — «лучше». Но не слишком. В «лучше» — знание своего оружия, его слабых и сильных сторон. Устойчивые навыки избегания слабостей и применения «сильностей». Автоматизм в микротактике, букет накатанных решений в тактике малой группы, подразделения.

* * *

Мелочи. Которые нарабатываются кровавым опытом.

Мотострелок на лесной тропинке при внезапном встречном огне кидается на землю вперёд или вбок. Спецназер подгибает коленки и валится назад.

— А что ж так?

— Вбок — долго. Вперёд — можно нарваться. На сучок-пенёк-камушек. Пару раз… накалывались. А на спинку, по уже пройденному — быстро, безопасно. И ствол с разгрузкой сверху. Можно сразу работать ответку.

* * *

Оружия и навыков — должно быть. Хотя очень не хочется. Посылать моих ребят в битву. Против конных толп половцев, или лавины «белых булгар», или строя русских дружин. Их же там убивать будут!

Увы, мои желания… имеют ограниченное значение.

Глава 536

Я перечислил четыре разных типа «вероятного противника». Необходим комплекс оружейных средств, обеспечивающий превосходство моих бойцов, как на уровне одиночки, так и на уровне «частей и соединений», во всех случаях.

Комплекс. В котором клинок — один из элементов. Возможный, но не обязательный. Воюют же в 21 веке без сабель. Да и все племена начинают с копий и топоров.

Такое оружие — «мосол» («маслак») — знакомо? Кость бедра лошади, привязанное ремнём к короткой палке. Широко распространено в армии Крымского хана в 16–17 в. Неоднократно отмечалось очевидцами.

Татарская сабля — обязательный образ в фольке. Но обеспечить всех длинными клинками — не могут.

Здесь железа меньше, оно дороже. Доля кыпчаков с «мослами» — выше.

* * *

Более важным элементом, чем собственно оружие, является навык его использования.

В Семилетнюю войну кавалерии прусского маршала Зейдлица, тяжёлым рейтарам и кирасирам, не хватало длины клинков, чтобы бить изворотливых казаков.

Опыт воспринят не был, общеевропейская «Великая армия» Наполеона относилась к казакам пренебрежительно. Видя в них то, чем они и являлись — туземная милиция, аналог племенных ополчений белуджей или курдов. Казачьи полки не выдерживали встречного боя, «рыцарского удара», атаки европейской кавалерии. Не годились они и против качественной пехоты:

Денис Давыдов о Старой Гвардии:

«Сколько ни покушались мы оторвать хоть одного рядового от этих сомкнутых колонн, они, как гранитные, оставались невредимы, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством. Гвардия с Наполеоном прошла посреди казаков наших, как 100-пушечный корабль между рыбачьими лодками».

Не смогли.

И не сильно хотели: у них другие приёмы.

Командир французского 23-го конно-егерского полка в 1812 году, Жан-Батист де Марбо:

«Тогда неприятель ввел в сражение массу казаков. Они нагло кололи пиками французских офицеров, двигавшихся впереди своих эскадронов».

Пиками, не клинками.

«Первый ряд австрийских драгун как будто взлетел, приподнимаемый над сёдлами казачьими пиками» — 1914 г.

А всего-то — пика, палка с наконечником с одной стороны и ременной петлёй — с другой.

Важен противник. Его оружие, защита, манера боя. Подстроиться под это. Создать свою триаду: оружие, защита, выучка. Эта триада — один из элементов, дающих путь к состоянию «мы победили!». Частями этого элемента (деталь детали) являются тип клинка и тип наносимого им удара. Корреляция между ними есть, а детерминированности нет.

Посмотрим: что тут, в реальности 12 века, произрастает по теме?

Каролингский меч. Удар — рубящий. Остриё полукруглое, часто не затачивается. Понятно, что такой железкой можно и ткнуть. Физиономию, например, противнику попортить. Но основное применение — рубка.

При ударе кулак плотно сжат на рукояти. Кисть — прямое продолжение предплечья. Между клинком и предплечьем — прямой угол. «Меч торчит из кулака». Между лезвием и поверхностью цели — угол ноль. Лезвие «ложится» на противника всей длиной или дальней частью (у кончика скорость больше).

Соответствующая конструкция рукояти. Места — только под четыре пальца. Внутренние стороны перекладины и навершия — плоские, параллельные, зажимают кулак.

Романский меч. «Иголка». Значительно уже каролингского — использование сплошной стали убирает железный дол. Чётко колющее остриё. Ориентация на укол заставляет менять рукоять: навершие должно давать свободу наклона кулака/кисти. Прямая грань навершия заменяется на скошенную, «бразильский орех».

В уколе (в завершении выпада) между клинком, предплечьем, плечом — угол ноль. «Тройной прямой» — между клинком и поверхностью цели, между телом и рукой, между стопами — основа испанской школы фехтования («дестреза»). Прямая линия, направленная в лицо противнику. Вершина мастерства — «испанский поцелуй»: противнику рассекают кончик носа или губы.

Романский меч делает возможным укол. Но основное назначение по-прежнему рубка. Рукоять удлиняется, позволяя «отпущенный удар»: в начатом уже рубящем движении, рукоять проскальзывает в ладони, увеличивая длину клинка, ускоряя падающий на цель кончик меча. Меч и рука, как и при уколе, разворачиваются в прямую. Чего с «каролингом» не сделать — плоское навершие мешает.

Удар прежний, рубящий. Но механика, положение элементов, навыки бойца — иные.

У «каролинга», как у топора — центр тяжести смещён к острию. У «романца» — к рукояти. Это облегчает фехтование. Идеально держать центр тяжести в кулаке. Появляется манера укладывать указательный палец на перекрестье — ладонь ближе к центру тяжести. И кольцо на перекрестии для защиты этого пальца.

В начале 15 в. итальянцы формулируют: «убивать уколом острия, а не ударом лезвия». В трактатах Альфиери (17 в.) практически отсутствуют рубящие и режущие удары.

Можно без конца сравнивать испанскую, итальянскую, французскую, венецианскую, генуэзскую, неаполитанскую, сицилийскую… фехтовальные школы. Общая европейская закономерность выглядит так.

Всё «высокое» и «позднее» средневековье «романцы» вытесняют «каролингов». Периодически отступая перед разными цвайхандерами, клейморами и фламбергами. Трансформируясь в шпаги («костюмный меч» — облегчённый, прогулочный вариант). Торжество «романцев» и их потомков к XVIII в. становится всеобщим. И… заканчивается.

К концу XVIII века сабля вытесняет прямоклинковые шпаги и палаши. Образец — венгерские сабли с довольно сильно изогнутым клинком, больше приспособленным для удара, чем для укола. Образовались два «фехтовальных» лагеря: сторонников удара (Австрия, Британия, Пруссия) и сторонников укола (Франция).

Эффективность проверили наполеоновские войны.

Ш.Паркин, конный егерь французской Императорской гвардии в начале XIX века об англичанах (сабли французов и англичан похожи):

«…мы всегда кололи острием наших сабель, тогда как они всегда рубили своими клинками шириной в 3 дюйма. Поэтому из их каждых 20 ударов девятнадцать проходили мимо. Однако, если лезвие находило цель хотя бы один раз, то это был ужасный удар. Было непривычно видеть руку, чисто отрубленную от тела».

Сходные по геометрии клинки. Используют совершенно по-разному.

В битве при Ватерлоо сабля разрубила шлем кирасира вместе с головой его владельца «так чисто, как будто рубилась дыня». Эффект, произведённый ударом на осматривающих результат, усилился от того, что его нанёс умирающий драгун, который был заколот за секунду до этого хозяином шлема.

Кирасир — колет, драгун, уже заколотый — рубит, оба — мертвы.

Какой удар лучше?

«… русские кирасиры молча, и потому особенно страшно, рубили наотмашь пехоту противника».

«Молчать» кирасир обязан — в строю, как в церкви, не балаболят. В бою — особенно: не услышит команды командира. Пехота может подбадривать себя криком «ура!» в момент броска в атаке. Когда строй уже потерян, а бой ещё не начался. В самой драке орут только гражданские мужички, не строевые.

Ещё: «рубить» и «наотмашь» — кирасир не может.

Палаш французского кирасира: «эффективный удар практически невозможен — два дола, дающие мощное ребро по середине клинка, давали еще и крутые спуски, угол сведения которых был слишком велик для рубки».

Петербургский ополченец Рафаил Зотов о бое под Полоцком 6 октября 1812 г. (столкнулся с французскими кирасирами):

«С первых двух ударов палашами по голове я, однако, не упал, а невинной своей шпагой оборонялся, и помню, что одного ранил по ляжке, а другого ткнул острием в бок; не знаю, кто из них наградил меня за это пистолетным выстрелом, потом другим, но один вскользь попал мне в шею, а другой — в ногу. Тут я упал, и тогда-то удары и ругательства посыпались на меня как дождь. На мне был сюртук, мундир и фуфайка, а сверх всего еще ранец. Все это было изрублено как в шинкованную капусту, и изо всех ударов только два еще по голове были сильны, один в руку самый незначащий, и один с лошади ткнул меня в спину острием палаша. Все прочие удары даже не пробили моей одежды».

Кирасиры, толпой, «страшно, наотмашь» рубят одинокого пехотинца… «удары даже не пробили моей одежды».

Кавалерийские стычки на длинноклинковом оружии показали большую эффективность укола.

Польский улан Д. Хлаповский (1809 г.):

«полк [французских] кирасир после атаки завязал рукопашную схватку с венгерскими гусарами. Я был удивлен, увидев, когда венгры отступили, что их мертвых тел лежало гораздо больше, чем французских. Основной причиной было то, что венгры рубили саблями, а французы кололи».

Укол, при прочих равных условиях, всегда короче, чем удар. Чтобы нанести смертельное поражение точным уколом, достаточно углубиться в тело на 18 см, рубящий удар требует гораздо больших усилий.

Французский полковник-легкокавалерист де Брак:

«смертельные удары — это уколы, другие же только ранят. Колите, колите, как можно больше! Всякий уколотый вами будет сброшен на землю; те же, которые избегнут ваших ударов, будут все-таки устрашены ими, и кроме того, они дают вам то преимущество, что сами вы никогда не открываетесь и всегда готовы к отбиву».

Сравнение укола и удара дискутировали весь XIX век. Сторонники удара приводили массу аргументов, начиная от опасности остаться без оружия или травмировать руку при слишком глубоком уколе (случалось), кончая психологической предрасположенностью человека к удару. Дискуссия мало повлияла на практику: все кавалерии Европы к второй половине XIX века отказались от сильно изогнутых клинков в пользу слабоизогнутых. К уколу приспосабливают рукоять: черен приобретал анатомические качества, на спинке клинка появилась площадка под вытянутый для более эффективного укола большой палец. К концу XIX века большинство образцов длинноклинкового оружия снова превратилось в кавалерийские шпаги с сугубо факультативной возможностью рубящего удара.

Россия не оставалась в стороне.

«Общий опыт тактики» (1807 г.):

«…все опытные кавалеристы советуют более колоть, нежели рубить; ибо первый способ сражаться несравненно опаснее, и для храбрых и искусных выгоднее, потому что могут выбирать место, куда ударить».

«Правила обучения кавалерии фехтованию» (1861 г.):

«…укол имеет неоспоримое преимущество пред ударом, и верный удар причиняет часто рану незначительную, укол же, хорошо направленный, почти всегда смертелен; притом укол отбить, в особенности на коне, довольно трудно, и при нанесении укола гораздо легче закрыться нежели при нанесении удара. Поэтому уколу следует всегда отдавать преимущество пред ударом и употреблять его при первой на то возможности».

Развитие по спирали: от укола к удару и обратно. Правда, спираль «двойная»: пока одни от «порубки» переходят к «поколке», другие двигаются в обратном направлении.

Французы, потерпев поражение в наполеоновских войнах, оценили саблю. Поскольку сами они в гибели империи виноваты быть не могут, то нужно менять кровати… э-э-э… виноват — клинки.

Они заменяют саблей палаш, а русские военные любят все французское. В 1817 году на вооружение российских драгун принята сабля легкокавалерийского образца с сильно изогнутым клинком.

И снова обратно.

Генерал от кавалерии Н.Ф.Плаутин, в 1856 году стал не только командиром Отдельного гвардейского корпуса, но и председателем комиссии для улучшений по военной части: «укол есть основание всякого фехтования»…, «сабля должна совершенно уступить место палашу». Его обоснование преимуществ прямого клинка перед изогнутым тем более ценно, что генерал большую часть своей карьеры (воевал во всех российских кампаниях, начиная с 1812 года) был в гусарах, вооружённых как раз саблей, и имел опыт боевых действий против европейской и турецкой кавалерий.

«Рубка и фехтование» (1904 год):

«самый существенный и наиболее легкий прием для поражения противника есть укол».

Где здесь место излюбленному многими «лихому сабельному удару»? Рубке «славной дедовской казачьей шашкой»?

Рубить? — Бурьян за сортиром. В бою — колоть.

Основное оружие казака — пика. На аршин длиннее уланской. Польские уланы из армии Наполеона отмечают, что при переходе на средние дистанции длина казачьей пики становится недостатком. Ею колют издалека. Особенно в спину. По словам Суворова, казакам надлежит колоть врага пикой, «…более всего в крестец». С пиками (укороченными) идут казаки на штурм Измаила.

Для казачьей шашки придумывают три уставных укола.

Исходное положение: правый кулак с рукоятью у правого погона. Клинок направлен вперёд, лезвием вверх. Уколы: влево, влево в пол-оборота, вправо в пол-оборота.

Перечень совершенно умножается в кругу любителей казачьей старины:

«Уколы можно наносить: прямо, направо, в пол-оборота направо, в пол-оборота вверх и вниз направо, налево, в пол-оборота налево, в пол-оборота вверх и вниз налево».

Это — для оружия, у которого нет упора (перекрестия, гарды).

По счастью, «любители» не состоят в действительной службе и взыскание за нарушение строевых «Наставлений» им не грозит.

Забавно: «романский» меч, позволяющий колоть, появляется в первой половине 11 в. Но его продолжают применять преимущественно для рубки. Только в 15 в. итальянцы формулируют: «смерть — на острие клинка». Хотя уже столетием раньше в Европе распространяются кончары и эстоки — колющее оружие, «запасная пика».

Причина перехода от удара к уколу в европейском средневековье очевидна: усиление доспеха, который невозможно прорубить, оставляет лишь небольшие участки, где ещё можно эффективно уколоть.

Вершина защитного доспеха — максимилиановский, первая треть 16 в. Потом народ на поле боя начинает раздеваться. В 18–19 в. большинство воинов не имеют существенного бронирования. Но их продолжают учить колоть.

Как выглядит правильный удар (не укол) шашкой? — Поручик Мамонтов, Гражданская войны:

«Рядом со мной разговаривала группа казачьих офицеров. Молодой удивлялся: „Почему среди убитых нет обезглавленных? Можно ли одним ударом отсечь голову? Видишь иногда прекрасные удары: череп рассечен наискось, а вот отрубленных голов я не видел“. Старший офицер объяснил: „Чтобы отрубить голову, вовсе не надо слишком сильного удара. Это вопрос положения, а не силы. Нужно находиться на том же уровне и рубить горизонтальным ударом. Если конный противник нагнется, а он всегда нагибается, то горизонтальный удар невозможен. Пехоту же мы рубим сверху вниз… Эх, жаль, если бы подвернулся случай, я бы показал, как рубят голову“. В одном из предыдущих боев мы захватили комиссара. Комиссара любезно попросили слезть и подойти к разговаривавшим офицерам. „Вот случай, который сам собой напрашивается“, сказал пожилой. С комиссаром были вежливы, предложили папиросу, стали разговаривать. Я все еще не верил в исполнение замысла. Но пожилой зашел за спину комиссара и сухим горизонтальным ударом отсек ему голову, которая покатилась на траву. Тело стояло долю секунды, потом рухнуло».

Сила достигается за счёт скорости, которая получена размахом. К концу XIX века в русской армии техника выполнения удара меняется. От рекомендаций наносить удар запястьем и локтем при неподвижной руке с небольшим размахом (чтобы не открываться для удара противника) отказываются в пользу удара с замахом, при котором кулак с саблей относился к левому плечу. В польской кавалерии в 20-е годы XX века удар назывался «от уха».

Л. Саянский (1914 г.): венгерский гусар «разбил у казака дульную накладку на винтовке и на ноготь вогнал свой длинный и тяжелый палаш в сталь дула винтовки».

Удар «от уха» чётко открывает бойца перед противником. Но это не существенно. Судя по решениям генералов Российской империи и Rzeczpospolita Polska, II Rzeczpospolita.

Причина: мобилизационные, «народные» армии. Дешёвые, плохо обученные бойцы. «Воин на один удар» — пусть хоть этот единственный удар будет сильным.

Ещё вариации ударов:

«Режущий». Запястье и локоть жёстко фиксированы, выполняется всем телом. Характерен для восточной сабли. Усиливается тем, что клинок проникает в рану под острым углом, двигаясь по окружности, и изгибом клинка.

«Рубящий». Выполняется от плеча и предплечья. Характерен для европейцев, эффективен против против твёрдых веществ: металла, дерева и т. п.

«Хлещущий». Выполняется саблей при неподвижной руке и локте только запястьем. Рассекает мягкие ткани. Рекомендовался в конце XVIII века как наиболее оптимально сочетающий атаку и защиту.

Удар «с потягом», «оттягом» или «проносом» клинка. Изобретён в Европе, дополнение «рубящего» удара, компенсирует недостаток проникающей способности, связанной с прямолинейным движением прямого или слабоизогнутого клинка в ране.

А.К.Греков:

«чем кривее клинок, тем естественнее получается удар режущий, ибо часть его лезвия приходится под более острым углом к цели; наоборот, чем он прямее, тем лезвие его будет приходиться к цели под углом, более близким к прямому и тем необходимее искусство со стороны рубящего для сообщения удару таким клинком режущего свойства».

«Рубка и прикладное фехтование в коннице. Техника и методика» (1927 г.). Уже для Красной Армии:

«Для того, чтобы удар был „действительным“, т. е. смертельным, необходимо, чтобы он был: 1) правильным, 2) метким, 3) сильным и 4) режущим…

Для правильности удара клинок следует направлять…, чтобы он все время двигался в одной и той же плоскости, проходящей через точку цели, локоть и кисть вооруженной руки („плоскость удара“). Так направленный удар даст совершенно прямую, ровную поверхность отреза без выемов, выпуклостей, задирин или загибов.

Малейшее нарушение этого совмещения даст… поворот клинку, а то и опрокидывание его с потерею скорости. Опрокидывание будет тем больше, чем сильнее занесен удар, и может дойти до удара плашмя, оставляя после себя лишь синяк.

Чем больше размах и быстрее движение оружия, тем сильнее удар.

Меткий удар тот, который точно попадает в желаемые точки цели…

Режущим удар будет тогда, когда лезвие клинка направлено к точке цели под острым углом. Режущее действие уменьшается с возрастанием этого угла (приближением к прямому) и увеличивается, когда угол уменьшается.

Наибольшее проникновение оружия в тело достигается при взаимном сочетании силы и режущего действия».

Основная ошибка при сабельном ударе — заваливание. Как только удаётся научить новобранца «держать плоскость удара», так «режущий удар» получается быстро.

«Но город

проснулся,

в плакаты кадрованный,-

это

партия звала:

„Пролетарий, на коня!“

И красные

скачут

на юг

эскадроны -

Мамонтова

нагонять».

Кавалеристов из горожан-пролетариев делали за пару месяцев.

Будёный отмечал, что пополнение лихо рубило лозу и махало шашками в атаке. Но, подъехав к врагу, совало клинок под мышку, как папку канцелярскую. А убивало из винтовки.

К качеству удара сиё отношения не имеет: общая психология новобранцев массовых армий 20 века, неготовность убивать. Американцы, разбирая своё поражение в Арденах, обнаружили, что только 10–15 % бойцов пытались вести огонь по противнику «на поражение». Остальные либо вообще не стреляли, либо стреляли просто «в ту строну».

Американцы обосновывали такое инстинктивным миролюбием, христианством. В РККА — трусостью.

В «Правилах обучения фехтованию кавалерии»(1861 г.):

«…слово „удар“ дурно выражает действие, которое должно производить палашом. Ударяют топором, палашом режут; он при ударе проносится».

Удар лезвием клинка мог быть выполнен прямо или по касательной. В первом случае удар выполнялся от плеча и предплечья и получался скорее рубящим, во втором случае удар выполнялся с жестко зафиксированным запястьем и локтем с помощью всего тела и получался скорее режущим.

Крутите задницами, господа кавалеристы! Тогда в бою, вынужденно зафиксировав седалище в седле, вы сможете эффективно повернуть корпус. И нанести «всем телом» правильный режущий удар.

Очередной парадокс: все дружно кричат «Колоть! Колоть!». Прямой клинок! Палаш! Только укол! 18 см. — смерть противника!

И тут же: «палашом — режут».

Распространённая в 21 веке уверенность, что режут только сильно искривлёнными клинками — ошибочна. Горцы на Кавказе в начале 19 в. наносили казакам тяжёлые резаные раны прямыми кинжалами. Исполнение реза — вопрос выучки бойца, а не геометрии клинка.

«Ура — и смолкло. — Вон кинжалы,

В приклады! — и пошла резня.

И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко

Как звери, молча, с грудью грудь…»

«Пошла резня», «резались жестоко»… Ничего изогнутого.

«Наибольшая глубина раны будет при одновременном воздействии силы и режущего свойства, так как первая толкает клинок вперед, последнее же открывает ему путь. Чем кривее клинок, тем естественнее получается удар режущий, ибо часть его лезвия приходится под более острым углом к цели; наоборот, чем он прямее, тем лезвие его будет приходиться к цели под углом, более близким к прямому и, следовательно, тем необходимее искусство со стороны рубящего для сообщения удару таким клинком режущего свойства».

«Естественный» рез обеспечивался сильным изгибом восточных клинков.

Клинки с сильным и даже средним изгибом в России распространения не получили, поэтому обеспечивают режущий эффект специальным приемом: лучезапястный сустав руки с оружием должен оставаться продолжением предплечья так, чтобы направление руки от локтя до кисти «составляло с направлением оружия (в одной и той же плоскости) тупой, приближающийся к прямому, угол, вследствие чего при круговом движении выпрямленной на ударе руки клинок придётся к точке цели под углом меньше прямого, механически произведя режущее движение».

«Специальный приём». Не естественный.

Ни укол, ни режущий удар, ни выстрел «на поражение» — естественным не являются. Посмотрите на ссору маленьких детей или обезьян — какие действия они совершают? Понятно, что «естественные», но конкретно? — Рычание, плевание. Царапанье, кусание, толкание. Махание кулаками и палками. Бросание камней и экскрементов…

«Естественно» пусть мужички «от сохи» машутся. У меня — специально обученные гридни. Не «народная», не «мобилизационная» — профессиональная армия.

Ещё мелочь. Такой «специальный» удар может исполняться «от плеча» — рукой. «От седла» — поворотом корпуса. Или, в пешем бою, всем телом — «от пяток».

Сокрушительный, многофазный удар полуторником, который когда-то демонстрировал мне в Пердуновке «Чёрный гридень» Яков, был рубящим. Однако, если бы рукоять была бы вынесена чуть вперёд клинка, то угол между лезвием и целью перестал бы быть прямым, а удар стал режущим. Сочетание силы, скорости, угла сделало бы удар совершенно разрушительным.

Впрочем, оно и так… Оставило неизгладимое впечатление.

Не следует тянуть оружие на себя: действие «не достигнет желаемого результата в смысле увеличения глубины раны, а способствует лишь освобождению оружия, ибо оттянутое таким образом оно двигается в той глубине, в которую проникло от инерции; дальнейшее же его поступательное движение (углубление), которое могло бы в тоже время и резать, прекращено за прекращением действии силы, толкающей его вперед и изменением направления движения под прямым углом (к себе)».

«Удар с потягом», «удар с оттяжкой» — ошибка? — Как же так? Ведь реконструкторы и просто романтики из около-казачьего круга только об этом и говорят! — А что нужно? «Удар с проносом»?

Оренбургский казак (1874 г.):

«…самый устав наш требует действовать шашкой так, чтобы ею не бить, а резать. Мысль эта совершенно верна, и в ней одной заключается весь секрет тех страшных сабельных ударов, какие наносили турецкие спаги, горцы и наши кавказские казаки. Один из поляков… в восстании 1863 года: „…линейный казак никогда не замахивается шашкой со всего плеча и не рубит так, как наши солдаты; он только режет ею, и, при вытянутой руке, одно движение кисти, вооруженной громадной бритвой, снимает с человека голову начисто“.»

В трактате «Противостояние турецкой сабле (alfanje)» (начало XVII в.): турки не используют уколов, поскольку их сабля недостаточно длинна и слишком изогнута, и всегда выполняют один приём — рубящий удар сверху с высоко поднятой руки, образующей с саблей тупой угол.

* * *

У моих бойцов прямые (по обуху) и слабоизогнутые (по лезвию) палаши с копьевидным остриём. Отсутствие чрезмерного усиления клинка (в духе французских кирасир), позволяет эффективно рубить. Жёсткость клинка (после отказа от булата) — делать эффективный укол. Закалка острия — пробивать защиту противника.

Вышеприведённые дискуссии касаются боя с бездоспешным противником. Человека в гимнастёрке нормально рубить шашкой. Человека в кольчуге или в ламилляре — бесполезно. Уже и кавказская бурка, сделанная из валяной шерсти, оказывается существенной защитой не только от короткой и лёгкой шашки, но и от более мощной сабли.

Бронных — колоть, «голых» — рубить и колоть. Завершая любое действие резом. Не «оттягивая», но «пронося». «Палашом — режут».

Здешний опыт навёл меня на размышления по этой части.

После попадания клинка в цель, если только он не проходит насквозь, оставляя «совершенно прямую, ровную поверхность отреза», его надо освободить. Как?

Почему пчела, укусив человека, умирает, а оса нет? — Пчела приспособилась защищаться от других насекомых. С твёрдым хитиновым покровом. Сделала дырочку, впрыснула яду, жало можно свободно вытащить. А если жертва мягкая, вроде хомнутого сапиенсом, надумавшего медком полакомиться?

Оса — хищник, скармливает своим личинкам полупережёванных гусениц. Мягкая шкурка добычи после прокола сжимается, необходимы соответствующие мышцы, чтобы выдернуть жало. Кто «выдёргивательных» мышц не имел — потомства не оставил.

Хочу, чтобы мои парни были «осами», а не «пчёлами».

Удар.

Например, топором по бревну. Если брёвнышко не развалилось — как освободить инструмент? Никто не пытается отработать возврат в исходное положение по той же траектории. В стиле крокодила: «возвращение по своей тропе».

Два основных приёма:

— хлопок вниз по концу топорища, выворачивание застрявшего топора в вертикальной плоскости;

— рывок топорища вбок, расщепление бревна, выворачивание топора в горизонтальной плоскости.

Второе наблюдал у туземцев в бою. При попадании топора в голову, после этого приёма, у жертвы разваливается череп.

Если исполнить нечто подобное длинным клинком, застрявшем в теле противника… Тройной эффект.

Смещение клинка из первоначального положения превращает его в рычаг, который опирается только в двух точках раздвигаемой им раны. Сопротивление движению происходит не по всей длине, а только в этих двух точках. Сопротивление резанью также заметно меньше — можно углублять. Принудительное раскрытие раны оказывает существенное болевое воздействие.

Цель удара — не ровность отреза, а максимальное разрушение тела противника. Хоть зубчиками, хоть зигзагом.

Сходно при уколе.

Не — «втыкнул-вытыкнул», а — втыкнул и провернул.

«Но в тело я успел воткнуть

И там два раза провернуть

Своё оружие».

«Два» — не надо. Достаточно одного. Как делали русские солдаты в Севастопольскую страду, давая 95 % смертности среди французов и англичан, раненных таким штыковым ударом в брюшную полость. Я про это уже…

Нечто подобное я проделал здесь с князем Володшей в Янине. В смысле: изменение направления движения клинка после укола и проникновения в тело жертвы. Понятно, что палаш — не штык и не мой короткий «огрызок». И по конструкции, и по положению в пространстве. Однако круговое движение в кишках противника, «проворот в тазу», как делал русский штык, возможно.

Итак.

Рубануть. И сместить рукоять в сторону, одновременно нажимая на клинок, продолжая его движение, «пронося», увеличивая разрез.

Понятно, что это завершение «неудачного проноса». Если при «движении по окружности», клинок вошёл в тело противника и вышел, оставив «ровную поверхность отреза», то он уже свободен. Возвращаться и фестончики вырезать — не надо.

Уколоть. И крутнуть рукоять, не вынимая оружия, продолжая давление внутри повернувшимся лезвием в сторону, увеличивая разрушения внутренних органов.

Обширность ранений даст более высокий уровень болевого шока. В смысле: ответка реже случится. Существенно уменьшит число «маклаудеров». Вроде того британского драгуна при Ватерлоо. Его же уже закололи! А он всё продолжает убивать.

В Великой Отечественной советская медицина вернула в строй 72.3 % раненых и 90 % больных.

Не надо нашим врагам этого. Давайте по-честному. В тебя попало? — Умри.

Глава 537

Про врагов я подумал. А про своих? — Дополнительное движение («проворот», «пронос») увеличивает время пребывания моего бойца в зоне поражения противником.

Удлинение нахождения в опасной зоне требует усиления защиты.

«В 1811 году была предпринята попытка ввести единый для всех полков образец каски, однако, требование унифицирования трансформировалось в попытку удешевления. Новая модель оказалась крайне нелюбимой солдатами прежде всего из-за ее отвратительного качества: плохой стали, меди и конского волоса…».

Вот такую каску, вместе с головой кирасира в ней, «чисто, как тыкву» разрубил британец при Ватерлоо.

Так — не надо.

Мы сохранили характерную «колокольную» форму русского шлема. Топором, саблей и каролингом всё равно рубят преимущественно сверху. «Колокольчик», гребень на кирасирских наполеоновских или штырь на германских рейхсхееровских касках, весьма полезен.

А вот дальше…

Забавная страна. Или нас так забавно учили? За что не возьмись — «этого не может быть!».

Вы будете смеяться, но на «Святой Руси» нет шапки-ушанки. Нет символа России! Весь мир в 21 веке знает, что русский — нажравшийся водки пьяный мужик с балалайкой в валенках и ушанке. А здесь ничего нет! Из наших исконно-посконных символов. Ушанка, валенки, балалайка, водка… Ничего! Одни мужики.

«Святая Русь» — очень «нерусское» место?

Для ушанки даже прототипов нет. Малахай и треух — ещё не вышли из Средней Азии. Не родился ещё Нансен, шапка которого стала образцом для шапки другого, тоже ещё не родившегося деятеля — Колчака. «Колчаковка» — в основе советско-русско-коммунистического символа.

Здешние мужчины носят на голове «клобуки». Слово тюркское, означает «колпак». Несколькими столетиями позже станет основным названием. Пока русские свои шапки так не называют. Скороговорки:

«Сшит колпак, вязан колпак,

Да не по-колпаковски.

Надо колпак переколпаковать,

Да перевыколпаковать».

ещё нет. Не про чего скороговаривать.

«Камилавка». Бывает войлочная, похожая на полусферические шапки сванов. Распространена еврейская ермолка («мурмолка»). Есть «пирожок» — для модников. Варианты, похожие на папахи, с суженным донцем, типа Брежневского «гоголя». Высоченных «горластых» боярских шапок нет. Есть круглые меховые и суконные, с меховым околышем, шапки с плоским, полукруглым или вытянутым назад верхом…

Основной мужской головной убор — войлочная шляпа. «Котелок». «У него котелок варит» — отсюда?

Как классно смотрелось обритая наголо Софья в таком «гречушнике»! Я про это уже…

Нет шапок с козырьками. Вот почему у Васнецова Илья Муромец из-под руки ворогов выглядывают. Фуражки на российском рынке появляются массово только во второй половине 19 в., о чём страдают купцы-шляпкоделы у Мельникова-Печерского.

Бескозырок нет. Поскольку нет ещё и «козырок».

Кепок, блин, нету! Нашу пролетарско-воровскую бабайку — днём с огнём…

Нет и «ушей». А зачем? — Все ж в бородах — щёки не мёрзнут. А на уши натягивай шапку поглубже — и они целыми будут.

Удивительно: большая часть Западной Европы носит шапки с наушниками и назатыльниками. У всякого бюргера в Высоком Средневековье уши плотно закрыты. Чтобы «лапшу не вешали»? Сходно и у женщин. Во время соревнования по квиддичу Минерва Макгонагалл носит чепчик с наушниками и завязками. Парадный форменный раритет? Хотя остроконечная шляпа ей куда более к лицу.

А у нас, где, казалось бы, холода сильнее — отсутствует. Почему? Поморозили мозги, нечем было додуматься?

Археологи фиксируют в черепах словен в древнем Новгороде «маркер неспецифического стресса». При переохлаждении черепа происходит расширение кровеносных сосудов, которое, будучи регулярно повторяемым, оставляет на изнанке костей характерную струйную неровность («синдром апельсиновой корки»). Предки мёрзли мозгами. Причём, только мужчины. Женщины носили платки, закрывавшее лицо по глаза, и «апельсиновой коркой» не страдали. По крайней мере, на изнанке лобовой кости. Насчёт целлюлита… археологи помалкивают.

Мысль о том, что высмеиваемые европейцами ушанки есть только у них — раздражает. Целый континент, а «врёт как сивый мерин».

Итого: ушей, наушников, козырьков, назатыльников и налобников на «Святой Руси» нет.

Исключение: в воинских шлемах есть внутренний налобник — «барсучья прилбица», но это про другое.

Понятно, что я со своими периодически прорывающимися кепками, бейсболками, сомбрерами, банданами, башлыками и треуголками… для местных выгляжу аналогом Кэрроловского Безумного Шляпника.

* * *

«Алису в стране чудес» в этой стране пока не читали. Поскольку в той стране ещё не написали. Да и внешность у меня чуть другая.

Чисто для знатоков: характер и внешность Безумного Шляпника — визуальное воплощение болезни «меркуриализм». Результат отравления ртутными парами. Фиксировалось в 19 в. у работников, производящих шляпы. Нитрат ртути применялся для размягчения шерсти при изготовлении фетра. Галлюцинации, чрезмерная эмоциональность, проблемы со зрением и слухом. Отсюда поговорка «as mad as a hatter» — «безумен, как шляпник».

Некоторые высказывания Шляпника, явно безумные по понятиям туземцев, я воспроизвожу. Типа:

— Чем меньше знаешь, тем легче тобою управлять.

Возражают:

— Во многих знаниях — многие печали.

— Э, ребята, вы логику-то не путайте. «Быть управляемым» и «быть в печали» — две большие разницы. Вспомните: «блаженны безмозглые»… виноват — «нищие духом…».

Моя манера периодически вставлять неизвестные здесь слова, временами приближается к сентенциям Шляпника. Типа:

— Ты думал лишь о собственной утробе, труснявый гадлый сверхноблохнущий брюхослизлый злыдный обжорст подлымурк пахлорыбный?

Подойдёшь так спокойно к аборигену, спросишь эдакое вежливо… И всё. Больше говорить уже не надо. Чел всё понял и побежал. Дело делать. Иногда я даже не знаю какое. Но — полезное. В «подлымурки пахлорыбные» — никто не хочет.

* * *

В Пердуновке все мужики были в шапках. Мы их стирали-промывали, выбивали-выколачивали, но шапки у народа оставались. Я рвался это дело улучшить. Спрогресснуть и на головах. Не только ж «в»! Даже какие-то тестовые образцы сделал. Но народ восторга не проявил, а мне не до того стало.

На Стрелке — сходно. Покойников хоронят без головных уборов. Остающиеся шапки постирали, подштопали, выдали следующему. Вместе с прочим обмундированием.

Потребность росла, в какой-то момент мы даже начали закупать шапки у мастеров в Рязанских городах. Потом мне это надоело. Дорого, долго, мало, качество слабенькое. Тут я кожевенников нагнул. Одновременно пришлось разбираться с меховщиками.

Как меховые шкуры снимают и выделывают — я про это, хоть и чуть-чуть, а уже…

Мех идёт, преимущественно, на шапки и воротники. Бывают, конечно, шубы меховые, «тулупчик заячий», но у нас — редко.

Такого «тотального сноса» как кожемякам, я скорнякам не устраивал, но самые упёртые отправились дерева валять. «Из-за утраты доверия на поприще обшляпливания населения». Остальные стали производительнее и отзывчивее.

Вот на фоне временного всеобщего заглядывания в рот начальству, я и выкатил мастерам прототип ушанки. Очень скромненький, сов. армейский.

Вопли эмоциональных:

— Не! Не бывало такого! Не гоже! Не надь! Хрень! Воевода сбрендил!

Быстро затихли под шёпот предусмотрительных:

— За кожемяками следом хочешь?

Профессиональное сообщество покорно выслушивало начальственный бред. А я распелся соловьём. Вариации мех-кожа, подкладки, суконный вариант, типовые размеры… Завязывать сверху, снизу, сзади, спереди… Что непонятно? Никогда в детстве завязки ушанки не жевали?

— Короче. Мне нужна мастерская. Которая будет делать по десять тысяч вот таких шапок в год. Кто возьмётся?

— А кто «не»?

— Поедет в селения. Лес валять, пни корчевать, землю пахать. Ну и, в свободное время, коли захочет, шапки на заказ людям строить.

— А ежели возьмётся и… ну… «не»?

— Шапка для головы. Ежели шапка худа, то и голова такова. А худой голове… сам понимаешь.

После беседы каждый остался на своей «кочке зрения». Но моя кочка… ближе к солнцу.

Пример кожемяк показал, что нагнуть меня «солидарным мастерством» не удастся. Вместо прямого конфликта с властями в моём лице, «шляпники» взялись играть в старинную русскую народную игру «Я — не я. И корова — не моя».

Типа: мы всё делали как шеф велел, а получается опять хрень. А с чего, почему — даже и не догадываемся. Извините.

«И говорят в глаза: никто не против, все за!».

Факеншит! Дети малые! Хоть и с бородами. Я сам такой! У меня опыта, и такого тоже, на восемь веков больше! С кем вы спориться собралися?

Стандартизировал продукцию, пошаговая разбивка тех. процесса, входная отбраковка сырья, контроль оснастки и реактивов, ОТК… Добавил учеников — объясни ему. Чтобы он мог вместо тебя по тобой продиктованному делать. И поставил начальником Хоца.

Я про этого персонажа уже…

Хоц что в шапках, что в шкурках… никак. Он — менеджер. Эксперт в специфическом ремесле: как убедить мастеров придумать и реализовать хороший тех. процесс. А продукт, при пристойной технологии, плохим быть не может. Собственно говоря, технология не про то, как сделать «хорошо», а про то, как не сделать «плохо». А так-то… «допуски и посадки», «допустимый разброс параметров», «в широком коридоре приемлемых условий»…

У него тупо:

— Вот эталон. У тебя не так. Получи в морду и переделай.

— Да я…!

— Свободен. Арыки в лесу ждут своих арыко-копов.

Половина мастеров сама разбежалась, треть мы… погулять отправили. Из тридцати мастеров остались те, кто оказался способен воспринять. И поточное производство, и изменение технологий, и новые фасоны.

Схема стандартная: специализация, оснастка, организация… скачок производительности в сорок раз. Два десятка работников дают шестнадцать тысяч мужских головных уборов. В летнем и зимнем вариантах.

Всё старьё заменяем, все новосёлы в фирмовом гол. уборе.

Чуть психологии: мужские шапки здесь такой же элемент самоидентификации, как, к примеру, височные кольца у славянок или узор вышивки по подолу у эрзя. Сменил шапку — всё, ты уже не муромский или голядский, ты — всеволжский, «стрелочник». Такая же реакция у соседей.

— Не, ты не наш, у тя шапка… быдто хан заморский…

«Заморских ханов» на «Святой Руси» не бывает, но смысл понятен.

Ещё: оттенок из-за моего около-коммунизменного общественного устройства.

Я — даю. Например: шапки. Если всем одинаковые, то они и ощущают себя равными. Если шапки разные, то они как-то различают, иногда непонятным мне способом, какая лучше, какая хуже. Речь не о сути — об их оценке:

— Не воевода, енту ты сам носи, а мне дай вона ту.

— Так она ж дырявая!

— И шо? У ей куньи лапки на опушке. А дыра… Подверну, заштопаю… не беда.

Мне такое понимание ценности… Шапка — целая, удобная, тёплая… Или — дырявая, для носки негожая. А что там где-то чьи-то лапки… первый раз вижу.

Для меня важно обеспечить стартовое равенство множества казённых людей: в приютах, училищах, казармах. Чтобы всякое наглядное отличие одного от других имело очевидное обоснование.

Как в некоторые европейских странах. Право одеть синюю фуражку имеет только окончивший высшее учебное заведение, белую — только после универа.

Вокруг шапок закручиваются страсти, складываются ритуалы. Народ общается, живёт эмоционально насыщенной жизнью. Одновременно становясь здоровее и чище. Потому как в форменной шапке и в драных онучах… не гармонирует.

…

Теперь возникла другая задача: меняя технику клинкового удара, я должен усилить защиту своих бойцов. Какая связь? — Да прямая же!

Основной удар — рубящий сверху. Часто — в голову. На голове — шапка. Нужна эффективная шапка для защиты головы в бою. Что тут не понять?

Тонкость: между танковой бронёй и бронями гридня — принципиальная разница. У воина брони — одежда. Проз. одежда для поля битвы. Со всеми, свойственными продуктам «от кутюр», вывертами. Вовсе не голый функционал танковой брони. Приходиться учитывать. В разумных пределах, конечно.

* * *

— Моня, не шкварчи! Гардероб для женщины — это лекарство! А на здоровье не экономят!

Для воина — аналогично.

* * *

Головной убор. Мужской. Для боя холодным оружием. Какой?

Прочный. Обеспечивается канелюрами и колокольной формой: удары сверху соскальзывают. Канелюры — рёбра, можно сделать легче.

Лёгкость — особенность шлемов русского средневековья, отличает их от ряда одновременных громоздких западноевропейских образцов (например, горшковидных шлемов).

Падающий сверху удар, особенно — естественно соскальзывающий с изгиба «колокольчика», бьёт по плечам, щекам, шее.

Посмотрите на Васнецовских богатырей. У Добрыни на шлеме круговой козырёк. У Алёши на висках — кольчужное полотно мелкого плетения, на плечи вперёд выпущено. А вот Илье Муромцу очень даже могут уши отрубить.

Задний козырёк был на римских пехотных шлемах. По его положению можно определить боевую стойку легионера в разные эпохи. Чем ниже опущен назатыльник римского шлема, тем более высокую стойку его обладатель должен занимать в бою.

У средневековой пехоты козырёк стал полями: широкий и по кругу. Шлемы похожи на шляпу, так и назовут: «айзенхут» («железная шляпа»), «шапель», «капеллино».

Этого пока нет — лет через пятьдесят начнётся, начало следующего столетия.

Типичного, в понимании человека 21 века, рыцарского шлема — топфхельма — тоже нет. Вот прямо сейчас создают первые образцы «топфхельма раннего типа». Берут нормальный сфероконический Nasal helm (шлем с наносником) и увеличивают наносник до безобразия. Превращая в полумаску, закрывающую нижнюю половину лица.

«Безобразие» — не фигура речи, а выражение эстетической оценки. Для усиления «отвратительности» предпринимают иногда специальные меры.

Причина разрастания наносника на щёки очевидна: возросшая роль таранного копейного удара, необходимость снизить опасность от соскальзывания копья (ударившего в щит), в лицо обороняющегося.

У ярла Биргера в Невской битве такой защиты не было. Вот новгородский дружинник и «наложил ему копьём печать на лицо». Ранение лицевых костей черепа отмечено в 21 в. при вскрытии захоронения ярла.

Для увеличения объёма, что позволяет использовать дополнительную внутреннюю железную каску, меняют форму шлема — из конической в цилиндрическую. Изготовление верхней полумаски упрощают: в железном листе пробивают отверстия для глаз. Появилась защита нижней части лица — железный лист с мелкими отверстиями для притока воздуха.

С добавлением назатыльника получим ранний топфхельм. Лет через тридцать.

У нас «здесь и сейчас» — «тип IV по Кирпичникову». Я про это уже…

Крутобокая сфероконическая тулья с наносником, совмещённым с полумаской. Наносник клювовидно изогнут сверху вниз, а также по ширине в виде ребра жёсткости. К шлему крепится круговая кольчужная бармица, полностью закрывающая голову. Толщина металла 1,5 мм. Тулья из трёх сегментов — переднего и двух задних, соединены клёпкой впотай или пайкой. Бывает рифлёной или гладкой. Полумаска монолитна.

Следствие «топтания мамонтов по русской лужайке». Тридцать лет междоусобицы в исполнении Юрия Долгорукого и Изи Блескучего приучили русских князей беречь личико: пристроили к своим шлемам клювы-наносники, полумаски и круговые бармицы.

В народном сознании такого страховидства нет. В фольке наши герои всегда к врагу — с открытым лицом. Как к другу — с открытым сердцем.

* * *

Вам смешно, а мне забота: парни мои подобное носить отказываются. Мнутся, мекают. Потом объяснили:

— Девки. Шарахаются. Уродами называют. Клюворылами горшкоголовыми.

Были бы мои бойцы мужами добрыми, матёрыми, семейными… а то — ребята молодые. Их, вишь ты, заедает.

Сижу, соображаю — как бы защитить бойцов из-за навязываемого «длительного пребывания в зоне досягаемости противника». Эффективно и эстетично. Перебираю, ныне существующие или которые вскоре появятся, конструкции. И ничего-то мне не нравится. Не то.

У меня не графья с баронами. Королю целостность морды лица утратить — политическая катастрофа. Он «лицо нации». Вдруг покорябанное… Гридню тоже не сладко, но «шрамы украшают мужчину».

Таранный копейный удар на «Святой Руси» имеет меньшее значение. И уж совсем редкость, чтобы два тяжеловооружённых всадника столкнулись в копейном таране на поле битвы.

«Бой Чолубея с Пересветом»… 14 в. А раньше? — Пустил стрелу, разрубил надвое, ссёк главу, ошеломил булавою… В европейских описаниях постоянно «преломили копья», «ударом копья выбил из седла», «пронзил копьём»… У нас — редко.

У нас обычный противник — лёгкая конница. Мелкие, быстрые, особенно в повороте, лошадки. Конских личин нет, куяки конские — где-то за Алтаем. Длинная тяжелая попона, передник по колено… не здесь.

Здесь — мощные малогабаритные луки, легко перекидываемые от «прямо вперёд» до «прямо назад» по всей левой полуплоскости, пики вместо тяжёлых длинных копий…

У кавалеристов есть специфическое выражение «выиграть левую сторону». Как у парусных моряков — «выиграть ветер». Французы и поляки отмечали, что бывалые казаки перебрасывали пику на левую сторону и вполне уверенно встречали преждевременно обрадовавшегося противника. Рыцарь Высокого Средневековья такое в принципе сделать не может.

Всадники, мгновенно вырастающие в стременах из-за «степной посадки», и тут же проваливающиеся вниз, к лошадиной гриве. Толпа юнцов, дико вопящих, плюющихся — лица открыты, беспорядочно размахивающих своими «мослаками», наскакивающих, с визгом, со всех сторон, заставляя отвлечься, рассеять внимание, вертеться в седле… пока из-за их спин подбирается удалец с составным, реверсивным… И — бронебойным.

Да, это главное. Европейцу достаточно видеть врага «впереди себя на кончике копья», русскому — «со всех сторон на перестрел».

Конь — не ИЛ-2, хвостового стрелка на него не посадишь.

За рыцарем, прикрывая его, в бой идёт куча народа, пешего и конного. Сержанты-серванты, оруженосец-знаменосец…

У гридня хорошо, если за ним в бою следует отрок. Да и то, часть их, «молодших», вооружённых луками, собирают в отдельные боевые группы, оставляя своих «старших» без прикрытия.

Утяжеление доспехов, сужение поля зрения для гридня — недопустимы.

Топфхельмов быть не должно. Уже полумаска с наносником существенно ограничивает обзор. «Шляпа» защищает сверху. Но уши, щёки, затылок… горизонтальный удар, как по тому комиссару… «Голова на тарелке». Не пятиконечная «голова чёрта», как на наших знамёнах, а живого человека. Недавно живого.

Круговая бармица в «тип IV» защищает от режущего удара, но тот же «мослак», любое ударно-дробяще… или колюще-рубящее достаточно сильно… выбитые зубы, сломанные челюсти, перебитые позвонки…

Время перехода воина из лагерного или маршевого состояния в боевое — критично. «А брони везли сзади на телегах». Я про это уже…

Где находиться шлем у рыцаря перед боем? — Нигде. Шлем не у рыцаря — у оруженосца. В последний момент к рыцарю подскакивает мальчик и, трепеща от восторга лицезрения предстоящего героизма и благородства, подаёт шлем.

«Вариант для бедных»: шлем приторочен к седлу. Рыцарь едет — железка звякает. Как котелок на заднице бестолкового пехотинца.

«А котелок по попке бьёт.

А котелок в поход зовёт…

На нары, на нары, на нары».

Мыслительный процесс не прекращался, напоминая мартеновскую печь, в которой общепринятые идеи плавились и трансформировались, чтобы кристаллизоваться в нечто новое. Как в реальном мартене, в расплав в моих мозгов сыпались всякие идейные «лом и обсечки».

В качестве «лома» годились любые события реальности. Дело-то не в событии, дело в поле ассоциаций.

Сижу я, мучаюсь. Как бы «шеломы добрые» для моих зарезателей-протыкателей придумать, а тут приходят «безумные шляпники». С тремя новыми образцами. Эдакое кепи. Меховое. С козырьком, с клапанами на макушке. На пуговичке. Я что-то подобное на Шерлоке Холмсе видел. Конечно, не клетчатое: «Святая Русь», однако, а не «Гордая Шотландия» с её тартаном.

— Тэ-экс. Не, всё путём. Образцы приняты, запускайте в серию. Но… А принесите-ка мне ещё. Ушанок ушастых. Какие у вас есть. И позовите ко мне оружейников-шеломщиков. С Артемием.

«Безумные шляпники» ушли, исподтишка крутя пальцем у виска.

А вы что думали? Одним только шляпникам можно быть психами?

Самый главный псих здесь я. Лишь очень буйные индивидуумы в состоянии выжить после вляпа.

* * *

Это не шутка, а имплементация профессионального наблюдения за пациентами дурки с маниакально-депрессивным синдромом.

Специалисты по мозговым тараканам договорились, наконец, что «маниакальный» и «депрессивный» — две большие разницы. Оба тяжёлые, но каждый по-своему.

«Маниакальный аффект в его классическом варианте характеризуется триадой: повышение настроения вплоть до ощущения счастья, восторга, экстаза; ускорение темпа мышления (я думаю нормально, а окружающие — ручные тормоза от поездов дальнего следования); громадье планов, целей и задач (гипербулия) с бешеной активностью по их осуществлению. Минус критика к мыслям, оценкам и поступкам. Сна нет, но нет и необходимости в нем — не время спать, когда так прет! И энергия, море энергии!».

«Правильный» попаданец постоянно пребывает «в гипоманиакальном состоянии, когда работоспособность отдельно взятого его превосходит возможности бригады молдаван».

Мда… Я-то думал, что у меня «шило в заду», а это всего-навсего маньяковатость на волю просится.

Попандопулы и прогрессоры! Только носители маниакального аффекта в состоянии наломать общественно-заметных дров! Остальным здешнее бытиё само так наваляет…

Насчёт «минус критика…» — виноват. «Критика» иногда бывает. По ночам, в одиночестве. Неполное служебное соответствие. Извините.

* * *

Среди разных особенностей производимых у нас доспехов наиболее заметной является «покрытость». Доспехи моих бойцов не блистают: верхний слой — ткань. Это многих противников смущает:

— В чём эти придурки на битву заявились? В телогрейках?! Ну, ватники! Сща мы их…! Славными дедовскими клинками! Сквозь сукнецо гнилое…!

Неправда ваша. У меня сукно не гнилое.

Потом «смущённые» и вовсе разочаровываются. Когда обнаруживают, с летальным для себя опозданием, что под сукном находиться весьма не худой стальной панцирь.

Такое прямо противоречит святорусской традиции: «брони» должны «сиять». Я про это уже…

Ничего нового. Через столетие в Европе пойдёт бригандина, в которой пластины металла приклёпываются к тканной основе изнутри. Снаружи — сукно да ряды заклёпок. «Пальто из тарелок». Но мне ближе южный «казакин». Этот доспех строится в три слоя. Внешний и внутренний — ткань, у богатых — шёлк. Средний — кольчуга. Верхний защищает металл от солнечного жара, а воина — от теплового удара. Внутренний — бережёт тело от потёртостей. А средний — от придурков с колюще-режущим. Гигиенично: на шёлке вши не держатся.

Казакин, с уместной модификацией по нашему климату, мы и воспроизводим.

Ту же идею трёхслойки, которую мы реализуем в корпусном доспехе, переношу в конструкцию головного убора.

— Значится так. Берём ушанку. Опускаем у неё… всё. Надеваем «колокольчик». Обтягиваем суконкой. Красиво, тепло…

— Тама, внутрях, пусто остаётся.

— Забиваем пеньковым очёсом. Формируем объёмные валики — бурелеты. Простёгиваем. Крепим… основательно. Взамен постоянно снимаемого-надеваемого подшлемника, получаем стёганую подкладку.

— А ухи?

— А ухи — на петлях. И, чтобы не просто ушами по щекам хлопать, меняем форму.

За основу взял нащёчники римского шлема. Оттуда впрямую заимствованы боковые вырезы. Для обеспечения бокового обзора. У легионеров — для сохранения строя: солдат должен видеть соседа, держать линию. У нас линия не столь важна, но поймать боковым зрением удар — условие выживания.

Другое изменение: нащёчники должны закрывать всю нижнюю часть лица вплоть до глаз. Плотно удерживая мягкой подкладкой носовые кости, челюсти, подбородок. Как мотоциклетный шлем.

Соединение — штифтом. По сути: нижнее забрало рыцарских шлемов следующих столетий. Разных страшных личин, типа свойственных арметам 15–16 в. («собачья морда», «обезьянье лицо», «воробьиный клюв»…) — не надо.

— Артемий, а вот если «жабью голову» сделать?

— Можно. Но не нужно. Носить не будут.

Мда… Убедил.

Конечно, если ножкой топнуть…

Опыт 17–18 в. показал, что попытки командиров заставить подчинённых носить тяжёлые доспехи («Это ж для вашей безопасности! В бою жизнь спасёт!») постоянно проваливались. Тяжело, дорого, неудобно.

Мои ребятки весьма озабочены эстетичностью своего вида. «А то девки любить не будут». Им и так приходится от многого отказываться. Нет серебряных решт, нет блестящего, красного, яркого. Боевой кафтан цвета хаки ещё выдерживают, но «жабью морду»… перебор.

— Зимой-то в таком-то хорошо. Тёпленько. В бою не худо. Крепенько да мягенько. А вот, к примеру, летом. А? На походе там, или в лагере? Запарятся же жь…

— Х-ха. А с чего ж я вас позвал на ушанки полюбоваться? Вот так опустили — по боевому, вот так подняли — по походному.

— А шея?

— А на шее — гривна стальная. В воротнике-стойке. Ещё полоски стальные вот так, юбочкой, пустим.

Я бы похвастал. Какой я у-у-мный. Но, увы, ничего нового.

Под «юбкой» здесь понимается отдалённый аналог «юбки римского легионера». Древние греки говорили: «птируги». Нечто подобное применялось на Ближнем Востоке в средние века на задней части шлема.

Шлемы разных профилей в разных местах и временах усиливались пучками конских волос, которые продевались в отверстия по нижнему краю железной шапки. Другой вариант, более психиатрического воздействия — вставляли в маковку, типа плюмажа.

В бою — функциональный аналог кольчужной бармицы. Перерубить распущенные волосы затруднительно. Последние в ряду носителей защитных хвостов на голове — французские кирасиры. Или драгуны у Лермонтова:

«Уланы с пестрыми значками,

Драгуны с конскими хвостами,

Все промелькнули перед нам,

Все побывали тут».

Конские хвосты, привязанные по нижнему краю шлема, вне боя сильно мешают. Их поднимают вверх и завязывают пучком. Как делают женщины со своими волосами.

На Балканах в 14 веке появились конструкции, где «наголовные конские хвосты» были заменены полосками стали. Такая штука эффективна против турецкой сабли: «турки не используют уколов… всегда выполняют один прием — рубящий удар сверху с высоко поднятой руки…».

Турки победили, на снаряжение их противников лёг отсвет поражения. Потом пришли западноевропейцы с колющим ударом. Потом вообще: пороховое оружие отменило бронирование воина. Широкого распространения «стальная юбка на голове» не получила.

В поднятом (походном) состоянии такая конструкция позволяет бойцу хорошо видеть и слышать, не перегреваться и не простужаться. Переход в боевое положение — три движения: сдернуть удерживающий шнурок, встряхнуть головой, защёлкнуть штифтом нащёчники на подбородке.

Недостатки: высота и вес. Но если сравнивать с русскими киверами 19 в. или теми же «тип IV»…

Чисто для сравнения (века разные): доспех кавалерийский 3/4, Франция, 1610–1620 годы. Общий вес комплекта 28,8 кг. Вес шлема типа «бургоньет» с открытым лицом 4,79 кг, вес горжета 1,19 кг.

Ещё: бургиньот Савойяр. Северная Италия. Вес 4,5 кг. Около 1600 г.

В «Святой Руси» обычный вес вооружения воина — 13–16 кг: меч около 1.5 кг, наконечник копья 150–400 г, боевой топор 200–400 г, кольчуга 6–7 кг, шлем около 2 кг, щит 2–3 кг.

Доспех западного рыцаря XV в. — 25–40 кг, снаряжение коня — около 30 кг.

Забавно. Стоило «поймать» «микровыкрашивание» на лезвии булатного клинка, как эта мелочь потянула цепь изменений. Оружия, выучки, доспеха…

Уточню: кроме ушанки мы прорабатывали ещё варианты — на основе «будёновки», византийского касидона и германского штальхельма. Не пошли.

Взрослеем. Появились возможности. Люди, ресурсы… Опыт. Мой собственный здешний опыт. Позволяющий крутить в «пальцах мыслей» уже чуть понятные здешние явления. И находить ассоциации с явлениями, представлениями, понятиями… из других мест и эпох. Существующими пока только в моей голове.

Глава 538

Два месяца «безумные шляпники», совместно с шеломщиками, ломали мозги и, один раз, палец и нос, пытаясь довести до ума мою хотелку. Штифт на подбородке убрали, эту часть сделали ассиметричной, застёгивающейся на крючок за правым ухом. Придумали как сохранить изнанку от дождя на походе, укрепили височные части, подвигали боковые вырезы, сделали сменную (летнюю/зимнюю) подкладки, раздолбали шесть экземпляров в ходе «разрушительных испытаний», добавили «рёбер жёсткости», проверили успешность при типовых ударах…

Факеншит! А как иначе?! — Нормальная «военная приёмка». В исполнении Артемия и толпы его курсантов с горящими от восторга глазами:

— А мы ещё двумя топорами враз по ушам не проверяли!

Потом «шлем с юбкой» был передан в производство, пошла отработка тех. процессов.

— А-а! Шарнир не проворачивается! Заржавелллооо!

— На будущее запомни и в инструкцию запиши: смазывать маслом. Лучше веретённым. После трёх дней использования — разбирать и чистить.

— Э… а чем?

— Факеншит! Уксусом с наждачкой!

Шлем получился удачный. Уже одно то, что он цельнокованый, когда все вокруг на заклёпках… Про технологию вытягивания металла при изготовлении резервуаров сложной топологии — я уже… А уж простучать паровым молотом по изделию на болванке…

* * *

Чисто для знатоков: заклёпки вылетают первыми. Ещё хуже ослабление прочности линией «перфорации», в которую заклёпки устанавливают. «В два удара»: первый сильный удар расшатывает клёпку, части шлема начинают «играть», второй — пробивает «пляшущую» линию крепления, вминает железо шлема в череп.

Такое, обычно, стоит жизни двум «ударяльщикам». Но шлемы «тип IV» и их западные аналоги — принадлежность знати, командиров. А ребят с мослаками, булавами, кистенями, шестопёрами — великое множество.

* * *

Передали в войска, пошла обкатка…

Не хочу обижать коллег, но, дамы и господа, когда вы делаете единственный экземпляр чего-нибудь для себя, любимого, или для человека, которому вы лично можете показать и рассказать — это одно. Когда нужно отдать людям… пусть и хорошим, неглупым, ответственным, но — разным… это совсем другое. А уж когда речь идёт о вещи, от которой зависит их жизнь…

«Всё, что может быть испорчено — будет испорчено. Всё, что не может быть испорчено — будет испорчено тоже».

«Поступая по уставу, завоюешь честь и славу».

«Уставы пишутся кровью».

Охота посмотреть на кровавые «автографы» ваших учеников?

Чётче надо. Тщательнее. Здесь есть только ваши ошибки. И запоздалые попытки их устранить.

* * *

Рерих как-то рассказывал:

«При встрече победителя старая женщина заплакала горько. Когда её спросили: „Откуда слёзы при общей радости?“ — она сказала: „Уж очень мне жаль его“.»

Вождю не нужно завидовать. Назовите мне хотя бы одного безгрешного выдающегося деятеля эпохи переломов. Нет никого! Такая работа. Как у ассенизатора.

Коллеги! «Выдающийся деятель эпохи переломов» — это вы. Точнее — то, чем вы стремитесь стать.

* * *

На изменении шлема мы не остановились.

Удлинили боевой кафтан с кольчужной подкладкой. Уже не полукафтан до колена, но и не полный до щиколоток.

Закрытие бронёй коленей привело к пристёгиванию, при пешем движении, длинных пол к поясу. Такие характерные конверты по бокам, как у европейских пехотинцев 18 в. Хотя пешие марши становятся всё более редким занятием моих воинов.

Все должны двигаться верхом или в лодках, вне зависимости от формы участия в собственно бою. Драгуны? Морпехи? — А как иначе обеспечить скорость движения? Отсюда до Киева больше тыщи вёрст. Поезд не повезёт. Ввиду наличия отсутствия. По здешнему бездорожью… поспеть надо будет быстренько.

Доспех из чисто кольчужного перешёл в кольчужно-пластинчатый. Добавились наплечники, стальная составная гривна на шее, правый рукав ушёл, заменённый составным наручем. Левый укоротился до локтя.

Уточню: такое — для мечников. Лучникам наплечник и наруч на всю руку — очень неудобны.

Изменили щиты.

«Со щитом или на щите» — у нас уже неверно. На нынешний щит покойника не положишь, со славой не унесёшь: усиление «нательного» доспеха приводит к сокращению доспеха «постельного».

Миндалевидный щит в романской Европе, до третьей четверти XII в. (вот прямо до «сейчас») довольно большой, для защиты от копейного тарана. Русские щиты не столь велики. Сейчас и те, и другие уменьшаются.

Около 1200 г. (в РИ) щит из пассивного средства защиты стал более подвижным и удобным для манипулирования в бою. На Руси, в находках XII–XIII вв. почти неизвестны умбоны и оковки. В бою щит не только прижимают к телу, его выдвигают вперёд, подставляют под вражеское оружие, чтобы ослабить или отбить удар «на лету».

Округлый верхний край щита стал прямым. Шлем полностью закрывает голову, и щитом уже не нужно защищать лицо и подбородок. Одновременно щит укорачивают из-за удлинения кольчуги до колен.

Мы чуть форсировали этот общий процесс. Часть идей были реализованы ещё шесть лет назад в Пердуновке, в моём первом щите, глядя на который Аким Янович тогда «съел» полведра «хренодёра». Другие пришли с опытом.

Убрали оковки, заменив их витым стальным стержнем. Выкинули умбон, усилив поле накладным стальным «православным» восьмиконечным крестом. Из-за сокращения габаритов щита, сменили хват с горизонтального на вертикальный. Ещё не кулачный баклер, но уже вполне активный участник боевого фехтования. Как тогда в Пердуновке Яков запаниковал, когда я его меч щитом повёл!

Полностью убрать нельзя: не к дуэлям готовлю, противник будет применять и метательное типа стрел и дротиков. Их удобнее ловить щитом. Кэтчерская бейсбольная перчатка?

Все сказанное выше о порубке-поколке при наличии щитов приобретает… ряд важных особенностей. Например, выбить пехотинца из-за ростового щита типа павезы… хоть руби, хоть коли. Разве что — сбоку забежать.

«Чтобы полностью использовать все возможности щита, нужно понимать, что он собой представляет. Это форма оружия. Щит обеспечивает значительное улучшение защиты воина… и почти не уменьшает способность к нападению…

Для боя с мечом и щитом существуют три основные позиции — высокая, средняя и задняя. Не существует стоек, которые бы не являлись модификацией этих трех…

Щит… позволяет оружию оставаться скрытым и готовым к удару из непрямой позиции (особенно против ног противника). Воин, используя щит, может фактически безнаказанно шагнуть и нанести страшный и быстрый удар практически из ниоткуда. Щит позволяет бойцу сближаться против древкового оружия и оставаться под летящими стрелами и копьями. Он может быть оружием сам по себе, и редкий воин применяет его только как пассивную защиту».

«Верхняя» и «средняя» стойки — агрессивны, широко распространены для мечников со щитами, хороши при плотном построении. Используют как конные, так и пешие. Мы добавили в набор обязательных «заднюю стойку». Основное применение — пеший бой. Хотя есть примеры успешных реализаций и в конных схватках.

«…стойка с мечом внизу сзади (примерно под углом в 45-градусов), с острием, направленным назад. Из неё естественны сильные удары снизу и вкруговую. Задняя стойка обманчива и отчасти является контратакующей стойкой с впечатлением приглашения и возможностью перехвата.

Оружие на первый взгляд убрано далеко и спрятано, но фактически готово немедленно нанести мощный удар. В готовности тело немного наклонено вперед, задняя нога отставлена немного назад. Эта позиция встречается, когда оружие приготовлено для нанесения восходящего удара сзади. Из задней стойки клинок может ударить диагонально, горизонтально, или вертикально, или даже внезапно быть повернут внутрь для укола. Почти каждая атака из этой позиции делается с проходящим шагом задней ногой или шагом вперед со стороны щита».

Позиция эффективна для одиночки. Особенно — в силу обманчивости и непривычности для здешних. Непригодна для плотного слоя типа фаланги или манипула. Но в той тактике «малой группы», которую мы внедряем — «вместе, но поодиночке» — уместна.

«Рука расслаблена, но не сильно, ладонь развернута вверх, лезвие направлено вправо (для левосторонней стойки). Задняя стойка — позиция, которую редко понимают и используют… Это фундаментальная позиция, но она менее знакома тем, кто не практикует использование полной зоны поражения…

Диагональный восходящий удар справа направо нацелен в нижнюю часть ног и бедер, но может быть направлен под щит в пах и живот… наиболее эффективен из задней стойки…

Идея „фиксированных“ стоек или набора систематизированных позиций для щита не существовало до Эпохи Ренессанса».

Определившись с доспехом, клинком, щитом мы модифицировали стойки и наносимые из них удары. Усиливая, в частности, использование укола из всех стоек, а не только из обычной для укола «средней».

Забавно видеть, как классический вертикальный рубящий удар из «верхней» стойки по защищённому большим щитом противником, «на лету» трансформировался в укол сверху вниз, наносимый в область за щитом, куда противник прячется. Эдакое развитие казачьего уставного укола. Но не горизонтально от «кулака на погоне», а вертикально вниз из максимально поднятой руки.

Дополнили «среднюю» стойку, введя понятие «нижняя».

Клинок действует не от уровня пояса, где большой щит прежде удобно закрывал руку с эфесом, а из почти полностью опущенной руки. На короткой дистанции он оказывается в плохо контролируемой противником, из-за его щита и забрала, зоне.

Бойцы обычно смотрят друг другу в лицо. Палаш, удерживаемый в опущенной руке, проскакивает, ниже или сбоку щита противника незаметно. Движение начинать с отведения рукояти назад, за бедро. Но не направлять остриё назад, как в «задней стойке», а сохранять «между 3 и 5 часами». Такое навязывает короткую дистанцию.

Люди инстинктивно стараются держаться подальше от опасности, от врага. Это — лечится. Обучением. Так Покрышкин заставлял себя открывать огонь только впритык к учебной цели — полотняному «пузырю».

Противник, такого навыка не имеющий, ожидающий обмена ударами «издалека», вдруг обнаруживает резкое встречное движение. Навык «резаться грудь в грудь» у него отсутствует. А «мои — всегда атакуют». Враг тревожится, теряется, паникует. Отшатывается, отступает, бежит.

Движение «из-под ягодицы» открывает доступ к ногам противника. Как для укола, так и для удара. Хотя, конечно, не возбраняется, например, из любой стойки отрубить задранную руку противника с мечом, если случай подвернулся.

Навязываемые мною завершающие движения при ударе/уколе явно напоминали элементы ножевого боя.

«И в грудь ея вонзилася

Шешнадцать столовых ножей».

Какие-то… «ужасы общепита».

«Столовых ножей» пока нет, «шешнадцать» на поле боя — тем более не сыскать. Да и «в грудь» не надо — хорошо защищаемая зона. Бейте в живот, пах, ляжки, колени, стопы… Или, как указывал Суворов: «а колоть наипаче в крестец».

Вовсе не «испанский поцелуй». Близко, быстро, незаметно. Рубящий, колющий, режущий, хлещущий…

Короткая дистанция, малый щит… — вновь поднимали важность отдельной темы: скорость. Я про это уже…

Изменение «обвески» бойца потребовало ревизии существующего положения дел по этому параметру.

Беда в том, что здесь я воюю с общим, повсеместным, у каждого новика с детства существующим, стереотипом.

Хороший удар — мощный, могучий, богатырский… «Это ж все знают!». Настолько прочный и всеобщий образ, что хоть в крик кричи: Не нужно! Неправильно!

Нужно: быстрый, резкий, хлёсткий. Можно: внезапный, молниеносный, мгновенный.

Разве в снайперы берут по успехам в штанге? Военно-учётная специальность «гиревик-дальномерщик»? Понятно, что в жизни, а особенно в походе — всякое бывает. Слабосильные да маломочные ещё до боя дохнут. Но «ве» — «квадрат», а «ме» — так просто.

Ребята понимают, кивают, соглашаются. Но переступить через «впитанное с молоком матери»… Очень тяжело.

Молодой парень, здоровяк «двухметроворостый», «косая сажень в плечах» стоит у ворот манежа и плачет:

— Ты чего разнюнился?

— Меня-я-я… в войско не беру-у-ут… Сказывают — медленный. Насмехаются — увалень. А я, я ж, Воевода… Я ж любого…! На одну ладонь посажу — другой прихлопну! Только мокро будет!

— Покуда я вижу мокро у тебя на бороде. Ладно, пошли глянем.

Да, не поспевает. Ему бы в молотобойцы, в грузчики. Да мало ли дел, где нужна сила? Но он хочет в войско. С саблей вострой, на коне резвом, с сотоварищами верными… Последнее-то мы обеспечим.

— Пойдёшь к Дрочиле. Дело наиважнейшее. Самое могучее оружие во Всеволжске. Как раз по тебе.

Парень вытер напоследок сопли, хмыкнул и пошёл в «дрочильщики». Хороший парень: смелый, работящий. Позже был случай, когда он в одиночку требушет ворочал да пятипудовками заряжал. Вот только команду: «От ворота!» ему надо подавать заблаговременно.

В Пердуновке я просветил Артемия насчёт «эм-вэ-квадрат-пополам». Все мои «полководцы» из собственного опыта знают важность скорости в ударе. Но… «при прочих равных». В общем ряду: правильный, меткий, сильный, режущий… Как в наставлении для кавалерии Красной Армии, как споры о штыковом ударе перед Великой Отечественной.

— Чего? Кинетическая энергия? Не, это для шпаков в шляпах. А мы гимназиев не кончали, мы по рабоче-крестьянски.

Не надо классово. Надо эффективно.

В формализованной форме моё утверждение было принято как, если не высшая, то изначальная древняя истина.

Позывы усилить защиту раздавались. Технически мы уже могли сделать, если не максимилиановский, то готический доспех 15 в.

Спор закончился диалогом:

— В чём цель существования воина?

— Э… ну… в защите. Это… Всеволжска. И тебя, само собой, Воевода.

— Нет. Цель жизни воина — уничтожение врага. Убийство. Только убийство всех доступных врагов обеспечит безопасность. На некоторое время. Пока новые враги не появятся. Что нужно, чтобы убить врага?

— Ну…

— Нужно его догнать. Или убежать. Если враг сильнее. Чтобы потом вернуться, догнать и убить. Если тебе наковальню на шею повесить, то ты ворога убьёшь. Уронишь на него. Если догонишь. Догонишь, остановишь, уложишь, увяжешь… Тогда-то можно и наковальней стукнуть.

— Да не… да ну… с наковальней бегати?… чё за бред…

— Так чего же ты гридням моим такой же бред предлагаешь?! Ту же наковальню на плечи навязать хочешь?

Сторонники «усиленного бронирования» утихли.

Замечу, что представления о бронированности средневековых армий далеки от действительности. В музеях или на иллюстрациях мы видим доспехи наиболее важных, богатых, знатных персон. Рыцари в европейских армиях составляют 15 % и менее. Их вооружение, обычно, относительно комплектно. Хотя, часто, «дедовское». Моральное и материальное устаревание, от которого в реальности зависит сама жизнь конкретного бойца — понятно только специалистам, да и то не всегда.

Народ попроще… стёганка (гамбинезон) да железная тарелка на голове — вершина возможного.

Дорого это — «добрый доспех».

Средний размер европейского рыцарского лена — 30 крестьянских хозяйств. При том, что средний размер семейного надела — 50 акров (20 га, разброс по странам и эпохам 5-150 акров).

Для сравнения: русский дворянин должен был в 16–17 в. явиться «конно и оружно» с 7 крестьянских семейств (52–55 га «доброй земли»). Какие при таких-то доходах «бургиньоты»?

Для меня цена доспехов не критична. Важна скорость бойца. Цель действий в бою не сохранение собственной тушки, а убийство врага.

А коли «нет», так чего ты в войско пошёл? Не «народная», не ополченческая, хоть бы и феодальная — добровольческая армия. С постоянно обновляемым составом.

Цель армии — война. Цель войны — победа. Смысл победы — смерть врага. Убийство «их». А не сохранность своих. «Сохранность» — инструмент достижения цели. Один из возможных. Не цель.

* * *

Я, таки, сильно извиняюсь. Может кто не подумавши… подумал. Что я пацифист? Отнюдь — стремлюсь быть реалистом.

«Оптимист изучает английский, пессимист — китайский, а реалист — автомат Калашникова».

Изучал. Хотя мне и немецкая МР7 «в руку легла». Калибр маловат. Но для городских условий… весьма вполне.

* * *

Мы не строили «бронированных монстров», а усилили «скоростную подготовку».

— Артемий, ты гадюку видел?

— Конечно.

— А она на тебя кидалась?

— Было дело.

— И как же ты?

— Кулаком её. В ухо.

— Эт хорошо… Гадюка — змея медленная. А есть в дальних странах куда как более быстрые. Кобра, гремучая, очковая, гюрза, щитомордник водоплавающий…

— Гюрзу видел. На Кавказе. Моргнуть не успеешь. Как молния. Мда… Эт ты, воевода, к чему?

— Новики должны успевать бить гюрзу. В ухо.

— Хм… Где жь мы такого гада ползучего здесь возьмём? Или ты Дербент воевать надумал?

— Артемий, ты лучше меня знаешь: в бою быстрый — может, и живой. А медленный — точно мёртвый. Найдём мы гюрзу. Мда… Или — сделаем.

* * *

Человек моргает за 202 мс, бросок гремучей змеи 90 мс. Техасского гремучника Crotalus atrox считали чемпионом по молниеносности. Хотя у серых лазающих полозов Pantherophis obsoletus ускорение броска 191 м/с^2, а у гремучника — 157 м/с^2.

Скорости змей в атаке — 2,1–3,53 м/с, ускорения — 98-279 м/с^2.

Пилоты реактивных истребителей, взлетающих с авианосцев, испытывают ускорения 27–49 м/с^2. Не имея специального костюма, они теряют сознание при ускорениях чуть выше 50 м/с^2.

Слабаки. У меня комполка, вполне в сознании, развалил МиГ на 8g. Потом бойцы 30 вёрст по лесу болтики собирали.

Даже в специальном антигравитационном костюме пилоты не могут встать из положения сидя при ускорении 30 м/с^2 и не в состоянии пошевелить конечностями при 78 м/с^2. У змей — ни конечностей, ни скафандра.

Мы говорим о знакомой Артемия — гюрзе. Совершает броски на длину тела, время броска — 0,08 с., время реакции человека — 0,1–0,2 с., люди не способны среагировать на бросок этой змеи.

«Не способны» — верно. Но — «в среднем». Дальше мелкие детали.

Время реакции неподготовленных мужчин в среднем — 0.1 с, в отличие от женщин — 0.17 с. Время реакции молодых парней существенно меньше времени реакции матёрых мужиков. Недостаток выносливости, болезненность, медлительность — обычные причины тормознутости и, у нас, основания для отбраковки кандидатов в гридни.

Ещё есть тренировки. Скорость реакции — развивается.

Меняя вооружение и уточняя обучение, уместно ужесточить тренировку и этого свойства.

* * *

— Надо сделать тренажёров. На скорость. Гадюка, гремучник, гюрза.

— Твоими бы устами, Иване, да мёд пить. Говоришь-то ты разумно. Да только как? Ты толкуешь про кусочки времени в десятую долю удара сердца. Их же померить нечем! Ну, ткнул я неука палкой. А какая там… как ты говоришь, в секунду за секунду…

Бросок «американцев» снимали камерами, 500 кадров в секунду. У меня такого нет.

Мда… И что? Оставить ребят «тормозами»?

Артемий — золото, а не мечник. Умница. Об оружии и его применении знает всё. Но в нашей, в высшей мере средней совейской школе, не учился. Фраз типа: «тело, обозначенное на рисунке буквами ме и жо…» — никогда не произносил.

Длина гюрзы с хвостом до 2 м. Путь — знаем, время — помним, ускорение — считаем, получаем… охренеть! Люди от такого дохнут! А змеям ничего — у них кровь тоже от мозгов отливает, но не надолго. И получаем скорость на конечном участке. Которую гридень и должен остановить «кулаком в ухо».

Каждый месяц в тот год Артемий запускал новую «гадюку» — очередной тренажёр на скорость. Предлагая новый «фронт энд». «Бэк энд» — привод, часто оставался прежним.

Пришлось несколько… извернуться. Чтобы уелбантуривать целенаправленно. Кроме «ускорения свободного падения» у нас тут других нет. А гюрза или тот же серый полоз перекрывают это «же» в десятки раз.

«Путь из А в Б часто лежит через Ж» — тонкое наблюдение.

У нас круче: через десятки «же».

Сперва я загрустил. А потом просто уточнил задачу. Нам ведь важно не «же», а время прохождения «участка из А в Б». В смысле: «длина змеи». Можно и раньше разогнать. Лишь бы неожиданно.

Интересным было использование пневмопривода. Когда в полутемном коридоре в лицо напряжённому курсанту от стены вдруг стремительно разворачивался серенький кулёчек, превращаясь в небольшую, ярко раскрашенную, дрожащую от злобы змейку с широко распахнутой пастью, из которой с шипением выходил воздух… Бывало, что и портки отстирывать приходилось.

Впрочем, «змеи» во «фронтенде» средство психологическое. Навык же нарабатывался с более близкими к реальности имитаторами: копьё, меч, топор, булава, стрела…

Эффект это дало: мои гридни могли поймать стрелу рукой. Не у самого лука, конечно — там больше двухсот футов в секунду, но на сотне шагов — вполне. Чётко перехватывали малым щитом стрелы, копья и клинки. Одиночные и двойные. Если видели.

У нет меня магии с волшебством, вторую пару глаз на затылок — не пришить, круговой «купол безопасности» — не построить.

Наоборот, копьё или клинок моего гридня, противником, как правило, не ловились — просто не поспевали. «Глазом моргнуть не успел, а он меня уже насквозь…». Конечно: моргнуть — втрое дольше броска гюрзы.

Кроме таких «экзотических игр», применялось множество более простых, общеукрепляющих приёмов.

«Проворот в тазу» требовал укрепление кисти, малый щит — изменения движений левой руки, «режущий» удар — работы всем корпусом. Навязываемая мною «литовка» давала мышечный опыт вращения торсом. Но ведь это малая часть требуемого, даже не десятая!

«Скорость» требовала подвижности всего корпуса, работы ногами. Не только выпад и наступление/отступление правой. Не однообразное непрерывное движение «против часовой», как в «дестрезе».

Вперёд и вправо. И твой эфес оказывается на траверзе щита противника. А клинок — в рёбрах его левой стороны. Влево, вперёд, вправо.

— Так нельзя! При ладони вверх нет сильного удара!

Да, «наливать через руку» — признак неуважения. Но мы тут не водку пьянствуем.

— Не надо «сильный», надо «быстрый». Делай.

И твой клинок входит в его правый бок под вооружённой рукой.

Шаг! Прыжок! Левой! Правой! Быстрее! Резче! Хлёсткий удар! Молниеносный укол! Бросок гюрзы!

— Прыгать?! Гридню?! В доспехе?! Как это?

— Как козлёнок. Цок-цок и поскакал.

«Ох, что же вырастет из этих мужиков,

Когда козлятами становятся мальчишки?».

Из этих? — Герои, защитники Отечества и прогресса.

«На битву со злом взвейся, сокол, козлом».

Мои «соколы» — взовьются. Поскачут и затопчут.

А которым подпрыгивать в лом — пусть ширяются. По поднебесью. Где-нибудь не тут.

Можно назвать это «взрывотехникой» В смысле: техника фехтования с взрывным характером движения. Но понятия «взрыв» здесь нет. Я про это уже…

«Подвижность», «взрывотехника», не поддающаяся синхронизации на длинном такте типа «раз-два, взяли», вместе с «задней» стойкой, «рассыпало» сомкнутый строй. Мечники разворачивались в цепь, так, чтобы каждому хватало пространства для реализации его «талантов».

Дело не в гоноре, что постоянно ломает строй европейских рыцарей, дело в «сумме технологий», усвоенных бойцами. Но что делать, если противник держится сплошной массой? — Появился тактический приём «двойная цепь с подходом и приседанием».

Мечники разворачивались в линию с удобными для себя интервалами. За ними, в промежутках, становятся стрелки. Им тоже строй «в плечо» неудобен. Стрелки дали залп и спрятались за спины мечников. Которые ловят щитами ответные стрелы. Цепочка «двоек» делает несколько шагов. Снова залп…

В первую очередь у противника выбивали командиров и лучников. Отряды сближались, стрелки последовательно разгружали колчаны в сплошную линию оппонентов. Вражеский строй терял монолитность, мечники бросались вперёд, врубались в образовавшиеся бреши.

Другой вариант: сомкнутый строй с копьями «на руку». Копейщики при каждом залпе опускаются на колено, открывая сектор обстрела. Поднимаются, закрывая собой, своими щитами, стрелков. Тут уж стрелкам тесно — они разворачиваются в две линии. Первая, по команде, бьёт настильно через головы присевших копейщиков, вторая лупит навесным.

Совершенно не средневековая тактика. Противоречит всей системе статусов, понятий, обычаев. Лучник — бедняк, слабак, юнец. Нечто вспомогательное, велит у греков. Настоящий воин — в доспехе, с мечом и щитом. Мечник подставляет свою грудь, чтобы защитить лучника? «Старший» в роли «живого щита» для «младшего»?! — «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!».

Работа «двойками»? — Бывает. В конном бою за рыцарем следуют сержант, оруженосец, отрок, боевой холоп. Распределение функций иное. И, конечно, такого нет в пешем бою.

Пехотные цепи… разреженные, двигающиеся перекатами. Это тактика времён ПМВ. Плотность пехотных построений последовательно падала, реагируя на рост плотности ружейно-пулемётного.

Тут нет пулемётов. Но и здесь такое построение полезно — почти полностью исключает потери от навесной стрельбы, обычной на дальней дистанции. Заставляет противника выводить своих лучников в первую линию для стрельбы настильной. Где они, в силу слабости своего бронирования, становятся лёгкой целью.

Буду точен: движущаяся цепь лучников — не моё изобретение. Подобное делали самураи в Средневековой Японии. Синхронные эволюции бойцов включали в себя, кроме стрельбы стоя, стрельбу с колена и, даже, стрельбу из положения «лёжа на спине». Всё это на фоне непрерывного движения к противнику между выстрелами.

Очевидное требование: синхронность действий всех бойцов отряда. Этого в Средневековье нет вообще. Достигается муштрой, шагистикой. Было у римлян, снова возникло в европейских армиях Нового времени. В Средневековье…

— Чего там? Трубят?

— Да-с, ваша милость. Потрубливают.

— Ну, ладно. Крикни вассалам. Мы, пожалуй, атакнём.

Без тщательной предварительной подготовки всех участников, без навыка синхронного движения, взаимодействия «родов войск» такие приёмы не исполнить. «Подготовкой» мы и занимались.

Сказанное относится к пешему бою. И на Руси вообще, и у меня в частности, пехота имеет большее значение, чем в Европах. У конницы… масса особенностей. Прежде всего потому, что всадник в бою сам может сделать только одно — упасть с коня. Все остальные эволюции — на усмотрение лошади. Ею можно управлять. Но не всегда. И не во всём.

Конь не привёз тебя на дистанцию удара и вся твоя выучка «броска гюрзы» пропала.

Салман, взбешённый вводимыми мною в подготовку воинов инновациями, как-то пытался «сгрызть седло» после беседы со мной.

— Сахиби! Моим этого не надо!

— Хорошо.

— Но эти… бараны безмозглые! Тоже хотят!

— Хорошо. Пусть учатся.

— Нэт! Они — кулак! Одын! Вмэсте!

— Да. В начале. А потом? После пробития строя врага? Вспомни «Земляничный ручей». Твои рассыпались. А навыка видеть друг друга, работать цепью, группой, поддержать соседа, не только впереди, но и вбок и назад…

— Вай-й-я-я…!

Всё-таки, эмоциональная выразительность русского языка ему ещё не вполне… Можно ж сказать разнообразнее, непечатнее, эпичнее…

— Салман, ты прекрасный воин. Ты в одиночку можешь пройти сквозь любую толпу здешних лесовиков. Все встреченные тобою на длину меча — умрут. Но остальные разбегутся. Надо не только пробить строй «кулаком», но и «выпустить пальцы». И снова сжать. Так, чтобы ничего, кроме кровавого жмыха — из ворога не осталось. Цель боя — не оттеснить, опрокинуть, распугать, разогнать, рассеять… Цель — убить. Учи людей, Салман.

Очень уместным оказалось прежний выбор палаша в качестве основного клинка: развитая гарда обеспечивает достаточную защиту кисти. Защищенность обеих рук позволила отказаться от такого неприятного, сложного, ненадёжного элемента защиты, как боевая рукавица, латная перчатка.

Уменьшили толщину и диаметр колечек в панцире. Добавили аналог «аппарата Илизарова» в сапоги. Не для удлинения конечностей, а для их спасения. Любят, знаете ли, бить пехотинца по левой ноге. А всадника — по обеим.

Изменения происходили без увеличения веса доспеха. Наоборот, при некотором его облегчении. Повышение качества материала, применение мартеновских сталей, годных, в отличие от булата, в доспех, конструктивные решения по локальной жёсткости, позволяли улучшить снаряжение без утяжеления. А пытливые мозги молодых бойцов, не скованные вековыми традициями, находили новые эффективные приёмы применения. Не дожидаясь обычного стимулятора армейского интеллекта в форме очередного позорного разгрома.

— Ну, что скажешь, Артемий? Побьют наши киевских?

— Эти-то? Ленивые, бестолковые, головы поленом берёзовым — только шелом носить. Лезут во всюда не подумавши… чуть азов ухватил и сразу: я — воин, я — витязь… о-хо-хо… Я, знаешь ли, Иване, завсегда прикидываю: как тот новик с Яковом твоим, с «Чёрным гриднем», биться будет.

— Ну ты сравнил. Якову на всю Русь… ну, может с десяток вровень. Да и не будут такие бойцы, как он, друг с другом биться. Съедутся, поклонятся да и поскачут в разные стороны. Дурней крошить.

— Эт да. К примеру, лесовиков против Якова в поле хоть сотню выставь, хоть тысячу. Как горячий нож сквозь масло. Сколь мечом достанет — столь мертвяков и ляжет. А вот с нынешними моими… Ежели враз… Двоих-то он точно зарежет. А третий… ежели не трус, не дурак… с умением… с везением… может и… пошкрябает.

Подумал, глядя куда-то в стену. Потом, поглядывая на меня искоса, осторожно высказал гложущее:

— Ты, эта… запомни. Наш средний ихнего среднего, хоть — киевского, хоть — волынского, побьёт. Ежели по уму. Так это… один на один… не сдуру, не со сослепу, не… Мда… А вот «по уму» — это от тебя, Воевода. Ты уж расстарайся. Не проспи, не сглупи. Побереги. Ребятишек.

Э-эх, Артемий, разве я этого не знаю?

Бисмарк прав:

«Всякий, кто хоть раз заглянул в стекленеющие глаза солдата, умирающего на поле боя, хорошо подумает, прежде чем начать войну».

Мне хотелось избежать «славных битв» с опытным противником вроде русских княжеских дружин или «белых булгар». Обычно это удавалось. Путём активного использования дипломатии или спец. операций. Но осада Киева через полтора года началась именно с кавалерийской рубки с волынскими гриднями. Что ж, клинки из углеродистой стали показали себя вполне достойно. Были бы индийские или арабские легендарные булаты с фосфором — потерял бы ребят: зимний марш, хладоломкость.

Артемий оказался прав: всеволжский гридень русского — заваливал. Сказывалось превосходство в вооружении и выучке. Особенно — в разнообразии и скорости исполнения приёмов. Так — в «нормальных условиях». А ещё бывают атаки из засады, неверные построения боевых порядков, бой против численно превосходящего противника… холод, голод, дизентерия… ошибки начальников, измена союзников, ногу подвернул, спину потянул…

Я изначально отказался от массовых армий. Сперва просто не мог, потом… Здешний опыт разгрома на Альте, неизвестная аборигенам, но всплывающая в моей памяти бойня на Сити, лишали иллюзий в части «мощи народной» на поле боя. Ориентируясь же на армию профессиональную, малочисленную, я мог отбирать наиболее пригодных, обучая их нетривиальным умениям, вроде «необходимого искусства со стороны рубящего».

«Удар с выподвывертом» стал «визитной карточкой» моих бойцов. Вошёл в букет страшилок о «Звере Лютом». Лишал противников воли к победе ещё до боя. Иные себе на пупок амулеты навязывали, в надежде защититься от «проворота в тазу». Некоторые государи пытались воспроизвести подобное. Но сочетание оружия, доспеха, индивидуальной выучки и групповой тактики в полной мере не удавалось никому. А мы продолжали совершенствовать своё войско, следуя принципу: «воюют не числом, а умением». Сохраняя малую численность, улучшали тактико-технические показатели, втягивая соседей в «гонку вооружений». Которую они, с учётом моего восьмивекового опыта человечества, проигрывали.

Общее число профессиональных бойцов на «Святой Руси» — 12–15 тысяч. Собрать в одну армию более половины невозможно. Это покажут битвы на Липице и на Калке. Если мой гридень в сече стоит двух княжеских, то имея три-четыре тысячи бойцов «первой линии» я смогу оборониться от любой коалиции русских князей.

К этому нужно, конечно, иметь и «вторую линию» соответствующей численности. В формах крепостных, конвойных, охранных, полицейских, пограничных… подразделений.

Стало понятно, что количество вооружённых «дармоедов» на Руси можно сократить. Устранение внутренних границ, исключение вооружённых внутренних конфликтов. «Смерть удельщине». Но, также, и за счёт повышения качества бойцов, способных обеспечить внешнюю безопасность.

Часть 108. «Я пойду туда, где густая рожь. И найду себе…»

Глава 539

«Странные думы родятся в уме…» — мартовской ночью я стоял над Окским ледоходом. Выродил думу. Не Государственную, но тоже корявую. Насчёт «экстенсивного пути». Теперь расхлёбываю.

«Дурная голова ногам покоя не даёт» — русская народная мудрость.

От себя добавлю — «и мозгам роздыху». Булаты, стали, фехтование, тактика… — только один из шагов. Важный, но не самый главный.

«Деньги — вовсе не самая первая вещь. Хотя неплохая вторая». Мечи — аналогично.

Важнейший элемент в триаде «люди-хлеб-железо» — продовольствие. Про «мальтузианскую ловушку» слышали? — Обязательный элемент пейзажа «системного попандопулы».

* * *

Попандопулы бывают трёх типов:

1) «Свидетели». Подглядывают в щёлочку и удивляются:

— Ё! Жили ж люди!

2) «Снайперы». Рассматривают историю сквозь прицел:

— Грохнем Хлодвига из гранатомёта. И всем будет хорошо!

3) «Сантехники». Повторяют:

— Тут не вентиль сгнил — тут всю систему менять надо.

* * *

Коллеги попадёвого розлива в хлебопашество не лезут. И правильно делают: не наше это. Нету среди нас серьёзных агрономов. Для «гаражанина» (от «гараж») шесть соток — предел воображения. Иногда кому-то вспомнится «Домик в деревне» у бабушки.

Авантюрники и квестоходы отбирают еду у аборигенов. Пользуясь своей авантюрность с многозарядностью. Потом страдают. Душевно и желудочно:

— Как это — «омаров нет»?! А в морду?! Э-эх… Нищее средневековье… Никакого хамона. Опять санкции…

«Бизнесменты», быстренько разбогатев на какой-нибудь «ковырялке для левого уха», хлебушек покупают. Типа: у нас же «дипломат» баксов! Забашляем!

Понятия «ёмкость рынка», «превышение спроса над предложением», «ажиотажный спрос»… реакция общества при дефиците продовольствия… восстания при росте цен на хлеб…

Коллеги! Убьют и плюнут! И на бизнесмента, и на чемодан. Про Псковское восстание по поводу выплаты Московским Царством контрибуции Швеции хлебом — я уже…

Я б тоже не лез. Но надо кормить людей. Их с каждым днём всё больше. И каждый день им (всем!) надо кушать. Почему-то… Какое-то… прожорливое жерло жадных жрунов.

Факеншит! Я тут бьюсь, изобретательствую, напрягаюсь. Чтобы всем жрачки хватило. А они её, плод трудов моих неустанных, ночей бессонных — в… удобрение! И даже не дезинфицируют!

* * *

На Стрелке мы сначала хлеб отбирали у туземцев. Вооружённый грабёж как способ формирования стартового капитала.

Очень не ново.

«В основании почти каждого крупного состояния лежит преступление».

И — в основании каждого государства. И — неоднократно. Я про это уже…

На таком «основании» надо исхитриться чего-то приличного построить.

Людей у нас всё больше, они, типа, полезное делают. А награбленная еда кончилась. Ещё кого-нибудь пограбить? — Так в истории и происходило. Получается эдакая пирамида. Не финансовая, а «геройски-жральная»: отберём-съедим-умножимся-ещё отберём.

Особенность общественных пирамид, в отличие от египетских — они разваливаются. Или изнутри что-то прогнило, или снаружи чего-то прилетело. Или — «два в одном». Изредка прямой грабёж превращается в «непрямой» — в государственную налоговую политику. «Сам себя отрицает»: успешная банда «работников ножа и топора» перерождается в «закон и порядок».

«Изредка» — потому что мы видим только те «пирамидки», которые дожили. Про великое множество «пирамидальных эмбрионов», лопнувших локальным кровавым «пузыриком» знают только специалисты. Про малую их часть.

«Зануда — это мужчина, которому проще отдаться, чем объяснить почему этого не следует делать» — международная женская мудрость.

В роли «зануды» выступает гос-во. Прорва, в которую проще отдать часть себя, своего труда. «Проще» значит — «дешевле». Или — «спокойнее». Или — «менее кровопролитно».

Потом поверх простых отношений обмена: пожизненный труд за надежду на ограниченную безопасность, намазывается «толстый-толстый слой» идеологии. Грабители-пирамидальщики превращаются в «слуг народа». Таких… «самозанятых». Или — в царя-батюшку.

«Нет власти аще от бога».

«Все так живут».

«Хорошо ли вам видно, бандерлоги?»

Стрелка — изначально «пустое место». Вокруг слишком мало туземцев, они слишком бедны, чтобы их эффективно грабить. Или вымогать что-то существенное в форме налогов.

Я начинал как все. Бедный эрзянский род «утки»! — Мы их «съели» в ноль. И не их одних — процесс продолжается и расширяется. Но «продуктовый» грабёж, увеличиваясь в сумме, уменьшается в доле. Именно по хлебу. Скот — ещё вполне, особенно в ходе таких мероприятий, как «подавление картов». А вот хлеб… мало у туземцев хлеба.

* * *

Тысячи раз в истории человечества предводители ватаг, подобные мне, выдавливали из подвластных всё до зёрнышка, обрекая их на голодную смерть. И больше подняться уже не могли: без пахаря нет воина. Мономах своим гридням это резко втолковывал. Из личного опыта: «пух с голоду» в Переяславле.

Другие…? — Голодали вместе с податными, слабели и дохли. Под ударами более сытых и сильных. Теряли «личный состав» в ссорах из-за куска хлеба. Шли на авантюры и дохли, нарвавшись на противника не по зубам.

Викинги столетиями грабили всех, кого не попадя. Но хлеб растили сами. На «геройство», «честь», «благородство» блестяшек награбить можно. На «каждый день в рот положить» — нет.

«У местных хлеба нет» — было понятно сразу. «Кусочнику», может, и подадут. Нож к горлу — может, и мешок вывалится. Всё.

С этого можно жить. «Все так живут». В рамках доли от «естественного прироста».

Съел дольку — уменьшил «прирост».

Попаданец в Русь, пьянея от восторга при виде исполнения своей мечты — знамёнами, реющими над полками чудо-богатырей, созданных его трудами, возможно чуть протрезвеет, вспомнив продовольственный баланс этой эпохи.

«Из ничего — ничего и бывает. Ежели в одном месте чего присовокупится, то в другом — столько же убудет». Это — Ломоносов. Это — и про хлеб.

Каждый «богатырь» — «съедает младенца». Ежегодно. Нескольких. Потому что дети мрут. От болезней, от бескормицы. Потому что у их матерей нет молока. Потому что у их отцов нет хлеба для своих женщин. Потому что хлеб — товар. Который отбирает власть. Для решения своих задач. Например, для покупки сапог «чудо-богатырям» или серебряных решт на узду святорусского витязя.

«Естественный прирост» в Средневековье — дети. Долю хлеба у это «прироста» вы забрали. Для чего-то, что вы называете «прогрессом». Типа: потом будет — ну очень хорошо!

«Мы наш, мы новый мир построим».

«И наступит на земли царствие божие».

Допускаю такую возможность. Но мрут-то уже сейчас.

Понятно, что иначе как «на костях», никакого «светлого будущего» не сварганить. Но хоть польза какая-то для «неизбежно грядущего мира всеобщей радости и справедливости» есть?

Ваши сторонники с дубьём в руках кидаются грудью на пулемёты? — Примеры высочайшего духа павших укрепят души остальных. Да и врагу кое-какой ущерб может случиться.

Ваших противников укладывают в расстрельные рвы, скудельницы? — Врагов стало меньше, жить стало веселее.

Но чем же вам не по нраву гугукающая часть человечества?

Ваш прогресс — для них. А они дохнут. Так нафига…?! — Плевать, бабы новых нарожают?

Если вы не увеличили производство продовольствия, не нашли какой-то «фигурный кормящий болт», какой-то «непрерывный гейзер жрачки», не перебили большую часть «много кушающих» и «мало пашущих», то всякий ваш прогрессизм в форме «защитника отечества», «мудрого администратора», «искусного мастера» — умершие в деревнях младенцы. Потому что — хлеб. Его не хватает. Он и задаёт ограничение «естественного прироста».

В относительно сытой и благополучной Европе население с 12 по 17 век утроилось. «Естественно».

Меня такой темп не устраивал совершенно.

Повторю: проблема не в «производительных силах» с «научно-техническим». Порох или аммонал, дерижопли с паросратами — второстепенны. Герои в «титаново-молибденовых трусах» мрут от голода точно также, как и без.

Чтобы купить хлеб нужно, чтобы его хотели продать. Здесь таких почти нет — натуральное хозяйство. «Святая Русь» в отличие от Московской, России, раннего СССР — хлеб не продаёт.

Даже купив хлеб, его нужно доставить. Почти вся хлеботорговля замыкается в рамках волостей. Сто вёрст — уже много.

В голодный год Волжские булгары привезли хлеб в русские Поволжские города, пришёл немецкий корабль с хлебом в голодающий Новгород. Дальний привоз хлеба такая редкость, что отмечается летописцами.

Изобрести какие-то пище-заменители? Грибы, там, хлорелла на гидропонике, кашку из опилок, рыбные пруды, мясные тараканы, сахарная лебеда… Фигня. Народ это жрать не будет.

Не так. Народ это всё ест.

«Посею лебеду на берегу» — русская народная песня. Весёлая.

Кору грызут, бурьян пощипывают… «Пушной хлеб». В голодный год. В сытый от такой кормёжки — разбегутся.

— Не, Воевода. У тя, конечно, и тепло, и умно, и богато. Но на столе — дерьмо всякое. Хлебушка вволю — не даёшь. Не…

«Всякое дело делается людьми».

Нет людей — нет дела. И прогресса — тоже.

Нет хлеба — нет людей. Вот этих, здешних. Ацтеков, к примеру, житом не удержишь. А здесь изволь рожь да пшеницу. Уже от ячменя с овсом носы воротят — конская еда.

Грабёж прокормить не мог, и мы почти сразу разбавили его торговлей. Сперва «по маленькой» — с соседями-эрзя, потом «по большому» — с Рязанью. Удача: редкое сочетание производственных и транспортных особенностей конкретного места.

Ставка была — само существование Всеволжска. Пришлось в Рязани князя… упокоить. Вместе со всем его семейством. Операция «Лишний реал». Я про это уже…

Жалко. Детишек-Глебовичей. И прочих там… случайно рядом оказавшихся. Грущу-печалюсь.

Но своих мне жалче. А поскольку мне что князь, что смерд — в одну цену, я ж дерьмократ и равноправ, то — чисто количественно в штуках.

Рязанский хлеб спас Всеволжск. Позволил ему расти и подпрыгивать. Но дальше… уже предел.

Типовой бизнесмен-попандопуло только бы фыркнул:

— А, фигня! Ещё чемодан баксов и — «ноу проблем»!

Мои приказчики сидят по Рязанским городам, среди прочих дел оценивают зерновой поток. Собранная статистика заставляет…

Коллеги! Кто из вас озаботился сбором статистики по зерну? А как же вы решения принимаете? По просветлению божьему?

Есть две темы.

Первая — единичные провалы. Тут вариантов нет — неурожаи будут обязательны. Ближайший — 1168 г. Мощный недород на Новгородчине. Ужесточенный «хлебной блокадой» Боголюбского.

Поменяли одного князя на другого, Ропака на Подкидыша? — Ну и «идите лесом, жуйте опилки». Опилки, кора, мох, «хоботы» в новгородском хлебе в тот год бывали.

Суздальские бояре-хлеботорговцы сильно возмущались насчёт «упущенной прибыли», ругали «нарушение свободы торговли и прочих демократических ценностей». Но — шёпотом. Поскольку — Боголюбский. У него не забалуешься: «на что тебе серебро в кишени, ежели голова на плахе?».

С Суздальским Опольем мы дел по хлебу не вели: аборигены кипели и шипели, вспоминая разгром Клязьменского каравана. Связь? — Так цены нам на всё втрое! Ну и нафиг. Не хотите продавать — покупайте. Они покупали наши товары, расплачиваясь серебром.

Другая тема: «в среднем по больнице».

Наша «больница» — Рязань. Хлеб — оттуда.

«Бездомнаго, безроднаго

Не мало попадается

Народу на Руси,

Не жнутъ, не сѣютъ — кормятся

Изъ той же общей житницы,

Что кормитъ мышку малую

И воинство несмѣтное:

Осѣдлаго крестьянина

Горбомъ ее зовутъ».

Множество людей, от князя до побирушки, кормятся с этого «горба». И хоть ты завали Оку вагонами долларов, хоть запруди реку золотом, а хлеба на том «горбе» не прибавится.

Хлебопашцы хребтом своим чувствуют: всё, что можно отобрать — власть отберёт. Хоть как назови: продразвёрстка, продналог, «ножницы цен», «выкупные платежи», подать, реза, полюдье… Лейблы разные, и дерут по-разному. Но смысл один: дай. «Изъ той же общей житницы» — другой-то нет. «Подлые люди». Подлежащие налогообложению, податные.

Крестьянин не стремится разбогатеть.

Для эпохи «торжества демократии» такое дико.

— Не хотеть?! «Не могу» — понятно. Но «не хочу»?! — Да я, при первом же намёке… сумку — туда, вагон — обратно… скинул-обналичил — и весь в шоколаде! Красота! Счастье!

Люди «иных времён», вроде «эпохи развитого социализма», или «иных мест», типа «среднего класса золотого миллиарда», понимают и саму «невозможность», и «щёлки» в ней. И цену реализации этих… «щелочных» путей.

«Зачем тебе лимон в мешках, если сам в Крестах?».

Две удавки на шее русского крестьянина: община и власть. Община богатеньких не любит. Одновременно лебезит и гнобит. Власть, обеими ипостасями — мирской и церковной, «любит». Во всём многообразии смыслов этого слова: дерёт три шкуры. С рядового-то крестьянина больше одной не слезет, как не старайся.

Крестьянин вырастил хлеб, треть — на семена, остальное — на еду. Себе, семье, скотине. Князю — подать, попу — занеси. Сыновей отделять надо, дочкам приданое. Конь стареет — «борозды не портит», но и в борозде не тянет. Коровку забивать пора: не удой, а «слёзы». Топор кузнецу нести — новое лезвие наваривать…

В бухгалтерии: «амортизационные отчисления», «восстановление основного стада»…

«Простое воспроизводство». Так — природно.

«Флора и фауна на протяжении длительных эпох демонстрируют простое воспроизводство каждого рода и вида. Численность каждого из них предопределена „ресурсом потребления“, который задан объёмом доступных средств жизни: природных благ, „поедаемой“ данным видом флоры и фауны. Природный баланс воспроизводится из года в год примерно в одном и том же объёме — с поправкой на известные отклонения от этой „нормы“.»

Это ж хорошо! Естественно! Экологично-гармонично!

Для человечества означает: «назад, на пальмы».

Увы, предки хомнутых с пальм уже слезли. И назад этот «фарш» не перекрутить.

Подобно вирусу, человечество безудержно размножается. А будучи сапиенсом с кое-какими мозгами, превращает любую флору-фауну в свою «среду обитания».

Альтернатива «простому воспроизводству» — «расширенное». Оно же — прогресс. Это то, чем мы, коллеги, сюда заниматься вляпнулись.

Зря нас «попаданцами» называют. Правильнее — «расширители». Не в гинекологическом, а в экономическом смысле, если кто не понял.

Слова-то какие! Сплошь академизм с абстракционизмом. В смысле: абстрактные категории. Не надо нам этого! Нам бы проще-прощее.

Бывает проще. Больно.

* * *

Пример: вы переставили в помещениях собственной фирмы телефон с одного этажа на другой. Через три года налоговая проверка выкатывает вам штраф на очень энную сумму.

— За что?! — кричите вы.

— А за уклонение от налогов, — миролюбиво отвечают налоговики. И они-таки правы!

Ваше действие подпадает под понятие «капительный ремонт», каковой, по закону, финансируется из прибыли, с которой, согласно законодательству, уплачивается отдельный налог. В вашем случае: плюс штраф, плюс пеня за три года.

Вот переставили бы на том же этаже — «ремонт текущий», «издержки производства».

Есть национальные налоговые законодательства, в которых перечень расходов, которые почему-то считаются прибылью, вообще найти не удалось. Есть системы с пороговым срабатыванием, типа: «прибыль до 12 % от стоимости основных фондов, каковая (стоимость) посчитана вот таким хитроумным способом, прибылью не считается, а вот свыше…».

— Что такое «прибыль»?

— Ну… эта… разница между доходами и расходами.

Так могут думать студенты-первокурсники. Недолго: или — «так думать», или — «студенты». В «правильном» бизнесе баланс положительным не бывает: хоть пропили, да потратили.

А уж если есть кое-какой «возврат» по налогам… Хоть бы в форме «отложки»… Организовать «принудительный кредит» от государства с отрицательным, с учётом инфляции, процентом… Чисто в рамках закона…

Просто надо знать. Юридический лабиринт, в котором интересно найти оптимальный путь для очередной «белой мыши».

«Расширенное» или «простое»? — Вопрос интересный. Можно за каждый вдох «налог на прибыль» брать: грудная клетка расширялась? Воздуха прибывало? — Плати.

Для попандопулы важно, что прогресс — из прибыли. С учётом «неразвитости товарно-денежных» — из прибыли по каждому основному продукту. Баланс надо сводить не в рублях, а в штуках-пудах-локтях. Гривна-ливр-тугрик — учётная единица. Не более.

* * *

Патриархальное, религиозное, сословное, «истокнуто-скрепнутое»… общество против прогресса. Против «расширенного воспроизводства». Против прибыли. Потому что «прибыль» — ресурс изменений.

— Давайте сделаем лучше!

— Давайте. Но так, чтобы ничего не менять.

Обществом управляют те, кому уже хорошо.

«От добра добра не ищут» — русская народная.

— Колёса? Пусть крутятся. Но — на месте.

«А шарабан мой,

колеса стерлися,

А мы не звали вас,

А вы приперлися.

А шарабан мой

Обтянут кожею,

Куда ты прешься,

с такою рожею?»

И правда: куда ты прёшься, попандопуло?

Стабильность, неизменность, «что было — то и будет»… поколениями вбиваются в души людей. «По воле божьей» — аргумент исчерпывающий.

Увы, прогресс неостановим. Потому, что люди трахаются. Сношаются, совокупляются, инсеминируют… «Вкушают плод от древа познания добра и зла». И совершают прочие действия, от чего дети рождаются.

Если детей меньше двух — суженное воспроизводств. Неоднократно распространялось в разных человеческих обществах. Поздняя Римская империя, Европа 21 в., Москва…

Если супружеская пара выращивает до работоспособного возраста двух детей — простое воспроизводство. Так столетиями существует, например, крестьянство средневековой Франции.

Другой вариант: «циклы расширения-сжатия» в Китае. Триста лет население растёт, осваивает новые территории, строит каналы, города. Но не поспевает за своим ростом. Голод, смута, вторжение… Численность падает в разы. Новая империя, новый цикл. «Следу-у-ующий придурок».

Человечество, в целом, следует «расширенному воспроизводству» — детей выживает больше, чем было их родителей. Что принципиально отличает «хомнутого сапиенсом» от прочей «флоры и фауны». Новые рты — больше еды — новые земли — новые структуры управления — новые способы производства еды — новые товары — новые средства их производства…

Короче: главная причина прогресса — писк голодного младенца.

«Вся писанная история человечества есть история борьбы классов».

Мда… Кто я такой, чтобы спорить с Ка. Марксом и Фе. Энгельсом?

Поэтому не спорю, а расширяю:

— Вся история человечества, печатная и непечатная, есть история борьбы за еду.

«Секс в обмен на еду» — основа эволюции человечества. Хочешь больше секса? — Нужно больше еды.

А классы… мелочь, способы получения и распределения этой еды. И этого секса, конечно.

* * *

Сидит крестьянин у себя на завалинке, оглядывает подворье, прикидывает что да как делать.

— Сил-то ещё есть. Можно бы рвануть. Поднять десятину целины. Там урожай сам-десять! Полтора ста пудов! Гривна сверху! Корова да кобыла!

Нельзя. Земли — полно. Но… «Всё вокруг народное, всё вокруг моё». А народ возражает. Пахать можно только «народное», общинное. Общиной тебе в этот год даденное.

Прихватить землицы… а кто корчевать да раздирать будет? Трудов-то… не, мы не пойдём, нам не надь. Ты сам?! Ну, дурню никто не указ. Пропотеешь-наломаешься, сделаешь пашенку, а на другой год — передел, тебе с тех трудов — полоска малая.

Опять же, старики верно говорят: приедет мытарь, увидит новины, начнёт по сараям ралы искать. Такую недоимку выставит… Уйдёт твоя «гривна сверху» «кувшинному рылу». И ещё потянет. С обчества. Нет уж, ты лучше рыбки налови. Да съешь. И не видать. А пахотный клин… его ж не спрячешь.

«Хочешь жни, а хочешь куй, а всё равно получишь…» — новую ставку налогообложения и ссору с соседями.

Тихо надо, тихохонько, бога почитать, начальству кланяться, не высовываться. И так это мирненько, незаметненько, проживёшь до самой смерти. Благостно и благолепненько. И примут тебя ангелы божьи в сонмы свои сияющие, в песнопения с амброзией.

Как-то… безнадёжно. Но здешние живут, радуются. Три «тучных» года в десятилетие ходят довольные. Бороды лоснятся, животы вырастают. Потом три года «тощих». Животики — к спине, бороды — клочьями, кладбища — как на дрожжах… Ещё четыре-пять — так себе, средненько.

По моим прикидкам у здешнего среднего крестьянина в среднем в год, в одиннадцатилетнем солнечном цикле, свободных денег от продажи хлеба — «на роскошь и развлечения», остаётся аж две ногаты. По «Покону вирному» — цена курицы.

Это — много. В значительной части «Святой Руси» баланс по хлебу просто не сходится. Обще-продовольственный — сводится за счёт «даров леса». «Охота и собирательство». Как у первобытных.

Две ногаты — «ресурс прогресса».

Всё Рязанско-Муромское княжество — три тысячи гривен. На всё. На моих крашенных слоников, молотилки-прялки, «белые» избы с трубными печками, дощатыми полами и стеклянными окнами. На «городовой товар» местных ремесленников и «импорт» из других земель.

Есть два исключения — соль и железо. Это — не «роскошь», не «расширение», а условие выживания. Рынок занят — есть уже и кузнецы, и солеторговцы. Мы в эти дела влезли, тесним конкурентов.

Крестьяне — «хлебоделы». В «хлебоедах» — ремесленники и купцы, священники и бояре. Их доходы — не от хлеба, а встроены либо в крестьянское «воспроизводство», как у кузнецов, либо в силовой «дай», как у ярыжек или попов.

Уточню: на «Святой Руси» попы налогов не собирают, получают от общины «милостыню». Если ты, лично, в этом добровольно-принудительном самообложении не участвуешь, то община, с подачи «отца духовного», так на тебе выспится…

Если же и община целиком «увещеваниям православного пастыря не внемлет», то приедут с города ребята с железками и примутся «увещевать немилостиво». За-ради Святой нашей Руси благоустроения и всякого непотребного поганства изживания.

У рязанцев нет существенных «приработков». Две основных «торговых трубы» Руси — «путь из варяг в греки» и «из варяг в хазары» — не здесь. Путь из Оки в Дон разгромил Вещий Олег. Булгар-Киев — задавили кыпчаки. Окско-Деснянская «рокада» толком не работает, товарные потоки замыкаются через Новгород. А чего-то своего особенного…

Полезных ископаемых, типа бурого железняка или шифера, как на Волыни — нет. Бобров выбили, другого меха или рыбьего зуба, на чём новогородцы поднялись — взять негде. Даже «девки русские на экспорт» — не густо. Вот в Киеве-Чернигове — там рабынь да рабов найти легко и много. А здесь население редкое и довольно подвижное. Набродь, переселенцы, беженцы с Юга. Чуть прижмёшь — они дальше пойдут, «как деды-прадеды хаживали».

Торг присутствует. В ограниченном размере: со Степью. Степь и сам небогата, и ремесленный товар чаще покупает на Юге, у греков.

Единственный товар — хлеб. Здешние земли дают хороший урожай. Не все, не всегда, но по целине можно взять сам-тридцать. Просто впёрся по степному клину и получил. Не полста пудов, как обычно в лесу на третий-пятый год, а пятьсот!

Богатство! Самому корм — хоть в три горла, подать князю — не глядя. Коня доброго прикупить, коровку… двух! Бабе с девками платков ярких, цацек-висюлек… Себе сапоги построю…!

Разодрать десятину степной дернины деревянной сохой… — «просто» только по сравнению с десятиной леса. Но урожай-то…!

Если поганые не наехали, если засухи не было, если головня не пожрала…

Рядом лес. Там и с корчёвкой-расчисткой наломаешься, и урожай сам-десять. Через три-пять лет в лесу — сам-три. Обсевки…

Степь не пашут: кто пытался — по шляхам костяками белеет.

Постоянно вижу у здешних крестьян в глазах то тоску безысходную, то бешенство безудержное. Как у голодного «кусочника», который у порога стоит, глядит как хозяйская семья сытно да маслено обедает.

Хуже! Здесь же ничьё! Втуне пропадает! А взять нельзя. Осмелишься, понадеешься на защиту Христа-бога — пойдёшь в… в Керенаику веслом галерным махать. Там нынче греки с арабами опять споряться.

В целом, рынок маленький, бедный, неинтересный. Я бы не лез в эти места, но — хлеб.

Мы поставили по Оке цепь факторий, принялись смущать аборигенов «финтифлюшками».

Самые падкие на обновки — женщины из элит. У них есть деньги, чтобы купить, и время, чтобы покрасоваться. Категория товаров — «предметы роскоши».

Ну и «на»: «золото деревянное» и «золото твёрдое», янтарь и хрусталь, игрушки и керамика, стеклянная посуда и оконное стекло… К этому немало традиционных «роскошных» товаров: три «уговоренных» булгарских каравана дали много разного «юго-восточного». Нефрит, слоновая кость, «бляхи сокольничего»… Я про это уже…

Куча яркого товара пошла на рынок и завалила его: в два года мы «вымыли» серебро.

По сути, мы меняем товары на хлеб через серебро. Свободного хлеба мало: рынок сбалансирован. Тут крупный покупатель. Цены на хлеб пошли вверх. Но мы же и продавец: сумма наших продаж перекрывает сумму наших покупок.

* * *

«— Скажите, товарищ, водка по пять рублей — вам как?

— Нормально.

— А если будет по десять?

— Плевать.

— А по двадцать?

— Ничё. Видишь, я фиговину на станке точу? Ей цена как была бутылёк, так и осталась».

* * *

Разницу туземцы покрывают серебром. Его у рязанцев мало. Ещё чуть-чуть и торговля бы встала из-за отсутствия оборотных средств. Но мы пустили в ход «рябиновки».

— У тя, грят, топоры хороши есть, цельно-оцельные (стальные).

— Есть. И цена божеская. В рябиновках.

— И где ж таку невидаль шуршавую взять-то?

— У менялы нашего. Серебро поменять. Или продай прасолу хлеба.

Все товары были переведены в бумажные деньги. Бумажки быстро распространились не только в операциях фактор-абориген, но и между аборигенами. Объективные преимущества (неподделываемость, «полный вес», картинки для неграмотных…) тому способствовали.

Обрезки дирхемов (ногаты и куны) оставались в «импорте» — в закупке товаров в соседних землях.

«Би-товарный» стандарт (серебро и хлеб) способствовал росту продаж хлеба во Всеволжск.

Двухкратное удорожание хлеба прижало городских. Несильно: городские общины на «Святой Руси» до конца 14 в. имеют собственные земли. Сады, огороды, выпасы… бывают и пашни. Быстрого скачка цен не было, не было в Окских городах и такой ненависти ко мне, как в городках Ростово-Суздальских после разгрома Клязьменского каравана. Кто не мог прокормиться при удорожании хлеба — шли к богатеям. В слуги, в смерды. Или ко мне.

Отпал, из-за снижения прибыли, экспорт. В Степи, где старый Боняк «съел» разгромленную мною орду Башкорда, где Алу продвигал наши товары, уменьшение потока зерна вызывало… неудовольствие. Но в набег не переходило.

Объём товарного хлеба, необходимого нам, постепенно рос. Но так ме-е-е-едленно!

Серебро у вятших. Боярин надумал себе шапку новую купить, тут жене серёжки хрустальные глянулись:

— Хочу!

Мда… Шапка откладывается.

Матушка просит:

— Мыла у них целебные есть. А у меня ноги крутит.

Опять шапке ждать.

Приходиться боярину либо жить «по старине», имея в доме постоянную грызню, ощущая себя, в кругу друзей и сослуживцев, пнём обомшелым и нищим, либо изобретать… новые доходы.

Насчёт «изобретать» у этих людей… не принято. Не научено, не воспитано. Хуже: изворотливость, умение найти неочевидное решение, считается пороком, непристойностью. Такое свойственно мелкому торговцу — ему каждый день крутиться надо. А уже купцу, но по-крупнее… несолидно.

— И я, и отец мой, и дед вот на ентом месте, вот ентим товаром торг вели. Нас люди знают. Нам чего менять… не с руки.

В новгородской берестяной грамотке этой эпохи в ответ на просьбу о займе сказано: «еб… лёжа». В смысле: как все, без изобретательства. Вот так, «лёжа», тут и… живут.

У боярина — служба и вотчина. Править их надо прямо, без «зигзагов и новизней». Как «с дедов-прадедов бысть есть». Выдумывать новое опасно:

— А ты, часом, не ворогам ли передаться надумал?

Новый товар требует новых денег. Что делать?

Штатное решение у таких людей: повторить обычное «дай» два раза.

— Ты вчерась на торгу напивши был. Буянил, блевал на соседей. С тебе две гривны.

— Эта… Твоя милость! Дык у прошлом годе на гривне разошлись!

— То прежде было. Теперь две.

Тут служивых прижало моим «страховым соглашением». Я ж рассказывал…

Моих давить нельзя — всякое вымогательство выкатывается к князю. Живчик теряет свои деньги. Что вызывает его нервенную реакцию.

Глядя на моих и местные начинают «права качать». А то нанимаются к моим факторам в приказчики и, получив «паспорт моряка», строят рожи и язык показывают. Или вовсе съезжают. Есть куда — Всеволжск.

Целью «страхования» было «наведение элементарного порядка» в отношении моих людей. Но эффект оказался шире, «доходы от должности», «приварки» упали у многих.

Серебра нет, а жена пилит:

— У Мартемьяновны замки хитрые, Всеволожские, на сундуки повешены. У них скобы не снимаются, не теряются, только откидываются. Ключей к тем замкам подобрать лихие люди не умеют. А прислуга наша… ты ж сам знаешь, кто — тать, кто — бестолочь. Надо и нам замков тех прикупить.

Мда… Людишки-то… не уследить. Смысл-то есть. А серебра — нет.

Другой источник дохода — вотчина. Не земля — с Русской земли серебрушки не выскакивают — крестьяне на земле. Холопы, закупы, смерды. На барщине, на оброке, в работниках.

Самое простое: поднять оброк.

— Ты, Микитка, сеешь полста пудов, снимаешь полтораста. Съедаешь сто. Отдаёшь мне от съеденного десятину — десять пудов. А теперя будешь отдавать десятину от всего. Пятнадцать.

— Боярин! Милостивец! Не губи! Детки по миру пойдут! С голоду перемрём-опухнем!

— Ни чё. Не перемрёте. Сколь в твоей верви дворов? Тиун ещё десятину прирежет.

— Дык тама ж осинник! Мы по ём коров пасём!

— Ни чё. По-далее пасти будете. Иди с богом.

Это — благостный вариант. Лёгкое увеличение оброка с одновременным увеличением запашки. Оброк — натурой.

Бывало хуже — деньгами. «Хуже» — потому что денег у крестьян нет, надо сперва хлеб продать, а в торговле они не понимают, «текущую конъюнктуру рынка» — только по слухам. Проще: дурят их. И по смыслу: между пудом зерна в овине и «на тебе, боярин, уговоренное» появляется лишний рот — прасол.

Бояре ужесточали «налогообложение» кто во что горазд. Утроение оброка, переход на «исполу» (пол-урожая, «половинники»), барщина шесть дней в неделю (с выдачей «прожитного», жалования), осаживание на землю дворни, попытки разводить пчёл и раков, запустить ремёсла… Менее эффективные варианты отмирали. Вместе с их изобретателями и подневольными исполнителями. Некоторые, не выдержав безудержного потока инноваций в части «дай», бежали в другие края. И ко мне тоже.

Именно бояре, подстёгиваемые вовсе не голодом и нищетой, но гонором, стремлением удержаться, по внешним визуальным признакам в форме моих товаров, в своей страте, заставляли зависимых крестьян производить больше хлеба.

А вот свободные общинники отзывались на «товарные искушения» крайне вяло. Мои товары были, за несколькими исключениями, им не нужны.

— Во. Серп новый купил.

— И почём?

— На торгу глядел — всё по четыре да по пять. А зашёл ко Всеволжским в лавку — за три с куной взял. Добрый серп. Как дочка подрастёт, годков через пять, ещё такой куплю.

Везде, где мы выдавливали конкурентов ценой или качеством, у крестьянина не было причин увеличивать производство хлеба. Наоборот: из-за нашей дешевизны он мог «свести концы с концами» при меньшем сборе.

Глава 540

Мысль у коллег не проявляется. Пока попандопулы предлагают туземцам привычные тем вещи, более дешёвые, лучшего качества — лучше и больше аборигены работать не будут. Наоборот — будут меньше и хуже.

Нужен товар, создающий новую потребность.

Такое — «третья производная».

Уже продвинуть на рынок новый бренд известного продукта — не просто.

— Нож новгородский! Один в один! Точно такой же! Но — другой: сделан во Всеволжске. Дёшево!

— Ну… поглядим.

Товар для известной потребности, но существенно изменившейся реализации — крайне тяжело:

— Коса! Воеводовка! Косит впятеро! Против горбуши. Сама режет, сама сгребает! Всегда с сеном будешь!

— Не… кривая какая-то… не… Вот соседи намашутся, обскажут… поглядим.

Новая потребность, новый, прежде не существовавший элемент жизни, вроде возможности во всякую минуту увидеть себя в зеркальце… Вводит аборигена в ступор.

— А эт чё?… А… А на чё?… Ну… Дык, я-т себя завсегда знаю. С отовсюду… А бабе на чё? Я ж на неё смотрю, а ей-то на чё?

Два первых способа позволяют «поднять денег», «набить мошну», вытеснить конкурентов. И снижают уровень производства аборигенов. «А на чё?».

«Общество потребления», при такой психо-полит-экономии, выглядит «заоблачной мечтой». Впрочем, глядя из «натурального хозяйства», из патриархальности, многое в экономике 21 века выглядит… розовыми слонами накурившегося наркомана.

Для сравнения: в Столыпинскую реформу из 13,5 млн крестьянских домохозяйств выделилось из общины и получило землю в единоличную собственность 1,436 млн (10,6 %, на 1 января 1916 года). За десять лет. При мощнейшей юридической, административной, финансовой, транспортной… поддержке государства.

Здесь все, от соседа до князя — против.

Дважды я пытался убедить Живчика, что увеличение сбора зерна — это хорошо. И он, конечно, соглашался. Молебнов предлагал провести, крестных ходов, водосвятий…

Что таких хозяев надо поддержать: дать льготы, облегчить выход из общины, помочь с межеванием… И тут он полностью отказывался.

— Крестьянство — плоть «Святой Руси». Русь стоит от Рюрика три века. И ещё столько так же стоять будет. Потому ничего менять не следует.

Это — неправда.

У Рюрика не было феодалов-землевладельцев. Его дружина жила на корме князя. Князя нанимала община. Вещему Олегу платили «по гривне за голову». У него не было податей. Регулярный прямой налог на Руси от Святой Ольги с её «полюдьем» и погостами. Само крестьянство при первых князьях жило иначе, называлось иначе (по племенам). Даже размер общины за три века изменился.

И через три века будет по-другому: Иван III, пытаясь защитить Русь от татарских набегов, запустит «крепостное право». Дав дворянам землю, прикрепит крестьян для её обработки. Иначе конного бронного воина в войско не собрать.

С Живчиком мы поговорили резко. Разошлись взаимно недовольные. Я заткнулся. На время.

Картинка получается грустная.

Для прогресса нужны города. Городам нужен хлеб. Не «вообще» — «товарный». Крестьянин товарного хлеба не даёт. При «торжестве натурального хозяйства» больше сеять у него причин нет. Производить излишки его заставляют силой. Княжеские мытари, требуя подать, или боярская челядь, требуя оброк. В обоих случаях за спиной сборщиков маячат железяки «группы лиц».

Государство — организованное насилие. Я об этом — уже и неоднократно…

Государство — заставляет создавать излишки (прибыль).

Прибыль — ресурс прогресса.

Итого: прогресс = насилие.

«Изнасилование широких народных масс», здесь — русского народа.

Коллеги, вы как? Ощущаете в себе «злыдня писюкастого» нац. масштаба? — Без этого не будет «излишков». Не будет и прогресса.

Три пути, позволяющие попандопуле не уморить своих людей голодом.

1. Увеличить налоги.

Пахарям придётся больше пахать, чтобы «заплатить и спать спокойно».

Увы, у нас тут не «Прекрасная Франция», где вся земля поделена. Наши мужики встали да пошли. На новые земли. Они и так постоянно этим занимаются.

2. Раздать вотчины.

Поместья дадут товарный хлеб. Землевладелец, закрепощая земледельца, заставит его работать на пределе сил.

Так поступал Иван III, создавая дворянство, так раздавал вотчины в новых землях Московского государства Иван IV.

Крепостное право будет приближаться к рабству, достигнув пика в «век золотой Екатерины». Пугачёвщина, рекрутчина, Салтычиха…

3. Создать колхозы.

В «Святой Руси» для этого уже есть главное: общая собственность на основное средство производства — землю. Да и прочее, вроде тягла и инвентаря, часто используется коллективно:

«Житье у них было плохое —

Почти вся деревня вскачь

Пахала одной сохою

На паре заезженных кляч».

То-то «народники» были уверены: стоит грохнуть царя и «всё будет хорошо!». «Русский народ для социализму готов!».

Осталось поставить парторгов и спускать. План по севу. Из какого-нибудь «волостного сельхозотдела».

«Наш колхоз стоял на краю пропасти. Но пришла перестройка, и мы сделали большой шаг вперёд».

Все варианты держатся на насилии. Здесь — на святорусской княжеской власти, на «Империи Рюриковичей».

Я вспомянул Ульянова и пошёл «другим путём». Тоже насильственным, но другим. Из двух вариантов: прусского, юнкерского и американского, фермерского выбрал третий — русский.

Схема, которую Россия реализовывала с 16 по 20 века. Городки засечной черты, казачьи станицы на Кубани, сёла в Новороссии, торговые пристани вроде Гжатска… Крупное, одномоментно создаваемое по государственному решению, поселение.

На этот «гос. скелет» в разных пропорциях и формах (в РИ) накладывалась «самодеятельность населения». Помещичий, мужичий, казачий, колонистский, сектантский… «пионеризм».

Большое село, свой надел, присутствие гос. чиновников ослабляют «удавку общины». Конечно, возникают разные «неприятности» типа «наряд вне очереди». Но сельский сход их не распределяет. А у тиуна зависти к «крепкому хозяину» нет. Он в другую игру играет, «карьера» называется.

Наоборот, у «богатея» с «начальником» — вась-вась. Отчего куча недовольных.

— Эт с чего ему — всё, а мне — ничего?!

— Неправду говоришь. Обоим дадено вровень. Земля, скот, подворье. Только он во всяк день в поле, а ты — в избе на печи.

— А у меня ножки болят! Сил терпеть никаких нет! Только в тепле держать!

— То есть, ты к крестьянскому труду не годен? Учись, счетоводом будешь. Всегда в тепле, сидя.

— А не можу я! У меня буковицы в глазах скачут! Так и прыгают, так и бегают! Голова аж болит.

— Тогда кирпичи лепить. Сидя. И печь недалече. У Христодула в лепильщиках завсегда недостача.

Подобные беседы в разных вариантах происходили повсеместно. Часть поселенцев не была способна оценить свою слабость, физическую или умственную. Непригодность к крестьянскому труду в этих общинах воспринималась как второсортность. Как, в Пердуновке, смущался и ругался Чимахай, признаваясь в отвращении к хлебопашеству — я уже…

Для меня человек — объективная реальность. Объект с суммой свойств, меняющихся со временем. Цель: найти каждому оптимально подходящее занятие.

У местных «оптимально» значит «потомственно».

— Дед мой землю пахал, отец пахал. И я пахать буду.

— Ты ж коня запрячь не умеешь!

— Да уж, господь не сподобил.

— У тебя ж ни одной борозды прямой!

— Ни чё. Я вчерась говел, нынче, бог даст, прямо пойду.

— Вот что, отговённый ты наш, собирай вещички да топай в бурлаки. Там-то, в упряжи, мимо бережка не промахнёшься.

— Не… дед пахал, батя пахал… не.

Благодушно наблюдать, как такой… «пахарь народный» доводит семейство своё до нищеты да землю портит?

До кого-то со временем доходило, другим приходилось помогать. Иногда и насильственно.

* * *

Когда человеку говорят:

— В космонавты негоден. Уши оттопыренные — шлем не налезет, — всё понимают: проф. непригодность.

А если «не годен в крестьяне» — сразу «классовый гнёт и ущемление православного народа».

* * *

Вторая «удавка» — власть — работает во Всеволжске чуть иначе.

В моих землях нет налогов. Вообще. Это многих потрясает.

— Воевода, с чего ты живёшь-то?

— С ума-разума.

Вопрошающие впадают в прострацию, «сношают ежиков», обижаются:

— А мы тогда как? Без ума? Дурни?

Потом находят удовлетворяющий их ответ:

— Врёт. С волшбы богатеет. Народ верно сказывает: Колдун Полунощный. А мы люди добрые, христолюбивые, нам Христос не велел.

Восстановив, такими суждениями, самооценку, смотрят на меня сострадательно: душу свою вечную загубил. И с завистью: поменял блаженство вечное небесное на богатство земное тварное. Но — большое. Не всяк так сумеет.

Точно: «не всяк». Роль подати у меня играет ипотека: кредит на срок до шести лет за предоставляемые стартовые «уровень жизни» и «способ производства». «Белая изба». Втянувшись в режим «расширенного воспроизводства» для погашения кредита, «привыкнув к хорошему» — к множеству элементов, которые считаются «богачеством», крестьяне будут и дальше поддерживать такой уровень. «Не хуже других».

Я надеюсь…

Понятно, что кредитование, в отличие от подаяния, возможно только при наличии «орг. насилия» за спиной заимодавца.

«Грозное что-то куётся во тьме»… Выбрав «экстенсивный путь», я автоматом, не считая и планируя, а просто по бредовости моего выбора и предчувствию крупных неприятностей, велел Терентию строить ещё одну линейку зерновых ям.

Потом грянул «мятеж жрецов», поход в Мордовию и, из-за победы, необходимость обустроить и прокормить тридцать тысяч новых насельников.

Одновременно Чарджи прошёлся по «унжамерен» и сжёг Кострому. Что дало сотни пленных и тысячи «вынужденных переселенцев». «Вынужденно» — прежде всего для нас: оставлять на прежних местах общины, чью кровь мы пролили, нельзя. Чуть очухавшись, они обязательно восстанут. Не потому, что им плохо, а по закону родовой чести и «кровной мсти».

Продолжал расти поток собственно переселенцев.

В Киеве сменился князь. На смену Ростиславу (Ростику) пришёл Мстислав (Жиздор). Ещё никаких разорений не было, но русские люди, предчувствуя грядущие приключения потянулись… куда подальше. И ко мне — тоже.

Весной 1167 г. новгородцы выгнали князя Святослава (Ропака). Летом он сжёг Великие Луки, ходил с войском под Старую Руссу… Крестьянину в лесной веси это всё… кто-то, где-то, за тридевять земель…

Чуйка у наших людей… Как красноармеец по одному взгляду бабы из-за плетня понимал, что за сотню вёрст беляки фронт прорвали — я уже…

Услыхав новость на торгу, почухав затылок, мужичок пересказывал известие соседям в деревне. И добавлял мысль, думанную всю дорогу от города:

— Мы, вроде, на новое место собирались? Не пора ли?

— Дык… а куды?

— А зимой, помнишь, сказочники проходили. Сказывали, есть-де на восход-сторону место такое. Всеволожск, вроде.

— Да не… да ну… брехня… незнамо-неведомо…

Почти везде такая беседа заканчивалась ничем. Погуторили и разошлися.

«Почти». «Эффект больших чисел». На «Святой Руси» 700 тыс. крестьянских дворов. Десятая часть каждый год «перекатывается», «кочевые земледельцы». Если хотя бы тридцатая доля от «катящихся» покатится в мою сторону… Две тысячи семей, двадцать тысяч ртов… мыть, брить, учить… И — кормить.

Продолжалось запущенное ещё «Усть-Ветлужским соглашением» переселение мари из их кудо. Мещеряки, обнадёженные моими обещаниями, перебирались из «шалашей на болотах» в «белые избы»…

И уже «фестончиками по краям» шли десятки семейств мокши. Они-то думали, что на опустевшие эрзянские земли идут, из лесу выберутся. Сотни буртасов, ищущих жизни без эмировской джизьи. Молодые черемисы. Остатки сувашских «выкупных девок». Отпускаемые, а после — бегущие «в открытую» из Волжской Булгарии от тамошней смуты невольники. Следом — и их хозяева. Благо, с обустройством форпоста на Казанке мы существенно придвинулись к эмирату. Позже потёк, всё расширяясь, «огненный ручеёк» рыжих удмуртов…

Весной 1167 года я не всё это мог предвидеть. Но после «восстания картов» и «шпионского забега», две основных массы новосёлов — эрзя и русские — просматривались вполне.

Напомню: норма — 7 пудов в зерне на человека в год. Тысяч шестьдесят новых едоков… Взять дополнительно 400 тыс. пудов зерна — негде.

— «Прогресс»? — Заходите позже. У нас нынче «Голодомор» по расписанию.

Софрон, мой главный прасол, вызванный во Всеволжск, тоскливо смотрел на меня:

— Хоть режьте, хоть озолотите. Не, не смогу. Прости, Воевода, но не осилю.

С Софроном у нас знакомство давнее, ещё с Пердуновки. Тогда он, в составе купецкой артели, пришёл в Рябиновку с хлебным караваном. Я как раз доламывал местных волхвов голядских да снюхавшуюся с ними верхушку общинников-«пауков».

В той сваре он оказался единственным разумным человеком. Мы вышли с прибылью, хоть и без продолжения: больше к нам рязанские караваны с хлебом не приходили — обиделись купчики, что я им халяву поломал.

На радостях от решения проблем, я открыл ему «из свитка Иезекиили». В смысле: инфу о предстоящем голоде в Новгороде. Софрон меня послушал, да мало. Состорожничал. Можно было втрое взять, да испужался: «не по обычаю хлеб в такую даль санями гнать».

Едва я уселся на Стрелке, как Софрон уговорил партнёров привезти мне, тогда — в «пустое место», четыре тысячи пудов зерна. Если бы не это — не знаю как и живы бы были.

Э-эх… какие детские времена были! Спор-то шёл про полста кунских гривен. Страсти… чуть не до крови.

Партнёры отбили затраты — мне нельзя было превратить сделку в их разорение. Если бы не договорились — сделал бы, выхода-то не было. Но разошлись мирно.

А Софрон получил новый совет от Зверя Лютого:

— Всеволжск расти будет быстро, рязанский хлеб нужен будет долго. Бери это дело под себя.

Он — взял. Мне — поверил. Ни под что, только под моё намерение. И чуть не сгинул.

Рязанский князь Калауз уловил, что Всеволжск «висит» на рязанском хлебе, решил меня «выдоить» — ввёл вывозные пошлины. Я бы это пережил. Но он потребовал выдать перехитривших его Кастуся с Елицей и других голядин, бежавшими в то лето мимо Рязани от бойни на Поротве, учинённой гриднями епископа Ростовского Бешеного Феди.

Софрон, который вёл тогда шесть учанов с житом для меня, пребывал в полной панике: караван остановили, людей схватили…

— Не смогли мы наш с тобой уговор исполнить. Хоть и нет в том вины, а не попустил господь. И выходит нам теперь прямая смерть через разорение. Ежели ты, Воевода, не поможешь.

Я обещал купить. Не привезли? — Послать. Вежливо или пинками. А купцы-то уже вложились. И не только своими средствами, но и заёмными. По «Русской Правде» должника можно продать в рабство. С семейством.

Понятие форс-мажор в здешнем законодательстве есть: пожар, наводнение, шторм.

Изменение налоговых ставок форс-мажором не считается. Купцы взяли кредит — теперь влетели по самые гланды. Не фигурально: холопский ошейник как раз туда и надевают.

Судьба Софрона висела на волоске. Его самого, его родных. По смыслу мне платить не следовало: товара-то нет. Но я заплатил. Он понял:

— Господине! Я те… по гроб жизни! Во всяк день за твоё здоровье, ко всякой иконе — молитву сердешную…! Уж я говорил друзьям-сотоварищам, что не может Зверь Лютый людей своих в беде оставить. А не верили. Да я и сам-то… сомневался сильно… А ныне… Как Господа Бога вживую увидал! Вот те крест! С могилы, почитай, засыпанный поднял! Будто Иисус — Лазаря! Спаситель наш!

Он понадеялся… даже не на слово какого-то юнца с пафосным прозванием «Зверь Лютый». Просто:

— Этот… «зверь»… он — умный. Выкрутится… как-то… и нас спасёт… может быть…

Его вера. В удачу, в силу, в превосходство. В меня.

Я выкрутился. И его вытянул.

Сперва заплатил. Потом… Калауз «дуба дал». Князем Рязанским стал Живчик, с которым таких маразмов не возникает.

Софрон в меня верит. А я ему доверяю. И дело своё он знает хорошо.

Весна 1167 года, я вернулся из «грязевого похода». Переживал за Саморода, двинувшего на Суру добивать «закоренелых язычников», тревожился о Чарджи, вышедшем на Сухону. Пытался сообразить лучший способ крепления клевант на параплане. Тёр глаза после бессонной ночи со «стриптизом на привязи» Ростиславы Андреевны…

— Чёт мы, господа ближники, не с оттуда заходим. Давай-ка, Софрон, прикинь — сколько ты сможешь.

— Ну… кто ж знает… как год будет… это ж промысел божий.

— А если цену поднять?

Агафья в доме, в людях — просто гений. Не в рынке. Вот и предлагает стандартный способ. Ситуация: «скачок спроса за предел предложения»… не знакома.

Остальные мои «хоз. головы» — Николай, Терентий и Потаня — понимают, что рынок мы вычерпали, «забашлять по ноздри» — толку не будет.

Три года назад, при первой встрече с Софроном на Стрелке, я делал прикидки по возможному потоку зерна из Рязанско-Муромских земель. Не сколько «продадут», а сколько «могут продать».

Численность хлебопашцев Окского бассейна считал в 30 тыс. хозяйств. Именно «бассейна» — левобережье Оки с Коломной ушло к Суздалю, Муромское и Рязанское княжества слились, голядь выбили с Поротвы. Полит. география изменилась, а экономическая — нет. «Русь — от русла». Реки — зоны расселения основной части населения и транспортные магистрали.

Предположил, что средний крестьянин без надрыва сможет продать 3 пуда. Либо сразу — год урожайный, рыбка хорошо ловится… Либо чуть увеличивая (на 3–5 %) запашку под гарантированный сбыт.

Получалось: могу купить 90 тыс. пудов. Смогу кормить 13 тыс. человек. Без своего хлеба!

В том момент… вопли «Ура!» в моей душе. А деньги, орг. вопросы, хранение… порешаю.

В реале всё оказалось разнообразнее. Полсотни боярских вотчин продают 70 тыс. пуд. А остальное «вольное хлебопашество», 25 тыс. хозяйств — 30.

Да, они увеличили запашку. На 3–5 %. И это всё. И так — на века.

«— Мое хозяйство середняцкое, — не смущаясь, уверенно начал Майданников.

— Сеял я в прошлом году пять десятин. Имею, как вам известно, пару быков, коня, корову, жену и троих детей. Рабочие руки — вот они, одни. С посева собрал: девяносто пудов пшеницы, восемнадцать жита и двадцать три овса. Самому надо шестьдесят пудов на прокорм семьи, на птицу надо пудов десять, овес коню остается. Что я могу продать государству? Тридцать восемь пудов. Клади кругом по рублю с гривенником, получится сорок один рубль чистого доходу. Ну, птицу продам, утей отвезу в станицу, выручу рублей пятнадцать.

— И, тоскуя глазами, повысил голос: — Можно мне на эти деньги обуться, одеться, гасу, серников [керосину, спичек], мыла купить? А коня на полный круг подковать деньги стоит? Чего же вы молчите? Можно мне так дальше жить? Да ить это хорошо, бедный ли, богатый урожай. А ну, хлоп — неурожай? Кто я тогда? Старец [нищий]! Какое ж вы, вашу матушку, имеете право меня от колхоза отговаривать, отпихивать? Неужели мне там хуже этого будет? Брешете!».

Здесь, за восемь веков «до», такое — «богачество невыразимое».

Воля! Над душой ни попа, ни боярина… Благодать! Юг, чернозём… Шестьдесят пудов на пятерых?! — Обожраться!

«Керосин», «спички» — а что это? Ковать коня на полный круг, пахать на быках… разве так бывает?

* * *

Хлебопашество на «Святой Руси» имеет свою историю развития. Умом мы это понимает, но в душе «опрокидываем» представления об 19 в. в далёкое прошлое. «Что было — то и… и прежде было». Анахронизмируем.

Чуть подробнее.

До эпохи раннего железа на территории лесной полосы Восточной Европы господствует ячмень. Потом его меньше: к 10 в. — 2/3 от пшеницы.

Вторая половина I тысячелетия: на первом месте пшеница (мягкая), втрое меньше — полба. Примерно столько же мелкоплодных бобов. Несколько меньше гороха.

Почему на Новгородчине, например, горох, идеально подходящий по почвам, климату, световому дню… к местным условиям, превосходящий по урожайности и пищевой полезности рожь и пшеницу, не стал главной культурой — не знаю. Презрительное отношение сохраняется и в фольке 20 в.:

«Мы и пляшем, и пердим —

Хлеб гороховый едим».

Овса — нет. Точнее: он являлся засорителем ячменя и пшеницы. Ещё меньше другого засорителя — ржи.

Рожь и овёс — исконно-посконные хлеба наших предков. Для тех же предков, но предканутее — сорняки.

В X в. происходит «ржаной скачок» — «сорняк» становится основной культурой. Очень быстро появляется везде: Киев, Смоленск, Новгород… Связано ли это со «становлением Древнерусской государственности» и «Крещением Руси» — не знаю.

После ржи второе и третье места делят ячмень и пшеница. Овёс — на четвёртом.

Такой «квартет» в русской истории — на века. Рожь всё более обгоняет остальных, просо выпадает из основного списка. При этом, в конкретных местах-временах вдруг возникают резкие отклонения. Например, в Смоленске XIII в., преобладает рожь, но во второй половине столетия — овёс. Для Батыя? «Овсянка, сэр»?

В Клецке в XI–XII вв. пшеницы 91,6 % всего зерна. В Новогрудке XII в. пшеницы в 4 с лишним раза больше ржи.

Сходно южнее, в лиственно-лесной зоне серых лесных почв: пшеница, ячмень, преобладание ржи. Так же в Суздале XII в. В Старой Рязани в первой трети XIII в. просо, овёс, пшеница, горох и рожь. Последние — 95 % общего количества.

К XV в. производство овса вырастет в 2.5 раза — выйдет на второе место. Одновременно всех продолжит теснить рожь. В XII в. сумма трех яровых культур в 1,5 раза больше ржи, к XV в. — рожь дает зерна больше, чем три культуры вместе взятые.

* * *

Николай вдруг что-то вспомнил, глянул остро на прасола:

— Ты, Софрон, пеньком-то не прикидывайся, сироткой плакаться — не к лицу. Ты расскажи-ка Воеводе про Скородума Муромского.

— Та-ак, господа ближники. А это что за история?

— Да не… ну чё ты? Как оно повернётся… Хто ж знает?

— Давай, Софрон, колись. В смысле: обскажи дело подробненько.

«Дело»… Сработала система. Плюс флуктуации человеческих личностей. Люди… они того — разные. Даже бояре.

Жил в Муроме боярский род, не из «первой руки», но и не из захудалых. Был в нём боярич, прозванный Скородумом за выдающуюся изобретательность во всяческих детских шалостях ещё с младенческих лет. Раз это дитё малое, ещё бесштанное, примотало косы няньки к лавке, где та спала, да заорало на ухо «Пожар!». Баба спросонок вынесла лавкой косяки в тереме и балясины на крыльце.

Будучи порот, обиделся на конюха, что его порол, и в первопрестольный праздник исхитрился нагадить тому в шапку, оставленную при входе в церковь. Да так, что тот одел и не заметил. Всю дорогу принюхивался, никак понять не мог откуда смердит. Увидел только когда уже в усадьбе перед господином кланялся.

Наказывали, но без толку. Поморщившись, почесав «расписанную» спину, он тут же начинал соображать новую каверзу. Вроде козы, которую затащил в кровать старшего брата, взамен ожидаемой тем дворовой девки.

«Ребёнок рос резов, но мил…».

Детские шалости становились всё взрослее. Родители уж и женить его собрались, в надежде, что семейная жизнь заставит оболтуса остепениться. Увы, Скородум был третьим сыном, доля в наследстве ему светила малая, а уж при таком норове… Выдавать дитя своё за эдакое «счастье», да ещё и нищее… никто из Муромских вятших не рвался.

Тут — Бряхимовский поход. Семейство боярское пошло воевать. Старшие братья сложили головы. Израненный, сразу постаревший отец решил спешно оженить последнего сына. Дабы «роду не было переводу». Сынок крутил носом, забавлялся-дурачился. Так, что свахи из терема бегом бежали, ругаясь нещадно.

Тем временем Живчик из Мурома перебрался в Рязань и потребовал к себе своих бояр. Скородум оказался в Пронске «городовым боярином». В городах (крепостях) он не понимал ничего, но кому-то нужно присматривать. Чтобы ров чистили, прясла да башни подновляли.

Муромские бояричи, после репрессий Живчика в Рязани, пользовались успехом у местных боярышень. Точнее: у их родителей и братьев. Сидеть в вотчинах, в опале никому неохота. А женишок, глядишь, и подскажет князю, поспособствует получить «хлебное место». Скородум выпендривался на местном «рынке невест» и продолжал шутить. Вскоре и здесь свахи стали его обходить.

«Ну у вас и шутки. Все взрослые и все глупые».

В Пронск поставили нового батюшку — выгнанного мною из Мурома Елизария. Грек был сперва полон злобы. Но поняв, что ни епископ, ни князь его защищать не будут, охолонул. Видя успехи мои в делах торговых (через Пронск идёт основная часть местной торговли со Степью) стал говорить уважительно. Не от отношений дружеских, как сложилось у меня с Ионой Муромским, а из опасения вновь попасть под каток большой и непонятной силы «Зверя Лютого».

Скородум, не смотря на свои вечные шалости, а, может, благодаря им — шутки над окружающими требуют наблюдательности, такое отношение заметил.

Доводилось ему и Николаем встречаться, и при разговорах с Софроном присутствовать. Пересекался с Алу, заметил особенное отношение половцев из орды старого Боняка к Всеволжским.

Ссоры между людьми русскими и половецкими — явление постоянное. Разделённые языками, верой, обычаями соседи всегда находят повод для свары. При том, что с обоих сторон есть и побратимы, и родственники. Калауз, например, выгнанный как-то Боголюбским, бежал к половцам, у самого Боголюбского кыпчаки служат, вместе с суздальскими, рязанскими и муромскими в походы ходят.

Одновременно весьма распространена «исконно-посконная» взаимная неприязнь. Русские не любят «поганых», степняки презирают «землеедов».

По счастью, оба владетеля — и Боняк, и Живчик — воевать не горели. Не кидались с саблями на всякий крик «наших бьют», пытались найти виноватых. Ежели свои — наказывали нещадно. Что вызывало ярую злобу в окружениях попавших под «воздаяние» удальцов. В духе: «Боняк — слил!», или: «Живчик — продался!».

Поток всяких непоняток быстро мелел. На той стороне сидел Алу, отсюда появлялся Николай, строя нашу торговую сеть. Они были хорошо знакомы по пребыванию годами в моей свите, они верили мне и, потому — друг другу. А им доверяли оба владетеля этих мест.

Ни Боняк, ни Живчик от меня не зависели. Но хан Боняк любил своего младшенького, а Живчик дружески относился ко мне и побаивался Боголюбского.

Так, на чисто человеческих, «душевных» отношениях построились отношения «межгосударственные».

Правители — люди. И действия их определяются суждениями человеческими. Вовсе не компьютерный «поиск экстремума гладкой функции симплекс-методом».

«Мирность границы» многое меняла. Чтобы уловить возникающие возможности нужно было думать. Чуть скорее остальных. Сидеть достаточно высоко. Обладать кое-какими ресурсами. Иметь склонность к авантюрам.

У Скородума были эти свойства.

В начале осени прошлого года, в очередной визит Софрона в Пронск, Скородум, оставшись в общем пиру на минуточку с ним с глазу на глаз, вдруг похвастал:

— Жениться надумал.

Софрон, несколько уже «принявший на грудь», не нашёлся что ответить, кроме умно-стандартного:

— Эт хорошо. Жизнь семейная господом благословляемая, «и станут муж и жена одно». Совет вам, да любовь, да детишек по-более. Невеста-то хороша?

— Хороша. Сто тыщ пудов жита возьмёшь?

Софрон аж подавился. Посмотрел с испугом на тоже выпившего «жениха», вспомнил его… репутацию. Но, будучи купцом-профессионалом, ответил автоматом:

— И почём же?

— Да как у всех — две векшицы. Вывоз твой.

— А брать где?

— А у Погорелого леса.

«Погорелый лес» — урочище по левому берегу Прони ниже Пронска вёрст за полста. Эта речка, Проня, течёт к Пронску с запада, после городка поворачивает к югу, делает петлю и, повернув на север, устремляется к Оке. В этой петле и есть «Погорелый лес».

Софрон решил, что Скородум над ним потешается:

— Опять шутки шутишь, боярин? Там же нет ничего. Даже лес — и тот погорелый.

— Ага. Нет. Будет. За невестой дают приданое. Тыщу десятин тамошней земли.

Фуфло. Обман. Шутник шутки шутит. Глупые. За русской невестой в эту эпоху не дают земель. Обычно…

* * *

Предыстория такова: в 1146 году князь Андрей, ещё не Боголюбский, со старшим братом Ростиславом (Торцом) выбили из Рязани тогдашнего князя Ростислава, папу Глеба (Калауза). Битый князь бежал в степь к половцам. Потом вернулся и выгнал суздальцев из города. Не угомонился и через несколько лет был снова бит. В 1153 году Юрий Долгорукий поставил Андрея в Рязань князем.

Это уже не набег, предполагалось укоренение. Боголюбский, пользуясь правом князя, давал боярство и вотчины пришедшим с ним людям. Но через год Калауз с папочкой снова привели половцев к Рязани. Так, что Андрей «бежал из города в одном сапоге».

Возникла м-м-м… коллизия. На «Святой Руси» в эту эпоху — из важнейших.

Князья — русские. А бояре — разные. Есть княжеские. Типа: Гордята, боярин князя Как-его-там-славича. Есть местные. Типа: Ушата, боярин мухозасиженский. Князья с удела на удел переходят, а местные бояре, в отличие от дружины, остаются. Князь княжеством правит. Но не владеет.

Сейчас ситуация меняется — «феодальная раздробленность». «Святая Русь» кусками, по-разному, становится набором аллодов — наследственных владений «ветвей рода Рюрика» Но и в этих «ветвистых кусках» князья продолжают «со стола на стол перескакивать».

Калауз не мог забрать вотчины у бояр Боголюбского.

Нет, мог, конечно. По основаниям: измена, воровство. Конкретно по именам, с доказательствами. Мог «восстановить справедливость» там, где прежний хозяин владения требует возврата. Но просто сказать: Боголюбский дал шапку и землю — пшёл вон — нельзя. Все местные бояре, предки которых разными князьями в разное время произведены в это сословие, взволнуются. Их же и самих можно также. Если князь не будет соблюдать преемственность, подтверждать решения своих предшественников в этой части, то… то не лучше ли Боголюбского назад звать? Он, конечно, головы рубит. Но — за дело. А не чохом по происхождению.

Поставленных Боголюбским бояр со службы выперли, но вотчины оставили. Семейства эти беднели без «княжьей милости» и «служебного приварка», но оставались на земле.

В год пока Боголюбский был Рязанским князем, один из его слуг получил шапку и землю и женился на местной. Прошло 13 лет, выросла дочка. Надо замуж выдавать, а приданого — «только с чем в баню сходить».

Жили они это время в усадьбе возле Оки. И хранили грамоту князя Андрея «о даровании боярской чести» и наделении землёй. Вот этой тысячей десятин у «Погорелого леса» на Проне.

Уходя от Рязани после «восстановления законной власти», половцы, по обычаю своему, ухватили «что под руку попало». Например, две деревушки в этом урочище. Больше там насельников не было, земля лежала пустая. «Маломочный» владетель заселить её не мог.

Глава 541

Вотчины, как и лены в Европе, не делятся — экономическая основа феодального ополчения. Получить в приданое кусок вотчины боярышня не может, только шмотками. Но есть подробность: пятая часть феодальных семей в эту эпоху на Руси и в Европе не имеет наследников мужского пола.

Баба дружину в бой не поведёт, поэтому и быть владетелем не может. А кто может? Для Европы это одна из причин постоянных междоусобиц. Про конфликт Льва и Медведя в Саксонии — я уже… Оба — наследники Билунгов по женской линии.

В «Святой Руси» проблема решается мирно. Разными путями.

Вотчина есть собственность не одного человека, а рода. Глава помер? — Новым главой станет его брат. Или сын. Или племянник. «Лествица». Много мужчин, кровных родственников, живущих в общем хозяйстве, одним домом, должны помереть, прежде чем хозяйство останется «женским». Т. е. безхозным.

Такое случается и законодательством предусмотрено. В «Уставной грамоте» Ростика указано, что князь не имеет права забрать такую «задницу» (наследство), а обязан выдать девок-сирот замуж. Это отличие боярышень, девки-сироты в других сословиях «задницу» не наследуют, отходит владетелю.

Князь награждает, таким образом, своего человека не только шапкой и землёй, но и женой. Название рода меняется, но моб. возможности не снижаются, новым владетелем и «ком. взвода» становится зять.

В 12 в. зятья включаются (минимум дважды) в общий порядок общерусского княжеского наследования, обгоняя, по воле Великого Князя, даже и родных его братьев.

Вариант «зять-наследник» и проворачивает Скородум. Невеста — единственный ребёнок в обезлюдевшей семье с нищей вотчиной. Часть владения получает сразу в качестве приданого. Остальное — по смерти тестя.

* * *

Скородум всё это изложил Софрону. Оглядел горделиво:

— Во какую я хитрость удумал!

Пивком горло промочил. Отфыркнулся.

А Софрон молчит. Думу думает.

— Ага. Ну. А князь как?

— Ещё не знает. Но ему-то с чего поперёк вставать? Я-ж его, муромский. А не тесть — нищий, болящий, суздальский.

Ну… учитывая репутацию Скородума и его невеликие успехи в деле повышения обороноспособности Пронска…

— Отец Елизарий уже благословение дал и день венчания назначил.

— Ну ежели так… тады конечно… А причём здесь сто тыщ жита?

— Как причём?! С этой тыщи десятин я стока хлеба возьму!

— Э-эх, боярин, с десятин хлеба не насыпется. Их сперва пахать надо. Сеять-боронить, жать-молотить. А у тя смердов нет.

«Чужих имений мне ль не знать?!».

Софрон — местный. Всю жизнь в прасолах. «Всё врут календари» — ему без разницы, он и сам знает, чего у кого сколько. И в десятинах, и в душах.

— А вот и есть! Батюшка мой с Бряхимова ещё расхворался. Нынче и вовсе чуть ходит. Отписывал, чтобы я домой ехал, вотчинку нашу под себя брал. А он, де, только молиться ноне годен. Постриг принять собирается.

— Да уж… годы идут, старем-слабеем, о боге думать надобно… Только вотчина твоя тама, под Муромом. А тута — пустой «Погорелый лес».

— Во! И я про то! В вотчине поболе ста семейств смердячих. На пустых песках бьются. Каждый год лебеду лопают. А тута…! Раздолье! Чернозём! Хоть на хлеб намазывай. Переведу смердов в тот «Погорелый лес». Сам-тридцать! По полтыщи пудов с десятины!

— Ты эта… не ори так. Руками-то не маши. Пятьсот тысяч пудов… А мне предлагаешь сто. И что ж так? Остальное-то куда?

Скородум смутился, заметался глазами, ухватив кружку, начал, было, хлебать жадно, да поперхнулся. Под неотрывным, внимательным взглядом Софрона суетливо утёр ладонью усы и бородку.

— Ну… вы робята хваткие… да… вам палец в рот не клади — руку по локоть отхватите. А что, нет?

— Бывало с иными. Врать не надо.

— А я не вру! Не вру я! А… сумлеваюсь. Мало ли как оно… Да и не поднять тыщу десятин за раз. Пахарь пашет пол-десятины за день. А всего-то четыре-пять дней, не более.

— Эт ты верно думаешь. Эдак тебя не Скородумом, а «Вернодумом» звать надо.

— А то! Я ж не пальцем сделанный…!

— Мда… Две десятины на круг… ежели худого чего не… Пахота, да сев, да бороньба… а земелька тута сохнет быстро, бегом надо… лесовики твои к такому непривычные… опять же — целина… по дернине степной — вовсе не по пескам пустым… а плугов у твоих нету — сохи да рала… им и обустроиться надо… помрут людишки… а кто сбежит…

Польщённый только что «вернодумом» боярин, раздражённо вскинулся:

— Ты не юли, купчина, ты прямо ответствуй: возьмёшь ли?

— Возьму. По полторы. Снопами без обмолота.

— Чёрт с тобой! Давай тыщу гривен. Вперёд.

* * *

Хлеб покупают трижды. В смысле: в три разных момента времени заключают сделку.

«По факту»: намолоченное зерно на торгу в мешках или в яме.

«На корню»: летом, глядя на поднявшиеся всходы и площадь поля.

Или вот так, «вперёд» — под имеющуюся землю и намерение. Иначе называют: кредит под будущий урожай.

Тема… болезненная. Вечно. Со «сна фараона» и Иосифа Прекрасного: семь тучных коров и семь тощих. После той библейской хохмочки всё население страны, кроме жрецов, стало рабами. Так то Египет, разливы Нила по расписанию со световой индикацией Сириусом, ирригация. Что уж говорить про нашу «зону рискового земледелия». Крестьянство постоянно, из-за длительности сельскохозяйственного цикла, из-за скачков урожайности, вынуждено брать кредиты. И постоянно оказывается не в состоянии их вернуть. Это один из основных путей формирования крепостного крестьянства на Руси и второй волны закрепощения в Германии.

В новгородских документах этой эпохи есть завещание купца с перечислением 11 деревень, которые ему долг выплачивают. Т. е. «крепостные» («закупы») появляются и у купцов. Другое дело, что за спиной ростовщика должен быть отряд вооружённых «коллекторов». У бояр — дружины. Что поддерживается княжеской властью. Купцам, в этой части, сложнее.

* * *

Скородум — умом остёр. Но — боярин. Софрон — медленнее. Но — купец. Он таких разговоров в год сотню разговаривает.

Ситуация мне знакома по собственному опыту попандопулы: как не шевели извилинами, а всех мелочей не просечёшь, нужны наработки конкретно вот в этом деле.

— Значит, жито. А чего не пашеницу?

— Семян нету.

— А мы дадим.

— Не надо. Возьмёте дорого.

— Твои сохами земельку не взметнут. Так только, почесуха поверху. Плуги надобны.

— Ни чё. Мы раненько по мокренькому. «Сеешь в грязь — будешь князь».

— Лады. Но зерно должно быть полновесное. Чтоб тыща зёрен на десять золотников тянуло. Коли нет — в полцены.

— По рукам.

Софрон несколько… поймал неука.

Такое — уровень сорта ржи «Свитанок»:

«Период вегетации — 120–130 дней. Длина колоса — 8-10 см. Высота растения — 1,2–1,6 м. Зерно крупное, масса 1000 штук — 40 г.».

Таких сортов здесь нет. Золотник — 4.26 г. Набрать тысячу зёрен на 10 золотников можно. Посади баб, пусть песни поют, да перебирают. Но «в среднем» — не получится. От этого одного «по рукам» урожай подешевел вдвое.

Собеседники, окончательно протрезвев, перебрались в факторию, где продолжили рядиться. Процедура заняла четыре часа. Софрон, всю жизнь торговавший хлебом, наглядевшийся на разное, последовательно уточнял условия:

— А когда дашь знать? Ну, что жатва пошла.

— Как пойдёт — так и скажу.

— Не, негоже. Под твой хлеб надо сотню учанов в Проню затянуть. Аж от Стрелки. Такое быстро не сделается.

Проня — речка мелкая, узкая, извилистая. Расшивой здесь не пройти. В РИ на Проне, как и на соседней Мокше, строили в 19 в. невеликие дощаники, ими сплавляли хлеб до Оки. Там перегружали на барки, которые везли или вверх, к Москве, или вокруг, к Рыбинску и в Питер.

— Да как я тебе скажу «когда»?! Как зерно в колосе нальётся. Про то только господь бог знает.

— Да уж… одной только милостью господа бога и живём… От Стрелки до устья Прони шестьсот вёрст. Да здесь сотня. Как не крути, а тащить учаны четыре седьмицы, не менее.

— Как тащить — твоя забота. Хоть нынче выходи.

— Само собой, моя. А вот когда… День простоя учана — гривна. Так?

Софрон, как и Николай, вполне уловили мою манеру составлять «американские» договора. В которых прописываются все представимые ситуации. Считают особым шиком, показателем профессионализма. Что я начал подобное практиковать не понимая местного «по обычаю» — не рассказываю.

Софрон предлагал семенное зерно, скот, плуги, серпы… Боярин, учуяв, что его «объегоривают» ушёл «в отказ» — только серебром. А под что? Земля — вотчинная, не отчуждаемая, смерды — не холопы, даже не крепостные. Пушкин для своей свадьбы заложил две сотни крестьян — здесь подобное не пройдёт. Цацки-висюльки? У молодого городового боярина из Пронска?

— Конь? Три коня? Красная цена — пять. В заклад — не более двух. Шапка боярская? Молью трачена? В полугривну. Не маши на меня. Не любо — не слушай. Ищи другого дурня для беседы.

Четыре часа тяжёлых переговоров, отказ в кредите, взаимная неприязнь… и составленный договор.

Боярин пару раз порывался послать купца. Но такой объём — только Софрон. Связываться с другими… можно. Нужно иметь хранилища, крытый ток. И таких денег не взять: вывалив объём на Рязанский рынок, он сразу собьёт цены.

— Та-ак. Забавно. А почему я не знаю?

— А не об чём ещё. То ли будет, то ли так только, разговоры. У нас каждый год знашь сколь таких пустых рядений бывает!

— Что-то там делается?

— Ага. С осени боярин погнал артель. Лес таскали, землянки строили. Он же — городовой. Вот и сунул городовых мастеров поселение себе мастырить. В марте перетащил туда смердов с-под Мурома. С приключениями. Отец его дорогой помре. В Ижеславле, что в устье Прони, похоронили. Вроде, сеять собираются. Но что, как — не скажу.

— Ну что сказать? Молодец! А ещё плачешься: не смогу, не осилю… Большая выгода может получиться. Парня этого, Скородума, до исподнего не раздевай. Знаю я вас, искусников. Дай ему… сотен пять-шесть. Громко дай. Чтобы и другие про то узнали.

Здешние рынки очень… «трестнутые». От «трест». Все друг с другом имеют взаимоотношения. Часто — не формализованные.

— Пока Заславские коней не продадут, Загряжские табун на торг не пригонят. Спокон веку так ведётся.

Минимум свободы торговли. И, соответственно, «баланса спроса и предложения на основе общественно значимых издержек». Баланс будет. На вековом интервале времени.

Мы, вламываясь на рынок очередного городка, имели несопоставимые с туземными возможности. Но «круговую поруку» продавцов и покупателей не преодолели бы, если бы не работали с «второй и третьей производными» — с новыми «секторами рынка». Плюс админ. ресурс в лице Живчика заставлял местных, хотя бы внешне, вести себя прилично. Поджоги факторий бывали, но не часто.

Мы — система. Поэтому местную систему пробили. Скородум — одиночка. Перетащив смердов, распахав земли, он оказывается лицом к лицу с целой стаей «акул феодализма» — с сообществом прасолов Рязанско-Муромского княжества. И не только их: масса людей, связанных между собой длительными, в несколько поколений, деловыми, родственными, соседскими отношениями. Паутина мира, кубло кланово-сословного общества «Святой Руси».

Молодой боярин из захолустья может думать о себе весьма горделиво. Но я имею представление какое «осиное гнездо» он растревожит своим хлебом. Не только без портков — без головы можно остаться.

Не шучу. В Степи можно нанять пару-тройку десятков молодцов за весьма небольшие деньги. Которые с восторгом и нивы выжгут, и смердов угонят. Боняк за такие игрища взыщет. Но — потом.

— Парня надо… пасти. Чтобы не… кувыркнулся. Или — сам, или — его. Парочку слуг пошлите. Для сохранения его тушки и наших интересов. Какие из 28 пунктов ряда и насколько вы будете использовать, выходя на конечную сумму — вам решать, господа купцы. Мне нужен живой пример успеха. Не его хотелок, а пример. Для других. Вопросы? За работу.

У меня на Стрелке шла жизнь. Собирался «Саксонский караван», убегал от речных разбойников синепарусный «Кон-Тики», вылезали «усатые палки», менялись акценты в пиролизе древесины… И строились учаны. Сотня — для «Погорелого леса».

Поточное производство в кораблестроении? — Уже есть. С 1104 работает Арсенал Венеции, одновременно изготавливают 20 галер по 40 метров длиной. 16 тысяч работников! На «Святой Руси» столько просто мужиков — ни в одном городе нет.

«И как в венецианском арсенале

Кипит зимой тягучая смола,

Чтоб мазать струги, те, что обветшали…»

Всеволжск не на Адриатике, а на Волге, учаны ладить нам пришлось не зимой, а летом. А так-то похоже: «кипит».

Масштабировать систему в серийное учано-строение оказалось не слишком тяжело — есть мастера, мощности, запасы. Добавь работников, комплектующих и, не без скрипа и затыков, но завертелось. Вытаскивать сотню плоскодонок за семьсот вёрст? — Вдоль Оки дорожка натоптана, в неделю раз-другой мои бурлаки посудинку тащат.

Попёрло густо. По два десятка в день. Лоханки пустые, вяжут парами. Сменные команды, топ-топ — побежали. По знакомой тропе, по известному фарватеру, по подготовленным стоянкам… резво получается.

Мои говорят: «очепнуто». Вошёл, вошёл давний смоленский бандит в русский язык! Филологи, поди, спорить будут: откуда слово такое произошло. Найдут в санскрите что-нибудь похожее. Или — в латыни…

В сентябре у Скородума пошла жатва. Береговые жители пришли в крайнее недоумение. При виде такой толпы учанов. По Оке, а уж по Проне…! Не бывает такого! В сотню посудин здесь даже булгарские караваны не ходили. Уровень общерусского войскового похода Крестителя.

* * *

«И запомните — крайними бывают плоть, Север, мера, срок и необходимость! Все остальные слова маркируются у нас словом последний, то есть позднейший или самый новый, по отношению к текущему моменту! Усвоено?

— Я в последнем недоумении».

Подобных филологических заморочек здесь нет. «Недоумение» туземцев было «крайним», но не «последним» — не война.

* * *

Скородум — скорый. Но невнимательный. Параграф № 17 ряда требовал от принимающей стороны обеспечить «гостей» всем необходимым на время стоянки. А как иначе? — Так ещё в первый договор киевских князей с византийцами забито. Включая корм, баню, жильё, экскурсии с гидом по достопримечательностям…

«Проклятие размерности»: сто учанов — тысяча бурлаков.

— Рукобитие было? — Исполняй. В «Поконе вирном» сказано: ведро пива на неделю. Полтораста вёдер — каждый день.

— Ё! Нету у меня! Хоть режь!

— Резать…? Не, не гоже. Ладно, полста гривен с оплаты долой. И… ты поторопи смердов. Сто учанов стоят — сто гривен простоя в день.

— А давай ты своих на погрузку поставишь? А то мои жнут, да вяжут, да возят…

— А давай. Две ногаты в день за работника. Две тыщи ногат — сто гривен. Мошна не треснет?

— Ты…! Мне! Боярину! Смерд! Холоп!

— А в морду?

«Наш народ не только читает между строк, но и выписывает. Между глаз».

Попытка вспзд… мда… выскочить из избёнки в сердцах, в шлеме, в гневе, с мечом — гасится видом тысячной толпы здоровых мужиков с вёслами в руках. Преимущественно эрзя. Которые местную мову понимают плоховато. Но чётко делят присутствующих «на своих и чужих». Свои — с вёслами.

Софрон вполне воспринял разъяснения Николая моих фраз: «Парня до исподнего не раздевай… мне нужен пример успеха».

Скородума «раздели» — сумма штрафов превысила сумму выплаты. Отдав хлеб, Скородум остался нам должен. И тут же «одели»: дали кредит в шесть сотен под будущий урожай.

Передача денег была произведена в церкви Пронска с отцом Елизарием и посадником в качестве свидетелей. Скородум шептал что-то под нос. Как утверждали присутствующие — благодарил всевышнего. Софрон, правда, слышал слова боярина и думал иначе.

Мне было жаль парня. Разумная идея, уловил возможность прежде других, но… не предусмотрел.

В России помещичье «изобретательство» с часто смешными, и, как правило, разорительными результатами, бурно цветёт в 18 в. Превращаясь ко временам Тургенева в бесцельное прозябание «цвета нации» в разбросанных по стране усадьбах. «Прежде защищаемых крепостным правом, а ныне уже ничем не защищаемых».

В следующем, 1168 году, Скородум выплатил хлебом долг, но подняться не смог — год был хуже. Его смерды, привыкшие к лесу, в безлесной степи чувствовали себя неуютно, болели, мёрли, бежали. Повышать урожайность, обустраивать людей, вкладываться Скородум не хотел. Хотел — хапок. Не получилось. Помер бедняга: в степи замёрз — недодумал насчёт пурги в чистом поле.

Юную вдову с грудной девочкой на руках, Живчик выдал замуж. Точь-в-точь повторив Боголюбского: новый боярин, шапка, земля, жена. Мелочь мелкая: жена, отягощённая ребёнком и кредитом. Хлеб из этого места мы продолжали получать и при новом владетеле.

История имела важные последствия.

Первое: мы свели баланс по хлебу в 1167 г. Взрывной приток новосёлов система выдержала. Улучшилась, усилилась, окрепла. Уменьшать нормы питания не пришлось.

Второе: «мирность границы» и вытекающие из этого возможности были наглядно продемонстрированы. Бояре рязанские аж захлебнулись от слюны. Деньги, публично переданные Скородуму, были восприняты как прибыль.

Напомню: средняя доходность боярской вотчины около двух сотен гривен. Часть рязанских вотчинников и этого не имеют. Ещё: отсутствие «княжеской милости», «искушение» моими товарами… И тут — вот оно!

Бояре кинулись в Степь. Но… Земля, конечно, божья. А вот управляет ею князь. Через год Живчик довольно похвастался:

— Пустое место попродавал — два ста гривен получил.

— Тю, за ту землю можно было и вдвое взять.

Не знаю о каких участках он говорил, но после моего ответа призадумался и «разбазаривать» перестал. В смысле: поднял цену. Напоминать про «Указ об основании…», по которому «все земли до граней селений русских православных…» имение моё, я не стал. «Приподзакрыл глаза». Хлеб — важнее. Пока. А там… поглядим.

Не враз, не «всеми четырьмя лапами», как Скородум, но боярство пошло в Степь.

* * *

Впервые я мог воочию наблюдать одно из главных явлений в истории России — «Поднятую целину». Не новины, починки, огнища, как вгрызается хлебопашец в лесные дебри, а — «Здравствуй, земля целинная!».

Пол-тысячелетия, с 16-го по 20-й века, Русское царство, Российская империя, Советский Союз шли в Степь. Не за блестяшками, алмазами, паволоками, конями, рабами… За хлебом. Чтобы самим его вырастить. Единственный, куда более короткий и мягкий аналог в истории — освоение Северо-Американских равнин.

В 21 в. это сводят к нескольким сюжетам. Бегство русских холопов от бояр на Дон и возникновение Донского казачьего войска, бегство русских холопов из «шляхетского быдла» и заселение Слободской Украины, перевод Черноморского казачьего войска на Кубань…

Потеряна одна из важнейших составляющих: помещики.

Как освоение Дикого Запад связано с экспансией плантаторов южных штатов, вроде «Всадника без головы», так и в России стержнем переселения (после гос. обязанных или одновременно с ними) были аристократы.

Веками именно дворянам власть передавала «дикие земли». И помещики выводили в Дикое Поле своих крепостных.

Например, мещеряки, угро-финское «болотное» племя, жившее между Окой и Клязьмой, оказалась «русскими» в степных губерниях в 18 в. Этот же «вывод» составляет афёру Чичикова с «мёртвыми душами».

Аристократы получали тысячи десятин. Множество таких владений существовало ещё в начале 20 в. Одно — и в 21 в.: Аскания-Нова. Эти земли в 1828 году Николай I по 8 копеек за 1 га продал немецкому герцогу Фердинанду Фридриху Ангальт-Кетгенскому из династии Асканиев. Тех самых, которые нынче враждуют с Вельфами за Саксонию и бьют славян возле будущего Берлина.

Целый пласт русской истории выпал. Какие-то куски можно найти в «Тихом Доне» или у Бунина. Остальное…

Потомки этих людей гибли. В схватках со «степными хищниками», в войнах Империи, в Гражданской. Выжившие постарались забыть о своих предках. Вспоминать о поместьях… было опасно.

Исчезли из памяти народной имена тех двухсот помещиков, «детей боярских», которые встретили огромное крымское войско на Черниговских засеках. И погибли, так и не уступив дорогу находникам. Или сотника из Курска 17 века, который трижды разбивал отряды крымчаков, угонявших русский полон. В последний раз он сел на коня, догнал и посёк татар, «освободил люд православный из неволи басурманской», когда ему было за шестьдесят.

А чего его помнить? — Нетрудовой элемент, эксплуататор, цепной пёс кровавого самодержавия.

Но если он «плохой», то и спасённые им… кто?

* * *

Опыт Скородума показал, что «боярин-пионер» — плохо. Даже будучи организованными, обеспеченными инвентарём, скотом, семенами, уйдя всего на сотню вёрст от привычных Окских лесов, переселенцы мёрли. Из тысячи душ за дорогу и в первый год умерло триста, во второй — сто. Только на третий год смертность вернулась к обычной.

Крестьянский «мир» не может «выкатиться» в Степь — вырежут в первый же год.

В Степь? — Только под защитой княжьих городков.

И всё равно — скачок смертности, болезненная адаптация к новым ландшафтам и климату. Нет массы необходимых повседневных навыков. Преимущественно домашних, женских.

Проще: что крестьян, что бояр «эз из» в Степь пускать нельзя — и сами намучаются, и землю испортят. Нет, потом-то конечно… Но сильно потом.

Третье вытекало из двух первых.

«Забег по граблям» — наш любимый вид спорта. Повтор «кризиса жратвы» гарантирован.

«Чем дороже хлеб, тем дешевле права человека».

Не хочу.

Надо искать выход из замаячившей «мальтузианской ловушки». Выходы. «Букет решений».

…

Скородумова «сотня тыщ» оказалась подарком. Неожиданным, радостным. Как от Деда Мороза. Второй «подарок» был ожидаем. Мы просто чуть подсуетились. «Ко всеобщему удовольствию».

Боголюбский был взбешён действиями новогородских бояр и «гуманизьменностью» Ропака. В трусости не винил, но не понимал совершенно:

— Как он мог?! Отцову волю презрел! «Побоялся за людей своих…» Да для того слуги и есть, чтобы умереть за господина своего! Сотню сберёг, теперь тысячи сгибнут!

Неудача попытки возвращения Ропака в Новгород, казни его сторонников, появление беглецов в Боголюбове… поддерживали раздражение. В понимании Андрея власть в Новгороде захватили клятвопреступники. К людям такого сорта он был беспощаден. Старался дел с такими не иметь.

— Надо торг с Новогородом закрыть. Там ныне воры правят…

Фраза была произнесена на пиру в сослагательной тональности. И вызвала панику у бояр.

Ростовские «меховщики» и Суздальские «хлебоделы» почувствовали, как железная длань Бешеного Китая сжимается на их… нет, не на том, про что вы подумали — на кошельках.

Боголюбский, видя в какую смуту сползает Русь, вовсе не хотел конфликта со своими боярами. Прекрасно понимая, что обе группы связаны с Новгородским торгом, «ломить» не стал.

И тут я, как чёртик из табакерки. Без надрыва, чисто «силою вещей».

Узнав от Лазаря о высказываниях Андрея, в очередном послании намекнул:

— У Ростовских нынче мягкой рухляди будет на-мале: всё невывезенное за зиму казна Всеволжская заберёт. И с хлебом мои твоим помогут — скупят, чтоб не обнищали.

Монополия на пушной торг в моих землях введена ещё «Усть-Ветлужским соглашением». После похода Чарджи и «примучивания» земель между Волгой, Сухоной и Шексной — наступила и там. Ростовские приказчики, скупавшие меха в Двинской земле и не вывезшие товар по зимнему пути или через Белозерск, возвратятся в Ростов Великий «пустыми».

А жо поделаешь? — Закон есть закон. Примите мои соболезнования.

Нет товара — нет денег. «Любовь» Ростовских и Новгородских несколько… Нет, не похерится, но — похилится.

Андрей промолчал. Но когда «меховщики» кинулись к нему с криком:

— Княже! Защити! Граблют! — выразил удивление:

— Вы в чужие земли влезли? Ай-яй-яй. Зверь Лютый на Неро рыбу ловит? А вы что на Сухоне забыли?

Всё-таки факторию в Ростове сожгли и разграбили. Но когда «возмущённые народные массы» сунулись к телеграфной вышке, приехали княжеские гридни. От показанной ими «кузиной мамы» два десятка «возмущённых» умерли на месте.

На сумму убытков я уменьшил «страховую выплату», люди Андрея провели сыск и взяли втрое.

Тогда же Николай задал Гороху Пребычестовичу риторический вопрос:

— Тебе денег не надо ли?

Горох похлопал глазами на такую глупость и спросил:

— Ну?

С этого момента количество приказчиков-прасолов у Гороха умножилось троекратно. И многократно увеличились его закупки хлеба. Пустые учаны с бегом бегущими бурлаками доходили до Гороховца, меняли команды и вскоре возвращались от Нерли, Владимира, Суздаля гружёные хлебом.

Прежде Горох покупал для своих. Теперь посудинки, постояв денёк и оставив команду на берегу, скатывались дальше. Где, приняв на борт других гребцов и кормщиков, шли вниз по течению.

«Конспирация» была вызвана не опасением князя Андрея — тут у меня иллюзий не было, князю доносили про всё. Но враждебность туземцев требовала осторожности. Стационарные группы, вроде факторов или связистов на вышках, прямо находились под защитой князя. А вот подвижные команды… могли иметь кровавые неприятности.

Внятное, хоть и непрямое, согласие князя Лазарь получил только в сентябре, когда посадник из Переяславля-Залесского пришёл с доносом:

— А хлеба ныне через город везут мало. А гонят его водой вниз по Клязьме. Отчего и серебра мало собирается. Потому обчество городское тебе, княже, челом бьёт: просит твою милость уменьшить урок, с города взимаемый. А тех прощелыг бездельных, кои зерно вниз по Клязьме сплавляют, имать и казнить. За серебра в казну твою, светлокняжескую, умаление.

Андрей поморщился:

— Купцы — люди вольные. В какую сторону хотят — туда и везут. Мыто платят, где становятся. А тебе, посадник, с городка давать сколь положено. А не сможешь — поставлю нового. Который уговорённое серебро сыщет. С мыта ли, с подати ли, с имения воровского ли… Так своему обчеству и обскажи.

Боголюбскому нужны деньги. Но чтоб без прямого ужесточения «налогов и сборов» — ссориться со своими ныне не время. Более того, повышение доходов суздальских вотчинников ему на руку: проявится в боярских дружинах в княжеском походе. А мытари с посадниками… потерпят.

Мои платежи шли без задержки, доходы от Клязьменских городков он обоснованно поднял. И, как я понимаю, удачный уход «Саксонского каравана» подправил мою репутацию в его глазах.

После совета Андрея не вести дел с Новгородом… продавать туда хлеб — проявить нелояльность. А мои закупки позволяли Суздальским боярам получать привычные доходы. До всех хозяйств на 200 кв. км. Ополья мы добраться не могли, но сто тыс. пудов взяли.

И этого хватило!

Моя оценка: «нужно дополнительно 400 000 пудов», оказалась преувеличением.

Постоянная проблема перфекционистов: хочется всего и с запасом. Паркинсон, например, пишет: «Если для проведения исследования вам нужно 100 мышей, то закажите 203». И подробно обосновывает.

«Всё что может быть испорчено — будет испорчено…». «Что не делает дурак — всё он делает не так».

Поскольку Иван-дурак — наш национальный герой, то «203»… оптимистическая оценка.

Да, мы сдвинули тридцать тысяч эрзя с места. Но это растянулось до зимы: последние группы мятежников, измученные голодом и холодом, выходили сдаваться уже по глубокому снегу. Кормить — меньшее время.

Стоит только тронуть здешних людей, как они начинают дохнуть. Они этим и так постоянно занимаются, но при перемещении… Пятая часть, преимущественно старики и младенцы, умерли.

Уникально щадящий режим. В паломничествах в «Святую Землю», где основная масса паломников — взрослые здоровые мужчины, умирает два из трёх. Про набеги степняков, где 1:10. я уже…

Я переоценил предусмотрительность русских людей. Самые умные поднялись сразу после смерти Ростика. Таких — мало. Другие осознали опасность накатывавшей междоусобицы только после разорения Полоцкого княжества и выжигания Торопца.

«Не знаю, о чём вы тут говорите, но ехать уже пора» — еврейская мудрость. Доходит и до наших. Но — медленно. Кормить меньше.

Я недооценил тот разбег, который взяли собственно наши поселения. Помнил из первой жизни, что «новосёл становится старожилом после восьми лет» и ничего существенного не ожидал. У нас же, из-за стремления обеспечить новосёла «под ключ», возможность (и необходимость) продавать хлеб появлялась раньше.

Первый год село требует хлеб со стороны, на второй — обеспечивает себя само, удваиваясь и утраиваясь в числе жителей и в угодьях, на третий — продаёт. Из основанных в 1165 году «больших» сёл, в 1167 исправно функционировали два. Всего. Но они дали товарный хлеб! И немало.

Если в 1167 году мы свели баланс по хлебу «в притирочку», то в следующем таких «дозревших» селений было уже восемь.

Я говорю о сёлах. Есть пром. посёлки, типа Балахны, которые продовольствие потребляют. Многочисленные погосты. Которые все сначала потребляют. Потом переходят на самообеспечение. Или растут, разворачиваясь в село, посёлок или городок.

Возникшее у меня ощущение панического бессилия перед лицом возможного голода, памятные картинки голодных лиц мещеряков, которых я принял в первую зиму на Стрелке, накладывались на лица моего нынешнего окружения, на ту довольно шумную, безалаберную молодёжную толпу, которая чему-то училась, чего-то делала, клубилась и росла в моём городе.

Они будут голодать и умирать. А я ничего не смогу сделать. Знаю, понимаю, но… «раньше надо было».

«Есть страшное слово — никогда. Ещё страшнее слово — поздно».

Мне не нравится чувствовать себя бессильным, глупым.

Тогда, помимо ярких, «весёлых» дел, типа: а вот мы Скородума разденем, а вот мы воспользуемся «ловушкой для Боголюбского», я уелбантурил ещё одно: внедрение пшеницы.

Факеншит же уелбантуренный! Я Тимирязевку не кончал! Я вообще про агрономию… Очередная область торжествующего наглого невежества. В лице Ваньки Лысого. От отсутствия чего-нибудь разумного иного.

Глава 542

«Внедрение»… Ха-ха! Пшеницу здесь сеют с ещё до-славянских времён.

В Пердуновке пшеница была. Моя молотилка-мельница на дренажной канаве давала пристойную белую муку. Что потрясло аборигенов: «хлеб ситный» — через пол-тысячелетия, «ступенчатый помол» на Руси — с конца 14 века.

С мельницей я извернулся, Домну настропалил, появились у нас «французские булки». Народ сметал… аж за ушами трещало. Роскошь невиданная! «Бабья присыпка». Я про это уже…

Как я радовался, когда Аким притащил на Стрелку пару мешков отборного Пердуновского зерна!

Пшеницы из других регионов (Верхне-Волжский, Рязанский, Эрзянский, Булгарский, Саксинский…) позволили интенсифицировать процесс селекции.

Пшеница — самоопыляется. «Это ж все знают!». Пыльники вскрываются и высыпают пыльцу на собственное рыльце раньше, чем цветок полностью раскроется, и в него получит доступ чужая пыльца. Но если своевременно потрясти… на ветерке… «доопыление» чужой пыльцой.

* * *

Коллеги, извиняюсь. Вы насчёт пестиков и тычинок в курсе? Или только «по-человечески»?

* * *

Обычно «доопыление» плохо: нежелательное скрещивание. Но для меня хорошо — повышает вариативность, есть из чего выбрать.

После шести лет работы есть уже два сорта. М-м-м… прототипы двух сортов. Ещё бы пару-тройку лет и можно выпускать на поля. Опять — «раньше надо было…». Хотя по сути — очень хороший результат. В 20 в. новый сорт — 6–8 лет. А у меня-то тут ни химикатов, ни механизмов, ни селекционеров… Сами ростим. И пшеницу, и мастеров.

Древнерусская популяция состоит из смеси пшениц мягкой и карликовой. Ни по урожайности, ни по устойчивости не превосходит рожь. Но получив, нежданно-негаданно, Арзамасские степи было бы глупо пройти мимо такой возможности. Если возделывают веками от Ладоги до Олешья, то вырастет же! А для туземцев белый хлеб — богачество. Да и белка там больше.

Звучит… умозрительно-повествовательно. Типа: посидел-подумал, махнул правым рукавом:

— Расти пшеница большая-пребольшая, — в носу поковырял, махнул левым:

— И побольше.

И тут она, «по щучьему велению, по моему хотению», из всех дыр разом и попёрла.

Ага. Потаня криком кричал, когда я начал от него требовать. Терентий, обычно присутствующий при наших разговорах, дёргал рубленным лицом и злорадно усмехался:

— А неча всё на одного. Пущай Воевода того… помахивает.

Гапа терпела до третьего матюка. Потом давала «мокрым полотенцем по глазам» и уходила. Дошло до того, что Потаня схватил меня за грудки.

У Потани ко мне отношение… как к чудотворцу. Маскирующемуся, забавы ради, под плешивого бюрократа.

Он много чего от меня вытерпел. В порубе безвинно сидел, в петлю вешаться лазил. То его на волю, как на смерть, выгоняли, то я похолопливал. Одна жена заблудила, с моим участием. Другая — появилась. Холоп, взявший в жёны боярыню…

«Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!».

Уникум.

Впрочем, у меня все такие. Не в смысле жён — в уникальности.

Сын от первой жены сбежал и сгинул, вторая жена уже третьего нянчит. Дочка единственная, Любава… О-ох… Погибла. Из-за меня.

В Передуновке я заставил его выучиться грамоте. И вылечил висевшую плетью правую руку. Ну, как вылечил? — Совет дал. Подсмотренный в каком-то кино советского периода. Бей больной рукой в стенку. И будет хорошо. Он и бил. Зубами скрипел, потом холодным покрывался, но каждое утро колотил.

Помогло. Это он сделал — не я. Но он думает, что я чудо сотворил.

Привычку бить он сохранил. Давеча мы с ним на Кудыкиной горе заспорили с толпой новеньких — мужичков костромских. Дерзкие ребята, наглые, своевольные. Что им не скажи — всё поперёк. Языкастые. Но не рубить же их! Разговор шёл на скотном дворе, тон уже такой… повышенный. Рядом бычок стоял. Занервничал, начал цепь дёргать, звенеть.

Потаня и сорвался:

— Ещё и ты тут звякать будешь!

И хлоп быка кулаком в лоб. Тот постоял чуток и… умер. Костромские посмотрели и… замолчали. Дальше они уже бегом бежали куда пошлют. Новосёлы-неуки. Местные-то знают, раздражать Потаню не рискуют. Помнят былину от сплетника нашего, «сказочника» Хотена:

— А вот вышел раз Потаня-богатырь во чисто поле. Да понаехал на него поганский хан. Глянул богатырь по-орлиному, рыкнул по-звериному, стукнул по-богатырскому. Тут поганому и конец пришёл.

Это когда в Пердуновке Потаня Аннушку за себя брал, а Чарджи, «интимно знакомый» с молодой, на свадьбе перебрал и к ней под платье полез.

Так что, когда он меня левой клешнёй «за пельку» цапнул, а правую разворачивать начал… Я так сильно удивился…! Крайняя (или уже последняя?) степень недоумения оказалась заметна. Он охолонул и… расплакался.

— Сними меня с приказных голов! Не могу я! Не знаю я этого!

Мне что — открыть ему «маленькую тайну»?! Что я, факеншит, знаю ещё меньше?! Что я за плугом никогда в жизни не ходил? Как связано количество листьев на стебле и устойчивость к заморозкам, только здесь узнал?

— Снять дело не хитрое. Что тебя с голов. Что голову с тебя. Одно непонятно: кто дело делать будет? Аннушка тебе трёх деток родила? Твоих прокормим. А остальных? Ты у Манефы давно в приюте был? Ты сходи, полюбуйся. Нет хлеба — им всем смерть. Не твоим — ихним, ничейным, Манефиным. Меньшой-то твой как, переворачиваться уже? Сидит? Шустрый малыш, скоро ползать начнёт — только лови. А Манефины, может, и поползут. Только пойти не сподобятся. Перемрут.

Потаня сидел понурив голову, вытирал сопли, всхлипывал.

Так нельзя, нельзя мужика сытостью его детей попрекать. Но у меня нет людей. Я могу десятками выгонять «на арыки» здешних мастеров, кожемяк или скорняков, но найти замену «мастеру по менеджменту в сельском хозяйстве»… можно. Потом.

Сбрось темп, Ваня. Молодёжь подрастёт, наберётся ума-разума… Когда-нибудь. Спокойнее надо, тишее, благостнее, с молитвой истовой. Глядишь, и явит Господь Бог милость свою, накормит страждущих:

«И велел народу возлечь на траву и, взяв пять хлебов и две рыбы, воззрел на небо, благословил и, преломив, дал хлебы ученикам, а ученики народу.

И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков двенадцать коробов полных; а евших было около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей».

Молодец Назаретянин! Эффективно решил возникшую задачу. Только у меня задача другая. На «Святой Руси» не пять тысяч, а восемь миллионов. Правда, включая женщин и детей. Размерность — на три порядка. Требует иных инструментов, «божье чудо» типа «Насыщение множества народа» — не годится. Не хочу ёрничать типа:

— А не развяжется ли пупок у сына божьего при таких размерах жрала?

Просто он решал свою задачу, у меня — своя.

Вопли Потани не были безосновательной истерикой: переход к пшенице в варианте «по правильному», выглядел для местных как катастрофа.

Катастрофа называется: «глубина вспашки».

Коллеги, открываю секрет. Если вы вздумаете пугать аборигенов словами типа: фосген, тринитротолуол, ядрёна бомба… — посмеются и плюнут. Но скажите им: — Покажь глубень в бороздень, — половина побледнеет, задрожит и разбежится. Оставшиеся полезут в драку.

Связка прямая: глубина вспашки — урожай — еда — жизнь.

«— Решили пахать не менее трех с половиной вершков глуби, а это как? Меряй сам!

Давыдов нагнулся, сунул пальцы в мягкую и липкую борозду. От днища ее до дернистого верха было не больше полутора-двух вершков глубины.

— Это пахота? Это земле чесотка, а не пахота! Я его ишо утром хотел побить за такую старанию. Пройди по всем ланам — и скрозь у него такая глубь!

…

— Ты что же это… так пашешь? — ощеряя щербатый рот, тихо спросил Давыдов.

— А вам как бы хотелось? Восемь вершков гнать? — Атаманчуков злобно сощурился…

…

Вечером, как только вся бригада собралась у стана, Давыдов сказал:

— Ставлю перед бригадой вопрос: как быть с тем ложным колхозником, который обманывает колхоз и Советскую власть, — вместо трех с половиной вершков пахоты портит землю, пашет полтора вершка?…

— Выгнать! — сказал Любишкин…

— Такой колхозник-вредитель есть среди вас. Вот он! — Давыдов указал на Атаманчукова, присевшего на дышло арбы. — Бригада в сборе. Ставлю вопрос на голосование: кто за то, чтобы вредителя и лодыря Атаманчукова выгнать?

Из двадцати семи — „за“ голосовали двадцать три. Давыдов пересчитал, сухо сказал Атаманчукову:

— Удались. Ты теперь не колхозник, факт!..»

Какова судьба человека с лейблом «вредитель» — объяснять?

«Для целинных земель основа подготовительных мероприятий заключается в отвальной пахоте плугом с предплужниками, достигая в глубину 20–25 сантиметров».

Попандоиды и прогрессоиды! Закрывайте богадельню! Это не про нас. В смысле: не про «Святую Русь».

Черчиль: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил с ядерной бомбой».

Я — не Сталин. И очень не хочу. И ядрёная боньбочка мне не нужна. Но «сталинизм» придётся применить.

Предвижу вопли просриотно-обдухнутых:

— Кляты коммуняки! Надругались над великим русским народом! Отобрали исконно-посконное средство самости, богоношества и духовности! Нашу родную, источнико-скрепную, двузубую соху.

В 1928 году в СССР было 4,6 млн сох. В «Святой Руси» — тысяч семьсот. Плугов и десятка тысяч не наберётся.

По сравнению с плугом соха требует меньшего тягового усилия лошади, но больших физических усилий и мастерства пахаря. Глубина обработки почвы сохой — до 12 см. Для яровой пшеницы нужно 16–24 см.

Две тысячи лет на Русской равнине сеют пшеницу. Повсеместно. Неправильно.

Важнейшее занятие, источник существования, для большинства — главное дело жизни. «Это земле чесотка, а не пахота!».

* * *

Попандопулы в хлебопашестве… можем посадить картошку. Некоторые — даже выкопать.

Ваенга:

«Спите детки, спите крепко

Мышка вытащила репку…

Наша мышка молодец

Без неё нам всем…»

Ищите свою агрономическую «мышку», коллеги. Иначе… Рифмы к слову «молодец» часто носят… катастрофический смысл: конец, звиздец, трындец, писец, абзац, отсюда-и-до-не-видать-вовсе-ездун, «Вот сдохнешь ты, и над могилою гори-сияй твоя… звезда».

* * *

К.А.Тимирязев: «Польза глубокой вспашки как одной из мер борьбы с засухой… не подлежит сомнению вследствие достигаемого ею двойного результата — накопления и лучшего сбережения влаги».

«Глубокая вспашка» — 20–30 см. Ни Тимирязева, ни такой вспашки — здесь нет.

Засуха не страшна в лесу. Но стоит вылезти в Степь, в просто достаточно обширное безлесье, как посевы горят.

На тонких лесных почвах, деваться некуда, приходиться пахать мелко. Теряя немалую часть урожая. Увеличивать толщину плодородного слоя, вносить органику, сеять бобовые, на лёгких песчаных — люпин, в кислые — известь, в солонцеватые — гипс…

— Что за бред?! Откуда такое вылезло?! — А, из будущего.

«Мужик — сер, да чёрт мозг у него не съел».

Есть множество людей, которым только покажи «хорошо» и они вопьются как клещ, будут дотошно выяснять все подробности, чтобы сделать такое же «хорошо» у себя. А то и лучше. Таких — много. В штуках. Малая доля в общем потоке. Доля растёт при обучении. По моим прикидкам — после шести лет остаётся «допустимый процент отходов».

* * *

В «отходах» далеко не всегда тупые и ленивые. Энгельгардт описывает соседа. Все вокруг переходят на плуги, а сосед упорно пашет сохой. У него талант работать именно этим инструментом. А так-то… отмерло.

В два последних столетия отмирает и прежнее исконно-посконное славянское подсечное земледелие, вытесняется на окраины. Букет технологических приёмов, тонких наблюдений, векового опыта… за ненадобностью.

На место подсеки приходят перелоги, двуполье и трёхполье.

По терминам: участок заброшен от восьми до тридцать лет — пустошь, залежь. Меньше — перелоги.

На «брошенной земле», повсеместной после отмены крепостного права, основан успех Энгельгардта:

«…говорят, что массы земель нужно оставлять пустовать и лишь на кусочках вести интенсивное хозяйство… наоборот, вести экстенсивное хозяйство, расширяться по поверхности, распахивать пустующие земли… это единственное средство поднять наше упавшее хозяйство, единственное средство извлечь те богатства, которые теперь лежат втуне…».

При всей разнице между «здесь и сейчас» и Центральной Россией второй половины 19 в. — оно.

Только внимательно надо: Энгельгардт в своих декларациях типа «распаши брошенное и будет тебе счастье» и в своей пятнадцатилетней практике — две большие разницы. Не обманывает, но уж очень сильно упрощает.

Профессор химии под плодородием понимает «состав минеральных веществ в почве».

Это важный параметр, но не единственный.

В. Вильямс: «Быстро наступающее состояние выпаханности, т. е. утраты почвой главного условия плодородия — прочной (трудно размываемой) комковатой структуры, свойственно примитивной системе — паровой. Господствовала до 18–19 вв. в западно-европейских странах, в России до начала 20 в.

Причины перехода от залежно-переложной системы к паровой различны: недостаток земли для дальнейшего освоения переложной системой, недостаток скота и орудий для подъёма залежных земель, требовавших больших усилий, чем мягкие старопахотные земли, крайняя степень выпаханности переложных земель, не успевших восстановить своё плодородие… Срок перелога в паровой системе свёлся к одному году при последующем двухлетнем использовании».

Трехполка (паровая система) в «Святой Руси» — мечта, вершина прогресса. Реализуется пятнами, по Южному порубежью, в Ополье. Основной станет с 15 в., с Ивана III, с закрепощения. О причинах — см. выше. Главная — локальный, в рамках поместья, недостаток земли для перелогов.

«Русская мечта» образца «до 15 в.» выглядит так:

«…вся пахотная земля делилась на три одинаковых по размеру поля; каждое из них попеременно служило один год для озимых, второй — для яровых, третий — под пар… каждый член общины получал одинаковую долю во всех трех полях, чтобы каждый мог подчиняться принудительному севообороту общины, так что озимь он имел право сеять только на своем участке озимого поля и т. д.

… во время нахождения под паром поле переходило в общее пользование и служило пастбищем… как только кончалась жатва на прочих двух полях, они… служили общественным пастбищем. То же самое относится к лугам после осеннего сенокоса. На всех полях, где происходил общественный выпас, владелец должен был удалить изгороди. Этот обязательный общественный выпас (Hutzwang), требовал, чтобы время посева, как и жатвы, не предоставлялось воле отдельного лица, а было для всех общим и устанавливалось общиной или обычаем».

Какие дерьмократии с либерастиями могут вырасти в трёхполке?! Какие «права человека», «святость собственности», «свобода личности»?! В общине воля? — Орднунг. Жёсткий.

Человек — хозяин своему полю только от сева до жатвы. А внесение удобрений, а двоение паров, а запахивание снега…? — Ты об чём? Мы по ём коров пасём.

«Все поля использовались для пастьбы скота. С наступлением вегетационного периода скот выгонялся на вытравленное ещё осенью жнивьё и получал там скудный зелёный корм».

То-то скотину постоянно в зеленях ловят — сами ж к месту приучили.

«По мере вспашки яровых полей скот всё больше концентрировался на паровых полях, которые очень скоро вытаптывались дочерна и обращались в „толоку“. Тем временем освобождались от снегового покрова ещё сохранившиеся водораздельные леса, и под их пологом развивались роскошные пастбища. Сюда и перегоняли скот, наголодавшийся за зиму в скотных дворах и весной на жнивьях, на „выгонах“ по парам и на толоке… Всходы природного „самосева“ деревьев или съедались или затаптывались, лесовозобновление прекращалось. После гибели лесов занимавшиеся ими водоразделы обращались в бесплодные угодья. Зимние осадки по всей площади бесструктурных полей и водоразделов устремлялись потоками в реки. Весенняя вода в короткие сроки смывала самые ценные глинистые и перегнойные части почвы со всей распаханной поверхности полей и вымывала глубокие промоины (овраги), врезаясь всё глубже в почвообразующий рухляк. Созданная оврагами „дренирующая сеть“ перехватывает ток почвенной воды и направляет его по дну лощин в реки. Вместе с водой уносятся из почвы элементы пищи растений.

Сносимые в реки грубые механические элементы почвы — пески — заволакивают русло рек и заносят песком заливные луга, а глина и перегной уносятся в море…»

* * *

«Экоцид» — повсеместно. При короле Артуре, Карле Великом, короле-солнце… У нас — с 15 по 20 века. Всю Великокняжескую, Царскую и Имперскую эпохи. Только «кляты комуняки» прекратили.

Вру. Кто видел распашку речных берегов «до уреза» при Хрущёве, когда множество рек превратились в полосы камыша с цепочками отдельных бочажков…

Вывод: русский крестьянин «убивает» русскую землю. При любом правительстве или без него. Превращает ей в пустошь. Потом перебирается на новый кусок «родины». И доводит его до такого же состояния. Или нищенствует посреди созданного его собственным немалым трудом бесплодия.

«Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!».

И не только дышит, но и гадит.

Не только «русский». Но мне прочие малоинтересны, а вот то, что история России есть история уничтожения русской земли русским народом…

Обидно. За предков. За живых людей. Которые жили-были, любили-грустили, трудились-страдали. Преимущественно зря или во вред.

Интересно, а что скажут через восемь веков наши потомки?

— Не, ты прикинь! Они еду — ели! Откусывали-жевали. Челюстями так… туда-сюда. Аж заболело. Потом заставляли свой организм всякое выделять. Ну, там, слюну, сок желудочный, кислотно-щелочной баланс… Мучили себя… По три раза на день! Добровольно! С радостью! Нет, чтобы два пальца в розетку и балдеешь! Придурки!

Забавно сравнить что вырастает на целине. В общественном смысле.

В Северной Америке — «гомстеды», «пионеры», самоорганизация. Свобода, демократия, процветание…

В Южной Америке, в Аргентине, в Мексике — латифундии, пеоны, хунты. Невежество, нищета, беззаконие.

У нас — крепостное права. Мобилизационная экономика, централизованное общество. Тысячу лет войны с превосходящими противниками. Масса примеров высочайшего героизма, воинской выучки, смекалки. Постоянное «убийство» своей земли.

Способность «защитить» Отчизну и неспособность Отчизну «процветать»?

Освоение Новороссии к второй половине 19 в. дало процветание. В виде «серых степных помещиков». Крупные товарные зерновые хозяйства. Хлеб — на экспорт, для французов, деньги — в «Лионском кредите». Компрадорское русское дворянство?

К 1914 г. треть российского экспорта — хлеб. Две трети хлебного экспорта — через Босфор. При таком лобби война за интересы Франции и против Османской империи — неизбежна. Хотя турки и пытались (летом 1914 г) присоединиться к Антанте, но наши промолчали. «Крест на Святую Софию!» и «Проливы наши!» — дороже.

Турки вступили в войну на стороне Центральных держав, Россия осталась без подвоза боеприпасов от союзников, собственное производство не поспевало, «Великое отступление» 1915 г…

Империя «дала дуба». А могла бы жить. Если бы не экспортные интересы «серых помещиков».

* * *

«На Юге урожай не только уменьшался количественно, но и ухудшался по качеству. Катастрофически падали урожаи наиболее требовательного и ценного хлеба — твёрдой яровой пшеницы… её место занимали… мягкие пшеницы. После 1–2 лет посевов мягкой пшеницы её урожаи падали настолько, что приходилось переходить на культуру „серых хлебов“ — озимой ржи, овса, многорядного ячменя, гречихи. Через 5–7 лет даже серые хлеба переставали возвращать семена. Выпаханную почву забрасывали в залежь, перелог… при повторных посевах качество твёрдой пшеницы снижалось из года в год (перерод), а засорённость увеличивалась. Через 2–3 года урожай озимой пшеницы представлял смесь пшеницы и ржи, т. н. „суржик“».

Речь о южнорусских чернозёмах. Которые — «хоть на хлеб намазывай».

Вырождение, примеси, сорняки, болезни… — третий фактор плодородия, после химии и структуры.

Коллеги, даже если вы умудритесь притащить сюда мешок супер-элитной пшеницы, то накормить голодающее Средневековье не сможете: в несколько лет ваш «подарок из будущего», содержащий в себе вековые достижения агрономии, выродится.

Рожь устойчивее.

Не потому ли Жюль Верн в «Таинственном острове» даёт своим «робинзонам» зёрнышко ржи?

«Внезапно Харберт воскликнул:

— Посмотрите-ка, мистер Сайрес: хлебное зерно! — И он показал своим товарищам зернышко, единственное зернышко, которое сквозь дырку в кармане куртки упало за подкладку…

— Знаете ли вы, сколько колосьев может дать одно зерно хлеба?

— Один, разумеется, — удивленно ответил Пенкроф.

— Нет, Пенкроф, несколько. А сколько в каждом колосе зерен?

— Право, не знаю.

— В среднем, восемьдесят. Значит, если мы посеем это зерно, то можем получить при первом урожае восемьсот зерен, при втором — шестьдесят четыре тысячи, при третьем — пятьсот двенадцать миллионов и при четвертом — более четырех миллиардов зерен…

Было 20 июня, то есть самое подходящее время для посева единственного драгоценного зернышка… никакие человеческие силы не могли бы создать снова это хлебное зерно, если бы оно, на беду, погибло».

Откуда у беглеца из Ричмонда, Вирджиния в кармане рожь? — Не знаю. Но с пшеницей так не получилось бы.

Итак.

Твёрдой пшеницы у нас нет. И не надо. Для озимой твёрдой пшеницы зимой дневная температура не должна опускаться ниже +6 °C, ночная — ниже 0 °C. Не наше. Для яровых сортов отсутствие осадков даже при наличии влаги в грунте может сократить урожайность до 1–2 ц/га. У нас тут такое — через год.

Для хлеба мука из твёрдой пшеницы не подходит: тесто подниматься не будет. Используют при производстве манной крупы, макарон. Макароны — 99 % потребления российской твёрдой пшеницы в 21 в. Разница в крахмале: в твёрдой пшенице — кристаллический, не разрушается при размоле. В мягкой — аморфен.

Заниматься этим надо. А вдруг за Арзамасскими степями в мои руки попадут Оренбургские? Как же жить-то без макарон?

В Пердуновке вывести сорт твёрдой пшеницы… А Луну с неба не надо? Здесь — пытаемся. Уже два года. Как? — Было в совейской агрономии в 1970-х такое направление: «спонтанное видоизменение»…

Для мягкой пшеницы — централизованная подготовка семян. Крестьянин не должен сеять своим. Иначе — суржик.

Три системы получения урожая.

1. Распахивать новь.

Так живут «кочующие земледельцы». Убийственно и для земли, и для людей. Для меня неприемлемо. Ни городов, ни больших сёл не построишь. Вообще, все силы человеческие уходят в «орать пашеньку».

2. Вбивать удобрения и гербициды.

Восстановит хим. состав, убьёт вредителей. «Коммунизм есть советская власть плюс химизация всей страны». Негодно: нет возможности строить хим. комбинаты, нет транспорта для доставки.

3. Травополье.

Развитие «плодопеременной системы».

В 19 в. поняли, что растениям нужны питательные вещества. Догадались какие. Азот, фосфор, калий, кальций. Разбили растения на группы.

1. Зерновые. Потребляют много азота, фосфора, мало калия.

2. Бобовые. Совсем не потребляют азота из почвы, избыток вреден; в пожнивных остатках — много азота, усвоенного из воздуха; потребляют много кальция, фосфора и калия из подстилающего почву рухляка, обогащают пахотный горизонт всеми четырьмя элементами.

3. Пропашные (корне- и клубнеплоды). Потребляют много калия, мало фосфора; избыток азота вреден.

При трёхполье единственный элемент, прерывающий бессменную культуру зерновых — паровое поле.

Позже туда будут вносят навоз под озимь. «Позже» как бы не с века 18-го. Когда перенаселённость Центральной России заставит распахать все пустоши и перелоги.

Навоз — единственный источник азота в здешнем сельском хозяйстве. Энгельгард, запуская новые поля, вбивал в них по снегу по сто возов навоза. Потом добавлял «по-разбрасывать».

Здесь и этого не делают.

Факеншит уелбантуренный! Мы не «Нищая Россия», мы дерьмом-по-глаза-заросшая «Святая Русь»!

Это пройдёт. В пореформенной России Энгельгард красочно описывает, как стремительно падают урожаи на помещичьих землях: получив свободу, крестьяне тут же принялись таскать господское дерьмо на свои поля.

Полного восстановления хим. состава при навозе не происходит. И появляются севообороты: чередования растений из обнаруженных трёх групп.

Слава тебе, Господи, что бросил в мир этот семена разные! А то так бы и бегали по свету, опустошая то один его кусок, то другой.

Норфолькский севооборот:

I поле — красный клевер (1 укос);

II поле — озимая пшеница, после уборки — навоз;

III поле — кормовая репа (турнепс) на выпас;

IV поле — двухрядный ячмень с подсевом клевера.

Есть шведский вариант с рожью в п.2 и овсом в п.4.

У нас есть красный и белый клевера, производство семян наращиваем. Поле III — корнеплоды. Брюква — первое упоминание 1620 г. Турнепс — не для чернозёмов. Все эти растения ещё надо искать, сорта — выводить. У нас нынче только «простая русская еда» — репа.

* * *

Классная вещь! Сеять дважды: для летнего употребления ранней весной после схода снега (небольшие заморозки не страшны), для хранения зимой — в июле или начале августа.

Высаживать по 2–3 семечка через 10 см. Семена присыпать песком, затем компостом, перегноем или рыхлой землей. Грядку закрыть, через два дня открыть, на третий — появятся первые всходы. Как взошла — засыпать золой. Замульчировать или постоянно рыхлить. Раз в две недели поливать зольным настоем (1 стакан золы на 10 литров воды). Никаких азотных удобрений! Ни навоза, ни помета.

* * *

Ура! У нас всё есть! — Мда… Не годится.

Такие игрища допустимы дома в огороде. А в поле? На десятинах?

Сходно со всеми пропашными культурами. Они так и называются потому, что необходимы большие площади питания и междурядья (60–90 см.). Их 2–4 раза рыхлят, рядки пропалывают.

Я и ещё тут нашёл — овсяный корень, он же — козлобородник. Наш, исконно-посконный, овощ. Сладкий — 15 % сахара. Но горький. Съедобен после варки в солёной воде.

Фигня. Всё не годится. Кто будет регулярно рыхлить и пропалывать? Если семья большая, дети подросли — можно загнать в борозду и «от восхода до заката». У моих поселенцев в семьях много маленьких своих и приёмных детей. Лет через 6–8 — другое дело. Пока — придумать сеялку для широкорядного посева. Культиваторы для междурядий. И, как не крути, рядки всё равно пропалывать ручками. Детским.

Пока — по формуле Энгельгардта: по хлебу — клевер, по клеверу — хлеб.

«Под травами накапливается в почве перегной и азот, а главное, создаётся прочная комковатая структура пахотного слоя почвы. Анаэробные условия разложения остатков многолетних трав ведут к улучшению всего микробиологического режима культурной почвы. Чтобы структура могла проявить своё [наиболее] благоприятное действие на урожай, дернина полевых трав должна подниматься глубокой осенью плугами с предплужниками».

А… А нафига травы сеять? Если они сами выросли? Это ж моё исходное положение! «Поднятая целина»! Вот на следующий год — уже севооборот. С чёрным паром.

«Наличие пара в севообороте с многолетними травами не превращает его в севооборот паровой системы… [В незасушливых районах] применение чёрного пара в травопольных севооборотах надо считать обязательным впредь до очистки полей, [а в засушливых районах чёрные пары всегда необходимы для посева озимых хлебов]».

Две моих ситуации. Первая — к северу от Волги, вторая к югу.

На Ветлуге чистые пары внедряем для «дезинфекции». Поселенцы, как и советские с/х-чиновники в своё время, очень возражают: «пустая работа».

Пустое поле (пар) не общественное пастбище, заросшее осотом, а именно чистое чёрное место. Пашется весной раненько, так, чтобы все сорняки закопать — гербицидов-то нет.

Какой я умный! Как много чего всякого повспоминал! Чего было до «химизации всей страны». В «Педагогической поэме» тамошний агроном аж семиполье уелбантуривал!

Мда… «правильное» «освоение целины» начинается с одной простой вещи:

«Обработка почв ведётся глубокая, не мельче 20 см…».

Ралами и сохами не сделать.

«Великорусская соха» повсеместна с 10 по 20 век. Лёгкое орудие (один пуд) с высоким местом приложения тягловой силы. Поэтому манёвренна, быстро выскакивает из земли при наезде на препятствие. По этой же причине крайне неустойчива на ходу, требует постоянного усилия для выравнивания борозды и глубины вспашки.

Звучит… элегически.

В реале, при обработке новин, её кидает так, что иной пахарь и из борозды улетает. Понимаю Чимахая: человеку с хорошим чувством собственного ритма, что «обоерукий железный дровосек» демонстрировал некогда на лесоповале в Пердуновке, невыносим непрерывный поток разнонаправленных непредсказуемых толчков, который даёт соха.

Уместна для обработки «ляд» — отвоёванных у леса участков при изобилии пней, корней, сучьев, камней. Она лишь рыхлит и сдвигает в сторону почву, что соответствует «первичной» обработке земли с тонким плодородным слоем, для которой не допустима глубокая вспашка.

Сохой Степь не поднять. Можно расковырять, как сделали Скородумовы смерды. И через год-два перейти на новые поля. Бросив землю не из-за «хим. состава» или «структуры», а из-за множества сорняков, болезней. Та же «чума», только в зерновом варианте.

Плачь, Ваня, плачь. Мы многое теряем в жизни. Общественно-хозяйственную деятельность смело уподоблю первой брачной ночи — избавляет от множества иллюзий.

Есть мечта, как часто у меня — картинкой.

Радостные лица людей, слушающие «хруст французской булки». И вкус, конечно, тоже.

Потоки золотого полновесного зерна, льющегося «в закрома Родины». В смысле: в мои. Сколько таких радостных, полных оптимизма и здоровья, плакатов было в СССР!

Картинку — вижу. Мелочь: нужны плуги вместо сох, рал, косуль…

Ну совсем-то меня лохом не считайте. С сотню-то плугов у нас есть. Сделано шесть вариантов, обкатываем. Треть — в обучении на Кудыкиной горе.

«Повелеваю применять» — нельзя. На тонких лесных почвах плуг поднимет подстилающий слой. Как «краснела» пашня у вятских переселенцев в Западной Сибири в начале 20 в. — я уже…

А ведь просили кержаки — только сохами!

«Что не делает дурак — всё он делает не так»: хороший инструмент — плуг, применённый неразумно, убивает пашню. Потому что нужны ещё кое-какие мелочи: навоз, бобовые, люпин, известь, гипс… Своевременно и уместно. Я про это — уже…

Профессионализма, чтобы перейти на плуги — нет. Как и желания наращивать толщину плодородного слоя. Это — труд. Тяжёлый.

Крестьяне судят просто: земля+труд=хлеб.

— Я вспахал? — Хлеб собрал.

Нормальные люди: хотят работать меньше. «Меньше» — сейчас. А то, что через десятилетие придётся идти на новое место, снова корчевать лес, поднимать пустоши и залежи… Раз за разом, всю жизнь.

Идея пахать пустое место («чистые пары») или сеять травы… Вбивать свой труд в землю, не получив тут же, в этом же году, «пудиков жита»…

— А на чё? Оно ж и так растёт.

— Урожайность падает.

— И чё? Отселимся далее, новины подымем…

— Вот эти десять десятин — твои. Навечно.

— Не, ты чё?! Земля — божья. А мы на ней так… странники.

«Человек проходит, как хозяин

Необъятной Родины своей».

«Хозяин» — да, «необъятность» — «да». А вот «проходит» — фиг. Не у нас.

«Закрепощение» русского крестьянства (в РИ) состояло в «прикреплении» к земле. Не к человеку («рабовладельцу»), не к общине, как было в некоторых частях Германии.

По нормам Ивана III помещик давал крестьянину подворье в рассрочку на четыре года. Можно уйти, компенсировав амортизацию — 25 % стоимости за каждый прожитый год.

У меня схема иная: ежегодные платежи и свобода после 6 лет. Выкупил? — Можешь уходить.

Тоже «закрепощение». Чувством «своего имения».

Понятие «моя земля» — не господская, мирская, божья — своя… Доходит. Не до всех и с разной скоростью.

Поэтому плуги, опасные «сдуру» для тонких почв — только по желанию, пригодности и разумности. Не спешат…

Глава 543

Две трети наших плугов — «лёгкий туземный». «Туземный» — потому что хоть как-то привычно, хоть видели или слышали. И дешевле — железа меньше.

Довольно прост: лемех и чересло из железа, остальное — дерево.

Лемех — выпуклая клиновидная лопата с загнутой втулкой, в которую вставляется деревянная нога («ползун»).

Лемехи на «Святой Руси» длиной 180–260 мм, шириной 120–190 мм. Вес до 3.2 кг. Лёгкие делают из одного куска железа, тяжёлые — сварные. Две половинки сваривают, усиливают наваркой продольной стальной полосы и сплошной обваркой лезвия полосой по контуру. Когда лезвие срабатывается, делают сплошную наварку новой полосой.

Почему составные? — Поковка должна быть в 5–8, лучше — в 10 раз, легче молота. У меня эта проблема снята: паровой пятипудовый молот ещё из Пердуновки. В этом году запустим уже третий, потяжелее.

Вторая, всегда железная часть плуга — чересло. Большой нож с выгнутой спинкой и мощным черенком. Длина 450–500 мм, вес 2–4 кг., устанавливается в грядиль впереди лемеха. При вспашке чересло вертикально разрезает вспахиваемый слой, а следующий за ним лемех подрезает слой горизонтально. Расположенная за ним на «ноге» плуга дощечка (отвал) подрезанное — переворачивает.

4–7 кг. железа со стальной обваркой стоит… При курсе серебра к железу в «крестьянском» изделии 1:20 и цене коровы в полугривну (25 г. серебра), только весьма успешные хозяева могут купить.

У меня таких нет — «десять тысяч всякой сволочи». Стать «справными хозяевами» им ещё предстоит. Некоторым из них.

Кроме конструкции, важен материал самого лемеха.

Тут мы несколько… взпзд… Мда.

Чугун. То бишь — литьё. Чего на «Святой Руси» нет вообще.

Работать с чугуном местные кузнецы не умеют. Были умники, вздумали купить наши плуги, чтобы «перековать орала на мечи». Крестьянское железо дешевле оружейного, мы и ещё цену сбрасываем. Потом сильно обижались. На нас, конечно, не на свою же глупость.

Истираемость у него… с железом из крицы не сравнить. Точить не надо, наваривать не надо. Да и невозможно. Лемехи отливаем особым способом: нижней стороне, прилегающей ко дну борозды, сообщается большая твёрдость, чем верхней. Лемех сам собою натачивается.

Отвал. Именно этой деталью плуг и отличается от других однородных с ним орудий (сохи, рала и пр.).

Мы подумали… и я решил: сделать отвал винтом.

Были выкрики и эмоции. Мне цитировали меня же. Насчёт того, что на всякого с резьбой найдётся кто-нибудь с винтом. И как это нехорошо, применительно к землице-кормилице.

Признаю: виноват. Не надо было слесарные афоризмы в земледельческой среде распространять. Пришлось гавкнуть. Образцы сделаны, опробованы и приняты.

Не сразу. Весьма. Однако избранные мастера-хлеборобы оценили. На них глядючи и иные сподобились. Хотя и ввели в оборот пред-пашенную молитву: «Прости мать-сыра земля, что мы к тебе с винтом. То не со злобы да неразумения, а по воеводскому слову для плодоношения».

«Винт» полезен на почвах связных, сильно дернистых. Даёт вспашку ровными, не раскрошенными, лентообразными пластами. Пласт земли, подрезанный лемехом и переданный затем на такой отвал, приподнимается с одного края, ставится сперва в наклонное положение, затем отвесно (около середины отвала) на узкую свою грань. При дальнейшем движении — опрокидывается. На почвах, пронизанных корнями растений, велико противодействие оборачиванию пласта. При вспашке таких почв задняя часть отвала, приводящая пласт в наклонное и окончательно его опрокидывающее положение, должна быть более длинною.

На местных плугах отвал — прямая дощечка. Отчего пахота получается неровной, «горбатой». Сев, боронование, даже и жатва идут на таком поле плохо. «Плохо» на хлебном поле — потерянная часть урожая.

Даром свой пупок рвал, пахарь.

Разница — +20 %. «На пустом месте» — всего-то кусок доски чуть удлинить да провернуть.

Не помню, чтобы кто-то из попандопул про «отвал винтом» задумывался. Туземцы пашут и пашут, и пусть их. Только у вас, коллеги, к примеру, один «боевой холоп» с семи хозяйств, а меня с шести. И кому битым быть? Это не считая поломанных людьми и конями ног на «горбатой пашне». Мои пахари к ночи тоже чуть живые приходят. Но той злобы, раздражения на всё и вся, что возникает после дня ходьбы по колдоё… э-э… по пашне — у моих нет.

Ещё: земля к железу и к дереву пристаёт по разному. На дощечке-отвале пласт «прилипает», «задирается». Ставим железный. Ещё +10 %.

Для Степи плуг нужен сплошь железный. И — колёсный.

Тут я несколько… уелбантурил: нарисовал мастерам подобие сакковского плуга с передком. В смысле: спереди — ось с двумя колёсами. Это — потрясло.

Такого нигде в мире нет. Вообще!

Не верю! Должно быть! Но они… Здешние плуги, как и сохи, «носят в руках».

Римляне изобрели колёсный плуг в I в. до н. э. Пол-тысячелетия им успешно пахали. Говорили, что плуг столь лёгок в управлении, что с ним справится и ребёнок. Потом Империя пала и изображение с колёсным плугом появляется снова в Европе через тысячу лет.

На пару столетий мы европейцев обогнали. Но мне же больше всех надо! Я ж неукротимое попандопуло! И мы заменили деревянные колёса (сплошные диски у римлян или с ободами у грядущих европейцев) на железные.

— Ах! Этого не может быть!

Конечно, после сохи в пуд весом… непривычно. Но мало ли у меня непривычного? Терпите, православные.

И мы сделали железные грядили (дышло). Это уже конец другой империи — Российской.

«Деревянные грядили дешевле (особенно у нас), легко чинятся или заменяются новыми в случае поломки. Но к ним довольно трудно прочно приладить металлические части».

Железные. Из двутавра.

Опять — «бздынь».

Для крестьянина, который не представляет себе иного дышла, чем оглобля… Потрогать, поковырять, проверить на прочность двутавровый профиль… Не верят. Не только глазам — рукам своим.

Форма грядиля — длинный изогнутый стержень. Сила влечения разделяется в нем равномернее, способствуют устойчивости плуга. Короткие грядили легко воспринимают неровности в движении животных, способствуют вертлявости плуга. Но они уменьшают самую силу тяги.

Тракторов нет, поэтому вопрос про «тягу» — из самых болезненных.

К концу грядиля прикрепляется «регулятор», к которому зацепным крючком цепляют валек с постромками. Регулятор позволяет смещать крепление зацепного крючка выше и ниже конца дышла, правее и левее его; перенесением упряжного крюка кверху увеличивают глубину пахания, а передвижением его вправо увеличивают ширину пластов.

Запряжка для плугов постромочная, одно-, дву-, трёх-конная и т. д. Березовый валёк (30 дюймов длины, 11/2 дюйма толщины и ширины, по краям на 1/4 уже), две постромки и хомут, отличающийся от возового более высоким прикреплением гужей (чтобы не сосредоточивать давления на одном месте плеча или груди и тем избежать наминки). При парной запряжке такие же вальки прикрепляются не непосредственно к зацепному крючку, а сперва к одной или к двум вагам. Ваги — рычаги первого и второго рода, при помощи их работа лошадей более равномерна.

Многоконная запряжка делает работу каждой лошади менее производительной. В парной — 94 %, в трехконной — 82 %, четырех- 76 %, пяти- 70 %, восьми- 58 %.

Общая тяга распределяется так: 0,3 — на отрезку пласта в вертикальной плоскости, 0,4 — в горизонтальной, 0,1 — на работу отвала и 0,2 на тягу на порожнем ходу. Величина тяги — от нескольких десятков фунтов до нескольких пудов, смотря по равномерности движения плуга, препятствий, веса лошади, быстроты хода и др.

Предплужник — маленький плужный корпус на особой стойке перед главным, для облегчения подъёма толстого пласта почвы. Захватывает тонкий слой дерна (11/2-2 врш.) и сваливает его в борозду; этот слой покрывается пластом, отваливаемым главным корпусом плуга.

Я мог как-то обойти отсутствие мин. удобрений и гербицидов. Есть же Норфольский севооборот или более изощрённое семиполье Вильямса.

Я мог обойтись существующими уже у нас семенами. Да, урожай не велик и к засухе чувствительны: в основе — лесные сорта. Но жить с этим можно.

«Бог не выдаст — свинья не съест» — русская народная.

Я мог, имея достаточно железа, «изобрести» сакковский плуг. Сообразить насчёт цепей между грядилем и осями передка. Что на правой полуоси — большое, бороздное колесо, а на левой — полевое, меньше. Что к стойке плуга лемех нужно крепить двумя болтами с потайными головками. Если головка болта выступает над шлифованной поверхностью лемеха, то вокруг нее накапливается земля — заметное утяжеление работы. По этой же причине нельзя допускать зазоров и выступов в стыке лемеха с отвалом. Переход рабочей поверхности лемеха к поверхности отвала должен быть плавным.

Была ещё одна тема. От которой-то и плакал Потаня.

Называется: тягло.

* * *

Уверен, для каждого средневекового попандопулы — слово из первых произнесённых. Агу-агу, мама, папа, дай, тягло.

В русском языке имеет два смысла:

1. Рабочий скот, животные для тяги, перевозки чего-н.

2. Система денежных и натуральных государственных повинностей крестьян и посадских людей в Русском государстве XV — начале XVIII века.

Ассоциации понятны, примеры разнообразны. «Тягловые попы» (официальный термин русского средневековья) для перевозки чего-либо не применялись. Но для архиерея были «рабочим скотом».

* * *

«Ну, братцы, и штука, должен я вам сказать, этот трактор „фордзон“! Рысью пашет пары. А как только напорется на целину где-нибудь на повороте, так у него, у бедного, силенок и не хватает. Подымется вдыбки, как норовистый конь перед препятствием, постоит-постоит и опять вдарится колесами об землю, поспешает поскорее убраться обратно на пары, не под силу ему целина…»

У «фордзона» двигатель — 20 лошадиных сил.

Поднять Степь на «глубину вспашки» нашей русской одноконной запряжкой невозможно.

Бздынь. Очередной.

ХТЗ или Катерпиллера у меня нет…

Но это ж не основание, чтобы оставаться без хлеба!

«Обыкновенно говорят, что трудно завести плуги, там где крестьяне привыкли пахать сохами. Нисколько. У меня плуги пошли сразу.

… призвал Сидора.

— … посмотришь плуг, посмотришь, как пашут, сам попробуешь пахать, и, когда научишься… купи такой.

…

— Пахать выучился?

— Выучился.

— Что же ты так скоро. Ведь ты всего три дня проездил?

— А что ж там делать? Хитрого ничего нет. Я могу соху не то что наладить, а и присадить, а тут и ладить нечего — на все зарубка своя есть.

— А хорошо пашет?

— Отлично. Уж так хорошо, что лучше и быть нельзя. Сохой — куда так сделать! И пахарю легко, да и пахаря особенного не нужно.

— Парой будешь пахать?

— Парой. Парой легче коням будет, только коней на первый раз нужно взять посмирнее и поумнее. Я пахотных не буду брать, потому что пахотных переучивать нужно, тут один конь бороздой должен идти, а другой полем, потому, одного пахотного можно бороздой, а другого пристяжного. Если оба пахаря будут, то полевой будет отбивать пахотного бороздою».

Попандопулы! Найдите себе такого «Сидора». Тысячи «сидоров». И десяток «энгельгардтов», чтобы указывать — где можно пахать плугом. Без этого… будете закапывать умерших младенцев по деревням.

Двумя конями по вырубленным березнякам, осинникам, мелколесью «до двух вершков толщиною в комле» — не худо получается и без предварительной корчёвки. Мои новосёлы в лесах так и делают. Хотя для многих из них «пахота с пристяжной» — невидаль.

«Однолошадники». Основная масса крестьянства так и останется даже до 20 в.

Здесь таких — почти все. На «Святой Руси» — община. Ежели у тебя две лошади, то и на общем пастбище им вдвое надо. А с чего это? Не справедливо, не поровну.

По первости и постромки путают, и коней по тяге не выравнивают. Держать двух лошадей, запасать вдвое больше корма… — непривычно. Элементы новой, «Всеволжской», жизни. Одним знакомо, другим быстро понятно, некоторых… приходиться «оставлять на второй год».

Хорошо, что Алу сидит в Степи. Там нынче широко идут хрустальные подвески с рисунками животных. С журавлём — тотемом сары-кыпчак — на-ура. Надо — пригонят тысячу лошадей, надо — три. Другое дело, что степных тарпанов ещё приучить к пахоте ума дашь… Решаем помаленьку.

Лошадь в плуге хороша на песках, на супесях, в лесу на парах. Уже на перелогах и пустошах одноконный плуг не тянет. См. выше причины отказа от этих систем.

В «две лошадиных силы» можно и березнячок «взметнуть».

В Степи, по «вечной» дернине, на 4–5 вершков… кони не вытянут. Ни два, ни восемь. Нужны волы. Три-четыре пары — минимум. Упряжка в 5–6 пар на Юге России в 19 в. вытягивала даже куда более грубый и тяжёлый плуг «сабан».

Это — очередная катастрофа.

«Этого не может быть потому не может быть никогда!» — да ведь было же! Но нынче… нету.

На «Святой Руси» не пашут на быках. На них ездят чумаки. Потому что коней отберут. Крестьяне пахать на быках не умеют. Навыки старательно забыты, утрачены вот только что, пара столетий, максимум. Что такое «ярмо» — помнят. Ни в одном хозяйстве его нет.

Это очень отличает Русь от Европы. Там столетиями идут дискуссии о сравнительной эффективности лошадей и волов. Английские агрономы 13 в. определяют дневную норму воловьей упряжки в 7/8 акра (3500 м^2), указывают, что лошадь в 3–4 раза дороже вола. Пишут, что «опытный пахарь никогда не позволит плугу с конями идти быстрее плуга с волами» — качество пахоты ухудшиться. В Англии прямо сейчас (в конце 12 в.) начинают переходить от двуполья к трехполью. Повышая годовую выработку на воловью упряжку с 160 до 180 кров.

Тысячи лет пахотное земледелие тащилось быками. Кони — только под седло, которого тоже долго не было, да в отдельных особых случаях, вроде боевых колесниц.

Древние греки с римлянами «одевали» своих запряжных коней в ошейники. Позже добавили ремни в виде плоской ленты. Они обхватывали шею и грудь животного. Прижимали грудино-головные мышцы лошади и трахею, что ограничивало дыхание и снижало тяговое усилие. Чем сильнее лошадь тянула, тем труднее ей дышалось.

Годный вариант хомута («плечевой») сделан в Китае в 5 в. Попал в Европу около 920 г. После повсеместного его распространения к 1000 году, использование лошадей для пахоты стало общим.

Лошади работают в полтора раза быстрее. И дольше: если под седлом/вьюком лошадь выдыхается за 2–6 часов, то в борозде тянет и 10. Воловий лан (от поворота до поворота) меньше лошадиного поприща. Всем конь хорош. Но слабоват. И подкармливать надо зерном. Отбирая хлеб у людей.

С появлением хомута подскочила площадь пахотных земель, пошла экспансия в соседние, «бычачьи» ещё, земли, товарный хлеб, рост городов, умножение «дармоедов» — рыцарства и духовенства, крестовые походы и др. с пр.

Микула Селянинович верно Вещему Олегу говорит:

«Кабы эта кобылка коньком была — ей цены не было».

Судя по датам — едва ли не первая пашенная лошадь на пол-европы. В нашем климате, с короткими сроками полевых работ, лошадки с хомутами распространились стремительно.

В земле вятичей (долина Оки) в VIII–X веках известно 30 поселений, в XI-середине XII в. — 83, с середины XII по середину XIII в. — 135. К XII веку значительные площади, покрытые прежде лесами, превращены в поля. В XI веке в московской земле 17 селищ, в XII веке — 129.

«Плечевой хомут» — основа европейского прогресса.

В 1910 году оценили эффективность разной упряжи. Три вида: древний — ошейник, опоясывающий горло, более поздний — с нагрудным ремнём и средневековый — с хомутом. Пара лошадей, использующая ошейники, смогла потянуть максимальный груз в 0,5 т. Одна лошадь с хомутом сдвинула с места более 1,5 т.

«Нормальное тяговое усилие, при котором лошадь работает без чрезмерного напряжения и нарушения физиологического состояния, колеблется в пределах 13–15 % ее веса. Для мулов — 18 %, верблюдов — 12 %, волов — 10 %…».

Лошадки у наших крестьян мелкие, 300 кг. Усилие: 0.15*300=45.

Быков к нам пригоняют тоже не рекордсменов. Шаролезские телки набирают до 800 кг, быки — до 1,3 т. Не у кыпчаков в 12 в. Тут — 600–800 кг. Усилие: 60–80. Ходят они медленнее, но тянут сильнее. Вполне по Пушкину:

«Кареты, люди тонут, вязнут,

И в дрожках вол, рога склоня,

Сменяет хилого коня».

Получить хоть конями, хоть волами мощность «фордзона» — невозможно. Но «фордзон» степную целину не брал, а запряжка волов — веками основное средство.

«При запряжке в несколько пар волов, с целью равномерного распределения усилия, применяют особые системы запряжки. Наиболее проста запряжка системы Гроссул-Толстого, состоящая из нескольких уравнительных железных звеньев (штильваг), соединенных цепями».

— Я не… не знаю! Какие такие «уравнительные железные звенья»!

— Потаня. Думай! Мне что, тебе и сопли вытирать? Возьми Прокуя, запряги волов, погоняй, посмотри, посоветуйся.

— Я никогда в жизни волов не запрягал!

— Кликни клич, спроси у людей. Не много, но должны быть.

— И… это… у нас волов нет. У нас быки. Бычки.

Да, факеншит, это проблема.

Коллеги, кто из вас набил руку в кастрации крупного рогатого? У нас выращивают бычков на племя, на мясо. На тягло…?

«Если животное назначено для убоя ещё телёнком до года, холостят 2–3 месяцев, они быстро жиреют. Если же приготовляют к работе — 18–20 месяцев».

Как делать такую операцию со молодыми степными быками? По-жеребячьи? Или есть какие-то тонкости?

— Собери коновалов. Спроси. Проверь. К осени нужна сотня. Не коновалов — волов. Как наберём на упряжки — погоним пахоту. Там и ещё всякого вылезет.

К осени соберём десяток упряжек. Взяв за основу три-пять опустевших эрзянских кудо, где есть рядом уже пахотные поля, начнём поднимать целину. Под озимые, под весенний сев. А по старым полям посеем клевер…

«Корни клевера очень многочисленны и ветвисты. Вся сила их заключается не в главном корне, идущем на глубину 5–7 вершков, а в побочных корешках, особенно густо разрастающихся в наиболее питательной, рыхлой части пашни, на глубине первых 5–6 вершков. В почве после хорошо развившегося клевера остается столько азотистых веществ и перегноя, сколько их вносится при удобрении полей навозом в размере 2400 пудов на 1 казенную десятину».

— Потаня, у тебя семена клевера есть? А люцерны? Тимофеевку надо. Смешивать и сеять.

Энгельгард так делал. Почему? Экономические соображения у меня другие, а вот агрономические… тоже другие. Другая почвенно-климатическая зона. Но проверить надо. С люцерной особенно — она два укоса даёт.

Пахать начнём… в августе. Раньше точно не успеем.

«Ранняя августовская и сентябрьская вспашки зяби дают увеличение урожаев пшеницы на 10–15 % и более».

И бороновать сразу:

«В районах с суровыми и малоснежными зимами целесообразно проводить летне-осеннее боронование зяби, способствующее большему (на 10–20 %) сохранению влаги в почве весной».

А весной пойдут яровые.

«…высевать в течение первых пяти дней после достижения физической спелости почвы при её прогреве до +2 °С…поздний посев… падение урожайности на четверть от потенциальных показателей».

«…семена укладывают в грунт на глубине 3–5 сантиметров. На 1 квадратный метр угодий приходится 500–650 семян.

…норма высева яровой пшеницы — от 12 до 23 грамм посевного материала на 1 кв. м».

Хорошо, что мы снизили норму высева. У нас так получилось за счёт повышения всхожести. Но, пожалуй, надо вообще… «Чтобы сеятель наш и хранитель. Чтобы русский мужик не страдал.» В смысле: не сеял с горсти. Нужны сеялки под зерновые. Опять-таки… с выподвывертом.

Взамен разбрасывания зерна веером — рядки.

Мда… Факеншит. Социум, извините за выражение.

Побьют. Затопчут. «Добрые мирные пейзане» запинают любого, кто осмелиться сказать, что манера сеять с ладони, которая «с дедов-прадедов» — глупость. Ох как они меня будут… костерить. Но — надо. И не нарваться на следующую глупость.

«Критическое расстояние между растениями 1–1,4 см. При ширине междурядий 15 см и норме высева 5–6 млн. шт./га семян, расстояние между растениями в рядке составляет 1,1–1,3 см — близко к критической черте и даже меньше нее. Для первичного кущения оптимально между растениями должно быть 3–4 см.

Достичь разрежения в рядке, не снижая плотности посева возможно только за счет уменьшения ширины междурядий… Сужение междурядий до квадратной конфигурации площади питания повысит урожайность на 10,3 ц/га».

Пока сеют «с руки» — получается «квадрат». Типа. «Где густо — где густо» — русская народная, именно про посев. Вводя сев сеялками, рядками… Только прибавка только от «правильной» рядности больше всего здешнего урожая!

«Принятая ширина междурядий зерновых 15 см сложилась исторически и соответствует возможностям сеялок с двухдисковыми сошниками, а не биологическими требованиями растений. Размещение сошников в два и более рядов улучшает эти показатели».

«Сложилось исторически» — про меня. Как сложу, так и будет.

В августе 1167, после ухода «Саксонского каравана», после запуска «Тифозной Мэри», я сбежал на «лёгкий труд» — на «Поднятие целины». О плугах говорят — «вздыбливают». Вот этим мы и занялись.

«Не-бороздённые» быки и волы, неумелые погонщики, рассыпающиеся на ходу или натирающие шеи ярмы (как правильно во множественном?), впервые в жизни видящие резьбовое соединение плугари, постоянно теряющие гаечные ключи и от этого пугающиеся чуть не до самоубийства…

«Стимул» — древнеримскую палку, которой тычат быков в задницу — пришлось сделать самому и показать.

Красота! У меня там — кризис на кризисе, проблемы горящие, чьи-то беды, заботы, переживания… А тут простая тяжёлая работа. Впёрся и никаких мыслей. Глупых и лишних.

Я подобное в Пердуновке проходил. На своём первом покосе. Впёрся и в аут. В аутизм.

Упряжка в восемь быков очень медленная и неповоротливая. А парой целину не взять. Для одной лошади норма — полдесятины в день. Для быков, по логике и по английским агрономам 13 в. — треть.

Но меня манили трудовые подвиги «товарища Давыдова».

* * *

«После долгих споров остановились на следующей суточной норме вспашки: твердой земли на плуг — 0,60 гектара, мягкой — 0,75.

…

— Дюже норма не по силам! Быки не тянут, — сказал Аким Бесхлебнов.

— Не под силу? Быкам? Чепуха! А почему же быкам Майданникова под силу? Я остаюсь в вашей бригаде, беру быков Атаманчукова и покажу вам на живом примере, что можно за день вспахать один га и даже один с четвертью…

На западной окраине неба тускло просвечивали звезды, молодой согнутый сагайдаком месяц золотой насечкой красовался на сизо-стальной кольчуге неба. Давыдов умывался, черпая воду из пруда, а Кондрат стоял около и, досадливо покусывая кончик желтоватого уса, говорил:

— За день десятину с гаком — это много делов… Загнул ты вчерась через край, товарищ Давыдов! Как бы нам с тобой не опростоволоситься…

— Все в наших руках, все наше! Чего ты боишься, чудак? — бодрил его Давыдов, а про себя думал: „Умру на пашне, а сделаю! Ночью при фонаре буду пахать, а вспашу десятину с четвертью, иначе нельзя. Позор всему рабочему классу“…

Под скрип колесен плугов Кондрат объяснял Давыдову простые, десятилетиями складывавшиеся основы пахоты на быках.

— Лучшим плугом считаем мы сакковский. Вот хучь бы аксайский взять, слов нет — плуг, а до сакковского ему далеко! Нету в нем такого настрою. Мы порешили пахать так: отбиваем каждому свою клетку, и бузуй на ней… Каждая клетка у нас — десятина: сто шестьдесят сажен — долевой дан и пятнадцать — поперечный.

— А почему поперечный лан не пашется? — глядя на обчин пахотной клетки, спросил Давыдов.

— А это вот зачем: кончаешь ты долевую борозду и на выгоне завертаешь быков, так? Ежели круто их поворачивать, так им шеи побьешь ермами, и — готов бык, негож пахать! Потому вдоль пробороздишь, а потом вывернешь плуг и гонишь пятнадцать сажен порожнем. Трактор — он круто повернулся, ажник колеса у него под перед заходют, и опять пошел рвать обратным следом, а трех-четырех пар быков разве повернешь? Это им надо как в строю, на одной левой ноге крутиться, чтоб без огреха на повороте запахать! Через это и больших клеток бычиной пахоте нельзя делать! Трактору, чем ни длиньше гон, тем спокойней, а с быками пробуровлю я сто шестьдесят длининку, а потом ить плуг-то у меня по поперечному лану порожня идет, на ползунке…

Кондрат наладил плуг Давыдова, переставил на подъемной подушке крюк, установил глубину в три с половиной вершка и, незаметно перейдя в обращении на „ты“, на ходу объяснил:

— Тронемся пахать, и ты будешь видать: ежели быкам будет тяжко, то подкрутишь оборота на полтора вот эту штуку. Называется она у нас бочонком; видишь, он на разводной цепи, а борозденная цепь — глухая. Крутнешь ты бочонок, и лемех трошки избочится, пойдет на укос и будет брать шириной уж не все свои восемь дюймов, а в шесть, и быкам будет легше. Ну, трогаем! Цоб, лысый! Цоб!.. Не щади живота, товарищ Давыдов!

Погоныч Давыдова, молодой парнишка, щелкнул арапником, и головные быки дружно взяли упор. Давыдов с некоторым волнением положил руки на чапиги, пошел за плугом, глядя, как, разрезанный череслом, лезет из-под лемеха по глянцевитому отвалу черный сальный пласт земли, валится, поворачиваясь набок, как сонная рыбина.

В конце лана на выгоне Майданников подбежал к Давыдову, указал:

— Клади плуг налево, чтобы он на ползунке шел, а чтобы тебе отвал не чистить, вот так делай, гляди! — Он налег на правую чапигу, поставил плуг „на перо“, и пласт земли, косо и туго проехавшись по отвалу, словно слизал плотно притертую, налипшую на отвале грязь.

— Вот как надо! — Кондрат опрокинул плуг, улыбнулся. — Тут тоже техника! А не поставь плуг „на перо“, надо бы, пока быки поперечный лан пройдут, чистиком счищать грязцо с отвала-то. Зараз у тебя плуг — как вымытый, и ты могешь на ходу цигарочку для удовольствия души завернуть. На-ка!

Он протянул Давыдову свернутый в трубку кисет, скрутил цигарку, кивком головы указал на своих быков:

— Гляди, как моя баба наворачивает! Плуг настроенный, выскакивает редко, ей и одной бы можно пахать…

В первом упруге [упруг — непрерывная работа до роздыха] до завтрака Давыдов вспахал около четверти десятины…

И снова — борозда за бороздой — валится изрезанная череслом и лемехом заклеклая, спрессованная столетиями почва, тянутся к небу опрокинутые, мертво скрюченные корневища трав, издробленная, дернистая верхушка прячется в черных валах. Земля сбоку отвала колышется, переворачивается, словно плывет. Пресный запах чернозема живителен и сладок. Солнце еще высоко, а у подручного быка уже темнеет от пота линючая шерсть…

К вечеру у Давыдова тяжко ныли потертые ботинками ноги, болела в пояснице спина. Спотыкаясь, обмерил он свой участок и улыбнулся спекшимися, почерневшими от пыли губами: вспахана за день одна десятина.

— Ну, сколько наворочал? — с чуть приметной улыбкой, с ехидцей спросил Куженков, когда Давыдов, волоча ноги, подошел к стану.

— А сколько бы ты думал?

— Полдесятины одолел?

— Нет, черт тебя задери, десятину и лан!

Куженков, смазывавший сурчиным жиром порезанную о зубья бороны ногу, закряхтел, пошел к клетке Давыдова мерять… Через полчаса, уже в густых сумерках, вернулся, сел подальше от огня.

— Что же ты молчишь, Куженков? — спросил Давыдов.

— Нога что-то разболелась… А говорить нечего, вспахал, ну и вспахал… Делов-то! — нехотя ответил тот и прилег возле огня, натягивая на голову зипун.

— Замазали тебе рот? Теперь не гавкнешь? — захохотал Кондрат, но Куженков промолчал, словно и не слышал.

Давыдов лег около будки, закрыл глаза. От костра наносило запахом древесной золы. Жарко горели натруженные ходьбой подошвы, в голенях — ноющая тяжесть; как ни положи ноги, все неудобно, все хочется переменить положение… И почти сейчас же, едва только лег, перед глазами поплыла волнующаяся черная почва: белое лезвие скользило неслышно, а сбоку, меняя очертания, смолой вскипала, ползла черная земля… Почувствовав легкое головокружение и тошноту, Давыдов открыл глаза, окликнул Кондрата.

— Не спится? — отозвался тот.

— Да что-то голова кружится, перед глазами — земля из-под плуга…

— Уж это завсегда так, — в голосе Кондрата послышалась сочувственная улыбка. — Целый день под ноги глядишь, от этого и кружение делается. А тут дух от земли чертячий, чистый, от него ажник пьянеешь. Ты, Давыдов, завтра под ноги дюже не пулься, а так, по сторонам больше интересуйся…

Ночью Давыдов не чувствовал укусов блох, не слышал ни ржанья лошадей, ни гогота припоздавшей станицы диких гусей, ночевавших на гребне перевала, — уснул мертво…

В этот день к вечеру Давыдов вспахал десятину и два дана, Любишкин — ровно десятину, Куженков — десятину без малого, и совершенно неожиданно для них на первое место выбился Антип Грач, до этого находившийся в группе отсталых, в насмешку прозванной Давыдовым „слабосильной командой“.

Он работал на отощавших Титковых быках, когда полудновали — промолчал о том, сколько вспахал; после обеда жена его, работавшая с ним погонычем, кормила быков своей упряги из подола, насыпав туда шесть фунтов причитавшихся быкам концентратов; а Антип даже хлебные крохи, оставшиеся после обеда, смахнул с ватолы, высыпал жене в подол — быкам на подкормку. Любишкин приметил это, усмехнулся:

— Тонко натягиваешь, Антип!

— И натяну! Наша порода в работе не из последних! — вызывающе кинул еще более почерневший от вешнего загара Грач.

Он таки натянул: к вечеру у него оказалась вспаханной десятина с четвертью. Но уже затемно пригнал к стану быков Кондрат Майданников, на вопрос Давыдова: „Сколько к шабашу?“ — прохрипел: „Без лана полторы. Дайте табачку на цигарку… с полден не курил…“ — и глянул на Давыдова обрезавшимися, но торжествующими глазами.

После того как повечеряли, Давыдов подвел итоги:

— Социалистическое соревнование, товарищи вторая бригада, развернулось у нас — во! Темпы взяты очень достойные. За пахоту бригаде от правления колхоза большевистское спасибо! Из прорыва мы, дорогие товарищи, вылезаем, факт! И как не вылезти, если на веществе доказана выполнимость нормы! Теперь надо навалиться на волочбу. И чтобы обязательно волочить в три следа! Особое спасибо Майданникову, так как он — самый фактический ударник!»

Э-эх, коллеги… А видали ли вы золотой, «согнутый сагайдаком месяц на сизо-стальной кольчуге неба»? А пьянели ли от «живительного и сладкого» запаха свежевспаханного, «вздыбленного» чернозёма? Видели ли полные радости и гордости «обрезавшиеся, но торжествующие глаза» прежде ничем не выделяющегося мужичка, вызывающе говорящего: «Наша порода в работе не из последних!».

Социализма у нас нет, а вот соревнование развернулось нешуточное. Человеку свойственно гордиться своим трудом, стремиться быть лучше других в своём деле. Не всем — один из семи превращает своё «хочу» в «сделал». Вот таких я и отбирал. Так что было у нас и соревнование, и награждение передовиков. Уже одно то, что с Воеводой на одном поле пахал — почитали за честь. А те двое плугарей, которые меня «сделали» и вовсе загордились невыносимо.

По результатам «Поднятой целины», кроме награждений и поощрений, были сделаны тех. и орг. выводы.

— Ты, Воевода, что хошь делай, а целину хрестьяне не вытянут. Глубокой вспашки оне не знают, плугов шарахаются, с упряжками управиться не могут. А главное — 6–8 быков на дворе держать, кормить, ходить за скотиной… Не. Не можно. Хоть вешай.

— Пустой разговор, Потаня. Ты уж раз вешался и ничего. Тебя петля не берёт. Поэтому… сделаем МТС. Э… виноват — СПС. Скотско-плужную станцию.

Развитие идеи «комплексной бригады». В лесных районах такие бригады строили поселения. Подворья делались «под ключ», а нивы и пажити подготавливали примерно на треть. Остальное насельники доводили «до ума» уже сами, в удобном для себя темпе и порядке. Им хватало их собственных умений (с учетом Кудыкиной горы), даваемых скота, инвентаря, семян.

В степных селах, к обычному коню, корове, овцам добавлялась необходимость содержать 6–8 волов. «Проклятие размерности». Если неумение работать с плугом снималось в несколько дней, а ошибки были не страшны — плуг «есть не просит», то с волами… И нужны-то они такой «толпой» только в один момент — «взмётывания» целины. Дальше, по парам или пахотным полям — достаточно одной пары быков, а то и пары коней. Причём первое «взмётывание» и первый сев можно разнести на месяцы.

Так появились в комплексных бригадах команды «целинников». Славные мастера там собирались. Честно могли сказать: «В нашей породе лодырей нет!».

Понятно, что тяжёлый железный плуг, быки, необходимость завоза леса для строительства — резко удорожали «белую избу» в этих местах. Отпугивали и обязанности по озеленению, необходимость делать много «ненужной работы», вроде «чистых паров» или сева трав. Но урожаи…! Степные сёла росли не быстро, но качественно. Прежде всего, по качеству «человеческого материала».

Что загрустила, деточка? А, ты ж боярышня. Никогда коровам хвосты не крутила, от восхода до заката волу в задницу не смотрела? Завидую. Тебе ещё много нового в жизни повстречается. В первый раз увидишь, порадуешься.

Через год, в августе 1168, мы сняли первый урожай озимой ржи, в сентябре — яровой пшеницы. Это было… Поток! Море! Золото льющееся! Каждая десятина давала первый урожай в 500–600 пудов! Потом запускались севообороты. Таких «бешеных урожаев» уже не было, но уменьшение происходило медленно: мы улучшали агротехнологии. А рядом продолжали вновь и вновь «поднимать целину».

Через пять лет «Святая Русь» вылезла в Великую Степь. Не скажу, что мы были готовы — при таких массах это невозможно. Но мы хоть понимали «что такое хорошо и что такое плохо». И, конечно, ни суржика, ни сох, ни «опустошения» не допускали.

Глава 544

В конце октября к Окской пристани Всеволжска пристали три «рязаночки». Аким Янович вернулся из «свадебного путешествия»: выдал дочку Марьяшу за Урдура, князька аланского.

Аким был загорел, весел, очень рад возвращению.

«Когда ж постранствуешь, воротишься домой,

И дым отечества нам сладок и приятен».

Он и спутники его были счастливы, их рассказы о далёких землях, о тамошних людях слушали с раскрытыми ртами. Привезённые ими экзотические вещи, вызывали восторг и зависть.

Аким наслаждался, купаясь в волнах всеобщего внимания и восхищения. Хвастал подарками Джады-богатыря, «царя осов», достопримечательностями посещённых Кафы и Сурожа. Красочно описывал августовский съезд архиереев в Киеве.

В РИ на этом съезде состоялся митрополичий суд над епископом Ростовским Феодором. В моей АИ Бешеный Федя упокоился раньше, в моём суде.

Всего-то разница в пару лет. Незаметная в потоке истории. Для людей, пострадавших от его безобразий — вопрос жизни.

— А там, слышь-ка, вылазит Кирилл Туровский. Молодой такой. Златоуст, итить его ять. Краснобай. Его туровские нынче в епископы выбрали. Сказывает сладко. Ну он и зае… высказался. Навроде как Иларион Ярославу Хромцу «Слово о благодати». Нынешнему, Жиздору.

Аким собрался, было, пересказывать очередной перл русской средневековой религиозной панегиристической культуры. Но вдруг остановился, тревожно вскинул на меня глаза.

— Ваня, война идёт. Чует моё сердце. Большая война, хуже прежних. Зажмёт Жиздор смоленских с севера и с юга. Там мои сотоварищи, выученики да соратники… Побьют смоленских — Черниговский Гамзила вприпрыжку прибежит, на брюхе приползёт. За дольку малую. И будет суздальским как прежде бывало. Только хуже. Новгородские да смоленские по Волге ударят, киевские, да волынские, да черниговские — на Оку выкатятся. Разорение будет… великое.

— Не пойму я, Аким Яныч, ты об ком более грустишь? Об суздальских или об смоленских?

— Чего ты меня ловишь?! Об ком… Об обоих! И эта… Об троих! Об рязанских ещё! Об людях русских я грущу! Понял?! И эта… об не-русских. Ты ж всё повторяешь: я не-русь, я не-не русь… Тьфу.

— Обо мне, о Всеволжске разговоры были?

— Были. Такие… невнятные. Мылились попутчиков мне дать. Чтобы к тебе, стал быть, привёз.

— И?

— На Болве ещё утекли. Я, вишь ты, у лекаря нашего клизьму взял, да объяснил этим… что у тебя без этого ну никак. Утром глядь — а нет никого. Хе-хе-хе.

Аким окинул довольным взглядом общую залу, где шумел пир по поводу его возвращения, что-то вспомнил, махнул рукой. К нам подошёл молодой парень, по виду — явный русак, но загорелый до черноты, в белой с серебром… я бы сказал черкесске. Хотя газырей нет. Вежливо поклонился, что-то знакомое почувствовалось в повадке…

— Оп-па! Долбанлав! Быть тебе богатым — не узнал.

— Спаси тебя бог, Воевода.

И, не форсируя, просто поправляя меня, назвал имя своё:

— Добр-ронр-рав.

— Чудеса! Так ты теперь все буквы выговариваешь!

— Эт что, Ваня. Он теперя на разных наречиях… ам-боб-суёт.

— Это по-каковски?

— А по-тамошнему. За Крестовый перевал хаживал, поднабрался. Они тут давеча с Чарджи языками зацепились — не оторвать!

Долбонлав вежливо улыбался и скромно помалкивал, выслушивая похвальбу своего господина.

Вечный вестовой Акима, «боеголовка самонаводящаяся» в Рябиновке. Я видел его мельком во Всеволжске возле Акима. За проведённые в походе два года он здорово изменился, вырос на голову, раздался в плечах. Вон уже и три волосины на подбородке пробиваются. Был ребёнком — стал парнем. Не ярким, не шумным. Аккуратным, вежливым, внимательным.

— Ты расскажи, расскажи Воеводе. Чего в Вышгороде услыхал.

Долбонлав кивнул:

— Катерина твоя сыскалася. Которая Вержавского посадника дочка. В Вышгороде, в монастыре она.

— Оп-па. Сказывай. Погоди. Агафья, подойди сюда, послушай.

Шесть лет назад меня вляпнули в дела Вержавского посадника.

Городок такой есть: Вержевляне Великие. Ключ ко всей части «пути из варяг в греки» между Двиной и Днепром. Меня тогда тащили в епископский суд, ждали там… крупные неприятности. Я искал заступника, попал к княжескому кравчему Демьяну. Тот, учуяв воровство в том городке, послал меня тайно выяснить подробности. «Накопать» на посадника по прозванию Иван Кабел.

Там, на Княгининой горке за Проклятым озером повстречался я с двумя женщинами. Одна — Агафья, Гапа моя, рядом сидит, слушает. Она была тогда нянькой-рабыней у своей госпожи, сводной сестры, дочки посадника Катеньки. Хоть и госпожа, а была Катенька ей как сестра любимая младшая. Кате было в те поры лет 14, гонору — много, ума — мало. Когда я пугнул её: рассказал, что у батюшки её в казённом серебре недостача, а меня серебра много — пришла ночью и отдалась мне. Такой… сюжет из школьной программы по Достоевскому.

Была она в те поры — «прекрасным, едва ли начавшим распускаться бутоном». Полным девической невинности и чистоты… Великолепно применяющим обширный набор грубых ругательств. Набитым прирождённым, с пелёнок взлелеянным, превосходством над всяким простонародьем, быдлом…

Этакий «кровосос второго порядка», бенефициантка воровства, казнокрадства, душегубства. Абсолютно уверенная, что ей все вокруг должны. И презирающая окружающих за это отношение долженствования. Прирождённая «хозяйка жизни».

Когда возникла опасность, что прежнее безбедное существование прекратиться — кинулась его спасать. Углядела, в словах моих, возможность вывернуться. «Прикрыть свою задницу». Стандартным женским способом — своей «передницей». Отдаться за деньги, за очень большие деньги. Хоть кому, лишь бы заплатил.

Я — заплатил. По принятым за такие услуги в здешних местах расценкам. Она психанула — «обманутые ожидания». Бросилась бежать со двора в ночь. До отчего дома не добежала, попалась… «чужого-добра-филам».

Судьба снова нас свела: мы попали на тот хуторок, где во дворе висели, привязанные за поднятые руки, две голых женщины. Несмотря на синяки, засохшие следы крови под носом и варварский кляп из куска полена, её можно было узнать. Я окликнул её, опухшие веки со слипшимися ресницами чуть шевельнулись, подёргались. Один глаз приоткрылся. В шёлку глянул мутный, полный боли и отупения от неё же, зрачок.

Потом было… воспитание. Болью, страхом, бессилием. Верой, надеждой, любовью:

— Ты жива — покуда мне терпится. Ты цела — покуда мне нравится. Мне понравиться — тебе жизни смысл. Об этом мечтай истово. Мне что любо — и ты возлюби. Возлюби искренне, всей душой своей, всем телом. Неприязнь какую, неискренность — затопчи-выкорчуй. Мне притворства твоего не надобно. Угляжу — прогоню-выгоню. Вышибу из души своей, из внимания. Вот тогда худо будет, Катенька. Вот тогда беда придёт, тоска смертная.

Ей повезло — рядом была Агафья. Которая её любила, заботилась. Обе стали моими рабынями, сословные перегородки исчезли:

— Бросил господь душу твою, Катерина, в дебри тёмные, незнаемые, полные зверей рыкающих. Но и дал тебе проводника-защитника. Защитницу. Сестру свою единокровную, во всю жизнь твою — воспитательницу и научительницу. Душу родную, близкую, об тебе заботливую. И вот, силой моей, руками моими — соединены сердца ваши. Вот, бьются они, аки птицы небесные, перстами моими схваченные. Так соединись же сёстры! Соприкоснитесь душами родненькими! И возрадуйтесь!

Я не смог оставить её у себя. Кравчий меня «кинул», пришлось использовать Катерину как рычаг в уходе от епископского суда. Отдать её за выкуп, угрожая шантажом, на её возможных показаниях основанном, бабушке, Боголепе Забоговне. Была такая… боярыня с базедовой болезнью в Смоленске. Вздорность и жестокость бабули были Катерине вполне понятны, она просила меня:

— Иване! Господин мой! Сжалься! Смилуйся! Не отдавай меня! Ведь на смерть же лютую! На муки страшные! У меня ж во всём мире — только ты да Гапа! Я же раба твоя вечная! Я же вся в воле твоей! На земли и на небе! Оставь меня при себе! Хоть чем в доме твоём буду! Хоть тряпкой на порог брось! Только не отдавай меня, страшно мне!

В последнюю ночь в Смоленске она пришла ко мне. А в конце поклялась:

— Нас теперь ничем не разделить. Это — до смертного часа помнить буду. Каждую ночь, каждый день.

Я её успокаивал, объяснял, обещал:

— Тебя спрятать надо. Ничего худого не будет — я договорился. Отвезут в монастырь. Там годик поживёшь, пока шум не уляжется. А потом я за тобой приду и к себе заберу. Будешь жить в моём дому, в чести да в холе.

Она крепко держала меня за руку. И плакала. Просто текли слёзы.

Ещё одна разломанная, измученная душа… Взорванная в щебёнку кое-каким попаданцем. Смолотая в песок не динамитом или другой вундервафлей, а просто: законами — из «Святой Руси», набором сюжетных ходов — из русской классики, представлениями о допустимом — из демократии…

Агафья тогда подтверждала:

— Не врёт он, Катюша, правду говорит.

Правда… Я всегда говорю правду. А вот истину… Истина не в моей власти.

Вскоре поинтересовался в монастыре. Да, Катерину, как было уговорено, отвезли в Параскеву Пятницу. Игуменья ограничила доступ к новой послушнице, но каких-то… злобствований в стиле Боголепы Забоговны не наблюдалось.

Я был твёрдо уверен, что через год заберу Катерину. Увы, через год её в монастыре не было, где она — сказать никто не хотел. За эти годы ещё дважды посылал людей искать, ориентируясь на какие-то туманные слухи. Бестолку. А тут… вдруг, случайно…

Во время стоянки в Киеве, Аким навестил один из главных монастырей «Святой Руси» — женский Вышгородский. Помолиться, святыням поклониться. Хотя две главные: икона Богоматери и меч Бориса — украл Боголюбский, но там мощи святых Бориса и Глеба в каменной церкви, в их честь освящённой. Страстотерпцы в эту эпоху более всего почитаются как чудотворцы-целители, а у Акима здоровье… соответственно возрасту.

Он там завис, а заскучавший Долбонлав пошёл по торгу погулять. Где и услышал разговор белицы с гостиницей (послушницы с торговкой). Долбонлав знал, что я ищу Катерину Ивановну из Вержавска. Пошёл за белицей следом. Красуясь своим иноземным нарядом, сумел разговорить.

Катерину, как оказалось, до недавнего времени, до смерти Ростика — «пасли плотно». Предполагаю, что смоленские «потьмушники» ожидали, что я явлюсь за ней. Поймать меня, после того скандала, который я учудил с «самой великой княжной», им очень хотелось. Теперь в Киеве «власть переменилась», но шесть лет монастырского заточения не прошли бесследно: Катерина отказалась разговаривать с незнакомым парнем. А услышав: Иван Акимович Рябина, «Зверь Лютый» — просто убежала.

Когда Аким явился в монастырь и стал настаивать на встрече — его «поставили на лыжи». Хоть и август.

— Я уж было надумал монастырь приступом брать. После смотрю: тама стража не худая. Крови будет… Не, думаю, пущай Ваня сам решает. Может та девка уже и не… А?

— Спасибо Аким Яныч, за новость. И тебе, Добронрав, спасибо. Подумать надо.

Гапу трясло и колотило. Со стороны не видать, но я-то её знаю. Однако мы мирно довели посиделки до завершения, послушали множество походных историй, попрощались с гостями, поднялись в спальню…

— Ты! Ты ещё думать будешь?! Ты ж клялся-божился…!

Агафья перенимает дурные привычки. У Потани. Ухватила меня за грудки, прижала к стенке и трясёт. Не надо было её звать на обсуждение «глубины вспашки».

— Гапа, отпусти кафтан. Ничего я не клялся и не божился. Мне такое вовсе не свойственно. Лучше раздевайся да в постель.

— Нет! С тобой… с таким… Никогда!

— Нет так нет. Тогда — шагай в свою опочивальню, я ещё поработаю.

— Ты…! Ты меня выгоняешь…?!

— Не хочешь уходить — я сам. К Курту на половичок.

Она смотрела на меня совершенно потрясенно. Интересно — плакать будет?

Не-а, моя голова Дворцового приказа морщилась, но физиономия получалась не жалостливая, а презрительная. Выражающая всё большую степень омерзения.

— А ты, оказывается… А я тебе верила…

— Я тебе тоже. И продолжаю.

Осторожно снял её руки с отворотов кафтана.

— Я никогда не клянусь и не божусь. «Пусть будет ваше да — да, а нет — нет» — помнишь? Я обещал Катерине, что заберу её из монастыря. И от слов своих не отступлю.

— Ой, Ванечка! Я знала! Хорошенький, миленький! Ну не может «Зверь Лютый» своих людей в беде бросить! Всяк знает…

— Погоди ты. Сказано было давно, шесть лет прошло.

— Ты… ты передумал?!

— Факеншит! Что я думал и думаю — моё дело! Катерина тогда была девчушкой пятнадцати неполных годков. Битая, изнасилованная, осиротевшая, испуганная… Тогда она хотела у меня остаться, сейчас она взрослая женщина, прежние страхи и боли прошли, заросли. Я не знаю чего она сейчас хочет. Может, ей монастырская келья — самое желанное место? Что ты головой трясёшь? Ты тут жила, ты к этой суете привыкла. У тебя и характер такой — для многолюдства. А какая она стала…

— А надо спросить!

— Да как же спросить-то, если вон, Долбонлав только имя моё назвал, а она сразу убежала?

Агафья широко разулыбалась, шутливо стукнула меня перстами в лоб.

— Экий ты, Ваня… в себе не уверенный. В голове-то есть, а в сердце… Не понимаешь ты женскую душу. После стольких-то лет надежды да любви безответной, вдруг… Ладно, пойду я.

Гапа начала деловита заматывать платок. А я, несколько ошалев от её решительности, спросил:

— Куда?

— В Киев. Спросить. Коли ты сам не решаешься.

«Кто хочет — ищет возможности, кто не хочет — ищет причины».

Мда… вот, не глядя, изменил человека. Просто… присутствием в её жизни. Она-то и раньше не была нюней. Но «место своё знала». Место рабыни. И теперь знает. Только место другое. За эти годы, имея в руках немалую власть, необходимость каждый день решать за себя и за других, она окрепла душой.

— Погоди. Подумать же надо.

— А чего тут думать? Катюшу спросить? — Кроме как со мной она ни с кем говорить не будет. Значит, мне идти в Вышгород.

Мне очень не хотелось отпускать Агафью. А ну как её там схватят? Те же смоленские «потьмушники». Или волынские цапнут. Да начнут спрашивать о делах моих, о Всеволжске. А Голова Приказа… много чего знает. Тут куча дел каждый день, которые без неё… Да и просто — не хочу.

«…кто не хочет — ищет причины».

— Никуда ты не пойдёшь. Через неделю-полторы — ледостав. Будешь месяц сидеть у реки, да локти грызть.

Да, погода — это причина. Гапа недоверчиво меня рассматривала. Ваня, ей врать нельзя, она лжу за версту чует. А утратить её доверие… большая глупость.

— Ещё. Война грядёт.

— Ты чего, Акима наслушался? Так ему, вояке с печки, только бы про войну…

— Сядь. Через неделю — ледостав. Через месяц-полтора станет санный путь. По нему из Киева в Рязань прибежит Владимир Мстиславович. Прозвище: Последыш. Последний сын Мстислава Великого. По закону, «по лествице», ему быть Великим Князем после Ростика. Но сел Жиздор. Племянник его, следующее, младшее колено Рюриковичей. Последыш разругался с Жиздором и прибежит к Живчику. Они вместе поедут во Владимир к Боголюбскому. С той стороны прискачет кто-нибудь из смоленских князей. Им деваться некуда, Аким верно говорит: зажмут Смоленск с севера и с юга, с Киева и с Новгорода. Будут смоленские слёзно просить Боголюбского помочь. Будут звать его на Великое Княжение, на войну с «хищником киевским».

— И чего? И Андрей пойдёт? Ему ж дела киевские…

— Да. Противны. До рвоты. Но — пойдёт. Иначе — смоленских побьют, за суздальских примутся.

— Но ведь можно кого другого…

— Нет людей, Гапа. Виноват: нет князей. Гожих. Боголюбскому хоть как-то в плечо — нет другого. А дурость да слабость на киевский стол сажать — ещё хуже будет.

— Значит, война. Гос-споди… Ваня, а с чего оно началось? Может как-то… ну… помирятся?

— Началось? Началось с того, что русские побили немцев. Четыре года назад новгородский князь Ропак вдребезги раскатал свеев под Ладогой. «Конница атакует флот». От того флота лишь малая часть убежать сумела. Свеи обиделись, прижили новгородцев на Варяжском море. Готланд там такой есть. В Новогороде, если по-простому, три части: «немцы» — кто торг на Варяжском море ведёт, «русские» — кто с Русью или через Русь торгуют. И народ. Который не торгует, а дело делает, да хлеб кушает. Много хлеба. Хлеб — с Руси. Немцы немецкие от битости своей озлобились, начали «немцев новгородских» прижимать. Эти принялись крамолы на князя ковать. Ростик всех, вроде, примирил, клятвы взял. Да на что клятвы, когда мошна тощает? Ростик помер, на Ропака заговор замыслили. Тот с города ушёл. «Немцы новогородские» «русских новгородских» — побили-порубили-порезали.

— Так это… татьба!

— Да, Гапа. И Великий Князь Киевский Жиздор такое поддержал, послал своего старшего сына в Новгород княжить при законном князе Ропаке, по зову тех воров, которые на государя своего умышляли, клятвы свои преступили.

— А эти… «немцы немецкие»… это они всё воровство сделали?

— Нет, ну что ты. «Всё воровство» — только наши могут. Врать не буду — не знаю, но по смыслу свеям такое в радость. Может, и помогали ворам.

— Вот же еретики проклятые!

— Брось, Гапа. Они, как и все, о своих животах думают. Им надо, чтобы меха с Двинской земли шли к ним дёшево и много. Для того — чтобы власть была у «немцев новогородских».

— А народ?

— А народ, Гапа, за вольности. Будет почитать вольности боярские своими, пока в брюхе кишка с кишкой в догонялки играть не начнут. Боярам, что «русским», что «немецким», хлеба всегда хватит. А вот посадские… дохнут с голодухи. За-ради невеликих цен на куниц да лисиц на торгу в Висьбю.

— Экая… мерзость. Из-за серебрушек людей голодом морить, на смерть посылать. Своих…

— Боголюбский пойдёт в Киев. Закон и порядок ставить. На войне… сама знаешь. Не с той стороны ёлку обошла — голову потеряла. Боюсь я за тебя.

— Тю, Ванечка, я ж уворотливая! Ничего со мной не будет.

— Это не в твоей воле. И не в моей. Поэтому… Собираешься в дорогу, дела подгоняешь. С Точильщиком надо посоветоваться — как тебе лучше туда идти. У Акима новостей разузнать. Станет санный путь — поедешь в Вышгород. Как там Катерина тебя встретит…

— Хорошо встретит! Я ль сестрёнку свою не знаю? Я ж её с вот таких… Да не мучайся ты! Всё будет хорошо! Дождёмся там войска и потихоньку…

— Блин! Войско! Скверно. Войско Боголюбского соберётся в Вышгороде. В последнюю неделю февраля. Там из разных мест придут. Не только Залесские — вся Русь. Полоцкие, туровские и… смоленские.

— Так это ж хорошо! С земляками повстречаюсь, поди, и новостей Вержавских послушаю.

Я тревожно смотрел на Агафью. «Девичья память». Хоть и не девушка вовсе. Привыкла к безопасности, к моему порядку. Напрочь забыла об обычаях «Святой Руси», где баба-простолюдинка без мужа, без хозяина, без родни и давних соседей… товарная ценность. Сходно с моей глупостью в Великих Луках.

Ещё у неё совсем выпал из внимания мой… «резкий» уход из Смоленска, мои отношения со Смоленским князем Романом Благочестником. Тот, конечно, христолюбив. Но сильно злопамятен.

— Гапа, у Благочестника ко мне вражда сильная…

— Да знаю я! Как евоная сестрица к тебе в мастерскую бегала…

Факеншит! Вот так выглядит гос. тайна на «Святой Руси». Я-то думал, что про наши с Еленой Ростиславовной… А тут — мало что не на торгу в крик.

— А того ты не знаешь, Агафья, что Благочестник «потьмушников» своих за мной посылал. В Твери я от них только в Бряхимовский поход и спасся. И ещё людишки приходили. Зельем меня извести. Со слов Долбонлава, пока в Киеве Ростик сидел, пока смоленские у власти были, Катерину держали плотно. Ждали, поди, что я к ней прибегу. Кобелька на сучку ловить — милое дело.

— Да соткудава они знать могли?!

— Что-то люди видели. А может, она сама… про свою любовь ко мне… Ростик помер, власть взяли волынские. «Потьмушники» по-отваливались. Все ли? — Не думаю. Подойти ты к ней сможешь. А вот увезти с собой… рискованно. Придёт Боголюбский в Вышгород, придёт и Благочестник. С Благочестником у нас… любовь до гроба. Кто кого туда первым положит. Его сестрица… это ж не единственный случай.

— Ой, Ваня, ты и жену его…?!

— Уймись. Я немало баб да девок на Руси… Но не всех. Из княгинь… пока одна была. Да и то вдова.

— Ой, а кто? Ты б похвастал, Ваня. Я ж — никому, ни-ни!

— Меньше знаешь — крепче спишь. Спать ты нынче будешь крепко. Поняла? Дальше. Попадёшь ты в Вышгород в Рождеству. Чуть раньше. Идти двум молодым одиноким красавицам черниговскими землями навстречь войску… Боголюбский, наверняка кыпчаков своих позовёт. Да и прочие… парни молодые… бабы на путях…

— Ой, да что ты выдумываешь! Одна. Одна молодая да красивая…

— Этого не хватит?

Таскать баб по Руси… только с автоматическим, многоствольным, крупнокалиберным и чтобы цинки — стопкою. Я это ещё со своего первого забега из Киева запомнил.

— В феврале Михалко, брат Боголюбского, нынешний князь Торческий, Жиздором на Рось поставленный, поведёт торков на Смоленск. Шапки у них другие, не кыпчакские. А так-то… Всё что плохо лежит — ноги приделают, всё, что на виду стоит — ноги раздвинут. Тебе такое надо? Боголюбский примет выбор полусотни городов русских: себя — Великим Князем. Михалко, как узнает, перейдёт на его сторону. Со смоленцами пойдёт назад к Киеву. Как бы не с середины февраля в Вышгороде смоленские «потьмушники» ходить будут вольно. Могут прибрать. Или Катерину, или тебя. Тогда… на подвес под кнут. Будет хуже, чем когда вас под Вержавском об серебре пытали.

— Гос-споди! Да с чего меня сечь-пытать? Я ж не знаю ничего!

— Голова Дворцового Приказа Всеволжска очень много знает. И про дела, и про людей. Э-эх… Не пускать бы тебя. Но к кому другому Катерина не пойдёт. А на мне долг перед ней.

— Не пойму я: с Вышгорода идти нельзя, оставаться нельзя. А чего делать-то?

— Идти. Но не по Десне, а в Киев. Первого марта — Новый год. На другой день войско Боголюбского обложит город. Дня за три до того Жиздор с города сбежит. Оставит брата Ярослава, жену, семейство, дружину… И побежит собирать новое войско.

— Вва… Ваня. А ты откуда такое…? Ты… ну… ты пророк? Как Иезикииля?

— Ага. Чту ясно по свитку кожаному. Брось, Гапа, я не знаю. Я так думаю…

— Тебе Богородица… эта… озаряет?

— Факеншит! Гапа! Озаряет! Да, итить молотить, хреновастенько светит! Ладно. Через неделю Боголюбский возьмёт Киев. На щит.

— Да ну. Не может того быть! Киев лет сто никто на щит не брал.

— Как не сладка халва, а и она кончается. Когда войско берёт город, то… бабам с девками не сладко. Но не долго — день-три. Потом всякие… приключения заканчиваются. Можно и в подполе пересидеть. А главное… Я там буду. Найду и обороню.

— Пойдёшь? С Боголюбским?

Подобно Андрею, я не хотел идти к Киеву. И находил для того множество причин. Если суздальские да рязанские уйдёт, кто останется рубежи беречь? А вдруг эмир Ибрагим воевать надумает? — Хотя я знаю, что после «гаремного зеркала» и последующей смуты Булгария не может даже башкортов по степи гонять. А вдруг кыпчаки наскочат? — Пока Боняк ханом сидит — половцы ни на Всеволжские земли, ни на Рязанские не пойдут. А ежели новгородцы нападут? — Не «ежели» — нападут. Летом следующего года. Не на меня, а на Белозерье.

«Причин» я находил множество. Но возможности, которые открывались от участия в перемене власти на стороне победителя…

«Пёрышко сломало хребет верблюду». Присутствие в тех местах в это время Агафьи и Катерины, необходимость их защитить, оказалось таким «пёрышком».

— Пойду, Гапа. И на стены полезу. Чтобы поскорее вас найти да от всяких глупостников защитить.

— Ванечка! Хороший! Эта… а может мы с Катюхой какую пользу сделать сможем? Изнутри? А? Ну, там, воротников напоить, ворота открыть. А то — лестницу верёвочную скинуть. Как в Антиохии было. Трифа тут давеча книгу нам читала…

Социал-демократия, ить её. В смысле: кружки самообразования. Книжки, они, вишь, читают. А после соберутся и устроят… Революцию. Какую-какую. До какой додумаются.

— Не лезь ты в это дело. Голову на раз оторвут.

Вот так я её и испугал. Полезет. И на стены, воев высмотреть где сколько, и в башни воротные, и в казармы — дома, где пришлые отряды поставлены… Совсем нехорошо. Воин, который из смертного боя вышел или завтра в него идёт… не вполне адекватен. Когда смерть чудом мимо прошла — на многое в жизни смотришь иначе. И на женщин — тоже. А уж когда такие неадекваты толпой…

Словами её не остановить. Дело какое-нибудь придумать… Эдакое. Чтобы важное и без дурней толпами обочь.

— Есть у меня забота. Наиважнейшая. Я тебе сказал, что Жиздор, дня за три-пять до подхода войска к Киеву, из него сбежит. Он — Великий Князь. За него куча народа смертно биться будут. Ежели его… цап-царап… много меньше крови русской прольётся. В Киеве его не взять. На Волыни или на Роси, куда он побежит — тоже. А вот в дороге… Кабы я знал, когда он побежит, да каким путём — выскочил бы на дорогу и…

Несет меня лиса

За темные леса,

За быстрые реки,

За высокие горы…

И стало бы на Святой Руси одним петухом меньше.

Гапа ошеломленно смотрела на меня. Потом начала смеяться.

— А ты… ты выдь пораньше. Стань под стенами да кричи громко:

Люди бежали,

Орехов насыпали,

Куры-то клюют,

Петухам не дают…

Он головку в окошко и выставит:

— Ко-ко-ко! Как не дают?!

О-хо-хо! А-ха-ха! А ты его цап-царап — и в мешок. Ой-ёй… умора… Великого Князя… Ха-ха-ха… курохват уволок… ой же ты боже мой…

Я очень люблю смотреть как она смеётся. Последнее время это не часто бывает. Не так часто, как мне хотелось бы. Дела-заботы, положение начальницы, огромное и разнородное хозяйство. Но когда она заливается — мир светлеет. Я б в скоморохи пошёл. Просто чтобы чаще видеть её веселье.

Ещё сохраняя ответную улыбку на лице объяснил:

— Сильно раньше нельзя. В Киеве воинов много — выйдут и малый отряд затопчут. Большое войско… издалека слыхать — убежит. Да и не собрать мне столько. За день-два до Боголюбского к городу подойти можно. Киевляне вылезать по-опасаются — Вышгород близко, в одиннадцати верстах. Выходит, чтобы перенять Жиздора, надо чтобы он в эти два последних дня побежал. Не ранее.

Гапа отсмеялась и снова, в который уже раз за этот разговор, смотрела не меня ошарашенно:

— Так ты чего хочешь? Чтоб я к тому Жиздору в постелю забралась и за письку держала? Пока у тебя духа-смелости не наберётся к городу подойти?

— Ты хоть поняла — какую глупость сказала?

— А ты?

— А я сказал не глупость, а предположение. Прикинь: Катерина — инокиня досточтимейшего на Руси монастыря. Боярского рода. Что ж ей не пойти к Великой Княгине в услужение? Да растолковать той, что князю семейство своё под мечи вражеские бросать не по чести. Даже не княжеской, а просто мужской. Тогда… «Ночная кукушка всех перекукует». А пока семейство собираться будет — время-то и пройдёт. А ты сидишь в городе, тихо-незаметно. Через день-другой с Катериной встречаешься. Тайком. А там уже и я к городу поспею.

— А ежели…

— А ежели что — не лезь! Наплевать и забыть. Еды, питья набрать — и в подпол. В церковке какой не сильно славной, каменной. Пожары будут. А церкви будут грабить суздальские, не степняки. Завтра позову Точильщика — тогда и обговорим. Что, где, когда и с кем. А пока — спать. Завтра мне ещё Акима целый день слушать.

И я отправился спать. К Курту на коврик.

Интересно: когда на человека венец надевают — венчание. Когда корону — коронование.

На Боголюбского будут бармы великокняжеские возлагать.

Это как называют? Бармание? Барматание? Обрамление? Или, как у иудеев — бармитство? И кем он будет? После этого. Человек в бармах — бармалей? Обармот? Бармаглот? «Летит и пылкает огнём». Боголюбскому… подойдёт.

Ну-ну, поглядим.

Content

Бирюк В
ЧУМА

Часть 105. «И в дуновении чумы…»

Глава 523

Глава 524

Глава 525

Часть 106. «Мне нравится, что вы больны не…»

Глава 526

Глава 527

Глава 528

Глава 529

Глава 530

Глава 531

Глава 532

Глава 533

Часть 107. «Не булатный нож режет мою…»

Глава 534

Глава 535

Глава 536

Глава 537

Глава 538

Часть 108. «Я пойду туда, где густая рожь. И найду себе…»

Глава 539

Глава 540

Глава 541

Глава 542

Глава 543

Глава 544