Бирюк В

ВЕНЕЦ

Часть 113. «Всё ясно для чистого взора: И царский венец, и…»

Глава 567

«А день? Какой был день тогда?

— Ах да. Среда».

Много раз вспоминал я тот день. Ругал себя, что ввязался в это дело. Что взвалил на себя груз… нет, не «шапки» — не дай боже! — роль подпорки для этого… столпа, «государя святорусского». Да хоть бы он сам «ровно стоял»! А он-то ещё и думал, делал, сам собой заваливался да выкручивался. Это не считая всякой… посторонней напасти. Которая — во множ-ж-жестве!

Как хорошо было во Всеволжске! Берды ткачам придумывал, свиноматок привесистых выводил…

Потом тоска проходила, и возвращалось холодное острое понимание: жить возле Руси и быть от неё свободным — невозможно. И — стыдно. Нужно эту громадину перетряхнуть, отделить гниль да избоину, вычистить да заново собрать.

«Нужно» — мне.

В те дни всё, даже и жизни наши, держалось на скорости. «Фактор времени». Мы принимали решения и реализовывали их чуть быстрее наших противников.

Боголюбский — кавалерист. Ему такая манера привычна: аля-улю! Клинки наголо! В галоп! Марш-марш!

Наши же «оппоненты» были людьми более «пехотными». Более стремящиеся к продуманному, взвешенному, рассмотренному со всех сторон, «удивительно умно», как крестьяне землю делят, решению. К стойкости. Не к резвости. Они опаздывали. На чуть-чуть. То есть — навсегда.

День взятия Киева, начавшийся для меня с вечера дня предыдущего, тянулся и тянулся. Роль сапёра-диверсанта сменилась на роль мечника, командира, прокурора, психоаналитика, богослова, артефактора, следователя по особо важным… Казалось — куда уж дальше?

Оказалось — есть.

Тогда, в Десятинной, глядя в распахнутый гроб обнажённый, ободранной Варвары Великомученицы, на белое изувеченное тело юной девушки, упокоившейся восемь веков назад и ничем, в нынешние беззаконные времена, не защищаемое, но наоборот — святостью, славой своей приманивающее шишей да воров, Боголюбский принял решение. Тяжёлое. Ему — противное.

В бессилии злобствования на татей неизвестных дёргал он меч, дёргал губами. Потом, чуть успокоившись, глядя на икону Богородицы у дальнего алтаря, в конце тридцатиметрового зала, перекрестился. Деловито, будто от соратников своих, потребовал:

— Помогай, Господи. Смилуйся, Царица Небесная.

Повернулся ко мне и сухо скомандовал:

— Быть по сему. Делай.

«Делай», в текущем контексте, означало: «венчаться будем».

«Венчаться», если кто не понял, не с девицей-красавицей, даже не с Ванькой — лысым ублюдком, как, может, кому подумалось. «Венчаться» — со «Святой Русью». Со всей. Во всей её протяжённости, многолюдстве и разнообразии.

«Постелите им степь,

занавесьте им окна туманом,

в изголовье поставьте

ночную звезду».

Мда… «В постели было весело и шумно». Можно добавить: многолюдно.

Будет. В «степи застеленной». А вот насчёт «весело»… При ориентированности Боголюбского на «суды и казни»… «весело» — будет. Но не сразу. Сперва — под венец. «До свадьбы — ни-ни».

А труд гос-брако-сочетания — взвалили на меня.

«Инициатива — наказуема».

«Ты кричал? — Вот ты и полетишь».

Андрей фыркнул напоследок, глянул на кипарисовый саркофаг Варвары Великомученицы и пошёл.

Я, естественно, ап-ап… а как?… а кто?… а где?…

Только и сообразил спросить, уже в спину:

— Сегодня?

Боголюбский, не оборачиваясь, махнул ручкой. Так это… неопределённо. И ссутулившись, чуть скособочившись, «шаркающей кавалерийской походкой…» — ушёл. Я бы сказал: сбежал. А я остался. В этом во всём… перед этим всем…

Ф-факеншит! Уелбантуренный коронообразно! Из меня ж церемониймейстер… такой же как балетмейстер!

Ты этого хотел, Ваня? — Бойся желаний: они исполняются.

* * *

Всякий, кому приходилось организовывать кое-какое семейное мероприятие, типа свадьбы или похорон, на сотню-другую гостей, представляет себе объём суеты, которую надо упорядочить. Что меня всегда радовало при переходе к капитализму — стремительный рост числа разнообразных бюро ритуальных услуг. Появился выбор! Между «Нимфой», у которой, как известно, кисть жидкая, туды ее в качель, и запойным гробовых дел мастером Безенчуком, с гробом как огурчик, отборным, на любителя.

В таких заведениях накапливаются атрибуты и реквизиты, сценарии и физиономии. Наиболее продвинутые ритуальщики способны учиться и у клиентов. Через несколько лет могут выдать не только вариации сметы, но и вариации стиля:

— Какую свадьбу делать будем? Православную, народную, под олигарха?

Правда, на ответ:

— Кавээновскую. С омоновскими элементами, - вздрагивают. Провожая взглядом дружку жениха, затаскивающего в помещения для предстоящего торжество шесть стволов разного индивидуально-автоматического.

* * *

Моя ситуация… хоть вешайся. Сценария нет. Не только мизансцены не расписаны — нет даже самих текстов. Самое скверное — нет квалифицированной команды.

«Театр начинается с вешалки» — кто будет тремпелем?

«Примадонна» в любой момент может сказать:

— А я передумал. Пшли все с отседова.

«Дирижёр» может отбросить «палочку» и начать проклинать. По матери и святоотеческому наследию. Или просто отбросить. Копыта. По возрасту.

А кордебалет, в момент апофеоза, запросто вытащит… нет, не то, что вы подумали — мечи славные. И «танец маленьких лебедей» перейдёт в «пляски умирающих людей».

«Глаза боятся, а руки делают» — русская народная. Эх, если бы такое можно было сделать одними руками…

«Дети у вас прелестные. Но то, что вы делаете руками…» — наблюдение иностранца. Эх, если бы такое можно было сделать… исключительно как детей.

Захлёбываясь в море очевидных проблем, я, однако, нашёл два положительных момента:

— акустика. В Десятинной с акустикой хорошо. Голосники — вмазаны, своды — выверены.

— зрители. Какую бы хрень мы тут не толкали — аншлаг гарантирован. Потом, правда, могут и в капусту порубать.

«Снова в нашем зале,

в нашем зале нет пустого места,

Это значит юмор,

значит, юмор поднимает флаг!»

«Юмор» у меня… как русский народ — государство-образующий. Виноват: государе-образующий. После мероприятия образуется Государь, одна штука. А жо поделаешь? Чего-нибудь из поздне-советской классики типа:

«Я слышал, в толпе говорили,

Венец неподъемный такой,

Напрасно Андрюшку сгубили,

И вышел я вслед за толпой».

не пройдёт. Выйти я не смогу. Ежели что не так — вынесут. Вперёд ногами.

«Некоторые выглядят храбрыми, потому что боятся убежать» — храбрюсь. Ибо тут фиг убежишь.

Девочка! Не слушай дурней! Какие, нафиг, восходящий Юпитер с ретроградным Сатурном! Венера разворачивается обратной стороной и, пребывая в такой позиции, поджидает догоняющего её Марса. А Меркурий делает, извиняюсь за выражение, «ингрессию», переходя в знак Близнецов. Что прибавляет неустойчивости глобальным мировым процессам…

Факенши-и-ит! Какая астрология, какие предзнаменования?! Или бармы на Боголюбском в среду, или мы все в гробу в пятницу! У меня был один день. И плевать что уже первая неделя Великого Поста. А в субботу память воина-новобранца Феодора Тирина…

«Млад человек Федор Тирин!

Малым ты малешенек

И разумом тупешенек,

И от роду тебе двенадсять лет!»

Да, девочка, похоже. На меня. Но другие-то и вовсе… дело не сделают.

Коронации готовят месяцами, а то и годами. У меня времени… да нет его совсем!

Антоний, епископ Черниговский, которого я «обрадовал»:

— Сегодня вечером государя венчать будешь, — потрясенно осел на саркофаг Варвары Великомученицы и пытался схватить воздух ртом, как карась, вытащенный из пруда.

Пришлось несколько… активизировать дедушку:

— Ты, Антоний, не рассиживайся тут. Времени мало, дел много.

Я конструктивно оглядел помещение.

— Та-ак. Место хорошее, намоленое. Мутатория, правда, нет. Ничего, обойдёмся. С тебя общий чин, молитвы и хор. Поздравления, окропления. Прибрать, помыть. Припряги местный причт. Налой вон туда поставь. Чертоги и прочие выгородки строить не будем. Стул бы где найти… Ну, чтобы сел. На стол.

* * *

Полагаю, что коллеги не понимают. Пожалуй — ничего не понимают. Кроме одного: в конце на чьей-то голове должна быть «шапка». Это как пропустить бракосочетание, беременность, кормление, воспитание, болячки, школу, дурные компании… привести сыночка к военкому и сказать:

— Вот вам мальчик, - и приподнакрыть «ребёнка» «кепочкой». Уставного образца.

* * *

Разницу между чином и разрядом в процедуре коронации понимаете? Последовательность венчания и миропомазанья в России и на Западе разная. Какой смысл придаётся этому различию?

Не моя проблема: за основу взят средневизантийский чин, в котором миропомазанья нет. Почему? — Чту традиции. Итить меня патриархально.

Великий Князь — чисто светский владыка. Причащаться под двумя видами в алтаре, как делал царь Феодор — неуместно. Залить Боголюбского сакральностью с благодатностью… Азия-с. Не поймут-с. Ни князья, ни иерархи.

Хуже: он сам взбесится. Андрей — человек глубоко верующий, место своё понимает. На фразу:

— Ныне на тебе дух святой почивает, — ответит матерно.

* * *

Европейские варвары, в силу уровня соц. развития, не могли воспользоваться для усиления власти «культом императоров» и прибегли, для придания особой харизмы, к помазанию. В 751 г. майордом Пипин Короткий был возведён на престол папой римским именно мазанием, а не коронацией. Мазали голову крестообразно. Позднее стали мазюкать не только головы, но и лица. Известны помазания руки, спины, груди.

Нынешние греки без этого обходятся, и нам не надь. «Мы — Третий Рим!» Хотя ни мы, ни они про это ещё не знают.

Проще: сохраняю отделение церкви от государства. Исконно-посконное. «Мухи — отдельно, котлеты — отдельно».

* * *

Для кого в коронационном зале должны стоять три золотых стула? — Не мой вопрос: стульев золотых нет. Вообще. Притащили из Западного дворца… чудище неподъемное — здоровенное дубовое кресло.

Большое, резное, чёрное. Мрачно… Застелили тканью типа: «белые аксамиты со златом». Спёрли где-то.

Хорошо бы ещё таких покрывал натащить. Как в воскресенье 4 февраля 1498 г. в соборной церкви Успения в Московском Кремле при венчании Иваном III Великим его Дмитрия-внука. Там даже покрытие пола и обивка стульев были выдержаны в бело-золотых тонах.

Чего нет — того нет. И воспроизвести пурпур с золотом — цветовую гамму венчания Ивана IV Грозного — тоже нечем.

Чисто для знатоков: коронации проводятся по воскресеньям с утра. Часиков с восьми. У меня — среда, Великий Пост и по времени… хорошо, если после обеда начнём. А закончим… блин! К утру следующего дня.

Я не за себя волнуюсь! Я-то — «мышь белая, генномодифицированная». Вчера с утра выспавшаяся. С тех пор почти и не напрягался: всего-то делов — Киев взять. А вот партнёры у меня… люди пожилые, утомляющиеся.

«Всенощная служба» — знаю. Всенощная коронация… никогда не пробовал.

Х-ха! Я никакой пока не пробовал! «Всё когда-то случается в первый раз». Здесь «первый» — на весь мир. Так я ж попандопуло! «Головой в новизны с разбега».

Поймал Искандера, объяснил.

Какое счастье, что я ему Плутарха посылал! — Хоть разговаривать можно. Разослали сеунчеев звать епископов. Чем больше — тем лучше. А кто не придёт — ему же хуже.

Переяславльский и Ростовский — мгновенно, «как штык». В смысле: «как рожно» — штыков тут нет. Уже бегут. А вот Смоленский Михаил гонцу в ответ не мычит, не телится:

— Надобно помолиться.

И бегом к Благочестнику — совета спрашивать.

Ну и фиг с тобой, нам и так хватит.

Снова к Искандеру:

— Мертвяки по двору валяются. Непорядок: тут государь на престол садиться пойдёт, а тут кровища с дермищем по всему двору. Вляпается же.

Смотрит непонимающе. Туповат наследник.

Тормозит: ночь штурма, крутая рубка, первая победа. Да ещё какая! Герои! Витязи! Итить-ять их противопехотно. Но дерьмо-то убирать надо. И ждать мне некогда.

— Вели гридням своим. Да позови обозных. И выкинь посторонних из детинца. Если какая-нибудь гнида недорезанная в самый момент с ножом кинется… Ты ж тут главный.

Он главнокомандующий — пусть и командует. Главно.

Оне-с — думают-с. Ну-ну. А я пока с Антонием Черниговским сценарий прикину.

В храме уже шла приборка: прямо в дверях столкнулся с группой несунов — мертвеца тащат.

— Забрался, вишь ты, на хоры. Да тама кровью и истёк. Нам-то невдомёк, а сверху-то кап-кап. Пошли, глянули…

— Тащите. Там вон, где Бабий торжок, в рядок складывают.

Только вошёл — крик. Какой-то поп у Антония пытается чашку большую отобрать. Поп здоровый, толстый, Владимирский. А Антоний хоть и старенький, а цепкий: уцепился за чашкину ножку и на ней болтается. Но не отдаёт.

— Охрим, убери дурня с храма.

Охрим приблизился. Огляделся. Приложился. Владимирскому по почкам. Тот продышался и с колен в крик:

— Да я…! Самому…! Вас всех… так, и так, и эдак…

Подошли двое моих мечников, посмотрели. Сделали дурню «коробочку» щитами по ушам. Вынесли болезного на белый свет.

Нормалёк — уменьшаю мировую энтропию. Пока только в Десятинной. Но, факеншит, что со «Святой Русью» делать? Вот так, с парой мечников, по стране ходить и со всех встречных ушей пыль стряхивать?

Антоний отдышался, прислуге навставлял, присел ко мне на лавочку под аркой, в затишке. Начали прикидывать порядок мероприятия.

— Пантелеймошка, пиши. Действие первое: в храм собираются епископы в полной парадной форме. С регалиями, с архи- и не очень мадритами.

Тут у меня сразу вопрос:

— Антоний, Поликарпа, игумена Печерского, выпускать? Он нынче в Порубе сидит.

Этот Поликарп — первый, в русских документах упомянутый лет через пять, архимандрит.

— Не-не-не! Христом Богом! Не надо его! Буянить будет, сквернословить, за бороды хватать, одежды рвать…

Значит, архи- не будет. Одни простые мандриты. Как-то… целостность картины нарушается. А где я их возьму?! — Не завелись ещё такие на «Святой Руси».

— Ладно. Ты — старший по команде. Как учитель твой Онуфрий четверть века назад. О! Началось.

Оперативно гонцы отработали: архипастыри явились по вызову и уже кучкуются помаленьку у входа в ожидании «третьего звонка». Буфет? — Нет. Ни — буфета, ни — гардероба. Ну, тогда и отопления не надо.

Княжий сеунчей докладывает:

— К Поросьскому и Белгородскому послали. Но они, ежели приедут, то только завтра к ночи.

— Ну и фиг с ними.

— И Смоленского Михаила нет.

— Ну и фиг с ним ещё раз. Глянь! Инсигнии подвезли! Заноси-раскладывай. Как некуда?! Тащите стол! Откуда-откуда… из любого дворца! И скатёрку побогаче! Бегом!

Притащили, поставили, накрыли. Под пристальными взглядами архиереев и шушуканьем певчих и служек разложили весь венчальный гарнитур: венец, бармы, цепь «аравийского золота» с частицей «креста животворящего», «крабицу сердоликову из нее же Август кесарь веселящийся». Чего-то не хватает…

— А где крест?

— Который? Животворящий — вот.

— Главный. Княгини Ольги.

Сгоняли в Михайловский Златоверхий, набили там кому-то морду, притащили самую первую святыню христианскую «Святой Руси»: крест дубовый, осмиконечный.

«Крест деревянный иль чугунный назначен нам в грядущей мгле…»

В «грядущей» — вариативно, а вот в той же «мгле», но «прошедшей» — однозначно.

«С чего начинается Родина?» — теперь знаю. Русская православная родина начинается с греческого дубового полена. Фигурно вырезанного.

Блок прав: «Нам внятно всё. И острый…, и сумрачный…».

Или вот такой: резной «в своей дубовой кирпичности».

* * *

Ольга крестилась в Царьграде, где и получила в дар эту деревяшку. Другие деятели золотые кресты получали, самоцветами изукрашенные, а ей — полено. То-то она позже императора крыла… нелицеприятно, грозилось басилевса в Почайне выдерживать, как она его в Суде дожидалась, в Рим послов посылала.

Прошло двести лет. И где те блестяшки? Не то драгоценно, что злато-серебро, изумруды-яхонты, а то, что это «полено» — «заря перед рассветом» возле сердца своего носила.

Ещё одного символа нет. Но забрать его у Андрея — как у голодной собаки кость отобрать. Меч Святого Бориса. Сам принесёт.

В 13–14 веках в передаваемых по наследству реликвиях московских князей проскакивает «сабля золотая». Тоже из коронационных атрибутов. Позднее оружие из ритуалов венчания на царство в России исчезает. Не потому ли В.И.Ленин велел убрать меч из эскиза герба первого пролетарского государства?

* * *

— Иване, а что петь будем?

М-мать! «Катюшу»!

«Выходила к клиросу Катюша.

Выводила певчих за собой».

— Антоний, первенствующий епископ — ты. Тебе и решать. По сценарию… э… виноват — по чинопоследованию сперва молебен «во здравие» м-м-м… претендента. И о процветании «Святой Руси». Потом — служба часов. Вели начинать. Как некому?! Парни! Пономаря с Феодорова монастыря — сюда. В облачении. По лицу не бейте. Дальше… Во время чтения часов приносят в храм Царские регалии. У нас — уже? — Поторопились. Ничего, вынесем и снова занесём. Епископы в полном облачении встречают регалии каждением и окроплением, и остаются при входе в храм для встречи м-м-м… кандидата в г. В смысле: в государи. Антоний, глянь профессионально: они в полной парадке? — Так пусть сбегают переоденутся! Быстро! А ты?

— Ты ж видишь!

— Вижу. Сыскивать… некогда. Итого: считаем полным парадным облачением старшего епископа по Руси в условиях бармо-возложения — чёрную рясу с простым серебряным крестом на шее… и митрополичьим посохом в руках.

— Нет! Так нельзя! Над нами смеяться будут!

— Или плакать. От умиления. Иисус золотого шитья не носил. А посох… Антоний, скажи честно: кому более достойному можно отдать оный символ власти ныне умершего друга твоего, предстоятеля церкви русской, в сей наиважнейший момент возложения барм и венчания на царство первого на Святой Руси Государя? — То-то. Пошли дальше. При вступлении в собор соискателя ты один приветствуешь его и даёшь целовать Крест. Наверно — Ольгин. После окропляешь Святою водою. Вода есть? — Факеншит! Так освяти! Андрей входит в храм в предшествии Епископов, делает земной поклон пред Царскими вратами, прикладываются к местным иконам и садится на приготовленный Трон (седалище) посреди церкви, Епископы становятся по обеим сторонам от Трона к Царским вратам. Седалище? — Ага, вижу. Нет, не пойдёт. Спиной к зрителям — нельзя, спиной к Царским вратам — нельзя. Унесите-ка его влево… дальше, к стенке… вполоборота… в другую сторону. Годится. Под правую руку — Варвара, под левую — приятель наш, Климент Святой.

— Нельзя! На Трон только после возложения венца!

— Антоний! Ты же пожилой человек. Я вот о твоём здоровье думаю: как ты всё это выдержишь. Андрею ещё хуже: он два дня в седле, не спав, не отдыхав. А у него спина больная. Я бы и тебя посадил. Да некуда. Кстати: ни раздеваний, ни переодеваний ни тебе, ни ему не надо. Сквозняки тут, не дай бог застудитесь. Дальше: во время входа поётся псалом: «…милость и суд воспою Тебе, Господи…». Как князь усядется — пускаем Мачечича. Прямо по осевой к Царским вратам. Не доходя до стола с цацками… виноват — с инсигниями, ты его перехватываешь. Он говорит тебе типа… я — не я, и шапка — не моя. В смысле: своей волей отстраняю, вручаю и уповаю. Мда… В руки ничего не давать — может не сдержаться. «Вручаю»… э… не Андрею, а Господу и Богородице. Посредством тебя. Текст ему… сейчас придумаю. Потом подредактируешь. Ты благословляешь и отпускаешь взад. Типа: налево кругом, в строй шагом арш. Ну, где князья толпиться будут. Первенствующий епископ, в смысле: ты, всходишь на амвон и спрашиваешь у князя о его вероисповедании. Тот в ответ читает вслух Символ Веры.

— Сидя?

— Да хоть по переписке! Басилевсы расписку патриархам дают. Не жмись Антоний! Импровизируй! «Умный не скажет, дурак не поймёт» — наша народная мудрость. Один чёрт, никто лучше тебя ритуала не знает. Ой. Чёрта в храме помянул. Тьфу-тьфу-тьфу. Дальше: после всенародного исповедания Веры трижды вопрошаешь: согласен ли он сесть? В смысле: на престол предков своих. Великим Князем и Государем всея Руси?

— Он отвечает сидя?

— Да что ты привязался?! Как спину ему скрючит, так и ответит. После троекратного «да» читаешь молитву: «Царю царствующих и Господи господствующих, иже чрез пророка Твоего Самуила, раба Твоего Давида, поставив царя и главу народа Твоего, сам, Господи, Царю Святый, ниспошли силу Твою от святаго жилища Твоего чрез руки мои, грешника, и поставь раба Твоего Андрея, царя нашего и главу верного народа Твоего, воздвигни во дни его справедливость и множество мира, покори под нозе его все варварские языки, хотящие войн, да и мы, тихое и беспечальное житие проводя, прославим великолепное имя Твое молитвами и заступлением пречистыя Твоея Матери, святаго и славнаго пророка Самуила и святаго и славнаго богоотца и пророка Давида, святых и боговенчанных великих царей и равноапостольных Константина и Елены и всех Твоих святых. Яко Твое есть царство и сила и слава Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков, аминь».

Что за компания?! Одни евреи с греками! Нет, чтобы какого-нибудь «Дубослава» с «Щепомиром» вспомянуть.

Хотя закономерно: русские в христианство «пришли на готовенькое». Заимствовали ритуалы мирового уровня, а не своё доморощенное лепили.

Следую предкам, заимствую. Здесь — из флорентийского чина коронации Мануила II по Игнатию Смоленскому. Обгоняем греков на пару-тройку столетий. Но — без «миром нарда помазанья».

— Государем — прежде не называли, царей — на Руси нет, «всея Руси» — не было.

— Теперь будет. Трижды спросишь. И чтобы чётко прозвучало: «государь» и «всея Руси».

— Такого не бывало!

— «Всея Руси»? Посмотри на печать покойного митрополита Константина. Он — первый «всея». Так и память об убиенном друге твоём в веках сохранится.

Антоний тяжко вздохнул.

Непосредственная причина смерти митрополита Константина — две половецких стрелы, пробивших бедняге лёгкие. Не я.

Причина стрел — нападение толпы киевлян, подстрекаемых духовенством во главе с митрополитом, на мой отряд. Не я.

Причина нападения толпы — захват города армией коалиции князей. Не я.

Причина коалиции — «хищник киевский». Не я.

Мда… «но осадочек остался».

— После третьего «да» — благословляешь. На княжение и… государствление? — слова такого нет. Как Рюрика: володеть и княжить? На володение. Тут петь «Царю небесный…», произнести великую ектинию, с присоединением прошений о благословенном Царствовании; спеть: «Бог господь…» и тропарь: «Спаси, Господи люди Твоя…», читать паремия, Апостолов и Евангелие.

— А что конкретно?

— Паремия (Ис. 49, 13–19) — о покрове Божием над Царем; Апостол (Рим.13,1–7) — о повиновении Царям; Евангелие (Матф.22,15–23) — о подати Кесарю.

Антоний шевелит губами — запоминает. Как прилежный первоклашка. Ничего, епископ, прорвёмся. Для тебя эта коронация тоже первая. И, дай бог, последняя. В смысле: Боголюбскому — многие лета.

— Как про подати спели — пошло одевание. Епископы берут со стола причиндалы, благословляют их, окропляют и отдают тебе. Ты показываешь публике, передаёшь Андрею. Крест на цепочке, бармы…

— Ожерелье он сам не возложит. Тяжело. Да и застёжка там… Прошлый раз, как на Жиздора возлагали, помогать пришлось. А после, как он снимал, разозлился с чего-то и крючок вовсе сломал.

— Факеншит! Не ругавшись… За полтора года не удосужились починить?! Бардак системный! Пантелейка, у тебя проволочки не найдётся?

С тех пор, как я запустил в народ «кафтанЫ с карманАми», карманы у мальчишек всегда полны всяких… сокровищ. Нашлись и проволоки, аж три. Откуда? — Я в полном недоумении. Проволоку здесь, кроме как в скани, нигде постоянно не используют. А уж стальную…

— Подносишь князю бармы, он их на себя напяливает… э… возлагает. Ты поправляешь и вот так, крючёчечками, зацепляешь. На, спрячь в рукав. При каждом облачении произносишь: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа» и осеняешь князя поверх главы Крестным знамением. После барм гонишь текст: «Господь одел Его силою с высоты, наложил на главу Его венец от камене честнаго, даровал Ему долготу дней, дал в десницу Его скипетр спасения, посадил Его на Престоле правды, сохранил Его под Своим покровом и укрепил Его Царство». Не забудешь? Пантелейка, записал? Потом… Подносишь на подушке шапку. Ту самую, которая «Мономахова», которая не шапка, а венец. Он возлагает на Свою главу, причём ты повторяешь: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь».

Деталь русского обряда: корону одевает сам государь, а не иерарх. Похоже на коронацию Наполеона I.

— Как он шапку надел — объясняешь. Для тупых, наверное: «Видимое сие и вещественное главы Твоея украшение явный образ есть, яко Тебе, Главу Всея Русского Престола, венчает видимо Царь славы Христос…».

Здесь надо забабахать вставочку. В Московском обряде такого не было, но тут времена и ситуация другие.

— Берёшь на подушку меч Бориса и крест Ольги и подносишь Андрею. Он встаёт и, возложив руки на реликвии, клянётся служить всей земле Русской. Обещает быть за всё хорошее против всего плохого. Блюсть и споспешествовать. Текст он знает: во Владимире в Успенском клялся. Там, кстати, уже было «Великий Князь Всея Руси». Лишь бы он «Государя» добавить не забыл.

— Э… присягает.

— Да, виноват, ошибся.

В русском обряде не используют слово «клятва». Ибо сказано у Иисуса: «не клянитесь». Говорят: присяга.

Первая присяга в создаваемом, буквально на коленке моего вестового, ритуале об-брамления. Такого нет ни в Византии, ни в Европах, ни в Московскую или Императорскую эпоху. Сюзерен ничего не обещает «земству». Но в «Святой Руси» есть «изменниче земли», есть соответственно, и присяга ей. Её надо притащить. Ой, виноват: «принести».

* * *

И хорошо бы, чтобы два этих замученных пожилых человека не завалились в процессе.

Коллеги, вам группы туристов-пенсионеров по Великой Китайской Стене водить не приходилось? Когда вся толпа, увидев транспарант с цитатой из Мао: «Кто осилил — молодец!», кидается на длинную, крутую, с высоченными, местами стёртыми, ступеньками, лестницу доказывать своё молодечество. А в Милане на Дуомо лазили? Я понимаю, что там лифт есть, но по лестнице же интереснее! А потом ловить замученных подъёмом людей на скользком, жирном на ощупь, чуть сбрызнутом дождиком, мраморе плит крыши?

* * *

— Потом Государь берет с подушки, поднесённой тобой, в правую руку меч св. Бориса, в левую — крест св. Ольги. А ты каждый раз повторяешь: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа». И вновь разъясняешь для затупленных: «Богом венчанный, Богом дарованный и Богом приукрашенный, Благочестивый, Благочестивейший Самодержавнейший Великий Князь и Государь Всея Руси! Приими крест и меч, еже есть видимый образ данного Тебе от Всевышняго над людьми Своими Самодержавия к управлению их и к устроению всякого желаемого им благополучия».

Бедный Антоний. Я-то гоню чин коронации русских императоров по памяти с вариациями. А ему это всё исполнять. Память у церковников хорошая: склеротики в этом бизнесе не выживают. Но многовато получается. То-то он так жадно поглядывает на скоропись Пантелея: надеется урвать себе.

Что радует: Великой Княгини и Государыни в Киеве не наблюдается. А вопрос с наследником… Об это мы ещё больно биться будем, но пока соответствующие части в ритуале пропускаем.

— Засим диакон… у тебя в хозяйстве звероподобно рыкающий диакон найдётся? — Хорошо. Провозглашает многолетие Государю. Государь становится на колени и вслух произносит молитву, в которой просит Господа: «Настави Мя в деле, на неже (на которое) послал Мя еси, вразуми и управи Мя в великом служении сем…». Мда… Боюсь, что Андрея с колен поднимать придётся. «Тяжела ты, шапка Мономаха». И прочие висюльки и накладки. Подбери пару гридней поблагообразнее. Чтобы рядом стояли. В кольчугах под облачениями.

— В церкви диаконы служат!

— Церковную службу — диаконы. Воинскую — воины. Да и не кинутся попы грудью на ножи Государя закрывать.

— Ожидаешь… воровства? Душегубства прямо во храме божьем, во время молитвы?!

— Допускаю такую возможность. Так-то, господин главный епископ.

Антоний смотрит одурело. Да, русских князей пока в церквях не режут. В отличии как эмиров с халифами в мечетях. Но Андрей войдёт сюда князем, а станет Государем. Новая сущность. Можно такого у амвона подколоть? Ножиком? — Тут как с жизнью на Марсе: «науке пока неизвестно». И я, своим «злокозненным умишком», прозреваю здесь ненулевую вероятность: законам того самого Исаака не противоречит. Так что, надобны оснащённые и обученные бодигардеры.

Если бы люди, которые закрывали покойного митрополита Константина от стрел половецких, были бы в кольчугах, то «объект», да и они сами, остались бы живы.

Учитываю опыт противника.

Глава 568

— Читаешь молитву, с коленопреклонением всех присутствующих и пением песни: «Тебе Бога хвалим». Отмолебствовали и он снова садится на это… чудище дубовое. В смысле: трон государев. Тут все, под твоё дирижирование, хором орут «свят». Троекратно. Раздельно. С перекатами…? — Не, не срепетировано. Затем… поучение государю. Блин. Андрею только поучений не хватает! Выпускаем Кирилла Туровского. Если успею поймать и уболтать.

* * *

Антоний кривится. Кирилл — «златоуст». В смысле: пока не заткнёшь — будет «златоустить». Есть упоминания (в РИ) поучений, с которыми Кирилл обращался к Боголюбскому. Предполагают, что это были вариации обвинительной речи Кирилла против Бешеного Феди на соборе в Киеве в августе 1168 г. Как отнёсся Боголюбский к поучениям какого-то мальчишки-епископа (Кириллу — сорок, Андрею — шестьдесят) из захолустного городка с другого края «Святой Руси», ставленника враждебной ветви рюриковичей — летописцы не сообщают.

* * *

— Долго будет? — Установим регламент.

Антоний снова вылупляется: слово неизвестное. Regle («правило») — слишком далеко.

— Свечка мерная есть? Поставишь и, как половина прогорит — прогонишь. Мда… лучше — треть.

Как бы они не сцепились. Архипастыри, итить их рукоположить.

Я, конечно, больше о сваре между князьями переживаю, но если епископы начнут прямо на коронации друг друга створками Царских ворот по лицу хлопать… тогда гридни точно железки повытягают.

— После Кирила… князья русские поштучно присягают Государю. Встав на одно колено, возложив руки на меч и крест на коленях государя. Порядок — по старшинству по лествице. Нет. Сперва — андреевич, потом юрьевичи, остальные мономашичи, прочие рюриковичи.

— Э… а вот Матас и Живчик… кого первым?

Оба эти князя — не Мономашичи.

Мономах «сел на стол» не «в очередь», а по призыву киевлян, что сбило «лествицу». Потом Изя Блескучий бил дядю своего Долгорукого. Бил-бил, но «лествицу» не осилил и призвал другого дядю — Вячко. Потом и вовсе «не в масть» сел Жиздор. А между мономашичами влезали разные «гориславичи»…

Систему старшинства надо приводить к однозначности. Так, чтобы князья не думали о себе розно, чтобы не вцеплялись друг другу в горло из-за места в церемонии или в застолье, сводя, из-за собственных понятий об «ущемления чести», на убой гридней и разоряя селения русские.

Хорошо, что хоть из полоцких «рогволдов» никого нет: их родоначальник — старший сын Крестителя.

— А Ярослава? Братца Жиздора полонённого? Он теперь среди Волынских князей старший?

А хрен его знает! Может — он, может — старший сын Жиздора. Который от полюбовницы невенчанной. Или Подкидыш? Который вообще «подкидыш», но это тайна?

— Нет. Позже, по усмотрению Государя… посмотрим.

Как здесь всё запущено… Должен же быть чёткий порядок замещения, «в затылок», вплоть до министра сельского хозяйства, как у американцев. А тут… существуют разные мнения. Княжеский плюрализм, итить его либерастически.

— Сгоняй служку к княжьему бирючу. Ему выкликать, ему и голову на плаху нести. Ежели что. Присяга князей… тоже Владимирская. С «почитать в отца место». Потом литургия и… присяга епископов.

Факеншит! Думал — не получится.

У Антония, как часто бывает у пожилых людей, набрякшие, полу-опущенные веки. «В распах» не открываются. Но вот же — может! Нормальный, привычный уже мне на «Святой Руси» вид «рублёвых юбилейных» гляделок. Достал-таки дедушку. Можно, пожалуй, и иридодиагностикой заняться.

Антоний снова, в который уж раз за несколько часов нашего личного знакомства, изумлённо вскидывает на меня глаза, отрицательно трясёт головой, не находя слов.

Нашёл. Молодец. Кратко, ёмко:

— Нет!

— Да, Антоний. Пастырь отвечает перед Богом, паствой, Государем.

— Нет! Они не пойдут!

«Они» — имеют корпоративный интерес. Общий. Но «они» — «я, ты, он, она».

Виноват: «оны» — нет. Бабы ни архи-, ни просто иереями не бывают. Таково правило. Есть подтверждающее его исключение: Евфросиния Полоцкая. Она, конечно, не иерей. Но если рявкнет — вся епархия на уши встанет. В удобную для конкретной бабушки позу. Уникальное свойство уникальной личности.

Так они все такие! В смысле: уникальные. Каждый. Каждый имеет личные интересы. Или — «личные представления о корпоративных интересах». В смысле: о благе божеском. Онуфрий и пять других епископов провели интронизацию Смолятича, следуя «своим представлениям» о благе «корпорации». Константина II отзовут с Руси (в РИ), за несовпадение его «личных представлений» с «линией партии». Поскольку «линия» несколько… вильнула.

Короче: есть «вообще», «они», как вопит Антоний, а есть конкретика, детали, личности. Что даёт люфт. Не «простор для манёвра», а «щель». Для достижения. Вот туда и лезем.

— Они — кто? Они — епископы? Ты. Ты присягнёшь? Да? Нет?

Я напористо тычу в него пальцем. Антоний, бледный, вцепившийся в наперсный крест, повторяет:

— Господи Боже… всеведающий, всемилостивейший… научи и просвети…

— Извини, времени нет. Будет покой — будет время молитвы. Ныне — ответ дай.

Я смотрю в его замученные глаза, неотрывно, не отпуская, уперев указательный палец в его руку, которой он сжимает крест. Пару мгновений он молчит. Потом опускает взгляд, выдыхает:

— Д-да.

* * *

Церковные иерархи в эту эпоху не присягают светскому государю. Они — «отцы духовные». А «отцы» не клянутся в верности «детям». Германские епископы приносят присягу, но только по ограниченному списку своих светских обязанностей. Они — князья, но — церкви. Это одна из причин вековых боданий пап и императоров.

На Руси архиереи не клянутся. Но конкретный Антоний имеет личный опыт. Он, после смерти Свояка, навязал свою клятву черниговским боярам, которые этого не требовали: слово архипастыря — истина. Навязал, чтобы обмануть.

Важно, что у него «язык повернулся», «рука поднялась» принести клятву мирянам. «Перед лицом черниговского тысяцкого и других товарищей торжественно клянусь…». У Антония есть опыт — как это делать, что говорить, за что держаться.

Заставляя церковников принести присягу, я чуть-чуть опережаю время. Через два года следующий Константинопольский патриарх Михаил Анхиал установит обязательность принесения верноподданнической присяги для поставляемого в епископы. Требование Мануила Комнина: все духовные власти, наравне с гражданами, приносят присягу на верность императору. Это чрезвычайная мера охраны царствующей династии закончится с окончанием династии через тринадцать лет.

Кстати, присяга не сработала. Но винить иерархов в измене бессмысленно: в Константинополе всё станет настолько плохо, что не сработает даже присяга неподкупной, веками верной Варяжской гвардии.

До этого архиереи, при представлении государю, ограничивались особой молитвой о его многолетнем, благополучном, мирном внутри и победоносном во вне, царствовании и о сохранении царского престола в его роде до скончания веков.

* * *

Не было бы у нас разговора душевного, его катарсиса с рыданиями на моём плече, его «таксономии», приведшей к маркированию меня лейблом: «посланец божий во плоти», метанойи от надежды… И «да» этого — не было бы.

Не применение ОМП классовой борьбы или воинствующего атеизма, а точечное воздействие на психику. Вот этот «ключевой» человек (Антоний) в отношении вот такого человека (меня) поступает вот так. Следуя не «вообще», а нашим личным взаимоотношениям. Сложившимся в ходе вот таких экстремальных событий — штурма и разорения Киева.

Первенствующий согласен. После него…

— Ростовский своему князю присягнёт. Переяславский — последует за своим князем. И за тобой, как он сделал на Соборе. Смоленский… он — один. Уже не важно. Да и не будут ни Михаил-епископ, ни Благочестник в лоб упираться — побоятся в одиночестве остаться.

— В одиночестве? А если Благочестник своих поднимет?! Ростиславичей всех соберёт? Полоцких? Если они все — против будут?!

Антоний смотрел на меня в крайней тревоге. Кажется, те расклады, та близость новой, куда более кровавой усобицы, которая мучила меня последние дни, стала видна и ему.

— Они не — «будут», они — «уже». По факту своего рождения. По деду своему Мстиславу Великому.

Забавно. Великий никогда не воевал с Долгоруким. Но все сыновья и внуки Великого враждуют с Долгоруким и его потомством. Наследственно. Десятилетия усобицы, напоенной кровью тысяч погибших. Надо быть очень жадным, беспринципным, гонимым, как Мачечич, или очень умным, уверенным в себе, как Ростик, чтобы выскочить из разделения «свой-чужой». Разделения, задаваемого от рождения.

Аристократ лишён свободы выбора. Но не ума же!

— Они против. Душой и телом. Но не мечами и языками. Им придётся принести присягу.

Антоний, как заведённый, отрицательно мотает головой.

— Антоний, ну прикинь же! Предлагают присягу и они соглашаются — мир. Предлагают — они отказываются — резня. Не предлагают — опять резня. Посчитай исходы. Я за мир.

Присяга, ритуал, слова, вера в них, вера в посмертное наказание клятвопреступников… Ресурс. Наряду с рядом других вер: в право именно рюриковичей управлять этой страной, в наследственное право феодала бить простолюдинов по головам… Понятия, представления, «честь»… которые увеличивают или уменьшают боеспособность и численность конкретных отрядов.

Боголюбский — призванный и признанный глава «Святой Руси». Сами же просили! А теперь скисли, окрысячились, ссучились? И не стыдно? Бесчестия своего?

Сила слова, сила права, сила чести. Этот ресурс — на нашей стороне.

Увы, надежда на разумность, вменяемость русских князей — не подразумевается. «Оне — не схотят!». И — всё. Конец.

* * *

Э-эх, ребята, не учили вы диалектику, не знаете про спираль. Не противозачаточную, конечно, а — развития. Хотя и про ту — тоже не знаете. Надо просто отставить Соломона с его кольцом — «нет ничего нового», отказаться от христианства с его линейностью — «Грядёт Страшный Суд! Всем — …здец, а праведникам — райские кущи!».

Попробуйте математику: «Ещё раз. И — лучше».

* * *

Пришлось улыбнуться успокаивающе, подмигнуть и сформулировать:

— Если «не» — быть резне.

Какая глубокая рифма! Прямо — квинтэссенция!

Я чуть отодвинулся от него, откинулся на стену аркады, в которой мы сидели, попутно решая спешные вопросы бегающих туда-сюда слуг.

— Оглядись, Антоний. Красивое место. Древнее. Доброе. Намоленное. Если они скажут «нет», то здесь, по полам, под которыми Креститель с женой лежат, мертвяки сплошняком лягут. Кровища, с мозгами пополам, по сапог встанет. Оглянись — кровью и хоры забрызгают, один купол чистым останется… да и то — есть умельцы…

Обострение в воображении. Виртуальное развитие конфликта «до упора».

Типа: «Если меня не повысят, то я кину на стол заявление об уходе. Вот!». Представил? Последствия понял? Готов идти до конца?

Не единожды в те дни я «шёл на обострение». Будучи готов убивать и быть убиваемым. Сходно, кажется, с тараном самолётов «лоб в лоб». Убивал. Не часто. Большинство собеседников «отворачивало». От «психа лысого».

Не со всеми это возможно. Поставить Боголюбского, например, перед подобным выбором — нарваться обязательно. Это плохо: государь должен думать, уворачиваться. Но для Андрея угроза смерти — как труба строевая. В атаку, без вариантов.

Да и другие не трусливы были, но слава моя… Отрубленная голова Жиздора, взятые изнутри Лядские ворота, побитый перед Софией городовой киевский полк… Удачливость. Ежели удача у супротивника, то, каким бы ты храбрецом не был, а будешь бит. Подведённые к краю, за которым уже только бой, сеча, мои собеседники часто отворачивали, отступали. Опасаясь не меня, не клинков в руках моих, а себя, своих страхов. «Щастит ему Богородица. Ну его нахрен».

Картина заваленного битым воинством, но не поля на Каяле в эпосе, а древнейшего храма «Святой Руси» в реале, представлялась мне живо. Кажется, и Антоний не страдал бедностью воображения. Обвёл взглядом притворы и приделы, окинул хоры и купол. Передёрнул плечами и, повернувшись ко мне, произнёс очень похоже на Боголюбского:

— Быть по сему.

И тут же отыграл назад:

— Постой. А остальные епископы?

— Каневский и Белгородский сегодня не поспеют. Туровский… Или он присягнёт, или его не будет. Тогда Государя тебе поучать. Может, оно и к лучшему — на свечке сэкономим. Дальше по сценарию… опять молебен. И следующая присяга.

— Господи! Какая уже?!

— Первая: Государя — земле, вторая: князей — государю, третья — епископов. Четвёртая — земская. Повтор присяги выборных от городов русских в Успенском соборе во Владимире-на-Клязьме. Принять власть государя «на всей воле его». Мда… Плохо. Из двух сотен вятших, присягавших во Владимире от полусотни городов русских, здесь, в Киеве, едва ли половина. Их ещё найти надо. Потолкую с Вратибором, может, он чего подскажет.

— Ты… Ты понимаешь, что будет?! Это же… это запалить Русь со всех концов! Представь: тысяцкий Смоленский присягает государю, что Смоленск будет «на всей воле его». А Смоленский князь?! Его куда?!

— Туда. Куда Государь пошлёт. Как император Мануил поступает со своими провинциальными губернаторами?

— Но… но здесь же Русь! Не Византия!

— Типа: рылом не вышли? А не в этом ли и состоит дело правителя? Сделать свою страну лучшей. Или хоть — близко к наилучшей. Кто у нас ныне славнее Второго Рима? Кого за образец брать?

Факеншит! Как-то вы, молодые, всё это… просто-линейно представляете. Голову срубил, ворота открыл, царя поставил… Чему вас только в школе учат? Боятся, что мозги напряжёте?

Запомни, девочка: почти ничего, из того, что блазнилось мне во Всеволжске — не было сделано. Что-то я сам… отложил, понимая невозможность провести изменения «здесь и сейчас», кое-что притормозил Боголюбский.

Законы, слова… Должны быть люди. Живые люди, которые твой закон понимают, принимают и исполняют. Которые ежедневно надзирают за исполнением закона. В «Святой Руси» таких называют тиунами, ярыжками, бирючами, мечниками, мятельщиками… Позднее — чиновниками, бюрократами.

Закон должен быть обеспечен ресурсами. Людскими, силовыми, материальными… Иначе — чисто «кукареку», воздуха сотрясение. Ну, издали закон: «Всем по утрам и вечерам чистить зубы». В «Русскую Правду» записали. И что с того? Щёток-то зубных всё равно нет. Человек и рад бы закон исполнить, а не может. Невольный преступник. Дальше — вымогательство, коррупция. «Суд неправый».

Другое дело, что всякое в собрании сказанное слово, тут же передавалось. Повторялось на торгах, расходилось кругами по «Святой Руси». Перевиралось, переиначивалось так, как людям слышать хочется. И, воротясь ко мне, позволяло понять — а чего ж люди русские хотят?

Прямо скажу: я Руси не знал. Да и откуда? Много ли поймёшь, гуляючи по Киевскому боярскому подворью в мешке на голове, или бегая боярским ублюдком по ельникам на Угре?

И Русь меня не знала. А незнаемое — опасно, враждебно.

Когда же пошёл пересказ, слухи разные, что есть, де, мужик лысый, «Зверь Лютый». Который — «за». За добрых князей, за славных бояр, за простой народ, за веру православную… За «Святую Русь». Не все понимали, что если «за» кого-то, то кому-то «против».

Люди надеются на лучшее. То, что моё «лучшее» и их — две большие разницы, сразу не понять. А про то, что за всё в жизни приходится платить — забывают.

Так и с «земской присягой»:

— Ура! Воля! Как Новгород! Мы теперь только Государю челом бьём!

Но реально «взять под себя» все две сотни городов русских Государь не мог. Нечем.

«— Я имею право?

— Да, имеете.

— Значит, я могу?

— Нет, не можете».

«Право» — было объявлено. Оставалось «смочь». Создать «правоприменительную практику».

Это стало «предметом торга», «пространством взаимодействия», «потихоньку-полегоньку». Но получилось довольно быстро, с несколько неожиданными… элементами. О чём позже скажу.

* * *

Византийцы себя Византией не называют. Они — ромеи, Византия — Римская империя.

«Если на клетке слона прочтёшь надпись: буйвол, — не верь глазам своим» — мудрость от Козьмы Пруткова из Пробирной палатки.

Какой в Пробирной палатке зоопарк? Сколько и каких слонов они в своих пробирках держат? — Не знаю.

Нынешний «буйвол» на «слона» не тянет — только за заморенную клячу. Но «мемориальная табличка» сверкает. Позже эту идею: мы наследники Рима — будут использовать Османы. Название «Константинополь» сохранится до 30-х годов 20 в. Параллельно появится и Третий Рим. И все трое «римо-потомков» будут долго враждовать.

Антоний, в который уже раз за этот день, потрясенно смотрел на меня. Феодал никогда не отдаст свой феод! Это же все знают!

«Это Россия — страна неограниченных возможностей и невозможных ограничений» — мудрость от Жванецкого вполне актуальна и в Домонгольскую эпоху.

Законы того самого Исаака здесь действуют, а вот капитулярии Карла Великого — нет. Феоды (условные владения) не превращаются в аллоды (владение наследственное, безусловное). Тема была, есть и ещё долго будет «горячей» по всему феодальному миру. Поскольку затрагивает основы мироустройства. В смысле: феодализма.

Хорошо видна разница между Европой и Россией.

В Европе сын, а за неимением такового внук (прямые наследники по мужской линии, майорат) — естественные преемники, которые принимают на себя обязанности отца или деда. Родные и двоюродные братья отца служат где-то в других местах другим сеньорам.

Право наследования родственниками по боковой линии означает, что пожалование превратилось в аллод. Сопротивление этому было очень активным. В 1196 году император Генрих VI, добиваясь от знати согласия на наследование королевской короны, обещает в качестве благодарности признать наследственные права родственников по боковой линии. Закон этот так и не был принят.

В Германии всё Средневековье, если не было особого на то разрешения, или в первоначальном договоре не было специально оговоренного условия, или не существовало установившегося обычая, который, например, определял в XIII веке наследование феодов, принадлежащих министериалам, сеньоры передавали свои владения только по прямой линии.

В других местах феод мог перемещаться по всем линиям родства среди потомства того предка, который первым получил его во владение. Но не мог уходить за пределы этих родственных связей. Таково, например, лангобардское право.

В России ситуация обратная. Владение передаётся по боковым линиям: от брата к брату. Или дробится. Не становясь аллодом.

Попытка Петра Великого ввести в России майорат провалилась, будучи полностью отвергнута дворянством. Россия (как и Польша) упорно следует не феодальному (майорат или лествица), а семейному праву: поделить на всех. Уделы, вотчины дробятся, феодалы нищают, окрестьяниваются. В русском дворянском ополчении в 16–17 в. есть уже не только «худоконные», но и вовсе «пешие» помещики. Реформы Петра, переход к регулярной армии, когда дворяне были освобождены от необходимости являться на службу на своём коне со своим оружием — были огромным облегчением.

Вассал — служит. И для обеспечения своей службы получает владение. Связка «служба-имение» разорвана только 18 февраля 1762 года «Указом о вольности дворянства».

Пётр III позволил дворянам по желанию выходить в отставку и беспрепятственно выезжать за границу. Правда, во время войны правительство имело право потребовать явиться на службу под страхом конфискации землевладения.

Даже в 18 в. «право собственности» даже правящего сословия, слабее «обязанности службы». Прежде волны конфискаций за «неслужение», за «бысть в нетях» регулярно прокатывались по Руси. Это поражало европейцев в России в 17 в.:

— Дикость! Варвары! Запуганные люди в царстве беззакония. Даже аристократы — бесправные рабы!

Когда дезертиров расстреливают — это разгул бесправия и торжество беззакония?

«Священное право собственности» не священно в условиях мобилизации. На Руси этот режим, единственный способ обеспечить выживание народа, тянется тысячелетие.

А он точно «единственный»? Цепь «славных побед русского оружия», приведя к устранению постоянной опасности геноцида, к «миру и в человецах благорастворению», приведёт и к «священному праву собственности», к превращению народа русского в скопище мелочных торгашей и жадюг, трудяг и аккуратистов, к аналогу европейских бюргеров? Или к «торгующему олигархату», как в Господине Великом Новгороде?

«Священность» собственности — вопрос пока философический. Великой Хартии Вольностей с её «ни какой-либо чиновник не должен брать ни у кого хлеб или другое имущество иначе, как немедленно же уплатив за него…» — ещё нет.

«Собственности» постоянно «берутся». Государством у человека, человеком у государства.

В Германии в этом веке графы-губернаторы, назначаемые императором правители провинций, превращаятся в графов-владетелей, передающих «прихватизированные» земли и города по наследству.

На «Святой Руси», с её архаическим пониманием государства как родового владения Рюриковичей, подзадержался принцип «почитать в отца место». Великий Князь может дать своему «детю» тот удел, который считает нужным. Может перевести на другой удел. «Дети же!». Они и сами «скачут по столам» в порядке наследования.

* * *

— Такое… война.

— Усобицы боишься? А что ж ты не воспрепятствовал вокняжению Жиздора в Киеве? Кабы вы, пастыри православные, не допустили призывания воровского — и нынешних забот не было. Не было бы нужды возвращаться к истокам и скрепам, вот к этому (я постучал каблуком по каменному полу), к устроению Владимирову. Креститель-то по своему разумению сынам уделы давал. А Святополк Окаянный воспротивился, Бориса и Глеба зарезал. И где тот Святополк? — Помер в пустом месте между Чехами и Ляхами.

Кто именно «уполовинил поголовье» сыновей Святого Владимира — вопрос, конечно, интересный. Здесь об этом помнят. Но я, «помахивая бритвой Оккама», не умножаю сущностей и следую официальной версии.

Антоний несогласно, кажется, даже не осознавая, тряс головой. Я счёл полезным успокоить:

— Если будет война… мы победим. Но лучше — сперва поразговариваем.

И, вспомнив старый анекдот, добавил:

— Кстати, Антоний, это ответ и на твой предыдущий вопрос.

Понятно, что старые еврейские анекдоты для средневекового православного епископа — далёкое неизвестное будущее. Поэтому пришлось уточнить:

— Насчёт раскола. Или договоримся, или… мы победим.

Ну что ты так недоверчиво смотришь? В моей уверенности сомневаешься? — Зря. Я, как человек с последующим восьми с лишним вековым опытом ответственно заявляю: победа будет за нами.

В смысле: победа будет в… как бы это помягче… сзади. Торчать. Как фея Домского собора у шарманщика.

За кое-какими «нами», которых здесь нет, определённого типа «победа», которую тут даже не вообразить, за цену, здесь непредставимую.

Две угрозы — раскол церковный и усобица княжеская — висели над нами неотрывно. А я — радовался. Экие мелочи! Не война религиозная, как будет в Европах в РИ в 17 в., не «убить или окрестить», как началось ныне с проповеди Неистового Бернарда, не война народная, как будет по всей Руси-России неоднократно и кроваво.

Клубок переплетённых между собой конфликтов. Уже политый кровью, «измазанный» спором «о посте», но ещё не перешедший в полное взаимное отрицание сторон, в войну «до последнего вздоха», «за священное право». Кого-то на что-то. Этих людей уже невозможно было примирить. Но ещё можно было «принудить к миру» Их мечи лязгали в ножнах, были готовы в любой миг взлететь и обрушиться на головы соседей. Оставалось сбивать с толку, «вешать лапшу», «отводить глаза».

Ситуация — время — решение. Я не давал им времени на принятие решений. И менял ситуацию. Проще: городил несуразицы стопочкой.

— Пошли дальше по программе. Государь поклоняется святым иконам, Спасу и Богородице, входит в пределы Св. Николая и св. Климента и поклоняется там. Припадает с молитвой к… здесь, где Креститель похоронен. Полы отмыть! Затоптали-заплевали! Выходит, поддерживаемый епископами под руки, прикрываемый гриднями-диаконами, из храма и поклоняется гробнице св. Ольги. На щит поднимать будем?

Традиция поднимать коронуемого на щит прекратилась в Византийской Империи лет шестьсот назад и возвратится через столетие, когда будут отвоёвывать Константинополь у латинян.

Антоний удивлён: прошлое уже забылось, будущее ещё не наступило. В настоящем нет патриархов, которые бы тащили императора, держа передний край щита.

Сходно с выносом гроба. Со стоящим (в прошлом) или сидящим (в будущем) покойником. Виноват: императором.

— Не будем. Тогда Государь топает пешочком в Феодоров монастырь, где преклоняет колена перед могилой предшественника своего, Великого Князя Ростика. Оттуда возвращается, уже верхом, в свой дворец.

Обозначить преемственность власти, уважение к родителю смоленских рюриковичей, «высочайшее прощение» участникам войн эпохи «топтания мамонтов» — необходимо. Десяток-другой хоругвей, из числа «вероятных противников» — долой.

— Деньги разбрасывать?

Разбрасывать гос. деньги — основное занятие всякого государя. Помётывать в народ — древняя царская традиция. Византийские кесари и русские цари регулярно этим забавлялись.

— Нет. У нас тут народ — гридни. Им векшицу бросить — обидеть. А гривной зашибить можно.

За время нашей сценарной деятельности в храме чуть прибрали. Антоний морщится, но на мой, крайне неискушённый взгляд — пристойно.

Обошли с ним церковь снаружи.

* * *

Где-то здесь (в РИ), в раскопках у Десятинной в начале ХХ века, будет обнаружена братская могила с «громадным количеством» людей всех возрастов, на костяках которых следы холодного оружия. «Над этой грудой скелетов лежал татарин, характерный монгольский череп которого был пробит страшным ударом боевого топора».

* * *

Понапристраивали тут всякого! Северного и южного фасада за прилепленными хибарами почти не видно. Послал своих пройтись. Не зря: вытащили несколько… странных персонажей. Двое буянить начали — прикололи. Чуть дальше, метрах в двадцати, на этой же площадке с дворцами, домик причта. Был. Сгорел. Между дымящих ещё брёвен мародёрничают какие-то… мародёры.

— Антоний, изменение. Государь выходит из храма и сразу в седло. В окружении слуг и охраны следует в монастырь. Оставшиеся разбредаются по своим подворьям.

— Его охрану? Поганых?!

— Нет. У него и нормальные есть, владимирские. Но пешком ночью пускать — опасно.

Глава 569

Насколько рискованно гулять по замирённому Киеву даже витязям-гридням, покажут (в РИ) похороны Добренького, князя Дорогобужского Владимира Андреевича.

В РИ Жиздор не угомонился.

«Изгнанный из Киева Мстислав Изяславич (Жиздор — авт.), гордый, воинственный подобно родителю, считал свое изгнание минутным безвременьем и думал так же управиться с сыновьями Долгорукого, как Изяслав II (Изя Блескучий — авт.) управлялся с их отцом. Будучи союзником Ярослава Галицкого (Остомысла — авт.), он вступил с его полками в область Дорогобужскую, чтобы наказать ее Князя, Владимира Андреевича (Добренького — авт.), ему изменившего (с „11 князьями“ — авт.). Владимир лежал на смертном одре (умер 28 января 1170 г.): города пылали, жителей тысячами отводили в плен… Напрасно ждав обещанного вспоможения от Глеба (Перепёлки — авт.), несчастный Владимир умер, и разоренная область его досталась Владимиру Мстиславичу (Мачечичу — авт.), столь известному вероломством.

Сей недостойный внук Мономахов, ознаменованный стыдом и презрением, отверженный Князьями и народом, долго странствовал из земли в землю, был в Галиче, в Венгрии, в Рязани, в степях Половецких; наконец прибегнул к великодушию своего гонителя, Мстислава; вымолил прощение и с его согласия въехал в Дорогобуж, дав обет вдовствующей Княгине и тамошним Боярам не касаться их имения».

Отношения между этими двумя «володеньками» давно уже крайне враждебны. В предыдущий раз, когда Мачечич пытался «погостить» в Дорогобуже, Добренький велел разбирать речные мосты на его пути.

В это раз мост не разбирали — зима, лёд, но ворота закрыли. Мачечичу пришлось, стоя внизу перед запертыми воротами, перед собравшейся на стене толпой, встать на колени и исполнить крестное целование о «ненанесении вреда».

За каждым князем — сотни его людей. Которые, следуя господину своему, стремятся верховодить среди новых его поданных. А в случае длительной кровавой вражды, как здесь, рады ещё и лично отомстить. За боевых друзей, погибших от рук бывших врагов, ставших ныне подчинёнными.

«На другой же день он преступил клятву, отнял у них все, что мог, и выгнал горестную невестку, которая, взяв тело супруга, повезла оное в Киев. Туда шел и Мстислав, усиленный дружинами Князей Городненских, Туровскою и Владимира Мстиславича…»

Мачечич в очередной раз (четвёртый?) изменил: перебежал к Жиздору, «обещал не искать удела» ни под Жиздором, ни под «братцем» или их сыновьями. Жиздор чудака, «известного вероломством», принял и поставил князем в неплохом городе.

Дальше Карамзин и С.Соловьёв дают примерно такую картинку.

Вдова, дочь одного из «11 князей» — Матаса, племянница Боголюбского, ограбленная «соратником» мужа, приходит в Вышгород и обращается к тоже «члену боевого братства одиннадцати», своему и покойного мужа родственнику, Давиду Попрыгунчику:

— Помоги исполнить последнюю волю покойного: похоронить у Св. Андрея в Янчином монастыре в Киеве.

Благое дело: помочь вдове, исполнить «последнюю волю», «родная кровь», «боевой товарищ», похоронить по-христиански… Отказать — «не по чести».

Попрыгунчик:

— Всегда «за»! Всей душой! Скорблю и соболезную! Но… не могу. Война, знаешь ли. Беда, усобица, весть пришла: Жиздор с войском подходит, половцев каких-то где-то видели… Пусть кто-нибудь из дружины покойного — покойника и отвезёт.

Типа: я так за тебя переживаю! В Киеве княжит Перепёлка, до Киева 11 вёрст, до противника — полтораста. Но… а вдруг тебя обидят?

Бояре Добренького ошарашенно возражают:

— Князь! Ты же сам ведаешь, что мы сделали киянам. Мы не можем ехать — нас убьют.

Во многих странах враждующие стороны останавливают вражду для проведения похорон павших. Но для русского народа отпевание — вовсе не причина для «водяного перемирия».

Отмечу.

1. Прошёл год после победы, после установления в городе новой, законной, всероссийской («11 князей») власти. Перепёлка — высшее должностное лицо. Но не сумел эту власть утвердить. Настолько, что при приближении Жиздора, бежит в свой Переяславль, опасаясь горожан. Лавочники, оказывается, «имеют значение».

2. Дорогобужская княжеская дружина, пусть малочисленная, но профессиональная, вооружённая, не рискует противостоять мирным горожанам, не защищаемым ни городовым полком, ни стенами крепостными. Ни блистающие брони с харалужными мечами и пожизненной выучкой, ни благочестивое занятие (похороны), не спасут от злобы «подлых» и «меньших».

Аргумент заботы о безопасности — вдовой не воспринимается. Попрыгунчик тут же выдаёт следующий:

— Воинов для защиты похоронной процессии не дам! Самому нужны. Война, враги, Вышгород скоро оборонять, возможные потери в личном составе…

Княгиня и этот аргумент отметает:

— Княже! Дай из людей своих. Коня вести, стяг нести.

Тут Попрыгунчик отбрасывает маску сочувствия, «хочу, но не могу», и демонстрирует прямое пренебрежение к недавнему «боевому брату»:

— Того стяг и честь с душой нешла. (Его стяг и почесть отошли вместе с душой)

У него уже не просят военный отряд для сопровождения — просто пару-тройку слуг. Знак: «ты — с нами». Но Попрыгунчик старается «сохранить возможность». Возможность предать «своих» и присягнуть возвращающемуся Жиздору.

Типа:

— Виноват, бес попутал. Но они такие… плохие. Я от них… ну, совсем. Даже и хоронить не помог.

Прямо такое не говорится. У нас «страна советов», а не «страна баранов». Он и даёт вдове «добрый совет»:

— А возьми попов борисоглебских.

Владыко Киприан, игумен Вышгородского Борисо-Глебского монастыря (по другой версии — Поликарп из Печерского) собирает попов и отвозит гроб в Янчин монастырь. Где Добренького закапывают. Как отмечает летописец: «при великой радости киевлян».

Здесь не только взаимоотношения между князьями русскими в духе: «сдох Аким ну хрен с ним». Хорошо видна ненависть «битых воров противу закона русского» к победителям. Не между северянами и южанами, не между киевлянами и суздальцами, волынцами и смоленцами, а между сторонниками «неотъемлемых прав: жизни, свободы, собственности», в форме «новогородских вольностей» боярского олигархата, с «указать князю порог» и «Сместным судом», и сторонниками «Закона Русского».

«Воры» — не раскаялись, «законники» — не доделали.

Не понимание ли неизбежности подобного — одна из причин упорного нежелания Боголюбского идти в Киев? — Не помогло, в РИ Попрыгунчик дотянулся и в Боголюбово.

Чисто к слову: в РИ Жиздор занимает Киев и подступает к Вышгороду. Измена у Попрыгунчика не складывается, «перебежать» не удаётся. Похоже, в цене не сошлись. Надо воевать.

У Попрыгунчика достаточно войск: своя дружина, отряды от братьев. И специфические, «на измену» повёрнутые, мозги. Он подкупает командира галицкого отряда в войске Жиздора боярина Константина. Тот делает фальшивую грамоту от имени своего князя Остомысла с приказом возвращаться в Галич и уходит.

Зараза обмана, лжи, измены продолжает распространятся. Захватывая всё новые земли и новых персонажей. Ещё через год галицкие бояре устроят заговор против своего князя, перебьют сто двадцать его людей и заставят «любоваться» публичным сожжением на площади матери двух его сыновей, любовницы Анастасии Чаровой.

* * *

Я представлял себе концентрацию злобы, которая бродила в этом городе. «Представлял» — по летописям, которые эти же люди и писали. Пост-знание. Не о событиях, а об их оценках участниками, характеризующих не факты, но самих сочинителей. Как Кадлубека в Польше.

Я настаивал на немедленном «растаскивании» этой «кучи дерьма святорусского», на выселении полутора сотен киевских боярских семейств, которые и были фундаментом измены и беззакония. Но Боголюбский рвался к себе в Боголюбово, нырять в это во всё… серьёзно, с головой… его тошнило. А поставленный Перепёлка… на коне с саблей хорош. Воин, не государь.

Дожать Андрея я не сумел. Моя ошибка. Через два года пришлось возвращаться и зачищать. Куда более кроваво. Об этом позже.

Ещё: Попрыгунчик склонил к измене берендея Бастия. И купил у него пленённого князя Михалко. К Попрыгунчику (в РИ) пришли бояре-изменники из Киева и рассказали, как взять неберущийся город. Он же подкупил галицкого воеводу Константина и тем сорвал осаду Вышгорода. Он же — один из главарей отравления Перепёлки. Выгнанный из Киева Боголюбским, присудившим ему «высшую меру» — изгнание с Руси, тайком возвращается в Киев и пленяет Всеволода (Большое Гнездо). Когда огромное войско, посланное Боголюбским, осаждает в Вышгороде его брата Мстислава (Храброго), Попрыгунчик появляется с небольшим галицким полком, и войско странным образом разбегается, само-утопляясь в Днепре.

Изменник, мастер подкупа и диверсий, при этом трусоват. Или, объективно оценивая свои специфические таланты, целенаправленно избегает подставлять эдакий «диамант на плечах» под половецкие сабли? В отличие от тоже изменника Мачечича — успешен. До такой степени, что его генетическая линия, в числе всего 5–6 святорусских князей, прослеживается и в 21 веке.

«Десять тысяч всякой сволочи — мои люди». Как я мог пройти мимо такой «сволоты выдающейся»?

Антоний побежал обратно, подгонять и обустраивать, а я решил пройтись «по пути следования кортежа»: от паперти Десятинной до Федорова монастыря, как Боголюбский ночью проезжать будет. Ножками пройтись.

«Ножками дорогу лучше видно».

От церкви до монастыря метров сто пятьдесят. Слева остаётся Южный дворец. Там Перепёлка со своей дружиной. Два других его отряда в городе, вне детинца. Здание пострадало не сильно, чего-то там таскают. Таскают кияне, командуют переяславльцы.

Надо сказать Перепёлке, чтобы посторонних и ненадёжных выгнал. Если ночью с верхнего этажа стрелу пустят… Ли Харви Освальд русско-средневековый. Тут и снайпером быть не надо. Государь-то поедет с факелами… цель подсвеченная, как мы прошлой ночью звонаря на башне сняли.

Расстояние от цели до возможного стрелка в правом верхнем углу дворца — метров пятнадцать. Мда… промахнуться трудно. Или своих прислать? — Перепёлка… кудахтать будет.

Переход через перекрёсток… Тут могут и копейщики подскакать… придурок с мечом на взбесившейся лошади… лучники с коней… Поставить рогатки. У Софийских, и с другой стороны, от Бабьего торжка.

Пленных, что с утра сидели на некрутом склоне холма, уже угнали. Монахи уносят тела умерших. На снегу кровавые пятна, брошенное тряпьё. Мусорно… Граблями пройтись?

* * *

За распахнутыми настежь, перекосившимися створками ворот — сам храм. Однокупольный, в романской манере, не производит такого впечатления богатства, вычурности, изукрашенности, как София или Десятинная. Те — «женские», во славу Богородицы, а этот во имя воина. Простого воина-новобранца Феодора Тирина. Который, с «головушкой тупенькой», и змеев рубает, и по морю, аки посуху, гуляет, и в дальние страны ходит. Не за ради девицы-красы, не за веру, царя и отечество, не за честь-славу, злато-серебро, а чтоб матушку свою из неволи выручить.

Поставленный сорок лет назад Мстиславом Великим монастырь быстро стал одним из богатейших и известнейших на «Святой Руси». Здесь принял постриг и был забит насмерть киевлянами князь Игорь. Это так взбесило его младшего брата, Свояка, что и «Москва основалась». Я об этом уже…

Здесь, в «своём семейном храме» похоронены сыновья Великого — Изя Блескучий и Ростик Смоленский. Сюда же (в РИ) ляжет и младшенький, Мачечич.

Потом придёт Батый. Столетиями будут торчать острыми зубьями остатки стен. В конце 19 в. церковь отстроят заново, но освятят её уже в честь другого Феодора — Освященного. Был такой отшельник в пустынях египетских в 4 веке. В 30-х годах 20-го века большевики разрушат новодел, будет сквер. А фундамент останется, его и в 21 в. видно. Останутся и подземное святилище св. Климента Римлянина, и «пещера Креста Животворящего».

* * *

Бегло осмотрев храм, я обратился к цели своей: к местному аналогу древней цистерны, расположенной под полом Храма Гроба Господнего в Иерусалиме, месту обретения «Креста Животворящего» св. Еленой, матерью Константина Великого.

Как в разных странах мира в 20 в. принялись строить подобия «Диснейленда», так и средневековые христиане пытались в местах своего обитания воспроизвести достопримечательности Иерусалима. Новый Иерусалим на Истре, несколько Золотых ворот в разных городах… Здесь — аналог той свалки, в окошке над которой сидела императрица Елена и кидала в мусорку золотые монеты. Чтобы работники там шевелились быстрее.

Вблизи алтаря справа в аспиде нашёлся проход в стене к лестнице вниз из 13 ступенек. В конце — искусственная пещера. Одной стороной прилегает к каменной стене, символизирующей подземную часть Голгофы в Иерусалиме. Естественно, с трещиной, по которой, в оригинале, стекала кровь Сына Божьего, от чего Голгофа и лопнула. Стекала не просто так, а прямо на череп первого человека Адама. Которого, естественно, именно под этим камнем и похоронили. А куда его? В Кремлёвскую стену?

Здесь, однако, за стенкой другая пещера — часовня св. Климента.

Киевский аналог Иерусалимской цистерны, насколько я помню свои впечатления из 21 века, раза в два меньше оригинала и по ширине, и по длине.

Шедший впереди пожилой грузноватый монах, взятый экскурсоводом, вдруг остановился, не дойдя до конца поворачивающей лестницы пары ступенек. Впереди был виден свет и доносились громкие голоса.

— Люди! Что сотворяете вы?! В храме божьем! Пред могилами князей наших!

Хорошо поставленному, богатому интонациями священного возмущения голосу, ответил другой, хриплый, «обветренный». Кажущийся особенно грубым по контрасту с первым:

— Поп, поп, хочешь в лоб?

— Да знаешь ли ты — с кем говоришь?! Я — владыко Туровский! Я — Кирилл! Гнев! Гнев Господень обрушится на главы нечестивые…!

О! Тебя-то мне и надо!

* * *

Ещё один будущий православный святой. У него ничего не отрезано? Как у Варвары? — Вроде — комплектный. Пока. Хотя, судя по общей атмосфере и тональности… некомплектность — возможна и скоро.

Комплексирование, комплексование и комплектование имеют разные смыслы. Некоторыми мне пришлось заниматься в первой жизни. Увы, комплектность христианских святых… нет, не проходили.

Бегом на помощь? — Тарапися не надо. Осмотреться, оценить.

Ценность помощи зависит не от усилий помогающего, а от глубины задницы, в которую влетел помогаемый. Чем глубже — тем выручка от выручки больше. В смысле: благодарность за избавление от неприятностей безграничнее. В разумных пределах, конечно.

* * *

Диалог двух голосов, «богатого» и «хрипатого», по теме: «Гнев Господен и особенности его проявления», продолжался:

— А нам — по х…ям. Ну-ка быстренько на коленочки встал. И туда, в ту дырку, помолился. Чтобы золотоволоска твоя нас всех ублажила сладенько, растеклась медовенько. Да до конца дотерпела. Сдохнет рано — на тебе добирать придётся…

Шипение вынимаемого из ножен меча я уже ни с чем не путаю. Задув свечку в руке замершего ошалело нашего гидо-монаха, обошёл его, спустился ещё на пару ступенек и заглянул в пещеру.

Посреди — толпа народу. Впрочем, первое впечатление множества людей, возникшее от довольно небольшого, плохо освещённого подземелья с низким потолком, было ошибочным. Человек шесть-семь.

Вполоборота к нам стоит инок. Небольшая тёмно-каштановая борода по кругу от уха до уха. Утратив где-то скуфейку, пускает зайчики, отражая мокрой лысинкой-гуменцом пляшущий свет полудюжины свечек, прилепленных к низенькому каменному престолу слева от нас перед расщелиной в стене. Сильно выступающий округлый лоб над большими проваленными глазницами, намекает то ли на выдающийся ум, то ли на рахит. То ли — на «два в одном». Благообразный мужчина лет сорока. Смотрит гордо, обличающе. Но — трусит.

Так получилось, что я видел другого Кирилла, Патриарха Московского из 21 века. В ситуации, когда ему могли вульгарно набить морду на улице. Ещё до его патриаршества. Он был напряжён, «взъерошен», но трусости не было. Настороженное нежелание вляпаться в публичный скандал, но к драке — как пионер, всегда готов.

Этот слабее в части «кулаком по фейсу». Впрочем, здесь в ходу не кулаки, а «мечи славные» — сравнивать не берусь.

У его ног лежит вторая фигура. В тёмном длинном монашеском одеянии, плотно обхватив ноги епископа руками, вжимается лицом в туфли Кирилла, оставляя на виду солнечное, особенно яркое в темноте подземелья, пятно: копну рыжих, «золотых» кудрей.

Вокруг человек пять гридней. Без шлемов, болтающихся на поясах, в доспехах, стёганках и кожанках, с мечами. Один из них, единственный в кольчуге, стоящий ко мне спиной, приставил к груди епископа меч.

— Ну, чего глядишь. Давай, шагай.

Кирилл, отклоняясь от меча, попытался отшагнуть. Лежащий взвыл, продолжая крепко обнимал его ноги. Епископ замахал руками, ойкнул и ляпнулся на задницу.

Суетливо суча ножками, с которых слетели туфли, попадая пятками в лицо лежащему, он принялся отползать задом. Рыжий панически возопил:

— Господине! Владыко! Не бросай! Львам рыкающим на растерзание! Отче! Не отставляй! Защити! Спаси-и-и!

Четверо гридней подняли вырывающуюся «золотоволоску» за руки за ноги и потащили вправо, к дальней стене, где темнели, приставленные к стене торцами, два длинных ящика.

Кирилл, с некоторой задержкой, чуть подпрыгивая в своём сидячем положении, прокричал вдогонку:

— Терпи! Мучения есть путь! К укреплению веры! К блаженству вечному!

Перекрестился и уже спокойнее провозгласил:

— Помни апостольские заветы келейной жизни, где никому нет своеволия. Сидение же моё означает безмолвное отшельничество. «Изрек я: сберегу пути свои, чтобы не согрешить языком моим, смирился я и онемел, и отказался от благ»; и ещё: «Я же, будто глухой, не слышал и, как немой, не отверзал уст своих». А житье в мучении и унижении — это от бельцов осуждение, досаждения и укоры, поношения, и насмешки, и любопытствование, ибо они принимают монахов не за людей, работающих Богу, но за притворщиков. Говорил апостол Павел: «Нас, последних апостолов, явил Бог словно смертников, ибо мы выставлены на обозрение всему миру»; и ещё: «Юроды мы Христа ради, вы же мудры о Христе».

Завершив монолог, представляющий, видимо, заготовку для «Слово о бельцах и монашестве» и опасливо взглянув на стоявшего над ним воина с обнажённым мечом, Кирилл благословляюще перекрестил возящуюся в тёмном углу группу. Затем, встав на четвереньки, поддёрнул попадающую под колени рясу и потопал в другую сторону, к освещённому алтарю перед имитацией расселины Голгофы.

Едва он занял исходное, для предстоящего упражнения, положение, коленопреклонённое, со сложенными молитвенно на груди руками, благочестиво склонив главу свою, как с другой стороны пещеры раздался вопль, преисполненный боли и страдания. Молящийся дёрнулся. И замер: на плечо ему опустился меч стоящего у него за спиной «хрипатого».

Меч лёг плашмя. Чуть продвинулся вперёд. Чуть качнулся вверх-вниз. Так, что перед глазами коленопреклонённого заиграли на полотне клинка отблески огня свечей. Чуть поворачиваясь, забираясь под недлинную бороду, вставая на ребро, на лезвие, чуть поглаживая холодной сталью кожу горла епископа, заставил поднять голову. Замереть. В страхе от близости лёгкого, мимолетнего, может быть даже и не задуманного, не желаемого, случайного, просто — неловкого, движения. Смертельного.

Край земного существования Туровского владыки оказался вдруг очень близок. В паре миллиметров от «ранений, несовместимых с жизнью».

В хорошо освещённом пространстве перед престолом было ясно видно, как меч неторопливо скользил по плечу, по бороде, по шее епископа. Замедленное, «змеиное» движение острой стали было вдруг неуместно озвучено: из возящейся в темноте справа группы вновь раздался полный муки вопль. Сопроводившийся в этот раз каким-то металлическим звяканьем и довольными мужскими голосами.

Епископ, судя по отражению свечек на его бурно потевшем гуменце, непрерывно дрожал. Но не совершал движений. Могущих привести к тем, «несовместимым».

Как говаривал Винни-Пух: «Это „ж-ж-ж“ — неспроста!».

Только «пчёлы» здесь какие-то… двуногие и вооружённые. «Сладенько» — хотят, а мёда — не делают. Это неправильные пчёлы! И у них, наверное, неправильный мёд.

За моей спиной раздался негромкий стон и шорох.

Факеншит! Я чуть не подпрыгнул с испуга, выдёргивая «огрызки». Хорошо — «чуть», хорошо — не ткнул сразу: монах-экскурсовод, ухватившись одной рукой за сердце, другой пытался удержаться за стенку туннеля, постепенно съезжая по ней. В темноте коридора, едва подсвечиваемого свечами за углом, смутно видно было мучнисто-белое лицо инока. Сухана, стоявшего выше по лестнице, видно почти не было: просто серое пятно во мраке.

Сухана мне не видно. Но он-то меня видит. И слышит. Даже когда не слышат другие.

— Инока — на спину, наверх, в зал, сдать братии. Найди Охрима. Мечников. Четырёх, тихо, сюда. Лучников — против выхода в зале. Бегом.

Больше всего в этот момент я опасался воплей монаха, вскидываемого на спину моего бывшего зомби. Зря: при инфаркте не кричат.

Экс-зомби в роли санитара, соблюдая шумомаскировку, отправился считать ступеньки на «лестнице в небо», а я вернулся на нижнюю и снова выглянул в пещеру.

Глаза ли лучше стали видеть в темноте или свечки сильнее разгорелись, но картинка справа стала более понятной.

Два длинных тёмных ящика — саркофаги. Как и в Иерусалимской пещере, где похоронены два первых короля: Готфрид Бульонский, который отказался от королевской короны, назвавшись «Защитник Гроба Господня», и его брат Балдуин I, так и здесь лежат два брата, два Великих Князя Киевских, Изя и Ростик. Разница в мелочах: в Иерусалиме братья задвинуты в ниши в стене. Там лежат статуи покойников в полный рост в воинском облачении. На «Святой Руси» скульптурных портретов не делают — просто каменные ящики с резными узорами по бокам и на крышках.

Поперёк одной из крышек на животе лежит «золотоволоска». Впрочем, волос уже не видно под комом собранной на голове одежды. Зато на тёмном камне саркофага, среди тёмных одежд обступивших «приносимую жертву» православных воинов, контрастно выделяется полностью обнажённое, дёргающееся, растопыренное и удерживаемое, очень белое тело. Судя по ритмическим движениям, по характерным хлопкам голым по обнажённому, по пыхтению, сопению, всхлипыванию и всхлюпыванию, сопровождаемым довольными похрюкиваниями и повякиваниями зрителей, процесс близкого знакомства зашёл уже довольно далеко. Или здесь правильнее — глубоко?

Из-за темноты помещения, множества участников, закрывавших обзор, и отдалённости действия я не мог разглядеть первичные или вторичные половые признаки насаркофагненного… Или правильнее — насаркофагляемой?

Тема, конечно, интересная, но не самая актуальная в данный момент.

Ещё из не самых: на чьём именно гробе происходит процесс? Судя по сторонам света и традициям православного трупоположения… акт совершается на голове князя Ростислава. Что, конечно, отягощает. Отдаёт если не святотатством — не крадут же, но богохульством: князь — святой и благоверный. Но позже. Хотя, может, и на голове князя Изяслава. Этот — раскольник, на нём можно.

Значительно лучше видна пара персонажей с другой стороны святого места. Свечи на алтаре разгорелись, и я видел острое вслушивание архипастыря в происходящее у саркофагов. Уши у него не развернулись, естественно, на 180°, как бывало у моего кота при обсуждении его экстерьера подвыпившими гостями, но всё внимание — там, сзади.

Не я один наблюдал этот феномен «затылочного зрения». «Хрипатый», стоявший рядом с пастырем, держа меч на его плече, многообещающее хмыкнул, и, не смещая и на йоту своё оружие, неторопливо наступил сапогом на голые, торчащие из-под рясы пальцы ног архиерея, заставив того взвизгнуть и, ни на миллиметр не изменяя положение своей шеи в пространстве, отдёрнуть ноги, разводя их шире. Воин опустился за спиной епископа на колено, и, чуть опуская рукоять меча, заставляя клинком у шеи молящегося поднимать лицо всё выше, всунул другую руку под одеяние святителя.

Кирилл ойкнул, дёрнулся, но «хрипатый» прижался к его спине и принялся что-то умиротворяюще проповедовать на ухо лучшему проповеднику современности. Одновременно он давил тому на спину, чуть опуская при этом меч. Кирилл был вынужден опуститься на руки, потом на локотки. Низведя, таким образом, взгляд свой от истока расщелины, иллюстрирующей путь Крови Господней в теле Голгофы, к её устью. Однако, куда бы не смотрели глаза самого известного нынешнего «златоуста» «Святой Руси», всё внимание его было сосредоточено не на построении прочувственных «Слов» или формулировании очередной высокохудожественной притчи, но в месте пребывания шуйцы собеседника. Явно не веро-, но правоучителя.

В смысле: прав человека с мечом в отношении человека без оного.

Я не видел их лиц, не слышал слов, но судя по охам и ахам архипастыря, «хрипатый» был «ударником». В смысле: соц. труда, а не по тамбуринам, если вы так подумали. Процесс «дойки» светоча мудрости и столпа благочестия происходил интенсивно.

Забавно: лет пять назад, в ходе Бряхимовского похода, я неудачно похвалил норвежцев Сигурда, назвав их «драконами». Мне тогда объяснили второй смысл этого слова, сформировавшийся в их локальной общности. Там отношение к «драконам» было насмешливое, ласково-пренебрежительное: «мальчики для удовольствий», прислуга, исполняющая, в суровых походных условиях, «милые шалости» по ублажению «настоящих мужчин».

Здесь сходное действие имело противоположный социально-этологический смысл.

Насилие — не действие, а отношение к нему.

Принять стопарик с морозца — удовольствие. То же самое, но шестой раз подряд под скандирование толпы «Пей до дна! Пей до дна!» — групповое изнасилование.

Способность хомнутых сапиенсом выворачивать наизнанку свойственные им, как и прочим животным, паттерны поведения, для достижения уже не биологических, но общественных, социальных целей — удивительна. «Хрипатый» с мечом наглядно, даже — «нательно», демонстрировал архипастырю его несвободу, его подчинённость. Исполняя те же движения, которыми юные норвежские «драконы» старались заслужить благосклонность старших товарищей по гребле, удовлетворяя их «игривые» пожелания. «По согласию».

Здесь же воин заставлял епископа смиренно терпеть. Ощущать свою покорность, ничтожность, «подлежащность».

Унижая епископа, воин возвеличивал себя. В своём понимании себя и мира. Но и инок при этом возвеличивался. В своём мироощущении. Ибо просветлялся, освобождался от гордыни, ощущал тело свою бренное случайной игрушкой в руках мирянина и, через смирение, высокую духовность и тварности своей отрицание, приближался к свету Престола Господнего. «Юроды мы Христа ради».

Конечно, в мирное время с архиереями так не поступают. Что повышает привлекательность применяемой технологии и для воина, и для инока: редкость, экзотика, «запретный плод сладок». Попы вообще и епископы в особенности пользуются, как правило, авторитетом, уважением у русских людей. Попробовал бы кто-нибудь учудить подобное с Нифонтом Новгородским! — Так Нифонта и уморили голодом в Киевском Порубе. За непослушание. По другому, более академическому, поводу.

«Спор о посте», «неправда митрополичья» показали, что пастыри… разные. Не все — «правильные». Табу неприкосновенности дало трещинку.

— Если митрополит — вор, посадивший игумена в Поруб «не по правде», то почему епископа нельзя пощупать? Отдраконить? Выдоить как козу. По случаю, для интереса. Они ж все такие, нечестные.

Глава 570

Увы, как часто бывает в поле сексуальной деятельности хомнутых сапиенсом, после мгновений удовольствия приходят минуты осознания. Иногда далее следуют годы сожалений.

«Дети — нaшa радость. Женщины — нaшa слабость. Один раз рaсслaбишься и всю жизнь рaдуeшься…» — мудрость очень не новая. Но здесь некорректна: детей — не предвидится, радоваться — нечему.

Человеку с мечом не свойственна длительная и многосторонняя рефлексия. Которым свойственна — уже похоронили.

Ощутив момент собственного величия, покорную дрожь в своей руке фрагмента тела архипастыря, воин скоро подумает о будущем. А опытный, как здесь — уже об этом думает. Наевшаяся «мёда» «неправильная пчела» должна уничтожить свидетелей своего «пиршества». Иначе придёт вышестоящий «пасечник» и сделает из «мёдосборщика» мокрое место.

Не берусь пророчествовать о подробностях, но концовка очевидна: Кирилла прирежут. Отмазка примитивна:

— Кидался, сопротивлялся. А мы и не знали — кто это. В горячке боя, в напряжении зачистки… когда из-за каждого угла ворога ждёшь… Быват.

Накажут. Но… Кирилл — Туровский. Туровские князья — союзники Жиздора. Политрук противника. Не хорошо, конечно, но так ему и надо. Ибо — нехрен. Против нашего и нас всех? Случайно прирезали? — Ай-яй-яй, два наряда вне очереди.

Одна беда: Кирилл имеет место в моих планах. Он нужен для коронации Андрея. Хотя, конечно, можно и обойтись. Он интересен и в дальнейшем: как канал связи, а, может быть, и как рычаг воздействия на Туровских князей. Хотя можно и без него.

Если этого зарежут — там нового какого-нибудь изберут. Мне — неизвестного, вряд ли лучше по морали и политике, наверняка хуже в части литературного таланта.

Я уже говорил: каждый персонаж «золотой нашлёпки» — затычка на канализационной трубе, этого пришибёшь — другое, свежее дерьмо наверх вылезет.

А не придти ли бедняге на выручку? Осознаёт ли «выручаемый» всю глубину постигших его неприятностей? Или ему нравится процесс, а моё вмешательство будет воспринято как нежелательная, весьма досадная помеха? Понимает ли он перспективу скорой смерти? И как он к этому относится? Как к истово желаемому мученичеству, открывающему кратчайший путь к цели всего земного существования, к награде за многолетние монашеские подвиги — вратам в райские кущи?

Что есть «хорошо», и что есть «плохо» для конкретного архипастыря? Не будет ли моё вмешательство «навязанной услугой»? Не является ли оказание помощи христианину, особенно — священнослужителю, в части избавления его от страданий, от смерти — препятствованием в достижении его личных экзистенциальных целей?

Не представляет ли наблюдаемый процесс наглядное выражение того, что так горделиво описывает ап. Павел: юродствование Христа ради?

Не в этом ли состоит для Кирилла «смысл жизни»? Могу ли я позволить себе её «обессмыслить»? Если я выступлю в роли преграды на пути его души к вечному блаженству, то ни о какой благодарности не может быть и речи.

Короче: следует ли не мешать этим добрым людям продолжать их игрища? А уж потом, когда епископ, заливая пол кровью из перерезанного горла, вознесётся в Царство Божье, где сонмы ангелов небесных «Вас встретят радостно у входа», приступить к исполнению законов мира тварного, ничтожного, земного. В моём личном их понимании.

Наверху лестницы раздался лязг и топот. Я отскочил на пару ступенек вверх и злобно зашипел навстречу спускающимся. Слоны, факеншит, подкованные! И подков нет, но так грохочут!

Свалившийся мне на грудь споткнувшийся на ступеньках Охрим растерянно крутил одиноким глазом:

— Мы… спешно… на подмогу…

— Факенш-ш-ш-ш-ит! Т-ш-ш-ш…

Команда замерла кто где стоял. Даже дышать перестали.

Хорошие ребята. Очень хорошие. Но шумные. Тоже — очень.

— Выдохните. Тихо. Сухан — ко мне. Выглянь влево. Заднего снять топором. Аккуратно. Так, чтобы он мечом переднего не зарезал. Погоди. Охрим. Глянь вправо. Всех стоячих бить.

— Насмерть?

— Как получится. Сухан, готов?

— Рисково.

— Ждём.

Ребята подтянулись к выходу, построились плотненько.

Проход узкий, а люди с оружием громоздки. Мне пришлось, чтобы не мешать бойцам, перебраться в конец построения.

Мы молча стояли в темноте лестницы.

«В мире нет ничего разрушительнее, невыносимее, как бездействие и ожидание» — Кто это? Герцен? — Как же ты прав, колокол ты наш! Вот этим я и занимаюсь. Разрушаюсь и не выношу.

Отсюда я ничего не вижу, ничего разумного сказать не могу. Только тупо, от нервов, заорать «в атаку!».

Судьба полководца. Привёл, построил, указал цели, определил критерии… И — жди. Терпи, потея от напряжения. Пока кто-то другой, в меру его собственного разумения ситуации и твоих, не сильно подробных ЦУ, посчитает, что уже…

Философичность рассуждений с оттенком мировой скорби по поводу вселенского нарастания энтропии и усиления белого шума в информационных каналах несколько тормозила кипение адреналина в жилах и стремление бежать сразу во все стороны, выпучив глаза и вопия матерно-бравурно…

Выдох Сухана при броске топора я услышал. Мгновенно всё завертелось. Охрим скомандовал «Бой!» и парни метнулись вперёд. Я… как-то проспал. Выскочил в пещеру с двухсекундным опозданием.

Ну, типа, уже всё.

Справа Охрим с мечниками набегают на «саркофагнутую» группу. Те смотрят растерянно, хотя и тянут мечи из ножен. Тут понятно: четверо против пяти моих, без подготовки, без щитов, без сомкнутого строя… не вопрос.

Слева вопит кучка лежащих тел. Подскочивший к ней Сухан пнул что-то на земле ногой и, в свете пляшущих от резкого движения воздуха свечей, мелькнула железка. Грохнула в стену местной Голгофы, лязгая и звеня свалилась на пол. Меч. Отражально-психиатрический.

Сухан схватил за шиворот верхнее тело и откинул в сторону. Нижнее, вопящее и елозившее, начало быстро-быстро отползать от престола со свечами, отчего монашеское одеяние задралось, открывая обзору тощие белые ноги со спущенными на щиколотки штанами.

Нуте-с, «златоуст», скоро канонизированный, познакомимся.

* * *

Кирилл родился во вполне обеспеченной семье, получил неплохое образование. В тридцать один год оставил мир и принял постриг в Туровском Борисоглебском монастыре.

К этому возрасту большинство мирян имеют уже многочисленную семью, устойчивое имущественное и социальное положение. Большая часть жизненного пути уже пройдена. Но Кирилл отринул мирские тяготы. Он стал первым на Руси «столпником». В затвор принёс богатую библиотеку и написал там свои первые произведения.

Библиотека… манускрипты… цены… Богатенькое было семейство.

«Приняв иноческое пострижение, он стал служить Богу больше всех иноков, постом и бодрствованием изнуряя тело свое, и чрез это сделал себя чистым обиталищем Святого Духа… учил и примером своим поощрял монахов пребывать в повиновении и послушании игумену, почитать его, как Бога, и во всем слушаться его и говорил, что тот монах, который не имеет послушания своему игумену согласно данному обету, не может спастись. Стремясь затем к более совершенным подвигам, блаженный Кирилл заключил себя в столп, где некоторое время и пребывал, подвизаясь в посте и молитве. Тут он составил много благочестивых сочинений, чем приобрел известность во всей окрестной стране. По усердной просьбе князя и граждан города митрополит возвел его в епископский сан и поставил епископом города Турова.

В сане епископа блаженный Кирилл доблестно подвизался в управлении церковью Божиею. Он… обличил ересь Феодорца (Бешеного Феди — авт.)… и предал его проклятию. Много посланий, основанных на словах Евангелия и пророческих книг, он написал и князю Андрею Боголюбскому, а также посылал ему поучения, составленные им на Господские праздники, и многие другие душеполезные свои сочинения… Его трудами и до сих пор пользуются православные русские люди, просвещая и утешая себя».

«Кирилл — оригинальный мыслитель и художник… вплоть до Державина в русской литературе не появлялся писатель такой силы, значительности и высоты нравственного чувства, как Кирилл — совесть своего нелёгкого и бурного времени. Он тонко использует богатство традиционных поэтических средств для создания полифоничного по смыслу и ощущению текста. Здесь высокий и житейский планы как бы сосуществуют, знаменуя бесконечную борьбу добра со злом».

«Повесть о слепце и хромце» — апокрифическая притча, использована Кириллом для описания неправоты епископа Феодора и князя Андрея: князь («хромец») и его епископ («слепец»). Целью повествования является публицистическое рассуждение о взаимоотношении церковной и светской власти… Кирилл выступает сторонником идеи «нового господина» — непосредственно перед монголо-татарским нашествием призыв к единению Руси был патриотическим, эту мысль вместе с Кириллом разделяли все его прогрессивные современники.

«Его „Повесть“ исключительно „авторское“ произведение — большая редкость для XII века: Кирилл проявляет себя не только подбором мифологических и исторических аналогий, характерными для него толкованиями и сравнениями, но также и прямыми обращениями? читателю, в которых откровенно высказывается? смысле своей повести и при этом (из осторожности ссылаясь на Писание) проводит еретическую мысль? необходимости творчески, „с разумением“ вчитываться в священные книги, видя в них прецеденты злободневным поступкам людей и событиям».

Напомню: в моей АИ я грохнул Бешеного Федю у себя на Стрелке. Гильотиной с вариациями. Исключительно за светские мерзости в отношении моих людей на моей земле. Но участники-то того суда в РИ — вполне созрели, морально и литературно готовы.

Вопрос у меня чисто практический: можно ли использовать данного хомнутого сапиенсом в моих целях? Как?

* * *

— Здорово тебя припалило. На-ка вот, маслица.

Я снял с края расщелины местной Голгофы потухшую лампадку, и, присев на корточки возле повизгивающего «златоуста», протянул ему сосудец.

От толчка при попадании топора Сухана в «хрипатого», епископ сунулся вперёд и попал лицом в свечки, горевшие на низеньком каменном престоле. Брови, ресницы и борода с правой стороны сгорели.

Понятно, что масло ему не поможет. Но прохладной воды, слабенького мыла, антибиотики, ибупрофен, алоэ… Я просто проявляю заботу. Вылезет наружу, сунет физию в сугроб и там, талой водой, повизгивая и постанывая, матерясь и вознося молитвы…

Потрясение бедняги было столь велико, что он не смог принять предлагаемую помощь — тупо смотрел на мою руку, трясся и поскуливал. Пришлось вылить масло себе на ладонь и обмазать ему лицо. Бедняга взвизгнул и резко откинулся назад, на лежащее за его спиной второе тело. Которое вдруг простонало.

Я удивлённо уставился на Сухана. Тот пожал плечами:

— Неудобно. Пошло боком. А этот… ловок. Учуял, повернулся. Поймал обух. Вскользь в висок.

Отпрыгнувший от шевельнувшегося «хрипатого» Кирилл, прижался к моим ногам, как испуганный ребёнок.

Я развернул его, наполовину обожжённое, стремительно краснеющее лицо к себе, и, ласково улыбаясь, спросил:

— Служить мне будешь?

Он смотрел совершенно потрясенно, не слыша, кажется, моих слов. Начал, было, мелко кивать. Но вдруг вспомнил:

— Я… я Кирилл, владыко Туровский. Я… я Господу Богу служу.

— И я об этом. Послужишь мне. По воле Господа.

— Ты… тебе… а… ты кто?

— Спаситель твой. Тот, кто пришёл. По молитве твоей. Молению не слышимому в мире сем, но гремящему в высях горних. Кто избавил тебя от нынешних бед и страданий. Твоя защита и надежда. Имя моё Иван. Прозываюсь Воеводой Всеволожским. А люди разные, по неразумению своему, кличут «Зверем Лютым». Так послужишь ли мне? Отплатишь ли добром за добро?

— Э… ну… а что делать?

— Омыть члены свои и умаслить тело своё, воздеть праздничные одежды и, преисполнившись веселия и радости, придти в храм божий. Сделаешь ли?

— Э… да. Ну! Конечно!

— Тогда поторопись. Нынче в Десятинной венчается на царство Государь Всея Руси Андрей Юрьевич Боголюбский.

— Что?! Как?!

— Чинно-благородно. В славе своей. В кругу князей русских и архиереев православных. От тебя же там ожидаемо поучение государю. О благополучии и процветании Святой Руси. Коротенько. Пару слов, не более. Антоний Черниговский скажет когда вступать.

— Э… но…

— «Но»? Так-то ты готов отплатить мне за добро? За спасение души и тела твоих? За удаление от тебя львов рыкающих и аспидов алкающих? Тебе, пастырю православному, по прошению моему и в храм божий войти — в тягость? Доброе слово произнести — мука? Поспеши. И не забудь переменить штаны — промочил.

Сбитый с толку Кирилл неудобно, через рясу, поддерживая спадающие штаны устремился к выходу.

Светоч наш. Фонарь. Извините за выражение.

«Я вам, фонарь, хочу сказать одно:

Служа искусству света беззаветно,

Вы освещали так порой дерьмо

Что становилось и оно заметно».

* * *

Святому Кириллу Туровскому… принадлежат помещавшиеся в особых древних сборниках, наряду с поучениями отцов и учителей Церкви, пять поучений на воскресные дни Триоди: «Слово в новую Неделю по Пасхе (на антипасху), о поновлении Воскресения и о артосе и о Фомине испытании ребр Господних», «Слово о снятии тела Христова со креста и о мироносицах, от сказания евангельского, и похвала Иосифу и Никодиму, в Неделю 3-ю по Пасхе», «Слово о расслабленном, от Бытия и от сказания евангельского, в Неделю 4-ю по Пасхе», «Слово о самаряныне, в Неделю 5-ю по Пасхе», «Слово о слепце и зависти жидовской, от сказания евангельского, в Неделю 6-ю по Пасхе»; четыре поучения на праздники подвижные: «Слово в Неделю цветоносную, от сказания евангельского», «Слово на святую Пасху, в светоносный день Воскресения Христова, от пророческих сказаний», «Слово на Вознесение Господне, в четверг 6-ой Недели по Пасхе, от пророческих сказаний, и о возведении Адама из ада», «Слово на Собор святых отец, собравшихся на Ария, указание от святых книг, яко Христос Сын Божий есть, и похвала отцем святым Никейского Собора, в Неделю прежде Пятидесятницы», «Слово на просвещение Господа нашего Иисуса Христа»…

Тут я дурею. От безумной наглости коллег-попандопул.

Чтобы быть понятым, нужно говорить с людьми на их языке. С этим все согласны. Но язык — не набор звуков, составляющих слова в устной речи, не ряд графических закорючек, составляющих слова в речи письменной. И даже не набор самих слов, перечисляемых в орфографических словарях. Язык — это множество символов, смыслов, образов, стоящих за каждым словом. Если в языке нет необходимых смыслов, то, вслед за заимствованием вещи, идеи, заимствуется и слово для обозначения. Так в русском появились штуцер, гипотенуза, тренд…

Попандопуло имеет свой, из мира «старта», язык, комплект понятий, обозначаемых словами. Но не имеет такого же комплекта мира «вляпа». Стандартный способ обойти проблему в попаданских историях: попандопуло знает язык носителя. То, что два этих комплекта вступают в конфликт, разрушительный для психики попандопулы — я уже…

Попробуйте описать взлёт Ту-22М языком «вляпа». — Сошествие ангела небесного? Вознесение демона сатанинского? — Прямой путь в дурдом. Рассказ о праздничном фейерверке? — Исключительно матом.

Бодрийяр в XX в. использовал слово «simulacrum» («подобие»), доказывая, что наши образы и знаки больше не отсылают к реальности. Симулякр — образ без оригинала, изображение чего-то, что не существует. Культура превратилась в набор симулякров, отсылающих только к другим симулякрам, но не к реалу.

Это ситуация попандопулы. Тройная. Его образы никуда не отсылают — его реальности ещё нет. Образы существующей реальности он не знает. Поскольку в ней не жил. И, наконец, теология — ещё один набор симулякров, образов не реальности, а гиперреальности. Основа гиперреальности — симуляция.

Второго человека на «Святой Руси» уровня Кирилла Туровского по части владения религиозными символами… Евфросиния Полоцкая? Остальные могут беседовать с Кириллом «на равных» о погоде, о пиве… пока Кирилл не «включит форсаж», не перейдёт на достигнутый им максимальный уровень образности (или абстрактности — кому как нравится).

Ни я сам, ни мой носитель никогда не владели «языком» Туровского «златоуста». Без этого, без хотя бы понимания — не использования, хотя бы значительной части — не всех, его образов… мычание ягнят. Моё. И ваше, коллеги. Мы в этих понятиях, в изложенном в подобных книгах, в словах и мыслях, которыми они (туземцы такого уровня) думают — как свиньи в апельсинах.

Не ново: на симпозиуме по не твоей области — сходно. Почти все слова по отдельности понятны. Почти все смыслы — нет.

Как у вас с тензорным исчислением, коллеги?

«Пектопах» — это что? — Это «ресторан» для человека, незнакомого с кириллицей.

Не, можно, конечно, разобраться. Почитав, подумав, попав к толковому учителю… Лет за…надцать в кое-каком монастыре. Пока же, не зная этих текстов хотя бы базово…

«Неделя цветоносная» — всем понятно? По какому поводу была, по какому стала? Что никаких цветов там не носили — знаете? А какими не-цветами заменяли оригинальные не-цветы на Руси?

Без понимания местных можно убить, можно дать им хлеба, но объяснить что-нибудь… Поговорите с китайцем на его языке о концепции. Хоть чего.

Проблема в том, что мне нужно не только заставить, но и убедить. Не покрикивать «шнель, шнель», постреливая по отстающим из шмайсера. Типа: кто не понял — сдох.

Как может маленький ребёнок, едва начавший ходить и издавать звуки, убедить вас в пользе триангуляции? Хоть чего? Авторитетны ли для вас умопостроения дебила, не способного связать пару слов?

В роли такого умственно отсталого выступает любое попандопуло перед любым здешним книжником.

«Содержание сочинений святого Кирилла обнаруживает совершенное его знание Священного Писания и сочинений многих отцов и учителей Церкви: Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Кирилла Александрийского, Евлогия Александрийского, Прокла, архиепископа Константинопольского, а также Симеона Метафраста, составителя житий святых и канонов».

Как у вас с Метафрастом, коллеги? Не знакомы? — Тогда постойте там, у параши. Пока серьёзные люди будут обсуждать серьёзные вопросы. И учтите: убить их можно, можно заставить выносить мусор или копать землю. «От забора и до обеда». А дальше? Гвозди микроскопом забивать не пробовали? — И дорого, и неудобно.

Столпничество Кирилла оказалось заразительным. Второй аналогичный персонаж близких десятилетий — Никита Переяславский в Залесье. Я про него уже… Но Никита — бандит, раскаявшийся коллектор в веригах, обрётший дар исцеления. Чудодейство, но не мудрость. Кирилл — лелеемое чадо богатых родителей. Он пошёл в монастырь стремясь к Богу, а не спасаясь от Диавола.

Нечастое сочетание письменного и ораторского дара. Цицерон с Платоном в одном флаконе. Смешение высокого мнения о себе и смирения, самоуничижения. И то, и другое — искренне. Его суждения о гордыни выказывают близкое знакомство с этим грехом. И стремление избавиться от него:

«За все же это, мой милый господин и благодетель, не прогневайся, не возненавидь меня, не от ума, а от неразумия все это написавшего, но, разодравши, брось это наземь. Мои ведь словеса, как паутина, сами распадаются, ибо не могут к пользе прилепиться, не имея влаги Святого Духа. И не как учитель, отечески и стройно, наставляю я тебя, но со всей своей простотой беседую с тобой только потому, что твоя любовь и мои отверзает уста. Ты же избери из написанного, что хочешь, что тебе будет лучше, обо всем ведь ведаешь благоразумно, милый мой господин…»

По авторитетности к началу 1180-х, когда написано цитируемое письмо, Кирилл — в первой тройке церковников «Святой Руси», его адресат, игумен Печерского монастыря Василий — в тридцатке, но — «милый мой господин и благодетель…».

Лет семь Кирилл сидел в башне, сочинял «слова» и «оратории». Он второй, после Илариона с его «Словом о законе и благодати», выдающийся сочинитель в жанре «торжественного славословия». Жанр нечастый, на Руси к 15 в. вывелся.

Проповеди произвели впечатление на общину в Турове и на тамошнего князя. В прошлом году (весной 1168 г.) клир и мир избрали Кирилла в епископы и отправили в Киев интронизироваться — получать дольку благодати божьей от высшего иерарха, Киевского митрополита Константина II. Не назначенный сверху, а всенародно избранный архиерей.

Константин вполне уловил и непоказное стремление к смирению гордыни, и мощное тщеславие, желание быть в центре внимания толпы. Восхищение окружающих, вызванное выдающимся знанием текстов, эмоциональной и логической, при том — собственной, оригинальной трактовкой, ораторскими навыками — пьянило новопоставленного епископа. Киев, после маленького захолустного Турова, привёл в восторг.

Митрополит дал возможность явить красноречие: 11 июля 1168 года в день празднования 200-летия преставления святой княгини Ольги Кирилл читал созданные им канон и стихиры в Софийском соборе в Киеве при золочёной раке равноапостольной княгини.

Это было… как малоизвестному ансамблю из Уфы собрать аншлаг на сцене «Дворца съездов». Его восхваляли, его приглашали, им восхищались. Не «стар», но — «суперстар».

Восхитительное чувство… Когда ты стоишь перед многочисленным собранием, перед толпой разных, каждый из себя что-то представляющих, людей. Занятых собой. Своими делами. Своими мыслями. Своими соседями. А ты заставляешь их стать чем-то… единым, однородным. Измениться. Одновременно. Однонаправленно. Так, как тебе нужно. Обратить на тебя внимание. Сфокусироваться на тебе. По большому счёту — таком же человеке, как и все. Но здесь и сейчас — самым важным, единственным. Смотреть на тебя, вслушиваться в твои слова. Затихая, прекращая свой обычный трёп, шарканье, кашлянье и шушуканье. «Овладеть залом». Удерживая их внимание, повести за собой. Видеть, как, в соответствии с твоими пассажами, твоими интонациями, их лица то хмурятся, то освещаются улыбками. Дать им, столь разным между собой и столь одинаковым по отношению к тебе, своё слово. Единое для всех. Чувство. Единое для всех. Вызвать эмоции. И повести их твоей дорогой. Дорогой сопереживания. Единого для всех. Управлять этим многоголовым, многоликим множеством. Видеть в их глазах их мысли. Отражение твоих. На губах их, шевелящихся незаметно для них — твои слова. Повторяющие и продолжающие твои речи. Ввергать их то в печаль, то в радость. В их печаль и в их радость. Вслед за твоими.

Совершать такое не имея ничего, кроме собственных умопостроений и интонаций. И, конечно, своего духа, свой энергетики, своего таланта… Дара Божьего.

Восхитительно. Завораживающе.

Хотелось ещё.

Сам Кирилл о себе смиренно говорил: «Я не жнец, а собираю колосья; я не художник в книжных делах», — сознавая, однако, высоту святительского служения, на которое поставил его Господь:

«Если бы говорил я от себя, вы делали бы хорошо, не приходя в храм. Но я возвещаю вам Слово Господа, читаю вам грамоту Христову… Я раздаю слова Божии, лучшие золота и дорогих каменьев, более сладкие, чем мед и сот, и вы лишаетесь их, не приходя в церковь… но вас, приходящих, хвалю и благословляю».

В РИ Константин тут же предоставил возможность повторить «бенефис»: начинался собор, митрополит поручил самому молодому из епископов выступить с обвинительной речью против Бешеного Феди.

«О времена! О нравы! Всё понимает сенат, всё видит консул, а этот человек ещё живёт и здравствует! Живёт? Да если бы только это! Нет, он является в сенат, становится участником государственных советов и при этом глазами своими намечает, назначает каждого из нас к закланию. А что же мы? Что делаем мы, опора государства?»

«Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды?…»

Цицерон против Катилины.

В Киеве — имя другое, текст христианский, собор вместо сената, язык русский… но — обвинительная речь высокого художественного уровня и эмоционального накала.

Разоблачения, обвинения и, в конце — проклятие. От себя лично и «от лица всей прогрессивной христианской общественности». Смертный приговор выглядел естественно, обоснованно, неизбежно. Что митрополит не замедлил исполнить. После чего позиция Смоленского епископа Мануила Кастрата в отношении Константина и, соответственно, «спора о посте», стала резко враждебной. Как бы Кастрат не относился к племяннику, но Федя ему — родная кровь.

Жиздор поддерживал Константина, Мануил пользовался авторитетом в Смоленске. Все княжичи, едва начав ходить, подходили к нему под благословение. К богословским и властным конфликтам добавилась личная вражда Смоленского епископа.

В моей АИ этого, «кровного» оттенка не было. Но и самого «кидалова», устроенного Константином по «спору о посте», было достаточно, чтобы взбесить Кастрата, одного из старейших и авторитетнейших архиереев «Святой Руси».

Константину не удалось добиться третьего «бенефиса» популярного епископа — по теме «поста». Кириллу хватило ума не связываться с идиотами. Возможно, в силу большей своей грамотности он понимал, что важна анафема Сотираховой ереси, попытки внести рациональность в православие, а не — чем кашу по средам заправлять. Кирилл занял нейтральную позицию:

— А давайте спросим Патриарший престол.

Отмазка — никакая. Есть решение Собора 1157 года. Вполне определённое. Так, только время потянуть.

И тут (и в РИ, и в АИ) в тончайшее плетение высокохудожественных словесных кружев, в изысканное сочетание книжной мудрости, эмоциональности и логичности, в богатейшую гамму ораторских приёмов с паузами, риторическими вопросами, повышением и понижением тона, в сладкий поток восторга поклонников… ворвался грубый и злобный Боголюбский. С мечами своих гридней. Будто огромный голодный зубастый волк в кучку маленьких беленьких ягняток.

Все воздушные замки представляемых будущих усилий и успехов на поприще «привнесения добра и света веры христовой в Русь многострадальную» — рухнули.

В РИ — после измены киевских бояр и указания «некрепкого места».

В АИ — когда я открыл Лядские ворота.

«Всё пропало!».

Остаётся только уповать. На Бога, на чудо. Все прежние планы, намерения, надежды — стали прахом. Глупым и стыдным.

Подобный кризис — «снос», «тотальный и всеобъемлющий бздынь» — пережил у меня на плече Антоний Черниговский. Но Антоний опытнее, «битие». Он уже давно чувствовал свой закат. А для относительно молодого, привыкшего купаться в любви окружающих Кирилла победа Боголюбского — удар поддых на взлёте в рассвете.

В РИ этот удар перевернул его жизнь. По возвращению из Киева Кирилл отказался от сана, снова ушёл в монастырь. Управление епархией, проповедничество — перестали быть ему милы. Он сосредоточился на «добром, разумном, вечном»: на литературной деятельности. Хотя превзойти свою «притчу о хромце и слепце» не смог.

Глава 571

В моей АИ, где «я — есть», возникла точка бифуркации. Не в истории человечества, а в истории конкретного человека. Освободив его от насильника, я навязал ему долг. «Нет греха страшнее неблагодарности». Заставил принять участие в коронации Боголюбского. Выбрать сторону. Переметнутся. По сути: предать своего князя.

Туровские князья сторонники волынских и противники юрьевичей. Нынче так.

Родоначальник этой ветви рюриковичей долго и злобно бил волынских вместе с Долгоруким. Потом, после смерти того, выгнал из Турова его сына Бориса.

Славословить другого сына Долгорукого — Андрея, присутствием своим поддержать венчание его на царство — измена? Или… тропинка к примирению между Туровым и Суздалем? Первый шаг по этой тропке.

«Западная коалиция»: Гродно, Туров, Волынь, Галич десятилетиями враждебна «Восточной» — Суздаль, Муром, Переяславль, а теперь, после смерти Ростика, измены Новгорода, «крысятничества» Жиздора, и «Срединной» — Смоленск, Полоцк, Рязань.

Развал «Западной коалиции» — условие пресечения усобицы на «Святой Руси». Совсем без войны не обойтись, но хорошо бы перетянуть на свою сторону «младших партнёров» Волынских. Кирилл, с его общерусским авторитетом книжного мудреца и «правильного» христианского пастыря, мог стать одним из факторов. Причиной, по которой сотню-другую Туровских и Пинских гридней не придётся убивать, тысячи мирных жителей не будут угнаны в полон из сожжённых деревень и городков.

Сильнейшее душевное потрясение от «отдраконивания», в котором я застал его, не дало ему сил и времени на глубокое, логическое, взвешенное осмысление возможных раскладов. Сработали типовые реакции: благодарность к спасителю, стремление к проповеди мира и смирения, предчувствие эйфории от выступления перед многочисленным собранием и восторга слушателей…

Кирилл пришёл в Десятинную. И «вострубил осанну». «Хромцу» из своей притчи, ворующего виноград из господского виноградника, который обязался охранять. Государю Всея Руси.

— Заковать, заткнуть, замотать. В сани и к нам на подворье.

«Поле боя», в смысле: подземелье, имитирующее древнюю Иерусалимскую мусорку, осталось за нами. Включая живого «хрипатого». Пока живого. К нему и относилась моя реплика.

Топор попал ему в голову вскользь. Содрана кожа с виска, пол-лица залито кровью, серьёзная контузия. Выживет? — Иншалла. Дорезать? — А надо ли? Человек, способный «отдраконить» «златоуста»… нечастое явление. У всех — табу, а архипастыри на Руси… разные. Некоторых придётся… «нагибать». «Архи-мастер нагибалова архи-иереев». В хозяйстве может пригодиться. Забираем и оказываем первую медицинскую. Дальше… по воле Божьей.

Охрим командовал упаковкой пленного и одновременно комментировал «бой на саркофагах»:

— Черниговские. Из Любеча. Охотники. Знали куда лезть — прибарахлились не худо. Вояки… так себе. Рубить могут, колоть или, там, слив с переходом — нет. Выпивши. Мы их всех… А вот монашек, которого они на гробах каменных… воет. Дорезать?

— Нет. Возьми у игумена ещё сани. Под монашка. И ещё одни — под барахло.

Охрим убежал, а я подошёл к саркофагам. Близко не подойти: всё залито кровью. Глубокие рубленные, колотые, резанные раны, «удар с проворотом»… из четырёх здоровых мужчин вытекает много. Быстро вытекает.

Посреди на глазах растущей чёрной лужи, вжавшись лицом в чёрный камень саркофага, лежит и негромко воет «золотоволоска». Посвечивая «золотыми волосами» и очень белой кожей обнажённого тела. То и другое густо заляпано, замарано кровью. Обидчики мертвы, но счастья это не принесло.

«Даже бессмертные боги не могут сделать бывшее — не бывшим».

Теперь тебе с этим жить.

Мелочь мелкая, детали внешности: цвет волос, оттенок кожи, возраст — сделали тебя привлекательным. В этом месте, в это время, для этих людей. Заставили приобрести опыт. Опыт ложной надежды на защиту учителя. Опыт насилия, унижения. Опыт боли.

«Всё, что нас не убивает — делает нас сильнее».

Ты стал сильнее? Воющий в тоске и страдании, в грязи, крови и темноте юноша, почти подросток. Главное: ты хочешь стать сильнее? В какой форме? В форме усиления смирения, покорности, подчинения? Ничего не делается помимо промысла божьего. Так восславь же Его! За посланное тебе испытание. И жажди следующего. Которое ты пройдёшь более подобающе, распевая псалмы, прощая и благословляя своих мучителей. Устремляясь в восторге души своей к престолу Всевышнего.

К вечному блаженству — с радостью и удовольствием.

Хотя, если акт происходит с удовольствием, то это уже не мучители, а партнёры. По садо-мазо…

Мда… если нравится — грех.

Если нет — богохульник.

Если пофиг — тупая овца.

Мораль? — Убейся поскорее. Что, для подобия божьего, тоже преступление.

«Ты — виноват. Уж тем, что…». — Что веруешь?

Охрана притащила воды, но страдалец упорно не желал вылезать из лужи крови, отпускать обнимаемый саркофаг. Парням пришлось его малость побить. Сами перемазались, окатили добытое из ведра, отчего бедняга снова завыл. Завернули в тряпки от местных монахов, утащили наверх.

Явившийся игумен оказался смелым человеком: начал мне выговаривать. Увы, нынче я не настроен выслушивать нравоучения:

— Ты, инок, своё неудовольство проглоти глубоко. И слушай. Ватажок разбойный, прикинувшийся воинами православными из войска князя Андрея Юрьевича…

— Да вы там все…! У-ё-о-о…

Дядя, ты — слушай. И не перебивай. Мне ведь не обязательно мечи в руки брать, я и кулаком не худо попадаю. А пресс у тебя слабоват.

— Итак. Разбойники, устрашив монасей твоих, прошли в здешнее святое место. Где и напали на святителя Туровского и служку его. И быть бы беде великой, но Господь, в неизлечимой мудрости своей, явил милость Божественную и привёл, в это время и в это место, меня, Воеводу Всеволжского по прозванию «Зверь Лютый». Продышался? Запомнил? Разбойников я побил, святителя Туровского спас, выживших забрал на лечение. За что ты, с братией, нынче же отстоишь молебен благодарственный. Обо мне и о процветании града моего Всеволжска.

Игумен, пребывая в полусогнутом состоянии, держался за живот, пыхтел и пытался от меня отодвинуться. Кучка монахов, стоявшая возле входа в пещеру, сунулась, было, на помощь «отцу духовному», но замерла, опасливо посматривая на покачивающиеся топоры в руках Сухана.

Какие-то неправильные пчёлы. Э…. виноват — монахи. «Блаженны павшие за правду. Ибо войдут они в царствие божие». А эти — не хотят. Входить в царствие. Кинулись бы выручать своего игумена — Сухан бы их тут и положил. И они сразу достигли бы цели своего земного существования. Мучиться-страдать долее не надо. А эти как-то… менжуются.

— В благодарность за спасение епископа, за доброй славы обители сей сохранение, за от разорения и расхищения разбойного избавление, ты, игумен, явишь мне благодарность. В размере тысячи гривен кунских. Серебром ли, златом ли, утварью ли церковной. Пришлю приказчика — он отберёт нужное.

Зачем мне денег? — Ну, вы спросили!

Жванецкий прав: «Деньги не приносят счастье, зато позволяют обставить несчастье с наибольшим комфортом».

Мне это «несчастье», которое у нас «Святая Русь» зовётся, ещё обставлять и обставлять. Хотя бы до «комфорта» минимального прожиточного уровня.

Игумен не мог говорить, а только сопел, но головой начал трясти интенсивно. Отрицательно.

Какие крепкие в вере и в имуществе своём люди подвизаются в святых обителях у нас на Руси!

— С… С-с-со… ох. Сотню.

Молодец! Сразу видно умного человека.

Вчера, когда здесь была власть Жиздора, игумен на такое предложение просто позвал бы стражу. Чтобы уняли дурака наглого. Через пару дней — позовёт суздальских. Для того же. А вот сегодня, пока власти нет, пока бойцы ещё не отошли от рубки, пока в городе идёт законный, «по праву победителя», грабёж… Можно нарваться на «с необратимыми последствиями».

— Я не торгуюсь. Ибо не умею. Но твёрдость твоя в заботе о процветании вверенной обители внушает уважение. Поэтому обещаю тебе поток богатых вкладов. Множество. Богатейших. Кои не только восполнят убыль в закромах твоих, но и переполнят оные.

Игумен, наконец, выпрямился и смотрел хоть и опасливо, но вполне твёрдо. Я доверительно толкнул свежий инсайд в качестве обоснования:

— Нынче вечером сюда (я обвёл подземелье рукой) явится Государь и Великий Князь Всея Руси Андрей Юрьевич, прозываемый Боголюбским, с братией — князьями русскими, с епископами и боярами. Дабы поклониться праху предшественника своего, князя Ростислава Смоленского.

Поток новых слов и грядущих событий вызвал крайнее удивление монаха, требовал времени на восприятие. Времени у меня не было. Совсем. Поэтому императивно-конспективно:

— Прибрать, осветить, вычистить. Чтоб ни пятнышка. На лестнице — светильники. Наверху в зале — до блеска. Братию — в парадку. Посторонних, приблудных, ненадёжных — вон. Прохлопаешь — хрип перерву.

Факеншит! Тормозит. Просто словами — эффект не гарантируется. Тогда — развёрнуто, с иллюстрациями. Подтянул за наперсный крест поближе к лицу и, мило улыбаясь, поведал:

— Я хрипы хорошо рвать умею. Зубами. Вот этими. (Клац-клац челюстями перед носом игумена произвело впечатление). Был как-то случай. Пришлось своего князь-волка этому занятию учить.

Дошло? Тогда — медленно, по губам читай.

— Князь-волк. У меня. Выучился. Хрипы рвать. Понял?

Понял. Ну и славно, побежали дальше.

Видик у нас… Все в кровище. «Убил. И съел». Людо-резы и крово-хлёбы. С майна, с упокойников снятого, просто капает. Ободрали мертвяков. А как же без этого? Я ж ну очень хозяйственный!

Только я на Сивку влез, только выехали из монастыря — опять бардак. Нет, ничего особо нового, бардак здесь и сейчас — повсеместно. Кто-то кого-то или что-то куда-то тащит. И не то, чтобы город отдан на разграбление, но людям-то ничего давать не надо, они и сами возьмут. Поскольку уверены в своём праве, исконно-посконном. «Это ж все знают!»

Проблема в том, что я знаю пленника, которого ведут на верёвке какие-то крепкие ребята на хороших конях и в высоких колпаках-шлемах.

— Саням стоять. Бойцам к бою. Стрелы наложить. Палаши в ножнах. Пока.

Толкаю коня, выскакиваю поперёк дороги.

— Мир вам, добрые люди. Хороший день, не правда ли? Все ли здоровы? Может, у кого зубы болят? У меня есть прекрасный зубо-рвач и мордо-прав.

— Мит?! (Чего?!)

«Как много в этом слове…». Это не тюркское «Не?» Не ошибся — берендеи.

— Менни, уважаемый, менни (того). Что за беднягу вы тащите на аркане?

— Э… а тебе какое дело?

— Твоя матушка зачала тебя спьяну, а рожая недоноска, опросталась в выгребную яму? Это там, среди навозных червей, ты обучался вежливости?

— Мит-та?!!!

— Менни, уважаемый, менни. А разговаривать тебя учили ослы и коровы. Виноват, судя по словарному запасу — одни ослы.

Большой могучий воин, предводитель группы из пяти конных особей. Богатырь. Богатый доспех, изукрашенная узда, отличный конь. Но… проблемы с пониманием, коммуникативно-когнитивные нарушения средней степени. Т. е. не вызывают дезадаптации в повседневной жизни, но препятствуют сложным формам интеллектуальной активности. Отчего привычен доказывать свой статус высокорангового самца силовым путём.

И тут — облом. Государство, итить его демократизировать. «Правовое поле», факом его шит. «Поле, русское поле…». Кто ж тебя так? Усеял костями…

Я уже рассказывал о трёх уровнях эскалации. Тебе слово — и ты слово, тебе кулаком — и ты в морду, на тебя саблей — и ты топором. Принцип соразмерности. Такое — между равными. Беда аристократов в том, что они мало времени проводят среди равных. Перед высшими — кланяются, низших — гнобят. Кто этому конкретному чудаку равен? — Десяток степных ханов? С которыми он хорошо, если часов сорок в год общался. Отвечать «соразмерно» навыка нет. А по «Закону Русскому» просто меч вытащить попугать — вира в две коровы.

«Вира» — в мирное время. В походе… Боголюбский обещал головы рубить. Кому-то охота проверять твёрдость его слова?

Особь хватается за саблю. Как ему привычно. И останавливается. Недостаток словаря не означает недостатка боевого опыта. Разворот к сабле, беглый автоматический взгляд опытного воина, оценивающего общую обстановку перед схваткой, а не только противника, показал, что мы здесь не одни.

Их пять — нас девять. Виноват, десять — ещё и Пантелеймон вприпрыжку из монастыря бежит. Хана вам, ребята. Если и главный «взятель» Лядских ворот на поле — надежд у вас нет.

Мои мечники уже перекинули щиты со спины на руку, а лучники вытянули луки из тулов и наложили стрела. Луки не подняты, клинки не вынуты.

«Поднявший меч — от меча и погибнет».

Ну? Кто первый?

Вокруг полно народа, монахи из монастырских ворот смотрят, слуги бежали да замерли, гридни разные оглянулись посмотреть… правду не спрячешь. Так кто первый? Чей клинок первым блеснёт — на того и вина ляжет.

— Уйди с дороги.

— Ты спешишь? Как твоё имя, торопливый ты наш?

— Хгрш… Я — Бастий! Князь победоносных берендеев! Слышал?

Во как! И правда, здоровый мужичина. Такой — может. Сделать князю Михалко тут ста.

— Слышал. Предатель. Изменник. Походная продажная… Иуда.

Мимо. Берендеи — язычники. Имена «Каин», «Иуда» не вызывают у них столь ярких образов, как у христиан.

Поздно. Мгновение упущено. Он уже контролирует себя. Момент срабатывания автоматических реакций прошёл, мозги заработали. Ванька-лысый — провокатор-неудачник? — Увы…

Провокация не провоцируется — переходим к дипломатии.

— А я — Иван, Воевода Всеволжский. Слышал?

Ненавидящий, но уже не взбешённый, а цепкий, ощупывающий, оценивающий взгляд.

— Ну.

— Не нукай. С клячами одними привык разговаривать? Это — мой человек.

— Это торк!

— Это мой человек торк.

— Это дикий торк! Я взял его на татьбе! Он пытался увести коней из княжеской конюшни! Присвоить! Мою долю! Он убил моих людей! Много!

— Этот человек — инал Чарджи, мой воин. Он первым взошёл на стены этого города, града Владимирова. Он первым поднял здесь знамя. Моё знамя.

Откуда знаю? — Гридни владимирские у Десятинной говорили, хвалили ребят, которые помогли им ворота в детинец открыть. А уж моего «чёрта на тарелке» ни с чьим стягом не перепутаешь.

— По закону войны здесь всё принадлежит мне. Здесь нет ничего твоего, Бастий. Всё, что ты берёшь здесь — ты берёшь только по милости победителя. Меня.

— Нет! Не было никакого знамени! Я не видел!

— Суслика в степи не видно, а он там есть. Если сильно зажмурить глаза, можно и солнца не увидать. Твоя слепота, Бастий — твоя забота.

Ну! Давай же «князь вероломных берендеев»! Вытащи саблю, и оба моих лучника вгонят стрелы тебе в грудь. Угол обстрела несколько неудобен, могут и меня… Но вряд ли: мои стрелки — не «вильгельмы тели», яблоко с головы сына не собьют. Исключительно потому, что у них сыновей подходящего возраста нет, не вырастили ещё. А так-то… попадают не хуже.

— Об чём спор? Холопа не поделили?

К нам подъезжает группа верховых. Впереди молодой парень лет двадцати в красном плаще.

Корзно на «Святой Руси» носят только князья. Как в Древнем Китае жёлтое — только император. Стабильность дресс-кода обеспечивается угрозой смертной казни.

Следом подскакивает ещё один обкорзнённый, младше, лет 15–16.

* * *

Старшего — не знаю. Наверное… «торцеватый», старший сын Ростислава Торца, старшего сына Долгорукого. Мстислав, прозванный летописцами Безоким.

В РИ через восемь лет, в 1177 году, Всеволод Большое Гнездо, «зачищая территорию», выжжет ему глаза. Или — нет. Эпизод настолько «тёмный», многослойный… Один из ряда, в которых Гнездо проявит своеобразное сочетание успешных военных предприятий с изощрённой дипломатией и интригами. Летописи говорят разное, но вывод один: Гнездо в выигрыше. Будет время — надо посидеть-подумать. Букет ярких проявлений личных свойств нескольких персонажей из нынешней «золотой нашлёпки».

Младшего — знаю. Помню его портрет из Третьяковки в виде Димитрия Солунского, видел мальчишкой семь лет назад в Пердуновке. То самое Большое Гнездо. Хотя он про это ещё не знает. Это его потомки создадут Русь. Владимирскую, Московскую, Великую. Больше четырёх столетий «русский царь», «белый царь», «Великий Князь и Государь Всея Руси» — про его Y-хромосому.

«Откуда есть пошла Земля Русская»? — Вон оттуда. Чем он об седло бьётся, подскакивая на рыси.

Сейчас оба — ослеплятель и ослепляемый — не только дядя (младший) и племянник (старший), но и большие друзья. Оба — изменники, участники «похода 11». Оба — члены «вышгородской шестёрки».

Семь лет назад Боголюбский выслал вдову отца, гречанку, сестру императора, с детьми в Византию. Туда же отправил и племянников — детей своего давнего недруга, умершего лет за десять до этого, старшего брата Ростислава (Торца). Потом Ростик Смоленский умер и изгнанники вернулись на Русь.

Почему в этот момент? Логично было бы дождаться смерти «изгоняльщика» — Боголюбского. Или, хотя бы, большой войны с ним. Летописи молчат. Молчат и историки: нет связи между возвращением княжичей и смертью Ростика? Чисто совпадение?

В Залесье «возвращенцы» не поехали, остались у Жиздора.

Они — ножи, направленные в спину Боголюбскому. Близкие кровные родственники могут «предъявить права»: потребовать доли в Суздальской земле. Например, согласно «завещанию Долгорукого». Их сестра — княгиня Рязанская. Её муж Глеб (Калауз) всегда готов сделать гадость князю Андрею.

Жиздор мог, в подходящий момент, поддержать их «претензии». Нет, речь не шла о захвате Залесской Руси — только о «восстановлении справедливости», о возвращении «отеческих задниц», «заботе о сиротках бедных». По завещанию, по закону, «по старине»… Дать каждому. Установить равенство. Разорвать на куски поднимающееся княжество.

В РИ так и получилось. После убийства Боголюбского все четверо получили по городу, рязанцы спалили Москву, ограбили Владимир, украли святыни… Три года междоусобной войны. После которой остался один Всеволод. Кровавый маразм законности и равенства «по-святорусски» — снова отступил.

Дядья и племянники росли вместе. В Кидекшах под Суздалем, в Царьграде. Вместе оказались в Вышгороде. Попрыгунчик был заинтересован в этих людей. Во всяком случае, то, что Всеволод спит крепко — он узнал. И, свергая его со стола Киевского князя, захватил в опочивальне. Там же, в Киеве или конкретно в опочивальне — не знаю, схватили и Безокого.

Михалко, проявивший воинскую доблесть в походе на половцев сразу после вокняжения Жиздора, был поставлен князем в Торческ на Рось. Но частенько навещал родственников. Там же обретался и Мстислав Храбрый. А Попрыгунчик обеспечивал охоты, забавы и общение. В развесёлой молодёжной компании.

Шесть молодых князей неплохо ладили. Это позволяло Попрыгунчику «ковать ковы».

В Вышгороде, между пирами и охотами, формировалась команда, не только из самих князей, но и их окружения. Она позволяла придумывать, планировать и выполнять… нестандартные операции.

Жиздор поддержал измену Новгорода, послал туда сына. Что превратило его во врага смоленских. Но уже есть средства, контакты, связи, позволяющие… урезонить сюзерена.

Михалко сохранил верность присяге — его пришлось несколько… «ста».

Ещё: убийство Боголюбского, его брата Глеба (Перепёлки), его сына Глеба — «чистого мальчика» — во Владимире, и, кажется, собственного старшего брата Святослава (Ропака) в Волоке Ламском.

У Ропака с младшими братьями «конфликт интересов»: он хочет вернуться в Новгород. Поэтому дружествен Боголюбскому. Младшим это не нужно, их интересы здесь, на Юге.

Следующие десятилетия они будут резаться между собой, рвать Русь на части. В смысле: совершать героические подвиги. Но пока, в первый день во взятом Киеве, в «Вышгородской шестёрке» — любовь и согласие.

* * *

— Господам князьям — мой поклон. Человек на аркане — не холоп, а славный воин. Он первым взошёл на стену града Владимирова, открыл Владимирскому да Суздальскому полкам Софийские ворота.

— Он конокрад!

— Тогда пойдём к князю Андрею. Пускай он рассудит.

Бывают «предложения, от которых невозможно отказаться». А бывают «предложения, с которыми невозможно согласиться». Второе — наш случай.

Андрей очень не любит изменников. Человек, обманом заманивший и пленивший своего прямого командира, передавший его противнику за деньги… Если у Боголюбского будет хоть какое-то сомнение в словах берендея — выспится по полной.

— Бастий, ты утомил. Город принадлежит тому, чьё знамя первым поднялось над детинцем. Первым было моё. Так вот, я лишаю берендеев доли в добыче. На твоём коне тавро волынских князей. Слезай. Ты украл этого коня.

Прямое обвинение. Конокрадство и поджог — самые тяжёлые преступления на «Святой Руси». Наказание — «поток и разграбление». По сути: объявить вне закона.

Обвинение публично оглашено. Теперь или идём в суд, или отдай, или любой встречный имеет право тебя зарезать.

Уточню: «имеет право», а не — «может». Завалить такого «кабана на коне»… сможет очень не каждый.

Берендей снова тянется к сабле. И снова, пожмакав эфес, замечает окружающее. Вокруг уже толпа. С княжичами подъехали гридни их охраны. Подходят ещё люди: наша ссора привлекла внимание.

— Так что, князь недоносных берендеев, пойдём к Боголюбскому на суд?

— Хгрх…! Забирай!

Швыряет мне в лицо конец аркана. Толкает коня. Но я, подхватив верёвку, не сдвигаюсь с места.

— Стоять. Коня.

— Накось! Выкуси!

И это князь?! Хоть бы и берендеев. И правда: искусству беседы обучался в сортире.

— На Руси говорят: дай ему палец, а он всю руку откусит. Это про меня. Я-то выкушу. Да только куда ты годен будешь? Без рук, без ног… а головы и сразу не было. Слезай.

В толпе зрителей уже раздаётся насмешливое перешёптывание. Берендеев не любят, наблюдать как глава одного из сильнейших их кланов сносит унижение — радостно. Для степняка отдать коня… лучше бы жену забрал.

Злобно бормоча, не поднимая глаз, Бастий слезает с коня, растерянно оглядывается — «А дальше что делать? Пешком идти?» Подходит к одному из своих нукеров, тычет кулаком в бок тоже растерявшемуся парню. Тот пытается слезть, но не может: Бастий стоит вплотную, слезают и залезают на коня с одной стороны. Свалиться на голову господину…?

Бастий не может говорить от ярости. Только рычит, дёргает коня за узду. Здоровый мужик: так дёрнул, что и конь со всадником валятся на снег.

Какая концентрация злобы! Если бы он ею доился — цены не было, в снаряды заряжал бы. А так… Явный враг. «Врагов себе надо выбирать самому». Выбрал. Теперь надо побыстрее зарезать. При первой же возможности. Пока он меня не успел.

С чего я так на него взъелся? — Да не нравится он мне! Под негативные эмоции найду и логические обоснования. А к каким интересным последствиям может привести скорая смерть… Не моя, конечно.

В голове быстренько прокручиваются кое-какие расчёты и предположения. Как подвести «приговорённого» к нужной ситуации, какую ситуацию построить, как будут вести себя другие персонажи до, во время и после «того», круг этих персон — на кого смотреть-то…

Сразу скажу: «расчёты и предположения» оказались не нужны. Попрыгунчик сам «сыграл меня», сам, используя Бастия, подстроил ситуацию, из которой я не мог выбраться без «потери лица» или жизни. Они ошиблись только в одном: в моей готовности «выйти из плоскости», в использовании возможностей, им неизвестных. Их информационная ограниченность стоила Бастию жизни, а Попрыгунчика заставила серьёзно отнестись к моему последующему предложению.

Вокруг уже в голос хохочут зеваки. Пересмеиваются гридни подъехавших княжичей, ухмыляется Безокий. А вот Гнездо… замер. Чего-то сильно испугался. Загляделся. На что-то за моей спиной. Не отрывая взгляда, манит одного из своих людей, подтягивает его за шиворот. Под которым я вижу полоску ошейника. Что-то шёпотом говорит ему на ухо. Тот кивает, прикладывая правую руку к груди.

Обычный на Востоке жест: «Слушаю и повинуюсь». Этикет в слуг вбивается до автоматизма, до «как дышать». Кто не усвоил, не исполняет этих ритуальных движений даже не думая, не замечая их… На галерах «всегда есть место подвигу». Или — в каменоломнях.

Слуга оборачивается посмотреть на указанное господином. И я тоже поворачиваюсь. Тоже — посмотреть.

Сзади, чуть в стороне, стоят трое монастырских саней. Трофейное барахло на задних, упакованный «хрипатый» без сознания на передних. И торчащая голова «золотоволоски» на средних.

Забавно. Похоже, именно он и привлёк внимание.

Князь Всеволод рыжих не видал?

Всеволод что-то втолковывает своему слуге. Тот кивает и дёргает здоровенный кинжал на поясе. Такое… рефлекторно-этикетное движение. Наглядное подтверждение готовности исполнить приказ господина — зарезать кого-нибудь вот этой сталью.

Интересно. Что может быть общего между тем беднягой и младшим братом Боголюбского? Настолько важного, что рыжего приказали убить. Гнездо собирает разноцветные скальпы? Или у юного князя «тихие игры» с туровским епископом? А «золотоволоска» в моих руках может чего-то лишнее рассказать?

Подтягиваю за плечо Охрима:

— Не поворачивайся. Потом посмотришь. Возле младшего княжича морда половецкая. Запомни.

Охрим крутит головой в одну сторону, будто обозревает окрестности, в другую. Вполголоса поправляет меня:

— Не половецкая — торкская. Запомнил.

Безокий направляется ко мне, но Гнездо что-то говорит и они, едва кивнув, ускакивают. А передо мной гридни помогают битому, ободранному, в каком-то грязном рваном тряпье с чужого плеча, Чарджи взобраться на коня.

Чтобы торку нужна была помощь сесть в седло… только если мёртвый. Эти ребята, даже в полной отключке, не имея сил и ресницы разлепить, ухитряются оказаться на спине коня и уехать.

— Где твои люди, Чарджи?

Молчит. Неловко пытается взять поводья разбитыми, в чёрных корочках подсохших свежих ссадин, опухшими руками.

— Убиты.

М-мать! Факеншит уелбантуренный!

Кто?! Порву…!

Спокойно, Ваня. Держи вежливое, умное лицо. На тебя люди смотрят.

— Расскажи.

Он морщится, кривится, старается не смотреть мне в глаза, говорить в сторону.

Группа успешно поднялась на стену. Атаковать башню с воротами не рискнули — противников много. Дождались подхода Искандера. Когда волынцы кинулись отбивать лезущих на стену, рубящих ворота боголюбовских — ударила в спину. Мои открыли ворота с внутренней стороны, подняли знамя на стене. Тут набежала новая толпа волынцев. Рубка была жестокая, прямо в воротах. Дважды волынцы выталкивали владимирских за ворота, но закрыть и заложить створки не успевали.

Так вот почему воротины такие погрызенные с обеих сторон!

Волынцы в какой-то момент отбили башню, срубили знамя, но суздальские уже были внутри и оказавшихся в башне вырезали.

Чарджи заслужил личную похвалу от Искандера. В совершенно восторженной форме:

— Всё, что найдёшь — твоё!

Оставил убитых и тяжелораненых под присмотром одного бойца, с двумя другими пошёл искать: «что здесь моё?». В грабеже, как и в преферансе, «свои взятки надо брать сразу». Благодарность главнокомандующего… продукт скоропортящийся, срок реализации ограничен.

Куда прежде всего пойдёт степняк в условиях «свободы выбора»? — Ага. Вы ещё скажите — в церковь.

Конечно, на конюшню. Тем более, что ещё со времён Изи Блескучего коньки княжеских гридней отмечаются даже и летописцами.

К этому времени ростовцы пробили детинец насквозь и открыли Вышгородские ворота. Через которые вошли вопившие и шумевшие с той стороны под стенами отряды, Вышгородская и Дорогобужская дружины. И — «Бастиева чадь».

Тут «братец» Ярослав понял, что уже пора. Сложил оружие, следом начали бросать мечи и волынцы. Бой кончился, берендеи тоже полезли в конюшни. Где и столкнулись с Чарджи. В темноте не разобрали кто есть кто. Или не захотели разбираться.

— Мы — не посрамили! Десяток положили! Я сам, вот этой рукой, четверых!

И зашёлся в кашле.

Крови на губах нет. Лёгкие целы, но рёбра у него… руки в ссадинах, опухли… хорошо бы мочу посмотреть…

Бойцов убили, Чарджи сшибли с чердака, и принялись бить. До потери сознания. Когда пришёл в себя, понял, что убили и оставленных им раненных: оценив в «конюшенной стычке» качество оружия и доспехов, Бастий велел целенаправленно искать похожее.

Мда… Соображает быстро. Насчёт «забрать чужое». А раненные и не скрывались — все ж вокруг свои!

Глава 572

Предчувствия меня не обманули — сволочь. Стычку в конюшне можно, хоть и в натяг, отнести на темноту, горячку боя. Но убийство раненных… Прямое воинское преступление.

Измена. Естественная в эйфории безнаказанности, взращенной предыдущими эпизодами аналогичного свойства.

«У нас всё получится!».

До сих пор же получалось! Изменять с прибылью.

По-умному Бастию следовало бы прирезать и Чарджи. Но он сообразил, что перед ним «инал из рода великих ябгу». За такого можно получить много денег. Или от торков, которые должны выкупить знатного сородича. Или от иных… любителей. Отношения между торками и берендеями — враждебные, приспособить инала на роль «для их наслаждений», кинуть молодёжи «как собакам зайца», довести болью до визга, до «утраты лица»… ценители хорошо заплатят.

Самоуверенность успешного предателя сыграла с Бастием злую шутку: он мог вывести пленника позднее, вывезти замотанным, но ему ли, победителю и пленителю князя Михалко, лучшему другу и сподвижнику смоленских князей, одному из «отцов» нынешней победы… прятать свою добычу?

Иная, но тоже — самоуверенность привела и Чарджи на аркан: мы же победили! Мы же герои! Главный же сказал: «Всё, что найдёшь — твоё!».

Победителей хорошо резать после победы. Героев бьют на отходе.

Бастий — убийца. Но ничего с ним сделать нельзя: его люди не дадут показаний против него. «Круговая порука», «родовая честь», «наши — всегда правы».

Можно провести досмотр берендеев. Мда… нельзя. «Вассал моего вассал — не мой вассал». Но если очень хочется, то можно. Можно взять в оборот тех, у кого будут найдены вещи моих погибших бойцов. Снова: нельзя, но если… И получить очевидную отмазку:

— Трофеи. Сняли с трупов. Их волынцы зарезали, а мы только прибрали.

Можно прижать таких… трофейщиков, посадить в поруб, погонять круглосуточных допросов, поймать на нестыковках, придавить морально и физически, «разломать» личности, сменить им «систему ценностей»…

Короче: поиграть в правосудие. Потратив время. Потеряв, вероятно, «шапку», «Святую Русь», голову…

«День — год кормит». Или — государство рушит.

Заменяем право-судие на само-судие? А что, есть варианты?

— Хреново. Недоказуемо.

— Я могу присягнуть!

— Ага. И поносить раскалённое железо в руках. А присягнуть и Бастий сможет. На тему: ты всё врёшь.

Акиму Рябине довелось однажды «доказывать правду» на раскалённом железе по моим делам. Потом пришлось Елненского посадника с посадницей убивать, управителя вотчины в сортире топить… Мне было стыдно. Повторять? — Не хочу.

Ожидать от предателя, изменника Бастия правдивого ответа… наивно. Посторонних свидетелей найти… вряд ли.

Чарджи мрачно смотрел перед собой, на гриву коня. Так, не поднимая глаз, вдруг спросил:

— А ты, ты мне веришь?

Я аж удивился:

— Конечно. Ты дурак, но не лжец.

— Почему дурак?

— Потому что занялся хабаром.

— Так что ж?! Надо было им всё отдать?!

— «Отданное» можно вернуть. А вот ребят… Ладно. Бывшее — не бывшим не сделать, а вот грядущее надо почистить. К Боголюбскому.

И мы поехали к Западному дворцу.

Какой прогресс, коллеги?! Какие там судьбы человечества?! Захват власти, изменение истории, коронация, царизм, производственные силы с таковыми же отношениями… Да пошли вы! У меня людей убили! Остальное, Русь с человечеством и прогрессом — потом.

Стража пускать не хотела: уж больно мы… окровавлённые. С головы до ног. Как мальчики в чьих-то там глазах в российской литературе. Но когда Пантелеймон в досаде завопил:

— А как я вам крестом горящим со стен махал — радовались! Зверичи ворота открыли! А как сами — заперто! Тьфу на вас!

Тут гридни устыдились и Пантелея пропустили. И меня с ним.

Полное крыльцо народу, живая очередь. Сильно живая: все жужжат, толкаются, кто-то входит, кто-то выходит. Смольный?

«Кто мчит с приказом,

кто в куче спорящих,

кто щелкал

затвором

на левом колене».

Не, затворы не изобрели ещё. Щёлкают здесь, преимущественно, клювами. Похоже, скорее, на Махно в Екатеринославле:

«Батько сидел… за буфетной стойкой с искусственными пальмами — с нее смахнули только на пол всякую стеклянную ерунду — и писал приказы…

Батько отдавал приказы только тем, кто их требовал. Устрашающе шевеля челюстями, он делал вид, что распоряжается. На самом деле в голове его была невообразимая путаница… В этом чертовом городе негде было развернуться, всюду теснота, враг — сверху, сбоку, сзади… Таращась на карту, батько не видел ни этих улиц, ни этих домов… Недаром он всегда называл города вредной вещью, всем заразам — заразой».

Буфетной стойки — нет. Пальм — искусственных или естественных — нет. Карт, кстати, тоже нет. Стеклянное — не ерунда. А в остальном…

Боголюбский относился к бою в городе по-махновски. Не видел, не понимал. Хотя сам — город, свой Владимир — строил. Другие городки по его приказу ставились. Понимал их необходимость, пользу. Но воевать их…

В городе продолжаются бои, держатся ещё киевляне в «Золотых воротах», в монастыре над Днепровской кручей засели ляшские наёмники. Послали, было, парламентёров из наших «ляхов и чахов» — их зарубили. Оказывается, между командирами отрядов давняя, столетняя уже, родовая вендетта.

Эти остатки обороняющихся — забота отрядов, которым они достались в выделенных зонах грабежа, не сильно актуально. Важнее свары меж своими.

К Боголюбскому бежит вереница жалобщиков. Понятно, что ограбляемые киевляне петиций не пишут. «Вор у вора дубинку украл»: ухорезы и горлохваты бегут к «пахану» с доносами друг на друга. Вбегают разгорячённые, с разбитыми лицами. Некоторые — в повязках. Многие уже с хмельным запахом. Орут, хватаются за железяки на поясах, матерятся, таскают друг друга «за пельки».

Православное воинство в фазе делёжки добычи выглядит очень… экспрессивно. Как выглядят другие — не знаю, не видал ещё.

Какой-то чудак с высоко выбритыми висками и затылком, цапнул меня за грудки и вопит:

— Вот они! Серые! Бл…! Гадины зверячьи…!

Дальше я не расслышал, потому что чудак перестал. Связно выражаться. Рывок правой за его кисть, левой ладонью — в локоть. Развернуть спиной. Его правая ладонь — на его затылок, моя левая под его локоть до шеи. И рывок вверх.

Вообще-то, классика совейской милиции. Вылезло откуда-то из «комсомольской юности».

Здесь ещё не изучено. Как много ещё разного и полезного мне предстоит спрогресснуть в нашем святорусском отечестве!

Чудак ненормативно выл те три шага, которые я разгонял его перед лестницей с гульбища. Потом он орал уже не один, а с хором — с группой посетителей, встретившейся ему по нисходящей. Крутые здесь спуски. Как с голубятни. А вот у меня во дворце…

Возникший откуда-то, чуть ли не из стены, Асадук подёргал саблю, тяжко вздохнул и молча мотнул головой. Типа: заходи.

Захожу. Зала, темно, многолюдно, «ж-ж-ж» чуть потише, чем на лестнице, ниже болевого порога. В конце залы на лавке — Андрей, перед ним Салман с Николаем — в полусогнутом и трое бояр с попом — в слюнях брызгами.

— Извините… разрешите… позвольте… заранее благодарен… это не вы потеряли талон на повидло?… ваш поезд отходит с третьего пути… не знаете насчёт поезда? — вернусь — расскажу… ой, прямо на мозоль? — какой я неловкий!… бог простит… у вас ус отклеился… где ж ты так штаны порвал? все колокольцы наружу… это вашего коня на живодёрню повели?… Жора! брат! извини, обознался…

Я уже говорил, что умею проходить сквозь толпу? — Здесь есть особенности: много торчащих железяк в ножнах и шпор на пятках.

Андрей замучено поднимает глаза, машет мне рукой.

— Вот. Твои чужое взяли. Обнесли церквушку, которая витебским отдана.

Факеншит.

Николай пытается мне что-то объяснить, Салман виновато лупает глазами. Он за старшего оставался — с него и спрос.

Мои чужое взяли? — Нехорошо. Собственность — священна. Особенно, в условиях всеобщего вооружённого грабежа. Давайте посмотрим на это… глобально. В мировом, так сказать, плане, разрезе и вырезе.

— Государь. Верно ли говорят, что город принадлежит тому, чьё знамя первым поднято над детинцем?

Андрей не сразу переключается с конкретики ссоры на столь абстрактную тему. Потом как-то светлеет, выпрямляется, мимолётом морщится от боли в спине. Идиоты! Стул со спинкой Государю Всея… найти не додумались.

— Верно.

— Моё знамя было над Софийскими первым.

Сбоку кто-то, вереща, аж захлёбываясь, возражает:

— Лжа! Обман! Его сразу срубили! Другое ставить пришлося! С трудами великими, с боями жестоким…!

Поворачиваюсь к вопящему:

— Ты — сказал. Сперва — моё. Его — срубили. После того как подняли.

«Вопиятель» захлёбывается слюнями, а Андрей, неожиданно фривольно улыбаясь, задаёт ожидаемый вопрос:

— Твоё — первое. И что же из этого следует?

— Что город мой.

Фраза задела не только кору головного мозга всех присутствующих, но и саму древесину.

Ап-ап… а мы?

Слышен скрип. Наверное — мозгов. И скрежет. Наверное — зубов.

Продолжая улыбаться, чуть напряжённее, Андрей уточняет:

— И что из этого следует? Уж не выгонишь ли ты меня из твоего города?

— Как можно, государь. Гость в дом — бог в дом. А уж такой, как ты…

Уставной кивок, правая рука — к сердцу.

Спокойно, Андрейша, не напрягайся. Я хоть и псих, но не дурак: вырвать награбленное у русских князей… отбирать овцу у стаи голодных волков безопаснее. Но в Вышгороде, при дележе «шкуры неубитого медведя», вы этот аспект прохлопали. Все были уверены, что первым в детинец войдёт Боголюбский. В смысле: Искандер. Что, впрочем, одно и тоже.

Меня там не было, а позднее перераспределение «ролей», направлений штурма хоть и было произведено, но не сопровождалось перераспределением добычи. Да и вообще: я со своей парой сотен бойцов… величина незаметная. Взять детинец? — Да бросьте, хорошо если этот мальчик в общей толпе хоть в какие-нибудь ворота влезет.

Недооценили. Вот и повод чуть прижать победителей. Чуть-чуть. Чтобы причина говорить со мной уважительно — уже была, а резаться — ещё нет.

А хорошо, однако, работать двойкой. По сути, детинец взяли гридни Искандера. Но ему заявлять права больше уговорённого нельзя — он сын Боголюбского. Боголюбскому отбирать добычу у сподвижников — не по чести. Такое подобно «крысятничеству» Жиздора в походе на половцев. А Ванька-лысый — внесистемный. Ляхи, чахи, угры, литва… и хрен с бугра. Набродь, наймиты… Дикие люди — что взять? Только обычаем и удерживаем.

Продолжаю в голос, уже не только князю, а чтобы все слышали:

— Я также дозволяю всем воинам православным брать добычу так, как было уговорено князьями русскими на совете в Вышгороде. Однако же, полагаю, что справедливо будет и мне взять десятину от всякой прибыли, на гражанах взятой. Ещё: всякое спорное имение должно быть отдано хозяину. Мне.

Боголюбский аж расцвёл. Всё, ссорам, разборкам с его участием — конец. Как кто-то что-то не поделил — оба дураки, Ванька заберёт. «Споры хозяйствующих субъектов» вокруг награбленного, конечно, будут. Но без выхода на его уровень.

Снова включается «вопиятель»:

— Да какой ты хозяин?! Тебя тута и не было!

— Кабы меня не было, так и тебя тута… тоже. Если бы я не взял Лядские, не положил половину Киевского городового у Софии, если бы мои люди здесь, в Софийских, боголюбовских изнутри не встретили, то ты бы, боярин, нынче во рву воронов кормил. Глазами своими выпученными.

Как-то… и правда. Я ж, вроде, не так сильно, чтобы особенно… Нет, подземный ход — чисто «рояль». Моё личное ноу-хау. А дальше-то… пошёл, увидел, подумал… Ничего такого сверх… Что группу Чарджи, например, надо было заслать к Софийским ещё до набата — это ж каждому ёжику понятно. Просто я был на полшага впереди остальных. На чуть-чуть. А получается, что я тут Главный Герой.

Не надо так! Я не ГГ, а ДД! Даже — ДДДД!

Но выглядит, будто все победы — из моего рукава. А кто против — клеветники-злопыхатели. Которым хочется крыть… Очень хочется. Но нечем.

— Итак. Как два витязя об добыче какой заспорили, ругаться начали, добыча — моя. Ещё: я лишаю берендеев, чадь Бастиеву, доли в киевской добыче. За то, что они убили моих людей. И прошу государя велеть сыскать душегубов и вещи краденные.

«Нельзя. Но если очень хочется…»

Я, своей волей, лишаю Бастия доли в добыче. И прошу тебя, Государь, провести сыск. Твоей волей.

Уместным применением стародавних обычаев, избавляю тебя от тяжкой, грязной работы — разбора имущественных споров между грабителями. В смысле: светлыми князьями и славными богатырями земли Русской. Подставляю свою голову всей этой жужжащей на крыльце раздражённой толпе. Но уж и ты изволь исполнить твоё любимое дело — «суды да казни» — по моему эпизоду.

Казни точно будут: у меня убили восемь человек, меньшим количеством злодеев-покойников я не обойдусь.

В зале за моей спиной ахают. Пантелей уже тащит за рукав Чарджи.

— Вот, Государь, торк, инал из рода великих ябгу, Чарджи.

— Помню такого. В Янине не худо дрался.

— А ныне он, вместе со мной, прошёл в город Ярославов, поднялся на стену града Владимирова. Когда сын твой с дружиной подошёл к Софийским — ударил ворогам в спину, открыл ворота. Явил великую отвагу. Их всего-то девять было. А остался — один. Остальных героев — Бастий зарезал.

Несколько упрощаю: двое погибли и трое были серьёзно ранены волынцами — рубка была реально бешеная. Но Бастию счёт за восьмерых: зарезал и ободрал.

Андрей кивает Чарджи, тот повторяет свою историю. А я вижу, что Андрей уже решение принял, бросил пару негромких фраз подскочившему слуге, и уже исполняется: во дворе появился Маноха с подручными, строится полусотня кипчаков и полусотня боголюбовских.

Против гридней берендеи биться не будут. А спустить на «чёрных клобуков» — «белых»… Если на Бастии хоть штаны останутся — удача.

Чётко «самодурение». Для суда требуется два свидетеля, а «полный видок» вообще семь человек. Но я ж не на суд Бастия зову. А для начала сыска довольно одного доноса. Берендеи — вассалы Торческого князя. Но Михалко ныне пленник, слова и власти не имеет. Его обязанности, пока нового не назначили, ложатся на вышестоящего. На главного среди победителей, на Боголюбского. Ещё: в русском суде значение имеет не только само рассматриваемое деяние, но и репутация подсудимого. Бастий для Боголюбского — изменник, сволота продажная.

«Сукин сын. Хотя и наш сукин сын».

Уточняю: «их сукин сын», смоленских.

Главное: личность Боголюбского. Его готовность сыскивать и взыскивать. Привычка принимать жёсткие, «казнительные» решения. Был бы на его месте Благочестник — предложил бы всем помолиться и покаяться.

Вокруг как-то пустеет. Николай и Салман убежали с Чарджи «трясти» берендеев.

— Внимательно смотреть. Все доспехи, мечи, сапоги и чехлы сыскать.

Речь о внешнем слое полотна на кафтане или шлеме. Характерная особенность внешнего вида моих бойцов. Если такая штука останется у Бастия… А тот передаст Попрыгунчику… мне такую подставу устроят! Я бы — сделал.

Сказано… Чарджи, даже и в битом состоянии, будет манерничать в духе «неписаных законов благородной войны». А Николай проще, по-таможенному: каждый ротик откроет, каждую задницу отворит. На предмет: а не завалялись ли там сапоги со шпорами звёздочкой?

Что мы на дело шли без шпор, я сказал? — Но Николай всё равно проверит.

Пропотеют ребята: я приказал найти не менее восьми убийц. И все детали амуниции, вплоть до мелочей типа стелек, пуговиц…

«Накось выкуси» не будет. Не будет «выкуси», потому что ничего не останется «накось».

Во Всеволжске народ уже знает, что чужое брать нельзя. «Святая Русь» — очень большая песочница. Но начинать когда-то надо.

В убийстве раненных виновен Бастий — его приказ. Но никто про это не скажет. Поэтому… кто попадётся. Хорошо бы из его ближнего окружения. Чтобы поняли. Что защитить их от меня Бастий не может.

— Хе-хе… Тебе бы, Ваня, пугалом на огороде стоять. Как не придёшь — вся свора разбегается. Ты глянь: полчаса, как ты заявился, а уж дышать можно. То было не протолкнуться, а то бездельников… поубавилось, жу-жу поутишилось. Мухобойка из тебя хороша бы была.

Это комплимент? Его величества высочайшая благодарность? Типа: за проявленную доблесть в об престоле святорусском радении повелеваю присвоить почётное звание «Государева мухобойка высшего разряда». Выдать орден и, во дни тезоименства и по богородицким праздникам, носить на ленте.

Андрей, временами, пытается сыграть со мной «доброго дедушку». Только у него не получается. Ему умильный тон… как леопард в засаде: вроде и к земле прижимается, и хвостиком покачивает, а — смерть. Мгновенная. Кровавая. Клыкасто-когтистая.

Я на такое не покупаюсь: с Акимом Яновичем по ноздри похожего наелся. Но Аким, хоть и вздорный, а добрый. А этот… хищник муркающий.

— Для тебя стараюсь. Государь, мухами заеденный.

Съел? Как ты ко мне по-людски, так и я к тебе. По-человечески.

Попробуем, однако, о деле:

— Докладываю. Епископ Туровский Кирилл повстречался. Побеседовали. Обещался быть на твоём венчании. Поучительное слово про процветание Руси сказать. Коротенько.

Худо слепленная маска умильности исчезает сразу. Снова обычное греко-татарское, неподвижное, безэмоциональное лицо. Прищуренные глаза-щёлочки. Чуть скошенный назад невысокий лоб. Ничего общего с интеллектуально-рахитоидным видом «Туровского златоуста». И за этим лобешником — феерическая прокрутка всевозможных вариантов и оттенков. Мощнейшая умственная деятельность, снаружи почти ничем не выражаемая. Пара движений зрачков, пропущенный выдох, лёгкое, не осознаваемое, изменение позы — ему неудобно сидеть.

Вот так выглядит, коллеги, принятие судьбоносных решений. Не вообще, а вот этим человеком. Хоть про Туровского епископа, хоть про «войну и мир». Нужно хорошо знать и очень внимательно смотреть, чтобы понять: «оно — заработало». А уж предвидеть что будет в результате…

Я, честно, ожидал ругани. Кирилл в своей притче хорошо прошёлся по Андрею. Имена названы не были, но все всё поняли. Позиции, оценки сформировались давно, ещё в те времена, когда Федя, с помощью Боголюбского, в Царьград за митрополичьим посохом ходил.

Были «Поучения…», которые, как я знаю, у Боголюбского вызывали раздражение. И ревность: Боголюбский и сам сочинитель. На Руси известный и успешный.

Не только от его побед и трудов, но и от сочинённых «Слово на праздник Покрова», «Сказание о чудесах Владимирской иконы Божией Матери» установились на «Святой Руси» праздники Покрова Пресвятой Богородицы (1 октября) и Всемилостивого Спаса и Пресвятой Богородицы (1 августа). «В память заступничества Богородицы через Её Владимирскую икону за войско Андрея Юрьевича Боголюбского в походе против волжских булгар в 1164 году».

Раздражение, ревность… Но есть дело. И Андрей все эти эмоции… как небывало.

— Тёзка твой, Иван, сын Гургиев, как? Или Кирилл против пошёл?

* * *

Осенью умер главный доброхот, главный выборщик Туровского епископа — князь Юрий (Гургий) Туровский. Старший его сын Иван получил Туров, остальные четверо — собственные города: Пинск, Клецк, Дубровицу (что на речке Горынь), Городец.

Там и княжества всего-то… но поделили на пятерых.

Иван участвовал в походе Жиздора на половцев полтора года назад. Через год (в РИ) он, вместе с Жиздором, войдёт Киев после сбежавшего Перепёлки. Один из немногих «верных». Хотя отец его не раз бил волынских.

Во времена «топтания мамонтов» этот Юрий был союзником другого Юрия — Долгорукого, на переговорах 1149 г. убеждал последнего не мириться с племянником. Долгорукий послушался и продолжал борьбу. Когда Изя снова стал просить мира, Юрий вместе с Ростиславом Торцом, не давали мириться, Андрей же говорил отцу: «Не слушай Юрия, помирись с племянником, не губи отчины своей!».

Волынские и Туровские земли — владение Мономаха, для Долгорукого — отчина.

В 1156 г. Долгорукий посылал тёзку на Волынь воевать с сыновьями Изи, Мстиславом и Ярославом. С Жиздором и его «братцем», которых мы только нынче угомонили.

В 1157 г. Юрий сменил в Туровском княжестве сына Долгорукого Бориса. Волынцы не хотели позволить этому князю-изгою владеть важной волостью, уговорились отдать Туров Мачечичу.

В 1158 г. пошли к Турову с десяток разных князей. Туровская и Пинская волости были опустошены, но Юрий бился крепко из города. Видя, что ему не устоять против союзников, просил: «Братья! примите меня к себе в любовь». Те не соглашались, но, простояв 10 недель, принуждены были отступить: в войске открылся конский падеж.

Зимой 1160 г. Жиздор с несколькими союзными князьями снова ходили на Туров, простояли две с половиной недели и ушли, ничего не добившись.

В 1162 г. Юрий заключил мир с новым Великим Князем, с Ростиком.

Ростик… да — талант. Умел мирить даже на пепелище, после многократно пролитой крови. Заключенный им договор действует, новое поколение туровских князей дружественно волынцам.

«Отцепить» от Волыни Туров… было бы весьма полезно.

* * *

Чисто к слову: «тёзка»… Андрей не говорит, а я не навязываюсь. Но он помнит, что я — Иван и, вроде бы, тоже сын. Одного Юрия. Типа, Андрею — брат. Не то — незаконный, не то — воплощённый. Не то — «два в одном».

Пожимаю плечами.

— Про князя не знаю. Просто говорил с Кириллом. Его личное решение.

— Обласкать?

«Пси. оп» — психологические операции. Переманить на свою сторону туровского святителя, тамошнего главного, всенародно избранного, самого авторитетного пропагандиста… Моё убийство Жиздора, «торг трупа», игры с его женой Агнешкой — из той же серии. Но куда меньше — одноразовые, кратковременные, локальные операции. А вот Кирилл… может стать постояннодействующим фактором нац. масштаба.

Ни Владимирский (Волынский) архиерей, хоть и из древнейшей на Руси епархии, ни Галицкий из самой молодой, по авторитетности с Кириллом не сравнятся. И не то, чтобы: «как он скажет — так и будет». Но многие там, в западных княжествах, его услышат. И над словами его призадумаются.

Не надо иллюзий: Андрей такие решения принимает сам. Инфа пока у меня — я с епископом разговаривал. Но это быстро пройдёт: уже сегодня-завтра Боголюбский сам потолкует со «златоустом», превозмогая неприязнь к незваному «поучателю».

Решать — князю. А мне… невредно предложить ход, который Боголюбский может не заметить:

— Тебе виднее. А я подумываю: не сделать ли тебе его митрополитом?

Оп-па! Таки изумил. Почти святого, благоверного и завтра Всея Руси…

— Кирилла? Как Клима? Сдурел?! Это раскол.

Клим — сокращённая форма от Климент. Который Смолятич. Нифонт Новгородский частенько его так, несколько пренебрежительно, называл. Не впрямую, конечно.

Эк вас патриархат запугал. В смысле: гнев господень, геенна огненная… Я, конечно, могу высказать своё мнение… Но чувства верующих не следует оскорблять. Не буду.

* * *

Фольк так и говорит:

«Я не хочу вас оскорблять

Но вы порядочная… тётя.

Скажите мне где вы живёте

Хотел бы вас я по… гулять»

* * *

Забавно: Андрей, в первую очередь, вспоминает не свою личную неприязнь к конкретной кандидатуре, не её связку с враждебной ветвью династии, а более общий вопрос: судьба России и православия в ней. Ну, так он и «предтеча».

«Прежде думай о Родине

А потом о себе».

Что будем нынче считать Родиной? Сегодня с утра ещё — Залесье. А с полуночи, как «шапку» наденет… «Святая Русь» в целом? — Как бы не шире. По роду — варяг, по бабушке — грек, по матушке — кыпчак.

«Широка страна моя родная» получается. «Много в ней лесов, полей и рек». И других… рельефно-климатических зон.

— Не надо раскол, надо чёткое исполнение существующего договора. Между Великим Князем и Константинопольским Патриархом. Ростик говорил: будете присылать — вышибу. Обратимся же, брат мой Андрейша, к истокам и скрепам, к старине глубокой и не очень. Восславим и восстановим крепость слова великокняжеского. Ты как? Насчёт крепости слова? Во-от. Итого: тебе — венчание, Кириллу — наречение. Ему не внове: он в Киев наречённым епископом приехал, теперь из Киева наречённым митрополитом поедет. Нарекаем и отправляем. До Царьграду лодочкой. Быстренько, пока там не подсуетились.

Андрей то щурился, то наоборот — распахивал глаза, уставившись в тесины пола. Будто пытался прочитать там варианты будущего. Последствия такого решения. Напряжённо, на пределе мозговой мощности, думал.

Брось, брат. Я подобное уже который год прикидываю — ясности нет.

К примеру, прежде казалось: нынешнего Константина II убивать придётся. Разные тайные гадости представлял. А он — сам. Случайная стычка, случайные стрелы… Планы-схемы, заготовки-наработки… кому-то другому достанутся. А здесь всё равно чёткости не видно. Жизнь — она штука такая, туманная.

— Когда?

— Завтра.

По Жванецкому: «В России нужно жить быстро! Чтобы успеть до прихода милиционера, революционера и врача».

В нашей ситуации уместно добавить: «… и попа».

Аж шеей закрутил, зубами заскрипел. Выдохнул:

— Делай.

Яволь, херр оберст! Сща сделаем из тебя… супер-мега-обер-херра и пойдём явольничать.

Увы, всякое движение в сторону «я-вольничаю» требовалось выгрызать:

— У тебя приличное чего одеть есть? А то весь измазюкался. Мои всякого тряпья богатого набрали, сходи, выбери там…

Какая честь! Все вокруг просто умрут с зависти!

Высочайшая русская награда: одежонка с плеча государева. Иван Грозный после взятия Казани сотню шуб роздал. Ещё перечисляют шапки, кафтаны, пояса… Сразу предупреждаю вопрос: насчёт наградных подштанников данных нет.

— Не надо. Покрышку с кафтана сниму, бабы выстирают.

— Покрышку? А в церковь в чём?

— В какую церковь?

Несколько мгновений мы непонимающе смотрели друг на друга. Потом Андрей снова «впал в бешенство». Едва сдерживая себя, негромко, медленно, как дебилу, объяснил:

— В Десятинную. Где бармы возлагать и венцом венчать.

Но я уже «включил дурочку» и вовсе не собирался щёлкать переключателем.

— А я зачем? Бармы и венец — на тебя складывать будут. Мне туда нельзя. У меня епитимья. После «божьего поля» на осьмнадцать лет. Грешен я, братец. И справка есть.

Он едва не рычал. Но формулировал связно.

— Велю епископу — освободит. От запрета вхождения во храм. Там и присягнёшь.

Вот оно что… Интересно, а к какой категории присяги он меня отнесёт? Ко второй, княжеской: «в отца место» или к четвёртой, земской «на всей воле его»? Вторая, вроде, попочётнее будет. Благороднее. Подороже, так сказать.

Что-то было здесь, в Киеве, похожее… А, когда меня Юлька дёшево Степаниде свет Слудовне уступила. В смысле: в холопы продала.

Юлька десять ногат просила. Как за корову. А Степанида давала две. Как за курицу. Я тогда сразу взволновался:

— «Десять» — это в пять раз больше, чем «две». Не хочу по дешёвке! Почему меня — и так дёшево? Хочу, чтоб меня продали как эксклюзив ручной работы. Я — не в Китае сделанный, моя цена выше…

Мда… Уникальный артефакт. Мальчик из будущего. С редкостной нарезкой и начинкой. Идиот.

Жизнь, конечно, уму научает. Но не на все случаи. «Само-продажность» можно кусочками серебра мерить, а можно формулировкой феодальной клятвы. Если «в отца место», то я, типа, с наценкой. Типа «эксклюзив ручной работы», или чем там князей делают.

— Благодарствую, распресветлый князь Андрей Юрьевич, за заботу твою душевную. Только оно мне… без надобности. В церковь я не пойду и тебе присягать не буду. Я тебе, брат мой Андрей — никто. Не брат, не князь, не Русь. Хрен лысый зарубежный с бугра приволжского. Сосед. И ты мне… аналогично. А за так толпу из себя строить, что бы пусто место не видать было, да гляделки с безделки таращить… Из ребят своих пришлю — пущай позевакничают. А у меня дел много, неколи.

Тю! А ты не знала? И чему ж вас учат-то? Не было меня на коронации первого русского царя. Где-где… И пошутил… В Порубе Киевском я обретался. Там иные дела… разбирать пришлось.

Чарджи и Николай ободрали Бастия до… нет, не до трусов — их тогда не носили. Но близко. Восьми его джигитам отрубили головы. Там же, на Бабьем торжке. И ещё бы посекли, но прискакал Попрыгунчик, кинулся к Боголюбскому выручать своего приятеля. Андрей — послал. Далеко-далёко. И ещё отдалённее. Тогда смоленские главный калибр в ход пустили — Благочестнику пришлось явиться, просить да кланяться. Боголюбский… соблаговолил — Ростиславичи присягнули. Бастий остался цел, его пришлось убивать позже, картинка всеобщей взаимной резни чуток отодвинулась.

Унижение Бастиевой чади, казни пойманных чудаков с краденным, навык мечников Салмана, присоединившихся в «вытрясюнам», «вдумчиво пропускать сквозь пальцы» чужие хотули — произвели впечатление. Торки, печенеги и ковуи чуть не молились на Чарджи:

— Настоящий! Инал! Прямой потомок Огуза! Ябгу-каган!

Все присяги были принесены. Правда, из «земцев», из пятидесяти городов, осталось тридцать. Почти все из Залесья. Остальные… попрятались. Ни времени, ни возможности дожать не было. Пока. Но прецедент создан, было объявлено: кто за 12 месяцев от сего дня не присягнёт Государю — изменник.

Там много чего было. Всякого. У Михаила Смоленского в самый торжественный момент живот прихватило. Бедняга выскочил на минуточку, в темноте не разобрал, полез к Святой Ольге в её домик с шиферной крышей. Хорошо — охрана под белые ручки взяла да недалече пересадила. Народ ржал до… Да. Правильно поняла — по утру от всех хибар вокруг Десятинной дерьмом несло. Виноват, передвижных сортиров не предусмотрел.

Уже рассвело, когда Первый Государь Всея Святая Руси выехал из ворот Феодорова монастыря с перекошенными створками. Поклонился толпе, придерживая на голове деревянное влагалище «Шапки Мономаха», и провозгласил:

— Да пребудет Святая Русь в милости Господней, под покровом Царицы Небесной. Мир вам, люди русские. Идите же по местам своим и творите дела добрые.

Народ обрадовался. И кинулся. «Творить добро по всей земли». Такое вытворяли…! И я тоже. О чём далее скажу.

Говорят: «венец — делу конец». Здесь правильнее: «венец — делу абзац». В смысле: перевод строки. Хотя, судя по нашим делам — начало. Новой главы в истории Руси.

Часть 114. «Венец — делу…»

Глава 573

Дежурным офицером был Брусило. И он был очень испуган. Боевой командир, а смотрит совершенно растерянно. Мальчишка, факеншит! Будто расплакаться собирается.

Я ночью видел его в бою — абсолютно спокоен, даже радостен. Подумал, было, что это он за нас испугался: все в крови перемазаны. Но когда он доложил:

— В расположение выполняются работы согласно распоряжениям. Но… госпожа старший сотник… э… старший советник… заперлась и плачет. Эта вот…

Тут уж и я перепугался.

«Заперлась»… Где в русской боярской усадьбе можно запереться? В сундуке? Вышиб дверку в её чуланчике вместе со щеколдой.

На Гапе не было лица. Одни слёзы. По красному, мокрому и уже опухшему. Увидела меня и ещё пуще. Обнял, начал успокаивать. Она ткнулась носом в мой кафтан с кровавыми пятнами по груди и опять. Не говорит, воет, трясётся, икать начала. Начал отпаивать — она воды глотнуть не может. И сердечко под рукой молотится запредельно. Через четверть часа всё-таки согрелась у меня на груди. Поотплёвывалась от отвара кровохлёбки.

А где я здесь пустырник найду? — Успокаивающее на войну не берут. А кровеостанавливающее — обязательно.

Наконец, смогла сказать:

— Ка-катеньку. В По-порубе. Убили-и-и…

Как оглоблей. Из-за угла по голове.

Допил её отвар.

Выпил спирт, который ей притащили.

Не, не светлеет.

Блин! Уелбантуренный факеншитно!

И чего делать?

С Гапой говорить бестолку. Пойду-ка я, посмотрю-ка. Как же эдакое могло…

Она опять в слёзы, не пускает, цепляется.

— Не уходи!

Совсем Гапушка… рассыпалась. Понятно: Катерина ей многие годы всем была. Сестрёнкой младшей, госпожой, воспитанницей… Солнышко, вокруг которого вся жизнь годами крутилась. Гапа по ней столько скучала, вспоминала. Так радовалась, когда Катерина сыскалась, так рвалась сюда…

— Надо, Гапа. Хочу знать. Что да как. И — кто.

«Хочу всё знать»? — Нет. Не хочу. Чтобы было — не хочу. А что было — должен. Чтобы — не было.

Когда рассвело в город прибыли мои вспомогательные службы. В частности, Ноготок с подручными. Тема обговаривалась заранее, дали силовую поддержку, и он отправился в Поруб. Смысл понятен: там тати да душегубы, выпускать их в город… имеет смысл только в определённых условиях. Так-то, для грабежей и убийств и нас, в смысле: воинства православного, достаточно.

Ещё в Порубе должны быть какие-то… «политические». Они местные, а мне нужно знать: кто в городе чем дышит.

Есть упёртые противники лично Боголюбского. «Кровники». Он же в предшествующих усобицах не просто так по воздуху саблей махал.

Есть «фанаты» волынских. Их надо выявить и пустить в разработку: война-то не кончилась.

Есть «закоренелые» сторонники Ростика. И, вероятно, смоленских князей. Что может быть использовано.

Все эти люди ходят по городу, по этим улицам, сидят в своих домах, чувствуют, думают, планируют, сговариваются, ножи точат… Надобно их выявить и… иллюминировать. В первоначальном смысле этого слова.

«Воровской призыв», «неправда митрополичья»… противодействие этому было. Выражалось конкретными людьми. Некоторых посадили, интересно бы послушать.

Судя по событиям этой ночи, кто-то наверху у волынцев понимал ценность Поруба. Чей-то отряд пытался прорваться от детинца к тюрьме. Но нарвался по дороге на мою базу, был частично истреблён, частично бежал. Сбежала и охрана: у стражи из городового полка свои приоритеты. Служители, которые при тюрьме живут, тоже рассосались. Выпустить сидельцев никто не удосужился.

В Порубе было шумно, как бывает обычно в подобных заведениях при смене персонала. Сидельцы пытались обратить на себя внимание и установить с новыми вертухаями новые «межличностные отношения». Более благоприятные. Вплоть до спонтанного амнистирования в форме «пшёл с отсюда нах…».

«Что знает зоолог, видевший животных лишь в зоопарке; что знают о человеке те, кто видел его лишь на свободе?» — пан Лец? Вы снова правы.

На первом этаже посреди длинного низкого коридора сидел Ноготок на лавке и, время от времени, тяжело вздыхал. Перед ним на коленях, со связанными за спиной локтями, стоял клиент в разорванном грязном тряпье, с битым лицом и истошно невразумительно вопил. Заметив меня, Ноготок оживился и скомандовал подручным:

— Этого — на колоду.

Мужичка подхватили под руки, потащили к выходу, он возопил ещё на октаву выше.

— Это что?

— Бытовуха, господине. Решил, что сосед с его жёнкой балуется. Зарезал соседа в его доме. Его жену. Свою. Гонялся за детишками с топором. Видать совсем… съехал. Куда его? Такого…

Ноготок покрутил пальцем у виска.

«Святая Русь», однако. Психические заболевания здесь лечат чудом божьим, молитвой истовой да трудом праведным. Тихим подают милостыню, буйных… пришибают. Если человек ведёт себя «плохо», то он не больной, а сволочь.

Мы спустились вниз, на третий этаж подземелья.

* * *

Со времён Владимира Крестителя, который здесь Святополка Окаянного как-то держал — огромный прогресс. Тогда-то просто яма со срубом и крышей. Вне самого города, отдельно стоящий острожек. «Сын двух отцов» постоянно мёрз и покрывался чирьями от сырости. В отличие от сводного братца Ярослава, который здесь не сидел, но и в княжьем тереме всю жизнь страдал ушками. Неправильно сросшаяся кость над коленом, после которой он Хромцом стал — это много позже.

При Всеславе Чародее здесь уже было приличное хозяйство. Из которого киевляне, брошенные разбитыми половцами Шарукана на Альте Ярославичами, Чародея вынули и князем объявили.

Дружинники советовали тогдашнему князю усилить охрану или убить Всеслава, хитростью подманив к окну, через которое заключённый получал пищу. Но 15 сентября 1068 года вспыхнуло восстание. Вече на торговой площади потребовало: «половцы рассыпались по земле: дай, княже, оружие и коней, мы будем ещё биться».

Князь отказал, сбежал в Польшу, Чародей стал новым киевским князем. Аж на семь месяцев.

«Скочи лютымъ звѣремъ въ плъночи изъ Бѣлаграда…»

С Ирпеня из-под Белгорода Чародей и бежал, устрашившись польского войска и не доверяя киевскому ополчению. Потом… 70 человек из тех, кто освобождал из тюрьмы Всеслава, казнили, многих ослепили, часть уничтожили без суда. Ровно сто лет назад.

* * *

Частокол крепкий, караулка, кухня. Ямы. При Чародее было мелко — в один уровень. А вот теперь-то… наглядно видно становление Русского государства.

Как-то коллеги не интересуются. А жаль: уровень развития пенитенциарной системы вполне отражает уровень развития общества. Как в социально-правовом, так и технологически-организационном плане. Заглянув в миску зека, вы сразу получите представление и о производительных силах и о производственных отношениях.

Два века со времён Окаянного не прошли для «Святой Руси» впустую. Двери, правда, деревянные, как и полы, потолки, лестницы. Параши выносные, общий слив. И — запах.

Концентрированный запах тюрьмы: мочи, кала, подсохшей крови, застарелого пота… забивает даже обычную земляную сырость. Сейчас к этому добавился мощный привкус угара. Тюрьма в иллюминации. Разного происхождения: сальные свечки, лампадки-маслёнки, факела… Прежние служители разбежались, а мои на ощупь ходить здесь не умеют.

Самая главная тюрьма «Святой Руси». Но сколь много здесь можно и нужно изменить! В этой части отечественной государственности и национального самосознания. К лучшему, конечно. Посмотрели бы вы как у меня Христодул своё хозяйство организовал! Но, безусловно, нужны инвестиции. А здесь столько лет — одни «пользователи».

Кстати, коллеги, почему «застенки кровавой гебни» входят в перечень туристических достопримечательностей, а реконструированного «пытошного места опричника», или, как здесь, «камеры предварительного заключения Святополка Окаянного» — нет? И — восковую композицию: «посещение блудного сына блудным отцом», в смысле: Владимиром Святым. А оселедец князьям сделать съёмным, в зависимости от веяний в сферах… Неплохой бизнес можно построить.

На минус третьем этаже, в северной части — ледник. В обеспеченных домах туда скоропортящиеся продукты складывают. Здесь — покойников.

— Давно не вывозили?

— Дык… как на Серховице их побили, так и всё. Потом кормить перестали. Два последних дня и воды не давали, параши не выносили.

— Ты-то дал?

— Вынести? Ага.

— А воды?

— Даю. Помаленьку. Некоторым. Они так разговорчивее.

Низкое подземелье, разделённое на две части рядом деревянных колонн-подпорок. Холодно, сыро. Скачущий свет масляных фонарей отражается в лужицах на льду. В земле, в коробе из деревянных долблёных колод неслышно переливается струйка талой воды. Уходит куда-то в стену. В крепостной ров? — Тут недалеко, могли туда прокопать. Нет, ров-то зарос, заилился. В какую-то подземную пустоту. Хорошо, что не в тот ход, по которому мы в город вошли.

В одной половине ледника — пяток покойников, завёрнутых в мешковину. В другой — лошадиная нога освежёванная, моток коровьих кишок, уже без желудка, корзина с чем-то. Съестные припасы местных. В стороне — одинокая вытянувшаяся фигурка под мешковиной. Ноготок отдёргивает ткань, поднимает повыше фонарь, чтобы мне было лучше видно.

Знаешь, девочка, меня часто называют жестоким, лютым, кровавым. Иван Тромерос — Иван Ужасный. Неправда это. Просто я точно следую заповеди Иисуса: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

Я люблю своих врагов. И прилагаю все силы свои, дабы уберечь их от новых грехов, от умножения ими злодеяний. Мёртвые — не грешат. Покойники — не злодействуют. Хорошо, что солнце восходит и над злыми, и над добрыми: легче отличать. И ни дождь, ни ночь не мешают мне. «Аз воздам». В рамках моего скромного разумения. Не ради утишения жажды мести — сиё чувство мне… несвойственно. Но — чтобы помнили. Чтобы — не было.

Её было не узнать. Неудивительно: столько лет прошло. Она выросла в молодую стройную красивую женщину. Наверное — красивую.

«Под насыпью, во рву некошенном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая.

…

Не подходите к ней с вопросами,

Вам всё равно, а ей — довольно:

Любовью, грязью иль колесами

Она раздавлена — всё больно».

Не во рву, не под чистым небом — в подземелье, под толщей десятка метров мёртвой земли. Не на живой траве, а на умирающем от старости льду. Душно здесь. Воздуха бы. А с вопросами придётся. Подойти. Нужны ответы. «Чтобы не было».

Лицо… лица не было. Кровавая подсохшая, свернувшаяся, замёрзшая маска. Без глаз, ушей, носа… Волосы… скальп не срезали, а срывали. Частями, в несколько заходов. Раздроблены суставы на руках и ногах. Раздроблены пальцы на обеих руках. На правой ещё вырваны ногти. Вспорота брюшная полость от грудины до паха, кишки вывернуты насторону…

Я очень хорошо помню мою Любаву. Как она умирала. Но с ней работала пара любителей-вояк в полевых условиях. Я сегодня смотрел на Варвару-великомученицу. Её водили голой по городу, пороли, били молотком по голове, жгли свечками. При всём моём уважении, сирийцы времён Империи против наших… детские игры.

Здесь было много раскалённого железа. Груди не отрезаны, а сожжены. Сожжены мягкие ткани вокруг влагалища. Следы раскалённого прута на бёдрах. Выпирающий обломок нижнего ребра, прорвавший уже сожжённую кожу.

Зачем?! Она же ничего не знала, она не могла оставаться в сознании, чтобы вынести весь этот… спектр применяемых средств. Уже мёртвую — потрошили. Горло перерезано аж до позвонков, сердце, похоже, уже не работало. Зачем?!

Как капризные дети, сминающие пластилиновую фигурку. Вандализм. Обращённый на тело человека. Уничтожить красивое. Чтобы не было.

— Переверни.

Да. Она. Эти родинки над поясницей. Когда-то я любовался их движением в наших любовных играх. Как оказалось — очень… единичных.

— Опознание Агафьи подтверждаю.

Гапа — видела. Вот это всё. Как она домой-то дошла? Я-то решил, что она… духом слабовата. Поплыла, рассыпалась. А тут как бы самому… не отъехать.

Спокойно, Ваня. Выдыхай глубже. Тебе есть у кого учиться. Самообладанию.

— Видоки?

Ноготок махнул куда-то в темноту. Гридень притащил за шиворот бегом бегущего на полусогнутых дедка. Неопределённого возраста и обтёрханной внешности.

— Божедом здешний. Последний.

Спасибо, Ноготок, что предупредил. Что «последний».

Он-то и видел её пару минут, когда она приехала. Профи работали: она явилась в Поруб добровольно. На санях, с корзинкой и узлами. Припасы для сидельцев, благое дело, утоление страданий, вспомоществование убогим и сирым. Милосердие — долг инокинь. «Милость к падшим».

Вот так, своими ногами, своей волей, преисполнившись человеколюбия и приготовишись врачевать раны, телесные и душевные, заблудших и отринутых, она вошла в этот «дом скорби».

Неожиданность, контраст между ожидаемым и наступившим, между настроем на помощь страдальцам и злобой, пытками обращёнными на самоё себя, должны были потрясти её душу, сломать, подчинить. Задумано-то правильно. А вот реализация… любительская. Точнее: двуслойная. Судя по ранениям — часть повреждений наносили мастера. А завершали процесс… эмоционалы.

— Когда это было?

— Дык… эта… вчерась. С утречка. Пришла, стал быть. И они её… покаместь набат не вдарил. По первости сильно кричала. На всю яму слыхать было. А после как-то… поутихла. Да-а…

Что я делал вчера? Радовался привезённым щитам, отсыпался, аки младенец, после бессонных ночей, закусывал водочку хлебом с салом, подразнивал Боголюбского… А её в это время… калёным железом…

— «Они» — кто?

— Дык… ну… двое наших, с Поруба, значится, палач с подручным, да двое с Верху, княжеские, стал быть, с детинца приехавши.

— И где?

Дедок вздрагивает. Тон у меня сдержанный, не кричать же. Но желание встретиться с мучителями Катеньки… прорывается. Вместо испугавшегося дедушки вступает Ноготок:

— Палач с подручным в пытошном застенке нашлись. Зарезанные. Свои же. А княжьи… успели ускакать.

Если бы я, выскочив из усадьбы Укоротичей, ударил сюда, а не на Лядские, то… то она бы была жива. И умерла бы у меня на руках. А люди мои погибли бы. «Любителей-мучителей»… наверное, прирезал бы. Не сразу. Сначала бы узнал — кто их послал.

— Опознать приезжавших сможешь?

— Чего? Как это? А… не… ой… ежели будет на то божья воля… я-т и видал-то их… минутку единую…

Плохо. Сейчас он мне на всё скажет «да». Просто от страха. А толку… Но других свидетелей нет.

Вопросительный взгляд на Ноготка вызывает его тяжёлой вздох.

— Людей нет.

— И?

Новый тяжкий вздох. Но ведь понятно же: надо.

— Деда умыть, переодеть во что-нибудь… пристойное. Кого-нибудь из своих, у Охрима человека возьми. У него ребята на физиогномистику натасканы. Тоже — в штатском. В смысле: в мирском. Для силового прикрытия… у Искандера попрошу — нашим в сером светиться не надо. Давай, Ноготок, быстренько, пока волынских из детинца на распродажу не растащили.

Дедок неделю занимался опознанием. Указал в городе на довольно известного татя, который с полгода назад сбежал из-под стражи. Но искомых персонажей… Словесные портреты были недостаточно детальными. Несколько человек, которых мы взяли в разработку… к смерти Катерины отношения не имели. Видимо, мы допустили ошибку: начинать надо было не с живых, а с мёртвых. Имея хотя бы трупы, мы могли бы выяснить их окружение, связи. Увы…

С другой стороны, если бы мы не нашли их среди мёртвых, мне было бы ещё… печальнее.

Мы оставили ледник, пошли по коридору, поднялись по лестнице, миновали ещё один коридор и поднялись ещё по одной лестнице. И тут я остановился как вкопанный. Густой рёв огласил тюремные своды. Где-то в недрах Поруба орал во всю мочь, сыпля чудовищными проклятиями, понося бога, святых, преисподнюю, русских князей всех ветвей дома Рюрика, митрополитов, епископов, монахов, киевлян и гостей столицы, и ещё многое другое, хорошо воспитанный, в части церковной схоластики, знаток догматики и решений Патриарших соборов…

Я заслушался.

— Это кто?

— Игумен. Хренов. Поликарп.

— И чего он?

— Воды просит.

Игумен Поликарп «ревел, как атомоход в полярном тумане». Гулкое эхо катилось под сводами. Люди в коридорах застыли, благоговейно прислушиваясь с раскрытыми ртами. Многие крестились, отгоняя нечистого.

У покойного Константина II был мощный противник. В части акустического удара — точно.

— Отвести на ледник. Подвесить над жёлобом. Пусть порадуется. Виду и запаху текущей воды. Как утишится — порасспросить. Кто из местных и волынских особо старался. В «воровском призыве», по Новгороду, противу Боголюбского, по расколу…

— Помрёт. Холодно.

— Иншалла.

— Он тебе нужен?

— Не знаю. Сомневаюсь.

Были у меня планы на этого Поликарпа. Ещё во Всеволжске. Как на второго, после Антония Черниговского, наиболее последовательного лидера сторонников раскола. Но смерть Константина, согласие, достигнутое с Антонием, а теперь ещё и с Кириллом, резко девальвировали ценность будущего первого на «Святой Руси» архимандрита. Услышанный «атомоходный рёв во льдах» усилил сомнение в адекватности и управляемости.

И очень несвоевременно сейчас напоминать мне о необходимости «ковать ковы» и «измышлять измыслы».

— Катерину… обрядить, закрытый гроб.

«Надежда умирает последней».

Потом приходит этап воздаяния. В безнадёжности.

Поликарп выжил. Архимандритом он не стал: оказался непригоден к сотрудничеству. Никого, кроме себя, слушать не хотел. На всякое сомнение в его словах реагировал руганью, криком, дракой. Вполне выражал собой идею из проповедей Кирилла: всякому следует прибывать «в повиновении и послушании игумену, почитать его, как Бога, и во всем слушаться его».

Разница лишь в том, что Кирилл проповедовал послушание иноков, Поликарп же вбивал тот же смысл: «игумен как Бог», имея ввиду себя — во всех, до кого мог дотянуться.

Негодный к сотрудничеству, он, однако, был пригоден к использованию. В качестве «наглядного пособия». В январе следующего года сочувственно разглядывая, по завершению диспута, разгоревшегося в ходе официальной аудиенции, полу-оглохшего от воплей и полу-ослепшего от разлетавшихся слюней Поликарпа, нового Патриарха Константинопольского Михаила Анхиала, Кирилл Туровский сформулировал дилемму:

— Или Ваше Божественное Всесвятейшество Архиепископ Константинополя — Нового Рима и Вселенский Патриарх, возложит на меня, недостойного раба божьего, руки свои, и сподобит обрести частицу благодати божьей, или… сей муж добрый, заплевавший подол полиставрия твоего, твёрдый в вере, громкий в собраниях и могучий в рукоприкладстве, примет митру и посох Киевский. Без твоего рукоположения.

Патриарх ещё раз потряс головой, пытаясь восстановить слух, и ответствовал:

— Я буду молиться. Приходи завтра.

Очередной раунд переговоров, начавшийся, было, повторением утверждений прежних, был прерван раздражённым рёвом остановленного стражей Поликарпа. И стремительно завершился взаимоприемлемым компромиссом.

Поликарп же был отправлен в сопредельные страны, где с прежним пылом принялся обличать заблуждения и искоренять суеверия. Его скорая смерть от рук нечестивых злодеев послужила весомым аргументом для вторжения и проведения карательных мероприятий. Виноват: для восстановления справедливости, укрепления истинной веры и возвеличивания святомученика.

Указал Ноготку на несвоевременность «зачистки» Поруба: нам тут нужен не «порядок» сплошняком, а «интересные персонажи» выборочно. Остальных… пускай Боголюбский разбирается. Поруб — общественное достояние, а кто у нас глава общества? «Интересных» перетащить в усадьбу Укоротичей. Для дальнейшей с ними работы.

Ноготок снова вздыхает уныло:

— Да как же… с одного взгляда определить-то… чего у убогого на уме?

— Я тебя даром кормлю?

Нарвался? Извини, но мне нынче не до политесов.

— Ну, хоть Агафью пришли. Она-т сходу скажет: кто врёт, а кто… ошибается.

— Если ты им всем главы поотрубаешь — я переживу. А если от этих… бесед у Агафьи сердце разорвётся…

— Да я понимаю… О-хо-хо… А там, в усадьбе, место-то как?

— Посмотри. Да я и сам гляну.

Нет, не так я представлял себе возвращение в эти… «родные пенаты». Без преувеличения — «родные». Даже — родильные. Меня здесь так изменили… можно сказать — заново родили. Место моего ужаса. Место моего рождения.

За прошедшие в «Святой Руси» годы я много раз вспоминал ту неделю. Которую провёл здесь. Которую мной провели здесь. Вскакивал от ночных кошмаров, мучился «остроумием на лестнице». Как бы я, сильный, красивый и гордый, лихо выхватил бы из-под лавки какой-нибудь «Утёс» или «Печенег»… да хоть бы паршивенький парабеллум! — и их всех… тра-та-та… или — бах-бах-бах… И вытираю устало пот от праведных трудов.

«Трудов» — в деле защиты прав на свободу личности, совести, печати, собраний, на священность собственности и независимость судопроизводства, на труд и отдых, бесплатное медицинское, всеобщее начальное, прямое, равное и тайное, избирать и быть избранным, восьмичасовой рабочий, оплачиваемый по беременности и прочие… родину и свободу.

«Не так представлял…» Никак не представлял! Только огнемёт в руках. Не «Шмель», а что-нибудь времён Второй мировой. Ревущий на конце ствола факел, длинный, лижущий всё здесь, язык огня… ряд сменных емкостей под рукой…

Со временем оно как-то отступило, но спать в подземельях до сих пор… избегаю.

Тот вход. Пол-избы, в которую меня притащили. «Бегом-бегом». Местный слуга Прокопий и Юлька. Гадина-лекарка-работорговка. Ныне покойная и уже нетленная. Тут мужики какие-то сидели. Прокопий сказал одному: «Саввушка, боярыня велела…».

А я… Какой же я был глупый! Ведь уже и продали меня, и торг был, и ошейник кузнец надел, и поздравил: «Здрав будь хлоп коротецкий. С гривной тя».

Как полено берёзовое — ничего не понял. Возмущаться начал. Права качать. «Права человека и гражданина». Чегой-то меня как мелкую шавку, за шиворот таскают?! Я человек и звучу гордо! А я уже не человек. Уже — холоп. Раб. «Орудие говорящее». Меня следует откармливать. Выпасать. На вязку водить… Дрессировать. Типа: Сидеть! Лежать! Рядом! Фу!

Я-то решил, что меня здесь дурят. А здесь… Дурят — свободных. Среди свободных встречаются лохи. А скотинке — просто указывают. Скотинка бывает послушная, «добрая» или брыкливая, бодливая. Как я себя и повёл.

Решил показать: лох — не здесь. И ведь правда: «я — не лох». Я здесь — быдло. С неизвестной в тот момент, даже не представимой, прежде совершенно отсутствующей вообще в поле существующих идей, о чём хоть бы подумать можно, труднодостижимой целью в жизни: стать «милым домашним питомцем».

Забавно: я тогда даже мечтать правильно не мог. Представить, что в моих условиях «верховой холоп» — второй, после царства божьего, уровень счастья…

Саввушка тогда одному из местных кивнул. Тот меня за шиворот — цап. У меня платок совсем на глаза съехал, ничего не видать. И потащили. Одна дверь, лестница вниз, другую дверь нараспашку мной вышибли, снова лестница. Из шубейки вытряхнули, платок содрали. И пинком — вперёд, лбом в стену, в бревна. Сзади дверь — стук, засов — грюк. И — космос.

Ванечка, хочешь быть космонавтом? — Бр-р-р…

Экспериментально установлено: не хочу. Совсем.

Да-а… круто меня тогда… Обломинго до крошева.

И вот это подземелье я хорошо помню. Бревенчатая стена, на ней икона. Спас. Суровый мужчина смотрит строго, вытянув вперёд руку с крестным знамением. Под иконой — плеть. Двойной черно-красный шнур с узелками, короткая рукоятка, свёрнуто в кольцо. Символ истинной веры, символ великой силы. Земной и небесной. Власти над душой, власти над телом. Власти надо мной. Всеобъемлющей, необоримой и безграничной. Господа. Господина. Хозяина. Создателя и владетеля. Всего.

«Всё — в руце божьей». И плеть — тоже.

* * *

Почему рабство продержалось на Руси тысячу лет? И почему никто из моих коллег-попандопул не задаёт себе этот вопрос?

Множество правителей понимали вредность этого явления. Владимир Святой, строя южные крепости, принимал беглых холопов. Сословие холопов в России отменил Петр Великий, расширяя налогооблагаемую базу. А его преемники, не восстанавливая впрямую институт рабства, принялись приводить к рабскому состоянию основную массу населения — крепостное крестьянство.

Екатерина Великая намеревалось смягчить жестокость русского рабовладения — Россия ответила пугачёвщиной.

Её сын реализует программу Радищева, который «бунтовщик хуже Пугачева».

Павел I признаёт крепостных людьми и приводит их к присяге на верность императору. В день своей коронации публикует «Высочайший его императорского величества Манифест о трёхдневной работе помещичьих крестьян в пользу помещика и о непринуждении к работе в дни воскресные», вместо распространённых шести дней в неделю. Запрещает дробить семьи, продавать крестьян без земли и на аукционах: «С молотка или с подобного на сию продажу торга».

«Соль земли русской» ответила «апоплексическим ударом табакеркой в висок».

Александр I издал указ (1803 г.) «о вольных хлебопашцах», по которому помещики получили право добровольно отпускать крепостных на волю. Россия ответила декабристами. А надежды на благоразумие и совестливость «цвета нации» не оправдались: до 1861 года освобождены 1 % крепостных.

Александр II отменил крепостное право — «борцы за свободу русского народа» его убили.

Русский экономист, академик Андрей Шторх, в начале 19 в.:

«Число крестьян, которые отвлекаются от полезнейшего из всех занятий и непроизводительно употребляются для домашнего услужения так велико, что в других странах не могут себе этого и представить. Можно без преувеличения сказать, что в русском помещичьем доме втрое или впятеро больше слуг, чем в таком же немецком. О домах же вельмож и говорить нечего. В деревнях эти вредные нахлебники государства приносят своим господам хоть некоторую пользу ремесленными работами, которым их иногда обучают. Но в городах это бывает редко, и там в помещичьем доме всегда найдёшь множество совершенных дармоедов. Если бы возможно было сделать точную перепись всех слуг и дворовых людей, то все были бы поражены тем ущербом, который терпит от этого государственное хозяйство».

Александр II: «Или мы отменим крепостное право сверху, или его отменят снизу».

Отнюдь не все с этим были согласны. Императору, опасавшемуся дворянского, гвардейского мятежа, пришлось набирать себе охрану в Финляндии. 11 нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка погибли при покушении Халтурина. В самом цареубийстве пострадали казаки конвоя. Из полка, который специально набирался из первого-второго поколения казаков, помнивших ещё состояние «беглый крепостной».

Реформы вызвали такую ненависть к царю и к Романовым вообще, что отдача её видна и революциях. Русское дворянство не простило русскому царю освобождения русских людей.

Правителю не нужны рабы. У него в руках государство, самый мощный аппарат насилия. Рабы нужны аристократам. Чем аристократик меньше, тем сильнее ему нужны рабы. «Соль земли», «цвет нации», «лучшие люди русские» не могут существовать без рабства, поддерживаемого государственным репрессивным аппаратом. Энгельгардт вдоволь поиздевался над своими современниками, негодными ни к ведению хозяйства, ни к службе — только в паразиты.

«Белая кость» давит на государя, требуя превратить соотечественников в «чёрную кость». Спорить с «опорой трона», с борцами за «веру, царя и отечество» — рискованно. Да и так ли необходимо? — Есть более важные дела: война, празднества, собор новый освятить…

Кроме этой, классовой причины, есть и вторая, личная. Ни один из правителей Руси/России не попробовал долю раба на своей шкуре. Каждый судил со стороны: надо иметь «хороших» рабовладельцев. Как я. «И раб судьбу благословил».

Я уверен, многие из десятков русских правителей говорили себе:

— Да, отменить рабство — хорошо бы. Но… Опасно, несвоевременно. Война, недород, на бал надо собираться, что-то голова болит… Потом как-нибудь.

Во Всеволжске нет рабовладельцев. Поэтому опасность недовольства аристократов я воспринимал… умозрительно.

Да, есть на Руси две тысячи боярских семейств, которые будут недовольны. Да, пара сотен из них пойдёт на вооружённый мятеж. Их надо будет вырезать. В чём проблема? Тех же эрзя Пичая или кыпчаков Башкорда от моих дел погибло больше.

Конечно, есть подробности: как не допустить их объединения, как ослабить возмущение. Это вопрос технологии: она должна быть правильной.

Ещё: отмена рабства вовсе не было экономической проблемой, как во времена Александра II Освободителя. Холопы на «Святой Руси» существенной доли ВВП не производят. Важнее социальные последствия: ослабление боярства, для которого рабы — из важнейших ресурсов.

Но и это не было для меня важно. Никакие логические, политические, экономические, духовные… суждения не имели значения. Я просто отметал любые возражения: будет вот так. С остальным — разберёмся.

По Юнгу: «Человек, который не прошел через ад своих страстей, никогда не преодолеет их».

Я — прошёл. Я — преодолел. И вас заставлю.

Чистый тоталитаризм.

Я нагло, возможно — безосновательно, навязал свою волю восьми миллионам жителей этой страны.

«Так жить нельзя и вы так жить не будете».

— Почему?

— Потому что я так решил.

— Нет! Мы против! Мы будем сражаться!

— Сражайтесь. И сдохните.

Мой собственный опыт, пара месяцев проведённых здесь, в этих подземельях и хоромах, эмоции «орудия говорящего», статус, не наблюдаемый со стороны издалека, но прочувствованный изнутри, не оставляли мне выбора. Абсолютная истина, «Карфаген должен быть разрушен», холопство должно быть уничтожено.

Я всё равно бы пошёл до конца, хоть бы и против всех. «Очертя голову».

Повторю: любые суждения значения не имели, были вторичны, малозначимы. Решающий аргумент: мой личный опыт, мои личные эмоции. Мой «крокодил» выбрал цель, моя «обезьяна» построит к цели дорогу.

«Человек — мера всего сущего». И этот человек здесь — я.

По счастью, позиция Боголюбского была близка моей. Он, исходя из своего понимания христианства, из традиции привлечения вольных людей для заселения Залесья, относился к моим идеям положительно. А поток измен, клятвопреступлений аристократов приводил его в бешенство. Оставлять души христианские во власти предателей, пособников Сатаны — грех.

Андрей значительно лучше меня ощущал риски и границы возможного. Поэтому ничего не делал. А я, вновь вдохнув воздух этих, «родильных» для меня, застенков, полюбовавшись на иконы и плети, не мог отступиться, не мог остановиться. Поэтому делал я. А он, убедившись в отсутствии немедленной «кровопускательной» реакции вятших, соглашался.

Попытки достучаться до разума, чести, совести «соли народа русского» — успеха не имели. Пришлось загонять конкретных людей, от которых зависело решение, как крысу, в угол. Вот тогда, услышав их публичное согласие, Боголюбский сказал «быть по сему, делай».

Об этом — чуть позже.

Глава 574

Всё по-прежнему. Как тогда. Плеть, икона. Стол. На котором мне собирались уд урезать. Пугали. Кажется. И по сю пору не знаю: Саввушка мог принять такое решение? Древние римляне в один из периодов своей истории очень ценили евнухов. Не для управления гаремами, как позднее на Востоке, а в качестве сексуальных партнёров.

«Мы — Третий Рим»? Или здесь ещё не доросли до уровня основателей европейской цивилизации?

Не вижу клещей. Тогда откуда-то притащили здоровенные клещи. По металлу. Чёрные, заржавевшие в сочленении, с окалиной в нескольких местах. Подручный с натугой растягивал их рукояти, железо визжало…

Где-то капает вода. И у меня внезапно пересыхает во рту. В горле — будто бетонная крошка. Как тогда. Сглатываю. Можно послать за водой. Но меня приучили терпеть. Научили смирять свои желания. Не капризничать — хочу! не хочу! — делать должное. Здесь приучили.

Снова болят лодыжки. Не босые, как тогда — в тёплых портянках, в удобных сапогах. Фантомные боли. После точечной обработки Саввушкином дрючком. Не потому ли я дольше других остаюсь на ногах, что знаю, как чувствуется настоящая боль?

А вот и «тренажёр танцора». Столб, смазанный маслом, за который я судорожно держался связанными за спиной руками, доски, между которыми разъезжались по маслу мои босые пятки. Боль растягиваемых мышц, ужас неизбежного — не удержаться — приближающегося разрыва.

Приобретённую здесь растяжку поддерживаю до сих пор. Упражнение вошло в комплекс подготовки моих воинов. Не в столь жёсткой форме, конечно.

Ага, вот и обычное моё место в те дни. Вот тут я часто стоял на четвереньках. Поза называется: «шавка перед волкодавом». Ладони и локти в одной плоскости с шеей. Ладони — на земле. Локти подняты, согнуты, вывернуты наружу. Голова опущена, нос почти касается земли. Спина прогнута, живот тоже почти касается земли. Колени раздвинуты, ступни — на пальчиках. Замри, не дыши.

В такой позиции я мучался от жажды и впитывал мудрость от Саввушки:

— Ничто не должно оскорблять взгляд господина. Ни дерзостью, ни беспорядком, ни суетой. Прямой взгляд достоин однозначного осуждения и наказания. Поскольку выражает либо злобу, либо попытку уравняться с господином. Хотя бы в мыслях. Что господина очень расстраивает. А нет высшего стыда и несчастия как опечалить господина своего. Это нестерпимо и невыносимо.

По геометрии, интонации, абсолютной тогдашней истинности — настоящий глас божий. Революционное открытие. Полностью не соответствующее моему предшествующему опыту, сознанию. Изменение ума. Метанойя. Не потому ли я довольно успешен в этом, в изменении ума других, что сам прошёл этот путь? Знаю, как оно воспринимается на этой стороне.

Я — везунчик. Мне очень повезло. Что я встретился с работорговкой Юлькой — она спасла мне жизнь. С палачом Саввушкой — он научил меня жизни. Здешней, средневековой, святорусской. Открыл мне совершенно прежде непредставимые горизонты, формы сознания, понимания себя и мира. И, при этом, удержал «в числе живых».

Я жив благодаря этой двойной удаче. Вот где настоящий «рояль»! Попасть в руки двух столь терпеливых, столь внимательных, столь профессионально грамотных специалистов… Как вывалившись из рейсового Боинга, угодить на смотровую площадку Эйфелевой башни. Два раза.

Забавно. Нормальные попаданцы после «вляпа» радуются какому-нибудь «кольцу всевластья» или айфону с базой данных, АК с боекомплектом или заученным хиките. Часто — удачному подбору родителей тела носителя. А я — квалификации работорговки и палача: сумели не допустить наиболее естественного, наиболее вероятного события — скорой смерти придурка после «вляпа».

А вот здесь мне устраивали «сухого водолаза». Я тогда как-то медленно задыхаться начал. Глаза были завязаны, Саввушка ходил по кругу, неслышно, в войлочных тапочках, тыкал своим дрючком в разные, особо болезненные, точки, а я старался не дышать, вслушивался в шорохи, пытаясь предвидеть — с какой стороны прилетит.

Тоже, кстати, вошло в «школьную программу». В двух вариантах. Как и «упражнение с удавкой».

А вот у этой стены я сидел на цепи в последний день. Когда меня повели… когда на меня снизошло счастье. Лицезреть хозяина.

Хозяин, киевский боярин Хотеней Ратиборович, уж и сгнил, поди. Я его хорошо в Великих Луках прирезал. И сжёг. А вот память осталась. Более всего — память о своих тогдашних чувствах.

Сильные они были. Мои эмоции. Светлые, восторженные, полные надежд и волнения. Повод, как оказалось… Но какая моща! Способность к переживанию, к чувствованию у человека с годами падает. Мир становится скучным, серым, унылым. «Что воля, что неволя…».

А я — нет, как был в мире «старта» молод душой, так и здесь… «И жить торопится, и чувствовать спешит…».

Мда… самые сильные чувства человека — в пытошном застенке? Самые светлые — при выходе из него?

Интересно: а на плаху — тоже с восторгом? «Перемена участи»…

Хм… А что это там… мелькнуло?

— Сам вылезешь или огоньком припалить?

Вспоминая «дела давно минувших лет», я уселся на место у стены, где когда-то встречал Саввушку на цепи в позе «верного пса». Увы, габариты мои изменились, прежней гибкости, «текучести» уже нет. Пока устраивался, никак не попадая в прежнюю позицию, случайно глянул под лавку напротив. Там, в отсвете факелов моей охраны, блеснула пара глаз.

Под лавкой завозились, гридни резко откинули доску. Открылся невеликий лаз в стене и торчащий в нём по плечи, пятящийся, подобно раку в свою норку, старичок.

Дедка выдернули, бросили на пол передо мной. Тот старательно заблажил:

— Не! Не бейте! я… эта… тута… ничего худого… чисто случаем… испужался… забился… водицы бы…

Забавно. Тогда он меня жаждой мучил, теперь сам мучается. Аж вздрагивает, когда в углу в бочку капает вода.

— Здравствуй Саввушка. Давненько не виделись.

Он сразу замолкает. Подслеповато вглядывается.

Тяжело узнать. Ему — меня, мне — его. Я бы его в толпе на улице не узнал. Не потому, что он так сильно изменился — ракурс другой. Тогда-то моя точка зрения была… ниже плинтуса. Не только в социальном или психологическом, а и в физическом смысле.

Он был постоянно надо мною. Сверху смотрело благообразное, с аккуратной остренькой бородкой, лицо. Эдакий классический земской доктор, сельский интеллигент в третьем поколении. Очень спокойный, умный, доброжелательный.

Так, доброжелательно, он тыкал своей палочкой куда-то мне в спину. У меня отнимались ноги, я выл и катался от непроходящей боли. А он разглядывал меня. Очень умно, внимательно, спокойно.

Сейчас бородка растрёпана, торчит неаккуратно в разные стороны. Лицо и одежда измазаны землёй. На голове, сквозь редкие волосики просвечивает плешинка. Никогда не видел его с этой стороны, сверху. Но главное — страх. Дрожание голоса исключает абсолютность изрекаемой этим голосом истины. Беспорядочно суетящиеся пальцы… как можно такими руками попадать дрючком в нужные, особо болезненные, точки?

Ещё — жажда. На этом он и попался. Остальные подземелья сухие, а здесь течёт вода. Поэтому-то меня и… воспитывали здесь. Поэтому я и пришёл сюда. И он, поэтому же, сюда вылез. Не удержался, не пересилил своих низменных, тварных желаний. «Пить! Пить!». Я-то, после его уроков, покрепче был.

«Плох тот учитель, которого не превзойдёт его ученик».

Верно говорят, что кнут вяжет крепче колец венчальных. И того «кто с кнутом», и того «кто под кнутом».

— Извиняй, господин хороший, да только… не… не признаю тебя. Стар стал. Глазами слаб. Водицы бы мне…

— Шкурка серебряная. Подарочек новогодний. Неужто запамятовал?

Ага. Вспомнил. Враз всё вышибло. И страх, и жажду, и прикидки хитрые. Ошеломление. Переходящее в ужас. Жадно, неверяще вглядывающиеся, мечущиеся глаза, полуоткрывшийся рот.

Он начинает мелко и часто креститься:

— Господь всемогущий… великий боже… свят-свят-свят…

Снимаю шлем и косынку.

— Узнал?

— Не-не-не… изыди, сгинь нечистая… Чур! Чур меня! Тебя же убили! Поганые! Тебя же утопили! В болоте! Не тронь мя, вурдалачина! Сгинь, сгинь упырячище! Тьфу-тьфу-тьфу!

— Ещё раз плюнешь — плевало поломаю.

Я рассматривал своего давнего мучителя, палача в третьем поколении, разрушителя моей прежней души.

Слабенькая, прямо говоря, была душа. Такая… мягенько-самодовольно-успешная. В эдаком патрисриоидно-либероидно-гумнонистическом желе. Очень даже не самая худшая душа. Для мира «старта». Где почти все живут в твёрдой уверенности, что завтра будет лучше, чем вчера, что все вокруг люди. Хотя некоторые много воруют или, там, гадят. Что есть закон, который защищает. Ну, если его подпихнуть или подмазать. Что общество, хоть корявенькое и пованивает, но, в целом, разумно и ко мне, социально-адекватному, преимущественно, нейтрально-благожелательно.

Сообщество людей. В котором я — людь. Один из бесчисленного множества.

Здесь — я один. Нелюдь.

Хуже: химера. Не от мира сего. Обезьяна на крокодиле с бегущим волком. Три ипостаси, которые я постоянно чувствую в себе. Которых иногда выпускаю наружу. «Перекидываюсь». «Человек разумный». «Зверь Лютый».

Саввушка показал, вбил в меня новые истины. Хотя, конечно, они старые, святорусские. Служение. Как высшая цель существования. Служение господину, хозяину. Терпение. Как единственный способ выживания, хотя бы — получения воды. Покорность. Самоуничижение, самоотрицание. «Из праха ты вышел и в прах претворишься». Стремление услужить наилучшим образом. Расстараться. Исполнить с восторгом всякую волю. Владельца. Владельца меня.

Неожиданное, перевернувшее многое открытие. Потрясающее. Невообразимая прежде сущность. Мой хозяин. Человек, которому я принадлежу. Полностью. Душой и телом. «На всей воле его». Как дворовый пёс или домашние тапочки. И это — нормально. В этом обществе людей, в «Святой Руси». Такие здесь истоки и скрепы, нравы и обычаи. А не вписался в эти рамки — сдох. Не за что-то или для чего-то, а просто… микроцефал. Повреждения, несовместимые с жизнью. Больной, наверное.

Хороший хозяин — это прекрасно. Как Господь. Суровый, но справедливый. На него можно надеяться, в него можно верить, его можно любить. Обожать. Бог во плоти. С чёрно-красной плетью под портретом в рамочке.

А больного, с брачком, кто не верит, не надеется, не любит… Ненормального…

Как быстро можно убить подростка просто непосильным трудом? Два месяца? Это если не применять спец. средств типа кнута или колодок. Мы же ведём выбраковку скота, птицы? Привес, например, слабый или, там, яйценосность низкая. В чём разница?

Забавно, но я не испытываю к Саввушке вражды. Наоборот, благодарен. Он сделал своё дело, хорошо сделал. Иначе бы я просто не выжил. Душу вкладывал. Я же помню как он гладил меня по голове, жалел:

— Холопчик, миленький, не обижайся. Если я не доучу тебя, то в деле, в жизни твоей, придёт случай. И предашь ты господина. Дрогнешь, не сумеешь, растеряешься, твёрдости не хватит… И стыдно тебе будет. Как Иуде, предавшего Господа нашего. И пойдёшь ты и повесишься. С тоски, деточка, с тоски смертной — петлю накинешь. А грех на мне будет — учитель худой.

Хорошо он мне втолковал. Стараюсь не теряться, не дрогнуть. Не предать господина своего.

Себя.

Вся замена — местоимение третьего лица на первое. «Он, господин мой» на «я, господин себе». А так-то… терпение, внимание, твёрдость. Служение. Честность.

Ох и тяжко это — самому себе честно служить. Не сачкануть, не улизнуть, ни приподзакрыть… Не стать самому себе… Иудой.

— Ну и что мне с тобой делать?

Молчит. Уже не из страха, не от потрясения. Ступор уходит, и он соображает, ищет пути выхода, сохранения себя. Решение очевидно и здесь общеизвестно. Слова многократно провозглашены и запомнены.

С плачем валится «на лицо своё»:

— Не губи! Пожалей душу христианскую! Седины мои старческие! Я за тя богу молиться буду! Весь век свой! Сколь осталось, день каждый! Холопом вернейшим! Слугой преданнейшим! Службу всякую служить буду! Чего ни прикажешь — всё исполню! Глаз не смыкая, рук не покладая… за-ради пользы твоей, господине, выгоды… Я тебе пригожусь! Сми-и-илуйся…

Молча разглядываю, и он инстинктивно перетекает в позу «шавки перед волкодавом», продолжая воспроизводить рефрен из русских народных сказок.

* * *

«Иван-царевич нацелился, хочет убить зверя. А медведь говорит ему человеческим голосом:

— Не бей меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь.

Иван-царевич пожалел медведя, не стал его стрелять, пошел дальше. Глядь, летит над ним селезень. Только нацелился, а селезень говорит ему человеческим голосом:

— Не бей меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь.

Пожалел селезня, пошёл дальше. Бежит заяц. Иван-царевич опять спохватился, хочет в него стрелять, а заяц говорит человеческим голосом:

— Не убивай меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь.

Пожалел зайца, пошел дальше. Подходит к синему морю и видит: на берегу, на песке, лежит щука, едва дышит и говорит ему:

— Ах, Иван-царевич, пожалей меня, брось в синее море!

Бросил щуку в море, пошел дальше. Опять голодным».

* * *

На медведя или даже на зайца Саввушка по нынешним временам не тянет. Разве что на щуку. Которая мечтает не в море, а в бочку.

— Смиловаться? Это не ко мне. Не ищи у меня милости, Саввушка. Ты сам своим дрючком милосердие из меня выбил. А вот службу сослужить… Пригодиться мне просишься?

— Да! Со все душой! Не за страх, а за совесть! До смертного часа! Не щадя живота!

Тут в подземелье заглянул Ноготок. Который целый день вздыхает, что у него трудов много, клиентов — не счесть, а работать некому. Даже дыбы нормальной нет.

— Вот, Ноготок, тебе помощник. Палач здешний. Потомственный, в третьем поколении, от крови Мономаха. Правдоискатель и правдо-вбиватель. Возьмёшь?

— Э… а не сбежит?

— Савушка-то? Дела его и хозяйки, боярыни Степаниды свет Слудовны, в городе известны. Что среди наших, что среди местных есть желающие именно ему хрип перервать. Единственное место, где он пожить может — у меня под крылом. Если дурак — побежит и сдохнет. Но Саввушка… не дурак. Я так думаю.

— Инда ладно. Ну что, «не дурак», показывай. Где тут чего.

— Я… с превеликим… эта… сща-сща… мне б только водицы…

Саввушка бочком-бочком на полусогнутых, издавая умильные звуки и слова, устремился к бочке. И был пойман за шиворот Ноготком:

— Ай-яй-яй. Просился в холопы верные, а простейшего не знаешь. Как же ты, без согласия господина твоего, либо меня, приказчика, господином над тобой поставленного, хоть куда идти можешь? А ежели у господина нужда какая в тебе? Сдохни, но из господской воли ни на шаг, ни на полшага. А то… стыдно тебе будет.

И уже мне:

— Ты, Воевода, его нахваливаешь, а я смотрю — сморчок недопришибленный. Может, его лучшее допришибить? А то ныне ему водицы край надобно, после пирогов с телятиной подавай…

Я чуть не заржал: Ноготок довольно точно воспроизводил интонации и некоторые сентенции, которые были типичны для Саввушки. Понятно, что они видят друг друга первый раз в жизни. Но я, по нашим делам в подходящих ситуациях, часто воспроизводил манеры первого, встретившегося мне на «Святой Руси», оставившего неизгладимое впечатление в душе, палача. А Ноготок… переимчив в своём поле деятельности.

— Захочет — послужит. Навык-то у него есть. Не послужит — допришибёшь. Ему под тобой ходить — тебе и решать. Пусти его.

Саввушка, опущенный на землю, разрывался между звуком капающей в бочку воды и страхом вызвать неудовольствие нового господина. Наконец, Ноготок, подтолкнул его в угол. Куда делась старческая походка, дрожание конечностей? — Как молодой! В два прыжка доскочил до бочки и сунул туда голову, жадно, взахлёб, в страхе, что отберут…

— Ладно. Проводник у тебя есть, разбирайся. Прикинь где тут дыбу построить. И прочие твои… инструменты.

Проходя мимо бочки, в которой яростно жлуптал мой прежний учитель, повелитель и воспитатель, придавил ему затылок. Когда факт отсутствия воздуха приобрёл большую актуальность, нежели факт присутствия воды, когда старческая шейка, беспорядочно, в ужасе смертном, задёргалась, вырываясь из моей руки, позволил поднять голову. Позволил дышать, жить. Под рукой господина.

— И, Ноготок, ошейник не забудь. Мой, с листком рябиновым. Чтобы кощей место своё каждый миг на вые своей чувствовал. Да и остальным знать полезно: чьё это имущество.

Многие великие и славные дела, для Руси сделавшиеся, зачиналися с Саввушкиного дрючка в моих застенках пытошных.

Перед смертию его была у нас с ним беседа. Вспомнили и первую нашу с ним встречу. Со слов его выходило, что «чужесть» мою, «не-людскость» Саввушка унюхал сразу, однако ничего не мог сыскать для доказательства сего перед боярыней Степанидой. А та — сама торопилась и его торопила.

Последние его слова мне были:

— Много на мне грехов, но наитяжелейшим полагаю то, что убоялся неблаговолия боярыни и выпустил тебя из застенка, не докопавшись до дна самого, не доломавши корешки потаённые.

После, подумавши, повспоминав годы последние, добавил:

— А может, и наоборот: только это мне на высшем суде и зачтётся.

Как-то густо былым пахнуло. Тем, прошедшим, девятилетней давности. Когда я тут, в вот этих строениях, раз за разом впадал в панику, не понимая происходящего, не понимая людей, не доверяя своему уму и чувствам. Корчился, визжал, плакал от боли, от страха. От тотального ощущения собственной беззащитности, бессмысленности и непригодности. Затихал, совершенно измученный, в бессилии, в истощении сил не только физических, но и душевных, умственных. В полной покорности неизвестной судьбе. Тёмной, чуждой, непредставимой, мучительной. И вдруг возрождался. В надежде. «Мой господин… Он — хороший». Единственный «луч света в тёмном царстве». В пытошном застенке.

«Мой господин» — я. До этого надо дорасти. Что очень не просто. И очень тяжело. Быть. Каждый день, на каждом шаге.

Есть здесь ещё дело, которое надо доделать. Мне говорили, что хозяйка здешняя, боярыня Степанида свет Слудовна, жива ещё. Хоть и с постели не встаёт.

Что ж, «Если гора не идёт к Магомету — Магомет идёт к горе». И я не пророк, и она не гора. Но сходить надо.

Третий поверх. Та же опочивальня, то же здоровенное лежбище. Палкодром, где я когда-то взволнованно ожидал, как мой господин, мой светоч, единственный в моей жизни мужчина, будет меня… любить. Так это, по настоящему. По-супружески. Стационарно. На постели. В очередь с другим, но всё же…

Судорожно соображал, как бы мне проявить себя. Как бы так расстараться, чтобы хозяин в грядущем опасном воинском походе меня не позабыл. Чтобы вернулся не вообще в Киев, не на своё подворье, а именно ко мне. Чтобы не оборвались те первые тонкие ниточки нашей взаимосвязи душ, которые, если повезёт, если будет на то божья воля, позволят мне хоть как-то управлять им, хоть чуть-чуть влиять на свою судьбу. Хотя бы, чтобы не продали гречникам, не отправили в вотчину, где аборигены, враждебные к «верховым холопам», к бывшим нахлебникам, вообще к чужакам, быстро доведут маленького слабенького господского наложника до состояния всегда голодной, постоянно запуганной, совершенно тупой… скотинки.

«Тварь дрожащая».

Тоже необходимый член общества. Недолго. Заклюют, затопчут. Мучительная смерть в нищете, голоде, болячках, насмешках, пинках, плевках… В беспросветности.

Мда… Почему я остался жив? — Рояль. Наверное — белый.

Сейчас на памятном лежбище возвышалась груда тела Степаниды. Год назад у неё отказали ноги. Летом слуги ещё выносили её на воздух, но последние месяцы…

Темно. Запах. Запах давно, тяжело и безнадёжно больного человека. Душно. Нечем дышать. Пот, моча, травы, благовония, масло в лампадке…

Прошёл к душнику, вытащил затычку. Сбоку кинулся какой-то человечек.

— Нельзя! Закрой! Хозяйка простудится!…

Автоматом отмахнулся ребром ладони, попал по старческому кадыку под седенькой бородкой. Мужичок схватился за горло, заперхал. Съехал на колени, упёрся лбом в пол. Там и дёргался, кашляя. Пытаясь вздохнуть.

Оп-па! Да это же Прокопий!

Какой-то он… мелкий стал. Старенький, маленький.

Девять лет назад он виделся мне одним из небожителей. Я даже и не мечтал занять его место. Такой уровень приближённости к здешним вершителям судеб… через много лет, если сильно повезёт и очень стараться.

Ближний слуга. Один из тех немногочисленных доверенных сенсоров, которые докладывают на «Олимп», на «Верх» о происходящем в тварном мире среди подлых людишек. И трудится эффектором, доводя до «меньших и чёрных» волю «олимпийцев». Высшую волю «хозяев жизни», хозяев усадьбы и людей в ней.

— Сухан, выкинь этого.

Я подошёл к боярыне.

Она натянула одеяло по шею. Пытается спрятаться? — Нет. На меня смотрела постаревшая лицом, более морщинистым, более ветхим, с пятнами пигментации, но — прежняя Степанида.

Монумент. Лежачий, но от этого не менее монументальный. Гегемон а-ля натюрлих. Госпожа и повелительница всея… и всего. Царица небесная и поднебесная. В платке, в прежней гамме чёрного с красным. Глаза стали ещё светлее. Только в них вовсе не слабый старческий взгляд. Глядит… прицельно. Хищница. Старая, опытная, беспощадная. Как кобра перед броском. Как тогда. Когда меня перед ней Юлька раздела и у меня встал. Тогда-то я и увидел, как у этой… из-под тусклой радужницы зверь выглядывает.

Удивительно. Она ж под себя ходит, её с ложечки кормят! Слабая, больная, беспомощная. И все равно: гегемон монументальный.

Как я тогда её боялся! Дышать в её присутствии переставал. Трясся, понимая, что она в любой момент может со мной сделать… всё. Не потому, что я там что-то сделал или нет, а вот, захотелось ей, показалось, подумалось… Просто — для забавы, для посмотреть «а что будет?».

Бр-р… Сожрёт… Зубастая бабушка. Злобная, хитрая…

Однажды, после моего свидания с Хотенеем, когда я впервые хоть чуть-чуть осмелился проявить себя, закапризничал, не дался холодному, мокрому, грубому, но — господину моему, она пришла, велела мне встать на четвереньки и задрать рубаху. Отметила пару синяков от Хотенеевых захватов и… врезала посохом по яйцам. Очень сильно и очень точно. Молча дождалась, пока я перестану выть и кататься по полу. Изрекла:

— Будешь морочить Хотенею яйца — порву в куски. Своей властью.

Я тогда мычал и тряс головой: не буду! не буду! И услышал:

— Будешь. Но — по моему слову. Не нынче. Нынче — ублажай.

Наверное, она была бы мне хорошей хозяйкой. Суровой, но справедливой. Мы, пожалуй, сработались бы. Я трудился бы «медовой ловушкой», «ночной кукушкой». Перекуковывал бы «милёнку» указания «доброй бабушки». Подыскивал бы наиболее убедительные и привлекательные для него слова и интонации, позы и движения…

Увы, её оригинальный замысел с женитьбой внука, с обманом будущего тестя «княжной персиянской», закономерно привёл к необходимости моей ликвидации.

Она тогда зло, напористо втолковывал внуку обо мне:

— Ни в землю, ни в воду его нельзя. Только в болото.

Мощная, умная, решительная женщина. Оказавшаяся в роли хранительницы боярского рода Укоротичей. Взвалившая на свои плечи тяжёлую, мужскую долю реального главы клана. Замышлявшая, делавшая сложнейшие интриги для благого дела: возвышение своего рода. И списавшая, при реализации одного из планов, маленького безродного беспомощного рабёныша. Отработанный материал, мусор. В утилизацию. В болото.

А как иначе? — «Не разбивши яиц — глазунью не сготовить».

Да вот незадача: «яйцо» оказалось не той системы. «Попандопуло беспринципное». В смысле: способное обойти даже вбитые искушённым дрючком в самый спинной хребет принципы «холопа верного». И — выжить.

Азимовские законы роботехники и вариации их реализации… святорусская боярыня не предусмотрела.

— Узнаешь ли, боярыня Степанида?

Она напряжённо вглядывалась, переводила глаза с кафтана на лицо и обратно. Я хмыкнул и снова, как в застенке перед Саввушкой, снял шлем и косынку. Мгновение и глаза её распахнулись.

Узнала. Тяжёлый выдох задержанного дыхания.

— Выжил, таки… Убивать будешь?

— А ты жить хочешь?

Она презрительно сморщилась.

— Всякая тварь божья — об свете белом печалится.

— Даже вот такая?

Я кивнул на выпирающее из-под одеяла её раздутое тело.

Она снова поморщилась.

— На то воля божья. Терплю. На тот свет… как господь призовёт.

И вдруг, вслед внезапно промелькнувшей догадке, прямо потянувшись ко мне, спросила:

— Внука моего, Хотенея, в Луках… Ты?

— Зарезал и сжёг? Я.

Она аж застонала. Откинулась на подушки, отвернула лицо.

— Ненавидишь? Меня или себя? Ведь это ты всё придумала, сделала, подстроила. Всё — от тебя. От меня только что жив остался. Остался и пошёл своей дорогой.

Она смотрела в сторону, что-то произнесла. Я переспросил, и она, повернувшись ко мне, повторила громче:

— Мучить будешь? Резать, рвать? Наслаждайся…

— Чем? Мучениями твоими? Так мне чужая мука не в радость. Да и благодарен я тебе. Те два месяца в твоей усадьбе… когда я тебе кобру показывал, а ты меня шелковым делала… как ты меня тогда по яйцам… как кузнеца тогда прирезали… Хороша наука была. Без неё… в первом буераке сдох бы. Впору научение твоё пришлось.

Я снова оглядел опочивальню, похлопал рукой по постели.

— Место хорошее, памятное. Я тогда тут лежал, а ты, там, за дверью, громко внуку втолковывала. Про меня. Что ни в воду, ни в землю нельзя, только в болото.

— Так ты знал?!

— Знал. Ты ж и рассказала. Глуховата ты, Степанида, орала громко. Так что, всё сама, всё сама.

— Так ты… ты холоп беглый?!

— Ну-ну-ну. Не скачи, брюхо лопнет. Был холоп беглый, стал Воевода Всеволожский. «Зверь Лютый» слышала?

— Это который ворота Лядские открыл?!

— Точно. Открыл изнутри. Войдя в город по твоему, Степанида, ходу подземному. По которому меня на смерть по воле твоей выводили. Юльку-лекарку помнишь? Там, в норе той, ныне повстречались. Лежит. Высохла с тех пор. Сколько лет прошло, а не гниёт. Может, святая? Ты, часом, за душу её не молилась?

Она злобно смотрела на меня, не реагируя на подначки.

— Юлька-то высохла, а ты-то сгниёшь. Быстро. Часа через два-три по смерти — смердеть начнёшь. Гнили в тушке твоей многовато.

— Ну, из-з-звини. Коли трапезу твою духом своим смертным переш-ш-шибу.

Мда… Ни раскаяния, ни послушания от неё не добиться. Попробуем сотрудничество.

— Ни убивать тебя, не иначе извести — у меня желания нет. Однако же место в тереме ты занимаешь, уход за тобой нужен. Посему… А сослужи-ка ты мне службу. Боярыня Степанида свет Слудовна.

Она вдруг начала кашлять и колыхаться. Не сразу понял: это не приступ болезни, это приступ смешливости. Даже слёзы выступили. От злого хохота.

— Ну ты и сказанул, ну ты и ляпнул! Холопу беглому охота хозяйку прежнюю на посылках иметь? Ха-ха-ха. Бестолочь плешивая! Я ж теперь не на что негожая! Вовсе! Колода. Бурдюк с водицей гнилой. Дурень! Как же я тебе послужить могу? В ведро поганое нагадить втрое, тебе в удовольствие?

Радостный оскал с немалой дозой презрения.

Запоминай, Ванюша. Вот человек, хоть и баба. Уже одной ногой в могиле. Беспомощна и безнадёжна. А всё пытается уесть врага. Пусть победителя, но все равно — восторжествовать. Хоть бы и болячкой, скорой смертью своей. Помирает, а гордыня — из ноздрей паром клубами летит. Ни кнут, ни пряник на неё не подействуют. Ей уже ничего не страшно и ничего не интересно.

Ой ли? Так ли уж ничего?

Я ласково улыбнулся в ответ.

— Ноги не ходят, брюхо болит. Но сама-то — в памяти, в разуме. Ты, Степанида, большую жизнь прожила, с самим Мономахом на постели кувыркалась. Все последних полста лет дела Киевские на твоих глазах прошли, во многих ты и сама… не со стороны глядела. Пришлю писаря. Будешь вспоминать.

— Х-ха. Для тебя? Не буду.

Как говаривал Адам Смит в 1776 году: «Мы получаем наш ужин не потому, что мясник, пивовар и пекарь — бескорыстные добряки, а потому что это выгодно им самим».

Что Степанида не из «бескорыстных» и не из «добряков» — зуб даю. А вот насчёт её выгоды…

— Для себя. С твоей подушки уже крышку гроба видать, а ты так и не поняла. Самое главное для тебя — ты сама. Вот помрёшь, и что от тебя останется? Смрада облачко на часок? А так… слова твои записанные, мысли, дела, люди, с кем ты встречалась. С кем любилась или резалась.

— Ишь ты, об памяти моей заботник. А тебе-то на что? Вот только не ври, что ради милости божьей доброе дело сделать вздумал.

— Не вру. Мне, Степанида, врать Богородица заборонила. Потому скажу прямо: мне интересно знать про нынешних людей киевских. Кто чем дышит. Кто чью сторону держит. Кто на что годен.

— Во-от. А то благодетелем прикинулся…

— Брось. Какие уж тут благие дела, тут бы неотложные исполнить. Поесть бы да до ветру сходить. Сегодня, к примеру, ещё не успел. Ни того, ни другого. Спасибо, что напомнила. А насчёт чего вспоминать… То, что мне интересно. Хоть новое, хоть давнее. Ты много чего такого знаешь. А не будешь… отрежу твоему Прокопию голову, и вон там, в ногах, поставлю. Или к стенке прибью. Повыше. Чтобы лучше видно было. Ладно, хватит мне уж с тобой лясы точить.

Боярыня Cтепанида Слудовна умерла через пару недель. В своей постели, в заботе и холе. От печали, от досады. От возвышения её прежнего «подарочка новогоднего». От гибельности допущенных ею тогда, девять лет назад, ошибок. Ведь могла же эдакую силищу в свою телегу впрягсти! А не разглядела.

Смертью её я и сам был вельми огорчён, ибо знала и рассказывала она многое и о многих.

Глава 575

Часть среднего и старшего командного состава отряда отправил на коронацию. Зрелище редчайшее: Первый Государь Всея Святая Руси. Пусть ребята посмотрят, потом хвастать будут.

А я занялся накопившейся неотложной текучкой. Перевели пару десятков персонажей из Поруба. Ноготку помог обустроиться. Поруб сдали владимирским. Рассортировали полон и прошлись по соседним усадьбам. А то оттуда вдруг стали вылезать вооружённые злобные мужики.

Факеншит! Оказывается, быть оккупантом — трудоёмко и напряжно. А вы не знали? — А я знал. Опыт уже имеется, но в большом городе — куча специфики.

* * *

«Добрый летописец» — монах киевский, пишет:

«Взѧтъ же бъ?с? Киевъ мс?ца марта въ и? въ второѣ недѣли поста в середу и грабиша за в? дни весь град? Подолье и Гору и манастыри и Софью и Десѧтиньную Бц҃ю и не бъ?с? помиловани? ником?же ни?к?д?же црк?вамъ гор?щимъ крс?ть?номъ оубиваемомъ другъ?м? в?жемымъ женъ? ведоми бъ?ша въ пл?нъ разлучаеми нужею? мужии своих? младенци рыдаху зрѧще мт?рии своихъ и взѧша имѣньӕ множьство и црк?ви? бнажиша иконами и книгами и ризами и колоколы изнесоша вс? Смолн?не и Соуждалци и Черниговци и?лгова дружина и вс? ст?ни взата бъ?с? зажьже бъ?с? и манастырь Печерьскыи ст?ы? Бц?а? поганых но Бъ? млт?вами ст?ы? Бц?а съблюде и? таковы? нужа и быс? в Киеви слезы непрѣстаньныѣ си же всѣ на всих? члвѣцехъ стенание и туга и скорбь не оутѣшимаӕ и слезы непрѣстаньныѣ си же всѣ сд??шас? грѣхъ ради нашихъ».

В моей АИ мы взяли город раньше. Не было такого озлобления осаждающих от недели полевой жизни на холоде, от идиотизма неудачных приступов: никто ж воинам не объяснял, что «приступы на крепкие места» просто обманка, умирали-то в этих ложных атаках по-настоящему. Не было и столь жестокой сечи в самом городе, как была в РИ, пока Жиздор с «братцем» не сбежали.

Мои действия с Жиздором и Агнешкой, тайное проникновение в город и открытые изнутри ворота, создавали ощущение измены на Верху, бессмысленности сопротивления. Так что множество горожан просто разбежалось со стен при первых звуках набата. Или не явились туда. Сберегли свои жизни в момент штурма, не пролили кровь атакующих. И тем не дали естественному чувству мести победителей достигнуть столь высокой степени, как в РИ. Эксцессов было меньше.

Венчание в Десятинной заставило отложить её ограбление. Присутствие Боголюбского, со свойственным ему стремлению к порядку во всём, не отменяло, конечно, наших святорусских традиций в части поведения войска во взятом «на копьё» мятежном городе, но заставляло грабить, убивать, насиловать, жечь — не «от сердца», а более… упорядочено.

Монах-летописец скорбит о книгах и иконах, ризах и колоколах, об уводимых в полон женщинах и плачущих, на них глядя, детках. Но ничего не пишет о том вое голодном, который начался среди горожан спустя всего несколько дней после победы, после «восстановления законности». Оставшиеся на воле завидовали полонянам — их-то новые хозяева вынуждены были кормить.

Понятно почему монах молчит о хлебе: Печерский монастырь вне города. Обитель сохранила святыни и продовольственные запасы.

* * *

Порешали кое-какие дела с провиантом. Хреновые, честно говоря, дела. Март вообще голодное время. А тут ещё штурм и разграбление. Большая часть припасов гибнет. Сена, к примеру, осталась едва четверть. Хлеб, который становится горелым зерном, кони не едят. А люди — только с голодухи.

Гибнет скот. В пожарах не всегда успевают открыть ворота. Как ревут коровы и плачут лошади, запертые в горящих хлевах и конюшнях… Люди — ладно. А скотина-то за что? Она, что ли, этот «спор о посте» или «воровское вокняжение» придумала?

Потом скотину едят.

Вроде бы простое утверждение. Здесь — специфика.

Великий Пост. Но в городе войско, которое в походе. «Идущие по путям поста не держат». Ещё: воин-победитель в захваченном городе ест не своё. Чужое, дармовое. Каких-то долгих планов на конкретную коровку у него нет. А у кого есть, у туземца… — А в морду? Ты тут никто и звать никак. Шкуру кормилицы кинули? — Благодари. Обрезков мясных дали? — Кланяйся.

Тема очень… не смешная. Как прокормить своих людей в оккупированном городе? Посылать свои бойцов грабить местных? Дав им красивое название «фуражиры»? — Стремительное разложение подразделения, стычки с другими отрядами и, главное, неэффективно. В несколько дней всё гожее или утащат, или попрячут, или испортят.

Тема надуманная? — В городе стало, как не крути, на четверть едоков больше. Которые жрут в три горла: «Мы ж победили! Мы ж страдали! Гуляем, братцы!». А ресурсов уцелеет после фазы активного грабежа… Оценки разные, типовая — 30 %.

Чисто средне-потолочно. Было провианта на полста тысяч на два месяца. Стало шестьдесят тысяч, на треть запасов. Итого: пятнадцать дней? А вы удивляетесь, почему после каждой победы — голодный мор. Почему от всякого «славного одоления» — детские трупики рядами. Их не режут — их кормить перестают. Поскольку еда у того, кто с мечом.

Город вот-вот закроется — ледоход, распутица. Подвоз из Вышгорода… там и так что было подъели, пока войска собирались.

Короче: кому великий праздник и слезы умиления от деревянного влагалища на тыковке Боголюбского, а кому — упреждающая зачистка и реорганизация контролируемой территории. С упором на разоружение местного населения и изъятие продовольственных… м-м-м излишков.

Около полуночи, когда мы городили очередную баррикаду по периметру, со стороны града Владимирова понёсся благовест. В Десятинной наяривают. Праздничный перезвон по поводу обретения Русью Государя. Благую весть подхватили и другие колокольни. Не все. Очень не все. Что-то не восторгается народишко местный великой Всея Руси радости.

Зря. Кто не понял — расскажем, кто ошибся — поправим. А остальных… Им, болезным, у меня в хозяйстве место найдётся. Арыки копать. От Стрелки до Таймыра. Есть у меня на сей счёт пара задумок.

По периметру «моей» территории («моей» — это я так решил. В разумных, конечно, пределах) завалили брёвнами все въезды. Кроме двух точек: на улице от Лядских до Софийских. Там рогатки поставили. Типа, как волк территорию метит. Только я ещё и посты туда выдвинул.

Сразу скажу: 4 из 5. 80 % проблем с порядком и безопасностью снимались внешним охранением. Но оставшиеся 20 %… пришлось давить внутренними постами и другими мероприятиями.

Потом с коронации пришли мои. Радостные, возбуждённые. Принялись рассказывать.

— А Мачечич-то… Вышел и стоит. Глаз от шапки оторвать не может. А Антоний его перекрестил да, незаметно так, но я-то видал! за руку ущипнул. А тот молчит, а епископ давай ему слова подсказывать. А тот повторяет, а у самого руки трясутся, к этим, к клейнодам, ну, тянутся. А Антоний его за рукав — и развернул.

— Точно. Ещё и в спину толкнул! Вот те хрест!

— А Кирилл-то! Ну точно «златоуст»! Как заговорил — все замолкли! Как свечки горят слыхать. А он так это… с подъелдыкиванием. Но по-доброму и с надеждой…

Народ принял, закусил, чем бог послал и, молодёжь же, перешёл к песням и пляскам. Во дворах занятых нами усадеб разожгли костры, пошло веселье.

Не только у нас. По всему городу победители праздновали победу. И её яркое, очевидное выражение — установление на «Святой Руси» новой власти. «Нового господина». Как и мечталось Кириллу Туровскому.

Посидел, послушал да и ушёл. К Гапе под бочок.

Секс? — Какой секс, какие игрища?! Обнял её, она мне в подмышку уткнулась. Вот так часа три-четыре… Ещё до света за ней прибежали: служба-то не прекращается. Более всего трудодней у повара. А уж хозяйке такого хозяйства, как ныне, и вовсе вздохнуть некогда.

Она уж обрядилась, как вдруг повернулась ко мне и поклонилась большим поясным поклоном.

— Гапушка, ты чего?

— Спаси тебя боже, господине мой.

— Да за что же благодаришь?

— За то, что в ночь тёмную, в минуту горькую, в горе неизбывном — рядом был. Что голова моя печальная не одна-одиношенька по постели валялася — на плече твоём лежала. Что сердце моё, на части рвущееся, с твоим рядом билось, твоего сердца стук слушало. Спаси тя бог. Что не бросил. В тоске.

Странно она судит. Как же я могу её одну бросить? А уж тем более в этом месте, в этих стенах, где я сам такого одиночества, такого… для всех ненужности, себя — непригодности, от мира вообще — отсечённости, хватанул?

Мда… Кому — роба, кому — баба, кому… — человек.

Забавный это процесс — очеловечивание человека.

«Когда я

итожу

то, что прожил,

и роюсь в днях -

ярчайший где,

я вспоминаю

одно и то же -

третье марта,

первый день».

— Ты чё?! Ты чего не одет, не собран?!

— Что-то горит?

— Ой жежь ты боже жь мой! Ты нас всех погубить, уморить хочешь?! Солнце встало, а он в затрапезном! Своей головы не жаль — хоть об наших озаботься!

— Так, Николай, кончай гнать пургу, подымать волну и развешивать лапшу. Говори внятно: что я не так сделал. И почему.

Местная поварня. Девять лет назад мне понравился запах, который отсюда шёл. А вот внутрь попасть — только нынче сподобился. За столом — верхушка отряда. Почему на поварне, а не в тереме в трапезной? — Привычка. Моя. Менять не хочу.

* * *

Да, Джордж Вашингтон считал «кушать» интимным занятием. Но когда ему вздумалось куда-то избираться в свеже-сделанных Штатах, то собрал он всех своих выборщиков за яблочным пирогом. И произвёл групповое вкушение. Или правильнее — вкушание? Короче, предвыборную компанию: скормил электорату свою кандидатуру с плодово-выгодным привкусом.

Коллективное пожиралово для хомнутых сапиенсом — исконно-посконо. Даже — саванно-африканно. Типа: мы с тобой не только одной крови, но и одной падали: предки наши были всеядными падальщиками.

* * *

Кстати о поварне. Среди поварёшек, которые под надзором моих кухарей кухарничают, есть несколько… на которых приятно смотреть. Смотрю. Ежели, к примеру вон ту левую помыть, приодеть… в смысле раздеть… и закрыть ей рот… ротик…

Мда… Женщина-психолог отличается о просто женщины тем, что знает, что слово «невротик» иногда пишется без пробела. А кухарюшка, поди, и вообще писать не умеет. Хотя это дело поправимое. В части пробела.

Николай открывал и закрывал рот, пытаясь, уж в который раз, найти слова, чтобы объяснить невыразимую меру моей глупости в рамках святорусских обычаев и представлений текущего момента. Даже ему, моему давнему сподвижнику, на мои странности и выверты вдоволь наглядевшемуся, это было не просто.

Тут влез Любим. Вернувшийся с обхода постов, пахнущий свежим воздухом, румяный, чему-то постоянно улыбающийся, он объяснил:

— Вчера, как барму возложили и шапкой повенчали, Государь (он с явным восторгом произнёс это, обрётшее новый смысл и важность, слово) повелел всем идти по домам. Сказал, чтобы отдыхали до полудня. А с полудня он примет всех желающих, для обсуждения нужд разных. Как воинских, так и вообще, Всея Руси.

Николай продышался и продолжил:

— Иване, ты чего, не понимаешь?! Коли Боголюбского повенчали, то поздравлять же надо! Это ж такое! Первый раз! За всегда! Торжество единственное!

Ну, типа «да». Византийских императоров после коронации всей толпой в раздевалке поздравляли. В смысле: в мутатории. Как хоккеистов после выигранного матча. Ночью Андрей, видать, выдохся. Решил сделать перерыв. Но не дать верноподданным возможности выразить свой восторг по поводу обретения новой верности в новом подданстве… Не поймут-с. Будут в окна заглядывать и попрошайничать:

— Дай выразить! Дай!

«Глас народный — глас божий».

Мда… А «лиз народный»? Тоже оттуда?

— Поздравлю. Государь не волк — в лес не убежит.

Николай схватился за виски.

— Ты чего?! Ты не понял?! Кто первый поклонится, кто радость и верность свою первым явит, тот и милость государеву получит! А она-то… ну, милость, она ж как корытце поросячье — не бездонная. Кто первый прибежал — отхлебнёт в волю. А последнему… так, опивки да подонки. Там люди сразу, едва государь в храм пошёл — уже. Место на крыльце занимали! Я там двоих оставил. Так они, как бы только в сотню попали, уже к концу ближе.

Древние римляне, в условиях торжества ихней демократии, посылали рабов занимать себе места в Колизее с вечера. Государь — не гладиатор, но посмотреть тоже… занятно.

— Андрей сказал: до полудня…

— Да что ты привязался! Как он проснётся, так и начнётся. А то и раньше! Хорошо, если лоб перекрестить успеет! Спит он, сам знаешь, мало, а смотреть, как бояре зачнут друг друга на Красном крыльце мутузить… Сам знаешь: творить суд и расправу — дело государево. Его слова. Он и зачнёт. Творить.

Тут есть оттенок. О котором надо моим ближникам напомнить. А то некоторые, в угаре внезапного верноподданичества и обретения новой цацки — Государя, Ого-го! Огогошнего! — «берегов не видят».

— Сядь. Сядь, Николка, не скачи. Сядь и подумай. Боголюбский — венчанный государь. Всея Руси. Так?

— Ну! Так!

— Не наш.

— К-как это?

Полная растерянность.

Многие привыкли к моему согласию с Боголюбским, к моей поддержке его дел. Этого похода, самого венчания. Мои люди принимали участие в подготовке ритуала наравне с «коронными»: боголюбовскими, владимирскими, суздальскими. Вместе, по воле Андрея, трясли «Бастиеву чадь».

Соратники, сподвижники. «Наше дело». Типа: мы ж с одной мафии! Восторг сопричастности. Венчание Государя! Впервые! И мы, вместе с другими, в этом… величии, одолении и об-бармлении!

Моё утверждение… отдаёт изменой. Гос. изменой. Только «гос.» у нас другое. О чём некоторые забыли.

— Всеволжск — Не-Русь. Государь Всея Руси нам сосед. Как император ромейский или король мадьярский. Близкий сосед. Как эмир булгарский или хан кыпчакский. Товарищ. Приятель. Дружественный, уважаемый. Не хозяин. Не государь. Все поняли? Я на венчании не был. Князья русские, епископы, города принесли присягу. Я — нет. Ни я, ни вы, люди мои, ничем, кроме дружбы, ни Государю, ни людям его, не обязаны. Запомнили?

— Но… как же… мы же… мы же все — русские люди!

— Где ты видишь здесь русских людей?

Я обвёл рукой застолье. Торкский инал Чарджи, булгаро-алан Салман, руссо-кыпчак Алу, безродный, трущий глаза после бессонной от пыток и допросов ночи, Ноготок, постоянно улыбающийся, что очень не по-русски («московиты — мрачны и угрюмы»), Любим…

— Да ты, Николай на себя глянь. Ты по рождению — купец смоленский. Вспомни, как ты со своей родины ноги едва унёс. Как взад плевался, на родные берёзы да осины глядючи. Тебе ж, что Смоленск, что Роскилле, что Бухара — места торговые. Не более. А дом — твой во Всеволжске. Там бабы твои тебя поджидают, детишек, от тебя роженных, лелеют. Ты — нерусь. Ты — стрелочник, зверятич, чудище серокафтанное. Космополит, итить тебя, новуходоносерить!

Он смотрел обиженно. А я продолжил:

— Если ты — человек русский, то какой? Смолятич? Тогда князь смоленский, Ромочка Благочестник, тебе господин и владетель. Тогда что ты тут, возле меня, делаешь? Соглядатничаешь да подслушиваешь? Для господину своему прирождённому, князю Роману, доношения?

Николай был ошарашен моим внезапным наездом. По теме, которая казалась ему совершенно очевидной: как же не поклониться самому главному, самому важному? Не получить от властителя подарков за верноподданство?

Или правильнее: верноподданничество? Угодничество? Низкопоклонство? Руко-ного-обсмактывание? Патриотизм? — Интересный в русском языке круг синонимов и ассоциаций…

Я обвёл взглядом слушателей. Отметил продолжающую держать рот распахнутым в изумлении ложкомойку. Десяток бойцов, сменившихся с постов и кушавших за соседним столом. Точнее, державших в руках ложки, но повернувшихся к нам.

— Повторяю медленно. Чтобы запомнили и людям довели. Кто назовёт себя человеком русским, хоть бы тишком, хоть бы в душе — вышибу. В моём дому чужих холопей не надобно. Пусть к своим хозяевам валят да там и хлебают. Радость свою жаркую ложкой полнёхонькой. Мы — стрелочники. Мы — зверичи. Мы — Всеволжские. По уму, по навыку, по душе. Мы — Не Русь.

* * *

Среди моих людей доля не-славян на порядок выше, чем в среднем по «Святой Руси». Но дело не в этом. Мы все — полукровки. В том смысле, что у каждого на его родовую, этническую «культурную традицию» накладывается новая, «Люто-Зверская». Накладывается иногда болезненно, вытесняя, выбивая, вытаптывая из душ человеческих, прежнее. Родное, исконно-посконное, «с млеком материнским» впитанное. Средневековое. Заменяя прежние представления «о добре и зле», «что такое — хорошо, что такое — плохо» — новыми.

Как это выглядит? — Пример. Один из множества: у меня нет бородачей. На Руси — полно, каждый. «Это ж все знают!». «Это — хорошо». У меня — нет.

«Творящий брадобритие ненавидим от бога, создавшего нас по образу своему. Аще кто бороду бреет и преставится тако — не достоит над ним пети, ни просфоры, ни свечи по нём в церковь приносити, с неверными да причтётся».

Византийский богослов Никита Стифат («Отважный»), столетие назад. Его трактат «Антидиалог», или «Слово об опресноках, субботнем посте и браке иереев» направлен против католиков. Но формулировка касается всех.

А мне плевать. На «ненависть от бога». И когда над моими голомордыми мальчишками насмехаются — они отвечают. Есть стандартный набор словесных заготовок, ответов-дразнилок. Я его ещё в Пердуновке, в ответ на Филькину глупость тогдашнюю, составлять начал. И когда сопля серокафтанная отвечает без вежества и к бороде седой уважения с придыханием, когда не пугается кулака могучего, а в ответ на взмах мечом богатырским наносит укол… В область печени, например… Я об этом уже столько раз и в вариациях…

И колющий, и колимый — остро чувствуют своё различие.

Самоидентификация. Часть души человеческой. Понимания жизни и себя в ней.

Я не утверждаю чего-то уж совсем нового. Повторяю, чуть ужесточая, общепринятое, повсеместно распространённое.

«Я — русский человек» — так говорит, хоть бы думает про себя, весьма малое число аборигенов. Из восьми миллионов жителей — едва ли наберётся пара-тройка тысяч. Высшие аристократы, светские и духовные, дальние купцы, погранцы на степных заставах… Те, кому приходится часто общаться с иными народами, с нерусью. Остальные идентифицируют себя в рамках своего круга чужести. Смоленские, Овруческие, Великолуцкие… В ближайшее столетие купцы из Новгорода официально перестанут называть себя «русскими» — только «новогородскими».

Феодализм — основа здешнего социума. Сейчас он перетекает в фазу «феодальной раздробленности». Производительные силы дают производственные отношения. Порождая торжество местечковости:

— Гадюкинские мы, а вот Елбуновские — совсем другие. У них и печки не в ту сторону глядят!

Многолетние труды по отделению, по обособлению моих людей от всевозможных локальных и социальных групп «русских людей» дали результат. Ни мои, ни местные друг друга «своими» не считают. Как не считает, например, «своим», «братушкой» боярина смерд.

Отделённость, чужесть стала особенно важна в общерусском «походе 11». Особенно — после венчания Боголюбского. Навязанный мною ритуал, образ не «первого среди равных», но единственного, самодержавного Государя, способствовал усилению единства жителей Руси.

— Вера у нас одна, язык один, Государь — общий. Так чего нам с тобой резаться?

Такое единение, которое и было моей целью, являлось, в начале своём, весьма опасным. Огромное, зловонно-побулькивающее болото восьмимиллионной «Святой Руси» могло запросто проглотить, растворить Всеволжск, стремительно довести его до своего средне-средневекового уровня.

«Прежде чем объединяться, надо размежеваться» — т. Ленин? Да, помню.

«Проглот», «воссоединение», было бы катастрофой. Но могло принести немалые, пусть и кратковременные, дивиденты «глотателю».

* * *

— Понятно? Ещё запомните. Раз Государь Всея Руси нам не Государь, то и ожидать милости Государевой мы не вправе. Подарок соседушки доброго — как захочет. Но милости — нет. Не жду и не приму. Чтобы ни у кого и мыслей дурных не было.

Ближники переваривали сказанное. Николай растерянно смотрел в стол. Он, видать, уже чего-то напланировал, поди, и списочек составил. Чего просить надобно.

Обиделся? Надо смягчить, дать аналогию:

— Вот нынче Боголюбский с Русью повенчался. Ты, ежели у тебя сосед в церковь сходил, молодую жену привёл, тебя на веселие позвал — и в постель к молодым полезешь? Или, порадовавшись за них, добра всякого пожелав, в свой дом пойдёшь? У них своя свадьба, у нас — своя. Понятно?

За соседним столом перешёптывались гридни, ложкомойка закрыла ротик и выскочила на двор. Уж там-то она пораскрывает… К вечеру весь Киев будет знать о моих словах. И Боголюбский, конечно, тоже.

— А вот в чём Николай прав, так в том, что князя Андрея надо поздравить. И подарки, по-соседски, подарить. Мда… Вся верхушка побежит к Государю с подношениями. Надобно в том потоке не затеряться. Мы сюда в бой шли, обозов с рухлядью не тащили. Чем можно почестить Боголюбского?

— Н-ну… Вторую икону, к его чудотворной парную.

Тут есть некоторые… тонкости. Одну из двух самых первых святынь Руси — мощи св. Климента, я спас и в храм вернул. Для освящения и возвеличивания венчания Боголюбского. Не себе взял, не ему в руки дал, но в церковь, для всего люда православного радости и ликования. Без толп, митингов, молебнов благодарственных.

Как так и надо. Типа: в смирении и благорастворении, без тщеславия и гордыни.

Боголюбский это в первый момент не понял. Но он мужик умный, думающий. Додумается и до нестяжательства моего, до скромности моей.

«Моя скромность»… Офигеть! Такое свойство найти в моей личности… рентгеновский аппарат с микроскопом не скрещивали? Ничего, пусть ищет. Это нам обоим полезно. В нынешних условиях, когда я наложил десятину на победителей и устроил его венчание — просто необходимо. Он не должен чувствовать во мне соперника. Особенно, жадного и хвастливого.

— Нет. Святого Климента я в Десятинную вернул. Андрей про то знает. Других, вровень по древности и святости, на Руси святынь… Крест Ольгин. Всё. Иконой, хоть бы от жены самого Крестителя, цену не перебить.

В подарках, как в выпивке, «градус надо повышать». А тут я сразу «зашёл с козырей».

Есть, конечно… Я знаю, что из древнего и чудотворного порадует Андрея более любых костей и картин. Но где найти вторую сиську Варвары Великомученицы — ума не приложу. Похожих — множество. Толпами бегают. Вон у той поварешки, что справа… когда она напряглась, котёл подымая…

Факеншит! Нетленная же должна быть! Прямо хоть в Царьград сбегай. За первой. Хотя и это «нет» — по линии отреза наверняка не совпадёт. Может, Юльку…? Есть, конечно, сомнения… форма… текстуры кожи… степень упругости. Прижизненные различия, возраст последнего вздоха… Юлькины-то я помню. Всё ж первый мой акт в «Святой Руси». А вот Варварины… была бы вторая — можно было бы по образу и подобию. А так…

— Нет. И вообще. Всё взятое в Киеве принадлежит мне по праву войны. Спасибо Чарджи за храбрость, за славный бой на Софийских воротах, за знамя моё, там поднятое.

Стоп. Эту тему надо дожать до однозначности. Тут пару слов мельком… не кошерно.

— Давайте помянем. Героев павших.

Помянули. Помолчали.

Мне надо вернуть Чарджи в рабочий режим. Он не только сильно побит и у него много чего болит. Он крайне удручён. Гибелью своих бойцов. Это уже не первый раз, когда его отряды несут потери. Избыточные, глупые. Которых можно было избежать. Просто чуть дальше просчитывать, чуть больше думать не о самой рубке, а об отходе-подходе.

Я ему выговаривал — он отфыркивался:

— Дело воина — убивать врага! Смело в бой — победа!

— Да. Убить — главное для бойца. Но ты-то — уже не боец, ты — командир. У тебя к главному делу ещё и другие добавляются.

Его это бесит. Особенно потому, что с саблей он — виртуоз. А с эскадроном… по-всякому. Привык думать о себе да о своём коне. А об остальных… пропускает.

Нынешний случай — всех злее. По героизму. По воинской удаче. И по резкости контраста: такая победа и общая глупая гибель из-за мародёрства. Жадность, непредусмотрительность.

Чарджи всё понимает, от этого мучается, сам себя поедом ест. А я понимаю, что дела мои хреновые.

Если его совесть его загрызёт — воином ему не быть. В монахи, душу спасать, «остроумием на лестнице» мучиться. В смысле: грехи замаливать.

Если не догрызёт, если ума не прибавит — спишу.

Факеншит! Не надо эвфемизмов! Здесь «спишу» означает «зарежу». Такого командира главным ставить нельзя, а на вторые роли он не пойдёт.

Тонкая щель, «лезвие для прогулок». Прочувствовать, осознать, измениться. Метанойя, факеншит! И чем тут ему помочь — я не знаю.

Так что, почестить Чарджи — необходимо. Как и павших помянуть.

— Ничего из взятого. Я могу любую добычу у любого забрать. По праву взявшего город. Андрей тоже вправе забрать: по праву предводителя похода и, ныне, Государя. Цена такому подарку… Ну, молодец. Что сам принёс. Ещё: ничего из обычного. Злато-серебро, диаманты-яхонты, бобры-соболя… остальных подарунов нам не переплюнуть. Тот — кубок золотой притащил, этот — два… Не звучит, не выделяется. Что-то особенное надо. Не редкое, а вообще — невиданное.

— Может, меч из наших? Или доспех?

— У нас в этом всяк гридень кажный день ходит. А государю — Государю! — по случаю венчания! Впервые!…

— Да уж… Надо что-то… единственное. Непростое. Наше, Всеволжское. Впервые на Руси. Как венчание Государя… Николай, у нас, когда в поход шли, две трубы подзорных было?

— Две. Было.

И тут все посмотрели на Салмана. Который немедленно густо покраснел и, уставившись в стол, начал бурчать:

— Ну вот… ну опять… я ж не знал… сахиби, я ж сказал… я ж ненарочно…

Салман — прекрасный воин. Наездник — дай бог каждому. В седле сидит — как влитой, фиг вышибешь. Но то, что он делает своей задницей усаживаясь с маху на лавку… Крошево. И защитный футляр не помог. Ватник, в который труба — в футляре! — замотана была — цел. Даже не порвался. А вот внутри…

Шутки по теме, что такой каменной задницей хорошо орехи колоть, гвозди забивать, крепостные ворота выносить… достали Салмана за время похода чрезвычайно.

Так-то он любого обидчика зарубить может. Но среди своих свару устраивать… Он терпел, отбрехаться от толпы юнцов — надо иметь очень длинный язык. Да и то намозолишь. А мне было интересно. Посмотреть проявление «народного остроумия» в части насмешек над командиром, над человеком, которого по опыту, уму, храбрости… редко кого рядом поставить можно. И, конечно, его реакция.

Салман оказался умным: к явным репрессиям против насмешников не перешёл. А вот среди остряков стали видны некоторые персонажи. Одних надо выше двигать — им уже под Салманом тесно. Других, наоборот, «задвигать»: злобны да не умны.

Был у меня в Пердуновке сходный эпизод. Когда «птицы» над Ивашкой насмехались, и дело до резни дошло. Здесь и ситуация, и персонажи другие. Но сходство есть. Салман вышел из «истории» правильно, не «потеряв лица», не потеряв бойцов.

— Наша труба глядельная… пыль в мусорку выкинули.

— Вторая осталась.

— Так последняя же!

— «Для милого дружка — и серёжку из ушка». А уж когда в «дружках» Государь Всея Руси… Что скажите, господа ближники? Чехол сыскать побогаче. Парча, там, шитьё золотое… Златошвейки в полоне есть? — Вышить Андрееву рюмку.

— Эта которая пьяная на блуд собравши?

— А другой у князь Андрея покуда нет. Вот ныне стал он Государем, может, теперь какое иное тавро придумает.

— А, ну да… Тебе-то твое — листок рябиновый, а Всеволжское — «чёрт на тарелке». Ты б подсказал. А то как-то… соромно.

* * *

На «Святой Руси» нет общегосударственного герба. Вообще нет общего. У каждого рюриковича свой личный вариант Рюрикова трезубца. У Боголюбского — «рюмка» (двузубец) с торчащим в левую сторону на ножке приподнятым отростком. Ни одна линия не прямая. Как бык пос… Мда… волнистые.

Стоит наложить на этот силуэт очертания человечка и сразу возникает желание спросить:

— Куда ж тебе такому… накушанному — ещё и по бабам?

Учитывая, что свойства, приписываемые символу, переносятся на владельца герба… придётся Андрюше озаботиться.

* * *

Потом понеслась текучка. Из горящего: обустройство полона, скота и продовольствие. Святыни, злато-серебро — полежат-поваляются. Они пить-есть не просят. А вот люди и скот…

Нам очень помогли две вещи.

База в Митрополичьей даче. С обширными жилыми и складским помещениями. И упреждающее осознание грядущего скорого «закрытия города» из-за распутицы.

Про неизбежность весны — все в курсе. Что такое половодье — все видели и помногу раз. Но перевести очевидное в конкретное…

Факешит же! Это Россия! Здесь каждый сезон наступает «вдруг». Госгидромет может предсказывать на месяц вперёд с точностью до градуса. А нам — пофиг. У нас — всегда «неожиданно пришла весна». Или, там, осень. А уж зима… как гром среди ясного неба.

Пока соратники из других ратей отходили после взятия города, после мгновенно за ним последовавшего венчания, после неизбежного, по такому случаю, «сурово весёлого» празднования, мы успели несколько… пошарпать. Обращая особое внимание не на цацки да рухлядь, а на сено, зерно, скот. Прибрали, например, с пару сотен коровьих и овечьих туш, валявшихся на улицах и во дворах. Они хоть и сутки на воздухе пролежали, но на снегу. Скотина не палая, а битая. Разными несчастными случаями. Типа пожара или придурка с саблей.

Снова, как когда-то на Всеволжской скотобойне, запустили цепочку разделки. Пошла предварительная переработка, как в Пердуновке было. Мясорубок нет, но поставь полсотни баб с ножиками — они тебе столько фарша накрошат! Дальше, естественно, термообработка и засолка. Мясную порцию ребятам увеличили: на марше было не густо.

Речь шла, буквально, об одной-двух неделях. Но согнанный скот мы эту пару недель смогли прокормить. И резали его позже, когда иные из соратников уже последнее подскребали.

Сразу, изначально, был сломан стереотип о предпочтительности состава полона.

Мне не нужны горожане, мне не нужны ремесленники.

Какой-нибудь Чингисхан или Тамерлан, взяв город, приказывал отделить искусных мастеров и гнать их куда-то к нему домой типа Каракорума. А остальных перебить.

Им, этим потрясателям вселенной, чужие мастера были нужны. Поскольку свои… неумелые. Мне — нет.

Вот есть дедушка того дяденьки, который, при взятии Киева Батыем, побежит прятать кувшин с двумя тысячами бусин, да запнётся об порог. Где бусины уже археологи найдут. Хорошо умеет их сверлить, шлифовать, гранить. Но мой токарный с суппортом, вертикальный сверлильный, шлифовальный… У него есть сумма трудовых навыков. Приёмов, полученных по наследству, обеспечиваемых конкретным набором оснастки. А этой оснастки у меня нет! По многим работам — и не было никогда. Реализовать своё мастерство он не может. А выучиться новому комплекту навыков — не может и не хочет. Учиться? Взрослому? С сединой в бороде? — Ну очень не по-русски! Аж воротит и передёргивает.

Так почти по всем ремёслам. Есть исключения. Вот звонарь. У меня есть колокола, но у парня перезвон иной. Берём. Пусть моих научит. У него оснастка не меняется: верёвка, язык, колокол. Музыка, она того… вечна.

Ещё: бабы.

Мои современники, взволнованные сексуальными девиациями, практиками и проблемками, сразу начинают вздыхать о прекрасных и покорных невольницах. С трепещущими ресницами и нежно дрожащим обнажёнными пупочками.

Фигня. Не русское это дело. С этим туда, к Абассидам и Омеядам. Где тепло и «урюк с айвой растут у рта твоего».

Во-во, к урюкам.

* * *

Арабы тысячу лет вывозили рабов из Восточной Африки. Занзибар и всё такое. Соотношение по составу 4:1. «4» — это женщины. Единственный массовый завоз мужчин — для ирригирования низовьев в Месопотамии, закончился восстанием зинджей и длительной кровопролитной войной.

На атлантическом направлении соотношение обратное. Там были нужны не «девочки для развлечений», а «мальчики для прополки».

На Руси ближе к американскому варианту. Более ценятся не источники «прибавления семейства», а источники «прибавочного продукта». Первая забота — кушать. А уж размножаться… потом, в свободное от основой работы время. Поэтому цены выше на работников. Мужское превосходство, в смысле продажной цены, держалось всегда, даже и в середине 19 века.

Гарем? — Фиг с ним. Кто пахать будет?

Здесь за убийство чужой робы вира выше, чем за холопа (6 гривен против 5), но цена на робу ниже: «кощей по ногате, роба по резане», в 2.5 раза.

В Древнем Риме времён Империи обычный раб в мирное время стоил от 500 до 1500 денариев. Простая рабыня — от 150.

Другая картина в части «предметов роскоши»: знающая латынь, грамотная, флейтистка — до 4 тыс. Красивая и ласковая для постельных утех — 6 тыс. и более. Смазливые мальчики — ещё дороже.

* * *

Понятно, что здешние победители, рабо-хвататели и холопо-владетели, про эти цены даже не думают — ценник в спинном мозге сидит. Исконно-посконно. А я — подумал. И пришёл к странному, «арабскому» выводу: а на чё нам мужики полонённые? Мы ж и сами с… «даром божьим».

Мне не нужны насильно пригнанные, порабощённые мужчины. Лучше — своей волей пришедшие. Таких меньше надо сторожить, они быстрее учатся, меньше гадят. Проще: быстрее адаптируются и лучше работают. Нынче у меня приток идёт достаточный — спасибо «сказочникам». Хотя есть и полоняне из племён.

Принужденцы против добровольцев — второй сорт.

Понятно, что ситуация в будущем может измениться. Когда возникнут потребности типа больших строек, выработки рудников или галерного флота. Пока — не мои заботы.

Сейчас во Всеволжске нужны бабы. Молодые, здоровые. От 15 до 25. Демография у меня… Я её выравниваю, а она опять… перекашивается. Баб всех… осеменить. Так, чтобы, когда месяца через три-четыре они до Всеволжска доберутся — не порожние были, не даром кормленные.

Некоторые из моих современниц немедленно возопят и провозгласят:

— Моё тело — моё дело!

Сочувствую. Здесь таких глупостей даже не думают. Потому что самый доброжелательный ответ на возопение и провозглашение очевиден:

— Твоё? — Вот ты его и защищай. Сама.

Человека защищает закон. Но закон не защищает преступившего его. Закон устанавливают, в здешних эпохах и местностях, государи. На моей земле — я.

Бог сказал «Плодитесь и размножайтесь».

Соломон уточнил: «Честь государя — в многолюдстве его народа».

Я этим мудростям следую. В жизни и в законе. А ты?

Ты — против Бога? Против чести государевой? — Мой закон тебя защищать не будет. На выход с вещами.

В нынешних условиях, когда в городе стоит двенадцатитысячное оккупационное войско, когда по городу шастают группы ещё не отошедших от штурма, но уже «принявших на радостях» от венчания государя, вооружённых бойцов… Вывели «тело с делом» за рогатки, что вокруг моего района поставлены, да пинка дали. Полчаса не прошло — у «тела» уже нет «своего дела». Есть чужое. Лежит куда положили. А там… Хладное тело называется «покойник». Или — «покойница».

При таких раскладах не надо никого насиловать. Более красивые, выносливые, умные, предусмотрительные, здоровые… сами напросятся, подляжут и налезут, побегут, рядами и колоннами во Всеволжск, сами, по своей воле, собой, своими лонами и чревами, своими аллелями и «культурными традициями», повысят средний интеллектуальный и физиологический уровень моего народа. Качество зверятичей.

«Секс в обмен на еду» — основа эволюции хомнутых сапиенсом. Еда и безопасность — у меня. Эволюционируем. По примеру всего человечества.

Второе, что мне в полоне интересно — дети. Мальчики и девочки. Лет эдак с десяти. Ну, с восьми. Меньше нельзя — не дойдут. При всей, реально возможной со стороны конвоя, заботе. Тут снова: плач, слёзы. Трагедии душераздирающие.

Впрочем, мы не рвали, не хватали, не тащили. Мы — пускали. К себе в рабёныши. Вскоре пошёл поток добровольцев. Бездомных детей, которые прибивались к нам сами. Приведённых родителями, чтобы спасти от голодной смерти.

Самое страшное наказание для них: отчисление «на волю».

Плохо было в городе. Голодно и опасно. Я же мог кормить людей. Поскольку раньше других командиров озаботился и провиантом, и периметром, и дисциплиной — эксцессы у меня были редки.

Часть 115. «Что нынче невесёлый, товарищ поп?…»

Глава 576

К полудню как-то раскидались с делами. Собрались. Простенько, но чистенько. Николай опять утомил: все пытался на меня шубы дорогие напялить. Штук шесть притащил. Пока я не рявкнул и не напомнил, что Святослав-Барс от прочих воинов отличался только чистотой одежды.

Мой глав. купец оказался прав: толпы вятших потекли к Западному дворцу ещё затемно. Андрей такого массового шевеления, пыхтения и задушевного матерения под своими окнами не выдержал.

Поспать не удалось — займёмся делами. Поздравляльщики повалили валом.

Чуть позже, уже по солнышку, пошли и князья с епископами.

Забавно: обычно в таких мероприятиях первыми — первейшие.

Ну, там, свадьба. Топ-топ, брачующиеся «на лихом коне» и «Свадебный марш» Мендельсона. Или наоборот: герой всего впереди на катафалке. И снова марш Мендельсона, но — «Похоронный».

Тут получилось наоборот: чем выше себя почитает вельможа, тем позднее он являлся. Я этого не знал, но получилось выразительно. Вот колокола на церквах вызванивают, а вот я со свитой в Софийские въезжаю.

Народу полно. Но ни вчерашнего мордобоя, ни давки утренней — на крыльце уже нет.

Факеншит! Государственность крепчает прямо на глазах! Бардак меняет формы и перетекает в тёплые, закрытые помещения.

Ну, Ванюша, пойдём с Государем Всея Святыя Руси поручкаемся.

Последнего, как я помню, в Екатеринбурге в подвале… А вот самый первый… Да ещё альтернативный…

Не как вы подумали, а в истории.

— С шапкой тебя, государь, с Мономаховой. Говорить красно я не мастак, поэтому по-простому: я рад. Очень. За тебя, за себя, за Русь Святую. И сочувствую душевно. Тяжёлый крест ты на себя взвалил. Тяжкий. Но печалиться не будем, а помочь, чем могу — попытаюсь.

Святорусская мичпуха, как в прямом смысле — рюриковичи, так и в переносном — вятшие вообще, напряглась. Так не делают. Есть стандартный, повторённый сегодня многократно, аж до тошноты, канон:

— Мы так рады! Мы за тебя и затебее! Помоги, солнце ясное, с нуждишками нашими.

Восхваление, обещание повиновения, просьбы о милости.

Конечно, звучала масса вариаций. Но суть в рамках канона. Оно же — вежество, оно же — пристойность, оно же — разумные благородные речи. Не моё.

Соболезнования по поводу коронования? Обещание помощи по возможности? — Крайняя степень наглости. Дурень плешивый. С глузду съехал от лицезрения. Хам, невежа и этот… «медный лоб» с чем-нибудь оловянным.

Меж тем я продолжал, велеречиво и издалёка:

— Русь Святая просторами своими славится. От края до края скакать — не доскочишься. А Государю надобно всё видеть, за всем доглядывать. Хозяйский глаз — алмаз. Государь — Руси хозяин. Ему должно далеко глядеть, за окоём небесный заглядывать. Отчего позволь преподнести тебе небольшенькое в этом тяжком деле, во за всей Руси доглядании, вспомоществование. Николай, подай торбу.

Мда… Как пожилая дама контролёру билет трамвайный предъявляет.

Взял торбу — вынул чехол. Золотом шитый, с «пьяной рюмкой».

Снял чехол — вынул футляр кожаный. Потёрт малость, но другого нет.

Открыл футляр — вынул трубу.

Взял трубу — снял крышечки.

— Вот, государь, трубка смотрительная. Сюда смотреть — дальнее ближним видится.

Андрей с недоумением разглядывал поданный ему аппарат.

Факеншит! Сейчас опять звереть начнёт. От непонимания, от публичного выставления дураком-неумехой. Пришлось придти на помощь. Подойти вплотную, от чего кыпчаки охраны по бокам трона сразу схватились за сабли.

— Вот это — к глазу приложи. Спокойно. Вот так. Не закрывай глаз. Не дави. Направь куда смотреть хочешь. Вон, на боярина. Рукой придержи. Не дёргай. Тут покрути — больше-меньше. Смотри, чтобы не расплывалось. Не маши сильно — дурно станет. Спокойно. По чуть-чуть.

Андрей, несколько вспотевший, глядя в трубу на одного из бояр, стоявших вблизи, вдруг произнёс:

— Слышь, Борька, ты с кого шубу снял? У тебя ж серебра, чтобы изумруды в пуговицы поставить, отродясь не было. Да и ныне не густо: третья пуговица — стекло, не камень.

Боярин, смущённый внезапно обнаруженной подделкой, густо покраснел и начал оправдываться:

— Я… эта… государь… живота не щадя… меча не выпуская… в голоде-холоде, в трудах ратных…

— Вижу. Ты пуговицы-то с шубы срежь, замени камни на стекло. Издаля не видать, а тебе вотчина купится.

Отнял трубку от лица, покрутил, погладил.

— Забавник ты, Ванюша. Вечно у тебя диковинки да небывальщина. Ну, сказывай, чего просить себе хочешь.

Та-ак. Как бы это помягче… так послать, чтобы самому не пропасть…

— Себе, государь? Мне наибольшая милость твоя — твоё и Всея Руси процветание и благоустроение. Будь удачлив. В себе, государь, в делах, в народе твоём. Пусть щастит тебе Богородица. Сиё и есть для меня самая великая милость твоя. Об одном этом и прошу.

Народ в зале взволновался, зашушукался:

— Это ж как ловко плешивый-то подлизнул, подластил. Ишь ты, ничего, де, ему для себя не надобно. С одной с удачи государевой сыт будет. Чтой-то он, видать, и вовсе несуразное у государя выпросить тщится.

Андрей смотрел зло, недоверчиво.

Человек, которому ничего от властей не нужно, вызывает у властей подозрение. Крючка нет. За которым подцепил и дёргай. А ежели этот… незакрюченный — хвостом вильнёт? Мыльк — и нет его. Да ладно, коли в глубину, а ежели к ворогу?

Боголюбский поманил пальцем слугу. Все внимательно понаблюдали за упаковкой моего подарка. Крышечки — на трубочку, трубочку в чехол. Нет, неправильно. Вынуть из чехла — положить в футляр. Футляр — в чехол, чехол — в торбу…

— Чегой-то я притомился. А пойдём-ка, воевода, прогуляемся. Проводи-ка меня. До отхожего места.

Андрей тяжело поднялся с трона. Парчовая, шитая золотом, шуба, цепь «аравийского золота» на шее, бармы на плечах, шапка Мономахова с деревянным влагалищем на голове… Таскать всё это на себе…

«Южный крест» верно пишет:

«Тяжела ты, шапка Мономаха.

Непроста её владельца роль,

Рядом с ней и власть, и меч, и плаха,

И бессилье, как на рану соль.

…

И всё громче карканье ворон

На дорожных поворотных стыках.

И сильнее колокольный звон,

И темнеют на иконах лики».

Тяжела. Даже просто в килограммах.

Всё верно: вороньё по городу криком кричит, колокольни не в лад колоколят. А иконы всегда темнеют, при любой власти, свойство у них такое.

Опираясь о высокий, резной, изукрашенный драгоценными камнями и золотыми узорами, посох, скособочась, подшаркивая подошвами, Андрей двинулся к двери в задней стенке. Два владимирских гридня, стоявших возле неё, распахнули и поклонились.

Мне пришлось наклониться, проходя следом: притолоки везде низкие. Едва я сделал шаг за порог, как головка резного посоха резко упёрлась мне в горло. Ухватив другой рукой кафтан у меня на груди, Андрей зашипел в лицо:

— Ты мне невидальщинами своими глаза не отводи! Что с делом нашим?

Не сразу сообразил. За последние два дня «наших дел»… Город, вроде, взяли. Боголюбского короновали… Какие ещё у нас дела…? А, факеншит! Он же изволил назначит меня главным по…

— Ты про свою сиську спрашиваешь?

— Х-р-р…

Давление на моё горло усилилось.

Мда… Сразу чувствую выгоды от венчания Боголюбского в Государи: раньше он в таких случаях другой свой атрибут использовал — меч св. Бориса. Не обшапкнули бы вчера — сегодня мог бы Ванечка получить «тяжкие телесные». Проще — горло перерезанное.

Не обязательно насмерть. Вылечился бы да так и ходил, склонив головёнку к плечику и поворачиваясь на всякий зов исключительно всем корпусом.

— Работаю, государь. Подвижек пока нет, порадовать нечем. Но процесс идёт, меры предпринимаются, результаты ожидаются…

Да что ж он всё давит!

— Да и другие дела неотложные аж горят.

— Какие у тебя иные дела неотложные?! Окромя моих?!

— Из первейшего — избрать митрополита.

О! Помогло.

Дышать — хорошо. А хорошо дышать — ещё лучше.

Озадаченный моим заявлением Боголюбский чуть попустил посох. Понятно, что он ничего не забывает и ничего не пропускает. Моё предложение насчёт Кирилла он запомнил. Но продумать времени не было, решение ещё не принято. «Руки не дошли». Или чем он там думает.

Тем более, что тема не очевидна, провести широкий зондаж — времени нет. А самому решать — мало информации, непонятно.

Минутку постоял в растерянности и снова вскинулся в ярости:

— Что?! Избрать? Они все враз волками взвоют да кинутся! Грызть да в куски рвать!

Ну вот. Поскольку про местоположение части бюста Варвары Великомученицы я ничего сказать не могу, то поговорим о русском православии.

«Слон — это животное, у которого вместо носа червеобразный отросток». Раз уж я нынче только «про червей» выучил.

Финт сработал, одна горячая тема переменилась на другую. Тоже… аж дымится.

— Тебе ли волков двуногих бояться? Но дело сделать надо. Прежде чем его другие за тебя сделают. Собери нынче вечером епископов, а я изложу им… своё видение проблемы и путей её разрешения. Как нам обустроить церковь православную. Во избежание повторения «неправды митрополичьей». Если, конечно, на то воля твоя будет.

Андрей смотрел ошалело.

Устал братец, притомился.

«Самое страшное — потеря темпа».

Зачем нам ещё «страшное»? Мы сами такие. Так что — бегом-бегом.

Андрей отпустил меня с миром, и, часа через четыре, я снова входил в княжьи (или уже — царские?) палаты.

Тронный зал, она же — Мономахова трапезная, снова была полным полна народу.

Как-то это… неправильно. Какой-то нон-стоп получается. «Весь вечер на арене» — про клоуна в цирке. А тут с утра и целый день. А как же «работа с документами»? Это у государей всегда так или только первые полгода празднований?

Трапезная жужжала. А также кашляла, сморкалась, шаркала и вздыхала.

* * *

Первые киевские князья кормили дружину со своего стола. Соответственно, «помещение для жранья» в княжеских дворцах — огромных размеров. Самое большое — в Ярославом Дворе. Там и тысячу гостей посадить можно. Ярослав Хромец печенегов на месте Софии не «в одну харю» побил — с дружиной верной, с сотоварищи. Что выжившие и примкнувшие регулярно отмечали хоровым кушанием.

Потом производительные силы прогресснули феодализм в сторону раздробленности, денег стало меньше, жрать стало не с чего и традиция совместного насыщения несколько усохла. Перестроенный Мономахом дворец имеет залу, вмещающую сотни две гостей.

Что я и наблюдаю.

* * *

Всё это сидит, балоболит и выделяет. Нет, не то, что вы подумали, а углекислый газ. Отопление не надобно, тут и так… тропики. С крокодилами в дорогих мехах.

Заметив меня в дверях, Андрей, явно замученный беседой с несколькими «вятшими» в шубах, бородах и лысинах, радостно возопил, не вставая с трона:

— А! Вот! Воевода Всеволжский! Вот пущай он и сказывает!

Высокое собрание, состоящее, в значительной части своей, из князей, бояр и густой прочерни попов с игуменами, дружно обернулось и укоряюще посмотрело.

Некоторые уже видели меня сегодня или прежде, но большинство только слышало про «Зверя Лютого». Вид мой… Не, не впечатлил. Кафтанчик серенький, головёнка лысенька, а что орясина под три аршина длиной, так в вотчине осины и выше растут…

«Повторение — мать учения».

Повторяю. Не «мать-перемать», а фирменное приветствие. Для новеньких. Итить их ять склеротически.

— Государю всея Руси — поклон.

Потянулся, выпрямляя спину и чуть разворачивая плечи, прищёлкнул каблуками и дёрнул подбородком вниз-вверх.

— Всей честной компании от Воеводы Всеволжского — привет.

Телодвижение было повторено.

Кр-расота! Сработало! У половины присутствующих челюсти отпали, у другой — негодующе поджались.

Да за одно такое приветствие в приличных домах — на конюшню и шкуру спустить! И это хорошо! Это милостиво! А по делу-то надобно головёнку дурную срубить да в отхожее место выбросить… Хамло, невежа, полено неструганое.

Иллюзий у меня нет. Повторять, повторять, повторять. Вызывая раз разом уже предвидимую, надоевшую реакцию публики. Им придётся понять, что я — не такой. Не системный. Им — не ровня. И обижаться на меня — бестолку. Ты на дождь с грозой обижаешься? — Во-от. Терпите. Привыкайте. «Лутшие мужи святорусские». Они же — крысюки золоченые.

Я не стал дожидаться продолжения вплоть до «медный лоб, оловянный…», а «взял быка за рога». Хотя, учитывая количество и качество слушателей, следует, вероятно, говорить: «баранов за роги».

— Государь! Ты велел мне поразмыслить над устроением церкви нашей. Дабы впредь избегнуть «неправды митрополичьей» и прочих неурядиц. С тем, чтобы обсудив с епископами, переменить порядки наши к лучшему.

Точно, велел. Часа четыре назад. В форме:

— Ну, приходи. Послушаем — чего ты понапридумывал.

Сразу видно в чем я лопухнулся: Андрей призвал кучу народа. Типа: больше голов — больше мозгов. Может чего и умного проскочит. Я на такое сборище не рассчитывал.

* * *

Кто-то, может, и пофыркивать станет, но я помню исследования Паркинсона о численности комитетов. Трёх — мало, семь — оптимум, после 21 — разваливается, выделяя реальные центры власти.

Комитет растёт, и из группы, где происходит совещание, обмен мнениями, принятие согласованных решений, переходит в состояние «митинг», «торговля мордами». Переходит к лозунгом. Их кидают. В толпу. Это способ навязать своё. Что-нибудь простенькое, примитивненькое. Неравенство Коши-Буняковского так не вбросишь.

Я не могу ничего всерьёз навязать. Просто потому, что эти люди, даже согласившись с какой-нибудь моей «резолюцией», утром решат, что их обдурили, «нагнули». И разнесут всё в клочья.

Нужно осознанное согласие. Хотя бы частичное. Ещё крайне нужна информация по теме: я в православии как-то… не очень. А уж 12 века…

Вывод? — 7-10 «говорящих голов» — максимум. Остальные, в такой ситуации — генераторы помех.

* * *

Внимательно осмотрев ряды уставившихся на меня бородатых физиономий, я продолжил:

— Однако же изложение моё приуготовлено к обсуждению в кругу узком, тебя, государь, да архиереев. В столь же многочисленном собрании, кое я ныне лицезрею, следуя высокому искусству риторики следует говорить иначе. К чему я не готов. Посему прошу отпустить сиё множество людей занятых к делам их неотложным.

Общество сразу забухтело разнонаправленно.

— Чего?… Как это?… Слава те, господи, у меня полон ещё не считан… пошли, брат, хоть выспимся… и то правда — с самого Полоцка ни разу в постели не спал… а ежели они тут без нас?… а ты хто — епископ?… я тут такую бабёнку надыбал! Огонь! Пойду-ка, распробую-ка… А меня позовёшь? На распробывание… И чего дёргали? Своих дел невпроворот, а тут ещё и… Хоть один умный сыскался, да и тот лысый… Дела матери церкви нашей не могут быть оставляемы без внимания! — Да ты, никак, в архиереи метишь? Смотри, расскажу твоей. Она тебя так приветит! Тебе-то в соборе службу править, а ей-то постриг да в дальние края.

Установления церковные требуют, при посвящении в епископский сан, расторжения брачных уз, пострига супруги и отправки её в дальние, от места служения бывшего мужа, места. Обычно — в другую епархию.

Живчик поднялся с места, поклонился Боголюбскому и, обсуждая что-то радостное с Ильей Муромцом, направился к выходу. Следом потянулись и другие. Тут же подскочил ко мне давешний знакомец, игумен Феодорова монастыря, начал жаловаться на суровость моих приказчиков:

— Не сейчас, господин настоятель. После.

Фыркнул. Однако поклонился и ушёл. За ним начала редеть и «чёрная братия».

— Ну, коли так, пойдём в хоромы более для беседы подходящие.

Андрей резко подскочил на кресле. Ухватил свой посох и скомандовал:

— Архиереи и вон тот — за мной. Остальные… идите дела делать. А то всё ноете: времени нет, роздыха не даю…

Недовольно бурча под нос, устремился к дверке в стене за троном.

* * *

Я уже рассказывал: слабость искусственного освещения приводит к тому, что дворцы «просвечивают» — окна в каждом помещении стремятся сделать на обе стороны здания. Следствие: анфилады. На Руси эта «архитектурная неизбежность» несколько смягчается разного рода башенками, крытыми переходами, другими элементами «деревянного зодчества». Но так, обычно, делают верхний третий этаж. Ниже… «бродвей» от торца до торца здания.

«Западный дворец», где мы гуляем, деревянный. Но поставлен на каменном фундаменте. Он не сгорел во время штурма, хотя горел несколько раз, пока Батый не пришёл, и место вообще стало заброшенным.

Окна — решётчатые. Были. В смысле: решётки в большинстве окон есть. А стёкол почти нигде нет. Проход в нескольких местах засыпан стеклянным крошевом. Проёмы кое-где заткнуты чем не попадя. На полу местами валяются какие-то обломки, осколки и обрывки. Включая окровавленные лоскуты.

Ещё здесь, похоже, скамьями дубовыми… рубились. В щепочки.

«Здесь были мы. Революционные солдаты и матросы».

Виноват: русские граффити типа «Киса и Ося были здесь» встречаются в храмах от Новогородской Софии до Софии Константинопольской. И далее. Но не в светских строениях.

Разруха. И, в части стекла, надолго. Оконное стекло, темноватые кругляши в ладонь, в Киеве не делают. Варят и раскатывают такие штуки на Волыни. С учётом политической ситуации… Придётся на эти кованные решётки бычьи пузыри натягивать. Или промасленную бумагу? — С бумагой на «Святой Руси» тоже плохо.

* * *

Вот по такому коридору с выгородками мы и топаем. Где-то в четвёртом или пятом загоне Андрей остановился, принюхался:

— Падалью, вроде, не несёт. Стуло мне. Садитесь. Туда — покрывало.

Левая скамья замызгана кровью. С другой стороны в стене, точнее, в ткани, которой она обита, видна прореха.

Поросьский епископ Дамиан, только что приехавший в Киев, поковырял край и профессионально сообщил:

— Саблями резались. Хороший удар. Но — мимо. След на дереве есть, а крови нет.

Принесли стул для Боголюбского, покрывало на скамейку, владыки расселись по лавкам, а я остался стоять. В проходе, в этом длиннющем коридоре, по которому то здесь, то там пробегали слуги.

— Чего?

— Да как-то… как на улице.

— А ты думал. Построено… для Великого Князя. Чтоб во всяк миг у прислуги на глазах.

Несколько злорадная усмешка Боголюбского, выглядела, однако, довольно вымучено. Насмехаться надо мной далее он не стал, а просто рявкнул в пространство:

— Асадук!

И… ничего не произошло. Пауза затянулась, Андрей начал наливаться кровью. Я покрутил головой по коридору в обе стороны.

— Дяка! К государю! Бегом!

Замеченный мною в дальнем конце анфилады знакомый десятник, тяжко вздохнул, но, подхватив меч на бедре, целеустремлённо потопал на зов.

— Эта вот… Дяка… чего звал-то? Эта… Государь.

Запыхавшийся от пробежки, с красными от недосыпа глазами, Дяка разглядывал сидевшего в полутьме помещения, спиной к частично заткнутому тряпьём оконцу, Боголюбского. А тот продолжал наливаться бордовым. Нехорошо: князь рявкнет не подумавши — Дяке голову отрубят.

Темп, который я задавал, когда одна ночь — штурм, другая — венчание, подступающая третья — собор архиерейский, был тяжек не только для главных персонажей, но и для множества нормальных людей, вынужденных, по долгу службы, главных сопровождать, охранять и обеспечивать. Люди устали, раздражаются и ошибаются. Так во всех отрядах. Но Ванька-лысый, «мышь белая, генномодифицированная», не даёт роздыху. А Андрей, который хоть и в возрасте, но сам спит мало, живёт сходно — такое поддерживает.

Как бы не пережать. Выдохнутся люди — начнутся провалы. Но и тормозить нельзя: вероятные противники наступают на пятки.

— Дяка, по паре гридней. В проход, через две комнаты. Со щитами и в шлемах. Смотреть наружу. Никого не пускать. Ежели на то воля государева.

Последнее — для пиетета.

Боголюбский шипанул:

— Пшёл…

Дяка рявкнул куда-то по анфиладе. Из соседних комнат высунулось несколько нечёсанных голов. Разного состояния нечёсанности и непроспатости. Через пяток минут мы обзавелись двумя парными постами.

В целом… бардак. Что несколько успокаивает: в других отрядах, наверное, так же. Однако, бардак в части безопасности надо прекращать. Киевляне-то, поди, уже выспались — могут и прирезать нашего… будущего страстотерпца.

— Ну.

Кавалерист хренов. Привык с лошадьми разговаривать. Хорошо ещё «тпру» не командует.

— Пантелеймон! Ко мне.

Бросившийся, было, со всех ног на мой зов вестовой, приостановился, важно, уверенным шагом, как большой, прошёл мимо постовых и, по жесту моему, уселся на краешек левой лавки, рядом с архиереями.

— Писарь нужен.

Боголюбский согласно мотнул головой на моё объяснение.

Ну, вроде, осталось только языком поработать. Хорошо бы — вкупе с головой.

«Он сказал — поехали, он взмахнул рукой.

Словно вдоль по Питерской, Питерской, пронёсся над Землёй».

Сейчас и я пронесусь. Над землёй. Как фанера над Парижем.

«Все, чего я хотел, — это согласия с моими желаниями после конструктивной дискуссии» — сэр Уинстон? Не зря вам нобелевку по литературе дали.

— Государь. Епископы русские. Позвольте поделиться суждениями об обустройстве церкви нашей. Древние говорили: о мёртвых или хорошо или ничего, кроме правды. Поэтому о почившем святителе Константине худого слова не скажу. Прими, Господи, душу истового служителя твоего и прости ему грехи, вольные и невольные.

Я широко перекрестился, все присутствующие последовали моему примеру.

— Почитая память новопреставившегося не могу, однако, не обратить внимание ваше на нынешние несчастия Святой Руси. Погоревший город, мать городов русских. Храмы святые, ограбляемые и оскверняемые. Побитые люди, христиане православные. Грустно мне. Горько. Немалая причина сему несчастию — «неправда митрополичья». И не то, чтобы митрополит неправ был, но слова, им произносимые — пастве невнятны, деяния совершаемые — обычаю нашему непривычные. Не то, что Бога неверно славил, а то, что указать понятно как правильно, не смог. Ибо слов и обычаев людей здешних не знает. Так даже и добрый кухарь из добрых припасов доброй трапезы не сготовит, коли не знает сколь соль тутошняя солона.

Я внимательно оглядывал семерых епископов. Разные люди. По возрасту, по опыту. По целям и границам допустимости. По отношению к покойному митрополиту, к «спору о посте», к Жиздору и нашей победе.

Антоний Черниговский отлежался после венчания, пришёл по призыву Боголюбского. Вчерашний наш разговор чуть отодвинулся в потоке новых ярких впечатлениями. Венчание Государя заставило первенствующего епископа напрягаться, нервничать, сочинять экспромты, «держать руку на пульсе» многочисленной, неоднородной и не очень-то дружелюбной толпы участников церемонии.

А был ли он? Тот разговор. А правильно ли понят? А не изменилось ли отношение после исполнения просьб моих?

Вцепился в лицо моё глазами. Ждёт. Не то — откровения божьего, не то — явного признака сатанинского.

Второй Антоний — Переяславский — недоумённо поглядывает то на меня, то на старшего товарища: «очернение светлой памяти», хотя бы и намёком, упоминанием незнания «солёности соли» — оскорбление? Или нет?

Подпрыгивает на месте Михаил Смоленский. «Баба-яга против»: он против вообще. Я уверен, что Благочестник выдал инструкции противодействовать любому предложению. Просто потому, что оно исходит от меня, от «цепного пса» Бешеного Китая.

Внимательно, заинтересовано разглядывает Кириней Белгородский. Умный, осторожный, деятельный. Он уже наслышан обо мне, теперь пытается составить собственное мнение.

Придрёмывает Поросьский владыко Дамиан. Крепкий, относительно молодой мужик. На простоватом лице постоянно прищуренные глаза. Не то от солнца, не то от хитрости. Его предшественник и тёзка был одним из тех епископов, кто ставил Смолятича. Как перенесёт балансирование на грани нового раскола этот?

Дорога от Юрьева дальняя, ехал спешно, приехал только что, недоспал. Юрьевская епархия на Руси уникальна: единственная чётко ориентированная на крещение язычников. Даже для соседней Переяславской эта деятельность побочна. На Роси почти все — язычники. Явные или вчера только окрещённые. Весь «спор о посте» для Роси — вообще бред. Какой пост может быть у кочевников, пусть и осевших? Для них молоко и мясо — основные продукты питания.

Самая младшая из русских епархий, постоянно переезжающая, с неоднократно горевшими кафедральными соборами — то сами горят, то половцы жгут. Но епископы именно оттуда периодически заменяют отсутствующих или умерших митрополитов киевских.

— Десять лет назад Великий Князь Киевский Ростислав Мстиславич порешил примириться с Патриархатом. О чём было составлено известное вам соглашение. Князь с епископами избрали митрополита и послали боярина в Константинополь, дабы получить от Патриарха долю божественной благодати. Однако у устья Днепра княжеский караван встретил караван греческий. Который привёз в Киев митрополита из Царьграда.

История известна всем присутствующим. Ростик тогда высказал:

«В настоящий раз ради чести и любви царской приму, но если вперед без нашего ведома и соизволения патриарх поставит на Русь митрополита, то не только не примем его, а постановим за неизменное правило избирать и ставить митрополита епископам русским, с повеления великого князя».

Самая первая реакция Ростика, в форме национального пожелания дальнего пути с указанием интимной точки прибытия, в летописи не попала. Название официального одеяния митрополитов «саккос» (вретище) было, в привычном русскому слуху стиле, непристойно обыграно близкими к князю остряками.

— Для умягчения гнева Великого Князя были присланы ему и подарки дорогие, и посол от императора. Подобное умасливание продолжалось и после. Покойный Константин, к примеру, посылаемый на Русь, получил от императора высокий светский чин протопроедра.

Типа: вот вам не просто митрополит, а ещё и настоящий полковник.

Патриарх не уверен в собственных силах, в уважении русских князей к присылаемым первосвященникам. Поэтому использует авторитет императорской, светской власти. Первого после раскола привёз посол императора с богатыми дарами и «высочайшим братским посланием». Недавнего Константина II прислали как высокопоставленного имперского чиновника.

«Ползучая контрреволюция»: Патриархат раз за разом присылает нового митрополита. «В порядке исключения», «в силу сложившихся ныне обстоятельств». Подкрепляя такое богатыми подарками, благоволением императора. Ростик же занят местными делами.

Устраивать выборы митрополита самому — получить склоку. Далеко не все епископы согласны. Нифонт Новгородский, Мануил Кастрат Смоленский, Бешеный Федя Ростовский… Их всех придётся «умасливать» и «нагибать».

С другой стороны, игумен Поликарп каждое воскресенье портит князю аппетит за завтраком. Позволить им сцепиться напрямую…? — Да они разнесут халабуду пополам в щепочки! В смысле: «Русь Святую» — в кусочки.

Патриархат вёл себя осторожно, присылал… невредное. Жить не мешал. «Не тронь дерьмо — вонять не будет». Соглашение между Русской церковью и Патриархатом, хоть и содержало «отказ под роспись» каждого священнослужителя от Смолятича, но подтверждало всего его установления и, главное, рукоположения. Русь вышла из раскола без потерь, даже и с прибылью.

Стороны примирились.

«Давай пожмём друг другу руки,

И в дальний путь на долгие года».

Вновь ломать согласие, без явного повода типа интердикта, с чего начался раскол имени Смолятича… тяжко, рискованно.

Раз за разом Ростик уступал, «в данном конкретном случае».

«Нет ничего более постоянного, чем временное» — он умер и «случай» стал «законом». Хоть пока и неписаным.

Очень похоже на мою собственную манеру. Исключения, щёлочки, особые случаи, конкретная личность… А потом случайность становится тем, чем она и является — проявлением закономерности. Формируемой системой.

Здесь — чужой системой с её собственными интересами. Не всегда совпадающими с интересами русскими. И почти никогда — с моими.

Глава 577

Аккуратнее, Ваня. Ругать Царьград нельзя: оттуда проистекает. Ну, благодать и прочие плюшки. Ругать греков нельзя: большинство епископов — этнические греки.

— Я предлагаю Государю и вам, святителям святорусским, обратиться к былому, к истокам и скрепам, к соглашению князя Ростислава. Для чего избрать нового митрополита. Здесь. Сейчас.

— Нет! Это раскол! С матерью нашей духовной! С истинной, с православной, с греческой церковью!

А «баба-яга» у нас не только «против», но и «против истерично».

— Читай. Читай, епископ Смоленский Михаил, соглашение между князем Ростиславом и Патриархом Константинопольским, ныне здравствующим Лукой Хрисовергом. Ни единой буквы сего документа не предлагаю я нарушить.

— А дух?! Дух согласия! Дух примирения!

— Выглянь в окошко, архиерей. Какой там дух? Чем там пахнет? Кровью, дерьмом, пожаром. Духом войны. Тот дух, который ты называешь духом согласия — бедой оборачивается. Ссорой, крамолой, усобицей. Может, у тебя что-то с нюхом не так? Дух истинного согласия, дух единения православного — вот моя цель. Согласия не нового, но уже установленного, обговорённого. Очистимся же! От суеты повседневной! И взглянем взором ясным! На дела предшественников наших! Мудрых, прославленных и просветлённых! На ряд меж князем и патриархом.

Осторожнее, Ванёк. Не перегрузи с патетизмом. Они тут все и сами… пери-патетики. Что по-гречески означает: ходят вокруг да около.

— А благодать?! Благодать-то откуда? Или как тогда, святым Климентом помахивать?!

А вот это ты, дядя, зря. Не по сути — по форме: о славнейшей святыни земли Русской так неуважительно высказаться… Опять же, прямое оскорбление Антонию Черниговскому: это ж его идея, он и «помахивал».

Твой предшественник и учитель Мануил Кастрат — Смолятича не признал. Слал суровые письма, требовал, чтобы Смолятич пошёл в Константинополь и принял там рукоположение от Патриарха. Кастрату, вишь ты, «западло» было поклониться митрополиту «не-патриархнутому». Не по чести. О чём он прямо и писал. Ты в этом мнении вырос.

Я — за плюрализм. Имей. Своё мнение. Но выражать его надо не обижая своих «собратьев по цеху».

Во как все зашипели на неуча! Шесть возмущённых епископов могут любого, даже и архиерея, зашипеть вплоть до энуреза.

— Епископы русские! Владыки духовные! Остановитесь! Успокойтесь! За слово глупое, невежественное надо ли казнить-лаять? Смилуйтесь над Михаилом. Он остынет, одумается, неправоту свою сам увидит. Оставьте. Поразмыслите о деле. Дело же такое: государь и епископы избирают митрополита. Нарекают. Наречённый митрополит идёт к Патриарху. Это уже к Царьграду уважения более, чем у Ростика было — тот просто боярина посылал. Там нашего наречённого — рукополагают, благодатью наливают и назад посылают. Где тут раскол? Где нарушение согласия утверждённого, согласия душевного князя и патриарха, Ростика и Луки?

— Хм… А смысл? Всего этого?

— А смысл в том, что митрополит на Руси будет…

Сказать «из русских» — нельзя. Большинство присутствующих греки. Они сразу воспримут это как обиду. И им лично — угрозу. Сегодня митрополит только из туземцев, а завтра и епископы только из аборигенов. Дальше… в Больших Елбунах пономарить только большеелбуновцу в четвёртом поколении по отцу и по матери?

Дискриминация по этническому признаку, вообще по происхождению — дорога к торжеству глупости. А вот по профессиональному, по опыту, по свойствам личности — очень даже полезно.

— А смысл в том, чтобы митрополит был Русь знающий. Многие годы средь здешних людей проживший, беды и радости их разделявший. Уважением не заморским, а своим, здесь выращенным, пользующийся.

— Вона чего ты задумал… Ты, поди, и кого нам наречённым избранником огласить, приглядел?

— Спаси тебя бог, Кириней, за доброе обо мне слово. Что заботу мою о делах церкви нашей православной, оценил. Конечно, не продумавши сколь можно многое, уместно ли было собирать вас, людей важных, делами святыми занятых повседневно? Для времени вашего перевода? Нехорошо сиё было бы.

Та-ак. Идеологию по теме — обошли. Они поняли: раскола нет. Возврат к «прецеденту», к «договору», к не отменённому сторонами соглашению. Причём, на условиях для греческой стороны даже более привлекательных. Не гонца посылаем, дабы в шапке благодать, как водицу из колодца, притащил. А там фиг знает на кого её выльют. Нет — кандидата живьём. «Самого», головой.

Переходим к персоналиям.

— Размышляя о том, кто бы был бы добрым митрополитом Русским, решил я, что сиё должен быть человек, известный по всей Руси благочестием и в вере твёрдостью. Славный мудростью и деяниями просветительскими. Имеющий опыт управления общиной мирской и общиной монашеской. И ещё. Вспомните, господа епископы, сколько было на Руси митрополитов за последние десять лет. Четверо? А ведь каждый раз, как очередной святитель… в кущи райские дорогу торит, здесь, на земли нашей грешной, всякие дела церковные останавливаются. Ждём. Пока новый явится. А «новая метла по новому метёт». Пока новый-то в дела войдёт да что к чему поймёт… уж и помирать пора. Нам надобен митрополит надолго, что бы строил накрепко. Молодой да здоровый. А то, вспомните, был здесь в первосвященниках Иов. Воистину — многострадальный. Из палат своих и по светлым праздникам не выходил.

* * *

Среди дел, совершённых тем непрерывно болящим первосвященником, выделяется в веках присвоение новгородскому епископу титула архиепископа.

Смысла в этом не было. Просто два упёртых братца-монаха — Илюша и Гришаня — так надавили на страдальца Иова, что тот был согласен со всем, лишь бы они убрались. Избранный епископом в Новгороде Илья, ушёл из Киева в сане архиепископа. Каковой и передал брату Грише. И множеству последующих тамошних владык.

Ничто так не способствует карьерному росту, как беспрерывный наезд на начальника во время приступа у того геморроидальных колик.

* * *

Я внимательно оглядел напряжённо слушавших иерархов: начальника надо выбирать более ответственно, чем жену — от него больше в жизни зависит.

— Посему предлагаю наречь митрополитом русским Кирилла, епископа Туровского.

Присутствующие ахнули, зашевелились, поворачиваясь к Кириллу, к Андрею, друг к другу. Изумление было всеобщим. У самого Кирилла — хорошо различимым. А вот для Андрея не новость. И это — что он уже знал — они уловили.

В наблюдаемых головах почти видимо и слышимо закрутились все наличные шарики и ролики.

Присутствовать при толплении мыслей в десятке, почти, опытных, умных, искушённых в мудростях, понимании человеков, интригах мозгах — редкостное, увлекательнейшее занятие.

Особую прелесть апофеозу коллективного мышления придавало то, что епископы не воспринимали меня как самостоятельного актора. «Цепной пёс Боголюбского». Лихой командир отряда. Таких здесь сотня. Безбородый сопляк-выдвиженец откуда-то из глухих дебрей, где ни монастырей, ни городов отродясь не было. Пень лесной говорящий. «Говорящий» — с голоса Андрея.

Кирилл и Антоний Черниговский уже имели личный опыт общения со мной, а для остальных… Что-то дикое, невежественное. Плешивое и неумное.

Боголюбский «держал» лицо. По его греко-татарской физиономии понять ничего было нельзя. Кроме одного: он проснулся от своей многодневной усталости, от утомления парадно-ритуальными приветствиями и очень внимательно вглядывается в иерархов. А внимание его… Как уже не раз было сказано: «дело государя — суды да казни».

Отношение его к высказанному не понять, но не удивлён. А раз он допустил озвучить такое, то…

Вихрь расчётов, предположений, гипотез… мгновенно заклубившийся в помещении, мною улавливался лишь частично.

Виноват: до полного осознания, до «мудрости» — не дорос.

Например: покойный Константин явно покровительствовал Кириллу. Боголюбский собирается продолжать политику покойника? В части «спора о посте»? Мануил Кастрат очень обиделся, когда его кинули, когда он уехал, а Кирилл остался и не восстал против «неправды митрополичьей». Мануил передал свою обиду Ростиславичам. Избрание Кирилла — плевок в лицо Смоленским князьям? Кирилл — ставленник Туровских князей. Туровские — союзники и близкие родственники Гродненских. Гродненские враждуют с Полоцком. Боголюбский, следуя деду Мономаху и дяде Мстиславу Великому, собирается воевать «рогволдов»? Которые союзники Смоленских. Что означает… ой, что-то будет…

Это — только маленький кусочек, только светской политики. Потому что есть церковная. Включающая, например, отношение к древнему суровому монастырскому Студийскому уставу, согласно которому Поликарп Печерский посылал нафиг решения Патриаршего собора. А Кирилл — сторонник ужесточения дисциплины для иноков…

— Сие есть противу установлений церкви нашей. Ибо архиерей не может быть поставляем в патриархи, но лишь диакон.

«А баба-яга» против… Бедный Михаил. Быть тебе нынче битым. Я понимаю: тебе надо отрабатывать благосклонность своего князя. Авторитета Кастрата у тебя нет. Был бы он жив… вряд ли бы я рискнул предложить такое. А уж был бы здесь Нифонт Новгородский — и вовсе рта не открывал. Но «великие» вымерли, а нынешние…

* * *

Михаил, наверняка, читал, а, может, и писал послания своего учителя:

«Аще ли с? исправиши бл[а]гословишис??т патриарха, и тогда ти с? поклонив?». (Когда ты исправишься и получишь благословение от патриарха, тогда и я тебе поклонюсь).

Кастрат, как и Нифонт, отказывая в подчинении Смолятичу, настаивали, что «митрополита должно поставлять патриарху», а не избирать епископам, как сказано в Первом Апостольском правиле.

Есть ещё Четвёртое правило Никейского собора, которое требует согласия, пусть бы и удалённого, всех епископов диоцеза (здесь — метрополии). Именно его и использовали при поставлении Смолятича. Но добиться единодушия не удалось.

В любом случае Патриархат не мог признать поставленного местными епископами митрополита. Как не признал ни Илариона, не смотря на его «Слово о законе и благодати» — сняли в течении года, ни Луку Жидяту — тогда же поставленного Ярославом Мудрым епископа Новгородского.

Вопрос власти.

Причём власти «голой» — гонор, честь.

«Святая Русь» не имеет значения для Византии. Экономически — нищая страна. Обороты светских властей в Византии на два порядка(!) больше, чем русских. Только золотыми монетами, составляющими часть приданного одной из многочисленных племянниц, Мануил Комнин отдал годовой совокупный бюджет всех князей «Святой Руси». Соотношение церковных доходов ещё резче. В Византии доля церковного землевладения доходит до трети всех земель. Аналогичная собственность Русской церкви в эту эпоху, в отличие от Московской или Имперской, просто незаметна.

Не является «Святая Русь» и военной угрозой. После Мономаха Русь не воюет с Византией. Просто не может. Галицкое княжество при Остомысле выдвинулось на Дунай, дотянулось до границ Болгарии, являющейся пока частью империи, ведёт кое-какие игры с мадьярами, которые и есть нынешние серьёзные противники греков. Но игры эти гасятся разговорами, в смысле: дипломатическим путём. Ни помочь грекам, ни навредить всерьёз — у Галича силёнок не хватает.

Но Патриархат власть над церковью Русской упускать не хочет. Обидно, понимаешь. В смысле: нельзя допустить очередного поражения истинной веры христовой, единственно правильного православия греческого.

Власть не может действовать без закона. Иначе она просто шайка бандитов. Прелесть в том, что каноническое право даёт ряд взаимно противоречащих норм и прецедентов. Тот, кто способен силлогизмами, цитатами, «законом» доказать свою правоту, может меньше расходовать других ресурсов: денег, воинов. Не подвергать свою страну обнищанию.

При этом сам я для этих игр непригоден: не владею материалом. Задача в том, чтобы убедить продвинутых профессионалов самим найти весомые аргументы для доказательства законности моих целей. Помочь я могу только предложением некой необычной, до сей поры неочевидной точки зрения. Легальной, в рамках идеологической системы, но дающий новый взгляд на проблему.

Игры классификации. Церковь изначально различает три категории: диаконы, пресвитеры, епископы. Архиереи пытались третью категорию раздробить: епископы, архиепископы, митрополиты, патриархи. Придумывая для каждой суб-категории собственные наборы правил. Причём и Папа, и Патриарх официально именуются епископами.

Теперь мой собеседник вносит, в порыве дискуссии, в неустоявшуюся ещё суб-систему, собственную некомпетентность, «не к тому цепляется».

* * *

— Господин епископ, не удосужишься ли ты прочитать правила церковные прежде, чем являть благочестивому собранию невежество своё? Ведь сказано же: «поставление в патриархи». Где ты видишь здесь патриарха? Мы толкуем о митрополите. Или ты разницы не понимаешь? Архиерей…

Съел?

А вот более существенное возражение, уже не формальное, но смысловое:

— Наречь сего доброго человека, известного своим благочестием, книжной мудростью и о вере радением, митрополитом — мы можем. Однако же, для поставления надобно рукоположение Патриарха. А Лука Хрисоверг на такое не пойдёт.

Кириней Белгородский весьма разумно указывает на очевидное препятствие: требуется согласие вышестоящего.

А что говорит по этому поводу сов. классика? — «Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон».

Так ведь я знаю и другой афоризм из того же источника: «Ответ есть эквивалент мысли»!

Их есть у меня! В смысле: мыслей. И их эквивалентов.

— Вот представь: приходит Кирилл к Луке. Подаёт тому грамотку о своём наречении. С печатями Государя Всея Руси и епископов. И твоей, надеюсь. Что делает Лука? Конкретно? Ногами топает, слюнями брызгает? Сажает в темницу глубокую, тащит на плаху высокую? Что?

— М-м-м… На то ответить нельзя. Как Лука решит, так и будет. Вернее всего… по моему суждению… выгонит. Послание государю напишет доброе, увещевательное. Как с Феодорцем было.

Историю о том, как Бешеный Федя, при поддержке Боголюбского, пытался стать вторым митрополитом на Руси, как получил от Патриарха отказ в метрополии, но с прямым рукоположением в епископы Ростовские, и, минуя Киев, явился в Залесье — я уже…

Тот эпизод даёт ещё один пласт смыслов: Лука тогда не позволил Боголюбскому иметь «карманного» митрополита в Ростове. Теперь Андрей снова требует поставить «своего» митрополита. Но уже на всю Русь.

Типа: «Дурак ты, патриарх, всё едино по моему вышло».

Кириней рассматривает меня несколько иронично: дикий парень с лесу, простых вещей не понимает, а туда же, про метрополию Русскую суждение иметь пытается.

Я тоже улыбаюсь в ответ:

— Так это ж хорошо! Вот воля Государя Всея Руси, вот воля архиереев русских. Патриарху наши заботы не интересны? — Мы не в обиде, извиняйте, зазря побеспокоили. Кирилл возвращается, докладывает об ответе Луки, мы, имея отказ Патриаршего Престола, решаем свои заботы сами. Например, благословляя митрополита кистью св. Климента. Не по своей к вражде стремлению, а исключительно по воле Патриарха, отказавшегося выполнять писаное соглашение между Престолом и Великим Князем. Кто уговор не исполнил — того и вина.

Снова окидываю взглядом епископов и, обращаясь уже к Боголюбскому, повторяю:

— Неисполнение ряда есть клятвопреступление. Как сделали воры новогородские. Коли Патриарх за слова свои не отвечает — бог ему судья, будем жить сами.

Кириней морщится: обвинить Патриарха в клятвопреступлении, просто предположить такую возможность… приличные люди о таком не говорят. И тут же предлагает следующий вариант:

— Ну, от слов своих Лука не откажется. Однако будет убеждать, увещевать, склонять к прежнему. Пребывание наречённого митрополита… может надолго затянуться. На годы.

Оч-чень хорошо! Ванька-лысый со своей стороны, со стороны опыта гос. бюрократии 21 в., а епископ Белгородский со своей стороны, со стороны бюрократии церковной 12 в., пришли к одинаковому выводу. Вывод? — Вывод правильный.

— Радостно мне слышать слова человека умного, многими опытами умудрённого. По суждению моему, так и будет. Лука не скажет «да», не скажет явного «нет», но будет убеждать вас, епископов русских, государя, переменить решение своё. Будет писать письма увещевательные, тянуть время. А между тем накопилось на Руси великое множество спешных забот церковных.

— Каких таких спешных?! Что ты выдумываешь?! Что ты судишь о делах епархиальных, тебе неведомых?!

Баба-яга — мальчик для битья. Несколько не по фольку получается.

— Тебе ли, Михаил, не знать о безобразиях, творящихся в Смоленской епархии? И полугода не прошло, как предшественник твой Мануил Кастрат покинул сию юдоль скорби, а пьянство, разврат, мздоимство уж захлёстывают земли смоленские. Уже и иноки девок непотребных в обители святые приводят да с ними игрища бесовские многодневно устраивают.

Ты смотри у меня! Ишь, расселся, раскричался. Я и на тебя такого компромата накопаю… сам колпак свой снимешь да в стыде и слезах пойдёшь грехи отмаливать

— Лжа! Нет такого! Укажи где!

— Я-то указать могу. Только какой ты пастырь? Ежели про паршивых овец в стаде твоём у прохожего человека спрашивать надобно? Сам уследить не можешь? Своё ли место ты занимаешь?

Классика корпоративного управления: публичная порка случайной выборки. Впрочем, епископ Смоленский не вполне случайно попал на роль наказуемого. А его искреннее возмущение, попытки противоречить, оправдаться являются для меня очень приятным подыгрыванием партнёра. Он так органичен!

О безобразиях… Да, есть. Епархия — большое хозяйство. Там «всегда есть место подвигу». И — мерзости. А у меня растущая агентурная сеть. Ходят по Руси мои скоморохи, крутят свои точила точильщики. Поток новостей, слухов, сплетен стекается во Всеволжск. Фильтруется, структурируется и мне докладывается. Я про это уже…

Не скажу, что у смоленских так уж всё плохо по сравнению с другими, но смена лидера корпорации приводит к нарастанию бардака. А тут ещё смута, война, поход… Пару примеров «некошерности» я знаю, есть чем «глаза колоть».

— Из дел спешных полагаю особенно безотлагательными следующее.

Как бы тут лишнего не сболтнуть…

— Крамола Новогородская жива. Архиепископ Илия её поддерживает. Проповеди его ведут к воровству, измене, кровопролитию братоубийственному. Иереи же православные должны проповедовать веру христову. Мир, любовь, смирение. «Нет власти аще от бога». «Кесарю — кесарево, богу — богово». А не идёт ли Илья проповедями своими противу нашего, знаете ли, Иисуса Христа? Посему полагаю необходимым призвать владыку Новгородского на суд митрополичий. И увещевать его.

— Не придёт.

Самый южный, Поросьский, епископ знает, что сделает самый северный.

Хуже: это знают все.

Нифонта в 1145 году вот так же вызвали на увещевание, а потом Изя Блескучий держал его два года в Порубе, пока Долгорукий не взял город и не выпустил святителя. Через десятилетие Нифонта снова позвали в Киев и уже другой Изя — Давайдович, который и князем-то был в тот раз всего несколько месяцев, ухитрился заморить в том же Порубе владыку Новгородского голодом.

Этот опыт не забыт.

Но есть «правила игры», и я слышу замученный, но твёрдый голос Антония Черниговского:

— Брат во Христе, отринувший общение с верными Господу, изгоняется из общины и из храма.

Хорошо. Тезисы сегодняшнего выступления мы с Антонием не согласовывали. Но хочется надеяться, что будем дудеть в одну дуду. Участие первенствующего епископа — очень важно.

Да я просто не знаю слов, которыми нужно выражать мои мысли в таком собрании! Не богослов я! Итить меня теологически.

Сосредоточенно киваю ему.

— Да. Отказ от прибытия на зов старшего иерарха — лишение сана и отлучение.

Отлучение Новгородского архиепископа лишит его «благодати божьей».

Представление не имею как это изменит вкус освящаемых им просфор, а вот последствия для боеспособности…

Участие архиепископа в разгроме суздальских ратей при штурме Новгорода следующей зимой, с крёстным ходом по стенам города, с чудотворной плачущей иконой, отмечено летописцем как важнейший элемент победы новгородцев. День этой победы попал в праздники Русской Православной церкви. День кровавого избиения и последующей массовой продажи в рабство одних русских людей другими.

А вот если по стенам будет гулять «расстрига», лишённый сана… Неверие в его «благодатность» сохранит жизни сотням новгородцев и суздальцев.

Забавно. Чисто бюрократическая, внутрицерковная тема: явится ли Новгородский глав. поп по вызову общерусского глав. попа оборачивается изменением боеспособности конкретных подразделений.

— Другое спешное дело, по моему разумению, состоит в учреждении на Святой Руси новых епархий. На юго-востоке — Рязанской, на востоке — Всеволжской, на северо-западе — Псковской.

— Нет! Никогда новгородцы не согласятся на епископа в пригороде своём, во Пскове!

— Не пойму я. Никак ты, владыко Смоленский, после множества несчастий, причинённых новогородцами пастве твоей, после выжигания Торопца, ходатаем за тех воров выступаешь?

Дяденьки, чётче надо, чётчее. Переходя к двоичной логике.

— Новгород власти Государя Всея Руси добром не примет. Это их свойство. Так ли, иначе, а воров придётся выбивать. Бить, а не согласие устанавливать. Согласие будет. Потом. Когда все, кто в измене упорствует, будут из Новгорода удалены. Безвозвратно.

Я внятно выражаюсь? Мой эжоповский язык достаточно эжопов? Или нужен эвфемизм типа: «исключить возможность оказания существенного влияния определённых деструктивных сил на политические процессы в демократическом обществе на достаточно длительный период»?

Стремление к умиротворению, к поиску компромисса, к взаимному учёту интересов — прекрасно. До определённого уровня антагонизма. Этот уровень уже пройден.

— Клятвопреступники не должны иметь случая вновь клятвы свои преступать. Посему мнение их — мнение мертвецов. Пока ещё ходячих. Значения — не имеет.

Епископы смотрят на Андрея. Дело-то светское, военное. А Андрей смотрит на них. Разглядывает. Своим знаменитым «высасывающим» взором.

Ну, что, архипастыри, полюбовались? Вы, конечно, люди твёрдые душой и опытные разумом. Но против Бешеного Китая…

Поросьский епископ насмешливо хмыкает:

— Нашему теляти да вашего волка съесть.

Его здесь последние дни не было, он ещё многого не понимает. Прежде чем Андрей начнёт проявлять неудовольство, вступаю:

— Обращаю внимание благочестивого собрания, что все вновь образуемые епархии представляются, в немалой степени, прозелитическими. Государь наш Андрей Юрьевич известен на Руси трудами своими по обращению в веру Христову разных иноверцев. Немало купцов магометанских и иудейских от слов его просветились и уверовали. Однако же, ныне принятые им на себя новые заботы о земле Русской не оставляют ему времени на сиё благое дело. Надлежит же продолжить государево устремление. Поддержав добрыми проповедниками, средствами соразмерными. И здесь опыт Поросьской епархии кажется мне бесценным. Ежели будет на то твоё согласие, владыко Дамиан, то я пришлю некоторое количество юношей, из числа обучаемых моим иждивением в Муроме, дабы они усвоили приёмы, для просвещения язычников у тебя, к великой пользе христианской, применяемые.

Слухи о Муромском духовном училище по Руси ходят. Но размер, качество, функционал…

— Учреждение епархий дело непростое. Тут многое порешать надо. Хап-ляп, вот прям здесь — не выйдет.

Вот и Ростовский прорезался. Понятно: разделение Черниговской епархии создаёт возможность для Ростова отхватить кусок. Десяток-другой приходов, среди которых и богатые есть. Коломенский, например.

Уточню: я не новизну предлагаю, а только чуть-чуть поторапливаю реальную историю. Рязанско-Муромская епархия, например, в РИ возникнет через тридцать лет.

— Конечно. Такое дело вот просто так, с кондачка… Но главное: делать надо и спешно. А Лука в Царьграде будет Кириллу слова многозначные говорить, красоты разные показывать, сюда грамотки слать. Дело делаться не будет. Посему предлагаю избрать, на время отсутствия митрополита, местоблюстителя. Антония Черниговского.

И снова: шарики, ролики, шестерёнки, блочки, рычажки, храповики и прочая мозговая механика у всех присутствующих… аж засвистела.

Покойный Константин — друг покойного Жиздора. Кирилл — человек Константина, Антоний — Константину друг и соратник. «Первый» и «второй» номера русской церкви — из про-Патриаршей, про-Волынской партии. Боголюбский — «слил»? Сдал всех Волынским? За что боролись?!

Антоний — Черниговский. Черниговский князь Гамзила в походе не участвовал, но и не препятствовал. Боголюбский отдаёт Антонию реальную власть над церковью, а Гамзила пойдёт бить смоленских?

Сам Антоний смотрит на меня неотрывно. Вглядывается. В который уже раз за эти дни, пытается разгадать мои «тайные ковы и замыслы». «Местоблюститель» — чин, которого он достичь и мечтать не смел. Это взятка? Плата за отделение Рязани и Мурома? Сколь велика будет его реальная власть?

Начинает улыбаться. Нехорошо. Злорадно. Пока Кирилл будет у Луки штаны протирать, Антоний тут своих обидчиков…

Уточняю. Чисто для обоснования, и чтобы некоторые не сильно губу раскатывали.

— По установлениям Русской церкви Черниговская епархия из старейших. Другого из старейших — Волынского — у нас тут нет. Антоний и по годам своим, по опытности своей пастырской и по древности епископов Черниговских — первейший. Ему и блюсти место митрополичье, покуда Русь нового митрополита, в лице Кирила, обретать будет. Придётся, Антоний, тебе год эту тяжкую ношу несть. Год. Ибо полагаю, что весной следующей Кирилл вернётся на Русь рукоположенным митрополитом.

Ещё одна новизна, состоящая в «припадании к истокам, скрепам» и прецедентам. Творчески переработанная.

На «Святой Руси», в отличие от РФ, не используют титул «местоблюститель». В Византии высшее духовное лицо между последовательными патриархами — епископ Эфеса. На Руси такого однозначного порядка нет. Обязанности исполняют Поросьский, Белгородский… Перед раскольником Смолятичем — черниговский Онуфрий. Учитель и благодетель нынешнего черниговского — Антоний.

Возникающие ассоциации понятны. Но прямо не заявлены. Наоборот, я повторяю: никакого раскола. Но отдельные признаки как бы намекают… Вы увидели намёк? — Ваши проблемы. Думайте тщательнЕЕ. Что раздражает:

— Х-ха…! Да что ты понимаешь? Лука лет пять этого мурыжить будет! Пока деньги не кончатся, до дому не запросится, к мамке под подол прятаться не побежит!

А вот это совсем зря. Поминать матушку, хоть кого, в собрании приличных людей…

Кирилл идёт пятнами, другие архиереи морщатся от глупости собрата. Что ж и мне не влезть?

— Не хорошо сказал, епископ смоленский. Тебе ж ведомо, что владыко Туровский — сирота. А матушка его была женщина добрая да благочестивая. Жаль, померла рано, не смогла на успехи сыночка своего порадоваться. А вот насчёт денег ты прав: в Царьграде что не шаг, то золотник. Посему прошу собрание возложить на епископа Смоленского виру. В сотню гривен, которую и отдать наречённому митрополиту в дорогу. Прошу голосовать поднятием рук. Кто за? Пятеро. Против? Воздержался? Принято. С тебя, Михаил, сто гривен Кириллу в три дня. Плата за языка недержание. А не уплатишь — будем считать тебя…

— Годным к лаю бездельному, а не паствы пасению.

Как он уютно к стеночке пристраивается! Аж самому так вздремнуть охота. И, не открывая глаз, будто и нет тут никого, высказывает своё мнение. От которого епископ Михаил начинает хватать воздух ртом.

Интересный мужик в Поросье архиереем сидит. Надо бы приглядеться.

Глава 578

А пока… Напомню присутствующим, что Воевода Всеволжский не просто так, а «Зверь Лютый». В смысле: хрень с потусторонностью.

— О возвращении Кирилла следующей весной говорю потому, что, как вам ведомо, Патриарх Лука Хрисоверг ныне нездоров. Полагаю я, что он будет упорствовать и благодать на нового митрополита Русского изливать не соблаговолит. Отговариваясь причинами разными. Однако в январе следующего, 1170 от Рождества Христова, года, по смерти Луки, в Константинополе будет поставлен следующий патриарх, Михаил Анхиал, нынешний ипат философов. Не связываемый прежними словами и суждениями, он будет, как я надеюсь, более благосклонен к нуждам нашим. Вот к нему и иди (это — Кириллу).

О болезнях Луки ни я, ни они ничего толком не знают. Просто человек в возрасте. Из истории помню, что в январе следующего года в Царьграде случится этапирование… э-э-э… виноват: ипатирование. В смысле: тот Михаил.

А вот здешний Михаил — Смоленский — умолкнуть никак не может:

— Да ты, воевода, еретик! Колдун! Волшбой промышляешь! Об самом Патриархе пророчествовать осмеливаешься! Не можно человеку прозревать будущее! А уж судить о смерти особы столь высокой — воровство и измена! Государь! Он — вор! Вели взять его! В железа!

— Да ну?! Или ты забыл слова апостола Петра? «Никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым». Теперь, Антоний, у тебя есть два выхода. Или почитать меня «святым Божим человеком, движимым Духом Святым». Или не считать сказанное пророчеством. А, например, предположением.

Антоний Черниговский вскидывает голову, внимательно вглядывается в меня. Так кто, всё-таки, я? «Человек божий, обшит кожей» или диавол воплотившийся? Так легко отказаться от отстаивания своей правоты — признак добра, стремления к миру или — обмана, лжи?

Андрей, до того крайне напряжённый, вдруг довольно ухмыляется:

— Тебе, Иване, опять кубок дать?

Давняя наша беседа в Янине, с падающим стаканом, не забылась.

— Спасибо, государь, не надобно. Пантелеймон, дай-ка пёрышко чистое. Скажи мне, многомудрый епископ Михаил, что с пёрышком станется, ежели я его отпущу? Упадёт ли оно на пол?

— Да что ты глупости спрашиваешь?! На хитрости меня поймать тщишься?!

Андрей расплывается всё шире: себя узнает. Он в Янине сходно на меня сердился, когда я стаканы ронять начал. Он-то уже знает, чего дальше будет, гнев епископа ему забавен.

Для остальных его улыбка знак. Вроде:

— Да они ж, Государь Русский да Зверь Лютый, все ходы наперёд позаписывали! Все слова наперёд пообсказывали! Играются тут перед нами! Дурят, скоморошничают. А сами-то… заодно.

Как известно, отказ от дачи показаний не является препятствием при составлении протокола.

— Так и запишем: епископ Смоленский от дачи ответа отказался. Видать, в натурфилософии не силён. А вы, иерархи русские, что скажите?

— Упадёт. На пол. Если на то будет воля Божья.

Хорошо сказано. Без надрыва, с уточнениями и оговорками. Главное: не боится, что дураком выставят. Крепок. В себе и в уме.

— Отпускаю. Упало. Вот и ты, Кириней, во пророках. Что худого в том, чтобы зная прошлое и нынешнее, иметь суждение о будущем? Где здесь ересь, чародейство? Просто надо знать. Книги умные читать, на мир божий внимательно смотреть. Вот как на это пёрышко.

* * *

«Лучший способ догадаться о том, что будет — это припомнить то, что уже было» — это кто? — Маркиз Галифакс, он же Джордж Сэвил.

Спасибо, сэр Джордж. Но я, апеллируя к коллегам, сформулировал бы в более императивно-отечественной манере:

«Учите мат. часть! Мать вашу!».

* * *

Сиё был первый случай, когда я явил дар свой пророческий публично. И прежде такое случалось, но с глазу на глаз или же в форме решения без обоснования. Люди, с которыми я разговаривал, темы, с ними обсуждаемые, не давали места для тех «пророчеств», которые я мог объявить. Конечно, любому речному жителю интересно бы знать — высоко ли Волга в разлив поднимется в этот год. Да я ничего про то проречь не могу.

Только нынче, в Киеве, в беседах с представителями «золотой нашлёпки», люди и темы оказались в поле, где я мог применить пророкизм — «чудо-оружие попандопулы». Старательно маскируя его под логическое суждение, а не изображая высшую истину. «Умный», но не «просветлённый». И, конечно, мои «озарения» могли относиться только к местам отдалённым. Где отдача от моего «вляпа», вернее всего, ещё не проявилась, не изменила течения истории.

Парадокс: суждения о местах незнаемых, вероятно, будут правильны. О местах близких, скорее, нет.

Пророчества — «одноразовый шприц». Прорёк, сделал вытекающее. Дальше? — А фиг его знает. Не надейся на «свалку», крути «молотилку».

— Лжа! Суемудрие! Ересь! Происки диавольские!

— В чём? В падении пёрышка? Да в себе ли ты, владыко? Ежели тебе в дуновении лёгком Сатана мерещится, то здоров ли ты?

У меня нет планов вот прямо сейчас снять Михаила с епархии. Не по зубам-с. Но чуть щёлкнуть по носу, чуть намекнуть на возможность… не доводя, конечно, до прямого конфликта… Сам поймёт — не дурак. Митрополичий суд, как показал опыт Бешеного Феди в РИ, эта такая кувалда… Не надо подставлять лобешник. А то ведь…

Бедный поп

Подставил лоб:

С первого щелчка

Прыгнул поп до потолка;

Со второго щелчка

Лишился поп языка;

А с третьего щелчка

Вышибло ум у старика.

А Балда приговаривал с укоризной:

«Не гонялся бы ты, поп, за… сатанизмой».

Лучше же мирно, дружно, под моим руководством…

— Хватит лаяться — давайте дело делать. Нарекаете ли вы епископа Туровского Кирилла митрополитом всея Руси? Кто за? Прошу поднять руки. Пятеро. Кто против? Ну кто бы сомневался. Воздержался? Скромность не позволяют владыке Туровскому за себя голосовать. Пантелеймон, список епископов. Кто какой выбор сделал. И что б каждый свою печать приложил.

* * *

Хиротония (рукоположение) изначально имело смысл прямого голосования руками. Община, выбирая себе нового пастыря, часто выбирала из нескольких кандидатур. Чтобы выяснить сторонников какой больше — поднимали руки. Прогрессивно: на новгородском вече решение принимают по силе крика.

Отказ Кирилла голосовать за себя также восходит к тем ещё, первых веков христианства, правилам. Вообще-то его следовало бы вовсе удалить из помещения на момент выборов. Но время поджимает, а «буквы закона» мы не нарушили. Поскольку и самого закона нет: нет регламента выборов русского первосвященника. Инновируем.

* * *

— Второй вопрос: местоблюститель. Кто за Антония Черниговского? Опять пять. Против? То же, что и прежде. Воздержался? Епископ Черниговский епископу Туровскому в скромности не уступит. Давайте, архипастыри, печатями своими скрепите решения.

— Нет! Нет решений! Пятеро! Только пятеро «за»! Сиё не есть воля русской церкви! Епархий — двенадцать! Менее половины!

— Успокойся, Михаил. Чтобы рукоположить человека в пресвитеры достаточно одного епископа. А чтобы в архиереи — трёх.

* * *

Первое «Апостольское правило» в славянском варианте:

«…Три убо епископи без всякого извета должни суть поставляти епископа, и да не будет извержен, аще несть мощно всем сущим во области епископом совокупится во едино…»

Это вековая беда Эфиопской православной церкви. Вплоть до начала 20 века Александрийская патриархия старательно не допускала появления третьего епископа у эфиопов. А то сами рукополагать начнут, отделятся… Что и случилось.

Уточню: правило Никейского собора требует присутствия трёх епископов и письменного согласия всех остальных. Так, при поставке Смолятича, Косьма Полоцкий на соборе отсутствовал, но прислал своё согласие, «поклонную грамоту».

Я, зная наперёд, что единодушия не будет, следую более древним «Апостольским правилам».

* * *

— Пятерых — многократно довольно, чтобы произвести этого человека в сан митрополита. Но мы этого не делаем, ибо не желаем ссоры с материнской греческой церковью. Мы — только нарекаем. Ещё. Епархий на Руси 12. А вот голосовать могут не все. Киевский митрополит… упокой Господи его душу. Сам нарекаемый, по скромности своей — себя не избирает. Остаётся 10. Пять — вот. Половина. И чуть больше. Ибо голос первенствующего епископа более всякого иного голоса. Равно, как и голос митрополита. Хоть и не поставленного ещё, но уже наречённого. Более половины — «за». Это и есть решение церкви.

* * *

Эх, коллеги-попандопулы, представляете ли вы насколько навыки ведения комсомольских или профсоюзных собраний актуальны в русском средневековье? Обсуждение регламента, формирование повестки, выборы счётной комиссии, подведение черты, принятие в целом… Разницу между большинством, квалифицированным большинством в нескольких вариантах, консенсусом, особым мнением? Как у вас с этим набором технологических приёмов, с утраченным уже «широкими народными массами» в 21 веке, «демократическим централизмом»?

* * *

Арифметика… до счёта не обговаривалась. Но «правильна», очевидна, «по обычаю». Против?

— Да и кто против? Полагаю, что Полоцкий владыко с сим выбором согласен будет. Кто ж остался? Ты, да Волынский, да Галицкий, да Новогородский. Трое — из земель, князья которых за Жиздора стояли, Государю нашему враги. И ты с ними? Одумайся, пока день есть.

Михаил автоматически, просто по прозвучавшему упоминанию Государя, развернулся к Боголюбскому. И налетел на взгляд того. На распахнутые очи православного василиска. Постоянно раздражённого суетнёй, глупостью, мелочной хитростью окружающих. А более всего — своей ревматической шеей, постоянной болью. Победоносного, венчанного, благословлённого, хозяина земли Русской. Каждый миг ожидающего ножа — в спину, яда — в чаше, мятежа — во дворе. Не верящего никому и ничему.

Поупорствуй, Мишенька, перед Андрюшенькой. А мы на твоих скорых поминках — пирожков наедимся.

Легальность выбора не только обеспечивается нормативом — «Апостольскими правилами», но и далеко превосходит эти требования. И мягкостью — нарекаем, но не поставляем, очевидным большинством выборщиков, пусть бы и простым, позицией светской власти, при которой противники наречения являются не только противниками в соборе архиерейском, но и врагами в войне. Или их пособниками.

Епископ дёрнулся, сглотнул, замельтешил. Скис. Андрей уловил, презрительно фыркнул:

— Ну и славно. С главными делами разобрались. У тебя, Иване, ещё чего важное сказать есть? Тогда — с Богом.

Михаил после собрания побежал к Благочестнику. Они там судили-рядили, молились-постились. Но пойти супротив, не имея решительного перевеса, не осмелились. Ни по корзнам княжеским, ни по мечам дружинным, ни по митрам архиерейским — не пересиливали. А собраться с силами — я им времени не давал, гнал как на пожар.

По утру Михаил прибежал к Антонию. С подарками, вирой, извинениями. Поэтому под грамоткой к Патриарху есть и печать смоленского епископа. А под протоколом того собрания — нет, с особой припиской: «от подтверждения выбора своего отказался».

Государь ушествовал по делам своим, Михаил раздражённо — даже двери хлопнуть нету! — убежал. Я поджидал Пантелеймона, дооформлявшего «протокол собрания» вислыми епископскими печатями, когда раздался негромкий, чуть иронический голос Киринея:

— Ну, князь Андрею тебе, может, и нечего важного сказать. А вот нам интересно. Кое-какое неважное. К примеру: кто и с каких доходов будет караван для наречённого собирать? Дело-то… недешевое. Подарки там, подношения. В Константинополе, сам сказал, без гривны — ни шагу. Да и гривна — так, придвернику за поклон. А казну митрополичью, имение его — твои люди пограбили.

Тема — «про деньги». В смысле: болезненная. Особенно нынче.

Киев разграблен. Не только имущество гражданских, но и церковное. Собрать караван митрополита с митрополичьего двора — невозможно. Очевидное решение: возложить тяготы по сбору на четырёх ближайших, южных епископов. А цена такому каравану… тысячи гривен.

— Первое. Главным — местоблюститель. Вот он. Ему и караван собирать.

Я невежливо ткнул пальцем в Антония. Все посмотрели. Кто взгрустнул, кто порадовался. Что не ему это делать.

— Понятно, что просьбы господина епископа Черниговского должны быть выполняемы быстро и хорошо.

«Южане» сразу напряглись. Не тужьтесь ребята, много чего отдать придётся. Но не чрезмерно и по справедливости: от каждого по возможности. Как продразвёрстка: дожить и отсеяться — останется.

Моя и, по вашему мнению, Боголюбского, «палитра причин поддержки» не сводится только к «книжной мудрости» или возрасту Кирилла. Есть и идеологическая близость. Вроде суждений о «новом господине». Есть и другие аргументы. Например, политические. Значит — это не случайная, проходная фигура. Значит? — Отстегнуть на караван придётся много. Лучше — добровольно и с песней.

— Второе. Государь, купно с вами принявший такое решение, в стороне не постоит. Однако, Антоний, не жди, что слуги государевы тебе всё надобное на блюдечке принесут. Важнее другое: если ты скажешь, что тебе вот то надобно и оно вон там, у того-то в хабаре валяется, то Государь прикажет, и тебе отдадут. Так же и я сам: чем могу — помогу.

Хана казне митрополичьей, выметут подчистую.

— Не было бы спешки — и заботы не было бы. У меня полно вещиц, которые и для греков редкостны. Меха, рыбий зуб, янтарь. Но всё там, во Всеволжске. Быстро не привезти, а идти Кириллу следует спешно: опасаюсь, что греки вновь опередят.

Антонии переглянулись, а Белгородский владыко, хитренько сощурившись, поинтересовался:

— Как придёт наречённый к Патриарху — зачнут его спрашивать. Какие он дела тут делать думает? И что ж Кириллу-епископу отвечать?

Кириней пытается меня «расколоть» на подробности о грядущих изменениях в церкви. Понятно, что «пень говорящий» ничего от себя сказать не может, но может проболтаться о намерениях Боголюбского.

«Предупрежден — значит вооружён».

Я, честно, не вполне уверен. Что надо им рассказывать. Нынче. С другой стороны, без них не обойтись. Если бы оставался Михаил Смоленский — точно «нет». Инфу о собственных планах противнику…? Причём, противнику крикливому, вздорному… Бесполезное обсуждение до бесконечности.

Говорят, «в споре рождается истина». Но в споре с «бабой-ягой», которая «всегда против»…

«Истина обычно лежит посередине. Чаще всего без надгробия» — да, пан Лец, этот случай.

А вот остальные… Союзников — надо готовить, нейтралов — склонять к сотрудничеству. Послушать профессионалов и сделать по-своему. Но с учётом их точек зрения.

И с учётом того, что любое сказанное здесь слово сегодня же будет звучать на киевских торгах.

Нет, не сегодня — вечереет. Завтра. А, может, только послезавтра — идёт грабёж, торга нет.

Скверно: задержка всего день-два. Потом сформируется «общественное мнение». Переходящее в «народное гуляние». С точенными железяками в руках.

А темы-то… долговременные.

«Шила в мешке не утаишь», «вылетит — не поймаешь», «на чужой роток — не накинешь платок».

Факеншит! Какой же у нас фольк… за транспарентность, общедоступность, открытость и… как же это… инклюзивность с публичностью.

— Отвечать… честно. Хорошо подумавши. Для этого понять: какие, по суждению архиереев, главные беды церкви нашей?

Я смотрел на Киринея, но ответил Антоний Переяславский:

— Неисполнение законов церковных. Решения соборов Патриарших презираются да оплёвываются.

Кириней поморщился:

— Пьянство. И диаконы и пресвитеры напиваются до облика человеческого потеряния и, в виде грязном и скотском, лезут на амвон службы святые служить. Иной раз, и Пресвятую Богородицу непотребными словами…

Я ткнул пальцем в следующего, потом дальше. Антоний Черниговский воспроизвёл тридцатилетней давности «Поучения» игумена Янчина монастыря Григория:

«А мы, священницы, всегда пищу и одежды приемлим, нетрудящеся ядим чюжае хлеба, а небрежением не имам книг никоторые почитати, толко имение берем, села же и кони различный, ризы и кузнь женам, како се не зло?»

Епископы несколько расслабились после завершения «официальной части» — наречения митрополита, ухода Боголюбского. Хотелось поболтать, поделиться наболевшим. Каждый отвечал по-разному. Блудодейство, сребролюбие, симония, инцест во множестве вариантов, пренебрежение обязанностями, невежество дремучее, кража святынь и облачений, снова пьянство…

Список достаточно обширный, повторяющийся в православии и католицизме веками. Называемые заботы присущи всем епархиям, а вот названные в качестве наиболее болезненных — характиризуют самих епископов.

Такая… игра в ассоциации. Что вы вспоминаете первым при слове «грех»? Блуд, симонию или чревоугодие?

Потом принялись жаловаться на власти и паству. На недостаток благочестия, скудость пожертвований, гордыню мирян… Разгорячились, взялись вспоминать разные случаи, иные и вовсе вопиющие, проблески древних язычеств и сменяющую их ересь обрядоверия. Принялись хвастать перед друг другом разными бедами и неурядицами, случающимися в их епархиях…

— Господа епископы, все беды ваши происходят от одной причины. Причина называется клир. «Тощая» жертва — поп ленив, батогами диакона били — диакон прощелыга, «отче наш» прочитать не может — псаломщик невежа. Не вините мир — вините клир. Бараны пасомые не виноваты в том, что роги их круглые. Но, коли бараны лбы порасшибали — пастух виновен. Недосмотрел.

Патернализм христианства исключает, по сути, антагонизм пастыря с общиной. Один человек может быть плохим — «волк в овечьей шкуре», но паства — «заблудшие овечки».

— Так-то оно… Да только где добрых пастырей взять? Уж таких поставлять приходиться… даже и без пальцев.

Соборные установления запрещают рукополагать в сан людей без пальцев. Смысл: не имея нужных пальцев на правой руке человек не может благословить. Правило часто толкуют расширительно: «чтобы все десять были».

— Точно сказано. Где взять добрых пастырей?

* * *

«Кадры решают всё» — кто это сказал?! — Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Извиняюсь, что побэспокоил. Нэт, нэ был, нэ состоял, нэ привлэкался… Так точно! Никак нет! Разрешите идти? Есть! Отдыхайте, товарищ г. В смысле: генералиссимус.

У-фф… Пронесло. Продолжим.

* * *

— Задача распадается на две. Первое: где взять вдосталь пастырей? Вторая: как сделать так, чтобы все пастыри были «добрыми»? Решение для обеих задач уже есть: Муромское духовное училище.

Все присутствующие наверняка слышали эти слова, почти никто не знает нынешней реальности этих слов.

Надо ввести святителей в курс дела. Мне про него рассказывать — в радость. Это моё детище. Ионы, конечно. Но с моим участием. И силами души — тоже.

— В Муроме добрый пресвитер Иона Муромский, по благословению епископа Черниговского Антония, учит юношей, кто схотел, закону божьему, учит на диаконов. Иона сердцем не холоден, душу в дело вкладывает. Учит хорошо. Таких учеников у него ныне две тысячи.

— Сколько?!

— Две. Тысячи. Будет три. Тысячи. Содержатся сии студиозусы моим иждивением. В эту весну малая часть из них, с сотню примерно, закончит обучение. На следующий год — втрое. Понятно, что до Константинопольского университета, который Пандидактерион, иначе называемый Магнаврская высшая школа — нашему далеко. Ну, и то заведение не сразу в силу вошло, уж лет триста стоит.

Цифры шокировали. Как был потрясён когда-то моими планами сам Иона. А теперь мы это сделали. Механизм — запущен, продукция — производится, первая партия — вот.

Кириней повернулся к Антонию:

— Этот Иона… Он из твоих? Что за человек?

— Из моих. Наместник Муромский. Человек… добрый. Пастырь… крепкий. Хороший учитель. Я его на этот подвиг благословил.

— А нам-то что с того? Ну будет в Чернигове сотня новых диаконов. А к моему Каневу это каким боком?

— Видать я невнятно орю, ежели владыко Поросьский недослышал. В эту весну — сто, на будущую — триста, в следующий год — тысяча.

— Сколько?! В год? Да куда ж столько молодняка девать-то?!

— Во-от. Об этом и толкую. Диаконы пойдут службы служить. Ребята добрые. Иона их так гоняет… книги и песнопения знают, не пьют, не блудят, не воруют, не ленятся. То, чего вы, епископы русские, и хотели. Через год-два-три, послужив по приходам, будут поставляемы в пресвитеры. Станут теми «добрыми пастырями», которых вам так не хватает.

— И что ж, ты запросто так юнота обученного отдашь? Три года учил-кормил-одевал… за ради любви к господу нашему и церкви православной?

— За ради. Потому — не просто. А так, чтобы Иона и следующих, через пять-десять лет, учить продолжил.

— Вона чего… И в какую же цену ты своих диаконов ставишь?

— Человек выученный, сан принявший — не кощей на торгу. Людьми я не торгую. Оплатишь обучение. Лишнего Иона не возьмёт. Да взамен пришлёшь своего.

— Какого «своего»?

— Всякого каждого. Кто у тебя службы церковные служит или служить собирается.

Звучит… будто ничего особенного. А по сути… Просто провезти человека от, например, Киева до Мурома — уже не просто. А уж планируемая мною массовая фильтрация, «отделение избоины» из всего русского духовенства…

— Все лица духовные, все пресвитеры и диаконы пройдут через Муромское училище. Все. Худые, негодные, ленивые, невежи, пьяницы, развратники — проявятся да отвалятся. У Ионы не забалуешься. И станет на «Святой Руси» разных «худых пастырей» куда как меньше. А пастве вашей лучше. И вам самим с разными… забот меньше.

Дальше начался общий хай. Э-э-э… виноват: дискуссия. По широкому кругу вопросов. Святители сами спрашивали и сами отвечали. Временами я толкал Пантелеймона в бок:

— Запиши для памяти. Мысль интересная, надо обдумать.

Пример: по общему правилу в пресвитеры поставляются мужчины в возрасте не менее 30 лет. Смысл в этом есть. Но у Ионы выпускники — 18–20. Держать их в диаконах 10–12 лет негоже. Вывод? — Отложить «общее правило» в сторонку и «временно», «в виду особых обстоятельств»… делать необходимое. Оформляя это тоже как «общее правило», но другое.

Сходно с «негоже лилиям прясть»: закон настолько древний, что про него и забыли. Пока королю вдруг не потребовался.

«Другое» — какое? — Надо спросить у знатоков, у Антония, Кирилла. Хорошо бы у того ипата, который Патриархом будет. Мы доброму совету — завсегда рады. Особенно, когда он позволяет решить нашу проблему. И нам хорошо, и им, советникам, приятно.

«Я всегда рад учиться, но мне не всегда по душе, когда меня учат» — сэр Уинстон? Вы правы, давайте сделаем по душе. По моей.

Здесь не было «мозгового шурма» — свободного выражения умственной деятельности для достижения общей цели. Хотя, цель, конечно, у всех общая: нашей святой православной русской церкви процветание и удобрение. Однако более всего происходящее походило на делёжку шкуры неубитого медведя с осложнениями.

Появился вдруг новый, прежде невообразимый, ресурс. Свойства его не вполне понятны. У ресурса есть цена. Пока — средне-потолочная. И последствия. Разные.

— Нам нынче хорошо? — Нет, плохо.

— Значит, берём? — А не будет ли хуже?

— Тогда не берём? — А другие? Ежели они возьмут да поднимутся, а мы… после всех?

Разная степень остроты собственных проблем. Южные епархии имеют уже постоянное, стабильное число приходов. Им попы нужны только на замену. Они обеспечивают свои потребности за счёт школ при епископских дворах и монастырях.

В Белгородской епархии, например, сотен шесть приходов. Десятую долю священнослужителей надо каждый год ставить заново просто по естественной убыли. Сотню-полторы попов и дьяконов. Которых перед этим надо 3–4 года, минимум, учить. И кормить. Полтыщи молодых здоровых мужчин, не считая учителей и обслуги.

Это хозяйство уровня приличного княжеского двора, где гридни, отроки, слуги. Но у князя — виры, мыто, подати. Хабар, полон, если война. Свои собственные поместья. А у епископа? — Что тягловые попы в клювике принесут? Милость владетелей? Виры за неприличия да за разводы? — Не сильно расскачешься. И это далеко не единственная статья расходов.

Баланс в притирочку.

Появляется искушение заменить обучение — «квалификационной комиссией».

Отец (пресвитер или диакон) сына сам кормит и учит. «Домашнее образование». Потом приводит к владыке на двор.

— Хороший же человек! Сыночка худому не научит. Принять.

В смысле: рукоположить. «По отцу место».

Черниговская епархия, после отделения Рязани и Мурома, тоже переходит в эту группу. Смоленский епископ, которому «внешнее» пополнение кадров было бы полезно, сбежал. А ростовский мнётся: не вполне владеет информацией о состоянии дел в своей епархии.

Бурной вспышки ажиотажа моё предложение не вызвало.

Обидно. Хотя закономерно: серьёзные люди, на дармовщину не падки. Им бы обмозговать, просчитать… А считать пока нечего: ни полного регламента, ни исчерпывающего ценника я им не предоставляю. Тут нужно не навязывание готовых решений, а чтобы они сами, по своим возможностям и потребностям подумали. Система-то разумная. Сами додумаются, сами предложат. Конечно, «халявщиков» придётся давить. Но это позднее, когда колёсики закрутятся.

— А юнотов?! Юношей-то откуда столь много набираешь?!

— Из желающих. Всякого роду-племени.

— Как?! В священничество только поповичи годны! Они с юных лет… с младых ногтей… с отцова голоса…!

* * *

Это тотальная проблема. Наследственность профессий.

Быт священнослужителей мало отличается от быта их общин. И, соответственно, от общего уровня детской смертности. Но требования к попам жёстче. Глухие, слепые, беспалые, колченогие, однорукие, одноногие, без музыкального слуха, с дефектом дикции, склеротики, с перекошенной мордой, с заячьей губой, неграмотные… Заика землю пахать может. А с амвона амвонить — нет.

Сколько детей должна родить попадья, чтобы её сын стал попом. Десять? Двенадцать? Просто по обычной смертности до тридцатилетия. А есть ещё моральные ограничения, типа пьянства, блуда, воровства, лени. Отсутствие конкурентного давления ведёт к снижению качества. Вот и получаются такие… что на амвон раком лезут.

* * *

Категориями «избыток рабочей силы на рынке труда» — архиереев не проймёшь. Ибо не поймут. Не буду и пытаться.

— Присылайте поповичей. А лучше — семейства целиком. Батюшку — подучим да проверим, поповичей выучим, поповен замуж выдадим. «Хуже нет коль невеста без места, а жених без ума». Женихов «безумных» у нас нет.

Хохочут.

— А учителя? Учителей-то откуда взял?

— Из разных мест, отовсюду.

Зековские отговорки хороши и в святейшем собрании. Но это реально проблема.

— Кирилл, будешь с ипатом философов разговаривать — проси учителей толковых. В Магнаврском дворце учат грамматике, риторике, философии, арифметике, геометрии, музыке, астрономии. Это всё надо и спешно. Ещё нужны знатоки географии, истории, экономики, законодательства, морского, военного и строительного дел, языков: арамейский, греческий, латынь, арабский.

Первые три языка в христианстве канонические. Книги и службы на них всегда и везде корректны. Иное… «Евангелие» от Ульфилы, Солунские братья… ересь. Хотя, конечно, ежели дозволено… Монополия на проистекание Св. Духа поддерживается монополией на «святое слово».

«Поверьте нам на слово. Ибо вы его всё равно не понимаете. И будет вам счастье».

— Зачем?! Зачем арабский?!

— Надобно уметь с муллами спорить. Булгарский или, там, половецкий языки — знающие люди есть. А вот Коран читать… Повторю: новые епархии должны нести слово Христова племенам соседствующим. А это — магометане и язычники. С ними надобно на их языках разговаривать.

Чуть смещается акцент. Конечно, основная забота — приходские батюшки. Но идущее у меня расширение Руси, создание новых пограничных епархий увеличивает важность подготовки проповедников, миссионеров. Это несколько иной тип людей. И иной набор их навыков.

— Ещё. Проси, Кирилл, священников у Патриарха. Русь велика, Муромское училище в раз, по щелчку, всех дырок не закроет. А нам поторапливаться надо. У ромеев безместных попов много, пусть шлют. Лучше из моравов, или вообще славянского корня: языки и обычаи схожи, им тут укорениться полегче будет. Чем, которые из греков, армян или эфиопов.

— Да они всякий сброд, отребье грецкое, сюда погонят!

Не надо обижать коллег по этническому признаку.

— Кого — погонят, кто — своей волей пойдёт. Люди — разные. Отвезём всех в Муром, а уж там… У Ионы глаз — алмаз. Вмиг отделит плевелы от зёрен.

Глава 579

— Ах-ах! Как же можно?! Пускать иноземцев в самое святое, в церковь русскую, в душу народную?!

«Русской пастве — русских попов!»? Не «лучших», а «русских»? Пьяниц, блудодеев, невеж? Пусть хоть гадит в алтаре, но чтоб из «деревни Гадюкино»?

Вы в панике от того, что слово Христово будет на Таймыре проповедовать парень из Анталии или дядя из Моравии? — Зря.

Эта страна, эта земля веками переваривала, переваривает и будет переваривать самых разных людей, народы, племена. Превращая их в одно — в русских людей. В разных, но сходных. Понятно, что этот процесс надо контролировать, способствовать, подталкивать. Но бояться… Кабы предки наши чужаков-варягов боялись — и Руси не было, кабы татар безбожных трусились — и Россия не встала бы.

Одно из достоинств «Византийского наследия» — редкость нац. конфликтов.

Есть межконфессиональные, межгосударственные, династические, социальные. Стороны таких конфликтов тяготеют, часто, к каким-то определённым местностям. С тем или иным этнически населением. Но это несущественно.

Можно сказать:

— Мы за Комниных, а он за Вардов — бей его!

Можно:

— Мы православные, а они католики. Режь генуэзцев!

Но:

— Мы греки, они армяне! Руби в капусту! - не пройдёт, не поймут.

Периоды сходной политики лежат в основании наследницы Византии — Османской империи. Столь знаменитые янычары, «опора трона» — не-турки. Подобный, анти-этнический подход, использован в Российской империи. В документах фиксировалось вероисповедание, но не национальная принадлежность.

* * *

— Ещё, Кирилл, проси дозволения прислать м-м-м… сотен несколько юношей пытливых, от нас для обучения в Царьграде. Примеры Нифонта Новгородского или древнего Упыря — поучительны. Они-то там ума набирались. Нам пастыри такой силы и в вере твёрдости — край нужны. Тут… кто из архиереев сколько похочет. Из Мурома-то десятка два наберётся.

Опять мозговые шестерёнки зашелестели. Оно бы хорошо: умные, обученные, знающие попы в хозяйстве очень нужны. А денежки на такое учение где взять? Думайте-думайте, святые отцы.

* * *

«Обучение за границей» обязательно в средневековье даже для южно-германских ткачей. Сдав классификационный экзамен, будущий мастер должен на год покинуть город, побродить по стране, людей посмотреть, себя показать. Только по возвращению он может стать полноправным членом цеха. Для человека, работающего со словами, смыслами, душами — такой опыт ещё важнее.

Чисто для знатоков. Пехотинец в Англии в эту эпоху получает пенни в день. Примерно 1 г. серебра. 0.4 кг/год. В Англии функционирует уже «Серебряный полумесяц», серебро относительно дёшево.

В Константинополе не выращивают хлеб, не пасут скот. Всё привозное. Как выглядят транспортные наценки в Средневековье — я уже…

Туда, в столицу, выкачивают огромные деньги из провинций и сопредельных стран. Прямо — налогами, косвенно — пожертвованиями, торговлей. В Царьграде 80 знатных семейств, во всей остальной империи — 60. Каждая тянет со своих земель, со своих податных. Там живёт, и неплохо, масса чиновников и церковников.

По сути: вариация «голландской болезни» на основе продажи славы (былой) и слова (божьего).

Итого: деньги — дешёвы.

Сколько стоит день царьградского пехотинца? В пять раз дороже, чем в Англии? В десять? 4 кг/год? Студент — не копейщик, оружие ему не нужно. Но нужны книги, бумага, свечи. Обучение — 3–5 лет. 20 кг? Сколько коров надо продать на Руси, чтобы выучить одного диакона в Константинополе, если цена коровы 25 г.?

И да, смертность в таком мероприятии — от одной до двух третей. А ещё бывают личные обстоятельства. Вроде жаркой вдовушки, от которой не оторваться. Или таких же, в смысле температуры, пустынь Египетских. Где стоят прославляемые святыни, к которым мечтается припасть, просветлиться и остаться. Ощущая пропитывающую стены этих древних пещер и храмов святость, спасая свою единственную бессмертную душу во имя Господа…

Утройте коров.

* * *

— Ещё, господа епископы. По суждению моему, надо иметь один приход на сотню семейств. Во многих местах на Святой Руси и на две сотни батюшки нет. А здесь, в Киеве — шесть сотен церквей на семь тысяч дворов. Нехорошо это, несправедливо лишать людей русских слова пастырского. Посему предлагаю лишние церкви здесь закрыть. Причт и утварь церковную — слать в те места, где более надобны. В новые епархии, к примеру. В моих землях в прошлый год пяток храмов поставлено. А ни икон, ни облачений, ни самих церковнослужителей нет. Надобно порадеть о свете господнем в местах отдалённых. Попов — к Ионе, вещи, дабы сохранить от расхищения и порчи, в амбары крепкие. И выдавать по мере надобности для обустройства новых храмов. Так сделать здесь, так и в иных местах по Руси.

Я не уточняю: чьи эти «амбары крепкие». Пусть епископы к себе на дворы тянут. Но… Ограбить церковь — святотатство. На такое редкая власть пойдёт. А вот забрать из «амбара»…

Через неделю начнётся ледоход, через две можно будет отправить караван с Кириллом. И Антоний, «местоблюститель», начнёт «тотальную зачистку». Без фанатизма, но непрерывно. Сначала — в городе, потом — в округе, потом — у соседей. Такая… система расходящихся кругов.

После небольшой паузы началось бурчание с отрицанием. Ожидаемое. Епископы не хотят ничего отдавать. Пусть и не так резко как в Киеве, но в южных епархиях приходы нарезаны… густо. Сокращать число приходов — уменьшать доходы. Понятно, что «тягло» попов можно перераспределить, но это труд, скандалы.

Тут есть оттенок… Собрать всех попов киевских и вывезти — нереально. Погоды, дороги… И не надо. Масса священников из закрываемых церквей, побежит по соседям, к четырём южным епископам. Их там примут. Лучших. По своим критериям качества.

— Племянник нашего келаря? Ну как не порадеть родному человечку! Поставляем на приход.

— А прежнего куда?

— А куда похочет. Или вон, к Ваньке.

Я ж дерьмократ и либераст! Не надо людей, как крысу, в угол загонять.

При этом епископы проведут и реорганизацию приходов под реальное распределение прихожан. Переложат «тягло». И увеличат его. Облагодетельствованные пресвитеры, спасённые от «смерти неминучей в дебрях незнаемых от Зверя Лютого», согласны будут и втрое платить, лишь бы на чужбину не ехать. И службы церковные будут служить… тщательнЕЕ.

В смысле: нажираться до поросячьего визга не каждое светлое воскресенье, а только по двунадесятым праздникам.

Оказавшиеся «безместными» попы побредут. Заполняя собой «дырки в штатном расписании» в других, северных епархиях. Так, от толчка здесь, в столице, мутная волна неудачников из местного духовенства, покатится по Руси, вызывая, «эффектом домино», постепенное «удобрение» страны.

Потом пойдёт вторая волна — из муромских выпускников. Снова вытесняя прежних пресвитеров и диаконов. Выталкивая на окраины географии и социума менее годных. Через несколько лет всё действующее духовенство в «Святой Руси» будет иметь дипломы Муромского училища. И рукоположение Всеволжского епископа. А «не-действующее»… а зачем оно? Будем к делу приспосабливать.

Конечно, в Муром, в «общий котёл» пошлют… «на тебе боже, что нам не гоже». Но «разделять на фракции» мы умеем. Теста IQ у нас нет. И не надо: есть довольно садистские методики проверки и воспитания душевных и интеллектуальных свойств, наработанные за тысячелетнюю историю христианства. А «осадок» будет очень уместен у Христодула.

Качество наших выпускников выше. Не в силу какой-то особенной технологии: в подготовке попов особенно не поинновируешь, всё уже известно, в трудах «отцов церкви», в «житиях» прописано. Только примени. «Не взирая на лица».

Применяем. «Не взирая». В силу отказа от наследования профессии.

«Свободный приём», «кто похочет» позволяет избавиться от «дефицита сырья». Ужесточить режим, увеличить темп, повысить требования. Семинарист у нас — человек. А не «дорогого соседушки» сын, кум, сват, брат. Личность «аз из». Со своими личными достоинствами и недостатками. Меритократия. Итить её меритно и кратно.

Подробности интересны, но здесь пока неважны. Потом-то мы будем, конечно, биться о всякие мелочи. Громко, больно. Но направление, по которому мы проедем — выбрано. Назовём — «дорога».

«Программа реформирования церкви» озвучена и, относительно положительно, принята.

Отлучение Новгородского архиепископа.

Создание новых епархий.

Муромское училище, как единый центр подготовки новых и фильтрации существующих церковников.

Норматив размера прихода.

Приглашение из Царьграда учителей и попов.

Отправка туда стажеров.

Перераспределение церковного имущества и церковников по всей Руси, а не внутри каждой епархии.

Программа, понятно, «минимум».

До некоторых последствий они сами дойдут. Например, захиреют школы при епископах и монастырях. Не — я закрою, а сами. Дешевле получить готового работника, чем годами воспитывать своего, с результатом неизвестного качества. А то, что местное качество ниже Муромского — будет доказано неоднократно.

Тут некоторые возопят: качество не важно, лишь бы тягло приносил! — Да ну? Сходите в армию. И скажите там, что качество бойца значения не имеет. Что ежели чудак ружьё своё пропил, нажрался и в мокрых штанах под танком валяется — это на обороноспособности никак не сказывается.

Епархия — не собственность епископа. Это часть системы, церкви, данная ему в управление. Если есть на руках пачка доносов про «отцов святых», которые в алтарь заползают и там блюют громче хора певческого, то возникает вопрос:

— А ты, владыко, своё ли место занимаешь?

И тут же напрашивается ответ. В форме пострижения в иноки кое-какого Пустоозерского монастыря. Такой обители пока нет, но я сделаю. И не одну.

Всё это — только тезисы. Пожелания. Каждый из пунктов развернётся не в сотни — в тысячи конкретных решений. По конкретным людям, храмам, приходам… тысячи скандалов, ссор. Куча труда и эмоций.

Но я их проинформировал. Не приказал, не «объявил волю Государеву», но сообщил, посоветовался, явил уважение. Дал возможность стать моими союзниками. Со-товарищами. Насколько надёжными? — Не знаю.

Полагаю, что для каждого придёт время предать. Для каждого, кто доживёт до такого момента. Это будет обязательно: у них есть свои «границы допустимости». Средневековые. Мои — иные. Вряд ли кто-то так в меня уверует, что безоглядно за мною последует. Все эти люди, даже сотрудничающие, поддерживающие мои дела и мысли — времянка, промежуточное решение. Но других нет.

* * *

Я совсем не трогал в разговоре тему монастырей.

Надоело уж, но не могу не вспомянуть коллег.

Представление о монастырской жизни у попандопул… лубочно-атеистическое. В лучшем случае проскакивают кое-какие куски из описаний русских монастырей конца 19 века, или, чаще, что-то католическое, века восемнадцатого. Для «Святой Руси» это всё… не про нас.

Монастыри на Руси весьма разнообразны. Используют византийские, южнославянские, западноевропейские и ирландские практики. Бывают монастыри княжеские, боярские, епископские, кончанские. Две последние категории — недавняя обновка, лет двадцать. Есть доминиканцы в Киеве и ирландцы в Новгороде.

Особо: иноческие общины. Эдакие «коммунары Христа». Самоуправляемые и самоорганизованные обители отличаются сплочённостью, сами избирают игуменов без обращения к власти святителей. Такие настоятели часто не обладают священническим саном и повлиять на них крайне сложно. Нередко они из странствующих монахов, т. е. не относятся к чьей-то конкретной юрисдикции.

Позже новгородцы воспользуются этой независимостью игуменов-архмандритов.

Власть в Новгороде последовательно «размазывается по ветвям». Князь лишается части полномочий в пользу посадника, потом тот — в пользу тысяцкого. Позже вырастает значение архиепископа. Наконец, и его укорачивают архимандритами. Потом зовут Москву, которая всех расставляет по местам.

Архиереи сами дойдут до понимания, что сильная власть поможет им сделать то, что они и сами делают тяжко, долго, скандально — привести монастыри к подчинению.

Есть ещё ряд тем. Про которые — рано. Имущество церковное, движимое и недвижимое. Вклады, благодарственные и посмертные. Решения Ивана III по этой теме. Роскошь убранств и одежд в голодающей стране. Перемещение монастырей на новые земли. Много разного из утверждений «нестяжателей».

До них ещё лет триста, но начинать уже можно.

«Значение проповеди нестяжания как составной части монашеского аскетического идеала — в её влиянии на „мирское“ общество, на такую черту русского национального менталитета, как отношение к собственности и к использованию чужого труда».

Ликвидация, как явления, странствующих проповедников — оно архиереев очень тревожит. Ограничение паломничества в духе Нифонта. И то, на что ещё никто замахнуться не посмел: прекращение нищенства.

Благотворительность в «Святой Руси» — «слепая». Раздача милостыни, при которой какие-либо расследования и расспросы нищих запрещены. По Иоанну Златоусту:

«Ты не должен разузнавать у бедных, что они за люди, потому что ты принимаешь их во имя Христа».

Я не собираюсь инновировать чего-то в духе «сферического коня в вакууме». Нет, наше, исконно-посконное. Просто чуть раньше. Спрогресснём лет на четыреста.

Впервые о помощи бедным, как о государственной задаче — Стоглавый Собор (1551 г.). Иван Грозный поставил перед духовенством 37 вопросов, три из которых касались благотворительности.

«Милостина и корм годовой, хлеб, и соль, и деньги, и одежда по богадельным избам по всем городам дают из нашей казны, и Христолюбцы дают же, а вкупаются у приказчиков мужики с женами; мало больных; а нищие, а клосные, и гнилые, и престаревшиеся в убожестве глад, и мраз, и зной, и наготу и всякую скорбь терпят, не имеют где главы преклонити, по миру скитаются, от глада и мраза на дороге умирают и без управы, и без покаяния, и без причастия; никем не брегоми. На ком тот грех взыщется?».

Собор констатировал страшное распространение нищенства. Попечение признано делом общества, которое осуществляется под надзором «добрых священников и целовальников», но указано на необходимость регулирования со стороны государства особыми царскими повелениями. Введены категории с установлением для каждой особых мер попечительства:

1) прокаженные и престарелые (нетрудоспособные) должны получать кров, пищу и одежду, помещаться в особые «богадельни»;

2) здоровые («здравые»), которые не могут работать по слабости сил (например, дети-сироты), либо по роду постигшего их несчастья, должны питаться, ходя по дворам «нищелюбцев», просить милостыню;

3) здоровые и трудоспособные «должны подлежать страды», определяться на общественные работы.

Это разделение отрицает благотворительность «Святой Руси» — раздачу милостыни без разбору. Намечены меры по борьбе с профессиональным нищенством. Иоанн Грозный возложил дела призрения на один из приказов, включил в круг задач гос. управления.

Подобная классификация лежит в основе Всеволжска. Хотя, конечно, дети-сироты по дворам «нищелюбов» не ходят, да и вообще нетрудоспособных, после элементарной реабилитации типа бани и клизмы, нормальной еды, чистого жилья, минимальной медицинской помощи, в условиях специализации, вызванной индустриализацией, оказывается очень немного.

Ответы «Стоглавого» Грозному, я и хочу навязать «Святой Руси». Но не в форме госструктуры типа царского приказа, а в форме локальной «богадельни» — Всеволжска.

Кириллу надо сказать, чтобы потолковал в Константинополе, в ведомстве священных сокровищ, с диаконом Евстафием. Не о сокровищах, а об отношении к монастырскому землевладению. В Византии от 1/10 до 1/3 обрабатываемых земель — монастырские, обрабатывают зависимые крестьяне-парики. Один из типиков (монастырских уставов) XI в. предписывает: если парик стал жить лучше ввиду доброго урожая, надо потребовать с него больше взносов в казну обители.

Мирян, принудительно работающих на церковь — быть не должно. Византийцы несколько раз проводили секуляризации. «Париков» переводили в крестьян государственных. Как они это делали? Почему «воз и ныне там»?

Хотя с этим Евстафием, который станет Солунским епископом, интересно и другие вещи обсудить: магистр риторов должен быть умным.

Надо ввести в действие положение Российской Империи о возрастном цензе для пострижения: женщины — после 35, мужчины — после 50. Серафим Саровский этот закон преступал, брал в монастырь девчонок-малолеток.

Здесь… при среднем возрасте смерти взрослой женщины в 32, а мужчины в 39… Да тот же Кирилл Туровский, принявший постриг в 31… Хаю будет…! Но жить мирно, бога славить можно и на лесоповале.

Последовательность обетов в чине монашеского пострига:

1. Девство;

2. Послушание;

3. Нестяжание.

Не нахожу в этом списке ничего несовместимого с жизнью сучкоруба или арыко-копа. Законам того самого Исаака не противоречит. Не умеют — научим, не хотят — заставим.

И, конечно, экстерриториальность церковников. «Устав церковный», «да не входит владетель в то». В «то», что происходит в храмах, монастырях, «церковных домах».

Там крутится масса специфического народа:

«А се люди церъковни, предании митрополиту по правилом: игуменъ, игуменья, поп, диакон, попадьа, дьяконица и дети их». К церковным отнесены «кто в крылосе»: «чернец», «черница», «проскурница» (просфорница), «пономарь», «лечець», «прощеник» (чудесно исцелённый), «баба вдовица», «задушьный человек» (отпущенный на волю по духовному завещанию), «прикладень» (изгой, потерявший связь с своей социальной нишей), «сторонник», «слепец, хромец», а также все, кто служит при монастырях, гостиницах, больницах и странноприимных домах, «калики», «дьяки» и «вси причетницы церковныи».

Все они подлежат исключительно суду епископа.

Этого — не будет. Всех «калик» — промыть, вылечить и приставить к делу. И остальным занятие найдётся. Да у меня разных «прикладней» — половина новосёлов!

Пока — нельзя. Вывалить на епископов всё — всего лишиться. Да и Боголюбский взовьётся. Сначала нужно показать им выгоды моих предложений.

Как говаривал Черчилль: «Заглядывать слишком далеко вперёд — недальновидно».

* * *

Озвученное, обсуждаемое будет подано Кириллом Патриарху как общая позиция Русской церкви.

«Программа-минимум» — в русле приемлемого и для Луки, и для следующего, Михаила. Но Лука скажет «нет». Просто потому, что он уже имел дело с Боголюбским. У Михаила нет своей предыстории в части «Святой Руси», но он сможет решать только весной следующего года. Когда, как я надеюсь, и проведёт интронизацию Кирилла.

А немедленной реализацией программы, с несколькими мелкими, но важными для меня деталями, займётся Антоний Черниговский. Который всё и вся тут знает. Который под каждое действие вспомнит уместное установление Вселенских соборов.

Наконец, наговорившись и накричавшись, нафантазировав и нарасчитывав, наизмеряв и навзвешивав, архиереи притомились.

На дворе уже темно, слуги принесли пару свечей. Изменение освещения сделало собрание иерархов похожим на тайную сходку заговорщиков. Карбонарии православные. Итить их всех троеперстно.

— Что ж, коли дела порешали, то надобно и отдохнуть. Антоний, я Государю сам доложу или ты пойдёшь? Тогда с тебя объявление по всем церквам. О наречении митрополита, об избрании местоблюстителя. Гонцы во все концы. Вызов архиепископа на суд.

— Не пойдёт Новгородец. Да и куда? Митрополит-то ещё не рукоположен.

— А суждения шести иерархов русских ему не указ? Захочет — приедет. А там уж посмотрим: вам ли его увещевать, или будет митрополита здесь дожидаться.

Этот Илия Новгородский, судя по русским сказаниям, немалый любитель путешествий: поймал как-то беса в священном сосуде да и полетел на нём в Иерусалим.

Рече: «Се за дерзость твою повелеваю ти: сее нощи донеси мя из Великого Новаграда в Иеросалим град, и постави мя у церкви, иде же гроб господень, и из Еросалима града сее же нощи в келий моей, в ню же деръзнул оси внити. И аз тя испущу». Бес же всяческы обещася сотворити волю святаго, токмо, рече: «Испусти мя, рабе божий, се бо люте стражду».

По исполнению сего туристического чартера «Сиа же блядущу лукавому, святый же съ твори крестное знамение, и изчезе бес».

Хорошо видно отличие «русского туризма» от Исра? и Ми`ра?дж — ночного путешествия пророка Мухаммада в Иерусалим.

Пророку потребовалось приглашение ангела Джибраиля и крылатое животное Бурак. Наши транспортных «бураков» в незакрытой церковной посуде разводят, в Иерусалим летают на минуточку, просто с умными людьми поговорить.

Выдернуть Илью сюда, даже без отлучения, без суда, без судьбы предшественника его Нифонта… существенно снизить боеспособность мятежников.

Словами, даже и мудрыми, дело не сделается. Но вот люди, которые, в меру своего понимания моих слов и собственных интересов, начали делать. Кирилл написал и через два дня отправил послание братии в свой Борисо-Глебский монастырь в Туров. Послание было обращено, конечно, к инокам. Но читали его и князья. Всякие «страшилки», распространявшиеся, было, в тех местах о грабеже Киева, зверствах Боголюбского и разорении святынь православных — поутихли. Как и намёки на восстановление «западной коалиции».

Часть берендеев на Роси хотела, как в РИ, поддержать волынцев. Но, во-первых, некого — малоавторитетный молодняк остался, а во-вторых, в проповеди в Торческе епископ Дамиан призвал повиноваться «владыке земному, государю венчанному, святой церковью благословлённому».

Муромское училище обеспечивало единый образовательный и моральный стандарт, повышало качество духовных лиц на Святой Руси. И этим формировало единую общность, скреплявшую собой единство государства. Процесс замыкания епархий на себя, местечковости, начавшийся и в церкви в это время, приведший в 17 в. к реформе Никона, к мучительному установлению единообразия, был задавлен в зародыше. Объединение ресурсов в масштабах метрополии позволило решать общегосударственные задачи. Например, расширять систему народного образования и активизировать миссионерство.

Училище — детище Ионы. Это он денно и нощно душу свою там вкладывал. А я так… Помог детишек собрать, топоры, к примеру, для стройки посылал. Чтоб было чем дерева валять, да венцы составлять. Те венцы уж и сгнили, поди. А вот Иону помнят, почитают. За труды его непрестанные.

— О-хо-хо. Да уж. Много чего нового сказано. Об чём подумать серьёзно надобно. Однако же и о былом забывать не след. «Спор о посте во среду и пяток». Ты как, Воевода?

М-мать! Блин, зануда! А я надеялся, что пронесло. Что, коли Михаил Смоленский сбежал, то эта глупость в разговоре не всплывёт. Но вот, Кириней Белгородский вернулся к теме… Очень для меня неудобной.

Во-первых, потому что по моему мнению, просто глупость. Во-вторых: одна из причин нынешних русских несчастий. «Неправда митрополичья», раскол среди князей и епископов.

Беда в том, что здесь двоичная проблема, «да/нет». Отговорка типа: а спросим у Патриарха — смысла не имеет. Только хуже будет: повторное подтверждение решений тогдашнего Собора исключит свободу манёвра, окончательно расколет Русь.

* * *

— Вас утопить или повесить?

— А можно я ещё поживу?

— Эта опция нашим сервисом не предусмотрена.

* * *

Присутствующий Ростовский и отсутствующий Смоленский епископы чётко за «разрешить пост». Присутствующие Антонии чётко против. Остальные — за отговорку. Только-только складывающаяся… нет, не команда — группа хотя бы чуть согласных, не грызущих друг друга людей, мгновенно развалится при любом моем выборе по этому идиотскому вопросу.

Михаил Смоленский следует своему предшественнику Кастрату. Если «запретить пост», то все противники, все любители «каши без масла по праздникам» объединятся вокруг Ромочки Благочестника. Даже суздальские и рязанские. А если «разрешить», то Кирилла с таким решением в Константинополе на порог не пустят.

Забавно. Или Боголюбский — Государь. При котором, по его мнению и общему пожеланию, пост должен быть «разрешён». Кирилл будет выгнан из Царьграда. Что означает раскол. Или — «пост запрещён». Тогда раскол сразу.

Второй вариант дешевле: нет расходов на путешествие. И убийственен для страны. Теперь Боголюбский окажется в роли своего прежнего противника, государя-раскольника Изи Блескучего. А его противники, соответственно, будут повторять лозунги Долгорукого и самого Боголюбского тридцатилетней давности. «За великую, единую, неделимую и единственно верную…».

Про «дилемму Эскобара» — я уже… Какое здесь может быть «третье решение»? С учётом того, что все иерархи уже высказались, свои позиции определили. Уже и немалая кровь под этими «знамёнами» пролита.

Решение-то у меня есть. Мда… Но уж очень оно из серии «выйти из плоскости». Если просто сказать — обязательно отвергнут. Надо их подвести. Издалека.

«Обратимся к определению».

— Скажи мне, Кириней, что есть главное предназначение пастыря православного?

Всё-таки, у Белгородского владыки есть недостаток: он считает себя очень умным. Это хорошо. Тем более — правда. И любит демонстрировать своё превосходство. А это уже гордыня.

Кириней весело улыбался, явно рассматривая наш обмен вопросами как милую интеллектуальную забаву, эдакую мимолётную игру силлогизмами, лёгкий десерт после напряжённого обсуждения серьёзных организационно-экономических тем.

Я, со своим Муромским училищем, продемонстрировал свою важность, значимость для церкви. Заявил, по сути, об их ограниченности, неспособности решить проблемы собственными силами.

«Восторжествовал». «Возвысился». Я.

Соответственно, несколько «подмял», «принизил». Их.

Надо унять молодца. Щёлкнуть по носу. Чтобы место своё знал, чтобы помнил, что «давать» — денег, людей — это хорошо. А вот судить о делах церковных… Для того они, архиереи, есть. Ты, деточка, не возвеличивайся так уж сильно. Ты в церковных смыслах неуч, слушайся старших.

«Послушайте юноши, старика, которого юношей слушали старики!» — до Октавиана Августа мне…

И собеседники мои не юноши, и я не старик. Но начинать уже пора. Пора, чтобы эти «старики» меня слушали.

Глава 580

Самое интересное, что он прав: я в догматах, постулатах и ритуалах — профан. И, честно говоря, я бы и не лез в эту тряхомудрию. В смысле: суждения о мире горнем. Но они же своими «нормативами по общепиту» влезли в мир тварный! Да ещё сделали это так коряво, так глупо! Перессорились между собой. И перессорили людей. Вплоть до резни. Если вера приводит к убийству единоверцев, то нафига такая вера?! Плохо работаете, товарищи.

Кириней, несколько насмешливо, высокомерно на меня поглядывая, сформулировал:

— Конечное назначение Христовой Церкви состоит в созидании Царства Божия путем возрождения душ, а главное назначение истинного пастыря состоит в том, чтобы сообщить пастве дары благодати Св. Духа через Св. Таинства и быть для своих духовных чад руководителем совести, являющейся голосом Божиим в душе человека.

Я ж говорю: умный мужик. Такого уровня формулировки появятся в нормативных документах только в середине 20 в., да и то в загранице. «Отцы церкви» много пишут о том, каким должен быть пастырь, часто «клеймят позором» наблюдаемое, подробно излагают как таковой индивид должен поступать. И почти никто не объясняет: «зачем»?

Давний вопрос маленькой дочки, обязательный вопрос в начале каждого вузовского курса. Стартовая точка, выбор цели. «Нафига?».

Впрочем, и в армейских нормативах сказано много про то, как строем ходить, честь отдавать или штыком колоть. А зачем? — Для защиты. Родины и свободы, веры и царя, демократии и мирового пролетариата…

Я знаю заранее, что проиграю иерархам в силлогизмах, в схоластике, в постулатах. Они этим аналогам «штыком коли, прикладом бей» — профессионально выучены. Поэтому навязываю не обсуждение выводов и построений, но то, в чём хоть чуток понимаю. В азах. Рассуждать об ином… глуп я в этой части, и бессмысленен. Проще-прощее. Вот вода — она мокрая, вот небо — оно голубое. Не сложнее.

* * *

Как с письменным языком. Вот азбука. Все знают? И профи переходят к поиску смысла в каких-нибудь… «акмеистах серебряного века». Основы — известны, внимание концентрируется на конечных результатах. А вот чуть выше основ…

«Мама мыла раму» — понятно? Провести анализ сможете?

«Мамы» в «Святой Руси» нет — заметили? «Мать», «матушка», родительница — есть. «Мамка», кормилица, нянька — есть. «Мамы» — нет.

Нет почти во всей Руси и «рамы»: на душники рамы не городят.

Итого: утверждение бессмысленно — мыть нечего и некому.

Вот на этом уровне, чуть выше алфавита, я могу с ними соперничать. Хоть как-то.

* * *

— Хорошо сказал владыко Белгородский. Вопрос: где в словах сих про кашу с маслом или без оного? В благодати? Или в совести?

Епископов передёрнуло. Усмешка Киринея стала более высокомерной. А я, постепенно зверея от необходимости тратить время на обсуждение идиотизмов, снова спросил:

— «Символ веры» помните? Ах, да. Конечно. Отцы ж духовные. «Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…». Где здесь про сало? Когда его — нельзя? Оно ж тоже Им сотворено.

Беда таких групповых дискуссий — разница в восприятии слушателей. Мы с Киринеем старательно делаем вид, что наша пикировка — чисто игра ума, лёгкие подколки для взаимного удовольствия, ничего серьёзного, весёлая забава. А вот остальные… не шутите в присутствии «остальных».

Сбоку донёсся торжествующий голос Антония Переяславльского:

— Во-от! Разве не сказано: «Не мечите бисер перед свиньями». А мы тут позволяем мирянину, неискушённому в делах церковных, судить о них!

— Не мечите. Перед свиньями. Если вы — свинопасы. Если не можете отличить подобие божие от животного бездушного. К чему драгоценный бисер твоих слов, Антоний, ежели я, человек простой, не нахожу в них смысла? Разве не я, не душа моя — цель твоей проповеди? Пойди на двор и кидай бисер свой перед воронами: они падки на блестящее. Ежели ты со-работник богу, как говаривал о себе апостол Павел, то изволь работу свою делать хорошо. Изволь найти слова, доступные, доходчивые для такого простеца, как я. Иначе… Кто, по суждению твоему, наполняет храмы божии: люди или кабанчики? Где место твоё — в церкви или в свинарнике? К кому твои проповеди?

Как я уже говорил: отношения между людьми не восстанавливаются. Ещё при утоплении Рябиновского управителя Домана в сортире в Елно довелось мне это понять. Неприязненные отношения не исправляются, а эскалируются. Процесс может сопровождаться тяжкими телесными повреждениями близких мне людей. Хочешь сохранить своих — бей всякого «недоброжелателя» сразу и насмерть. Не жди, пока тот всю свою мерзость и пакость проявит, пока вред существенный и очевидный принесёт. Тебе таких в суд не тащить. Здесь не героический роман-эпопея, где нужно эффектно наказать «закоренелого злодея», здесь жизнь, где эффективнее не дать злодею «закоренеть».

«Если враг не сдаётся — его уничтожают».

Какой безграничный гуманизм, человеколюбие и свобода выбора! Сдаётся — не сдаётся… Чётче надо, отчётливее. «Если враг — его уничтожают». Хорошо бы — ещё до боя.

Антоний Переяславльский упорно набивается в категорию «враг». Набьётся.

— Симеон Новый Богослов писал: «Владыка наш и Бог, желая научить нас, что к Богу приближаться надлежит нам с помощию какого-либо посредника и поручителя… в этом Сам был первым Посредником и Ходатаем человеческого естества, принесши оное в Себе Отцу Своему и Богу. Потом поставил служителями сего посредничества и ходатайства святых Апостолов Своих, которые и приводили ко Владыке Христу всех уверовавших в Него. Апостолы опять, из числа сих уверовавших, избирали достойнейших и их рукополагали в преемников себе — быть служителями того же посредничества и так даже доныне».

Этот Симеон, который лет полтораста как помер, пользуется большим уважением среди богословов. Но не входит в круг «обязательного школьного чтения» ни для простых клириков, ни, тем более, мирян. Епископы цитирования такого источника не ожидали. Оказывается, Ванька-лысый — не «пень говорящий из дебрей лесных», а что-то где-то как-то… нахватался.

— Скажи мне, епископ Антоний, где в проповедываемом тобою Евангелии сказано про кашу без сала?

Забавно. Это у меня от общения с мусульманами? Но слово «сало» возбуждающе действует и на русских архиереев. Интересно, а как они будут реагировать на термины «бекон», «ветчина», «шпик»? А «шкварки»? Шкварки их взволнуют?

— Служение священническое есть посредничество. Между Творцом и человеком. Разве не писал апостол Павел коринфянам прямо: «мы — посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом».

Факеншит! Сказано же чётко!

— Скажи мне Антоний: ты просишь или приказываешь? Повелеваешь? Загоняешь стадо свиней в Царство Божие? Бичом тяжким? Взяв в руки кнут, ты лишаешься Иисуса в душе.

Ну-ну, не лопни от злости. Ты можешь сбежать, как Михаил Смоленский. Оставив мне «поле боя». Признав мою победу. Но заткнуть меня ты не можешь, а убеждать считаешь ниже твоего достоинства. Терпи, бедолага.

— Если богообщение — цель трудов наших и сущность спасения, то и начало его и способность и сила его достигать зависят не от человека, а от Бога, имеющего власть дать Себя в желаемое общение.

Факеншит! Идею «всемогущества» не можете последовательно применять? Это же не я придумал, это же такие как вы!

— Ещё раз: от Бога, а не от человека. Чтобы человек тот не жрал.

Дошло? Или ГБ должен, нюхнув скоромного, бечь в тоске и печали? Затыкая, по злобе своей, фонтан с благодатью?

— Без благодати в человеке не может быть ничего доброго, как апостол Павел говорит: «Благодатию Божиею я есмь то, что есмь». Благодать есть в Христиане всегда. Крещение принял? «Символ веры» признал? — Уже благодатнутый. Где здесь про запрет молока? Что ж вы «благодать» уподобляете немытым огурцам, что с молоком, и вправду, вместе в человеке не живут? Спаситель исходатайствовал от Бога Отца излияние Святаго Духа на Церковь в Пятидесятницу. С того времени до кончины настоящего бытия Дух Святый непрестанно посылается на спасение людей чрез Господа Иисуса Христа, Посредника между Богом и людьми.

Мужики, вы чего, своих книг не читаете?

— «Дух посылается» — непрерывно. Как свет дневной. Хоть ты шкварки кушай, хоть травку пощипывай.

— Ты, воевода, хочешь учить нас нашему делу?

Киреней заводится. Твердеет лицом и голосом. Но улыбку пытается ещё удержать.

— Вашему? — Нет. Своему. Владетеля мирского. Потому и спрашиваю: ты, владыко, не видишь разницы между словами своими и апостольскими?

Обменялись. Шпильками. Если Кириней не дурак, то он не может на меня обидеться. На профанов, типа меня, профи не обижаются.

— И в чём же она?

— Посредник договаривается со сторонами. Он — проситель о примирении. Не командир. В твоих же словах звучит: «быть руководителем». Хуже. Ты хочешь быть «руководителем совести…», голоса Божьего в душе человека. Управлять «гласом Божьим» возможно лишь самому Господу. По моему скромному разумению.

Аккуратнее, Ванюша. Не надо говорить, что попытка управлять проявлением божественной сущности уже не гордыня, а клиническая мания величия.

Дальше в два шага можно доказать, что церковь — изобретение Антихристово и существовать в божьем мире может лишь происками «отца лжи».

Связка очевидная: Павел в одном месте говорит о «посредниках». Такая сущность должна быть «равноудалённой». Не иметь значимого превалирования собственных интересов ни на одной стороне. В другом же, почти рядом, он называет себя и подобных «со-работниками Богу». Но не человеку. Т. е. «посредник» — ангажирован, пристрастен. Необъективен, недостоверен. Обманщик? «Волк в овечьей шкуре»?

Впрочем, прозвище «дважды тринадцатый апостол», применяемое к Павлу некоторыми еретиками, намекает на его… м-м-м… анти-христианскость. Что естественно: противопоставить провозвестника идеи основателю организации, эту идею реализующую — обычный приём противников и идеи, и организации.

— Но вернёмся к «спору о посте». Апостольское Правило 69 гласит: «Если кто епископ, или пресвитер, или диакон, или иподиакон, или чтец, или певец, не постится во святую четыредесятницу пред Пасхою, или в среду, или в пятницу, кроме препятствия от немощи телесной: да будет извержен. Если же мирянин: да будет отлучен».

* * *

Ещё один забавный норматив. Действует и в 21 веке. Правда, не на всех. Традиция относит его появление к совещанию апостолов в Иерусалиме в 49 году. Дата — с двумя ведущими нулями, 0049. Мои собеседники в этом уверены и спорить с ними бесполезно. Хотя список из 89 правил составлен неизвестно кем около 380 г.

Примерно в 500 году первые 50 правил перевели на латынь. Потом переводчику надоело. В результате католические соборы признали эти 50. А остальные, поскольку по-гречески читать не умели, назвали ересью. «Не читал, но осуждаю» — давняя традиция. Был бы у нас папизм — этого идиотизма не было. Было бы масса другого. Но не спора «о посте в середу и пяток».

* * *

Я повторил:

— «кто… не постится в среду или в пятницу… да будет отлучен». Значит, игумен Поликарп Печерский — прав?

Представление о «рёве атомохода в тумане» у присутствующих есть. Как они все скривились…

— Однако же есть и другие правила, кои имеют большую древность и святость.

— Верю, Кириней. Нет нужды их воспроизводить. Я уважаю твою книжность, уверен в твоём благочестии и верю тебе на слово. Но если есть более древние правила, то почему они прежде не действовали? Пока 12 лет назад некий вельможа, печалясь о своей умерший жене, не решил добавить постных дней. Себе лично. И с этим вопросом пришёл на собор. Что изменилось?

* * *

Вопрос для любой религиозной системы — убийственный. Они все в прошлом. Истина изречена тогда. Последняя, вечная и неизменна. После — лишь неуклюжие попытки ограниченных людей эту истину понять. Найти смысл в словах пророка. Чем древнее сочинение очередного искателя смысла, тем оно авторитетнее. Каждое последующее поколение богословов «мельче» предыдущего. Павел меньше Иисуса, Иоанн Златоуст — меньше Павла, Симеон Новый Богослов — ну, это вообще новодел… Теологи мельчают. Не по своим личным качествам, уму, а по задачам, о которых они осмеливаются подумать.

— Василий Великий — сказал. Это — истина.

— Та-ак. А про что же он не сказал?

Норовят найти незанятую норку в ветхих мантиях своих предшественников.

Сравните с Декартом: «Подвергай всё сомнению». Или с Эйнштейном: «Я видел дальше, потому что стоял на плечах гигантов».

В теологии так нельзя. «Дальше» — уже описано пророком, «ближе» — «отцами-основателями». Остаётся уйти в микромир.

* * *

— Изменилось? Появился вопрос человека. И Патриарший собор, составленный из множества умудрённых знаниями и божью благодатью архиереев, дал ответ.

— Отменив, тем самым, одно из Апостольских правил? Частично, конечно. По причине м-м-м… глупости апостолов, не предусмотревших вопрос вашего м-м-м… страдающего вдовца.

Во. И Кириней завёлся. А остальные раскрыли рты. Да уж, назвать апостолов дурнями… не во всякий день такое услышишь.

А сказать: кто ж без греха, всяк человек ошибается — вы не можете. Потому что тогда остаются только четыре Евангелия, а всё последующее из статуса «истина божественная» переходит в разряд «мнение человеческое». Которое человеками оспорено быть может. «Тема для размышления», а не аксиома.

Ребята! Те правила не апостолы придумали! Это какой-то «добрый человек» почти четыре века спустя! Но доказывать вам это…

— Ты хоть понял, что сказал?

— Я сказал лишь то, что впрямую следует из решений Патриаршего собора 1157 года. И, поверь, я сказал лишь малую часть.

— А ты…! А ты всё скажи! Всё, чему тебя происки сатанинские надоумили!

Эк этого Переяславского корёжит. Хорошо, что выборы прошли и обратного хода нет.

Да уж. Два Антония в команде — неудобно. Придётся сократить количество тёзок. Не спеша, но при первой же возможности.

— Изволь. Вы, своим решением о посте, показали, что Апостольские правила не есть свод законов неизменных. Между тем божественные истины вечны. Посему следует отделить Святое Писание от Святого Предания. Первое — божье откровение, второе — человеческое мнение.

— Ересь!

Хуже, коллега — протестантизм. Суть утверждений позднего Лютера. Просто вы ещё этого не знаете.

— Скажи мне, Антоний, скольких священников ты отлучил от церкви за руководство общественными банями, питейными заведениями, публичными домами?

— Что?!

Переяславский — орёт, Черниговский — молчит, уставившись в пол, а вот Белгородский… уже понял.

— Я с глубоким уважением отношусь к Хрисовергу. Как вы знаете, Собор под его руководством запретил лицам духовным возглавлять продажных девок.

«Мадамы» из батюшек были эффективные, не худо проводили окормление паствы духовно и физиологически. Клиентов возмутило решение Хрисоверга, да и персонал протестовал: за отпущением грехов ходить дальше.

— Хорошее, разумное, по моему мнению, правило. Мирское, человечье. Для ромеев. Нам не нужное. Нет у нас такого… таких заведений. Истины божеские — общие для всех, истины человечьи — для тех, к кому обращены. Для тех попов шлюхо-начальствующих, о которых Хрисоверг толкует.

— Да что ты всё про этих… прости господи! К чему это?!

— К тому, что решения Патриарших соборов имеют для нас значение мнения. Не закона. Ибо применены у нас быть не могут. Кириней, скольких ты «пёсьих детей» окрестил? Никого? Для нас умные и жаркие споры мудрых и благочестивых отцов церкви на Соборе во Влахернском дворце — пустое воздуха сотрясение?

* * *

«Пёсьи дети» — ещё одно установление Хрисоверга.

Мусульмане всегда пытались окрестить своих сыновей. Позже, при османах, таким путём стремились обеспечить сыночку светлое будущее в янычарах. Пока — ни осман, ни янычар, но практика имеется. Такого масштаба, что грекам приходится рассматривать на своих Соборах.

В ходе непрерывной войны греков с сельджуками множество детей, христианских, крещёных попадает в рабство к мусульманам. Такие дети, часто пройдя обрезание, обращение в ислам, прожив несколько лет в мусульманских семьях, снова поступают на рынок, где выкупаются греками. Патриархия ведёт целенаправленную политику по выкупу мальчиков-единоверцев из турецкой неволи. Позже сходную технику будет активно применять Москва. В 17 в. до четверти госбюджета расходовалось на эти цели, пока в 1783 г. присоединением Крыма Россия не обнулила работорговлю на этом направлении.

Итак, есть дети, необрезанные, которые знают, что они были крещены. Их повторно крестить нельзя. По тем же «Апостольским правилам»: «истинное крещение» — одно. Есть обрезанные, которые знают, что они были крещены. Их — аналогично. И не надо вспоминать: «или — трусы одень, или — крест сними». Здесь такое не анекдот, а элемент реала. Столетиями в тысячах жизнях.

Есть такие, которые попали в полон в столь раннем возрасте, что вообще не могут рассказать — крестили ли их.

И есть ещё одна группа: дети, которые знают, что родители-мусульмане их крестили. Ибо, по убеждению местных последователей Мухамеда, крещение есть лучшее средство защитить ребёнка от запаха псины и других болячек.

Факеншит! А что детей мыть надо, что у чистого ребёнка никаких других, кроме запаха грудного молока и его собственного… Заменяют гигиену суеверием.

Механика возникновения суеверия понятна. После разгрома византийцев при Манцикерте сельджуки распространились по Малой Азии. Через одно-два поколение битые аборигены перестали быть опасными и стали восприниматься как носители тайных знаний. Как кельты стали эльфами в Англии для саксов, волшебник Финн в «Руслане и Людмиле», шаманы индейцев в Северной Америке, колдуны «вуду» на Карибах. Вариацией «древнего колдовства туземцев» стал для мусульман обряд крещения.

Для Хрисоверга эта задача не этнографическая, а бюрократически-догматическая. Считать ли «собачьих детей» — крещёными? Детей, которых крестили во избежания псиного запаха.

Вопрос рассматривался на Соборе, было принято вполне разумное решение: если крещение от суеверия, то обряд считать волшбой и не засчитывать.

Установление объявлено и на «Святой Руси», закон введён в действие. И никакого смысла не имеет: у нас таких ситуаций нет. Суеверий — полно. И у христиан, и у язычников. Но — других.

* * *

— Имеем ряд установлений соборных, которые нам здесь, на Руси… бессмысленны. Другие же изменяют прежние правила, ставя под сомнение святость прежних святителей, которые сим новизнам не следовали. Истина божественная — изначальна. Ежели Василий Великий постился по средам, даже если та среда приходится на Рождество, как сделал Поликарп, то следует ли и Василия, кабы он попался нам, сунуть в Поруб и подвергнуть епитимье? Установления его из жизни церковной исключить, как происходящие от отступника? Иконостасы, им введённые, из церквей повыкинем?

— Абы да кабы… Установления Патриаршие есть закон! И мы сей закон поклялись исполнять. Хорош ли он, уместен ли — неважно. Церковь православная на том стоит, на едином и повсеместном исполнении данного нам Господом закона!

Зря Переяславец так подставился.

— «Данного нам Господом закона»? Оглянись Антоний. Где ты, на какой земле стоишь, в каком городе слова такие произносишь? Не здесь ли, в Киеве, полтора века назад Иларион провозгласил своё «Слово о законе и благодати»? Не он ли, первый митрополит из числа народов здешних, сподвижник Великого Князя Ярослава, указал, что «закон» дан иудеям, христиане же получили от Господа «благодать»? Что ж ты возвеличиваешь «закон»? Или впал ты в ересь жидовствующих? Нет, Святым Духом, но не законом, держится вера христова. Так и не цепляйся же за него.

Про то «Слово…» — я уже. Из него следует, что община христианская есть собрание людей беззаконных. Даже и слова — «Закон божий» — уместны в иешиве или хедере, но в христианском училище или семинарии звучат оскорблением. Ежели не ересью.

Аккуратнее, ребятки. Я в ваших делах понимаю мало. Но ярлыки наклеивать… отечественная история выучила.

Тяжело вам со мной разговаривать: слов ваших многих не понимаю, а побить меня посохом — не получится.

Интересно, полезут они в драку или нет?

Тройничок исходов: кинуться на меня, стремясь «хрип перервать», объявить психом или «бесом обуянным», или согласиться в главном, оставляя себе возможность обсуждать детали.

Первый отметается палашом у меня на поясе, второй — «милостью» Боголюбского. Остаётся третий. Но это надо осознать. А я буду давить дальше, пока не добьюсь желаемого.

Проводим теологический «стресс-тест». На вшивость.

— Вы сами, святители русские, постоянно преступаете установления Патриаршии.

— Ты называешь нас преступниками?!

— Ага. А вы не знали? Вспомните: три года назад Хрисоверг подтвердил запрет на браки между кровными родственниками по седьмое колено. Само правило установлено полтора века назад. А теперь ответьте: с какого колена рюриковичей князья русские начали венчать детей своих внутри дома?

— С седьмого! И сиё по закону!

— Да? Ты за дурня-то меня не держи! Рюриковичи — все! — потомки Владимира Крестителя. При счёте родства надо выбросить Рюрика, Игоря Старого, Святослава Барса. Сколько остаётся? Почему ты, Антоний, епископ Переяславский, не пришёл к князю своему, не наложил на него епитимью? Не заставил его выгнать жену с сыном? Почему ты позволяешь твориться блуду беззаконному?! Тот мальчик в Переяславле, Володя, сын князя Глеба, он кто? Плод греха, дитя разврата кровосмесительного? Или жертва векового идиотизма Патриарших решений? Ты сам, Антоний, кто? Ложный пастырь, преступник, покрывающий ложью непотребство? Или — архиерей добрый, а лжа — в законе?

Молчит, сопит. Вы только троньте эту тему. Например, все потомки Мстислава Великого, кроме подленького Мачечича — некошерны. Ибо его первая жена — его четвероюродная тётка. Сыновья уже умерли. Но есть внуки и правнуки. Вспомним Осию: «да будут дети развратников прокляты». Срок давности? — Сказано же: «прокляну по четвёртое колено».

Ну что, начали? Проклинать и отлучать? И, заодно, готовить ответ на простенький вопрос: что ж вы раньше, сами, без пинка мужика лысого с бугра приволжского, разобраться не могли? Тупенькие были? Или властелизливые? В соучастниках подвизались?

Посопели? Гос-с-пода прес-с-ступники и потворщ-щ-щики. Повышаем ставки путём перехода к обобщениям. К более фундаментальным проколам.

— Всякое деяние, или не-деяние, не помогающее Христу, есть помощь врагу его, Сатане. Так? «Кто не со мной — тот против меня»?

— Н-ну…

Они-то и раньше дремать перестали, но теперь воздух… аж звенит.

«Тучи над городом встали.

В воздухе пахнет грозой.

За далёкою Нарвской заставой

Парень…»

Сща будет. По «молодому парню» так пройдутся. По мозгам и по рёбрышкам.

— Так почему же Патриархат Константинопольский принимает решение во благо Антихристу?

Бздынь.

Фундаментально. Едрить крестообразить.

«Каждая мысль существует в размерах от гения до кретина».

Не будем впадать в крайности. Но видеть края — поучительно.

О! «Заработало!». Все возопили.

Нет. Не все.

Забавно: умные молчат, глупые кричат.

Типично. Но… забавно.

«Улыбаемся и машем». Улыбаюсь.

Как хорошо, что Михаил Смоленский слинял! У «бабы-яги» пружинка заводная длинная, а эти, Переяславский и Ростовский, быстро выдыхаются. Утихают, оглядываясь на старших товарищей. Те — молчат «в тряпочку». Что старейший и опытнейший Антоний Черниговский, что известнейший умом, книжностью и благочестием Кирилл Туровский.

Да за такие вопросики — под кнут без разговоров! Чтобы мясо клочьями по закоулочкам! Только за одно то, что осмелился такое сказать, что язык повернулся таковое вымолвить! Ересь, крамола, воровство! Сатанизм обнаглевший!

Но… самый опытный и самый умный — молчат. Скурвились?! Продались?! За чечевичную похлёбку, за чины и должности продали веру христову, церковь нашу православную?!

Но… первейшие молчат. И закрадывается сомнение: а не дурак ли я? Может чего-то не понял, не дослышал? Может, они про что другое? Я тут со своим гневом, с возмущением праведным… а они про тараканов, к примеру, или про мух… Глупо получается…

— Обвинения такие надлежит обосновывать. Иначе же они… хула злобная и безумная.

— Изволь, Кириней. Вот тебе обоснование. Господь наш Иисус говорил о себе: «Я — дверь». Чрез которую душа человеческая может устремиться к Богу, к спасению. На это же поставлял он и апостолов, а те — священнослужителей. Слуги антихристовы стремятся этот путь, «дверь Иисусову» — закрыть. Захламить проход к спасению всевозможными препятствиями. И что же я вижу? Мудрейший и весьма мною уважаемый Лука Хрисоверг устанавливает взамен семидневного Великого Поста — сорокадневный. Закрывая тем врата к спасению небесному пред великим множеством человеческих душ. Обрекая их геенне огненной, превращая их в пополнение легионов демонских.

— Антоний… он сошёл с ума? О чём он? Демон ли говорит языком его или сам он уверовался в сиё?

Переяславский епископ в растерянности обращается к Черниговскому. Тот смотрит на лавку, на которой сидит, бездумно ковыряет узор наброшенного на неё покрывала. И — молчит. Собирается признать свою ошибку? Что я не «посланец господа», а совсем наоборот?

Совершенно бледный Кирилл. Дело не в том, что если я — с «тёмной стороны», то и наречение его — происки диавола. Нет, расчёты последствий — потом. Сейчас — крайнее нервное напряжение. Удар молнии в голову: что, если церковь — от Сатаны? А он, служитель её — кто?

Я поставил этих иерархов перед пропастью, перед вопросом, которого вообще, вне зависимости от ответа, быть не может, о чём просто подумать нельзя.

Вру. Подумать можно. Лютеру: «Если в аду есть мостовые, то они вымощены черепами священников».

Ага, Ванюша, ты был прав, даже в толпе верующих встречаются люди с крепкими мозгами и нервами:

— Утверждение твоё обоснованием быть не может. Безусловно, дверь к спасению должна быть открыта и дорога свободна. Ибо мы, пастыри, и ведём души человеческие по этому пути, чрез эту дверь. Но причём здесь Великий Пост?

— При том, что люди и народы — различны. Каждый человек — подобие божие, в каждом частица света небесного. А вот корм земной — разный. Взгляни на соседа своего, на владыку Поросського. Как может он проповедовать слово Христово степным язычникам, если им принять веру Христову — голодная смерть?

Поразительно. Я могу представить, что какой-нибудь епископ Полоцкий или Туровский, кто ни разу в Степи не бывал, не видел как там люди живут, может рассуждать о пище постной, без мяса, молока и их производных. Но это же южане! У них Степь перед глазами!

— Всякий человек в Степи, размышляя о крещении своём, понимает, что в первую же весну он похоронит всех детей своих, ибо не сможет дать им пропитание. Сорок дней голода дети не выдержат. Голода! У кочевников нет огородов и садов, нет овощей и фруктов, нет пашен и виноградников. «Чтобы почувствовать себя византийцем, нужно три дня подряд питаться только хлебом, сыром и вином». Что из этого простой человек может найти ранней весной в Степи? Постного? Хрисоверг может об этом не знать. Он может волноваться о Константинополе, о греках. Которые проживут без мяса и молока. Но вы-то, пастыри русские, вы же понимаете, что решение Хрисоверга ставит многие тысячи людей перед выбором: или преисподняя потом, или голодная, глупая смерть его самого и близких нынче, в первую же весну. Это ли не «закрыть дверь Иисусову»?

— Ничего, поголодают! А и умрут — не велика потеря. Зато спасутся.

— Вспомни: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного». Всякий, крестившийся от тебя и следующий правилам Патриарха — хуже неверного. Вот какую мерзость плодите вы на земле. Просто следуя иным из решений соборных не подумав.

Глава 581

Тема «не подумав» в русском православии звучит минимум полвека. Ещё Смолятич доказывал, что паттерны поведения, этики, описанные в «Священном Писании» следует воспринимать «по тонкому», обдумав, а вовсе не «в лоб». Об этом же пишет ныне Кирилл. Выделить смысл, а не воспроизводить «букву».

— Это счастье, что степняки не принимают крещения от тебя, не давая тебе впасть в грех, в доведение единоверцев своих, христиан, до самоубийства. Так и должно быть, ибо сказано Григорием Богословом: «если пасомые не видят в пастыре сочувствия их внешним нуждам, то они остаются в свою очередь равнодушными к нему и пренебрегают его пастырскими наставлениями». Выйди на стены города твоего, Антоний, глянь за Трубеж. Там, в пустынях бескрайних, обретаются не тысячи, но сотни тысяч душ человеческих, душ страждущих, которых ты, называющий себя со-работником божьим, лишаешь спасения, обрекаешь на муки вечные. Просто следуя закону, не составив себе труда подумать, утрудить душу свою «сочувствием их внешним нуждам».

— Хм… И что же ты предлагаешь?

У Дамиана Поросського тема… аж горит. Осевшие кочевники, «чёрные клобуки», не сильно отличаются по режиму питания от своих «диких» сородичей. Естественно, пост не держат. Епископу приходится закрывать глаза на массовые нарушения. Он даже пристыдить паству не может. Потому что сразу услышит встречный аргумент:

— Хлеба нет. Купить — дорого. Уговори братьев во Христе, чтобы цены сбросили. Тогда будем кашу кушать, пост блюсти.

Денег на бесплатную раздачу хлеба у епископа нет. Он не Иисус, чтобы пятью хлебами всех накормить. А без этого любая укоризна выглядит как глупый, бессмысленный наезд. И — бессильный. Смерть авторитету.

— Я вижу три пути.

Чего глаза вылупляете? Рубли юбилейные по стеночкам в ряд.

«Таких лис как я не берут в норе с одним выходом».

Это в заднице — единственный выход, а в православии… «возможны варианты».

— Первый путь — мошеннический. Им пошли мусульмане. Мухаммед установил запрет еды и питья. На весь Рамадан. 28 дней, лунный месяц. Не есть и не пить четыре недели… могилки всем домашним следует копать заблаговременно.

— Во-от! Арабы тоже были кочевниками. Когда их Пророк им проповедовать начал. И наши смогут.

— В Рамадан отказ от еды и питья от рассвета до заката. От заката до рассвета… можно всё. Хотя, конечно, излишества не приветствуются. Как и в любое другое время. Мусульманский пост, по сути — глупость пророка. Ответ на глупость власти? — Обман. Ночью темно, ночью Аллах не видит, ночью можно.

* * *

Так не только в исламе. Швабское национальное блюдо маульташен (маультэше). Другое название: «Обманки Христа». Внешняя оболочка — раскатанное тесто, начинка: смесь фарша из говяжьего и свиного мяса, шпината, лука и размоченных пшеничных булочек. Возможно: мясо оленей, кабанов, свежая форель. Кушают в Великий Пост.

— Так там же мясо!

— Так оно ж завёрнуто! Он и не видит.

* * *

Ухмыляются. У южных епископов есть опыт общения с мусульманами, Кирилл переспрашивает у соседа: правда ли это?

— Мне такое не нравится. У нас Господь всевидящ и всезнающ. Фиг обманешь. Хотя, конечно, если Патриарший собор последует примеру неверных…

— Нет!

— Не надо горячиться. Второй путь состоит в том, чтобы вернуться всей православной церковью к первоначальному смыслу «Четыредесятницы». Сорок. Но не дней, а часов. Время, проведённое Сыном Божьим в гробу.

— Нет! Христианин должен не есть скоромное сорок дней!

— Напомнить ли тебе, Антоний? Иоанн Дамаскин: «Если бы в посте всё дело было бы в еде, то святыми были бы коровы». Ты ожидаешь отёла от православных? Или напомнить тебе другого Иоанна — Златоуста: «Истинный пост есть удаление от зла, обуздание языка, отложение гнева, укрощение похотей, прекращение клеветы, лжи и клятвопреступления». Где здесь про сало?

— Иисус, Господь наш, исполненный Духа Святаго, возвратился от Иордана и поведён был Духом в пустыню. Там сорок дней Он был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни! Так и мы — каждый! — должны следовать сему примеру!

— Да полно, Антоний. Глупостей не говори. Разве Иисус постился перед Пасхой? Её же ещё не было. Его пост — после Его крещения. А ты? Разве ты начинаешь пост после Крещения? То есть ты перевираешь путь Иисуса? Создаёшь у прихожан ложное представление? Обманываешь их?

Я специально обращаюсь к одному Антонию. Обвиняю его лично. Хотя так поступают все — это общее правило. Но объединять их против себя, превращать в монолит противников — не хочу.

— Установления церкви требуют поста новообращённого перед обрядом. Да, такое разумно. Но следует не из «Святого Писания», а из жизни, из свойств человеческих. Ты же, говоришь о пути Иисуса, а вводишь некое, довольно корявое, ложное по сути своей, подобие. Не мною сказано: «Да постится УМ от суетных помышлений, ПАМЯТЬ от злопомнения, ВОЛЯ от злого хотения, ЯЗЫК от осуждения, лжи, праздного слова». Где здесь про телятину или баранину? Или сало в твоей кишке заставляет твой язык изрекать ложь?

Теологи в 21 веке откровенно формулируют: «физически здоровый человек недоступен для высших сил». Поэтому человека надо «заболеть». Путём поста. Тогда он ослабеет, и непрерывно проистекающая сверху «благодать» найдёт дырочку и инфицирует душу.

Беда в том, что моя цель — здоровье нации. А здесь, факеншит крестовоздвигнутый! полно больных, уродов, калек. Убогих. Скорбных душой и телом.

«Так жить нельзя, и вы так жить не будете».

«В здоровом теле — здоровый дух».

Моя наглость, постоянное смешение теологии с конкретикой кулинарии и физиологии, привели собеседника в такую ярость, что он просто потерял дар речи. Ненадолго. Но это позволило вклиниться Белгородскому владыке:

— А третий путь?

* * *

Есть правила спора. С Михаилом Смоленским и Антонием Переяславльским у нас не спор, а «бодание». Они, хоть и по разным причинам, не хотят меня слышать. А вот с Киринем можно попробовать советов Паскаля: с позиции собеседника его мнение кажется правильным. Нужно открыть ему другую точку зрения, с которой его мнение выглядит неверным. Он станет думать, что был прав, просто не смог разглядеть все стороны вопроса. Это не так обидно, как ошибка. Для человека естественно не видеть всё сразу, верить в то, что он видит, в то, чему его учили. Людей убеждают не навязанные доводы, а те, к которым они приходят сами.

Ввести в рассмотрение новые факторы, «выйти из плоскости».

* * *

— Третий… Иисус ходил по водам Галилейским. Апостолы увидели Иисуса, идущего по воде, и от страха закричали. А ты, Кириней? Ты тоже кричишь от страха, увидев человека, идущего по воде? Выйди на край горы Киевской. Великое множество людей, мужчины и женщины, старики и дети, даже кони и собаки, ходят там по водам. По замёрзшим водам Днепра. Вот прямо сейчас, в эту минуту, тысячи людей русских по всей стране повторяют то чудо господне. Должен ли ты, увидев следы зайца или белки на льду, на замёрзшей воде, пасть ниц и восславить господа? За счастье узреть такое чудо?

— Нет! Лёд это не вода!

— Антоний, сунь льдинку себе в штаны. И ты скоро убедишься, что лёд — это вода. Здесь — Русь. Многое, что в Палестине чудо, здесь дело обычное. И наоборот. Вздумав уподобиться Иоанну Крестителю в пустыне, верующий в Залесье не найдёт акрид для пропитания. Мёд — пожалуйста. А вот акрид нет. Кстати, акриды — саранча. То есть — скоромное. Предтеча кормился так годами. Значит — поста не соблюдал. А глас божий слышал.

— К чему ты ведёшь?

— К очевидному, Кириней. Святая Земля, Царьград, Святая Русь — разные земли. И жители их имеют разные повседневные заботы. Посему и законы церковные, обращённые в мир, касающиеся пропитания, одевания, отопления, проживания… должны соответствовать не решениям мудрых людей из Константинополя, преисполненных благодати божьей, но никогда не видевших толп людских, гуляющих по водам, а нуждам жителей здешних.

Ещё кусочек… нет, не лести, а просто оттенок.

— Владыко Туровский прямо указал, на своей великой книжности и мудрости основываясь, что даже и Святое Писание следует читать — с размышлением, к жизни применять — с разумением. Не лепить тупо один в один, как лошадь копытом в грязь ляпает, а соотносить с собственными обстоятельствами жизненными. Думать, а не долдонить по писанному.

После эмоциональных вскриков, аргументации, примеров, логических построений и прочего, столь свойственного «совейским кухонным разговорам», пора переходить к конкретике, к вытекающим из сказанного действиям.

— Посему прошу тебя, русского митрополита наречённого Кирилла, просить у Патриарха дозволения изменять установления Патриарших соборов, по нуждам жителей сей особенной, отличающейся от иных, южных, местностей, страны.

— Э… но… Люди наши слабы в вере, плотским искушениям подвержены. На Руси в эту пору, когда Великий Пост идёт, пищи телесной мало. Понуждаемые голодом и не смиряемые запретом церковным, многие употребят животину свою в пищу. С наступлением же тепла будут пусты их хлева и овчарни, нечего будет им выгонять на пастбища. Не с чего и кормиться. Наполнив чрева свои мясом на краткое время, они обрекают себя на смерть голодную во времени скором.

Это — радует. В смысле: Кирилл, хоть и столпник, инок, сочинитель, но принял схиму взрослым человеком, имеет представление о реальном мире. Не думаю, что его мудрость, столь высоко проявившая себе в построениях книжных, будет столь же эффективна в делах мирских. Но хоть говорить с ним можно. Способен воспринимать «мир тварный». И предвидеть последствия.

— Радостно слышать мне твои слова. Доброе решение приняли архиереи русские, нарекая тебя митрополитом. Ибо всяк пастырь должен иметь заботу сердечную о процветании общины, им окормляемой, о пище не только духовной, но и телесной. Однако то, о чем ты говоришь, есть не слабость в вере, а слабость в разуме. Понятно, что тебе, Кирилл, при твоих познаниях, при мудрости твоей явленной, все мы простецами кажемся. Однако же в делах обычных, повседневных, я простых людей глупцами не считаю. Резать скотину в марте, не думая, что ты выгонишь на пастбище в апреле… таких дурней мало. Иное дело, когда хозяин выбирает: зарезать ныне корову и накормить детей, или ныне хоронить детей своих, умирающих с голода, а через месяц-другой пасти коровку по лужочку.

— Оставшись без скотины, люди хоть и проживут время тёплое, но осенью помирать начнут. Побредут по дорогам, прося милостыню на пропитание, Христа ради.

— Предположения твои выглядят обоснованными. Спасая детей своих от голодной смерти ранней весной, добрый пахарь обрекает их на голодную смерть поздней осенью. Увы, суждение такое лишь показывает отдалённость Турова твоего от моего Всеволжска. По «Указу об основании» города должно мне принимать всех малых, убогих, сирых, немощных, вдов, сирот, калек, нищих, голодных… всех, кто явится.

— Это… как это? А кормить чем? Или у тебя волшебство какое? Чудо чудесное?

Факеншит! Почти пять лет прошло, как «Указ» был объявлен посреди русского войска под Янином. Ходят по Руси мои «сказочники», точильщики, просто приказчики… Думаю, что все епископы слышали. Но пропустили мимо ушей.

«Этого не может быть. Потому что не может быть никогда».

Исключения: Черниговский и Ростовский. Дела мои их, если не каждый день, то в неделю раз цепляют.

— Полно, полно. Я не Сын Божий, а Воевода Всеволжский. Накормить всех страждущих пятью хлебами не могу. Но могу вырастить довольно хлеба, чтобы все пришедшие сыты были.

— И что же, ты всем подаяние подаёшь? Не оскудевают ли закрома твои?

— Не оскудевают. Сказано: «чтобы накормить голодного сегодня — дай ему рыбу, чтобы голодный сыт год был — дай ему невод». Я даю и то, и другое. Отчего закрома мои не оскудевают, но наполняются.

Я вновь разглядывал Кирилла. Каким разным я тебя в эти два дня видел. Отдракониваемым — в «Иерусалимской пещере», бледным от потрясения — сегодня при моих наездах на Константинополь, румяным — от ожидания нового знания, от сообщений о делах благих и чудесных — сейчас. Надо дать человеку повод для восторга от разумности и благости мира божьего, для радости душевной.

«Для радости» — от моих дел.

— Я принимаю всех, кто приходит. Тот бедняга, о котором ты скорбишь, порезавший скот в марте, но спасший семейство своё, лишившийся источника средств к существованию, ежели придёт ко мне, то получит и корм, и кров, и научение, и много другое. Своим людям ставлю я белые избы со стеклянными окнами. Да не такие, как здесь (кивнул на наполовину заткнутую тряпьём кованную решётку окна без стёкол, за которым уже лежала ночь). Помогите им, укажите путь к процветанию и благоденствию, дорогу во Всеволжск-город.

Я окинул взглядом присутствующих. Одинокая оставшаяся свечка, полумрак. Глухая тьма в кажущейся бесконечной анфиладе дворца. Поставленные Дякой и не сменённые караульщики уже давно уселись на пол, прислонились к стенам и похрапывают. Шесть бородатых мужчин в дорогих облачениях, неглупых, самостоятельных, опытных напряжённо думают, переваривают вываленное сегодня на них. Кучу всякого разного. Идей, знаний, намерений, возможностей.

Кто откинулся к стенке, так что в сумраке только глаза поблескивают, кто наоборот, тянется к свечке, на свет. Революционная сходка. «Союз борьбы за освобождение…» напряжённо пытается понять: «кого» и «от чего» будем освобождать.

Нет, так-то, глобально — понятно. «За всё хорошее против всего плохого». Но вот конкретно… «Что ты имеешь в виду?». И каково личное место, каковы твои действия в этом «ввиду»?

— Как видите, святители русские, есть ли Великий Пост, нет ли его — русские люди с голоду помирать не будут. Займитесь же делами духовными. О хлебе насущном я уже позаботился.

Глупость? Наглость? Бахвальство?

Невозможно накормить всех страждущих, голодных, бедствующих на Руси! Это ж все знают!

«Позаботился» он… Ха-ха!

Но что-то про такое говорили… слушок такой был… Глупость, конечно, несусветная!

Но соседи этого… «Зверя Лютого», что Черниговский епископ, что Ростовский — насчёт лжи и балабольства… никак.

Неужели такое — правда?! Нет, конечно, только божьим чудом… Но вот Муромское училище… попов на всю Русь… тысячи! Годами! Не может быть… Но если это так…

Уточню во избежание.

Я лезу в догматику. Подобно древним римлянам, меня не привлекает спор о словах. В части гиперреальности православия я готов поддерживать Константинопольский маразм. Такое согласие может изменить позицию двух-трёх иерархов из сотни на том Соборе, где будут осуждать наше предложение. Или — двух-трёх десятков. Это — не решительный аргумент. Только фактор. Один из.

— Повторю: речь идёт о правилах, обращённых в мир тварный. Анафему Сотираховой ереси мы поддерживаем вместе со всеми истинно православными христианами. Решение же посте в среду и пяток, о прочих постах, об иных установлениях, касающихся жизни в нашем северном краю, мы примем сами. Ты примешь, Кирилл. Вместе с русскими епископами и князьями.

— Мда… Однако ты не ответил. Так быть посту в середу и пяток или нет?

— Как вы решите.

Не надо иллюзий. Вы решите так, как решу я. Они, кстати, это… предполагают. Но «нагибать» их прямо сейчас, демонстративно — глупость. Такое требует готовности пройти в конфликте до конца. До гибели. Себя или противника. Я — не готов.

— А по твоему мнению, Воевода Иван?

— По моему… Все общие посты в тварной части — отменить. Человек, желающий поститься по своему выбору, по своим жизненным обстоятельствам, как телесно, так и душевно, имеет право делать это в любой день. Хоть бы и в светлый праздник. Священнослужитель имеет право призывать паству и отдельного мирянина к посту духовному — в любой день. Более того — обязан. «Да постится УМ от суетных помышлений, ПАМЯТЬ от злопомнения, ВОЛЯ от злого хотения, ЯЗЫК от осуждения, лжи, праздного слова» — во всяк день. И не имеет права требовать поста телесного от паствы — никогда. А конкретному мирянину советовать — по личным обстоятельствам того.

— Как же благословлять скоромную трапезу в постный день?! Нет, ни один поп таковое не сотворит!

Э-эх… Откуда такая идеализация клира? Они, временами, такое благословляют…

— В году половина дней постных. Если батюшка полгода не исполняет обряд, то нужен ли он в остальные дни? Если пастух не идёт со своей отарой, то к чему он?

— Нет! Никогда! Ни один Патриарх! Не пойдёт на такое! На разрешение ереси!

— Ересь? Уймись, Антоний. Ежели ты находишь в каше с маслом Св. Дух, Св. Дары, Св. Причастие, любое из семи таинств, то это ересь обрядоверия. Спасение человека — в Боге. А не в каше без масла.

* * *

Тема для Руси/России болезненная. Костомаров (19 в):

«Благочестие русского человека состояло в возможно точном исполнении внешних приёмов, которым приписывалась символическая сила, дарующая Божью благодать; <…> Буква богослужения приводит к спасению; следовательно, необходимо, чтобы эта буква была выражена как можно правильнее».

Нифонт (12 в.) немало издевается над различными проявлениями подобного.

Явление именуется обрядоверием и почитается за грех, хотя широко распространено.

* * *

— Нет!

Забавно. В Киеве я регулярно нарываюсь на категорические отказы. Климат, наверное, способствует. Или — столичность. Где об-бармление, там и об-баранение.

— «Если не — быть резне».

Антоний Черниговский оторвался от разглядывания лавки, на которой сидел, от титанических мук по определении цветности моей сущности и сформулировал. Процитировав мне — меня же. В только нам двоим понятной форме.

Тревожный, напряжённый, сомневающийся взгляд исподлобья, со старческого лица, измученного валом потрясений последних дней.

Я успокаивающе улыбаюсь: «спокойно, победа будет за нами». И, как отзыв к паролю, отвечаю:

— Но лучше сперва поговорим.

Остальные переглядываются, не понимая, но чувствуя, что для нас двоих в этих словах есть скрытый смысл.

Антоний Черниговский вспомнил: эти слова относились к коронации Боголюбского. Тоже… страшновато было. Изначально казалось, что невозможно. Но вот же, сделалось.

— Итак, Кирилл, или ты получишь благословение Патриарха на установление наших местных правил церковных для жизни мирской в краях здешних, особенных. При сохранении общей догматики, символа веры и литургического общения. Тогда мы разговариваем и мнение Патриарха для нас интересно, уважаемо. Или Патриарх отказывает во внимании к нашим нуждам. Тогда… тогда раскол, тогда Константинопольские Соборы для нас — вакханалия еретиков. И вина — на них.

Внимательно оглядел присутствующих. Жизнь меняется. Не скажу, что «стало жить вам лучше», но что «веселее» — точно. Кто-то поднимется, укрепится. Кто-то упадёт. В могилу.

— Ежели вы, пастыри православные, пренебрежёте телесными, мирскими заботами паствы, то и души их отвернутся от вас. Вы закроете дверь. Ту, которая именем Иисус.

Почему они не восстали? — Не о том спрашиваешь, девочка. Они — восстали. Все обкрестованные придурки на «Святой Руси» восстали. Против… против всего. Одни — против разрыва с Патриархией, другие — против подчинения Патриархии, одни — против разрешения поста, другие против его запрещения. Экономического смысла за этим не было. Но положить голову за суеверие — любое! — желающие всегда найдутся. Психи есть во всяком народе, просто не надо им воли давать.

Обе партии — раскольников и их противников — оказались обезглавлены. Бешеный Федя казнён, Мануил Кастрат умер, Поликарп Печерский отправился в зарубежье, Антоний Черниговский перешёл на «третью сторону», на мою. «Настоящих буйных мало. Вот и нету вожаков». Без юродивых пассионариев-раскольников и ортодоксы растерялись. Снова: митрополит Константин погиб, их лидеры: Кирилл, Кириней, согласились со мною.

Не всё просто было. Илья Новгородский, к примеру, гадил везде, где мог. Да мог-то он мало. И — не долго.

Хрисоверг, замученный к этому времени своими болячками, не желал сказать «да». А сказать прямо «нет» — не рисковал. Преемник его, Михаил Анхиал начинать своё патриаршество с раскола не хотел. Некоторое разнообразие всегда присутствовало в жизни поместных церквей. Мы не сделали ничего принципиально нового. Ну, не носят на Руси в «цветоносную неделю» пальмовые ветви! — Только вербу. Просто усилили уже имеющееся своеобразие.

Мы сформировали списочек: чего бы нам хотелось. Ничего особо еретического там не было. Но вопрос-то не в этом. Или всё, или ничего. Или Соборы нам — указ, или — совет. Хоть про что, хоть про вербу или оливковое масло. Обсуждались не установления, а право на их изменение.

Кирилл, с его логикой и риторикой, с его книжностью и смирением, с внутренней готовностью «читать с разумением», оказался очень уместным переговорщиком. Именно для «ипата философов». Они изначально были дружелюбны друг другу.

Ещё. Анхиал известен решительной неприязнью к католикам. Я, с моим подчёркнутым уважением к княгине Ольге, напоминал о её крещении в Константинополе, о посылке ею послов в Рим. Не угрожал, не вспоминал, но там не дураки сидят. Риск повторения тогдашних ошибок в отношении «королевы руссов», требовал проявления большей гибкости.

Забавно то, что мы, в силу нищеты и слабости Руси, не могли ни «нагнуть», ни «купить» Патрирхат. Сыскался, однако, обходной путь.

Орёл византийский — двухглавый. Жрёт в два горла. И кормить, и морочить — надобно обе головы. Предложения церковные были приложением к предложениям императору. Раскол означал, для светской власти после моих предложений, не только существенную «упущенную выгоду», но и кучу проблем.

Два набора «кнутов и пряников» позволили нам добиться желаемого в достаточной мере. Главное: мы начали выводить схоластику из мирской жизни, которую обустраивали прагматически. При этом, естественно, Святое Предание, Святоотеческое Наследие утрачивало статус святости. Становясь тем, чем оно и является: мнением некоторых людей по некоторым их местным поводам.

Часть 116. «Сколь верёвочке не виться, а…»

Глава 582

Архиереи, перегруженные эмоциями и информацией отправились по домам, а у меня впереди ещё Боголюбский. Отчёт о проведённом мероприятии. Может, он притомился и спать лёг? — Это было бы здорово. Чтобы меня к нему не пустили. Увы…

— Заходи. Насоборился? Насинодился? Насинкликтился? Плесни.

Первый раз в жизни вижу Боголюбского в таком… расхристанном состоянии. Небольшое тёмное проходное помещение — прихожая перед опочивальней. Посередине стол с одинокой свечкой и кувшином. У стены на лавке, задвинувшись в тёмный угол, сидит, подобрав под себя босые ноги, князь Андрей.

Первый раз в жизни вижу его без длинномерного в руках, без меча или посоха, без шапки, без сапог. Дорогая шуба полураспахнута, под ней белеет нательная рубаха.

«Трагедия? Сидел одинокий человек в пустой комнате…».

— Что, второго кубка нет? Пей из моего.

Я несколько… не кидаюсь в восторге исполнять особо ценное и гениально содержательное… указание. Принюхиваюсь к кубку, к содержимому кувшина.

— Сейчас Прокопий прибежит, ещё посудинку принесёт. А пока пей с моего. Пей, кому говорю. Что, боишься? Что вместо Государя отравы нахлебаешься? Не трусь, я уже глотнул. Сдохнем вместе.

Он как-то удивлённо покрутил головой, обычно спрятанные под шапкой или тщательно расчёсанные волосы его, разлетелись мокрыми от пота редкими кудрями в стороны.

— В историю войдём. Летописцы от восторга кипятком писать будут. Всё Святое Писание припрягут. Вот, де, и Саулу в его птичнике перед смертью сходно кукарекали. Первый Государь Всея Руси преставился в первый же день после венчания. Обос…ался под шапкой. Бармы царские будто топор палаческий — враз голову секут.

Я взял кувшин, отхлебнул.

* * *

Мюллер стрельнул у Шелленберга сигаретку, закурил и выглянул в окно. По улице шёл Штирлиц, ведя на поводке крохотную, зелёную с оранжевыми полосками, шестиногую собачонку. «Странно, — подумал Мюллер, — мне казалось, что Шелленберг курит только Кэмел…»

Отнюдь, Кэмелом здесь и не пахло.

* * *

Уйё… Факеншит! Я такое пойло… только в годы босоного детства во дворе вино-водочного на соседней улице…

— Чего кривишься? Не по нраву вино государево? Не любо угощение царское?

— Вино? Моча-мочой. От глистов, видать, хорошо помогает. А не любо мне то, что ты разум свой пропиваешь.

— Кто?! Я?!

— Ты. Глупости городишь. Об себе плакаться начал. Не войдёшь ты в историю как государь, бармами придавленный. Если в вине зелье, то сдохнем оба. Не от барм, я-то их не надевал.

— Точно. Не надевал. А хочешь?

Боголюбский был пьян. Нет, он не падал. Потому что сидел на лавке, плотно завалившись в угол. И рука его, принимая протянутый кубок, не дрожала. Не сомневаюсь, что он и нынче своим клинком — «от плеча до седла»… не задумываясь.

Не случайно через пять лет в РИ заговорщики, осмелев от выпитого, не рискнут войти к нему в спальню, не утащив прежде меч. Да и потом, уже во дворе, будут сечь его издалека кончиками сабель, страшась толпой подойти к безоружному старику в одной ночной рубашке на дистанцию глубокого укола или рубящего удара.

Голос его был внятен, а речь связна. Она не наполнялась распространённым у многих в таком состоянии потоком слов-паразитов, затыкающих дырки в разваливающемся в алкогольном тумане мышлении. Не насыщалась, более обычного, императивными, «сильными», одни лишь эмоции выражающими, словосочетаниями. Конструкции типа «му…ак ё…ный нах…» или «бл…во ср…ное пи…нутое» не разносились по дворцу, возвещая «городу и миру» о душевном состоянии государя.

Несколько лихорадочный блеск глаз в полутьме, чуть иная, не «сабельная», но «балетная» динамика движения рук, более вольный, чем обычно, из-за алкогольной анестезии, поворот головы. Более свободная, более эмоциональная, продолженная речь. Менее похожая на обычный его стиль, на звук щелчка кнута коневода, гонящего табун по степи.

— Не хо-очешь? А странно. Все хотят, а ты нет. Стра-анно. А может, ты-ы врёшь? А, Ва-анюша?

— Тебя сразу обблевать или издалека с подходцем?

— Л-ловко ты придумал. Богородица, говоришь… Ло-овко. Мда… И что? Так и не врёшь?

— Не вру.

— Э-эх… Завидую. Вот ты бармам моим завидуешь, а я тебе. С-святой ты человек, Ваня. А я… грешен. Сколько всякого по жизни… лжи разной нагородить пришлось. Вот здесь, вот за этим столом (он ткнул кубком в стоящий посреди комнаты стол) отца своего в последний раз видел. Оказалось — в последний. А я-а и не зна-ал…

Он странно растягивал слова. Не то — потому, что не сразу соображал, что сказать дальше. Не то — зная и не желая говорить.

Впервые на моей памяти его широко распахнутые в полутьме комнаты глаза, не пугали, а, скорее, вызывали сочувствие. Своим удивлением от видимого, даже — растерянностью.

Боголюбский смотрел мимо меня, видя, кажется, свою последнюю в жизни встречу с Долгоруким.

Это для нас, коллеги, Долгорукий — конный памятник на Тверской, астероид или подводная лодка. Для Андрея — человек, отец. Плоть от плоти и кровь от крови. Под чьим покровом прошли сорок шесть лет жизни. Из нынешних пятидесяти восьми. В его дому, на его корме, под его знамёнами… В его руке. В длани кормящей, дарящей, сохраняющей… наказующей, ограбляющей, унижающей.

— Я ему тогда обещался… Вышгород к осаде укрепить, за черниговцами доглядывать… тут ещё бояре были… готовились мы, планы строили… друг другу весть подать… помочь ежели что… зарезали их потом, в Раю… а я, вишь ты, обещался, а сбежа-ал…

Он отхлебнул этого… чуть подкрашенного уксуса, скривился. Не стремясь торопливо высказаться, убедить меня в своей правоте, а наоборот, медленно, высокомерно, чуть растягивая гласные, горько произнёс:

— Они го-оворят, что я стру-усил.

Поморщился. Делая долгие паузы между словами, добавил:

— Дурни. Правильно говорят. Испугался. До рук трясения.

Вытянул перед собой руку. Поворачивал, разглядывал. Будто пытаясь представить, вспомнить: неужели вот это может дрожать?

* * *

Меня испугало явное нарушение логики в его словах. «Дурни». Но — «говорят правильно».

Может, в «Шапке Мономаха» кое-какой древний мультивибратор встроен? Я про квадро-акустику «Ковчега завета» рассказывал, про лазерное оружие на иконах, про когерентные источники света на узде Бурушки… Может и тут какая-то хрень, которая носителям мозги выносит? А бармы, типа, экранируют? Мы там стальные крючки вместо золотых поставили, проводимость изменилась, «закон Ома — суровый, но справедливый», поле не уходит, отдаёт в голову…

Ё-моё! Это ж как я лажанулся! Простите меня Фарадей с Максвеллом! Итить меня эдээсочно.

Русский Государь — идиот. Со сваренными мозгами. Заземление не проверил, распределение потенциалов не учёл… Факеншит получается. Вполне уелбантуренный.

«Стоит — комод.

На комоде — бегемот.

На бегемоте — идиот.

На идиоте — шапка».

«Шапка» — есть. Остальное… по готовности? Комод, положим, плотники построят, но где я на «Святой Руси» бегемота найду?!

И как же теперь? С холодцом под венцом…

Как сказал оригинал вышеупомянутого памятника: «Россией управлять легко. Но абсолютно бесполезно».

В принципе, он прав — «легко». Главное, чтобы правящий идиот не совал пальцы куда не надо.

Как у Андрюши с пальцами? — Хреново. Всунет. Хоть куда. Железяку свою полуторавековую… Поскольку пальцы у него… удержат.

Ф-фу… Обознался. Всё-таки, не все возможные неприятности — мои.

Конечно! Мог бы и сразу догадаться: там же влагалище! Деревянное! Оно же предохраняет! Гос. мозги от вихревых токов. Даже если они и циркулируют по золотым пластинкам царского венца. Возбуждаясь от елозинья собольей опушки по драг. металлу.

* * *

— Страшно мне стало. Что зарежу его. С-собаку.

Андрей зашипел. Отхлебнул из кубка. Я тоже приложился к кувшинчику. Что я, из горлА не могу? Даже и из кувшинного. Есть же «кувшинное рыло»? Есть и кувшинное горло.

— Сидели тогда. Он советы давал. Заботу являл. Ласково так. А сам, в ночь предшествующую. На этом же столе… Коз-зёл.

Я обернулся, внимательно осмотрел стол.

— Так вот где он её…

Кубок, отброшенный Андреем, грохнул в стену, залил разлетевшимися брызгами полкомнаты. А сам он метнулся в другую сторону, ко мне, ухватил за горло. Я едва успел удержать кувшин ровно.

«Сам погибай, а бутылёк не роняй» — истины, вбитые с детства, сохраняются даже и после полного торжества маразма в форме вляпа.

— Ты…! Кто сказал?! Откуда знаеш-шь?!

Отвечать на вопросы, имея в качестве удавки на шее нашего благоверного и, при таких манерах, скоро святомучениского…

По счастью, дверь распахнулась и в комнату ввалились Прокопий, с ножичком нулевого размера наизготовку, и пара здоровых мордоворотов-кыпчаков. С саблями наголо.

— Княже! Нет ли худа тебе? Рубить? Вязать?

Боголюбский чуть ослабил зажим на моём горле. Оглянулся на вошедших. Слез с меня, фыркнул и пошлёпал босыми пятками назад на своё место.

Я несколько ошарашенно помял шею. Да, блин, так и сдохнешь на ровном месте. Без всяких хитростей и цитат из Святоотеческого наследия.

Грустно будет. Столько времени перевёл на изучение предмета, а оно не потребовалось. Это как перед экзаменом на чин выучить тригонометрию, а её не спрашивают. Геометрию с алгеброй спрашивают, а синусы… Самое обидное, даже если не сдал: нафига напрягался? Этот псих предтечневатый ещё раз так прыгнет, и нету Ванечки. И весь прогресс человечества — накрылся. Медным тазом. С этим… оловянным выступом.

Прокопий принёс два новых кубка, забрал кувшин с кислятиной и выставил жбанчик с медовухой. Даже налил нам обоим и подал. Как-то вставать с лавок ни один желания не проявил.

Слуги ушли, мы посматривали друг на друга поверх края кубков.

Мда… Фигура умолчания — его фигура. А мне положено колоться. Искренне и убедительно. Ежели останется подозрение, что недораскололся, то примется дораскалывать. В пыль.

— Откуда знаю? А сам не сообразил? Она и рассказала.

Хорошо. Что у него в руках ничего рубяще-режуще-колящего. А серебряный кубок в качестве ударно-дробящего — не очень.

— Почему? Почему рас-сказала?! Ублажил с-сильно? Блудили л-лихо?! С-с женой моей…

— Стоп. Разговор сходный уже был. Она тебе не жена. Ты её сам в постриг отпустил.

— Лжа! Она прежде ушла!

— Ага. А ты её назад не вытащил.

— Я тебя послал!

— Я вытащил. Жизнь ей сберёг. Хоть и своей чуть не лишился. Только возвращать тебе её… чтобы поглядеть как ты ей голову ссечёшь?

— Хгрррр… С-спрятал. Да давай с ней… Лас-скались-целовалис-с-сь… Блуд-д-додейничали… Насмеялис-сь, поди. Надо мною, над дурным да с-старым…

— Экая глупость тебя гложет, брат. Мы об этом говорили, ты, вроде, понял меня. Когда в Усть-Шексне твои подарки нас догнали, отдал я ей. Она расплакалась, все повторяла: «он меня простил!». Какие уж тут над «дурнем старым» насмешки. Так в слезах и убежала. А ныне… я ж тебе рассказывал. Они уж до места дошли. Устроились. Ты, поди, уже и дедом стал. Лёд сойдёт — узнаем, как внучка назвали.

— К-какого «внучка»?! Она мне не дочь! Сын её мне и вовсе… Ванька! Никого ж нет! Вот я рвусь-мучаюсь. Как-то чего-то для пользы… Для кого?! Оставить-то некому!

Я не очень понимал его тревоги, относил их насчёт выпитого.

— Так и не оставляй. Живи долго и счастливо. Дед твой Мономах до семидесяти четырёх дожил? Вот дай бог и тебе столько же и ещё сколь влезет.

Моё успокаивающее пожелание вызвало в нём новый приступ бешенства:

— Дурень, полено берёзовое! Да что изменится?! Все, все чужие! Как всю жизнь было. Злобятся, скалятся, оплевать, обмануть, подъегорить… никому верить нельзя, всяк предаст, коли сможет. А и не сможет — всё едино, какую-нибудь каверзу, гадость сделает. Даже и без пользы для себя, просто для удовольствия своего подленького. Всё, все. Жалами своими ядовитыми, сосалами своим бесчисленными… укусить, изъязвить, ударить…

Во блин. Так он ещё и параноик с манией преследования? Обострение в связи с победоносностью?

— Да брось ты, так уж и все.

— Нет. Был один. Друг мне. Брат мой старший. Иван.

Он напряжённо вглядывался в меня. Подобно тому, как несколько часов назад разглядывал меня Антоний Черниговский. Выискивая признаки «цветности сущности».

* * *

Могу предположить, что масса коллег кинулась бы стучать себя кулаком в грудь. Воспроизводя сов. классику:

«— Вася! — закричал первый сын лейтенанта Шмидта, вскакивая. — Родной братик! Узнаешь брата Колю?».

В смысле: Андрюша! Узнаёшь брата Ваню?

Дальше пошли бы обнимашки с целовашками, индийское кино с танцами живота и появление какого-нибудь нарушителя Сухаревской конвенции типа Паниковского. Возможно, в лице князя Переяславского Глеба.

Увы, и я не товарищ Бендер, и Андрей не Шура Балаганов. Здесь не буколические времена НЭПа, не горисполком, а мелких мошенников здесь не оправляют в ДОПР. Про «торговую казнь» — я уже… Но в условиях «три дня после штурма» до неё просто дожить… не факт.

* * *

«Не удерживай того, кто уходит от тебя. Иначе не придет тот, кто идет к тебе».

— Брат твой Иван умер двадцать два года назад. Отпусти. Отпусти память о них. О Софье, об отце, о брате. Они — были. Они — прошли.

— Отпус-сти? С-советчик… Они тут! Вокруг! Везде!

Нет, всё-таки сдвинулся. Галлюцинации, призраки. Спиритизм с месмеризмом. Столоверчение с завыванием.

Понятно, что государь такой страны не может быть нормальным. Вообще, нормальный средневековый правитель — псих от рождения. Но я, честно, не ожидал, что возложение барм настолько разрушительно для психики принимающей стороны.

Я-то, втягивая его в этот поход, хотел, чтобы он прошёлся «по местам боевой славы», посмотрел «свежим взглядом», «с высоты достигнутого и прожитого». Чтобы всякие «призраки прошлого» развеялись и стали смешны, мелки. А получается наоборот: прежние страхи и обиды верх берут. Андрей свихнулся?

Увы, психом, точнее — придурком, здесь был я: не догонял, не понимал очевидного, «это ж все знают». Точнее: знал. Но не представлял последствий, не «дышал этими смыслами кожей».

— Софья… я её не виню. Кабы не её обман… обманы… помер бы… с тоски. Нет сыновей — зачем? Зачем вообще? Где-нибудь на копьё вражеское налез бы… Не по мысли своей — такое грех. А так… нету впереди ничего… бурьян.

Он замолчал, бездумно разглядывая свой кубок. Пришлось вставать, налить ему из жбанчика. Мне было интересно. А ещё очень важно знать: что он думает, как видит ситуацию, оценивает людей вокруг. Редчайший случай когда он говорит, а не командует, не навязывает решения или вытаскивает информацию. Когда рассуждает вслух, сам себе.

Интерес мой, хоть и не выказываемый, он уловил.

— Споить меня хочешь? Вот, де, дурень старый спьяну-то всё и повыболтает.

— Покуда я вижу, что это ты меня за дурака держишь. Ты-то не дурень, не старый, да и споить тебя… в твой кубок только на палец и налилось. А наследника себе тебе выбирать придётся. Лучше раньше. Чтобы этому делу, ремеслу государеву, научить и приохотить.

Мне было его очень жаль. У него множество талантов: храбрость, ум, трудоспособность. Честность. И всё это мгновенно обесценивается в силу маленькой физиологической детали. Точнее: в силу знания о ней. О том, что у него нет сыновей. Нет потомков по крови.

«Монархия — способ правления, при котором власть передаётся половым путём».

Он знает, что передать власть некому. И жизнь утрачивает смысл. «Живой мертвец»: ходит, кушает, порыкивает… города берёт, на царство венчается… Зачем?

* * *

Для моих современников в «дерьмократиях» этот момент — передача власти — тоже интересен. Партии разные, кандидаты, подковёрные игры, иностранные спонсоры, кто кого за задницу хватал, журналюги с нахалюгами, «в электоральном поле нет достойных кандидатов»…

Здесь нет электорального поля. Здесь всё решается автоматом, по наследству. Либо — гражданской войной. Выбора нет. Он предопределён фактом рождения и удачей «пребывания старшим в числе живых» в момент коронации.

Понятно, что для меня, с «журавлём на горизонте» в виде снижения детской смертности, «белоизбанутости всея Руси», любая война — потерянное время. Разорение, отбрасывание назад. Кусок собственной жизни, потраченный впустую. Не хочу.

Нужна стабильность. Для чего — очевидный, признанный наследник.

Или наследник по закону, или перевороты, заговоры, восстания, смута…

— На Руси наследование идёт от брата к брату, «лествица». Чем тебе брат твой Глеб не хорош?

— Х-ха. Ванька, кончай глупости говорить. Из Глебки государь, как из перепёлки сокол.

— Ну уж и так уж?

— Так. Ему и Переяславля много. Там-то он хорош. Покуда тихо. Сотней гридней на рубеж выскочить, кыпчаков шугануть, дозорных погонять, рвы вычистить… Уже и одного Киева — выше темечка. Всю Русь… ума нет. Да и перескочлив он. Ты ведь знаешь: был случай, когда он нас предал, к Изе перебежал. Потом плакался, назад в любовь просился… И староват.

— Он от тебя моложе.

— На два года? Велика выгода? Только хуже. То одна голова в шапке, то другая, тут следом и третья. Суета сует.

* * *

В РИ Перепёлку отравят через два года. В моей АИ… Глеб, может, и переживёт Андрея — всё-таки, я уже серьёзно вмешался в ход истории. Но дальше… В Переяславле растёт мальчик, Владимир Глебович. Долгожданный, полутысячей гривен розданной милостыни отпразднованный. Будущий соперник князя Игоря (Полковника) в ссоре — кому в авангарде идти, кому местных грабить. Ссоры, из-за которой и заварилась каша, привёдшая к появлению величайшего памятника русской культуры — «Слово о полку…».

Увы, этот Володя тоже не кандидат: в РИ у него не будет детей. Соответственно, и Перепёлка… не интересен: основать династию он не может.

* * *

— Н-ну… другой брат твой, Михалко.

— Не-на-ви-жу!

Я не ожидал такой резкой эмоциональной реакции. Аж удивился, «засвистел» подобно Андрею:

— Гос-споди, да за что?! Воин храбрый, командир толковый. Как он нынче своих из-под смоленских вывел. На Роси его любят. Он и сам к степи, к степнякам, к конному бою — с радостью и умением.

— Не-на-ви-жу. Их всех. Змеиное отродье. Об одном грущу: что не придавил тогда. Была надежда, что дорогой помрут или утонут. Не попустил господь. Думал: возле басилевса бездельников, прихлебателей с приживалами, полно — там и присосутся. В Царьграде-то куда богаче, чем у нас. Виноград бы с золота ели, в шелках ходили. Но вот же, принесла нелёгкая змеёнышей. Ух как они поиздевались надо мною в Кидекшах! Батя от сучки греческой в блин масляный расплывается, последнего ума лишается. Что она не скажет — всё делает. А эта… кубло гадючье. Отцову-дедову вотчину у меня норовят отнять. Каждый день гадости какие, обиды да унижения. Да она сама! То потрётся, то прижмётся… С-сука… Такие про меня сплетни пускали… А придавишь болтуна, махнёшь сабелькой… бегут, кричат… «Бешеный! Взбесился!». У меня людей… Стоит друг давний, в битвах проверенный. — Княже! Не виновен я! Поклёп! Лжа! — А тут эти. — А, Андреев? На плаху.

Он заскрипел зубами, вспоминая годы унижений, проведённые при дворе отца при второй его жене, сестре императора греков.

— Улита тогда чудом жива осталась. Я её с детьми к родне в Кучково успел. А из Кидекши следом: возвращайся, лебёдушка с лебедятами, свёкр-батюшка зовёт-кличет. С-сволочи. И всё с улыбочками, льстивенько, сладенько… Не-на-ви-жу.

— Но братья-то причём? Это ж младшие, они в те поры ещё маленькими были. Какие они тебе козни строить могли?

— Строили другие. Матушка их, гадюка семибатюшная. А меньшие так, куклами. — А что это старший брат к молодшему не подходит, даже и глянуть не желает. Уж не задумал ли чего худого?

Он сжал кубок в кулаке. При его силе, взращённой на сабельной рубке, может и смять. Нет, покачал чуть, глядя за движением жидкости.

— Они все такие. Они в этом выросли. Их этим штукам, злобствованию тайному, повыучили. Аспиды притаившиеся, мёдом текущие, ядом сочащиеся. Пока Ростик жив был… а теперь клубок этот… на Русь вольно выкатился. По мою душу.

— Слушай, Андрей, а может их как-то… иллюминировать?

Я показал как именно, проведя ребром ладони по шее. Андрей глянул мельком на мою «наглядную агитацию», снова уставился в кубок. Потом покачал отрицательно головой:

— Родную кровь проливать — грех.

— Ты мне такое уже говорил. Когда просто князем был. Теперь ты государь, с тебя и спрос больше. Сохранишь врагов живыми — отчизне беда будет.

Он продолжал мотать головой. Я попытался надавить:

— Дивно мне. Какая в них родная кровь? От гадюки семибатюшной? — Так это не твоя. От батюшки ненавидимого? Который тебе столько лет врагом был. То тайным, то ещё и явным. И вот его кровь ты бережёшь? Да откуда ж такой закон?!

— Отсюда.

Андрей, глянув на меня, постучал пальцем в грудь и снова уставился в покачиваемый стакан.

— Ты думаешь, не мстилось мне не единожды в те годы, как валится под моим мечом голова отцова? А уж братова… Бывало, что и клинок в руки брал. Спать не мог, наяву грезил. Как я им… и покатилась… в бурьян придорожный. Кусок в горло не шёл. А… не попустил Господь. Уберегла Богородица. От греха тяжкого.

— И чего ж ты делать будешь?

— Чего-чего… Господу молиться. Чтобы избавил меня. И от братьев, и от племянников. Те ведь тоже… духа змеиного поднабрались, злобой отца своего вспоены. Как мы тут сцепились тогда. С братом, с Ростиславом плоскомордым, да с Юрием, который после Туровским стал. «Пойдём воевать! Пойдём! Разорим-выжжем-пограбим». «Воевать» — мне. Они-то на пригорочке издаля под стягами. А в рубку мне идти, людей вести. Они, Ваня, выше мошны своей глаз не поднимали. Ухватить да утащить. Когда я им перечить стал — с саблями на меня кинулись. Обзывали по всякому. Трусоват, де, стал Китай Бешеный, только б к молодой жене под подол лазить. Я-то Ростиславу, братцу своему старшему, припомнил, как он к Изе изменщиком ходил. Как про него прознали, как людей его побрали… А он и не мявкнул. Вояка. Ух как его… Позвонили сабельками. Отец-то нас растащил. Но злоба братова аж дымом вилась. И к сынам его перешла. Его Торцом прозвали, и этих Торцеватыми кличут.

— Та-ак. Братья тебе не годны. Племянники — тако же. Может, от сестёр кого? Остомыслова сыночка?

— Тьфу на тебя. Я об серьёзном деле, а ты эдакое… прости господи.

— Коли юрьевичи не годны, вспоминай мономашичей.

— Х-ха. Добренький — слаб да болен. Мачечич… вообще. Отхожее место. Дальше Волынские да Смоленские. Жиздор-то из них, пожалуй, и лучший был. Хоть бы храбр да резов. Да и далека та родня. Из них на стол кого тянуть — смута будет. Некому, Ваня, шапку отдать.

— Тогда сынам.

Он снова заскрипел зубами, замотал головой.

— Да что ж ты мне всё душу рвёшь? Нету! Нету у меня сыновей! Одни… уб-блюдки приб-блудные.

— Ладно. Но они-то есть. В твоём дому, на твоём корме выращены. Назови — пасынки, приёмыши.

— Такого не бывало! На Руси род от рода! От крови отцовой князья ставятся!

— На Руси и Государей прежде не бывало. Всё когда-то на новизну приходит. А что не меняется — сгнивает да разваливается. Чем тебе Искандер нехорош?

Андрей тяжко вздохнул. Похоже, что все предлагаемые варианты он уже продумывал. И куда глубже, чем я. Я-то просто вопил в переписке: «Майорат! Долой уделы! Единая и неделимая!». Андрей фыркал, даже обсуждать не хотел. Потому, что видел конкретных людей. Которым придётся это «планов громадьё» исполнять. Возможно — ценой собственных голов. И тех, которые будут против. Тоже — ценой жизней.

— Не умён. Сотник из него ныне… добрый. Может, с годами, ума-разума наберётся… Но государь из него… «Война — дело государево» — то правду глаголят. Только это одно из дел. Из множества. А он остальных не разумеет, скучно ему. Дашь войско — поведёт, будет биться. Бог даст, и победит. Собрать войско… не, не понимает.

* * *

В РИ Мстислав (Искандер) с рязанским и муромским княжичами через два года придёт с дружинами на Стрелку. Но войско, боярское ополчение, не соберётся. Княжеские дружины попадут в булгарско-эрзянское окружение, сумеют выскочить. Поход получится провальным.

Из четырёх походов этого княжича, известных в РИ, лишь один, первый, Киевский, закончился успешно. Да и то, город преподнесли на блюдечке бояре-изменники. «Преподнесли» — не ему.

Уровень сотника — потолок?

В «Уложении Тимура» сказано:

«девять десятых государственных дел решаются расчетливостью, благоразумием и советами и лишь одна десятая — мечом».

Искандер — государь на 10 %?

* * *

— Зря ты так. Парень молодой, подучить можно. Советников добрых дать, законов разумных…

Я помолчал. Забавно. Андрей может подумать, что я Искандера «продвигаю». А у меня с ним душевного контакта нет. Если он станет следующим Государем… не скажу, что будет плохо, но…

Андрея я побаиваюсь. Ругаю, иной раз, про себя. Но — чувствую. Злой, опасный, часто непонятный. Как сталь. Тронь — звенит. Или режет. А Искандер… бревно. Хоть пни его, хоть погладь. Только и пользы — на дрова порубить или стену подпереть.

— Как не крути, а это лучшее. Майорат. От отца — к старшему сыну. Без раздела наследства. Единая и неделимая Святая Русь. Под одной шапкой. И свары не будет: другие твои… сыновья крамолы ковать не станут.

— Х-ха. Ты, что ли, знаешь, какими они вырастут да кто им в уши дудеть будет? А остальные? Братья с племянниками? Эти ж точно враз в горло вцепятся. Их же от шапки и поганой метлой не отгонишь. Только мечами добрыми.

Снова покачал кубок с медовухой. И половины не выпил. Совершенно трезво и совершенно замучено посмотрел на меня.

— Иди. Поздно уже. Дел у обоих… Завтра почестный пир.

— К-какой?!

— Почестный. Почествуют. Меня — Государем, а я — людей русских. За труды их. А то не по-людски получается: шапку-то я принял, а вина не выставил. Э-хе-хе. Уж высказывали. Хотят завтра с утра и на три дня. Всё ж не репейник кобыле на хвост подцепили, а государя обрели. Да, как ты там с попами? Не разодрались? Ну и ладно, иди. Прокопия кликни.

Уже выходя из прихожей я оглянулся. В углу, забившись на лавку с ногами, сидел, покачивая в руке серебряный полупустой стакан, босой пожилой человек в наброшенной на плечи, залитой местами вином, дорогой шубе на исподнее. Смотрел куда-то в стену. В мысли свои. Невысокий, не очень здоровый, уставший. Одинокий. Один. И в этой комнате, и в этой жизни. Прошедший, вынесший на плечах своей души и своего тела множество битв и походов, побед и поражений, предательств и измен, издевательств и унижений. Сохранивший веру. В себя, в бога, в Русь. Стремление сделать жизнь здесь правильнее, лучше. Не позволяющий себе устать, ослабеть. Человек со стержнем в душе и саблей в руке.

Лец прав: «Вот ты и пробил головой стену. Что будешь делать в соседней камере?».

Даже если на этой голове — царский венец, а «камера» — вся «Святая Русь».

Теперь я взвалил на него новый груз. Тройной.

Огромную страну. Из христианских — вторую по численности населения, первую по размеру территории.

Свару среди соратников, побулькивающую близкой кровавой усобицей.

Мои фантазии. Насчёт «белоизбанутости», насчёт разворота «в новое русло истории».

Если он скиснет… Нет. Ни скиснуть, ни сломаться он не может. Он может только умереть. Если такое случится… мне будет очень плохо. И по делам, и по душе. Потому что без него… Я как-то незаметно вложил в него кусочек своей души. Он умрёт — я частицу себя потеряю.

Ладно, гоу-гоу. Где конвой мой? А остальные где? А, вспомнил. На конь, на базу, рысью.

«Кому не спится в ночь глухую?

— Да снова Ваньке-оболдую».

Боголюбский… С ним было трудно. Впервые, после Бряхимовского похода, мы с ним оказались «заперты». «Два медведя в одной берлоге»: долгое время не могли уйти, отодвинуться друг от друга. Город, распутица, полу-враги, полу-друзья вокруг. Постоянное напряжение. Оба ожидали удара в спину. Ударов. Небезосновательно. У Андрея к такой постоянной тревоге добавлялось непонимание города. И понимание лживости, готовности к измене, предательству многих окружающих. Ненависть к этому месту, где ему пришлось пережить унижения, обиды, потерять многих друзей. Неприязнь к его новому статусу. На Руси прежде невиданному, непонятному. Нежелание «переключать масштаб»: от проблем Залесья перейти к ежедневному, оперативному решению проблем Всея Руси. Резко выросшая «цена ошибки». Стало вдруг значимо мнение людей, которые ему неизвестны, неинтересны, неавторитетны. Неприятны. Которые лгут и клевещут. Но их интересы нужно учитывать, быть с ними благожелательным, улыбаться, одаривать.

Он не верил никому. И мне — в том числе. Его подозрительность, ставшая в Киеве совершенно тотальной, раздражение от места, от формы деятельности, дополнялось, в моём случае, ещё и ревностью. Ему, славному победоносному полководцу, выигравшему множество битв, но не взявшего ни одного города, завидны были мои успехи во взятии Киева.

Куча мелочей: поняв превосходство вооружения моих бойцов, он пришёл в бешенство. Для него, как и для меня, вопрос обеспечения, в чём «мои люди» в бой пойдут — из важнейших. Его люди — «пойдут» хуже.

Если большинство бояр мои серые кафтаны воспринимали как признак бедности, то Андрей видел в этом финансовое превосходство: смог враз много купить и своим отдать.

Ещё большее раздражение и, даже, тревогу, вызывали у него мои успехи в его собственном, «государевом» поле. Соглашение с Кириллом? — А нет ли там «второго дна»? Наречённый митрополит? А почему сам не додумался до такого? Новые епархии? Хорошо ли это? Ванька под себя Русскую церковь подгребает? Зачем?

Не осознавая, инстинктивно он применял древнеримское правило: «Разделяй и властвуй». Желая, и одновременно, не желая прижать меня, он сталкивал меня со своими противниками, использовал как марионетку, как яркую обманку, как красную тряпку тореадора. И «быки» — кидались.

Я же, в силу своей наивности и собственных целей, своего понимания «правильно», пёр напролом. Сам, добровольно, с энтузиазмом кидался «на грабли». Боголюбский, в таком раскладе, изображал мудрого третейского судью. Умудрённый жизнью патриарх успокаивает расшалившихся детишек.

Глава 583

«Кавалькада проскакала по гулким тёмным пустынным улицам замершего в страхе захваченного города…».

Экая фигня. Что-то из евро-средневековья. «Гулкие» — не здесь, это в каменных городах. Улицы, конечно, тёмные. Но освещение есть: три-четыре пожара. При снеге на улицах чего-то видно. Пожары уже новые, не от штурма. Как отмечает Л.Н.Толстой, рассуждая о пожаре Москвы: при размещении войск в какой-либо местности, количество пожаров в ней умножается многократно. Кияне — не московиты, сами свой город жечь не будут. А без этого… да ещё в начале марта… погорит и перестанет.

И насчёт пустынных улиц, замерших в страхе… Народ — гуляет. Отмечают. Вчерашнюю коронацию, позавчерашний штурм. Богатую добычу, славную победу. А главное: собственное пребывание в числе живых.

Двенадцатитысячное войско в пятидесятитысячном городе… двенадцать тысяч бездельников, вырвавшихся от жён, детей, имений, забот о хлебе насущном… уже победивших, уже отодвинувших свой страх смертный… ещё не зажавшихся насторожено — как бы дотащить награбленное до дому…

«Гуляй, рванина, от рубля и выше».

По улицам шляются группки подвыпивших вояк. Почти все с факелами, иногда верхами, часто с женским визгом. Во многих дворах, особенно, вдоль главных улиц, горят костры. Где — песни поют, где — пляски пляшут, где — морды бьют да головы рубят. Последнее уже реже. Местные поутишились, пришлые всерьёз между собой ещё не начали. Уже не грабёж, а просто… изъятие мат. ценностей:

— Эт у тя чё? А ну дай.

— Берите-берите, господин хороший! (и в спину шёпотом) Чтоб вы все сдохли, падлы гадские.

Первая волна, «хапок», «глаза завидущие, руки загребущие», «всё что вижу — моё» — уже прошёл. Через день-два пойдёт вторая волна: «мне надо». Обращённая не к бессловесному туземцу, который мявкнул — без головы остался. Нет, к своему брату-соратнику. Не «хапок по возможности», а «обмен по потребности». Кто чего по горячке схватил, посмотрел-подумал… а оно мне надо? Пойду-ка, поменяю.

«Любой товар найдёт своего покупателя» — известное торговое правило.

Пошли искать. На торг.

Торг — всегда дело скандальное, цена сделки — компромисс двух точек зрения. Что создаёт массу окулистов-энтузиастов:

— А не подправить ли твоё зрение? У тебя тогда и «точка» другая будет. И цена мне подходящее.

Свары в толпе вооружённых мародёров, каковую представляет собой ныне православное войско, неизбежны. Фокус не в том, чтобы их исключить, а в том только, чтобы не дать им разрастись до уровня отрядов. Если 1-10 друг друга мордуют — нарушение дисциплины, если 100-1000 — международный конфликт.

В чистом виде «переход количества в качество». Диалектика, итить её ять. Материалистически-мордобойно.

Помогла бы децимация. Как я кыпчаков строил. Изъятие неуставного имущества из личных вещей для сохранения в общевойсковых складах. Перевод всех на казарменное положение. С обязательной побудкой, утренней зарядкой, постовой службой и прочими… воинскими прелестями.

Нереально. Поэтому убивать соратников придётся выборочно. В смысле: он сперва нагадит, потом ты его поймаешь, потом, в сиянии славы и торжестве правосудия, Боголюбский ему голову урежет. Кто будет «сделанную гадость» убирать…? Да и не всегда это возможно. Мёртвого, к примеру, не поднимешь. Ни из могилы, ни из сугроба придорожного.

Вот как здесь, у ворот усадьбы Укоротичей.

— Откуда покойник?

Покойник свеженький, выезжал — не было. Точно бы заметил: у него в спине пика торчит. Вокруг человек пять моих людей. Один из них, молодой боец, вдруг сползает по забору, валится в снег. Не стреляли, не били… обморок? У гридня?!

— Охрим! Что происходит?

Охрим, которого я оставил днём в усадьбе, дабы навести хоть минимальный порядок с безопасностью, дёргает головой, и выдаёт:

— Да вот. Уж больно ты прозорлив, батюшка.

— ???!

Охрим, уперевшись в спину покойника ногой, выдёргивает пику и отпихивает труп. Тот переворачивается лицом кверху.

— Узнаешь, господине?

Язычок зажигалки даёт достаточно света. Лицо не пострадало.

— С-с-с… Узнаю. С бойцом что?

Охрим, снова носком сапога, будто не желая прикасаться к чему-то ядовитому, поддевает правую руку покойника. Кистень на ременной петле. Информативно.

Въезжаем внутрь. Оглушённого дурня с встряхнутыми мозгами — шлем не застёгнут был — в санчасть. Пробитого пикой злодея — к Ноготку на лёд. Новую пару на пост. Охрим — ко мне на доклад.

Суть… обычная. То, что у нас бардак — очевидно. То, что наш, хоть бы и организованный, грабёж бардак воспроизводит — очевидно. То, что бардак в части безопасности обернётся потерями — очевидно. Что я такого нового сказал?!

Особенность моего отряда в том, что «колпак безопасности» должен накрывать всех.

Нормально так:

— Вот двор. Эта хоругвь — становись сюда.

Всё. Какие у тебя там посты, есть ли они, кто по твоему двору шастает, кто печку топит и кашу варит… твоя забота. Отравились, погорели? — На всё воля божья.

Меня такое не устраивает, я своих парней сам готовлю, за свои деньги. Мне надо, чтобы они не орали в сортире благим матом от боевого поноса. А, значит, доступ к котлу людей и продуктов — под контроль. По правилам санитарии (защита от дураков) и безопасников (защита от злодеев). И пошли дальше по кругу. Чудак с тлеющим поленом в руках к сеннику подойти не должен. Вариаций Зои Космодемьянской с двумя десятками сожжённых фашистских лошадей — не надо.

Понятно, что требования Охрима ни у кого восторга не вызывают. Но не исполнить их… есть опыт таких «игнориров» во Всеволжске. Когда Охрим ещё на пару с Ивашкой в моём дворце «в индейцев играли». Кто не проникся — теперь «играет в индейцев» на Пижме. Или на Унже. Или ещё где — у меня речек много.

— Я его и не видел сперва. Постовые по своему разумению пустили. Пришёл, говорит: я — торк. Вашему Чарджи — родня. Ему: Чарджи уехал, приходи утром. Господине, ты ж Чарджи с обозом в Митрополичью дачу отправил. Этот: мне идти некуда, пустите переночевать. Халат, клобук чёрный, морда торкская. Может, родня долгожданная? Не обеднеем. Место указали, накормили. Свары не устраивает, куда не надо не лезет. Наоборот, предлагает от безделья: может помочь чем? Воды лекарям принёс, поганое ведро вынес. Тут он мне на глаза попался. Что-то такое… Отвлекли меня. Пока крутился — стемнело, все по лёжкам расползлись. Напоследок решил внутренние посты проверить. Тень какая-то к лекарям на крылечко. У наших-то один, как ты говоришь… силуэт. У местных, баба или мужик, другой. А тут… клобук да халат подпоясанный. Да… Тут и вспомнилось — как ты мне там, у монастыря, показывал да приговаривал: смотри, Охрим, запомни морду-то. Морду-то я видел. А не враз допёр. Я следом. Внутрь. А этот уже над тем, ну, «золотоволоска» из монастыря, с ножиком стоит. Я кинулся, сшиб на пол. Да уж больно здоров злодей оказался. Стукнул меня. Ножиком. Хорошо приложил, в силу. Да, вишь ты, панцирь-то так не прошибёшь. Он испугался да на двор, пока я там между лежанками елозил. Как выскочил — он уже у ворот. Крикнул, постовой ему навстречу, а тот его вот, кистенём с маху. И за ворота. Так бы и ушёл, да второй-то не растерялся, пику метнул. Наповал.

Чисто для знатоков. Пика — не сулица, её не метают. «Но если очень хочется, то можно». У новиков есть соревнование: кто дальше такую деревянную тяжёлую дуру закинет. Пика длиннее и тяжелее олимпийского копья. Польза от такого метания никакая, в бою ситуации, когда такой навык следует применять крайне редки. Но им интересно, «гонорово», а общефизическую — укрепляет.

Пошёл к Ноготку, туда же притащили «золотоволоску».

Ходить, стоять, сидеть… не может. Положили рядом с покойником на ледник.

— Почему он пытался тебя убить?

— Не-не-не… не знаю… я ему ничего никогда… боюсь-боюсь… спасите… страшно… ы-ы-ы…

Вой бессвязный бессмысленный. Слёз нет — горит весь. На губах уже корочки белые. Его бы антибиотиками обколоть… Или хоть малинкой отпоить…

Время.

Времени — нет.

На лоб — лёд, в горло — спирт.

— Князя Всеволода Юрьевича знаешь? Где ты с ним встречался?

Знает, нигде.

Монастырский служка не встречается с князем. С князем встречался епископ, а служка князя видел. Неоднократно, с июля начиная. Всеволод, вместе с другими князьями, бывал на проповедях Кирилла, подходил похвалить за таланты явленные. Последний раз — на Рождество, когда «вышгородская шестёрка» приезжала к Жидору в великокняжеские палаты «Вифлеемскую звезду встречать».

Теперь чаёк малиновый. Хорошо — парня потом прошибло. Жар спадает, будет жить.

Это радует. Но не помогает.

— О Боголюбском они говорили? Какие-то планы, ему противные, обсуждали?

Да. Но, во-первых. Кирилл, такие разговоры пресекал: не человеколюбиво. Злобу в себе растить — грех. А во-вторых, Всеволод — самый младший, ему слова не давали.

Непонятно. Господин даже и своих слуг не всегда замечает. «Принесли весть, подвели коня, подали сапоги»… безлично, кто-то, они, люди. Чужих… ну, если экзотика какая. Негра-лакея на «Святой Руси» заметят. Рыжего… может быть. Но из того, что этот парень рассказывает о встречах княжича и епископа, нет причины для его убийства. Нет какой-то тайны, обнародование которой составило бы опасность для Всеволода.

Монашек покойника опознал: слуги «видят» друг друга. Они за эти полгода даже обменялись парой-тройкой незначащих фраз.

Почему слуга князя пытался убить слугу епископа? Причина не в господах — князь, епископ, а в личных отношениях самих слуг? Кошелёк спёр? На мозоль наступил? И здесь оснований для вражды нет.

Мотив? — Мотива нет.

Я оставил «золотоволоску» и принялся разглядывать покойника. Почему этот торк был послан убить парнишку?

— Это не торк, это сельджук. Корень общий, а племена разные.

Похоже, что я спросил вслух. Ноготок, присоединившийся к допросу, внёс уточнение.

— Почему решил?

Ноготок ткнул пальцем в валяющиеся на льду снятые с покойника шерстяные вязаные носки.

— Это человек из дома Данишмедидов, раб, крещён, холост.

Хмыкнул, глядя на моё изумлённое лицо.

— На носках сельджуков вывязывается история их рода и самого человека. В разных местах по-разному. Но если видел — понять можно.

Какой-то аналог цветной вышивки на рубахах у многих племён или подробностей украшений женского головного убора. Дресс-код как автобиография.

— А что он делал здесь — сказать можешь?

Ноготок поднял носок к свету, покрутил, сморщился от резкого запаха.

— Носок связан… год или два. И стирали его последний раз… ф-фу… примерно тогда же. Зачем тебе это? Ты и так знаешь что он делал здесь: пытался убить рыжего.

— Но почему?!

— Хм… если бы ему удалось, то, может быть, этот подвиг был бы отмечен здесь полоской. С обоснованием.

Круто. Мы же и виноваты, что прервали эту «портяночную» летопись.

«Золотоволоска» потел, завёрнутый в шубу, вяло водил по сторонам глазами, с трудом открывая их на мои вопросы.

— Ещё пол-полташки. И — запить. Подумай, что ты видел или слышал такого, чтобы тебя захотели убить?

— Не-не знаю! Я ничего не видел! Я при… прислуживал! Владыке Кириллу! Он ничего такого…! Я ми-мирный по-ослушник! Ти-ихий! Сми-иренный! А меня… прямо в пещере… ы-ы-ы… чуть не убили… кабы не Метафраст… я господу молился… он меня спас, глаза злыдням отвёл… а потом всё равно… за что?! За какие грехи мои?! Ы-ы-ы…

Не понял. Метафраста в «Иерусалимской пещере» не было.

— Стоп. Давай по порядку. Метафраст — это про что?

Это было изнурительно. Вынимать из него инфу. Доза спирта давала полчаса возбуждения. В этой фазе он нёс околёсицу на грани бреда, рвался, забрызгивал слюнями окружающих. Потом действие дозы проходило, он снова начинал плакать, впадал в чистый депресняк, скулил, слюни переставали летать брызгами, а мирно текли струйкой. Как и слёзы. Торможение, изнеможение, ступор, дремота. Повтор.

Мы уменьшали дозу, чтобы он не свалился в алкогольный сон, но увеличивали частоту. Периоды сокращались, ещё быстрее сокращались фазы полезной активности.

После шестой интоксикации бедняга захрапел и вывести его в бодрствующее состояние не удалось. Хрипит, мычит и стонет.

Финита ля комедия.

Если, конечно, кто-нибудь находит в этом смешное.

Подведём итоги прошедших двух часов моей жизни.

В день перед штурмом в храмах города шли молебны об одолении ворогов. В смысле: нас. И об упокоении Жиздора. Само отпевание прошло в Софии. Потом гроб перетащили в Уздыхальницу, где и закопали под полом Михайловского златоверхого. Службы во многих храмах продолжались и дальше.

Кирилл участвовал в таком мероприятии в Десятинной. Естественно, «золотоволоска» был при нём. Когда ударил набат, они побежали в Феодоров монастырь, где квартировались. Там Кирилл вспомнил, что оставил в храме торбу с ценной книгой сочинения Метафраста, погнал служку принести её. А то потеряется.

Как я понимаю, все были уверены, что набат сообщает о начале приступа и что-то реально опасное, если и будет, то не скоро. И вообще: мы же молились? — Значит, ворогов одолеют. Что Боголюбский уже в городе, что Чарджи уже в детинце — даже представить не могли.

Служка прибежал в Десятинную, и тут в детинец ворвались гридни Искандера. Звон мечей, клики битвы загнали парня, в панике обнявшего найденного Метафраста как родного, назад в церковь. Кроме него, в храме спряталось ещё немалое количество гражданских и военных.

В какой-то момент люди решили, что бой сдвинулся и можно убежать в более безопасные места. Но беглецы не успели: в полусотне шагов от церкви на них вдруг накатила откуда-то взявшаяся толпа гридней. Кого побили, кого потоптали, остальные разбежались. Некоторые, включая рыжего, потерявшего свою камилавку, кинулись обратно в Десятинную. Вокруг уже были пожары, достаточно светло. Возможно, в этот момент будущий «заказчик» увидел знакомое «солнышко» волос, вбегающее в темноту храма между постаментами херсонесских коней.

Нападавшие спешились и вошли в церковь, добивая волынцев и выкидывая на паперть гражданских.

Рыжий забился на хоры, и когда вражеский воин велел ему выходить, просто трясся, ничего не соображая. Получил удар мечом в грудь, и быть ему покойником, но обнимаемый Метафраст спас. «Жития святых» не каждый удар пробьёт.

Тут недалеко обнаружился волынский гридень. Который подрезал преследователя монашка. Прибежали ещё несколько нападавших, и все принялись рубиться. Волынца посекли и бросили, своего раненного утащили.

Всё это происходило в темноте, в отблесках пожаров, проникающих снаружи сквозь узкие окна. Выяснять: убит ли тот рыжий монашек или просто в панике завалился в угол под лавки на хорах — некому.

Парень трясся в темноте, вспоминал все выученные молитвы, слушал как из уже мёртвого соседа вытекает кровь.

Похоже, именно этого волынца выносили служки в то утро, когда я приехал в Десятинную: крови вытекло много, она протекла сквозь полы хоров и капала вниз в зал. Без этой капели покойника долго не нашли бы: место закрытое.

Нападавшие прошлись по храму, вытащили спрятавшихся, целых угнали, раненых дорезали. И ушли. А двое остались.

Рыжий так боялся, что и глаз бы не открывал, но внизу, под аркадой чуть в стороне напротив, появился свет — пришельцы запалили свечку, прикрыв её от входа плащом. От дверей не видать, но «золотоволоска» смотрел с другой стороны. И увидел открытый саркофаг. В котором один из воинов что-то делал. Тут на паперти снова загомонили, свечка погасла, там что-то стукнуло. Потом шпоры прозвякали на выход.

Парень так и просидел до рассвета, каждые полчаса умирая от страха. Едва рассвело, осмелился, измученный переживаниями, вылезти и бросился бежать к господину своему. Где сразу получил нагоняй. За долгое отсутствие и причинённое господину волнение. И отдельно — за испорченную книгу. Никаких объяснений Кирилл, расстроенный порчей манускрипта, и слышать не хотел. Удручённый гневом господина своего, рыжий заткнулся и отправился в ту самую «Иерусалимскую пещеру», где мы и нашли его в насаркофагляемом состоянии.

— Ты знаешь кто это были?

— Нет! Христом Богом клянусь!

— Что они говорили?

— Не знаю! Я не слышал!

— А как они говорили? Говор какой?

Даже не разбирая слов, просто по «музыке языка» можно определить говор. Волжское оканье или московское аканье, северное цоканье или польское шипение. По говору в «Святой Руси» можно определить происхождение человека вплоть до группы деревень. Надо, конечно, иметь навык и обращать на это внимание.

— А? Э… Ну… по-нашему.

«По-нашему», в изложении этого парня, означает что-то из южных и западных диалектов. Киевские, Переяславские, Новгород-Северские, Овруческие, Дорогобужские… Ну, не Туровские же гридни грабили Десятинную! Полоцкие, Смоленские, Суздальские, Рязанские… явно не «по-нашему». Ляхи и Чахи, Литва и Угра — те вообще…

— Те двое, что со свечкой у саркофага возились… опознать сможешь?

— Не-не-не! Я ж и лиц их не видал! Они ж в личинах! В шеломах, доспехах.

Каждого средневекового воина можно идентифицировать по внешнему виду. Комплект снаряжения гридня не менее уникален, чем код банковской карты. Но надо уметь «читать», надо знать на что смотреть.

— В шлемах? В храме? А какие у них шлемы были?

Почему про шлемы? — Шпоры (остроги) он слышал, но не видел: распределение света от одинокой свечки не позволило. Мечи, пояса — и не слышал. При его состоянии и уровне компетентности, он и ламилляр, чешую и кольчугу не различит.

Пытаюсь нацарапать на льду контуры известных мне шлемов. Парень отрицательно мотает головой, поправляет.

Получается… забавно.

Один — тип III по Кирпичникову. Тулья с цилиндрическим венцом, переходящим в четырёхгранную пирамиду, увенчанную шпилем. В передней части прямоугольный лицевой вырез: шлем прикрывает уши и затылок. Лицо закрывает маска-личина: европеоидное лицо с горбатым носом, загнутыми вверх усами. По бокам личины уши со вставленными кольцами. Личина обычно крепится к куполу шлема на шарнире, но тут ничего сказать нельзя — личина не откидывалась. Такие шлемы носит знать «чёрных клобуков».

У второго что-то типа позднего касидона: остроконечная тулья. С 12 в. на них ставят личины. Кассидион с личиной назывался Autoprosopon. Личина — антропоморфная, гладкая. Минимум рельефа. Раскраски, чеканки, ушей — нет. Балдуин IV Прокажённый носил такую большую часть жизни.

Охрим отправил гридней оттащить заснувшего «золотоволоску» в сан. часть. Ноготок, присев на корточки, внимательно рассматривал мои попытки улучшить изображение из процарапанных на льду чёрточек.

— Ты что-то понял, господине?

— Смотри. Два довольно крутых шлема. Разных. На людях, которые вместе делают какое-то тайное дело. Прячут свет, не снимают в церкви шапок. Первый — степной. С Роси.

— Ну… такие не только на Роси носят. Степные ханы, из русских князей и бояр кое-кто, греки такие делают и в Степь продают…

— Ага. Вон, выглянь за ограду. У Боголюбского восемь тысяч войска. Сколько там таких шлемов?

— Ну-у… десятка два, поди, наберётся.

— Второй шлем давний. Века четыре уже в ходу. Но касидон с остроконечной тульей и личиной… с полвека. Сколько таких в войске?

— Да кто ж знает? С полсотни.

— Верно. У наших шлемов с личинами вообще мало. Есть северные с выкружками подглазий. С наносниками, с полумасками. Оба шлема не невидаль. Но не часты. А вместе? Чьи головы должны быть в тех шапках железных, чтобы вместе сойтись и тайное дело сделать?

— Н-ну… Разные могли быть. Надо смотреть. Кто какие шлемы носит да кто с кем в дружбе ходит.

— Надо. Ещё. Чьи отряды были в ночь штурма в детинце? — Залесские. Ростовчане, суздальцы, владимирцы. «По нашему говорят» — не про них. Ещё Дорогобужская и Вышгородская дружины. И берендеи.

— Берендеи-то точно не «по нашему».

— Ага. Сколько людей в тех дружинах? Сотни две-три? А в таких шлемах?

— Они южане. И шлемы южные. Шлемов с усами… два-три. Ну, может, четыре. Греческих… с десяток-полтора. А вот чтобы парой…

— Точно. И только один человек, увидав рыжего, послал своего слугу убить. Князь Всеволод Юрьевич. Которому, по жизни его, греческий шлем очень… к лицу.

— Ух ты! Ё! Так ты думаешь…? Не… А с чего ему? Рыжий-то не видал ничего. Ну… в смысле… в церкви.

— Рыжий — не видал. А вот тот, кто в шлеме был — знает. Что он делал. И он рыжего у входа видел. Меж коней херсонесских. Он знает, что рыжий — не нищебродь какая, а ближний слуга Туровского владыки. Сам-то монашек — никто. Но ухо важное к его голосу близко. Мда… Думал, что их люди всех в церкви перебили. Ан нет. Решил, что рыжий знает. Испугался. Послал душегуба.

— Чудно.

— Нормально. Называется — на воре шапка горит.

Ситуация довольно типична в детективах: преступник, совершив одно преступление, вынужденно совершает второе. Для «закрытия», сохранения в тайне, устранения улик первого. Опасаясь реальной или вымышленной угрозы разоблачения. На этом, втором, и попадается.

— А чего те двое в церкви делали? Такого… ну… тайного? Чтобы послать слугу убить монашка?

Говорить — не говорить? Пока это секрет. Ноготку и Охриму я верю. Но… С другой стороны, они не смогут дать совет, принять решение, если не знают о цене вопроса.

— В ночь штурма кто-то отрезал грудь у Варвары Великомученицы. Кипарисовый саркофаг с мощами находился в Десятинной. Судя по рассказу рыжего, по его месту на хорах в храме, он и видел это… деяние.

— Чего, правда?! Ну них…! Тогда… тогда надо спешно хватать рыжего! И этого… покойника! И тащить к Боголюбскому! Пущай он Маноху своего настропаляет. Ежели там брат самого… Не, не наше дело. Даже и близко. Пусть он сам и сыск ведёт, и суд судит.

Охрим абсолютно прав: не мой уровень. Рюриковичи подлежат суду только рюриковичей. Остальные могут доносы доносить, но вести сыск в отношении особ правящего дома…

— Ноготок, а давай поиграем. В «адвоката дьявола».

Охрим — безопасник. Для него получаемая информация — материал для собственной активности. Вынул из страдальца инфу, сам решил — достоверно ли, перешёл к конкретным действиям.

Ноготок — палач. Вынул из страдальца инфу — отдал другим. Оценка её достоверности — не его задача.

Нет, не так. Сообщённые пациентом сведения проверяются. На здравый смысл, на внутреннее непротиворечие, на реальность реализуемости. Фраза типа: «… а тело спустили под лёд…» применительно к событиям в июле…

Для Охрима важна конструктивность информации — «чего делать-то?».

Для Ноготка связность — «всё сходится».

Мы с ним много говорили о том, что показания, данные под пыткой, доказательством быть не могут. Да и без пыток тоже. «Врёт как очевидец» — постоянно. «Признание — царица доказательств» — фигня. Признание может быть только указателем на улики. Типа: «а убитого закопали у соседки в огороде». Сходили-проверили-откопали.

Признание типа:

— Я вчера убил вашу бабушку! Признаюсь! - мне не нужно, моя бабушка умерла много лет назад.

Охриму достаточно того, во что он сам поверит, Ноготку нужно то, во что поверят другие. Имеющее «перспективу судебного разбирательства», «не рассыпающееся в судопроизводстве» дело.

Один из методов формирования таких качественных дел — беседа с «адвокатом дьявола». Логика суждений проверятся на каждом шаге, всякое возможное сомнение озвучивается, анализируются связанные с этим детали. Сходно с «игровыми судами», имитациями, проводимыми зеками на зоне.

Два уровня.

Первый: этот — мог. Хотел, имел возможность.

Другой: никто, кроме этого, не мог.

Ноготок покрутил головой, похмыкал и, обращаясь к Охриму, спросил:

— Значит ты обвиняешь м-м-м… господина этого покойника в святотатстве? В урезании сиськи Великомученицы в ночь взятия города в Десятинной церкви?

Охрим, уже всё для себя решивший, готовый сей момент тащить «золотоволоску» и прочие реквизиты к Боголюбскому, хватать князя Всеволода, имать и раскалывать Вышгородскую дружину и прочих подозрительных, недоумевающе уставился на Ноготка.

— Ну-у. А чего? Быстрее надо! Пока не сбежал, не спрятал или ещё как!

— Первое. Рыжий не видел лиц злодеев. Опознать их не может. Второе. Сам он как свидетель… А может он врёт? Не по злобе, а с испуга? Может, померещилось со страху? Другого довидчика нет. А при таком… м-м-м… ответчике… Да и вообще: по Русской Правде полный видок — семь человек.

— Погоди. А другой? Может, сыскать и его… потрясти?

Они оба повернулись ко мне. Все обо всём догадываются, но прямых обвинений не произносят, имён избегают. И я тоже… косвенно.

— Мне было бы весьма интересно узнать: находился ли в ночь взятия города князь Михалко в Вышгороде, где и положено было пребывать пленнику, или… в каком ином месте. И какой у него шлем.

Я смотрю на Ноготка, и он сходу твёрдо отвечает:

— Людей нет. Вообще.

Взгляд на Охрима вызывает и его бурное отрицательное мотание. Одного человека у него забрали на опознание убийц Катерины в Порубе, второй крутится здесь вместе с ним, вбивая ОБЖ в нынешних условиях. Ещё сильнее сокращать число сторожей моей драгоценной тушки посреди враждебного города и войска нельзя.

— Потолкуй с приказчиками Николая. Они нынче со многими разговаривают. Какие шлемы были на княжичах, были ли они в Десятинной, по шагам — что и где они в детинце в ту ночь делали.

Охрим кивает, а Ноготок продолжает гнуть своё:

— Рыжий — не довидчик. Один, в темноте, в страхе, да ещё… употреблённый в качестве бабёнки гулящей… его слово против слова двух… м-м-м… высокородных господ…

— А это?

Охрим кивает на покойника.

— Мы с Воеводой видели, как… его хозяин велел зарезать рыжего!

— «Видели». Х-ха. Видел Воевода. Потом указал тебе на человека — «запомни». И «видел» — не «слышал». Может, они про что другое речь вели?

— Но вот же! Этот тайком пробрался, пытался зарезать…

— «Не судите о господах по слугам их». Скажут, что слуга сей от господина своего ушёл, отправился новой доли искать. Для чего и хотел с Чарджи потолковать. Наняться в услужение. А с чего рыжего хотел зарезать…? — По старой памяти, мало ли какие у слуг счёты. Хозяева-то их встречались не раз, случаи повздорить были. Монашек у сельджука бабёнку отбил, к примеру. И бабу найдут, и послухов толпами.

Ноготок снова повздыхал и подвёл итоги:

— Ранее ты, господин, не знал, кто то злое святотатство изделал. Теперь… знаешь. Однако же и зная, доказать не можешь. А уж идти с таким доносом или нет… тебе решать.

Посмотрел по сторонам в едва освещённом помещении, прислушался к чему-то:

— Пойду я. Там у меня страдалец один… дозрел, поди. Послушать надо.

Ноготок ушёл, Охрим тоже собрался, но я остановил.

— Интересная у покойника серьга. Не видал таких прежде. Сними-ка её мне.

— Да, редкая. А остальное? Ободрать?

— До исподнего. Вещи сохранить отдельно. Пока. А серёжку мне вынь.

Глава 584

Плохо — нет Курта. Нет, не в качестве ищейки, если вы так подумали.

Никакая баба не сравнится с моим князь-волком в качестве успокоительного. Он большой, тёплый, мягкий. Создающий уникальное чувство защищенности. От всего. Даже от самого невыносимого — от собственной глупости. Пока он сопит рядом, возникает уверенность. «У нас всё получится», «всё будет хорошо», «они все пойдут нах…».

Увы, Курт там, а я здесь. Перед задачкой ценой в собственную голову. И не только мою.

Я могу пойти со своими измышлизмами к Боголюбскому. Он сразу в это поверит. Просто потому, что «они — все такие». «Гречников» сунут в поруб. Как Окаянного когда-то держали, как Чародея.

Боголюбского представят «кровожадным чудовищем», «пожирающим своих юных братьев», их — «невинными овечками».

Найти «неопровержимые доказательства»… вряд ли. Даже если в их вещах найдут собственно деталь бюста Святой Варвары… подкинули. Умопостроения, логические обоснования… не слоганы. Их не вбросишь. Вбросят иное: «кровавый тиран», «братоубийца». Клятвопреступник: обещал «за всё хорошее», а даже и братьев своих на муки обрёк.

«Постправда», «хайли лайкли», «одна бабка сказала», «да это ж все знают». Репутация Боголюбского… их предыдущие взаимоотношения… Правдоподобно.

И понесутся вопли юродивых:

— Пришёл на Русь царь! Царь страшный, царь жестокий! Ирод ныне сидит в Киеве! Ждите, православные, избиения младенцев невинных, истребления народа русского!

Немало людей сыщется ныне в войске, кто отшатнётся, испугается кровожадности Боголюбского. По любому основанию. Государю надлежит быть милостивым. Пойдут потоком просители:

— Государь! Во ознаменование великой радости — венчания твоего, яви милость, прости братьев твоих, помилосердствуй.

«Милосердие — выше правосудия» — это ж так… исконно-посконно. А уж если и в правосудии нет уверенности, если есть «длительные неприязненные личные отношения»…

И не то, чтобы «гречники» были столь любимы народом и войском, вообще — значимыми величинами. Но поиграть ими, показать всем жестокость Андрея, представить его злобным взбесившемся зверем… желающие найдутся.

Ситуация — безвыходная. Андрей ненавидит «гречников». Те знают об этом, панически его боятся и, соответственно, тоже ненавидят.

Вина княжичей не в них самих, а в тех отношениях, которые сложились в семье между взрослыми до их рождения. Возможно, когда-то эту неприязнь можно было устранить. Остался же в Залесье их брат Ярослав. Боголюбский его ценил, похоронил в своей любимой церковке Покрова на Нерли.

Ныне обе стороны полны ненависти, сдерживаемой лишь требованиями общества в части внешней благопристойности. Княжичи убили бы Андрея, но боятся. Андрей выслал бы их, но неприлично.

«Выслал»… Изгнание — «высшая мера» для русских князей. Если я иду к Боголюбскому с доносом, то он их изгоняет. После чего они становятся символом «неправды государевой». Знаменем борьбы «за свободу и справедливость», за братскую любовь, за «Святую Русь». Против кровавой тирании. Жертвами.

Давайте вернём их, давайте дадим им «причастие в Земле Русской». А для этого свергнем «злобного деспота», «жадного Боголюбского», отобравшего у братьев-сироток их отцову задницу. Раздробим Залесье, расчленим Русь. По справедливости, по-божески, как с отцов-прадедов…

Постоянный «Дамоклов меч». Любой противник Боголюбского будет ссылаться на «законные права бедных сирот».

Обычный способ решения династических проблем: убить соперника. Дело ведь не в нём самом, не в его личности, желаниях, а в возможностях, полученных по факту рождения. Желающие воспользоваться благами, проистекающими от приближённости к «особе с возможностями» — всегда найдутся. Дело Шванвича — просто один из примеров.

Убить «гречников»? — Боголюбский не позволит. «Границы допустимости». Итить их демаркировать.

Византийцы использовали ещё три метода: ослепить, кастрировать, постричь в монахи. Всеволод (в РИ) применит ослепление к своему племяннику, Безокому. Одновременно официально отклоняя такое обвинение: в предыдущий раз, во времена Мономаха, на ослеплятеля вся Русь поднялась, грех страшный. Но и не сильно упорствуя в отрицании: я в Византии таких страшилок набрался… бойтесь меня, аборигены.

Что бы «гречники» ни сделали, Боголюбский ничего, кроме изгнания им не назначит. Как не требовал (в РИ) ничего иного для смоленских княжичей, в отношении которых был уверен: они организаторы убийства его брата Перепёлки.

Мне эти «дамокловы мечи» — противопоказаны. Я ещё с ретортами вагонного типа не до конца разобрался, у меня выход белого скипидара нестабилен, а тут ещё и козни княжеские… Мусор, помехи. Вычистить бы. Зачистить. До блеска…

Примирить — нельзя. «Испорченные отношения не восстанавливаются». У них «испорченные» — с ещё до рождения.

Выгнать нельзя — вернутся. Продемонстрировано.

Убить нельзя — запрещено.

Оставить как есть — нельзя. Любая хоть чуть хитромудрая падла их использует… или они сами… против Боголюбского, «за справедливость». Раздробление страны и кранты моим планам насчёт «белоизбанутости».

«Дилемма Эскобара»: выбор третьего варианта из двух плохих. У меня — выбор пятого.

«Выйду ночью в поле с конём». И уйду. К едрене фене. Куда-нибудь, где можно будет просто делать хлорку. Или, там, выводить штаммы. А не морочить мозги взаимоотношениями наших славных, через одного — святых, князей святорусских. Как скорпионы в банке…

Едва расцвело, как прискакал княжий сеунчей:

— Государь зовёт Воеводу с сотоварищи на почестный пир. Душ — пять, на душах — радость, одежонка — богатая, морды — благостные.

* * *

«Вторая сторона медали» — после коронации подданные преподнесли государю подарки. Какое-то невообразимое количество — под тысячу штук. Теперь волна катится в обратную сторону: Государь должен одарить соратников.

Наградить отличившихся, отличить верных, отдариться дарителям. Три задачи «в одном флаконе». По моему мнению, корректно не решаемо, а, с учётом размерности, без компьютеров — невообразимо.

Есть ряд ограничений.

«Взаимозачёт» не допускается.

— Ты мне подарил ножик. Теперь я тебе его взад подарю.

Это — оскорбление.

«Перекрёстное опыление» не допускается.

— Вася подарил мне ложку, а Петя — вилку. Теперь я подарю Васе вилку, а Пете ложку.

Такое — обида. С оттенком антигосударственной провокации:

— А нафига нам такой государь? Мы что, сами, без него, не можем друг другу эти подарки сделать?

Понятно, что большинство полученных государем подарков будет со временем снова пущено в оборот. Как правило, не проданы, а именно снова подарены. Но другим людям, в других местах.

Есть предпочтения конкретных людей. Это — маловажно. Одаряется не человек, а представитель конкретного дома. Позже подарок будет передариваться внутри рода или круга дружественных родов.

Есть специфика момента. Вокруг разграбляемый, при этом «закрытый» скорым бездорожьем, город.

Дарить красивую рабыню…? — Бывает. Кыпчаки частенько дарят русским князьям «вельбудов и девок». Но не таком уровне, не с таким сурово православном государем, не при ценах «роба по резане».

Коня? — А удастся его сохранить? Выпустить-то на лужок побегать — месяца через два. А с кормами в городе…

Главное: сравнительная ценность подарков. Если ты даришь одному саблю в золотых ножнах, а другому — в серебряных, то второй понимает: он для государя «второй сорт». Это с однородными предметами. А если одному — седло, серебром выложенное, а другому остроги золотые… «кто из них матери-власти более ценен»?

Основная масса подарков в обе стороны — нынешние трофеи. Проще: свеже-награбленное.

«Грабёж по-русски» в нашем нынешнем исполнении имеет некоторые особенности. Основная масса ценностей накапливается не в общественных зданиях, не в частных домах, а в «домах церковных». В наиболее почитаемых церквах и монастырях. Их и «трясут» ныне в первую голову. Это и в русских летописях отмечено. Армия Боголюбского активно грабила церкви. Ну, если во главе воинства — «церковный вор», то и простым воинам, да и «не-простым», сам бог велел.

Кроме ценностей, понятных моим современникам: злато-серебро, жемчуга с самоцветами да диамантами, в «церковных домах» есть ценности специфические — реликвии. Потребительская ценность таких артефактов в виде деревянной щепочки, клочка ткани, кусочка человеческой кости определяется распространённостью связанного с ним суеверия. Верой данной популяции хомосапиенсов в чудеса, проистекающие из данного предмета.

«Верую потому что абсурдно». История множества реликвий подтверждает как силу веры, так и беспредельность абсурдности. Теперь сравните «потребительскую ценность» какой-нибудь «частицы левой сандалии ап. Павла» и «пут конских бронзовых с замком золочёным».

Подобные списки подарков, полученных и отданных, составляют немалую часть общего объёма исторических документов. Увы, коллеги-попандопулы эту тему… Я, кстати, тоже — «не копенгаген». У меня есть несколько человек — Николай, Аким, Чарджи, молодёжь подрастает — которые в этом понимают. Я их слегка придерживаю — жаба-то давит. А так-то…

Есть много вещей в «Святой Руси», которые я так и не понял. Принимаю на веру и смотрю, что получается.

* * *

В княжеской трапезной, как я уже докладывал, около двухсот посадочных мест. При восьми тысячах войска — от меня пять рыл. В смысле: душ. Мероприятие было мною представлено на утреннем построении отряда как награждение особо отличившихся. Поэтому: Брусило и Терпило. Алу как представитель кыпчаков. Чарджи как герой взятия Софийских ворот. Ну и я, как начальник всего… этого.

Собирались… как барышни на первый бал.

Сперва Чарджи не было — он на Митрополичью дачу обоз водил, вернулся уже хорошо засветло.

Алу прискакал галопом в полном восторге. Ещё бы: он первым во всей своей орде с самим Первым Государем Всея Руси за одним столом сидеть будет.

Пришлось парня притормозить. «Кыпчакские товарищи» одели его в какой-то… в какую-то епанчу. Из церковной золотой парчи. С престола в храме божьем где-то слямзили. Ярко, красиво, богато. Но в собрании православных… вызывающе.

Десятников моих одеть… Николай бежит, шубу бобровую тащит:

— Ты глянь! Брусиле — как влитая! Богато и к лицу. Он в ней…

— Как беременная купчиха на паперти.

— Неправду говоришь! Купчихи таких шуб не носят!

— Ладно. Беременная боярыня. Кончайте хренью заниматься.

И правда — как дети малые. У меня в кармане серьга того сельджука катается, в голове разные расчёты да планы мечутся, а они тут…

Из-за отсутствия нормального искусственного освещения публичные мероприятия, и банкеты тоже, проводятся при освещении естественном. Начинают с утра. Потом, правда, бывает, что затягивается до утра следующего дня. Или — после-следующего.

К началу мы не попали. И правильно сделали: собравшиеся взялись молиться, исполняя «службу третьего часа». Причём присутствующим были представлены «наречённый митрополит Русский» и «местоблюститель». Отчего у многих приглашённых мозговые извилины принялись завиваться локонами.

Потом «почествование» и «служба шестого часа». Потом молебен о павших и сама обедня — проскомидия.

* * *

Тут я снова должен обратиться к коллегам по тяжёлому ремеслу попандопулопипизма.

Представьте себе, что вас вляпнуло. Не так уж далеко: в середину 20 в. Язык — русский, народ — совейский, эпоха — знакомая. Знакома не только по книгам и фильмам, но и по рассказам очевидцев и участников. Бабушки и дедушки сказывали.

Вы, конечно, тот старческий бред — всегда мимо ушей. Вечная история: «Предки и выродки». В смысле: «Отцы и дети».

Но терпеть приходилось, кое-что и задержалось. В памяти.

И вот вас вляпнуло. В тушку пионера. Стоите вы на торжественной линейке в честь дня рождения великого создателя, основателя и путь-начертателя. В общем ряду старательно открываете рот, подражая соседям:

— К борьбе за дело Коммунистической партии — будь готов!

— Всегда готов!

Какая реплика ваша — сообразили. Вместе со всеми вскидываете руку в пионерском салюте… И понимаете, что на вас оглядываются. Просто, знаете ли, глазеют.

А с левого фланга бежит красная пионервожатая, а с другой стороны — в тот же цвет зам по воспитательной… А директор вашей, в высшей мере средней, но уже любимой, школы бледнеет и вытирает лысину здоровенным клетчатым платком.

Добежавшая пионервожатая, уже со слезами злобы на глазах и в голосе, повизгивает:

— Сидоров! Ты что, сдурел? Ты какую руку поднял?!

А сбоку шипит замповос:

— Тебя, Сидоров, кто этому научил? Ты это специально?

И тут вы понимаете, что у вас всё правильно: штанишки чёрные, рубашечка беленькая, галстучек красненький. Но руку вы подняли не ту, да ещё и пальцы «козой» растопырили. По привычке. Клёво было так приветствовать чуваков в мире «старта».

Всё, коллега под псевдонимом «Сидоров» — кончилось ваше попаданство.

Виноват: попаданство осталось. Куда ж от него. А вот прогрессорство, «обустройство и процветание любимой отчизны» несколько… отодвинулось. За временные границы вашей физической жизни.

Конечно, важны подробности: «вкуда» и «вкогда» вас вляпнуло. Времена уже буколистические. К стенке не поставят и дубьём, в порыве «пролетарского гнева», не забьют. Просто папеньку вашего переведут по службе не в «Северную столицу», где через несколько лет вы могли бы вполне естественно поступит в приличный ВУЗ, и, получив необходимых знаний, связей и корочек, оказаться в позиции, позволяющей вам реализовать, конечно, путём огромного труда, сверхзнаний и немалой удачи, ваши гениальные планы. В части: как бы нам бы тут бы всё подобустроить. Бы.

Нет, папашка ваш, вместе с семейством, окажется в Мухосранске. Где начнёт пить и вас поколачивать. Гордая душа ваша — чела из будущего — не снесёт такого падения и поднимет срок. За непредумышленное, я надеюсь. И будете вы, естественным образом, крутить гайки и валять деревья.

Классные занятия, кстати. Сам люблю. Но вы ж в прогрессоры собирались. Копая арыки даже шагающим экскаватором — много не напрогрессируешь. Жить так можно. Можно хорошо жить. Стать добрым, умным, образованным, уважаемым человеком. Не прогрессором.

Нет, потом-то, лет через сорок… выйти на площадь, грудью остановить бронетанковые колонны… возглавить какую-нибудь фракцию… или ассоциацию…

Фактор времени. Вы упустили время. Время страны, время себя в ней.

Потому что однажды в простеньком, но обязательном, ритуале, допустили ошибку. Которая вот здесь, на этой шестой части суши, в эти несколько десятилетий, имеет оттенок политического выступления. На которое общество рефлекторно реагирует.

Провал.

Коллега, где у вас капсула с «самоликвидатором»? В уголке галстука? — Грызите.

Проскомидия — как та торжественная линейка. Тоже ритуал. Но значительно сложнее.

Хлеб для проскомидии должен быть свежим, чистым, пшеничным, хорошо промешенным и приготовленным с закваской. Хорошо бы с изюмом. Эти печенюшки должны быть округлые двухъярусные в ознаменование двух естеств Иисуса Христа, с четырёхчастной печатью IC XC в верхних четвертинках, NI KA — в нижних.

«Два естества» — божья и человеческая природы. А не то, что вы подумали.

Надпись означает: «Иисус Христос побеждает». Чтоб никто не сомневался.

Из этого вырезают Агнца. По довольно сложной технологии. Процесс начали отрабатывать в 8 веке, а закончат модификации веку к 15-му.

Резать самому вам не дадут. Если только вы не вляпнулись в богопомазанника. Но внешние отличия от сиюместной и сиювременной модификации вы замечать обязаны. Ибо всякое такое отличие есть политическая демонстрация.

Вырезка исполняется исключительно иереем, за закрытыми дверями и тайно. Задать вопрос:

— А чего это он там делает? — утратить уважение окружающих.

Сказано же: «тайно». А не: «неизвестно». Т. е. все знают, но помалкивают.

Иерей творит входные молитвы, входит в алтарь, облачается, омывает руки и на жертвеннике при закрытых Царских вратах начинает совершать.

Блин! Проскомидию! А не то, что вы подумали.

При каждом священнодействии он произносит строго установленные тайные молитвы. Все эти молитвы знают. Детишки-простолюдишки — через пятое на десятое. Люди благородные и образованные — на зубок. А вы?

Поп берёт просфору, копие и, рассказывая о том, что «Яко овча на заколение ведеся», вырезает из хлебушка Агнца сложной конфигурации.

Слесарь по хлебу? — Нет, я же сказал — иерей.

Вырезанный кусок продолжают кромсать и дальше.

Агнец крестообразно надрезается с нижней стороны со словами:

«Жрется Агнец Божий, вземляй грех мира, за мирский живот и спасение».

Затем священник прободает копием правую сторону Агнца, произнося: «един от воин копием ребра Ему прободе и абие изыде кровь и вода; и видевый свидетельствова и истинно есть свидетельство его».

Как звали того воина, который «копием»? — Ну, коллеги, это надо знать. Как и то, что ему потом за это было. С кровью понятно — Святой Грааль. А вода куда? — Думайте-думайте…

Вообще-то, меня в детстве за такое неуважение к хлебу били. Крошить, вырезать что-нибудь из каравая — грех. Но церковникам можно.

После чего в сосуд наливают вино и воду.

Просфор — несколько. Другие тоже крошат. Например, из третьей вырезают 9 частиц в память о девяти чинах ангельских, а также в память: «Всевеликих Чиноначальников Михаила и Гавриила и всех Небесных Сил», пророков (поимённо), апостолов, святителей, мучеников и мучениц, преподобных отцев и матерей, бессребреников, праведных богоотец Иоакима и Анны, святых храма, дневных и равноапостольных, составителя литургии: Иоанна Златоуста или Василия Великого.

Список утверждён в Константинополе и регулярно модифицируется. Пропустить кого-нибудь — как на первомайской демонстрации выкинуть в урну портрет какого-нибудь члена. В смысле: члена Политбюро.

Остальные просфоры тоже нарезают: в память ныне живущих патриархов, правящаго и других архиереев, священства, диаконства и монашества, за страну, где совершается литургия, православных людей, властей и воинство. Могут выниматься и другие (маленькие) частицы с поминовением имён живых. При большом количестве имён вместо вынимания выструживают копием по одной из сторон просфоры: занимают меньше места.

Из пятой просфоры вынимаются частицы в память усопших.

Затем вынимаются частицы из малых просфор (число не ограничивается), поданных заранее верующими. Вы-то подали? Как «нет»?! Вам и помолиться не за кого?! — В это время читаются поминания о здравии и спасении живых и об упокоении усопших.

Каждый этап ритуала должен сопровождаться искренним(!) движением вашей(!) души. Подделка, имитация или, не дай бог, равнодушие — ловится мгновенно. И вполне оценивается обществом. Это — провал.

Где ваш «самоликвидатор», коллега?

* * *

Такое действо и провёл Кирилл в Десятинной. Соструженные частицы в конце богослужения были ссыпаны в чашу с телом и кровью Христовой со словами «Отмый, Господи, грехи здесь поминавшихся Честною Твоею Кровию и молитвами святых твоих», произнесёнными возвышенным голосом и с глубоким чувством.

Паства бурно крестилась и дружно выкрикивала в нужных местах «Свят! Свят!», в других — «Аллилуйя!». И в конце — «Аминь!». С энтузиазмом: процедура — долгая, в православных храмах — стоят, народ — успел протрезветь третий раз за день, что, безусловно, мучительно.

Попадёте на подобное мероприятие, коллеги, не перепутайте: «Всегда готов!» — из другой оперы, а «Пи…дец!» — из другой стилистики.

Оба лидера войска — Андрей Боголюбский и Ромочка Благочестник — славятся своей православнутостью, стремились превзойти друг другу в точности и истовости исполнения обрядов.

В церкви Боголюбскому рядом с Благочестником становиться нельзя — не смотрится.

Андрей невысокого роста, скособоченный, голову держит… наклонённо-выставленно. Да и на лицо… не внушает. А вот Ромочка — настоящий государь, канонический: «Возрастомъ въсокъ, плечима великъ, лицемь красенъ».

Красавелло.

Но — смиренен: «любовь им?aше ко всимъ и к братьи сво╓и. ист?ньноую нелицемерноую».

На лицо благостен, голосом добр. Вовсе не шипение с порявкиванием, как у Андрея.

Я бы сказал, что Ромочка фотогеничен. Но фотографии здесь нет, поэтому… молебногеничен?

Это — со слов, в пересказе. Мне в церковь — как в женскую баню. Хуже: ещё и не хочется. Епитимья у меня. И слава богу.

Поэтому мы успели кучу разных полезных дел понаделать, собрать делегацию и, с наступлением сумерек, когда приглашённые уже в третий раз собирались в княжью трапезную, влиться в общий поток.

Если за столом две сотни «героев», то во дворе сотен пять обслуги. Не считая отрядов, которые просто в детинце на постой поставлены. Вокруг Десятинной мощённая площадка, включающая все четыре дворца. На мостовую конями нельзя. Коновязей нет. Те что есть — чуть ли не за стеной детинца. С утра было тепло, снег и землю внутри града Владимирова перемесили в кашу. С навозом. Слезай с коня черте где, топай по чавкающей грязи, ковыряя кашу острогами.

Это счастье, что у меня упряжь лёгкая, седло «черкесское», кроме конных копейщиков — никто шпор не носят.

Парни мои намывались-начищались. Парадки нет, а брать трофейное… Коли все в таком будут, то нам краденое зачем?

«Настоящего воина видать по порядку в оружии и чистоте в одежде, а не по рубахе шёлковой да поясу золочённому».

Были чистенькие, стали… чуть чище, чем все.

Шутки шучу, сказки сказываю, пытаюсь поддержать у моих спутников оптимистическое настроение, сделать им праздник. Я-то представлял им приглашение сюда как честь, а если они себя будут чувствовать неумытыми замарашками, то какая ж это награда?

Что порадовало: у распорядителей хоть какой-то намёк на организацию.

— Всеволжские? Сща гляну. Ага. Вас пятеро. Остальные — пусть гуляют.

Нехорошо. Сухан с Пантелейкой гуляют в сторону конвоя с конями. Мне без них… Забарился, Ванюша, привык, что вокруг тебя прислуга скачет. А ныне сам вокруг своих награждаемых поскачи.

Тот же зал, п-образный стол. Перекладинка поднята. Успели помост сбить, на него стол и лавки поставили. И трон затащили. Андрей — «по полному профилю»: в мономаховке, бармах. Крест и меч под руками на столе лежат, посох над троном торчит.

Технология почествования такая: бирюч сбоку вопит имя с титулом. Очередной вятший выбирается из-за стола, а выбраться, скажу я вам, сидя на лавке в общем ряду, не просто. Бежит на пустое место посреди «покоя». Становится в паре шагов от помоста. Я так понимаю, что Боголюбский видит поверх стола только глаза на задранном к нему лице.

Всё это время «со-едалище», в смысле: присутствующие на пиру, шумно высказываются по поводу «опубликованного» персонажа. Стучат ногами в пол, руками и кубками по столу и сообщают:

— Вася — хороший!

Более всего, конечно, усердствует команда поименованного. Некоторые, из числа непричастных и особо пьяненьких, пытаются шутить и язвить. Более разумные соседи притормаживают:

— Нашим же тоже туда бежать. Нафига нарываться?

Пока «чествуемый» бежит, перед Андреем на стол кладут подарок. Награждаемый добежал — важный боярин сбоку орёт мотивационную часть: за что награждается и чем. Андрей выдаёт в запрокинутое лицо пару фраз, типа:

— Вася, друг, уважаю. Прими, не побрезгуй.

Дотрагивается до подарка, типа приподнял.

Пара слуг снимают хрень со стола и передают паре слуг внизу. Те, с поклоном, вручают одариваемому. Тот кланяется, благодарит.

Так — двести раз. Какие-то приёмы оптимизации, типа:

— Награждается Вася. Пете приготовится, — не предусмотрены.

Хуже. Государь почитает долгом своим явить особое внимание, дружественность. Типа:

— А как твоя пегая кобылка? Всё хромает?

После чего следует полный отчёт о здоровье данного транспортного средства, о самочувствии всех его родственников, о семействе и поголовье осчастляемого.

Другой боярин возле Государя вздымает кубок и вопит в зал:

— Ну, выпьем за Васю!

Государь приподнимает свой кубок, типа хлебанул здравницу, Васе тоже подносят посудину, он суетится, не соображая куда девать подарок: и подарок, и кубок надо держать двумя руками. Слуги забирают подарок, дожидаются, когда Вася запрокинет посудинку да ещё и покачает вверх дном, показывая, что государева милость воспринята в полном объёме, забирают посуду, возвращают подарок и отправляют. В сторону места постоянной посадки. В кубок наливают следующую порцию.

Чисто к слову: две сотни мужиков из одного стакана. Причём, из-за сырой погоды, походных условий, боевых ран и беспорядочной сексуальной жизни, разного рода прыщики, язвочки, потёртости и ранки… имеют место быть.

Периодически поток награждаемых останавливается: кто-то из сотрапезников дошёл до такого состояния, что больше терпеть не может. В смысле: хочет восславить государя. А не так, как вы подумали.

Восславляют. Чем дальше — тем вычурнее, истовее, задушевнее. Некоторые от полноты чувств и резких движений, валятся за лавки или под столы. Прислуга их вынимает и выводит остыть, в смысле: проблеваться от верноподданнического угара на мартовском снежку.

Начали часов в девять утра, нынче семь вечера. Понятно, что вовсе не всё время за столом провели с кубками налитыми. Но кто хотел — тот успел. Теперь и кто не хотел — успевает. Делать-то нечего. Сиди и кивай с умным видом:

— Да-а, Вася храбрый воин. Заслужено, заслужено. Да-а, Петя мудрый воевода. Достоин, достоин.

«Проклятие размерности» — слишком большое войско. По хорошему, сюда, на награждение, надо пригласить всех хоругвенных предводителей. «В нынешних ценах» — тысяча человек. Нереально.

Или разбить «личный состав» на части и повторить процедура раз десять. Нереально: на десять дней вывести из строя верхушку войска и государства.

Или «делегировать полномочия» — в каждую группу назначить своего представителя. Не пройдёт: «вассал моего вассала — не мой вассал». Человек служит тому, кому он лично принёс присягу и кто, лично, эту присягу принял. «Брак по доверенности» — бывает. «Служба по доверенности» — нет.

Общество, начав утречком, периодически прерывая процесс богослужениями, прогулками до Десятинной и обратно, как-то сдерживалось, не переходило в состояние тотального нажирания или засыпания. Однако, не-тотальное — присутствовало, было хорошо выражено и широко представлено.

С одного взгляда при входе в залу стала понятна… решительность Боголюбского, его готовность идти на конфликт.

* * *

Рассадка. Я уже объяснял, что порядок рассадки за столом средневекового феодала характеризует взаимоотношения куда значимее, чем расстановка членов Политбюро на трибуне Мавзолея при первомайском параде.

Коллеги-попандопулы наслышаны об этой проблеме, некоторые даже пытаются как-то решать её в своих конкретных обстоятельствах. Но здесь — 30–40 групп с их внутренней, устоявшейся, наследственной часто, иерархией. Всех персонажей нужно однозначно (по расстоянию от государя) проранжировать. При этом сами группы желательно не перемешивать: им в своём привычном окружении удобнее. «Удобнее» — меньше ссор между соседями за столом. Но если храбрый полоцкий десятник окажется сидящим «выше» путивльского тысяцкого… такую обиду никакими подарками не замажешь.

На Руси эта проблема, возникшая при объединении земель под Московской шапкой, решалась Иваном III местничеством, Петром I — табелью о рангах. Боголюбский про такое не знает, задача возникла спонтанно, лепит «как бог на душу положит».

В смысле: от души, не сдерживаясь.

Глава 585

Справа от Боголюбского — Искандер, затем юрьевичи по старшинству, племянники, Мачечич с Добреньким, Живчик с Матасом, пленный Ярослав-«братец». Дальше край ряда занимают смоленские княжичи.

Наглядное выражение понимания Боголюбским веса русских князей. Многофакторный оптимум по критериям кровного родства, преданности, влиятельности, перспективности.

Есть подробности. Цэреушные аналитики много бы написали в духе «намавзолейных расстановок». Мне и всем остальным чётко видно, что Андрей третирует смоленских князей и демонстрирует «милость к падшим», к князьям пленным: Михалко и «братцу».

Оба в ходе сегодняшних туда-сюда хождений на «службы третьего и шестого часов» торжественно принесли присягу на верность Государю.

С другой стороны от Боголюбского духовенство. Кирилл, Антоний, прочие епископы. Дальше с десяток игуменов и пресвитеров. Почти все местные, Киевские и Вышгородские.

Картинка — «государь слил». Нет двух наиболее ярких лидеров противника: князя Жиздора и митрополита Константина. По причине упокоения. А вот их окружение, что князья, что иерархи — весьма уважаемы и за столом Государя чествуемы.

Есть мелочи: нет Поликарпа Печерского, нет киевских и волынских бояр. Но это надо смотреть и видеть. А так… примирение и единение в натуральную величину.

Я и сам в какой-то момент засомневался. Андрей, вообще-то, миролюб и добротвор. Где-то в глубине души. Но чтобы его до этого состояния довести… Новгород уже сдался?

Нас посадили на краю, среди прочих наёмников. Народ оглянулся оценивающе. А чего смотреть? Алу в снежно-бело-грязном, Чарджи в угольно-чёрно-заляпанном, остальные в простеньком сереньком без блестяшек. Нищебродь кое-какая. Потом пошёл шепоток:

— Зверь… Зверь Лютый… зверятичи… всеволжские… дикие с дебрей…

Одностолешники (или правильнее — со-жральники?) снова задёргались. С одной стороны, мы, вроде бы, у Боголюбского «в любви». С другой — сунули на нижний конец стола.

Мне-то плевать, я сюда ребят привёл, чтобы они полюбовались на всю эту… толпу героев и прочих витязей.

Был сходный случай, ещё в Рябиновке, когда после моих раколовных приключений Аким Янович вздумал надо мной таким, столо-позиционным, способом «восторжествовать». Дело тогда плохо кончилось: я, в порыве ответных эмоций, громко разъяснил присутствующим разницу между путевыми и межевыми вёрстами. И понеслось…

Не буду. Ничего никому разъяснять не буду, сижу тихо-мирно, никого не трогаю, дадут примус — починю.

Ага, сщас…

— Господин Воевода Всеволжский Иван. Государь вся Руси, Великий Князь Андрей Юрьевич желает почествовать тебя. Поди сюды, к Государю.

Ну, подошёл. Здрасьте, веве.

Чёт мне Боголюбский не нравится. Чёт у него вид дурашливый.

Сразу школьная программа полезла:

«Минуй нас пуще всех печалей

И барский гнев, и барская любовь».

Тут боярин как завопит как оглашённый. Хотя, почему — «как»? Он как раз и оглашает. Не знаю, кто текст составлял, но Андрей руку приложил, чувствуется его стиль. С постоянными отсылками к Богородице: и в город я проник под покровом Пресвятой Богоматери, и Лядские ворота взял попущением Царицы Небесный, и бойня перед Софией пред ликом Оранты, и группа у Софийских… Такое ощущение, что я у Девы Марии в фаворитах. В изначальном, французском, смысле этого слова.

Наконец, Андрей, ехидно поглядывая на меня поверх стола, делится с собранием тяжкою заботою:

— Денег тебе дарить бестолку: ты и сам богат, мало кто на Святой Руси с тобой калитой сравняется. Одежонку нашу русскую, баскую, золотом-шёлком шитую, соболями изукрашенную, ты не носишь. Перстней, колец, крест, каменьями драгоценными изукрашенный — не наденешь. Оружье какое… Сам говоришь: обычай наш препятствует.

Вздыхает тяжко, «что ж тебе подарить, такому привередливому?», и радостно сообщает:

— Посему дарую тебе деисуса, любимого прадедом моим Всеволодом, прозываемого Великим, в Иерусалиме-городе освящённого, из самого Царьграда привезённого.

И похлопывает по куску доски-пятидесятки перед собой на столе. Метра в полтора длиной, сантиметров 60 шириной. На ребро поставил, показал. Чтобы я порадовался и ощутил. Эту… факеншит, несказанное умиление и глубокую благодарность.

Тесина. Нарисованы три головы. «Оплечный деисус». В центре — Христос. С несколько утомлённым взором. Типа: как вы все мне надоели. Справа хипарь — сильно волосатый и бородатый Предтеча, с вопросом во взгляде: шо за хрень опять? Слева — Богоматерь. Недоверчиво-унылая: ну и какую ещё гадость вы уделали?

Странно: Грабарь утверждал, что икона конца 12 века, Владимирская Русь. А Андрей говорит, что век одиннадцатый и Византия. Может, это прототип той, что в Третьяковке?

Искусствоведеньем заниматься некогда: двое слуг перекидывают эту тесину крашеную со стола вниз, нижние подхватывают и мне с поклоном вручают. А в ней за два пуда веса и взять её… Поперёк — неуважительно. Подмышку, на плечо, вертикально… аналогично. Такие габаритные пиломатериалы нужно таскать парой. Или, хотя бы, без выпендрёжа.

Стою я как дурак с этой еловиной… виноват — с липовиной: из липы доска. Народ вокруг уже моё затруднение уловил. Вот же… нехорошие редиски — никто помочь не удосуживается, подхихикивают. А мои сидят далеко. Да и молодёжь: пока Чарджи не скомандует — сами не осмелятся.

Ну и ладно. Предки предканутые, а видали ли вы кино индийское?

«Спустилась ты с крутых вершин,

И на плече несла кувшин…»

На плече нельзя — святыня, однако. Но ведь и голова на что-нибудь пригодна.

Закинул доску… Виноват: «Деисус оплечный» — на макушку и, старательно выдерживая равновесие с направлением, топаю к своему посадочному месту.

Тут чудак со стаканом сунулся. Типа: «а государевой милости отхлебнуть?». Я к нему повернулся — он и улетел. И кубок уронил. Слабоват. Наши совейские инженера никогда не роняли налитую, взятую в руки рюмку. «Сам упади, а стакан сохрани» — закон жизни в коллективе. Тебе ж больше не нальют!

Народ в зале несколько обалдел: на Руси головы носят. На плечах. А вот на голове… ничего тяжелее шапки. Почему — не знаю.

Почему на Востоке или в Африке женщина несёт кувшин на голове и крутит задницей, а наша баба два ведра на коромысле и не шелохнется? Почему узбек тащит корзину земли на плече, а русские мужики тот же груз вдвоём на носилках? Ну не от хилости же! Национальные разгрузочно-погрузочные особенности, итить их транспортировать. Наукой толком не изучены.

Подхожу к своему месту. А навыка-то нет! Я ж не каждый день доски на тыковке таскаю. Поле зрения ограничено. Разворачиваюсь на возглас Чарджи. И врубаю этим… деисусом в чью-то морду.

Вот, честное слово, не нарочно! Позвали. Повернулся резко, видно плохо… уголком этого… религиозно-художественного творения разбил в кровь хлебало зубастое… чисто случайно оказавшегося в радиусе деисусного вылета.

Хлебало — Бастия.

Факеншит. Внезапный, но ожидаемый.

Я про проблемы рассадки — уже…? — Во-от. На нижние концы ножек этого «п», сбросили всякую малотитулованную шваль. Разных… примкнувших. В их числе мы. И берендеи. Ещё торки, ковуи, печенеги, кыпчаки из трёх источников, не считая моего Алу, ляхи и чахи…

Не считайте местного мажордома идиотом: всё-таки, мы и берендеи были посажены на разные ножки «п». Но Бастий воспользовался моментом и подошёл к торкам, которые сидели напротив, рядом с Чарджи. Нотаций им почитать надумал. И тут я вернулся.

Дальше вариации от Чарли Чаплина:

— Ой, извините. (Я — Бастию. Тот держится за разбитое лицо, на котором уже течёт кровь из губ). Ты чего звал? (Я — Чарджи. Поворачиваюсь к иналу и бью Бастия по уху задним свесом иконы). Ах! Я такой неловкий! (Снова поворачиваюсь, пытаясь одновременно снять доску с макушки. Спотыкаюсь на дощатом полу и врубаю торцом иконы в закрытое рукой лицо ошарашенного берендея. Тот отшатывается, его сапоги со шпорами цепляют пол, он летит навзничь. Вся парадная упряжь на нём звякает, брякает и раскатывается по залу).

Наконец, подскакивает моя молодёжь, принимает икону, оттаскивает и прислоняет к стенке возле наших мест за столом. С другой стороны пара джигитов кидается к Бастию, пытаются его поднять, тот расшвыривает их, рычит, разбрызгивая кровавые сопли, возится на полу как здоровенный чёрный навозный жук.

— Чарджи, чего он хотел?

— Насмехался. Над торками, с которыми я разговаривал. Говорил, что когда вернётся на Рось, накажет их плетями. За то, что сидят за одним столом со мною, с изгоем, лишённым воды и огня.

«Лишить воды и огня» — обычная формула изгнания у многих народов. Древние римляны так своих приговаривали. Почему у торков похоже? — Нет, они не с Тибра стибрились, но мозги тоже имеют.

— Да ему-то какое дело?

— Берендеи считают себя старшим народом на Роси. Хранителями древних законов. Судьями над остальными племенами.

Тут Бастий, наконец, выковырялся с пола и выхватил саблю.

Надо заметить, мы не в церкви — в храме мечи оставляют за порогом. В тереме… как хозяин скажет. Здесь не сказали, все присутствующие — с длинномерным на поясах. Типа: собрание витязей с богатырями, все при полном параде.

Он свою железяку выдернул — и вокруг волной ш-ш-ш. Бастий уже понял, уже просто стоит не шевелясь с поднятой саблей, а вокруг всё новые и новые клинки поднимаются. Две сотни, не считая прислуги и охраны. Столько в такой толпе просто вытащить и никому ничего не отрезать — уже чудо.

Откуда-то из-под стола вдруг вопль. Перепивший и заснувший там вояка выдирается, запутавшись в скатерти, роняя посуду, и, не имея сил разлепить глазки, вопит:

— Поганые? Вороги? К оружию! Рубай гадов!

Народ, в немалой части своей, уже притомился, с утра-то празднуючи. Соображает тяжело. Но выучку не утратил. Командуют «Рубай!»? — Сща порубаем. Только сообразим кого. Какая мне тут больше всего морда не нравится?

Тут, как раз, и набежали поганые. В смысле: кипчаки Асадука. Причём — лучники. Какой эффект будет от применения степного составного реверсивного лука в закрытом помещении по бездоспешной, сидящей, пьяной толпе…? — Ёжики, игольчатые насквозь, закусывающие, рядами.

Андрей что-то сыну сказал, тот поднялся во весь свой рост и, с видимым напряжением и явным удовольствием, принялся командовать. Типа: всем сесть, выдохнуть ить вас колбасить троекратно через колено, мечи в ножны, отбой воздушной тревоги, покурить и оправится, места согласно купленным билетам, переходим к водным процедурам…

Пока это происходит, до Бастия, видимо, дошло, что он снова нарывается на прежние грабли: с саблей против закона. Убирает саблю и требует суда. Надо мной.

— Государь! Сей злодей напал на меня злоумышленно и бил святой иконой по лицу. Выбил зуб и разбил в кровь нос. За то прошу взыскать виры, как в Законе Русском указано.

Я — в восторге! Никогда не считал степняков тупыми. Очень даже могут учиться. Даже ихнее ханьё.

Хорошо формулирует. Советничек возле него трётся. Причём — не из берендеев. Полагаю, что вышгородский. Или смоленский. Что, впрочем, одно и тоже — из людей Попрыгунчика.

Зал затихает. Боголюбский неотрывно смотрит на нас. Я, конечно, виноват. Но не в предумышленном. И вообще, видит же — человек с грузом идёт. Да любой нормальный мужик…!

Разве хан — мужик? Тем более нормальный.

Признать вину — признать превосходство Бастия. Дело не в деньгах: установленные «Русской правдой» виры на уровне 12 гривен, пусть бы и дважды, не суммы в моих нынешних оборотах. Тем более, что виры идут в княжескую казну. Но признать неправоту — уступить противнику.

Есть что-то, в чём он неправ? — Разбираем. Все три высказанные им фразы… Есть! Фокусируем и форсируем.

— Государь, этот человек лжёт. Он говорит, будто я причинил ему увечье по злому умыслу. Между тем, он пострадал не по моей воле, а исключительно по воле божьей. Господь избрал твой подарок, древнюю и славную икону прадеда твоего, для наказания этого человека. За грехи его, за бесстыдное избиение соратников, моих воинов, героев, открывших Софийские ворота перед дружинами твоими и поднявших над ними стяг мой.

Тема уже была объявлена. И будет повторяема мною постоянно.

Я — зануда. А ты, Бастий, покойник. Пока ходячий. «Пока» — недолго.

— Ты лжёшь! Не было твоего стяга! Не приказывал я убивать твоих сопляков! Розыск был — лжа это!

Советник что-то подсказывает берендею. Тот смотрит на него непонимающе. Потом снова обращается к Боголюбскому, уже спокойно, уверенно произносит:

— Государь. Этот человек лжец. Я готов доказать это. На божьем поле.

«А-ах» проносится по залу. Я несколько ошарашенно оглядываюсь на моих.

Это ж моя реплика, это ж мой ход! Итить меня богосудно. Или правильнее — богосудебно? Богопольно?

Та-ак. Похоже меня сыграли. Спровоцировали. Довольное переглядывание между младшими смоленскими княжичами… к делу не подошьёшь, в суд не предъявишь.

Мда… на «Святой Руси» не только ханьё может учиться, но и княжьё. И хоть бы чему хорошему! Хлорку, там, делать, или кирпичи выпекать — так нет их! А гадости всякие: как бы кого прирезать, но в рамках законности — всегда пожалуйста. Да уж, княжье ремесло они хорошо знают.

Чистой воды подстава. Подставляют мою голову под саблю очень не мелкого богатыря.

Снова оцениваю Бастия. Здоров. На голову выше, в плечах шире. Безусловно опытнее меня в клинковом поединке. Я ныне и сам не задохлик, но в рубке… у противника явное преимущество.

Есть одна мелочь мелкая. Я ведь знал куда шёл. И кто здесь будет. Что наезды случатся — и к бабке не ходи. Что-то такое прогнозировалось. Не это, так другое. Уж очень многим я по «больным мозолям» потоптался. Просто зарезать — конвой мешает. Силой ломануть — мешает Боголюбский. Остаётся хитрость. Но убивать меня будут обязательно. Попытаются.

Я себя, между нами девочками говоря, сильно умным не считаю. Мгновенно просечь ситуацию на девять слоёв, со всеми последствиями, поворотами и условиями… не, соображаю медленно. Но — соображаю. Упорно. И додумываюсь. Со временем.

Не надо мне давать время на обдумывание — хуже будет. Впрочем, я это уже…

Бастия ко мне «подвели». Очень мотивировано: после нашей ссоры вокруг убийства моих людей — примирение невозможно. Этот… козёл двухметроворостый сам рвётся в драку.

«Жаркою злобой пылаю.

Ненависть бьётся в груди

Кто ты — тебя знать не знаю

Но сеча у нас впереди».

Глупо. Противника надо знать. А такого как я — особенно.

— Государь, дозволь выйти мне на поле, и пусть Господь и Богородица рассудят. Здесь, сейчас, любым оружием.

Андрей мрачно рассматривает меня. Чего удивляешься? Это обязалово — уступить я не могу. А вот ты можешь запретить. Тогда я сохраню лицо: воля государя — форсмажор.

Интересно: что он сейчас думает?

Надеюсь, что он не хотел бы, чтобы мне голову срубили. Надеюсь. С другой стороны, если меня тут…, то Всеволжск он приберёт. Попытается. С третьей — он уже наслышан о всяких моих… странностях. В четвёртых, Бастий же не сам на божье поле лезет. Сам бы он не рискнул, но друзья его смоленские… Интересно будет на них посмотреть. При любом исходе. И, наконец, в пятых, Богородица как-то спасла у Андрея на глазах восемь мужиков во Владимире, когда на них дубовые ворота завалились. Ежели Ванька про особую милость к себе Царицы Небесной врёт, то и поделом ему. А ежели нет, то насладимся зрелищем явления божьего чуда.

Андрей тяжело поворачивается всем корпусом вправо. Разглядывает «гречников» и смоленских. Будто пытается проникнуть в их мысли, вызнать их тайные ковы. Он прекрасно понимает кто тут «кукловод». А они понимают, что он понимает. Но слов не сказано, имён не названо. Ваши понималки — ваши проблемы. «Улыбаемся и машем». Впрочем, что Благочестник, что Попрыгунчик не машут, а держат на лицах скорбное выражение: «божье поля — это так… некошерно». Один Храбрый нагло лыбится: сейчас Ваньку или в дерьмо, или в могилу. Или — туда и туда последовательно.

Андрей снова окидывает нас с Бастием взглядом. И резко встаёт, опершись на посох.

— Да. Перед Красным крыльцом. Пошли.

Блин! Рисковый мужик. Любит риски рисковать. И моей головой тоже.

Бормоча, топоча и гомоня, допивая недопитое и доедая неуспетое, «цвет земли Русской» в количестве двух сотен вятших и витязнутых голов, вываливается, уже в четвёртый раз за нынешний банкет, на свежий воздух.

На дворе глубокие синие сумерки. Которые разрываются в клочья всевозможными лампадами, свечами и факелами.

Народ расползается по галерее-гульбищу, вытягивается в неровную линию по земле вдоль фасада. Внизу крыльца устанавливают «дубовое чудовище» — царский трон. Крыльцо, как на Руси принято, крытое: обзор ограничен, с верхней площадки поля не видно. В кресле устраивается «сам». Меч — на поясе, посох — в руке. А крест Ольгин где? На столе остался? — Как бы не спёрли.

«Как бы не спёрли» — постоянно действующий фактор. Вот бежит рысцой мой конвой, Сивку моего ведут. Но один боец остался с конями, ещё один сторожит пресловутый «Оплечный деисус».

Я вспоминаю своё предыдущее «божье поле». И не я один:

— Эй, Воевода, а раздеваться, как в Мологе, будешь?

Молодой мужчина кричит мне, перевесившись через перила гульбища. Вроде, из участников того похода. Пять лет прошло, многие изменились, не сразу узнаешь.

Улыбаясь отвечаю:

— Не. Холодно. Неохота на снегу дрожать. Так только — железяки сниму. Чтобы Богородицу недоверием не обидеть.

Народ не сразу врубается в связку: лишнее железо — обида Богоматери. Парень из Мологи громко просвещает в духе:

— Да он там… одном платочке, в одних порточках… тощий мелкий плешивый… но — Царица Небесная щастит… покров-то, сами понимаете… а с чего он в платочке? не понял, что ли?

Это — не вся и не всё правда. Но рассказывать так рассказчику приятнее.

А я грущу: мне б сюда моих тогдашних однохоругвенников. Чтобы они тотализатор быстренько сварганили. Не за ради прибыли, а для изучения общественного мнения. Интересно бы знать: кто против меня ставить будет.

Подскочивший Пантелеймон принимает в руки лишнее: шлем, портупею с палашом и кошелём на поясе, с огрызками на заплечных ремнях. Снимаю косынку с головы, встряхиваю, демонстративно кручу, как перед цирковым фокусом. Снова одеваю бандану. Затягиваю узел. Расстёгиваю обшлага кафтана, развожу плечи, потягиваюсь, приседаю, шевелю растопыренными пальцами. Похлопываю Сивку по шею, машу ребятам: коня уведите, сами отойдите.

— Я готов.

Боголюбский смотрит зло, недоверчиво.

Уверен, что описание «божьего поля» в Мологе он ещё в Бряхимовском походе не раз выслушал. Во всех, включая придуманные, подробностях. И про другие мои художества в близких жанрах информирован. Но не видел. Тут бой, а Ванька оружие снимает, слуге отдаёт. Непонятно. Бесит.

Переводит взгляд на подъехавшего Бастия.

Вот где полный порядок: высокий породистый конь, могучий витязь, дорогой доспех, добрый клинок. Шлем, кольчуга, оплечье, поручи, щит, копьё. Сразу видно: вышел славный богатырь да на честной бой.

Я-то и так против Бастия мелковат. А уж в его конно-копейном варианте…

Андрей злится. Он опытнейший воин, он знает, как должен выглядеть поединщик, как мелочи, типа длины клинка и формы стремян, могут оказать решающее значение на исход схватки. А я от всего этого отказываюсь.

Не можно пешему один на один биться против конного! Это ж все знают! Но… Неужто и вправду — Ваньку Богородица боронит?

Да мы все! Люди православные! Только милостью её и живы! Но вот так прямо…

Непонятно. Это приводит в бешенство. «Бешеный Китай» становится всё более «бешеным» и всё более «китайским» — зло прищуривается.

— Ну, коли так, расходитесь. Как махну — бой.

Мы расходимся, каждый шагов на сорок в сторону. Позвякивают копыта Бастиева коня. Камень площадки оттаял за день, теперь, к вечеру, схватился наледью.

Вопросительный оклик бирюча:

— Готов?

Я киваю. Боголюбский машет своим посохом. Бастий толчком поднимает коня в галоп, одновременно опуская копьё, сдвигая вправо круглый кованный щит.

Он тоже озадачен моей безоружностью, непривычностью приготовлений к бою. Поэтому торопится быстрее избавится от неопределённости, непонятности.

Несущаяся машина смерти. Высокий вороной конь, высокий человек в чёрном. Закрытый чёрный шлем со зверской личиной, круглый чёрный металлический щит с чеканными птицами, опускающееся мне навстречу чёрное копьё с поблескивающим наконечником.

Дистанция три десятка метров. Польская гусария в 17 веке начинала атаку пиками с полусотни. Правда, гусары половину дистанции проходили рысью. Здесь меньше и сразу в галоп: берендей торопится.

Бах-бах-бах молотят по камню подкованные копыта. Шых-шых-шых взлетают на каждом скоке полы чёрного халата.

Поднимаю левую руку, чуть сдвигаю обшлаг… Пора.

Пук. Девятимиллиметровый шарик из пукалки, спрятанной в рукаве, улетает в грудь придурку.

А вы что думали? — Я же знал куда шёл.

Ну вот и всё.

Факеншит! Итить меня многозарядно!

Отнюдь.

Пуля бьёт Бастия в грудь. Прикрытую щитом. Рикошет. Щит чуть наклонён, снаряд с визгом уходит куда-то в сторону и вверх. Удар сильный — его отбрасывает в седле, копьё вздёргивается вертикально, конь сбивается с шага. Но, блин, он остался на коне!

Я, в первый момент, решил, что Бастий уже покойник. Просто пока не падает. Пропустил коня с откинувшимся на круп всадником мимо себя. Конь отбежал шагов на двадцать и встал. А Бастий… поднялся в седле, потряс головой, развернул коня… и снова пришпорил его, вновь опуская копьё.

Горец степной. Хайлендер с берендейщины. Мать его…

* * *

Как-то у попандопул, да и у авантюрников, подобное — крайняя редкость. В смысле: выстрелил и не попал. Или — попал, а тот не понял. Или — пронзил, а тому хоть бы хны. Или — рубанул, а рубленный оборачивается и спрашивает:

— Ты чего?

А ведь это типовые ситуации. Куда более частые, чем «раз — и наповал».

* * *

В первый раз он оставлял меня довольно далеко вправо от линии атаки, отведя руку с копьём в сторону, так, чтобы подцепить меня. Теперь он гнал коня грудью на меня, чтобы стоптать.

Я люблю коней, у него очень хороший конь. Красивый, породистый. Дорогой. Но своя голова дороже. И я вогнал чугунный шарик прямо в распахнутую конскую пасть, в белые крупные зубы верхней челюсти под вздёрнутой на вздохе губой.

Конь закричал и улетел.

Когда коням больно — они кричат. Страшно.

От удара у коня дёрнулась голова и сам он, выворачивая вбок шею, отпрыгнул в сторону, наклоняясь и изгибаясь корпусом, скрежеща подковами по обледенелому камню.

Бастий ещё мгновение стремился ко мне копьём, наклоняясь вперёд и вбок.

Достать.

Дотянуться.

Ненависть, жажда уничтожения меня, заставила лечь на гриву коня, вытянуться в струнку, ещё чуть-чуть…

Потом он попытался выдернуть ноги из стремян, но не успел. Конь и всадник рухнули на мостовую. Конь перекатился через седока вверх ногами на другой бок и принялся дёргаться. Чёрное пятно всадника с торчащими в разные стороны конечностями и оружием, замерло на белом, подёрнутом ледком, камне.

Я подошёл ближе. У коня горлом толчками выплёскивала кровь, он пытался шевелить конечностями, по крупу временами пробегали волны судорог.

Всадник тоже вдруг начал шевелиться, подтягивать руку к голове.

Я аж испугался. Ух и живучи же аборигены. Итить их регенерационно.

Ухватил за оказавшееся сверху копьё, дёрнул. Не отдаёт. Ну и не надо. Хват ещё крепкий, а силы в руках нет. Вздёрнул повыше копьё вместе с держащей его рукой и, примерившись, вогнал со всей силы в ротовое отверстие личины. Железо скрежетнуло, упёрлось. Толчок сильнее — пошло.

Тело дёрнулось, выгнулось, затряслось в судороге. Опало. Пальцы, державшие древко копья, разжались.

Всё? — Удостоверимся. Чуть оттянул копьё и снова, с ходу до упора. Да, теперь, кажется, насквозь.

Кстати. А что зрители? Почему я не слышу аплодисментов и криков «бис»? В смысле: повтори на ком-нибудь ещё. Молчат. Реакция публики — как при поединке Янки с сэром Саграмором. Не поняли.

Оглядываю толпу, выцепляю взглядом кучку своих.

— Достояние побеждённого принадлежит победителю. Мертвяка ободрать. Вместе с конём — в расположение. Покойника на ледник, коня в котёл.

— Зачем покойник-то тебе?! Тоже варить?!

У кого-то всё-таки рефлексы сработали, вопрос за зубами не удержался.

— А разве берендеи не будут выкупать тело своего бедоносного князя?

Народ оглядывается на кучку джигитов из «Бастиевой чади». Но тема несколько сложнее: на Роси несколько кланов берендеев. Все ли они «впишутся»? У берендеев ныне раскол по «политическим причинам»: одни «держат руку» волынских князей, другие, как Бастий, выбрали иную сторону. Теперь будет раскол и по «финансовым основаниям».

Зрители аж кипят от любопытства. Но главный вопрос осмеливается задать только тот, кому на общее мнение наплевать, за общим столом не сидеть: Глеб Андреевич прибежал.

— Иване, а как ты его? Ну, чем? Это чудо явленное? Богородица сподобила?

— Ну что ты, княжич! Чем? Ты ж видел — копьём. В дырку в личине.

— А… а чего конь у него упал?

— Так кони постоянно падают. Это ли чудо? А тут ещё и подковы скользят. Камень.

Я для наглядности стучу каблуком по плиткам мощённой площади. Глебушка ошарашенно смотрит на меня. Потом присаживается на корточки, ковыряет наледь на плитках площадки. И правда — скользко.

Пантелеймон подаёт снятые временно атрибуты. Затягиваю портупею, пояс. Шлем подцепить…

Найдутся чудаки, которые скажут, что это было убийство. — Да. Смерть этого человека была моей целью. Как моя смерть — его.

Скажут, что я нарушил правила. — Нет, правила «божьего поля» на Святой Руси не оговаривают используемого оружия.

Возопят, что я поступил нечестно. — Повторю: честь средневековая для меня — свойство противника. Которое следует знать и использовать для его уничтожения. Для меня человек, убивший моих людей — навроде таракана: хлопнул тапком и смёл в угол, чтобы под ногами не хрустело.

Следствием этого поединка было утверждение всеобщего убеждения, уже присутствовавшего и постоянно подтверждаемого то смертью Жиздора, то взятием Лядских ворот, о том, что Зверь Лютый — Колдун Полуночный. Отсвет этого пал и на моих людей. Многие поопасались спориться с ними.

— Главный-то у них… того… колдун.

— Да они и сами таки! Гля: одеты не по-нашему (в серое, единообразно), ходят не по-нашему (два любых моих бойца всегда ходят в ногу, всё остальное святорусское воинство так не умеет), говорят не по-нашему (долгие разговоры, «ритуальные облаивания» у меня давятся). Может, они и сами… ну, насчёт волшбы… Да ну их нах…!

Кажется, с десяток обычных ссор, переходящих в стычки между воинами, не случилось из-за этого и других повышений «рейтинга» моих бойцов. Что, учитывая манеру ответа, привычную для моей молодёжи, сберегло десяток жизней.

Отдельно: повышение статуса Чарджи среди «чёрных клобуков». Они видели, как Бастий насмехался над иналом. И — умер.

— Инал у колдуна — правая рука. Кого инал не дорежет, того колдун доколет. Э-эх, нам бы такого. В начальники.

Боголюбский мгновенно уловил «чаяния широких народных масс». Уже на следующий день он сделал неочевидный демонстративный ход «пешкой» Чарджи в текущей политической игре. Поддержка, которую оказывала Рось в РИ волынским князьям стала весьма сомнительной, а после была исключена полностью.

Глава 586

Боголюбский вдруг вскакивает с трона. Мгновение смотрит на меня.

— Ты. Следом.

Подхватив полы длинной шубы, побрякивая бармами, поматывая «цепью аравийского золота» на груди, выставив вперёд как носорог рог «Шапку Мономаха» на склонённой голове, путаясь в мече и посохе, устремляется по лестнице вверх.

Факеншит! Как-то такие взбрыки… меня тревожат. Однако… бегу следом.

Крыльцо, зала, анфилада, лестница, светлица. Андрей резко поворачивается ко мне.

— Как ты это сделал? Покажи.

Мать! Хреново. Как сказать, не солгав — я уже много раз… Изменилось положение светил, отсутствует необходимый ингредиент, превышен лимит, сбой DNS-сервера… Если вы чего-то не поняли — ваша проблема.

С Боголюбским в такие игры играть опасно. Особенно сейчас: он не требует объяснений, он желает увидеть. Чем-то сходно с положением раба-учителя при древнеримском сынке рабовладельца: неуч не понял — учителю плети. Меня здесь не плети ждут, а плаха с топорами.

— Не жалко?

Киваю на кувшин на столе. Красивый кувшин, гусем вылепленный. Вокруг — чашки-гусятки.

Андрей фыркает. Я, доброжелательно улыбаясь, не отводя от него взгляда, протягиваю в сторону кувшина левую руку. Пук… Ба-бах!

Хорошая была посудинка. Вся. В смысле: всё.

Знатно грохнуло. Я специально выбирал керамику: с деревом такой эффект разрывного снаряда получить труднее.

Следом вваливаются кыпчаки наголо. В смысле: наголо — сабли. Сами-то они вполне в зимних халатах.

Андрей медленно проводит по бороде. Она у него не велика, но вот же… поймала: вытаскивает несколько крошек. Перебирает между пальцами, затем, медленно наклонив ладонь, ссыпает мусоринки на пол.

— Вон.

Кыпчаки вываливаются из комнаты.

— Покажи.

Задираю рукав, показываю.

— Трубка. Шарики. Вот такие. Воздух. Сюда дует, отсюда вылетает. Как пфу-у, но сильнее.

Не понимает.

— Дай.

— Нет. Опасно. Надо уметь. Не меч же.

Ух как его корёжит от моего «нет»! Привыкай, Андрюша, не впервой. Дальше чаще будет.

— Кого ты убивать собрался? Ты, Государь Всея Руси. С кем ты в поле на смертный бой выйдешь? Вспомни: после Бряхимовского полчища на какого врага ты меч свой славный поднимал? Ныне ты уж не князь, ты — Государь. Своей рукой убивать — время прошло. Хоть мечом, хоть копьём, хоть этой пукалкой. Твоё оружие — слово, мысль. Она-то многих может живота лишить. Этой, по одному… не государево это дело. А учиться — время тратить. Много. Ты готов на год Русь бросить?

— На год? С чего так долго? Оно ж просто. Туда направил, тут нажал.

— А сколько ты времени мечу учился? Он-то ещё проще. С одного конца взял, другим махнул.

* * *

Уверен, что меня некоторые не поймут. Типа: дал бы ему. И вообще организовал поставки оружия. Или своих таким вооружил и всех бы нехороших… та-та-та.

Коллеги, дайте в руки неуку АК. Очень похоже: туда направил, здесь нажал. Всё? Выучили? Бедняга сообразит — где здесь переводчик и в какую сторону его надо сдвигать? Зачем прицельная планка, куда надо смотреть? Что такое мушка? Как передёрнуть затвор, примкнуть и отомкнуть магазин? Я уж не говорю про дульную коробку, вынуть затвор, почистить… Каждый шаг — просто. Но над тобой должен стоять кто-то, кто будет повторять:

— Не так. Порядок другой. Не рви — само пойдёт.

Учить.

Более общее соображение: к вам приходит давний знакомый. Из Бармалейщины.

— Это у тебя что? Атомная бомба? Научи!

А чего тут учить? — Кнопку нажал, детонатор сработал, взрывчатка грохнула, части заряда сошлись, цепная реакция…

Чему учить? — Как на кнопку нажимать?

Вы как, коллеги, готовы подобные «подарки» на «Святой Руси» раздавать?

Уточню: я не утверждаю, что для стрельбы из этой пукалки нужно год учиться. Я спрашиваю: есть ли у него год свободного времени. Если есть, то я бы его и на параплане покатал, и под парусами походили. Обсудили бы рубаи Хайяма или круговорот воды в природе. Мужик вдумчивый, любознательный. Ему было бы интересно, а мне приятно.

— А тебя кто учил?

— Сам.

Пауза. Недоверчивый взгляд.

* * *

Здесь человек ничему не может выучиться сам. Аксиома.

Понятно, что самоучки, как и везде, есть. Но это не приветствуется.

Поэтому придумывают легенды. Типа: заплутал я однажды в лесу, повстречался мне дед с бородою в носу. Три года я на него батрачил, а он меня вырезанию двутавровых балок учил. Да и отпустил. После сколь не пытался его избушку найти — тропинка всегда в сторону поворачивает да назад выводит.

Иногда — «приснилось». Покойный родитель во сне явился, «хозяйка медной горы» расщедрилась, сам архангел Гавриил тайну открыл. Два последних варианта рискованны: могут пришить язычество или богохуление. Батюшка или матушка — благолепнее. Наследственная память кошернее, итить её дээнкашно.

* * *

— Пришлю к тебе пару слуг, научишь.

— Нет. Не хочу, чтобы твоя голова как этот «гусь» разлетелась. Ни у тебя, ни у меня нет людей, которым можно доверить ежеминутную бесшумную неостановимую смерть. Твою смерть.

Андрей напряжённо о чём-то думал. Прошёлся по комнате похрустывая битыми черепками. Положил на стол снятую «шапку», золотую цепь, посох. Подёргал в руке меч в ножнах.

— А тебе, значит, можно доверить? Смерть мою? Бесшумную, неостановимую, во всякий миг?

— Мне — можно.

— С чего бы?

— О-ох, брат, ты ж сам сказал: родную кровь проливать — грех.

Андрей дёрнулся, уставился на меня. Я иногда, с глазу на глаз конечно, называю его братом. Он меня — никогда. Сперва он возражал, насмехался, говорил, что таких ублюдков его отец под каждым кустом оставил. Потом как-то перестал обращать внимание. «Ванька балаболит? — Ну и фиг с ним».

«Ложь, повторённая сто раз становится истиной». А если — не ложь? Если неопровергаемое утверждение? А теперь ещё и подтверждаемое. Сохранением «родной крови».

— Да. Ага. Говорил. А остальных? Других князей-рюриковичей?

— Они мне не родная кровь. Не знаю почему, но я так чувствую. Не знаю. Может, Богородица указывает.

Он ещё походил по комнате, сел на лавку, глядя куда-то мимо меня. Потом будто вспомнил о моём присутствии.

— Ладно. Иди. Скажи там, что на сегодня хватит. Устал я. Завтра остальных чествовать будем. Иди.

Ни он, ни я не сформулировали прямо простую, понятную обоим мысль: я могу в любой момент убить его.

От меча он отобьётся. Поэтому и таскает с собой постоянно свою святую железку. Он знает, умеет, готов. К мечному бою. Он — отличный мечник, и это защищает его. Главное: создаёт ощущение защищенности. А против меня он «голый». Беззащитный. Давно. Он думает — всегда. Во время наших встреч он вёл себя жёстко: давил, угрожал, пытался зарубить… Я мог убить его? Для самосохранения? Вот таким невиданным оружием? — Похоже, что мог. Но не сделал этого.

Почему? Богородица не дала? Попыток-то не было. Значит, она явилась Ваньке и сказала? Как она же явилась самому Андрею и указала место для постройки Боголюбова? Значит, мы оба, в глазах Царицы Небесной — сходны? Милостники Богоматери?

Андрей вбил в Её икону сорок фунтов золота, строит соборы, вклады богатые делает, Покров Её прославил в сочинениях, добился установления праздников в Её честь… А Ванька? — Чем он благоволение Заступницы заслужил?

Три, даже не идеи, а, скорее, ощущения, чувства сдерживали Боголюбского в отношении меня, заставляли избегать резких, враждебных, «самодурных» решений.

1. Очевидное, проявляющееся в «особой милости Богородицы», душевное сродство.

2. Неизвестный, непонятный ему, но — «великий подвиг», свершённый или свершаемый мною «во славу Ея», как обоснование «милости».

3. Вдруг пришедшее осознание, что он «жив лишь по милости моей». Эта беззащитность, зависимость от моей «доброй воли» пугала. Страх переходил в бешенство. Пламя которого гасилось опытом, предысторией: «мог, но не убил». Значит, и впредь не «ударит в спину».

Новый уровень доверия установился не мгновенно, уже этой же ночью он был подвергнут серьёзному испытанию.

Повторю: именно отношения с Боголюбским были в тот момент наиболее важны. Куда важнее производства «военного бетона», начавшихся работ по взрывчатым веществам или изменения речного транспорта на Волге.

В трапезной было шумно, душно и пьяно. Я скромно доложил на ухо Искандеру последние новости от «верховного» и, воспользовавшись отсутствием за столом князя Михалко, подсел к его брату.

— Здрав будь, князь Всеволод. Хочу тебе вещицу одну дорогую показать. В какую бы цену ты её купил?

Всеволод, заглядевшийся куда-то в сторону, поворачивается ко мне. Благостное пьяненькое юное личико в обрамлении чёрных кудрей вразлёт. Алкоголь замедляет реакцию, и я вижу неторопливо сменяющие выражения недоумения, неприязни, маску официального высокомерия аристократа.

— Я не жид на торгу, чтобы цену на прикрасы тебе сказывать.

— А ты глянь, может и скажешь.

Ещё до моего ответа он опускает взгляд и сразу отшатывается. Узнал. Тянется руками. И сразу отдёргивает, когда я сжимаю серьгу в кулаке. Глядя мне в лицо, постоянно намереваясь взглянуть на мою ладонь, и тут же останавливая себя, произносит:

— Бронзовяшка. Дешёвка. Ногата в базарный день. За две возьму.

Факеншит. Переоценил.

«Там, где недостаёт ума, недостаёт всего» — сэр Джордж Сэвил? — Не будьте столь категоричны. Имейте снисхождение. К детскому пьянству.

Всеволод Большое Гнездо по летописям производит впечатление умного серьёзного человека. Способного придумать свой многоступенчатый план и расколоть план противника. Почти полвека он будет (в РИ) одним из четырёх главных игроков в «Святой Руси». А тут — детский лепет. Он что, реально думает, что я серьгу случайно нашёл и случайно же к нему с ней пришёл?

— Не, княже. Плоха твоя цена. Государь поболее даст. А уж с рассказчиком впридачу, со сказочником рыжим…

— Ыгх… Сколько? Сколько ты хочешь?

«Гречники» на «Святой Руси» — название купцов-греков. Типаж… негативный. Льстивые лгуны, обманщики. Об Антонии Черниговском в летописи сказано: обманул, преступил клятву, «ибо был он грек». Андрей применяет это название к своим братьям, сыновьям «грекини», греческой царевны. Но, похоже, княжичи — «гречники» не только по происхождению, но и по манерам.

— Поедем, княже, ко мне. В баньку сходим, грехи наши смоем, поговорим без спешки. И без ушей лишних. Или ты хочешь, чтобы я эту серьгу на торг вынес? Рассказал что да откуда? Хорошо ли это? Давай уж тишком-ладком. Погреем парком, сбрызнем кваском…

— Не… я не…

Он судорожно оглядывается, ищет кого-то глазами.

Забавно: племянники — сидят рядом, Попрыгунчик — на месте, но Всеволод ищет, похоже, брата. Не повезло: Михалко нет в зале — то ли проблемы со здоровьем, то ли пошёл насладится видом мёртвого обидчика. Да, в конце концов, может у князя пищеварение заработать?

— Пойдём, пойдём.

Я, стараясь не афишировать, тяну княжича из-за стола. Если он сдёрнет скатёрку с посудой, ухватится за плечо сидящего рядом Безокого… да просто заговорит громко… Нет, сопротивление сломлено. Его собственным страхом огласки. Ещё вяло, то и дело оборачиваясь, останавливаясь на каждом шагу… пошёл.

После объявления о завершении банкета публика толпами устремляется на выход. Кто-то допивает оставшееся, кто-то, уже на ногах, договаривает. Если бы все сидели, то я бы его не вывел. Но в этот момент, когда масса народа переходит из одного состояния в другое, совершая вполне броуновское движение…

* * *

Твен в «Личных воспоминаниях о Жанне д'Арк сьера Луи де Конта, её пажа и секретаря» упоминает эпизод, когда Жанну перехватывает, по дороге к дофину, вражеский отряд. Будущая Орлеанская Дева успешно дурит противника, но не спешит ускакать:

«Ехать шагом через строй вытянувшейся во всю длину и смутно видной вражеской колонны! Мучительна была эта минута напряженного ожидания, хотя она и пролетела быстро. Лишь только неприятельский рожок протрубил „спешиться!“, Жанна отдала приказ ехать рысью… Если бы мы помчались мимо шеренги, пока не был дан знак спешиться, то любой человек из их отряда мог бы потребовать у нас пароль; теперь же все видели, что мы отправляемся в назначенное место согласно предписанию, и нас пропускали беспрепятственно».

Так и я вёл Всеволода через толпу шагом, поддерживая и придерживая, вовсе не рысью.

* * *

Кинувшиеся, было, к князю его слуги были им, по моему настоятельному совету, мановением руки отправлены домой, дровни, куда уже загрузили коня Бастия и самого покойника, быстренько освободили для нового пассажира и, оставив часть команды искать другие сани, мы, наконец-то, рысцою отправились ко мне в расположение.

Всеволод был в смятении. Поездка по свежему воздуха выветрила хмель из его головы, но не избавила от растерянности. Периодически он довольно глупо, по-детски пытался дёргаться. На что я тут же находил отговорки. Типа:

— Я… это… мне надо слугам сказать!

— Зачем? Они же видели, что ты со мной уехал.

— Не, я в баню — не. У меня чистого исподнего с собой…

— Не беда, у меня найдётся.

— А… ну… а как я назад? Темно. Нет, мне надо…

— Не надо. Как договорим — мои люди тебя проводят.

Снова столь памятная мне по первым месяцам пребывания в «Святой Руси» банька. Место, где я впервые ощутил неземной восторг. От лицезрения господина своего. Хозяина меня. Прежде невиданного, но уже заочно прекрасного и обожаемого.

— Разоблачайся. Полотенцы, простыни чистые — там.

— Ты… ты поговорить хотел.

— Само собой. Заодно и помоемся. И выпьем.

— Н-не… я — не…

— Да брось ты. Или ты не муж добрый? Надо же встречу нашу отметить. Помнишь как мы с тобой прошлый раз повстречалися? У меня, в Пердуновке. Это ж сколько лет прошло. Ты тогда совсем дитём был. Вырос-то как! Возмужал. Муж добрый. Воин славный. Киев брал! Ну, со свиданьецем. Бери-бери. Не отрава. Сам видишь, и себе из того же кувшина наливаю. Или ты со мной пить брезгуешь?

Всеволод нерешительно взял налитую стопочку. Посмотрел, как я поднёс свою к губам.

— Давай-давай. Залпом. Штука ядрёная — надо сразу в горло закинуть. Сразу, по-мужски. Ну.

Понукаемый, подталкиваемый моими советами, он, наконец, решился и вкинул в горло полусоточку. Как раз на один глоток. Спирта. Чуть подкрашенного соком чёрной смородины. Клюквы, сами понимаете, в Киеве не найти. Мгновенно зашёлся в кашле, задёргался, схватился за горло.

Я немедленно кинулся на помощь.

— Корочкой! Корочкой занюхай! Огурчик! Огурчик солёненький! Запить! Да не хватай ты! Убери руки! Хлебай! Дышать не забывай! Ещё хлебни. Во-от. А я-то думал, что тебя греки вино пить выучили. А ты будто монашка нецелованная. На, ещё запей. Закусывать не забывай. Ну ты меня и испугал. Красный сразу, слёзы текут. Ну, думаю, угробил княжича.

Вся эта суетня и «чистосердечная помощь» позволили мотивировано оставить на столе нетронутым свой стаканчик. И вкатить пациенту, в качестве запивона, поллитра «ёршика» — пивка креплёного. Всё. Минут через двадцать он будет… никакой. Хорошо бы за это время получить от него достаточные показания.

Несколько лет назад, ещё в Пердуновке, получив первый продукт из ректификационной колонны, я предполагал, что ректификат найдёт применение не только в химии и санитарии, но и в душах человеческих. Предвидел его несколько… «оружейное» применение. Основываясь на той огромной роли, которую алкоголь играет в русской культуре, на внешнем сходстве моего продукта с применяемыми здесь этиловым смесями. Я был прав: навык много пить хмельное здесь есть, а хмельное крепкое — нет. Дозу не контролируют и не держат. Проверено неоднократно.

Очередная жертва. Ещё и несовершеннолетняя. Но УК РФ я не нарушаю. Поскольку ни УК, ни РФ не наблюдается.

Всеволод замучено пытался продышаться, а я, закинув в рот ломтик сала с прожилками — с утра не ел ничего — поинтересовался:

— Ну, сказывай.

Всеволод панически дёрнулся в сторону двери. Потом попытался изобразить невинность:

— Про что?

Мой насмешливый наглый взгляд заставил его опустить глаза:

— Про сиську Варваркину.

— Какую сиську? Не знаю ничего!

Он даже попытался изобразить на лице нечто вроде похабной ухмылки:

— Ты про какую Варьку? Сколько сисек в руках не держал — ни одной Варвары не было.

Я продолжал рассматривать его, улыбаясь. Ни пугать, ни доказывать было не нужно. Мы оба знали. Что он попал. Как жучок на иголку в энтомологической коллекции.

«То, что ты показываешь характер, вовсе не говорит о том, что этот характер у тебя есть» — Тарантино? Да, похоже.

Позже выяснилось, что он сказал абсолютную правду: «в руках не держал». Но я этого не знал, да и значения это не имело.

— Ты не забыл?

Я потянулся к карману повешенного на стенку кафтана, вытащил оттуда серьгу, бросил на стол, ему под нос. Он испуганно дёрнулся от резкого движения. Убрал руки под стол. Не дай бог дотронуться. Хоть бы и случайно.

— Не знаю ничего. Первый раз вижу.

Глупо. После его реакции на пиру пытаться «начать с чистого листа»…

Пришлось взять пустую кружку и старательно напрягая вовсе не согласный с этим желудочно-кишечный, выпустить в ёмкость струю густой тягучий слюны.

— Ты врать-то кончай. Дар у меня. Чуйка на враньё. Выворачивает. Что от своего, что от чужого. Поэтому и не вру никогда. Думал повечерить нормально. Так нет же — ты попался. Это хорошо, что я с утра вот первый кусочек съел. А то ты бы сейчас в мыльне обблёванный отмывался. С ног до головы.

Парнишка постепенно окосевал, утрачивал контроль над мимикой, и я видел, как к выражению упрямства на его лице добавилось удивление. И — страх.

— Слуга твой, которого ты рыжего зарезать послал, ныне у меня. Здесь (я постучал пяткой по полу) — пытошные подземелья хороши. А палачи у меня… не хуже Манохи. Кое в чём, пожалуй, и по-искуснее.

— Он ничего не скажет!

Ну вот. А то: я — не я и серёжка — не моя.

Кстати, правда: не его.

— Да? Как интересно. А откуда я знаю, что он сельджук? Из дома Данишмедидов, раб, крещён, холост.

Бедняга задёргался глазами. Оглянулся на дверь.

— Сбежать собрался? Брось, там слуга мой. «Живой мертвец». Может, слышал? У человека душу вынули. Волхвы богомерзкие. Пришлось новую выращивать. А прежняя — здесь.

Я приподнял висевший на груди костяной человеческий палец.

— Вот думаю — в кого бы её вложить. Тебе как, душу поменять не надобно?

Стандарт. Увод темы в сторону. В сторону непонятного, страшного. Чертовщины, сумасшествия.

Информатика и эмоциональность в хомнутых сапиенсом смешаны. Стукнешь по одной — польётся из другой.

— Он врёт! Я его не посылал! Он сам! К твоему торку в услужение…

Да, эту тему мы с Охримом обсуждали. «Легенда», с которой сельджук появился на моём дворе заставляет предполагать «плотный присмотр» моего хозяйства. Может, изнутри, может, снаружи.

Сельджук появился часа через два после ухода обоза с Чарджи во главе. Кто-то озаботился доносом. Похоже, что сельджук знал: Чарджи не вернётся до утра. «Течёт» изнутри?

Ещё: мои противники «видят» уже не только меня, но и других людей в отряде. Будут «подходы». Попытки вербовки или ликвидации. Охрим должен провести инструктаж личного состава. Парни будут фыркать:

— Да кому мы нужны!

Или наоборот:

— Пусть только попробуют!

Дети. А против профи — и вовсе младенцы. Только гугугать и пузыри пускать. Придётся самому «мозги промывать». И, конечно, Гапу с усадьбы не выпускать. Да и на усадьбе…

* * *

Когда-то я рассуждал о том, что попаданец — «глаз урагана», «средоточие катастроф». Всё, что оказывается рядом, подвергается попыткам разрушения. Не по злобе, а от несовместимости, чужести. Чем человек ближе ко мне, чем больше в нём от меня, тем сильнее он не вписывается в мир, тем сильнее мир стремится «обломать ему краюшки» и «оборвать крылышки».

Сейчас ситуация более конкретная, похожая на обычное состояние окружения здешнего лидера какой-нибудь группы. Только похожая: нет существенных элементов. Например, наследственности слуг. У меня-то все безродные.

С одной стороны, нет многолетней, много-поколенной привязанности к сюзерену, ко мне. С другой — нет родни, которой можно было бы шантажировать или использовать для оказания давление.

Гапа и Чарджи — самые близкие мне из присутствующих. Вот по ним мир и бьёт. Чарджи чудом жив остался. Хоть Агафью-то надо поберечь.

* * *

— Конечно. Сам. И сразу кинулся рыжего убивать. Служку нынешнего наречённого митрополита Кирилла.

Новый титул Туровского епископа ему известен, но воспринимается не сразу. Хорошо видно замедление мышления. Пока он соображает, продолжу:

— Я с тобой спорить не буду. Возьму вас троих: тебя, сельджука и рыжего и отвезу к Государю. А дальше пусть он разбирается. Маноха, знаешь ли, большой мастер по выяснению подробностей.

Что его слуга мёртв — он не знает. А я не говорю ни что тот мёртв, ни что жив. Не вру: как он понял — его забота.

Молчит, сопит. Боится, но упирается. Детализируем.

— Что ты похитил частицу святых мощей Великомученицы — Боголюбский поверит сразу. И прикажет тебя выслать. Из Руси Святой. Мда… По «Уставу об основании Всеволжска» вся земля вне граней русских — моя. Он и вышлет тебя ко мне. А у меня… Ты, поди, слыхал, как Федя Бешеный, епископ Ростовский, путь свой жизненный кончил? У меня на Стрелке особой машиной была ему голова отрублена. После смерти глазами хлопала, говорит пыталась. Лежит ныне у меня в подземелье. В стеклянном сосуде закрыта, особой тканью завёрнута, в крепком сундуке заперта. И твоя может рядом оказаться.

— Ты… ты не посмеешь!

Где-то я недавно это слышал. От Агнешки?

Приятные акробатические воспоминания заставили дружески улыбнуться.

— Я? Зверь Лютый? Не посмею?… Забавно. Но ты прав. Сунуть твою голову в стеклянный чан сразу — было бы не умно. Поэтому… Тебя водили в Нумеро?

— Н-нет.

— Но ты знаешь что это такое?

Молчит. Знает. Но не хочет со мной соглашаться ни в чём.

— Это тюрьма. Где славные герои из Варяжской гвардии, известные своей храбростью и неподкупностью, уже пару столетий расправляются с врагами императора. Очередного. Иногда они, по воле благословенного и порфироносного, просто выжигают оппонентам величайшего глаза. Калёным железом. А иногда закапывают беднягам в глаза кислоту. По чуть-чуть. Роговица мутнеет, образуется бельмо. И вскоре очередной бедолага отправляется в ссылку. Без явных следов казни. Просто болезнь. Руки, знаешь ли, в тюрьме мыть нечем. А кто трёт глаза грязными руками… Тут уж вины благороднейшего нет.

Я работаю с его тезаурусом, с известной ему информацией. И вызываю в нём эмоции. Которые побуждают к действиям. Будь на его месте какой-нибудь «друг степей калмык» — не сработало бы. Даже и большинство русских князей не имеют достаточно ярких картинок, привязанных к произносимым мною словам.

Казнь «Бешеного Феди» на Руси известна. Но немногие интересовались и впечатлились подробностями. Всеволод, будучи сыном и братом князей Суздальских, рассчитывающий на долю в «отцовой заднице», должен был, в ряду с братом и племянниками, более других разбираться с происходящими в соседних с его возможным владением, с его вотчиной, событиями. А, значит, он слышал и о говорящей, моргающей отрубленной голове у меня в руках. О странных письменах на столбах гильотины, о твёрдой уверенности многих, что душа преступного епископа не отлетела в мир иной, в ад или рай — неважно. Она здесь, в кости. Сохраняемой у меня в подземелье.

Рассказы о подобном существуют веками. И в христианской, и мусульманских культурах. Уверен, о таких демонах, заточённых в кувшинах, костях, иных контейнерах, служащих своим хозяевам, он не раз слышал на Юге.

Пройдя в детстве процедуру «княжеского изгнания», он куда лучше других понимает реальность моего варианта. В РИ Боголюбский, узнав об участии смоленских княжичей в убийстве брата Перепёлки, требует выслать одного из Киева, другого — из Руси, а третьего — конкретно в Берлады.

И конечно, он один из немногих в «Святой Руси», представляет себе Нумеро. Неважно — бывал ли он там физически. За этой тюрьмой тянется вековой шлейф страшных историй. Легенд. Ужастиков, которые слуги пересказывают любопытным детям аристократов перед сном.

Я внимательно разглядывал его большие чёрные блестящие глаза. Будто прикидывая сколько кислоты туда надо будет закапать. Всеволод дёрнулся, отворачивая от меня лицо, резко закрыв глаза. Я дотянулся через стол, ухватил его за подбородок, повернул к себе.

Терпит. Непрошенное прикосновение, навязанное движение… Можно чуть успокоить:

— Пока ещё ничего не случилось. И не случится. Но я должен знать. Рассказывай.

Он молчал, и мне пришлось помочь:

— Чья это была идея?

— Его! Михалко! Это всё он! Он — старший! Я должен его слушаться! Он сказал…

Отношения между братьями… братские. Но не дружеские. Ещё детьми они ссорились друг с другом. Я как-то наблюдал это в Пердуновке. В походе «11 князей» Всеволод предал Жиздора и перешёл на сторону Боголюбского. Наверняка, не сам, «как все», как остальные княжичи в Вышгороде. А Михалко остался верен присяге, пострадал, попал в плен. Старший — герой-неудачник, младший — трус-изменник. Так они друг друга воспринимают.

Теперь испуганный Всеволод легко «сдаёт» с детства враждебного ему старшего брата.

Сюжет таков.

Перед штурмом Попрыгунчик предложил Михалко идти с Вышгородской дружиной. Не воином, а проводником. Типа:

— Покажешь где там что.

Аргумент никакой. Вся «Вышгородская шестёрка» многократно и недавно бывала в Киеве. Но Попрыгунчик, видимо, обдумывал нечто вроде моего «войти в детинец первым». С последующим переделом добычи «по законам войны». Для этого Михалко, о котором в Киеве известно, что он остался верен Жиздору и попал в плен, был удобен. Его знают в лицо, если он подъедет к воротам и начнёт кричать:

— Помогите! Я сбежал из плена! Вместе с моими гриднями! За мной гонятся! Пустите внутрь!

То… Ворота не откроют. Но три-пять воинов по сброшенным стражей верёвкам смогут подняться на стену. Если они удержат кусок прясла пару-тройку минут — есть шанс «забросить наверх» достаточно многочисленную группу. Овладеть воротами и поднять над ними своё знамя.

Резкий ответ в духе:

— Изменить? Никогда!

Был парирован невинным вопросом:

— Изменить? Кому? Жиздору? Так он мёртв. Или ты ещё кому клятвы давал? Да ты как девка созревшая: чуть отвернёшься — уже подлегла. Под кого попало.

Затем рассуждения из области высокой духовности, чести и достоинства, были цинично переведены в область материально-денежную:

— Ты знаешь сколько я заплатил Бастию за тебя? Ну и с чего ты собираешься долг отдавать? Или ты полагаешь, что я такие деньжищи тебе, князю-рюриковичу, как юродивому на паперти, подаянием на колени бросил?

Михалко, после захвата, учинённого ему Бастием, просто на коня залезал скалясь от боли. Но сел и поехал.

Задумка не сработала, всё происходило слишком быстро. Вообще, приступ, начавшийся с сечи уже внутри города, разворачивался стремительно.

Вышгородцы вошли в открытые изнутри ростовцами ворота и включились в общий бой. Вот тут Михалко, со слов Всеволода, обратился к нему с вопросом:

— А какая в городе самая дорогая вещица?

На Михалко висит «долг чести» — выкуп его у Бастия. Своих людей у него нет — все слуги от Попрыгунчика. В одиночку пленнику хищение не провернуть. Он спрашивает у единственного близкого человека, своего брата. Тем более, что они союзники: победа Боголюбского представляет опасность для обоих.

* * *

Есть вещи дорогие физически. Типа: шкатулка с золотыми монетами. Куда дороже вещи дорогие символически.

Речь об очень большой сумме. Не только о возврате «долга чести». Учитывая присутствие здесь Боголюбского, братья вполне могли ожидать повторного изгнания. В Царьграде… корм дадут, племянники императора, всё-таки. Но быть в нахлебниках, в приживалах и компаньонах… Цены в Византии… Соваться туда без денег — провести остаток жизни в прихожих аристократов, выпрашивая очередную подачку. Они это хорошо помнили по своему недавнему там пребыванию.

Чисто для знатоков. Должностями в Византии официально торгуют. Есть документы этой эпохи, где очередной чиновник платит сумму, кратно превышающую его годовое жалование. Статусность, власть перекрывает кажущуюся убыточность сделки. Но надо сперва заплатить.

Глава 587

Самая дорогая и компактная вещь в Киеве — мощи св. Климента. Ольгин крест, икона Богоматери, другие почитаемые на Руси святыни, для греков особой ценности не представляют. А настоящие деньги там, в Царьграде.

Мощи должны быть в Десятинной. Братья и пошли туда. Собственные и подчинённые Всеволоду Вышгородские гридни (Михалко — пленник, собственного отряда не имеет) вычистили церковь от посторонних, братья сунулись в притвор св. Климента. А там пусто.

— Ап-ап… а где? Нету… И чего ж теперь…?

Потрясение было мощнейшее.

Они не знали, что Антоний Черниговский прежде их успел. Успел спрятать реликвию, критически важную для русского раскола. Примерно в то время, когда братья-князья потрясенно рассматривали пустой притвор св. Климента в Десятинной, я гонялся за Антонием по Софии.

— А это что?

— Варвара Великомученица.

— А ну откроем.

«За неимением гербовой пишут на простой», «на безрыбье и рак рыба» — фольк предлагает ряд решений в сходных ситуациях. Но её же не утащить! Всю…

— Тут он ножик — раз. Сиську ей — раз. Я ему: ты что делаешь?! Святотатство! А он: святость от разделения мощей только приумножается. А нам — безбедное существование до конца жизни.

О ценности уже полтысячелетия окаменевшей, но млеко- и кровоточивой груди Великомученицы, пребывавшей в монастыре в Византии, братья знают.

Тут у входа снова вспыхнул бой. Они погасили свечку, в темноте закрыли крышку и побежали на крыльцо.

— А рыжий?

Я был прав. Всеволод заметил «золотоволоску» на паперти, видел, что тот вбегал в храм. Посчитал, что прирезали или угнали гридни. Потому так перепугался, увидев его живым в моём обозе. Паники добавила моя репутация: «цепной пёс Боголюбского». Т.е свидетель не просто «в живых», а уже «в руках карающих органов».

Зачем?! Зачем этот рыжий «Зверю Лютому»? — Только для проведения следственно-розыскных мероприятий. То, что у меня случаются приступы человеколюбия — даже и в мыслях появиться не могло.

— Где мощи сейчас?

— У брата. Спрятал где-то. Говорит — это наш последний шанс.

Я задумчиво крутил стопку.

Ну вот. Пришла «царица доказательств». И что? Отвезу я всю троицу, включая покойника с ледника, к Боголюбскому. Всеволод чистосердечно покается. Боголюбовские гридни схватят Михалко и слуг обоих князей, перетряхнут их майно. Найдут, хотя не факт, искомое. Братьев вышибут с Руси или постригут в монахи. И станут они символами «борьбы за свободу и справедливость» против «кровавой тирании».

* * *

Насчёт пострига — вряд ли. Ближайшее насильственное пострижение русского князя — 1210 г. Рюрика Стололаза, которого я сегодня на пиру видел, вместе с женой и дочерью Предславой, своей первой женой, пострижёт упомянутый уже сын (или не сын?) Жиздора — Роман Подкидыш.

Успешный поход тестя и зятя на половцев плавно перейдёт в банкет по случаю победы, обсуждение итогов и, внезапно, в заточение в монастырской келье. С картинкой пострига в Радзивилловской летописи. А вот этот юноша, сидящий ныне напротив с полными, от страха, слёз глазами, тихонько сдаст Рюрика, своего давнего союзника и друга. Оставит эту, невиданную, со времён бедного Судислава, самого младшего сына Крестителя, выходку Подкидыша без последствий.

Ещё через полтора года Подкидыш попадёт в засаду в Польше и погибнет. Стололаз выйдет из монастыря и в последний, седьмой раз сядет Великим Князем. Киевляне к тому времени его возненавидят, великокняжеский стол, с молчаливого согласия Гнезда, займут потомки Гориславича, черниговские рюриковичи. Стололаза снова сунут в монастырь. На это раз в Чернигове. Где он вскоре и умрёт. А в русской истории возникнет, из-за недостаточности летописных записей, ещё одна маленькая загадка: «О черниговском княжении Рюрика».

Хотя такого быть не может: Любеческий съезд с его «каждый да владеет отчиной своей» поделил Русь между мономашичами и гориславичами.

* * *

Их выгонят. Что есть удар по Боголюбскому. Мне придётся перехватывать и как-то… иллюминировать. Тратить на это время, своё и своих людей. Не говоря уж о деньгах. А людей обученных у меня нет. Вот, даже нормально спросить у кого какой шлем был в ночь штурма — некому.

Сохранение их убийства в тайне значения не имеет. Молва — скажет. Это будет второй удар по Андрею. При нынешних раскладах всякая попытка «свержения самодержавия» — беда. Пока на Руси война — белых изб не поставить.

— Г-господине. Господин воевода. Иван Акимович… Ты ж нас не… не выдашь? Я скажу брату — мы поделимся. Третью часть! Там знаешь сколько получится?! Ты и представить не можешь! Не сотни, не тысячи — сотни тысяч! Золотых! Безантов! По здешнему — гривен кунских. Богаче любого князя станешь! На всю жизнь хватит! Лёд сойдёт — я человечка пошлю. Туда, в Царьград. Там есть люди, я знаю! Они столько отсыпят…! Вечным спасением клянусь! Вот!

Он поднял золотой крестик, висевший у него на шее и истово приложился к нему.

Я глянул исподлобья на этот страстный поцелуй, на его юношеское, раскрасневшееся от выпитого, от переживаний и страха, лицо. Полное трепетной надежды, глубоко задушевного стремления убедить, уверить меня.

— Хм… Давай-ка дёрнем.

Булькнул ему большую половину из моей рюмки.

Он с готовностью схватил свою, жадно выглядывая на моей физиономии признаки согласия с его предложением. Мы же пьём вместе! Мы же не враги!

— Ну, за просветление. Мозгов.

Мда. Всё-таки подкрашенный спирт и настойка на клюкве — две большие разницы. На вкус и на послевкусие. Закусил под неотрывным жадно ждущим взглядом.

— Подкупить меня хочешь? Как Попрыгунчик Бастия? Бастия я угомонил. Сколь верёвочке не виться… Собаке — собачья смерть. Продажной собаке — тем более. Вы совершили преступление. Ты — вор. Противу церкви и государя.

— Нет! Это всё Михалко! Это ему денег надо! А он старший! Я его послушал. А резал — он. И придумал он. И спрятано у него. А я… пожале-е-ей… не губи-и-и…

Он сполз на пол и на четвереньках подобрался к моим ногам, пытаясь их поцеловать. Нехорошо — мы ещё не мылись.

Да уж, Боголюбский здорово их запугал. Хотя, вернее, эмоциональный фон этого парня последние полтора года формировал Попрыгунчик. Запугивая и натравливая. Разными слухами и страшилками.

Михалко эти годы делал дело: ходил на половцев, управлял Росью, княжил в Торческе. А Гнездо жил «в запечке». Без собственной воли, без дохода. Прихлебателем у Попрыгунчика. Из милости. По благоволению младшего родственника. Который мог и в корме урезать. Не по злобе, а так, закрутился, дел важных много… Прихлебателю приходилось подыгрывать благодетелю. Искренне.

Подхватил парня за подбородок, поднял его лицо.

Надежда, мечта. Жаркая, искренняя, истовая. Что защищу, спасу. Пожалею. Не брошу в пасть этого страшного зверя. Который скоро святой и благоверный.

Похоже. Девять лет назад в этих же стенах я похоже смотрел на своего хозяина, на боярина Хотенея. С жаркой и искренней надеждой. Только мои ужасы не были персонифицированы. Мне было страшно всё, весь этот мир, все люди в нём. А не какой-то один Боголюбский.

— Когда-то давно полчища неверных осадили Царьград. В страхе смертном устремились люди в храмы божьи. И вот, во Влахернах, явилась им Богородица. И накрыла их невыразимым сиянием Покрова своего. Свет благодати, заключённой в Покрове, с течением времени ослабел, и сам он стал невидим. Но и так, невидимо, Плат Царицы Небесной оборонил град Константинов от нашествия.

Юный князь стоял передо мной на четвереньках, задрав лицо, а я почёсывал ему горло, как делает добрый хозяин в минуты хорошего настроения своему верному псу.

— Богородица спасла своих. Тех, кто пришёл с истовой молитвой в её храм. Множество иных христианских церквей в иных городах были разрушены. Я не имею Её Покрова, ибо ни человеку, ни ангелу не снести его. Но стараюсь следовать Её примеру: защищать своих. Ты — мой?

Всеволод, растерянно выслушавший пассаж, кажется не вполне поняв, уловив лишь концовку «защищать — своих», судорожно затряс головой.

— Да-да-да!

— Хорошо. Куда ж они его положили…? А, вот.

Пришлось встать, заглянуть в ящичек с банными мелочами, протянуть находку Всеволоду. Начав вновь, в который уже раз за время моего пребывания в «Святой Руси», воспроизводить, как старый граммофон, ритуал подчинения. Основанный на въевшемся в здешние души, подобно угольной пыли в кожу шахтёра, повсеместном чувстве рабства.

«Храбрость без ритуала — дерзость, мудрость без ритуала — самонадеянность» — будем же храбры и мудры.

Они все — рабы. Все рабы божьи. Припадающие, лобызающие и восхваляющие. Его. Господина своего. Все — рабы человечьи. Нижние — верхних, верхние — верховных. Символ первого рабства — крест. На шее и в душе. Символ второго — ошейник. Там же.

Они в этом выросли, они с этим живут. «Это ж все знают!». Их суть, чувства и мечты мечутся вокруг смены серебряного крестика на золотой. Покрасоваться. ГБ порадовать. Как будто смена одного элемента из таблицы Менделеева на другой, существенна для творца всего.

— Это — рабский ошейник. Вот тавро моё — лист рябиновый. Вот так приложить, концы свести до щелчка. Потом снять нельзя. Никому, кроме меня. Но даже и снятый, он оставляет след. След невидимый. След на душе твоей. След твоего рабства, след моего владения. Тобой. Твоими телом и душой, умом и разумом. Ты — имение моё. Мой холоп. Вещь. «Орудие говорящие». В ряду других орудий — мычащих и молчащих. И даже смерть не отменит это. На. Надень.

Он растерянно смотрел на меня.

Я ожидал какого-то взбрыка в сфере свободолюбия. Как-никак — князь русский. Брат Боголюбского, сын Долгорукого, внук Мономаха. Три века высших русских аристократов в предках. Племянник императора. А там… века и века благородных, хоть мадьяр, хоть греков.

Увы, личную свободу надо лично отстаивать. Уметь, быть готовым.

Люди не ценят то, что даётся им естественно, даром, как воздух. Ещё более они не понимают ценность того, чего у них никогда не было, чего вообще в их мире не наблюдается.

Свободы у Гнезда не было никогда. Он всегда зависел. От старших, от начальствующих. Принадлежность его кому-то была нормой. Принадлежал батюшке на Руси. Брату, когда жили в Болгарии. Императору. Имперским чиновникам, представляющим волю басилевса, священнослужителям, выражающим повеления Его…

Положение младшего принца в большом аристократическом доме хорошо приучает к подчинённости, покорности. Стремление к независимости деградирует в хитрость, изворотливость. Как в стаях шимпанзе. Есть исключения, обладающие необузданным вольнолюбием, Боголюбский или Евфросиния Полоцкая, например. Среди полусотни рюриковичей этой эпохи едва ли найду ещё человека, который столь твёрдо, многократно и многолетно, отстаивал своё право на свободу, на собственные решения в своей судьбе.

Возражение Гнезда носило характер отнюдь не возмущения гордой и непреклонной свободной личности, а было вполне практического свойства:

— Но… если нельзя снять… все ж увидят… что я… ну…

— Да. Все увидят. Что ты холоп. Домашняя зверушка. Двуногая собственность. Какого-то дикого князька с приволжского бугра. Безродного, плешивого, из дебрей и болот вылезшего. Подставка для пяток дикаря. Но… что лучше: быть мёртвым львёнком, или живым щенком?

— Но… но почему?! Я уговорю брата… Ты получишь половину! Почему «нет»?! Хорошо — две трети! Ты не понимаешь! Здесь всё можно будет золотом засыпать! Все эти… полы, лавки, шайки, веники. Всё!

— Если ты — сам… Я везу немедля всех троих к Андрею. Дальше… Судьбу ты выберешь. Сам. В застенке у Манохи.

Он пытался рассмотреть ситуацию прагматически, с точки зрения очевидной выгоды, предложить долю в прибылях, «ты мне — я тебе». Абсолютная уверенность, что в жизни всё можно купить и продать. Вот же — Михалку продали!

Мне это было не интересно. Его слова, обещания, предложения — ничего не значили.

Для него сотня тысяч золотых — «хатынка, садочек, ставочек» в Византии. Мне — не интересно. А здесь такая куча золота — бессмысленная смерть. Потому что найдётся куча молодцов, кто вздумает отобрать. И потому, что её не на что тратить. Это как в «лихие девяностые» попить пивка у «Трёх вокзалов», распахнув у ног чемодан с баксами. И не потратить, и живым не уйдёшь.

«Проклятие размерности» в национально-финансовом исполнении.

Для них там сотня-другая тысяч — уважаемые люди, защищаемые законом. Здесь — всеобщая мишень, вне закона. Мы — нищая страна. Или меняй страну, чтобы быть там одним из многих. Или не лезь под топор всенародной зависти.

Для Всеволода такое «шейное украшение» означало «…ец всему». На «Святой Руси» даже просто пострижение в монахи, пусть и насильственное, закрывает путь к возвращению на княжеский стол. Так будут говорить Стололазу, сбросившего схиму после смерти Романа Подкидыша: «не бывать иноку во князьях».

Вывалился из своей страты — назад дороги нет. Изгой. «Прикладень».

Рабские клейма могут быть почётны. Как боевые шрамы. Если они получены от врагов, захвативших благородного человека в битве или обманом. Здесь такая «прикраса» означает кучу вопросов, объяснений. Что даст презрение и отвращение к святотатцу. Да ещё и трусу. Выбравшему позор церковного вора — ради наживы, принявшему долю холопа — из страха.

Он отрицательно тряс головой, пытался что-то придумать, как-то выкрутиться, увернуться от неизбежной личной катастрофы, гибели всех планов, всей жизни.

Я пожал плечами и пошёл к дверям.

— Собирайся.

— Нет-нет-нет!

— Слуг позвать, чтобы одели?

— Не надо!

Человек более смелый кинулся бы на меня. Хотя я старше, сильнее, тяжелее его. «Кинулся» — без надежды на победу.

Человек более слабый душою или более привычный к фатализму, просто надел бы и будь что будет. «Что — воля, что — неволя…».

Человек более тупой ничего бы не делал, застыв подобно буриданову ослу. Тогда я бы, в самом деле, отвёз бы всю троицу: живого, чуть живого и мёртвого — к Боголюбскому. И пусть разбирается. Разве я сторож государю моему?

Я уже взялся за ручку двери, когда меня догнал звук металлического щелчка.

На полу столь памятного мне по событиям девятилетней давности предбанника, на дорожке, где меня чуть не изнасиловали хором в роли «княжны персиянской», а мне пришлось изображать «проход по-регбистстски», сидел голый Всеволод Большое Гнездо и держал руки у шеи.

Испуганный своим действием, стремящийся инстинктивно закрыть ладонями наглядный знак своего нового статуса. Трясущийся в панике от того, что он сделал, не сделал или сделал неправильно.

— В-вот.

— Когда обращаешься ко мне добавляй «мой Господин». Понял?

— Д-да. Мой господин.

Парень послушно стоял на четвереньках, пока я, задрав его длинные чёрные кудри на затылке, покрутил ошейник. Не дёргался, когда я заставил его откинуть голову в бок, ощупывая его шею. Никакого сопротивления, полная покорность. Так молодой волчок подставляет горло старому матёрому вожаку стаи.

Я бы поверил. Если бы не знал его жизненный путь в РИ. Как он будет дурить и бить разных «матёрых вожаков» стаи здешних рюриковичей.

* * *

Как-то, ещё в начале его княжения, он побил коалицию своих противников и поймал рязанского князя Глеба (Калауза). Вся возня шла в рамках Залесья. Но Всеволод становился здесь единственным правителем, это тревожило соседей. Собиралась серьёзная коалиция уже внешних, не местных князей. Зять Калауза, повзрослевший за годы, прошедшие с нынешнего взятия Киева, Мстислав Храбрый чисто по родственному — молодая жена, всего год замужем, все уши прожужжала, высказал Гнезду укоризну:

— Тесть мой у тебя в темнице сидит. Нехорошо это, не по-семейному.

В тему, кроме смоленских, вписался и черниговский Гамзила.

Спаситель и благодетель Гнезда: после захвата Попрыгунчиком в Киеве, Гамзила задержал приехавшего к нему прятаться племянника Боголюбского, сына галицкого Остомысла Владимира. Гамзила провёл обмен пленниками. Почему-то. По доброте души? Всеволод с Безоким получили свободу, жили в Чернигове, пока смерть Боголюбского не открыла им путь в Залесье.

Долг чести, отблагодарить хлебосольного гостеприимного Черниговца…

Всеволод, весь из себя миролюб и добронрав, давний приятель Храброго по «Вышгородской шестёрке», немедленно согласился:

— Твой тесть? Конечно-конечно. Отпускаю. С условием. Чтобы уехал на Юг. Вышгород там, Путивль… Хоть куда.

Калауз ответил:

— Луче еде умру, не иду. (Мне лучше умереть, чем от Рязани отказаться).

И через несколько дней сделал «как лучше» — помер. Чисто случайно, просто совпало. Родственнички вдруг обнаружили, что идти воевать против Всеволода — достойного повода нет. А просто пограбить да разорвать княжество… некошерно. Жадностью отдаёт.

Ещё. Из будущего в РИ.

Гамзила годами поддерживал Гнездо. Спасал, помогал. Дружили они. А потом будто с цепи сорвался: не смотря на всю свою жадность, экономность отправился в самый длинный в «Святой Руси» (2000 км.), и, вероятно, весьма недешёвый, поход. На Всеволода. И был им бит.

Попрыгунчик десятилетиями смотрел на Гнездо дружелюбно и сверху вниз. Был уверен, что это он, старший и умный, манипулирует этим подростком (как его помнил). И только к концу жизни осознал, что это Гнездо им играет.

Ситуация у нас нетипичная для попандопул.

Традиционный попаданец воздействуют на информационную сферу выбранного им для опыления туземного лидера. Например, учит т. Сталина делать самолёты. Или на чисто физическую: грохнем Хлодвига из гранатомёта. Бывают единичные воздействия в эмоциональной среде: насмерть перепугать Николашку грядущим большевизмом, чтобы тот «слил» сербов.

Единичные кратковременные воздействия на устойчивую, уже сформировавшуюся, взрослую психику.

Здесь я вижу юношу с набором его полудетских психологических свойств. Я, примерно, по хроникам, представляю эволюции этой личности. Нужно найти единичное воздействие, которое изменит изменения этой личности.

Часть свойств изменить нельзя: он как был экстравертом, так и останется. Часть — нужно форсировать. Уровень тревожности у него взрослого достаточен. Сейчас — ещё нет. Положение на шкале либерализм-консерватизм — сдвинуть: сотрудничество со мной потребует принятия потока «новизней».

Нужно «с одного пинка» не разрушить, не изменить личность, а изменить траекторию её развития. Так, чтобы в ней усилились одни свойства, и ослабли, были подавлены другие. «Вторая производная»: не изменить объект, а спровоцировать последовательность его собственных изменений.

Сходно с Ростиславой Андреевной. Но там и объект был другой, и времени у меня куда больше, и инструменты разнообразнее. А здесь…

* * *

Умный. Адаптивный. Изворотливый. Жестокий. Способный к неочевидным решениям. Упорный в достижении поставленной цели.

Это прекрасно. Если он на моей стороне, в моей упряжке.

Как? Как «запрячь» его? Так, чтобы он «тащил», а не «грыз постромки».

Ошейник — символ. Но годы, проведённые в Византии, наверняка научили его относится к символам без пиетета, не вкладывая в них так уж много сакральности. Потому что он видел их великое множество. Разных. Древнегреческих, древнеримских, ранее-христианских, средне-христианских, мусульманских, языческих… Все они были когда-то кому-то «истиной в последней инстанции». Были. И перестали.

Чтобы довести его до метанойи, до перемены ума нужны более сильные средства. Тот же ошейник, но с радиоуправляемым зарядом… вкатить дозу смертельного яда и чтобы противоядие только у меня…

— Я буду звать тебя Севушкой. Не возражаешь?

— Э-э-э… Как будет угодно господину.

— Господину угодно, чтобы раб Севушка помыл ноги своему хозяину. Пойдём-ка в мыльню. Но-но, вставать на ноги я не разрешал.

«Ноги мыть и воду пить» — старинное русское выражение. О функционале «правильной» жены. Он, конечно, не жена… ну, так и «пить» не предлагаю. В смысле: воду. Так-то мы уже…

Гнездо довольно ловко перемещался на коленях, притащил шайку, налил воды, принялся намыливать мне ноги. Я девять лет назад двигался на коленках куда более ловко. Но и у него получалось… естественно. Несколько тяжеловат. Брюшко мешает.

«Костюм „Евы“ ей идёт. Только ушить кое-где надо».

Хм… а мысль интересная. «Ногомойка» в «неушитом костюме». И интерьер… навевает и располагает. А рифма — просто напрашивается.

— Севушка, ты — девушка?

Пауза. Которая сама по себе… Попытка спрятать лицо, сосредоточив всё внимание на отмывании моего большого пальца правой ноги. Пришлось запустить пальцы в его чёрные кудри, жёстко сжать и поднять лицо.

— И не вздумай врать: обблюю так..

— Я… н-н-н… м-м-мой г-г-осподин.

Отрицательный ответ — единственно ожидаемый. А вот реакция на двусмысленность… показательна.

* * *

Мда… Вот кто бы сомневался. Место такое. Как сильно древние греки начали со своим Ганимедом, так и пошло. Спартанцы-любовники, гетейросы Македонского, Цезарь послом в Вифинии. Добился успешного для римского народа договора, доставив тамошнему царю массу удовольствия. Как позднее старому Помпею за очень большие деньги.

Специалисты говорят, что в Византии и её наследнице Блистательной Порте существовала система из трёх гендеров: мужчины, женщины и мальчики. Что, естественно, означает распространённость трансгендеров: мальчики вырастали и становились мужчинами. В одной из греческих историй времён Римской Империи, мастер-гончар, поймав молоденького любовника своей жены, трахает его и советует:

— Ты не лезь на женщин, от этого твоя попочка огрубеет, привлекательность потеряет.

Ходят слухи, что именно таким путём ещё один племянник императора, брат мадьярского короля Иштвана IV, отправленный заложником в Византию, будущий король Бела III Великолепный, заслужил глубокую любовь басилевса и был уже почти провозглашён наследником. Тут у Мануила Комнина родился-таки сын. Но надо же наградить великолепного любовника. И византийцы травят короля мадьяр, император посылает войска сопроводить «мальчика» на престол сопредельного государства. Вот прямо сейчас, в этом году, эта интрига и начинается.

Так будет столетиями.

Георгий Франдзи описывает, что происходило в Св. Софии в конце мая 1453 года:

«Храм прекрасный и из прекрасных прекраснейший! Внутри его запретных святилищ, а также на их жертвенниках и трапезах, турки ели и пили. И на них же приводили в исполнение и осуществляли свои развратные намерения и похоти с женщинами, девицами и мальчиками».

Было бы странно, если бы мальчик из хорошего дома, но лишённый высочайших покровителей, наоборот: ищущий такого покровительства всеми силами, оказался бы не вовлечён в подобные… развлечения.

* * *

— Вот и хорошо. Искушённый в любовных играх раб сможет доставить господину своему много новых приятственных впечатлений. Вон там на полке — корчажка с маслом. Смажь-ка дырочку. Для приятственности.

Не могу сказать, что его движения свидетельствовали об автоматизме, достигаемом многочисленными повторениями. Однако суть предмета была ему вполне знакома и особых страхов не вызывала. Он даже попытался зазывно глянуть на меня через плечо.

Ресницы у него хороши. Длинные, чёрные, густые. Но, деточка, я же помню как я сам подобные манёвры маневрировал. И что при этом думал.

Заглянул в парилку.

— Возьми-ка шайку с мочалкой и тащи сюда.

Парень старательно держал порно-угодливую улыбку, но соображал тяжело: пойло моё его догнало. Я оборвал пару длинных матерчатых завязок с мочалки, привязал ему кисти рук к ошейнику, к самому ошейнику — верёвочку.

— Ну-ка, коленками на ступеньку, грудкой на половичок.

Парилка уже остыла, но половичок на полок надо бросить. Чтоб не обжёгся. Я, конечно, собираюсь его «жарить». Но не поджаривать же!

Прокинул верёвочку сквозь щель в досках. Затянул так, что он лицом почти впечатался в полок, прикрытый рядниной.

— Ну что ж, раб мой Севушка, привалило к тебе великое счастье. Господин твой решил тебя… помыть. Как добрый воин моет резвого коня на походе. Надеясь, что верный конь привезёт хозяина к славе и увезёт от беды. Ты как, чувствуешь себя лошадкой?

— Я… господине… я всегда…

— Тпру. Стой спокойно.

Я намыливал, смывал и натирал это белое, мягкое, несколько пухловатое тело. Которое закончит свой мирской путь через сорок три года в Андреевском приделе Успенского собора во Владимире.

Тело охало и ахало, краснело, от довольно жёсткой мочалки, но терпело. И вдруг затихло. Я не сразу понял причину такого напряжённого внимания к моим действиям. Потом дошло.

Намыливая приуготовляемую к скорому употреблению высокоблагородную задницу, я, по привычке моей к перфекционизму, несколько расширил зону омовения. Широко расставленные ляжки будущего (в РИ) Великого Князя открывали доступ к… к его архитектурным излишествам. Я не имею в виду аркатурный колончатый пояс в построенном Всеволодом в свою честь, в смысле: в честь своего святого, Димитриевском соборе во Владимире.

Нет, часть тела, которую я надраиваю мочалкой, не столь эстетически выразительна. Но куда драгоценнее для Руси/России, всех шестисот прекрасных белокаменных барельефов собора, изображающих святых, мифических и реальных животных.

* * *

Картинка недавнего выдаивания епископа Туровского перед имитацией Голгофы мелькнула перед внутренним взором.

Вспомнилась мне и более давняя здешняя личная история. Когда в Пердуновке поп Геннадий поймал меня возле своей лодки и, оседлав и чуть не раздавив своей тушей тощего тогда мальчонку, радостно рвал и мял мой… мои части тела. Пребывая в восторге от ощущения полной власти, от беззащитности и беспомощности обидчика. От пьянящего чувства исполняющейся мести.

Ошибся Гена. Заигрался. Убил я его.

Поп тогда наслаждался моими мучениями. Причиняемой мне болью, моим страхом перед ним. У меня нет злобы к Всеволоду, нет «жажды мщения». Но какие блистательные возможности открывает этот процесс!

Я крутил в кулаке небольшие кусочки живого мяса и постепенно впадал в эйфорию. Просто пьянел от восторга! Не так, как «хрипатый» в «Иерусалимской пещере» — значительно сильнее. Исторически-процессуально!

Только истинные попандопулы могут понять мои эмоции!

«Дайте мне точку опоры и я переверну мир!» — восклицал Архимед, разобравшись с правилом рычага.

У меня в кулаке — рычаг. Которым можно перевернуть весь мир! Ибо какой мир без России? Или — с другой Россией?

Вот здесь, из перебираемых моими пальцами тестикул, вырвутся, в несколько последующих десятилетий, толпы «маленьких хвостатых зверьков». Очень пронырливых, очень жизнеспособных. Прозвище «Большое Гнездо» — не просто так.

И понесутся в века, наполняя собой историю Руси/России, наборы аллелей. Его. Вот этого конкретного пацана. До Годунова именно они, выскочившие из этих «пузырьков», будут определять поведение государей. И — судьбу страны, судьбу народов.

Нет, не вообще: никуда не денется климат, Русская равнина с её геологией, география, соседи, экономика, производительные силы, общественная формация… Но сколь много разных путей можно найти в рамках столь широкого «коридора возможностей»!

Гены определяют поведение человека на треть. Эта треть в моём кулаке. Вторая треть — «культурная традиция» семьи. Она задана Боголюбским. Всеволод воспримет, подправит и укрепит её. Третья треть — среда, «улица». Для аристократов, которые по улицам не гуляют, которые растут в закрытых теремах, «среда» — почти то же самое, что и семья.

Стоит мне просто посильнее сжать кулак, просто провернуть чуть резче и всё. Всё! История пойдёт по другому пути. Кастрат князем быть не может. Во власти в Залесье после смерти Боголюбского окажутся племянники, Торцеватые. Это парни куда меньшего ума, просто — масштаба. Удержать в руках Суздальскую землю… вряд ли.

Часть земель (Москва, Коломна…) уйдёт к Рязани. Остальное, вероятно, станет уделом Храброго. Вероятно, с участием его братьев. Собрав в ближайшие десять-двадцать лет, в той или иной форме, Муром, Рязань, Суздаль, Новгород, Смоленск, Киев, Полоцк, Галич… смоленские рюриковичи способны задавить Черниговское и Волынское княжества. Повторить Мономаха, объединить землю Русскую «как раз накануне татаро-монгольского нашествия».

Можно не отрывать. Можно ж просто… чуть крутануть. Так, чтобы в князья — гож, а мачастости — минимум. И нет нужды хорошо за полтинник брать в жёны тринадцатилетнюю девчушку, затаскивать в свою постель невестку. Значит, не будет ссоры со старшим сыном Константином. Не будет краха задуманного и почти утверждённого майората.

«Созвал всех бояр своих с городов и волостей и епископа Иоанна, и игумены, и попы, и купцы, и дворяны, и вси люди».

Этот собор (в 1210 г. в РИ) подтвердил решение Всеволода о лишении Константина прав на великое княжение. Что привело к бойне Липицкой битвы 1216 г. О которой историки скажут: наследники Всеволода сводили на убой гридней его многочисленной дружины.

Не будет сына Юрия. Удивительнейшим образом «проспавшего» появление Батыя на рубежах Руси. Об этом невозможно было не знать, но… Уровень тревожности задаётся гормонами, которые от генов. Юрий — не обеспокоился. Не предпринял никаких действий. Ошибся. Не сумел правильно оценить опасность. За что заплатил головой. И головами тысяч ополченцев, собравшихся по его призыву на Сить. Десятками тысяч погибших по всему Залесью.

Не будет внука — Святого Александра Невского. Понятно, что какой-то князь в Новгороде будет. Но сумеет ли тот, неизвестный нам персонаж, вознесённый силою довольно мелких, династических, местечковых интересов, на это место, принять нестандартное, против канонов воинских, решение: без запроса помощи из Владимира, без полного сбора ополчения, посадив немногочисленную пехоту на коней, рвануть напрямки через болота, бросив обозы. Даже «и щиты не берите». Атаковать шведский лагерь у устья Ижоры и одержать блестящую победу.

Другое нетиповое решение, происходящее, возможно, от наследственной готовности находить неочевидные выходы: Ледовое Побоище. Третье, основанное на родовой жестокости, позволит, пусть и выжиганием глаз недовольным, но заставить Новгород платить «ордынский выход».

И, конечно: «Немцев — бить, с татарами — жить». Никого другого с таким искренним решением не было! Даже брат его пытался поднять восстание. Даниил Галицкий ожидал помощи из Рима, Полоцкие князья — от Литвы. Другие смирялись перед «безбожной татарвой», скрипя зубами.

Не будет.

Не будет умного, циничного, изворотливого Калиты. Сумевшего понять, что гордость тверских князей вот в этих условиях — глупость. И превратить пособничество ордынцам в основу возвышения Руси.

Не будет Симеона Гордого, который из ничего, из спокойного, разумного, трезвого образа жизни, создал глубокое уважение к себе могущественнейших ханов Орды — Узбека и Джанибека. И тем — просто трезвостью — спасшего Русь от множества бедствий.

Не будет Дмитрия Донского. Который рискнул. Сильно рискнул. И вывел русские рати, впервые после полуторавекового перерыва, в Дикое Поле. Пошедшего против всех воинских канонов: ставшего в общий строй простым ратником.

«Чрезвычайные обстоятельства требуют чрезвычайных решений».

Многие ли способны такие решения найти? Какой триплет в каком гене сработал в тот момент, выбросив в кровь князя дозу гормона, заставившего его искать и найти уникальный выход? А ведь друга детства боярина Бренка, в его доспехах, под его знаменем — зарубили.

Не будет Ивана III. Называемого то Иваном Великим, то Ванькой Горбатым. Сумевшего пережить бедствия своего детства, плен и ослепление отца, собравшего и поднявшего Русь настолько, что и Орду развалил, и ханскую грамоту потоптал, и рати лодейные на Туру посылал. И сообразил, решился на брак с Софьей Палеолог. Подняв за одну свою жизнь Московию аж на три уровня: от состояния мелких усобиц нищих князьков в никому неинтересных окраинах, «микрострасти в микромире», до державы мирового уровня.

Не будет и внука его Ивана IV. Пережившего детство, в котором ему с младшим братом иной раз и есть нечего было. И его великие победы, и ряд ошибок, показывающих отсутствие прозорливости, неспособности предвидеть присоединение Ливонского ордена к Литве, Литвы к Польше, последствия избрания Батория.

Перед государем почти всегда плещет поток доносов, сообщений. Преимущественно — сомнительной достоверности. Выбрать из них те, которые точнее описывают действительность, заполнить лакуны собственными размышлениями, предвидеть… Это — опыт. Но прежде всего — талант. Который — в человеке, в его мозге, в его крови.

Очень многое может измениться в истории. Если государи Руси будут другими. Если будут принимать другие решения, проявлять иные душевные и умственные качества. Или — те же, но в другое время, в других ситуациях.

Вот сейчас сожму покрепче и дёрну. И будущий мир станет другим. Не знаю каким. Но ведь и Архимед, кричавший в восторге«…я переверну мир!» не говорил о том, о перевёрнутом, мире. Не гарантировал, что «мир, стоящий на ушах» лучше «мира стоящего на ногах». Не рассуждал: кому лучше, чем, когда, насколько…

Классический научный подход. Восторг от возможности: «Перевернуть? — Могу!». А что там осыпется, развалится, вырастет, расцветёт… тема для философических трактатов. Не физика.

«Физика», однако, штука повсеместная. «Законы того самого Исаака» действуют «невзирая на лица». И на… «прочие подробности».

Глава 588

Раскрасневшееся тело передо мной вдруг задёргалось, вжимаясь в мой кулачок, напряглось и сильно выдохнуло. С чего бы это? А, вона чего.

— Ты, Севушка, я смотрю, настоящий порни. Так подобных греки называют? В смысле: шлюха. Шлюх: кончаешь под клиентом. Твой господин озаботился удовольствием раба своего. Ты счастлив?

— Д-да. Господине… забота твоя, ласка, длань хозяйская… могущая причинить боли и несчастья, но дарующая…

— Эт хорошо. Что ты понимаешь. Долженствование твоей искренней благодарности господину твоему. Тем более у тебя причин порадовать собой господина. Расстараться подо мной.

— Ай!

— Ну-ну, полно-полно. Тебе же не впервой. Сам, поди, знаешь: расслабься и получай удовольствие. Тебе нравится?

— А-ай. Д-да. Господине.

— А так?

— У-уй! Ежели господину такое в радость, то и мне… о-ой-ёй… счастье.

* * *

Аристократов учат жёстко. При любых собственных чувствах и ощущениях они должны говорить уместные для конкретной ситуации слова, определяемые этикетом, с надлежащим выражением лица и интонацией.

Недостаточно быть умным, образованным, знатным, чтобы занять достойное место в обществе. Необходимо быть благовоспитанным. Наиболее сильно «благовоспитанность» вбивается именно в таких, в младших.

Первейшие могут себе позволить некоторые вольности, слуги могут быть выгнаны или сами уйти. Но аристократик не может выскочить из ярма семьи, рода, налагаемого на него при рождении. Всякая вольность воспринимается высочайшими как амбиции, претензии на более высокое, на их место. Что — чревато… В Византии — Нумеро.

* * *

Я то толкал его, то пощипывал и похлопывал по висевшим на боках складках жира, щёлкал по колышущимся ягодицам. Не прерывая потока разнообразных движений, почти улёгся ему на спину, и к потоку физических воздействий добавил словесные.

«Добрым словом и револьвером можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом».

Дополню Аль Капоне: и большего, чем одним «револьвером».

Так что я заворковал. Прямо ему в ухо.

— Ты такой хорошенький, такой гладенький, шкурка нежная, мягенькая. Ты мне так нравишься. Я возьму тебя с собой. Хочешь ко мне? Поедем во Всеволжск. У меня там неплохой гарем. Но ты будешь любимой женой. Я буду тебя… вот так… не ойкай… и вот так… не ахай. Тебе же нравится? Ты же счастлив? Во-от. Я буду осчастливливать тебя каждый день. Утром и вечером. И в обед. Я ведь много могу. Раз. Ты представь: сколько тебе счастья будет. Каждый день. Изо дня в день. Через пару месяцев ты вообще ни о чём другом даже думать… Будешь просто сидеть и ждать. Когда господин придёт и тебя… осчастливит. А я тебе подарки подарю. Серёжки золотые. Хочешь серёжки? А какие? С рубинами или с изумрудами? Платье шелковое дам. Хочешь рубаху шелковую? С вышивкой? А какого цвета? Штаны не надобны. У меня в гареме тепло — зачем тебе штаны? Только время терять. Как увидел господина, так сразу рубаху на голову и в позицию. И я тебя опа-опа… не пищи. От всех — почёт, уважение и всякое возможное услужение. Господское влагалище… в смысле: куда господин влагает… оно завсегда в общем преклонении. Я, к примеру, послов каких принимаю, и тут ты, возле ног моих сидишь. В ошейничке золочённом. Я тебя по щёчке поглаживаю, улыбками нежными переглядываемся. А люди говорят: Севушка у самого «Зверя Лютого» в большом фаворе, в любви, значит. Надо Севушке посильнее поклониться, глядь — Воевода дело к нашему удовольствию решит. Я тебя разным штукам научу. Ты про «суздальский поцелуй» слышал? Во-от. У тебя хорошо получится. Губки пухленькие, язычок… покажи язычок… вполне. А потом я из тебя трансгендера сделаю. В смысле: натуральную бабу. Чтобы дырок больше. Чтобы многими разными способами мог хозяину удовольствие доставить. Ты же хочешь? Многими разными? Ух ты какой хорошенький, со всем согласненький. А потом, бог даст, я тебя обрюхачу. Ты же хочешь от меня понести? А родить? Да ты не стесняйся. Ведь хочешь? Походишь такой пузатенький. Тебе в тягости быть — очень миленько получится. Вот грудью выкармливать… Я такого колдовства пока не знаю. Но для тебя, мил дружочек Севушка, влагалище моё жаркое, поместилище желанное, обязательно придумаю.

Тут я кончил. И этот сексуально-бредовый монолог тоже.

Напомню: идея перемены пола в фольке отсутствует напрочь. Человек может превращаться в рыбу, птицу, зверя. В муху, в змею. В камень, в дерево. Не в женщину. Такое — за гранью народной фантазии.

«Этого не может быть, потому что не может быть никогда!».

Но мой логический переход от распространённой содомии, к предлагаемому, как реальность, смене пола, к обсуждению будущей беременности, разрушает категоричность этого «не может быть». А слава «Полуночного колдуна», только что подтверждённая странной смертью Бастия, заставляет допустить возможность такого события.

* * *

Те трансгендеры, которых я знал в 21 веке до и после их превращения, не производили впечатления счастливых людей. Но рассказывать об этом Гнезду я не буду. Понятно, что провести подобную операцию я не смогу по уровню медицины. Но знание реализуемости есть. И нынче оно звучит уверенностью, реальностью в моих словах. Это — «правда».

* * *

Пьяненький, запаренный, задёрганный и защипанный со всех сторон, Гнездо пребывал в полной растерянности. Тогда я сменил ухо, ставшее красным от моих непристойностей, и приступил к заливке с другой стороны чуть другого текста: «заклятия Пригоды»:

— Вот, семечки мои в тебе. Подобно пище, поедаемой тобой, войдут они в стенки кишок твоих, станут плотью твоей, станут тобой. Но останутся моими. Следом моим в тебе. Останутся во власти моей, подобно членам моим, руке или ноге, направляемых волей моей. И ежели ты согрешишь против меня, ежели надумаю я наказать раба своего глупого, или нерасторопного, или неверного, то обратятся они к той части тела твоего, кою я выберу для наказания. Сожмут они сердце твоё дланью невидимой, и ощутишь ты хлад смертный, или разорвут тебе печень, и истечёшь ты желчью, или даже и кал твой устремится путём обратным и хлынет из ноздрей твоих. Ты во власти моей, ты в воле моей, в мире тварном и в мире горнем, здесь и повсюду, сейчас и всегда. Помни об этом, раб мой Севушка. Помни и страшись гнева моего, ищи благоволения моего, радуйся ласке моей. Будь верен. Смиренен и послушен. Как и подобает быть доброму рабу Божьему, рабу Воеводы Всеволжского.

Вечная связь между человеком и его следом — «это ж все знают». Через след, отрезанные волосы или ногти, вещи, просто отпечаток на земле, наводится волшба на «причину» следа, узнаются его мысли и чувства, «наводятся» болезни, эмоции и поступки. А уж сакральность спермы просто наполняет все человеческие культуры. Я лишь форсирую «инверсное» направление воздействия.

«Не плюй в колодец, вылетит — не поймаешь».

— Ы-ы-ы… буду… всегда… душой своей клянуся… господине…

Он попытался поцеловать мне руку. Пришлось подсунуть ему под нос ладонь: из-за вязок, наложенных на него во избежание ненужных инстинктивных движений, возможности проявить раболепие были ограничены.

— Ну и хорошо. Постой пока так. Слугу пришлю. Подмыть тебя. А то ты нынче… не презентабелен.

Уже от двери я оглянулся. Натруженное «большое гнездо» Большого Гнезда выделялось «алыми розами любви» на фоне раскрасневшихся, поблескивающих от масла, ягодиц. А справа, со стены, по-прежнему сурово, выставив пальцы вперёд в крестном знамении, смотрел с иконы Спас.

За прошедшие годы в жаре и сырости, лик Спасителя полинял, стал плохо различим. Но я помнил его. Как он смотрел на меня. Девять лет назад. Повелевающе, угрожающе, требуя покорности. На этом же полке. В сходной позиции.

Нет. Мне было хуже. Тельце меньше, отсутствие опыта, полное непонимание происходящего, смыслов, последствий. Бездонная трясина непредставимого, неожидаемого. Панически пугающего. И единственный сияющий столп — господин, хозяин. Светоч, опора, защита. Надежда.

Потом, правда, эту «надежду» пришлось зарезать и сжечь. Что для «ложных надежд» — типично.

Вывод? — Нельзя становиться для этого юноши «ложной надеждой». А то прирежет.

Хорошенько отмывшись после совершенного «подвига», а считая Бастия — двух подвигов, я вовсе не торопился послать Сухана сполоснуть родоначальника Московских рюриковичей.

* * *

А.С.Пушкин, сыграв свадьбу с Натальей Гончаровой и исполнив супружеский долг, утречком вышел на минуточку из спальни. И не вернулся. Ибо на квартиру, снимаемую молодыми, уже явились во множестве друзья его. Следуя долгу дружбы и гостеприимства, молодой супруг сел с друзьями за стол, где они продолжили вчерашнее празднование, чередуя банальные тосты с оригинальными, полными острословия и веселья, виршами собственного сочинения. Лишь часам к четырём по полудни подвыпившие гости, возжелав увидеть молодую, напомнили «нашему всему» о её существовании. Тогда же выяснилось, что всё это время юная жена поэта провела в постели. Ибо не могла покинуть супружеское ложе: слуги не появлялись и не отзывались на крики её, прислуживая господину своему, а одежда её в спальне отсутствовала.

* * *

История эта вспомнилась потому, что я решил её отчасти воспроизвести. Оставив Всеволода одного, привязанного, в остывающей парилке, в весьма неудобном состоянии, я дал ему возможность «узнать своё место». Место холопа, наложника, сексуальной игрушки. Одной из… Ощутить заброшенность, одиночество, зависимость от моего отношения и внимания.

Непослушных детей здесь частенько ставят на горох. Гороха нет, но стоять коленками на досках… Полезно. Для осознания.

Главное: мне надо подумать. «Познав» Всеволода технически, получив представление о его нынешних моральных свойствах и об отношениях с другими персонажами окружающего меня «Святорусского театра трагедии и маразма», зная по летописям о его эволюции со временем в части свойств душевных и умственных, мне надо решить: годится он к тому плану, который я задумал? Потянет ли он роль, которую я собираюсь ему предложить на ближайшие десятилетия?

Тут не знаешь сумеешь ли позавтракать, а нужно представить поведение личности в течении пятнадцати лет, минимум. В буйном букете интриг, под мощнейшими внешними воздействиями, в густом потоке случайностей и неопределённостей.

Вот подхватит он инфекцию. От, например, повреждения слизистых в результате моих «активных действий». И — «даст дуба». Соответственно, все мои измышлизмы и «коварные ковы»… в дым.

Спустя час Сухан, следуя моим инструкциям, провёл необходимые гигиенические процедуры. В стиле «злобный скотник приводит глупую тёлку к товарному виду».

«Жалует царь, да не жалует псарь». И, ты, Севушка, теперь зависишь не только от моего доброго отношения, но и от благосклонности моих слуг.

Впрочем, Всеволод вполне знаком с истиной насчёт слуг по своему опыту пребывания в Византии.

Мануил Комнин принял сестру с детьми «с превеликим почётом». Но потом… Старшему из «гречников» дали городок на Дунае к востоку от Доростола. Провинция, пограничье, захолустье.

В этих местах ещё помнят русские дружины. Когда посланный сюда, после убийства Лже-Романа, сын Мономаха Вячко пытался удержать эти города. И, разорял их, вытесняемый византийцами.

Не любят там русских.

— Мы ж не русские! Мы ж греки!

Греков в этих местах не любят ещё больше.

Семье пришлось разделиться. Жизнь в «чужих людях», пусть даже это и монастырская школа или городская усадьба родственника, работает как тёрка по младенцу: снимает с души опрелость вместе с кожей.

Потрепал по-хозяйски по щёчке замученного, испуганно поглядывающего на меня Всеволода: «а понравился ли я господину?». Интересно: я сам девять лет назад тоже так выглядел? — Нет, хуже: тощий, лысый и глупый. Севушка — яркий юный брюнет, глазастенький, чистенький, чуть пухловатенький, хорошо воспитанный. Идеален по местным критериям для этой роли.

Он послушно принял очередные пол-полсотки, уже без слёз на глазах, кашля и захлёбывания воздухом.

«Первая — колом, вторая — соколом, третья — залётной пташечкой» — русская народная мудрость. Вот «пташечку» я и наблюдаю.

Взвигнув, когда я игриво ущипнул его за задницу, Всеволод был одет, нагружен мазями и советами по их применению, обещаниями скорого повторения с расширениями, и, хоть и несколько нетвёрдым шагом, в наклонку и раскорячку, направлен к ожидающим его саням.

Уже в сенях я вдруг, типа, вспомнил:

— Сиську Варькину завтра вернуть Боголюбскому.

— Э-э-э… Но, господине… Это ж такие деньжищи! Это ж… великое приумножение имения твоего! Мой господин.

— Вернуть. Понял?

— Д-да. Господин.

Получив очередную дольку моей благосклонности за проявленную понятливость в форме лёгкого щипка за щёчку, он уже направился к выходу, когда я снова остановил его:

— Постой. Куда ж я ключик сунул? А, вот. Я смотрю, тебе моя прикраса как родная на шею легла. Но люди злы, не к чему зависть их дразнить. Дай-ка я сниму. Пока. Как в другой раз сойдёмся — опять надену. А нынче… чувствуешь? Хоть и снят, а остался. След моей власти на тебе. Ладно, беги. Севушка.

Верил ли я Всеволоду? Ну ты спросила. Нет. Действия государя, вообще всякого разумного человека, основывается не на вере, а на знании. Я стремился знать. Чего он хочет, что для него важно, какие люди его окружают. Подправлять, по мере возможности, его цели. Так, чтобы им было место среди моих. Помогать ему в их достижении. Поддерживать в неудачах, радоваться успехам.

Всеволод был умён. И не имел «твёрдых моральных принципов». Более широкие «границы допустимости» давали ему больше свободы выбора. Что заставляло меня быть более внимательным к нему.

Не поняла? Смотри, три великих государя: Мануил Комнин, Фридрих Барбаросса, Андрей Боголюбский. Они во многом сходны. Они не родились государями. Тратили силы на укрепление своих государств. Часто — довольно жёстко. Умны, храбры, энергичны. Укрепляли веру христианскую. Их называли «рыцарственными». Слова и оттенки различны, но смысл один: истинно верующие, истинно благородные. Для всех трёх, хоть и по разному, эта смесь — вера и благородство — стала причиной не только смерти, но и краха.

Всё есть, только «сволочизма» недостаточно.

Вот два других: Генрих II Плантагенет и Салах-ад-Дин Юсуф ибн Айюб. Эти тоже говорили «правильные» слова, специально стремились к тому, чтобы эти слова были широко услышаны. Совершали «правильные» поступки, проявляли «милость к падшим», немало способствовали «укреплению истинной веры». Тоже умны, храбры, энергичны. Их тоже называли «рыцарями». Потому что они старательно, целенаправленно создавали такой образ. Ибо так — дешевле. Так проще достигнуть целей. Оба создали империи: Генрих на Западе — Анжуйскую, Юсуф на Востоке — Айюбидов.

Не фанатики, но прагматики.

Первые следовали целям внутри своих рамок. Вторые — тоже своим целям. Но их рамки значительно шире. А вот «раскраску» они делали «по-благородному».

Всеволод сходен с этими двумя. В РИ ему не хватило сил. В моей АИ я смог помочь ему ресурсами и советами. А дальше он сам, своими многочисленными талантами.

Едва сани и сопровождающий конвой выметнулся со двора, как я повернулся к Охриму:

— Ну?

— Трое. Двое снаружи, один изнутри. Ноготок работает.

Сунь-цзы:

«Шпионы бывают пяти видов: местные, внутренние, обратные, шпионы смерти и жизни. Способы их деятельности — непостижимая тайна. Местные шпионы — из местных жителей страны противника, внутренние — его чиновники, обратные — шпионы противника; если обратные шпионы передают противнику ложные сведения, то это шпионы смерти; возвращающиеся с донесениями, — это шпионы жизни».

Нам до такой детальности далеко. У нас «внутри» — тот, кто постоянно живёт в расположении, «снаружи» — тот, кто смотрит со стороны или временно приходящий. Захват полона и приём просящихся под защиту привёл к тому, что часть этих людей вовлекается в текущую хозяйственную деятельность. Получая необходимую свободу перемещений.

Не сомневаюсь, что на моём дворе есть, как минимум, «глаза и уши» Попрыгунчика и Боголюбского. Не считая каких-нибудь киевских или волынских «мстителей». Этих персонажей надо выявлять и, хорошо бы, преобразовывать в «шпионов смерти».

Моя внезапная, явно неофициальная встреча с Всеволодом, не могла остаться незамеченным людьми, которые, по долгу службы, суют нос в чужие дела. Ожидая активизации агентуры, я велел Охриму принять меры. По сути, наши банные посиделки сработали как приманка для разных… «мух».

Понятно, что вычистить расположение так не получится, но кое-что мы удалим.

— Хорошо. Подымай конвой и коня мне.

Я думал хоть щей похлебать — не успел. В ворота заколотили с криком:

— Открывай! Государево дело!

Ну вот кто бы сомневался. Что «человечек» Боголюбского уже стуканул.

— Здравствуй, Дяка. Что так грозно?

Полтора десятка боголюбовских гридней напряжённо осматривали двор, ожидая, видимо, стаи стрел из каждого тёмного угла и лавы бронированных всадников из каждого птичника.

— Эта… Государь. Да. Велел тебя спешно везть. К нему. Ну.

Хреново. Формула «спешно везти» — одно. «Спешно идти» — другое. «Спешно зовёт» — третье.

Меня, похоже «спешно везут» прямо к Манохе в лапы. Но деваться мне опять некуда, единственный способ — втолковать Боголюбскому, что он… не так понял. Что-нибудь. Что ему нынче под хвост попало.

На Красном крыльце Западного дворца ещё толклась кучка пьяных витязей, но двери были закрыты и света внутри не было. Меня провели через другой вход. Где Боголюбский вновь поразил меня. Способностью воспринимать новое и реагировать на него.

Снова проходная комната перед опочивальней. Где мы вчера так хорошо, душевно с ним посидели. Где я, в начале этой ночи, показывал пукалку.

У дальней двери Боголюбский. В лёгком халате, под которым угадываются наплечники. Наверняка, пододет и остальной доспех. В руках меч. Перед ним, наполовину закрывая его, Асадук с обнажённой саблей. Сбоку два лучника. Луки подняты, наложенные стрелы направлены на меня. Хорошо хоть, луки не натянуты. За моей спиной двое, и дальше в проходе ещё двое, кыпчаков с обнажёнными саблями.

Серьёзно. Хохмочку с пукалкой Андрей оценил. Если все наши встречи будут впредь проходить в таком антураже с таким ансамблем, то… это создаст проблемы.

— Раздевайся.

— Здрав будь, государь.

— Раздевайся. Барахло — туда.

Каждое моё движение напряжённо контролируется всеми присутствующими.

Медленно. Не провоцируя. Снимаю шлем, кладу на лавку. Берусь за пояс и мгновенно все напрягаются — там палаш висит. Спокойно, ребята. Расстёгиваю пояс, тянусь сбросить с плеч ремни портупеи. У присутствующих очередной аларм — там «огрызки» за плечами. Сворачиваю ремни, на лавку. Медленно. Спокойно.

— Кафтан.

Начинаю расстёгивать пуговицы, стрелки чуть опускают успокоенно луки. Резкий окрик Боголюбского:

— Карандар! (Смотреть)

— Ещё?

— Снимай. Всё.

Как-то это напоминает мне… кое-какие беседы. С последующими любовными играми. Агнешка, помнится, без моей помощи выполнить команду так и не смогла. Приятные воспоминания. Интересно, а где Андрей построил «лестницу в небо»? Хоть потолки-то протёрли? А то Боголюбский с тыковкой под «запылённого негра»… я, пожалуй, испугаюсь. Хотя, вероятнее, буду хохотать до упаду.

Пришлось снять обе рубахи, сапоги, штаны.

— Тебе мои подштанники тоже интересны?

— Туда (махнул мечом в сторону другой стены). Сесть. На пол (единственная стена, у которой нет лавки).

Подошёл к моим вещам, пошевелил мечом. Хорошо, хоть не рубит в куски. А то бабам опять зашивать.

— Где?

— Что?

— Чем ты… кувшины бьёшь.

— Я к тебе шёл. От тебя беды не жду. Хотя, видать, ошибся.

— Хгр-р-р. Бар! (Идите!)

Кыпчаки, торопясь убраться от гнева Боголюбского, суетливо выметнулись из комнаты. Хорошо, что лучники луки не натягивали: снять стрелу с натянутого лука быстро не бывает. Последним, так и не убрав саблю в ножны, внимательно оглядев нас, ушёл Асадук.

Андрей осторожно, кончиком меча приподнял мою портянку. Как и положено по уставу, повешена на голенище сапога.

— Чистая. В баню ходил?

— Так точно, государь. К тебе — прямо с помойки.

Андрею пришлось потратить пару мгновений на понимание двусмысленности. Сморщился: шутку не принял.

— И с кем же там парился?

— Ни с кем.

Если я правильно понимаю его мимику, то такая морда называется: «Злобное удовлетворение». В смысле: врут — все. И Ванька-правдоруб тоже. А говорил: Богородица — то, Богородица — сё. Болтун. Как все.

Извини, Андрюша. Злобность твоя — твоя забота. А вот удовлетворения я тебя лишу.

— Парилка остыла, попариться не удалось.

«Правильно пережёвывая пищу…», в смысле: задавая правильные вопросы, вы помогаете себе и обществу. А если нет — то нет.

Эк как его корёжит. Точность моего ответа на его вопрос вызывает чувство собственного идиотизма.

Хватит. Из моей сидячей позы я могу сделать то, что местные не умеют: очень быстро подняться или уйти в сторону перекатом. Но если он начнёт махать железякой… или позовёт охрану…

— В парилке я не парился. А сношал твоего младшенького братика, Всеволода.

— Что?! Как?!

— Традиционно. В попку. С маслицем. Ему не впервой. Говорил — нравится.

Как интересно наблюдать каскад эмоций на этой греко-татарской физиономии, обычно похожей на сухой камень. Наконец утверждается высокомерно-презрительная маска.

— Так ты ещё и мужеложец?

— Да брось ты. Строишь из себя монашку. Или ты не знаешь как Асадук твой развлекается? Каждые праздники перед хоромами кыпчаков твоих в Боголюбово отроки подходящего возраста толпой стоят — ждут кого из них нынче выберут да серебрушку заплатят. И да, это ж твоя родня по матери говорит: «женщины для продолжения рода, мальчики для наслаждений».

Тут меня осенило и я озвучил внезапную догадку:

— Андрейша, да ведь ты и сам… а? Помолоду? Только не ври. А то меня тут так вывернет…

У Андрея нормальный гормональный баланс. Что отмечается и летописцами. «Смолоду любил с девками баловаться, но власти над умом своим никому не давал». Множество кыпчаков в окружении давало массу примеров. «С кем поведёшься — от того и наберёшься». А постоянные дальние походы, часто в самом тяжёлом для маршей варианте — легкокавалерийском, без обозов с «сударушками», побуждали. «Как все, так и мы». Чувство самосохранения воинов требовало не допускать спермотоксикоза командира. Так что, «лучшее из возможного» — всегда.

Андрей смерил меня взглядом, хмыкнул, фыркнул, чуть отвлёкся, видимо вспоминая подходящие эпизоды, и тут же убрал усмешку с лица, не позволяя себе и мне отвлечься от наиболее для него важного:

— Значит вы с ним… слюбились. И ты ныне будешь петь с его голоса. Что тебе этот… кукушонок накукует.

— Вообще-то наоборот. Я ведь его не только поял, но и гривну холопскую надел. Он — мой холоп. Добровольно, по своему выбору.

Андрей дёрнулся от неожиданного заявления. Зло резюмировал:

— Гр-р-речник. Суки продажные. Поганое отродье лживой змеищи. Хоть куда вотрутся, пролезут. Лишь бы выгоду получить.

— В этот раз — выгода твоя.

— Что?! Какая моя выгода в… в его заднице?!

— Так, Андрейша, давай-ка посчитаем. Тебе встал поперёк «хищник киевский». Я его убил. Надобно Киев спешно взять — я ворота Лядские открыл. Нужно церковь нашу утишить — наречённого митрополита сыскал. Русь Святую обустроить и благорастворить — вот тебе шапка Мономахова, делай. Как у тебя какая заковыка — я тут как тут. С поклонцем, «чего твоя милость изволит». Ныне ты мне две загадки загадал. Первая: сиська Варвары Великомученницы. Полагаю, что тебе завтра её принесут.

— Он украл?!

«Если мои ответы пугают тебя, перестань задавать страшные вопросы» — Тарантино?

Извините, но у меня хуже. Мой ответ его не испугает, он его и сам ждёт. Пугает — меня. Его ответ на мой ответ. Поэтому ответов не будет. До… до утраты актуальности темы.

— Полагаю, что вернут тебе те мощи с придыханием и слезьми радости в очах. Типа: вот счастье-то какое! Чудесное обретение утраченного. Поди, и сказку подходящую придумают. Как про твою чудотворную. Типа: не схотела сиська в худом месте оставаться, ходила, вздыхала, летала. Всё к праведнику в руки просилась. К тебе, то есть.

— Кто? Кто это сделал?!

— А ты тех, кто такой дар тебе принесёт, встретишь любовью да лаской, возблагодаришь и наградишь. На радостях. И, ежели будет твоя воля, подаришь реликвию мне.

— С чего это?!

— Долг на мне, брат. Была женщина, именем Варвара, которая меня от смерти спасла, сама смерть страшную, жуткую на себя приняла. Псы злобные ей заживо голову раскусили. На моих глазах.

Эту картинку в Смоленском монастыре Параскевы Пятницы я… не забуду.

— Хочу поставить у себя церковь. В её память. Освятить храм во имя Варвары Великомученицы. Для чего и прошу у тебя частицу мощей святой.

Смотрит, молчит, разглядывает меня. Ни одному слову моему не верит. Не может Ванька-лысый, который то и дело, просто мимоходом, над святынями насмехается, храм святой поставить.

Не может. Но — ставит. Андрей знает, по доносам своих соглядатаев, что в каждом новом большом селении на сотню дворов, ставится и церковь. И эта будет, мы, с Фрицом ещё, её придумали. Высокую, стройную, белую. А что освятят её в честь Варвары Баальбекской… Да мне-то что? — Мне — в память Варвары Смоленской. Которая ради меня на смерть пошла.

Что глядишь, будущий благоверной? Ты многого про меня не знаешь. Не только про всякие тех- и орг-. По жизни, по душе — далеко не всё. У меня была своя жизнь. И в «Святой Руси» тоже. Где я много чего хлебанул и кое-чему научился.

— Две загадки ты мне загадал. Вернуть отсечённую грудь Великомученицы. Это — решено. Завтра вернут. Второе: братья твои. Убить — нельзя, выгнать — вернутся. Так оставить… Вражда ваша столь велика, что сыщется множество людей, кто захочет от этого прибыль получить. Кто будет стравливать вас, как драчливых псов. Тебе идёт вал доносов про то, как они на тебя злоумышляют.

— А разве нет?

— А им — страшилки и пугалки про то, как ты их извести собираешься. Не важно — правда ли? Важно — вы в это верите. Прольётся кровь. Много русской крови. Не хочу. Нынче понял я, как сделать так, чтобы ущерба друг другу вы причинить не могли. Не ваше «хочу — не хочу». Не могли. Наоборот, стали друг другу помощниками.

— Что?! Ты хочешь, чтобы я этим змеёнышам помогал?! Никогда! Ни за что!

— Завтра… нет уже сегодня к вечеру, я тебе скажу «когда» и «за что».

— Х-ха. Нынче скажи.

— Нынче я не готов. Надо ещё демонстрационных материалов подготовить.

Ш-ш-ш…

Андрей до того стоявший в паре шагов передо мной с опущенным мечом, вдруг резко взмахнул им, так, что клинок зашипел. Остриё оказалось прямо перед моими глазами. Сантиметров десять, может меньше.

— С-собрался демонов материализ-зовать?! Сатанинский выполз-з-зок.

Факеншит. Уелбантуренный лингвистически. Повторно — теологически. И третий раз — государственно.

Случайная акустическая близость воспринимается как некошерная потусторонняя сущность. С неизбежными в этом обществе орг. выводами.

— Какие демоны? Можно подумать, что возле милостника Богородицы какие-то демоны дышать могут. У тебя меч Святого Бориса в руках. Во всей преисподней не сыщется дурака, который к нему сунется. Нет, это от латинского демостратио — показываю. Люди на слух худо понимают. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Вот я и хочу, чтобы вы увидели.

— «Вы»?

— Вы. Юрьевичи и андреевичи. Других не надо. И головы разные, и пустой болтовни не будет.

Андрей вглядывался в меня. А чего на меня смотреть? — На мне узоров нет. И говорю я только правду. Станет ли это истиной? — как сделаем.

Меч его дрогнул и опустился.

— Одевайся.

Пришлось подождать пока он отойдёт на пару шагов, не спеша подняться, медленно дойти до своей одежды под его неотрывным взглядом. Натягивать, застёгивать, наматывать, заправлять…

Хорошо, что он «Крепкого орешка» не видел. А то загнал бы меня в одежде в воду. Ближайшая — прорубь на Днепре. Но его попытка обеспечить безопасность — внушает уважение. Умён, решителен. Хотя некоторые вещи упустил. Костяной палец у меня на шее… при некоторой подготовке… вполне смертелен. Или — подштанники… возможное орудие убийства. Но объяснять это я не буду.

— Ну, вроде всё. Доброй ночи, государь.

— Х-ха. До вечера.

Налево кругом, на выход шагом марш. В голове, всё ускоряясь, звучит гитара из Child In Time, уходит в запредельные октавы голос солиста.

Sweet child, in time you'll see the line

The line that's drawn between the good and the bad

See the blind man shooting at the world

Bullets flying taking toll

If you've been bad, Lord I bet you have

And you've not been hit by flying lead

You'd better close your eyes and bow your head

And wait for the ricochet

(Мой милый мальчик, пролетят быстро года,

Научишься ты отличать добро от зла.

Ты разглядишь стреляющего в мир слепца,

Чьи пули косят всех, как серп косца.

Коль жил неправедно, а ты ведь так и жил,

От пули увернувшись из последних сил,

Закрой глаза и голову свою пригни,

Молись, чтоб рикошетом пули все прошли.)

Насчёт увернуться — правильно.

А вот глаза закрывать… нет уж.

Content

Бирюк В
ВЕНЕЦ

Часть 113. «Всё ясно для чистого взора: И царский венец, и…»

Глава 567

Глава 568

Глава 569

Глава 570

Глава 571

Глава 572

Часть 114. «Венец — делу…»

Глава 573

Глава 574

Глава 575

Часть 115. «Что нынче невесёлый, товарищ поп?…»

Глава 576

Глава 577

Глава 578

Глава 579

Глава 580

Глава 581

Часть 116. «Сколь верёвочке не виться, а…»

Глава 582

Глава 583

Глава 584

Глава 585

Глава 586

Глава 587

Глава 588