Михаил Шмелев

Фронтовая юность

Михаил Георгиевич ШМЕЛЕВ

Снова на передовой

…Я хотел бы, чтобы все знали, что не было безымённых героев, а были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды… Пусть же эти люди будут всегда близки вам, как родные, как вы сами!

Юлиус Фучик

— И долго были в госпитале, лейтенант?

— Около пяти месяцев.

— Так-так… Значит, воевали на Северо-Западном фронте, под Старой Руссой, ранены в грудь, руку, ногу… Извлечено двадцать осколков, — говорил начальник политотдела дивизии полковник Гавриил Макарович Поршаков, просматривая мои документы.

В дверях показался боец. Он доложил, что прибыл командир 961-го стрелкового полка.

— Очень хорошо, просите зайти.

Пригибаясь, в блиндаж вошел подтянутый, выше среднего роста, плечистый офицер с крупными чертами лица. Пожимая ему руку, начальник политотдела кивнул в мою сторону:

— Принимайте нового комсорга полка.

— В самый раз прибыл, — проговорил подполковник, здороваясь со мной.

В его отрывистых, как команда, словах, в кратких паузах между ними чувствовалась неиссякаемая энергия. Взглянув на нашивку, которую носили тогда фронтовики, имевшие ранение, и боевую медаль, он еще крепче сжал мою руку:

— Будем знакомы. Додогорский.

Беседа командира полка и начальника политотдела дивизии продолжалась недолго, но из нее я почерпнул много ценного. Оказывается, Додогорский командует полком совсем недавно. Он доложил начальнику политотдела, что полк усиленно занимается боевой подготовкой: подразделения поочередно выводятся в ближайший тыл и там отрабатывают тему «Стрелковый батальон в наступательном бою», проведены сборы разведчиков, разведчиков-наблюдателей, саперов, химиков, бойцов штурмовых групп и разграждения.

«Значит, действительно в самый разгар подготовки к наступлению прибыл», — подумал я и посмотрел на сосредоточенное лицо начальника политотдела. Обдумывая что-то, он спросил Додогорского:

— Как поживает комсомол полка, Петр Викторович?

Подполковник, немного помедлив, развел руками. Этот жест был ясен без слов.

— А куда смотрит ваш заместитель по политчасти майор Буланов? Коль выбыл из строя комсорг полка, значит, и вся работа развалилась? Бюро-то ведь существует?

— Вот именно: су-ще-ству-ет, — ответил Додогорский. — Спрашиваете, куда смотрит Буланов? Так ведь у него не одна эта забота.

— Э, нет! За состояние партийно-политической работы в полку вы оба несете ответственность. За комсомол и с вас спрос будет.

— Не снимаю с себя ответственности, — отчеканил Додогорский. — Выправим положение. Не так ли, комсорг?

Незадолго до этой встречи я беседовал с помощником начальника политотдела дивизии по комсомольской работе старшим лейтенантом Виктором Сродниковым. Он сказал, что после тяжелых боев личный состав полка, в который меня назначили, значительно обновился, и дал несколько советов, с чего надо начинать работу. Об этом я и думал, пока начальник политотдела и командир полка разговаривали о делах, прямо меня не касавшихся.

Мои раздумья прервал начальник политотдела. Обращаясь к нам обоим, он сказал, что следует тщательно подобрать и проинструктировать комсоргов рот, провести с ними семинар, на котором рассказать о положительном опыте комсомольской работы, накопленном в минувших боях, подобрать работоспособный актив — членов комсомольских бюро, агитаторов, редакторов боевых листков.

На этом наша беседа закончилась.

Дорога в полк вела по редкому лесу через поваленные и изуродованные снарядами и бомбами деревья. Отвыкнув в госпитале от быстрой ходьбы, я еле успевал за командиром.

Ночью прошел дождь. В лучах утреннего солнца тысячами янтарных капелек искрилась трава. Земля отдавала теплом. Воздух благоухал весенним ароматом. Дышалось легко и свободно. На душе было так хорошо, как будто шел я не на передовую, а в деревню во время весенних каникул: все вокруг напоминало Подмосковье, где я провел свое детство. Вспомнились походы на рыбалку, по грибы и ягоды, костры, печеная картошка… Вдруг командир полка сказал:

— Осторожно!

Первое ощущение от этого предупреждения было таково, что перед нами искусно замаскированная мина. Подполковник нагнулся и стал что-то внимательно рассматривать; Наклонившись, я увидел, как через тропинку взад и вперед цепочкой бежали муравьи. Многие из них тащили хвойные иголки, кусочки прошлогодней сухой травы. Неподалеку находился большой конусообразный муравейник, на котором лежала срезанная осколками снаряда верхушка молодой березки. Из ее глубоких рваных ран сочился сок, обволакивая, словно бинтом, раненые места тоненького ствола. В стороне — воронка, наполовину заполненная водой, вокруг нее валялись разбросанные взрывом комья глины. На одном из них я заметил птичье гнездо и лежавшую в нем пичужку. Она-то и привлекла внимание моего спутника. Петр Викторович осторожно взял ее из гнезда и положил на широкую ладонь. Птаха боязливо вертела маленькой головкой, но, не имея сил спрыгнуть, успокоилась. Командир отнес ее к дереву и осторожно положил на траву.

— Поправляйся, — ласково сказал он и, обращаясь ко мне, неожиданно просто, как-то совсем по-домашнему, спросил: — Значит, Михаил, Миша? Чем занимался до войны?

— Учился в архитектурно-строительном техникуме.

— Закончил?

— Нет. Война помешала.

— А ведь и я не думал военным быть, но пришлось. В тридцать первом призвали в армию. Прослужил шесть лет, после увольнения в запас подался в Тулу. Работал плановиком, потом начальником цеха. В сороковом вновь призвали. Думал, ненадолго, а дело видишь как обернулось…

Додогорский служил в 172-й Тульской стрелковой дивизии, командовал взводом и ротой. Он участвовал в обороне Могилева. В период разгрома гитлеровцев под Москвой возглавлял подразделение связи. А с 3 марта 1943 года, когда наши войска освободили Ржев, Петр Викторович был назначен первым комендантом этого города. Однако служба в тылу его не удовлетворяла, и он настойчиво просился на передовую, туда, откуда, как он выразился, «только один путь — вперед».

Мы вышли на опушку. Взору открылось огромное поле.

— Вон там проходит наша передовая, — показывая в сторону высот, сказал подполковник.

Змейкой извивались траншеи. Справа виднелась небольшая река Бараненка. Стояла тишина. Казалось, что вся природа отдыхает. Вокруг ни души. В стороне от блиндажей и ходов сообщения, среди вытоптанного ржаного поля, черными впалыми глазницами зияли воронки от бомб.

— Видите, как перепахали гитлеровцы этот косогор, — проговорил командир и не без удовольствия рассказал, как люди полка ввели противника в заблуждение.

Оказывается, командование фашистских войск давно проявляет интерес к этому участку фронта. Почти каждый день сюда прилетают самолеты-разведчики. Ясно, что надо было ожидать либо налета авиации, либо массированного артиллерийского обстрела. Предвидя это, в полку многие задумывались над тем, как отвлечь вражеский удар от того места, где располагался личный состав. И в одну из ночей на косогоре, вдали от блиндажей и ходов сообщения, сделали из бревен, досок и фанеры макеты орудий. Для приличия их слегка замаскировали. Расчет оказался правильным. На следующий день снова появился самолет-разведчик. Летчик принял ложную позицию за настоящую. По его данным прилетели бомбардировщики. Сделав несколько заходов, они сбросили в район расположения макетов больше сотни крупных бомб. Но ни один блиндаж от них не пострадал, не было ни одного раненого.

— Любопытно, кто придумал оборудовать такую позицию? — поинтересовался я.

— Думали об этом многие. Не обошлось и без комсомольцев, — поняв смысл вопроса, сказал Додогорский. — Особенно дельные предложения поступали от минометчиков, а позицию оборудовали бойцы первого батальона и саперы.

— Кто комсоргом в этом батальоне?

— Лейтенант Экажев. Боевой паренек, только слишком горяч. Все сам норовит сделать. По характеру вспыльчив. Чуть что — к ответственности. Недавно вызвал на заседание бюро командира взвода лейтенанта Островского. Задает ему вопрос: почему взвод не выполнил норму по отрывке траншей? И, не разобравшись что к чему, предложил объявить выговор. Пришлось вмешаться, поправить…

«Разве в батальоне ему никто не может помочь?» — подумал я и только хотел спросить об этом подполковника, как он сам заговорил:

— Заместитель по политчасти там выбыл, парторг работает всего с неделю, а у комбата руки не доходят…

Наш разговор прервал нарастающий гул: со стороны противника на небольшой высоте появился самолет.

— Опять проклятый разведчик! — в сердцах проговорил Додогорский. — Повадился каждый день летать. Высматривает…

То тут, то там начали раздаваться пулеметные очереди, защелкали винтовочные выстрелы.

Мы шли по ходу сообщения к штабу полка.

— Фашисты опять что-то замышляют. И на земле, и с воздуха усиленно ведут наблюдение. Сегодня ночью их разведчики пытались проникнуть к нашим траншеям. Видимо, «язык» нужен. Да только наши начеку. Молодец Сахно, встретил непрошеных гостей как полагается.

— А кто такой Сахно? — спросил я.

— Старший лейтенант, командир роты. Из сержантов, еще комсомолец. Хотя и молод, но фронтовой опыт имеет достаточный. В полку около года.

Совсем рядом с нами резко хлопнул выстрел противотанкового ружья. Мы увидели, как светящаяся трасса устремилась к самолету и через какое-то мгновение воздушный разведчик, окутавшись пеленой густого черного дыма, упал на нейтральную полосу. Все произошло так быстро, что даже подполковник, видевший немало на своем веку, был удивлен.

— Вот это да! Чистая работа! — вырвалось у него.

Со стороны минометной батареи доносились крики «ура», веселый, возбужденный гомон.

— А ну, зайдем туда, — пригласил командир.

И вот мы на огневой позиции батареи. Первое, что бросилось в глаза, — порядок во всем, все тут делалось аккуратно, с любовью. Ниши, в которых хранились мины, выстланы ивняком. У входа в землянку на небольшом дощатом стенде — боевой листок. На деревянных столбиках — бак с питьевой водой, покрытый ветками березы. На позиции столпилось несколько человек. Около миномета без пилотки, с расстегнутым воротником стоял раскрасневшийся младший командир.

— Еще качнем! — обращаясь к бойцам, кричал сержант, но, увидев подполковника, скомандовал: — Смирно!

Навстречу вышел капитан.

— Товарищ подполковник, батарея занимает оборону… Поздоровавшись с бойцами, командир полка познакомил меня с капитаном.

— Знакомьтесь, Николай Артемьевич, — новый комсорг. А это — капитан Отводчиков, начальник артиллерии полка. Больше года назад назначен на эту должность, а минометную батарею до сих пор считает своим подразделением.

— Что поделаешь? — ответил капитан, здороваясь. — Ведь это же мое детище. Создавал ее еще под Москвой.

— Это хорошо, что так любите батарею, — заметил Додогорский и, склонившись к уху капитана, с укором сказал: — А на батарее семидесятишестимиллиметровых пушек давненько не были. Сходите туда.

Окинув взглядом стоявших бойцов, командир спросил:

— Кто стрелял?

— Младший сержант Каибов из ПТР, — послышались голоса.

— По самолету?

— Так точно.

— Молодец! А ну, рассказывайте, как дело было! Садитесь…

Пока бойцы усаживались на ящики из-под мин, а то и прямо на землю, младший сержант Каибов, заправляя гимнастерку, с укором говорил:

— Вот черти, все пуговицы пообрывали. Где теперь найдешь?

— Ничего, Каибов, по такому случаю для тебя каждый по штуке одолжит, — под дружный смех отозвался русоволосый боец.

— Ну, чего рты поразинули? — крикнул кто-то. — У человека, может, штаны на честном слове держатся, шагу ступить нельзя, а они — го-го-го!

Это вызвало новый взрыв смеха.

Стараясь скрыть улыбку, Петр Викторович подошел к Каибову, положил руку на его плечо, заглянул в искрящиеся задором глаза.

— Да все просто как-то получилось, товарищ подполковник. Вижу — летит. Смотрю: противотанковое ружье без дела лежит. Взял его. Примостился вот к этому бревну, прицелился, выстрелил и попал. Случайность…

— И попал! — рассмеялся Додогорский. — Послушать, так действительно все просто. А вот насчет того, что это случайность, — не согласен. Глаз наметан, сила в руках, вера в оружие — вот что принесло успех. Представлю вас к ордену.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил Каибов.

— Э-э, да тут весь наш снайперский букет собрался, — проговорил Петр Викторович, окинув взглядом сидевших бойцов. — По какому случаю?

— Пришли ко мне посоветоваться, как лучше гитлеровцев из земли выкорчевывать, — доложил Отводчиков. — Не стали, говорят, фашисты нос высовывать из траншей, сидят там, как суслики в норах.

— И то правда, товарищ подполковник, бояться нас стали, — проговорил, поглаживая ствол винтовки сержант (это был, как мне тут же подсказали, Степан Рудь). — С каждым днем счет пойманных на мушку все меньше и меньше. Вот Коровкин похудел. Говорит, зря хлеб едим.

Лукаво прищурив глаз, Додогорский испытующе поглядел на снайпера.

— Ну и что же? Разве плохо, что немцы стали вас бояться? Нам же лучше.

— Так-то оно так, да только мы — снайперы!

— Вот это верно. Снайпер не должен сидеть без дела, — согласился командир полка. — Выслеживать противника, бить его везде… Как это вы на слете говорили?

Рудь хотел что-то сказать, но его опередил Коровкин:

— Выступление было хорошее. А стихи, которые он тогда читал, наизусть знаю. — Коровкин сделал паузу, а затем с выражением продекламировал:

За нас никто врага не разобьет,

Иди вперед, будь смелым, стойким, ловким!

Пусть каждый воин скажет и поймет:

Успех зависит от моей винтовки,

Победу принесет мой пулемет.

Наступило молчание. Каждый, должно быть, думал, что он сделал и делает для разгрома врага. Молчание нарушил сержант Рудь:

— Правильно, слова неплохие. Но много ли они стоят, если не подкрепляются делами?

— Что вы предлагаете? — спросил Додогорский.

— Надо бы нам действовать вместе с минометчиками.

— Это что-то новое! Как ваше мнение, капитан?

— Идея хорошая, — ответил Отводчиков. — Есть над чем подумать.

— Понимаете, товарищ подполковник, — заговорил Рудь, — минометчики бьют по укрытиям, пулеметным гнездам и ячейкам противника. Трудно попасть? Ничего. Знаем повадку врага: падает где-то рядом мина, вторая, третья — начинают шевелиться. Вот тут-то наш брат снайпер вступит в дело. Целься, лови на мушку — и готово! Одним меньше — победа ближе!

— Да, идея неплохая, — подтвердил командир полка. — Одобряю. О деталях поговорим в штабе.

Все это время я стоял в траншее у входа на огневую позицию и присматривался к бойцам, с которыми предстояло делить походную жизнь. Сколько досталось им лиха, какие испытания уже выдержали, сколько еще предстоит пройти по тернистым военным дорогам, чтобы в жестоких боях отвоевать право на жизнь, на молодость! На многих из них легла печать войны: на лицах появились морщинки. Вон рядом с подполковником стоит худощавый боец со шрамом на левой щеке, немного поодаль, у ствола миномета, — сержант с забинтованной головой. И хотя все бойцы были в одинаковой форме, каждого отличало от товарищей что-то свое, неповторимое во внешности и характере. Невольно подумалось, как коротка была у нас юность, как незаметно шагнули мы в пору мужества. Нам выпала тяжелая доля — спасти Родину от порабощения фашистами.

Заканчивая разговор, подполковник представил меня бойцам.

— Значит, вместо лейтенанта Варакина будете, — заметил сержант Рудь. — Хороший был комсорг, боевой. Одним словом, наш…

И оттого, как было произнесено это короткое, но увесистое слово «наш», я почувствовал в нем другой смысл: а каким будешь ты, лейтенант?

Командир полка стал прощаться и, обращаясь ко мне, спросил:

— Вы со мной или здесь побудете?

— Останусь здесь.

— Правильно.

Додогорский ушел.

— Откуда к нам прибыли? — поинтересовался Отводчиков.

— Из госпиталя. В Москве лечили…

Капитан пододвинул ящик из-под мин, приглашая сесть.

— Ну, как там, в тылу? Трудно, поди?

Бойцы окружили нас плотным кольцом. Чувствовалось, что они хотят о многом порасспросить: на передовой позиции не так-то часто появляются люди прямо из столицы.

— Расскажу, усаживайтесь.

Беседа затянулась. Я старался удовлетворить любопытство минометчиков и подробно рассказывал о том, как выглядит Москва, как самоотверженно трудятся москвичи, как ухаживают за ранеными дружинницы, приходящие в госпиталь после работы на предприятиях, как преобразились, возмужали за эти годы люди, с каким нетерпением они ждут с фронта хороших вестей.

Бойцы жадно ловили каждое слово. Они интересовались, что идет в Большом и Малом театрах, что ставит МХАТ, какие новые фильмы появились на экранах.

— Спасибо, как будто дома побывал, — сказал Отводчиков.

— Как, вы, товарищ капитан, москвич? — раздалось несколько голосов.

— Нет, но в Москве бывал часто.

— Есть у нас в полку и москвичи, — проговорил сержант с забинтованной головой, свертывая цигарку, — во второй роте особенно, да и в разведке. Друг мой, Миша Чубенко, рассказывал, что жил на Мытной. — Подумав, сержант озабоченно добавил: — На задании сейчас Миша-то. Второй день ни слуху ни духу.

Люди заговорили опять о снайперах, о том, что в полку их пока маловато.

— Стрелком может быть каждый, а снайпером родиться надо, — авторитетно заявил Степан Рудь.

— Ты это брось, — заметил боец, старательно очищавший мину от смазки. Он был неказист ростом. Но сквозь гимнастерку вырисовывались могучие мускулы. Бросив ветошь, боец подошел поближе к Степану и, широко жестикулируя, продолжал: — Зазнаетесь. Мы, дескать, снайперы, попадем белке в глаз, комару — в ухо… Куда уж там другим с вами равняться! А я так скажу: и пулеметчик, и минометчик, и любой другой боец может и должен быть снайпером в своем деле. А что для этого нужно? Труд и упорство.

— Правильно, Рябоконь, — поддержал его капитан Отводчиков. — Трудом всего можно достичь.

В траншее появился пожилой боец с кипой газет, торчавших из холщовой сумки.

— Получайте, хлопчики-молодчики. Дивизионка. Сегодня опять про наших снайперов пропечатали.

Увидев сержанта Рудя, почтальон подошел к нему, подал газету:

— Сохрани, Степа, тут опять про тебя.

Газета еще пахла типографской краской. На первой странице крупным шрифтом было напечатано: «Бей врага так, как снайпер Рудь!»

— Это хорошо. Дивизия должна знать своих героев, — заметил я.

— Что дивизия! — с гордостью сказал Рябоконь. — О наших снайперах писалось во всех газетах страны и по радио передавали. — Порывшись в вещмешке, он достал аккуратно сложенную «Комсомольскую правду» и положил мне на колени. На первой полосе газеты красным карандашом были обведены строки из сообщения Совинформбюро:

«На Западном фронте наши части истребили до роты немецкой пехоты, разрушили 6 блиндажей и подавили огонь нескольких артиллерийских батарей противника. Снайперы Н-ского соединения за три месяца уничтожили до 2000 немецких солдат и офицеров. Снайпер старшина т. Юдин уничтожил 105 гитлеровцев, снайпер т. Коровкин — 51, снайпер т. Рудь — 47, снайпер т. Головачев убил 44 гитлеровца».

— Видите, даже фамилии указаны, — радовался Рябоконь за своих товарищей.

Из блиндажа донесся голос телефониста:

— Нового комсорга «Дунай» вызывает.

— Это из штаба, — пояснил командир батареи. — Наверное, замполит.

Я поспешил в штаб полка. Уже на ходу спросил у командира батареи:

— А кто у вас комсорг?

— Сержант Нурманов. Да он рядом с вами сидел.

— Тот, черноволосый?

— Он самый.

«Странно, — подумал я. — За всю беседу словом не обмолвился. Да и я хорош: разговор с минометчиками был, конечно, полезным, но знакомство с комсомольским активом надо считать делом первостепенным».

Штаб полка находился на восточном склоне холма. Здесь было несколько блиндажей. Все они чуть возвышались над поверхностью земли. Их потолки имели по нескольку накатов бревен, хорошо засыпанных землей, которая начала зарастать густой травой. Немного поодаль, в кустарнике, стояла палатка. Около нее, засучив рукава гимнастерок, две девушки стирали бинты. Увидев на мне новое обмундирование, одна из них крикнула подруге:

— Смотри-ка, Катя, лейтенант в театр собрался.

— Может, у него лишний билет есть? — в тон ей отозвалась подруга.

Отжав бинты, девушки развешивали их на веревке, протянутой между деревьями.

В это время из блиндажа вышел офицер. Он куда-то торопился. Связной, сопровождавший меня, сказал, что это заместитель командира полка по политической части майор Буланов. Я кое-что уже знал о нем. В политотделе слышал, в частности, о трагической гибели его семьи. В 1941 году жена майора с двумя детьми не сумела вовремя эвакуироваться и осталась на оккупированной территории, где-то в районе Киева. По доносу предателя гитлеровцы арестовали ее как жену коммуниста. Вскоре на глазах у матери они расстреляли мальчика и девочку, а ее в тот же день повесили. Майор, говорили в политотделе, очень тяжело переживал гибель своих близких. После получения страшного известия он поседел, осунулся и заметно постарел.

Подойдя ближе, я представился.

Буланов сдержанно поздоровался и негромко сказал:

— О том, что вы назначены в полк, знаю — есть приказ. Думал побеседовать с вами, но, к сожалению, сейчас не могу. Ухожу в батальон. Поговорим позже. А пока устраивайтесь, отдыхайте. Жить будете вместе с парторгом Елиным. Его блиндаж тут неподалеку. Впрочем, нам по пути.

Мы обогнули блиндаж замполита и только хотели спуститься в ход сообщений, как внимание Буланова привлекли развешанные бинты близ санитарной палатки. Увидев майора, девушки встали.

— Опять бинты развесили, товарищ Лидванская! Сколько раз говорить, чтобы расположение штаба не демаскировали?

— Слушаюсь, товарищ майор, — ответила девушка с офицерскими погонами на плечах и стала снимать бинты. Ее примеру последовала и вторая. Буланов справился у нее о здоровье бойца, раненного несколько дней назад. Я заметил на гимнастерке санитарки орден Красного Знамени и небольшой квадратик с красными и желтыми нашивками. Их было пять. Пять ранений!

Показав блиндаж парторга, майор ушел. Капитан, хозяин жилища, встретил меня на первый взгляд не очень приветливо.

Выслушав, кто я, он проговорил, не поднимая головы от бумаг:

— Что ж, располагайтесь. Спать будете вот на этих нарах. Впрочем, можете занимать и мои. Ночью я всегда там, — сказал он, махнув рукой в сторону передовой.

Парторг, наверное, не хотел меня обидеть, но его предложение пользоваться ночью двумя нарами вызвало чувство досады. «За кого он меня принимает: за курортника или временного постояльца?» — подумал я и ответил, должно быть, резковато:

— Спасибо, отоспался в госпитале.

Капитан отложил в сторону бумаги и, облокотившись на самодельный стол, продолжал:

— По медали и нашивке за ранение вижу, что уже воевали. А горячиться не надо — с дороги не грех и отдохнуть.

Пододвинув табуретку, он предложил сесть, потом достал из полевой сумки пачку табаку и папиросную бумагу:

— Закуривайте, давайте знакомиться. Елин Владимир Григорьевич.

И мы разговорились. Владимир Григорьевич с увлечением рассказывал о людях и делах полка, который недавно отметил свою первую годовщину, о задачах, которые решает личный состав батальонов и рот, знакомил с состоянием партийной и комсомольской работы. Постепенно передо мной раскрывался человек большой души, чуткий к людям руководитель партийной организации полка. Как оказалось, капитан Елин хорошо знал всех офицеров, многих сержантов и рядовых, их помыслы, склонности, достоинства и недостатки. Впоследствии я еще больше убедился в этом. Из госпиталей бойцы и офицеры слали ему письма, благодарили за внимание и заботу, просили дать рекомендации для вступления в партию или похлопотать о возвращении в полк после излечения. Елин считал своим первостепенным долгом ответить на каждое письмо. Вот и сейчас перед ним лежало десятка два писем-треугольников. Он взял одно из них, развернул и быстро прочел.

— Из госпиталя человек пишет. Просит похлопотать, чтобы детишек в детсад определили. Пятеро их у него осталось, жена работает на заводе. Надо помочь, написать в военкомат.

— Может быть, это лучше через штаб сделать? — заметил я.

— Конечно, так-то оно удобнее: передал другому — и с плеч долой. Только не советую так поступать. Дорожите тем, что люди к вам будут обращаться. И некогда, но просьбу человека надо выполнить. А перепоручать — значит просто отмахнуться. Я этого делать не могу — совесть не позволяет.

Во время нашего разговора Елин показал мне несколько фотографий. На многих из них были запечатлены моменты вручения молодым бойцам боевого оружия, принятия Военной присяги, торжественного марша. Рассматривая фотографии и слушая парторга, я все больше знакомился с историей полка, с его людьми.

Владимир Григорьевич показал отрывочные записи кем-то начатой истории части. Читая страницу за страницей, я узнал, что полк сформирован в мае 1942 года на базе 1-го отдельного стрелкового батальона 30-й отдельной стрелковой бригады. Его костяком были рабочие и крестьяне, призванные из Московской, Тульской и Рязанской областей. Боевое крещение полк принял в начале августа 1942 года на Калининской земле. Его усилиями были освобождены от гитлеровцев деревни Дубровка, Харино, Теленково, Жеребцово, Грибеево, Находово, Зеленино, Демкино, Горшково. Мужество и героизм проявили воины полка в боях за город Ржев, районный центр Холм-Жирковский. За освобождение Ржева командующий Западным фронтом в приказе объявил благодарность бойцам, командирам и политработникам, участвовавшим в боях, а генерал-майору Куприянову Андрею Филимоновичу, командиру 215-й стрелковой дивизии, полковнику Шульге Василию Павловичу, командиру нашей, 274-й, стрелковой дивизии, и генерал-майору Олешеву Николаю Николаевичу, командиру 371-й стрелковой дивизии, — персональные благодарности.

Но особенно заинтересовала меня короткая запись о славных делах разведчиков, которые в районе деревни Теленково захватили штабные документы и знамя 481-го пехотного полка 256-й немецкой пехотной дивизии. Одним из участников этого геройского подвига был Михаил Чубенко, о котором с тревогой говорили минометчики: «Вторые сутки нет ни слуху ни духу».

Владимир Григорьевич достал из полевой сумки карту. На ней красным и синим карандашом четко была нанесена линия фронта. В районе обороны, которую занимал наш полк, линия шла по берегам реки Бараненка до впадения ее в полноводную Вопь. В 17 километрах от нас находился город Ярцево.

Участок обороны полка составлял шесть километров. Елин сообщил, что за короткое время бойцы отрыли более 50 километров траншей и ходов сообщений, установили 7500 противотанковых и свыше 14 000 противопехотных мин, 4000 метров проволочных заграждений. Справа от нас стоял 711-й стрелковый полк 215-й стрелковой дивизии, слева — 963-й полк нашей 274-й стрелковой дивизии. Обе дивизии входили в состав 36-го стрелкового корпуса 31-й армии.

Как видно, полк уже имеет богатые боевые традиции. Но известен ли этот интересный материал молодежи?

— Кое-что рассказываем на политинформациях и во время бесед, — сообщил Елин, — но надо привести все записи в порядок, воссоздать историю полка так, чтобы вновь прибывающие воины могли знакомиться с ней как можно полнее. Не взяться ли за это дело комсомолу? А?

— Надо подумать.

— Вот и подумайте на первом же заседании бюро. Люди там боевые, задорные.

Перечисляя членов бюро, Елин назвал Лидванскую.

— Хорошая, боевая дивчина. Назначена начальником аптеки полка. Недавно ей присвоили звание младшего лейтенанта, скоро будем принимать в партию.

— А как зовут девушку с орденом Красного Знамени?

— Это старшина Гусева. В полку ее зовут просто Катей или сестричкой. Многих раненых спасла от смерти. В самое пекло лезет. Там, где жарко, там и она. Любят ее бойцы за бесстрашие. Да вот прочтите, какие стихи ей посвящают, — и протянул мне дивизионную газету «За победу». На второй странице жирным шрифтом было напечатано стихотворение:

В халате белом, в скромненькой косынке,

Бесшумной поступью привыкла ты ходить.

Твой нежный взгляд, тепло твоей улыбки

Любую боль заставят позабыть.

Ты знаешь всех… Ты каждому больному

Всегда готова помощь оказать.

Ты всем, кто слаб или взгрустнул по дому,

Умеешь слово теплое сказать.

При взгляде на тебя бойцов суровых лица

Улыбками приветными цветут,

И, отвечая на твою любовь сторицей,

Сестрицей ласково зовут.

Трудись, сестра! Не на последнем место

В делах борьбы твой беззаветный труд!

Победы близок час! В победных наших песнях

Про славный подвиг твой не раз певцы споют.

Стихотворение и в самом деле трогало за душу. Это было второе литературное произведение, встретившееся мне за первый день пребывания в полку. Под стихами стояла подпись: «Сержант О. Гохман».

— Это, — пояснил Елин, — Ольга Гохман, из санроты. Но такие стихи о Кате подпишет любой, начиная с командира полка. Посмотришь на нее — птичка-невеличка, а недавно в плен фашиста взяла.

— Кто? Гусева?

— Ну да.

— Как же это случилась?

И только Владимир Григорьевич начал рассказывать, задребезжал телефон. Звонил майор Буланов. Он предложил парторгу срочно отправиться в первую роту, на участке которой что-то неладно. Елин пробовал уточнить, что там происходит, но замполит, кажется, и сам толком ничего не знал.

— Противник что-то затеял. Возьмите с собой комсорга, пусть оглядится.

В траншее нас нагнал помощник начальника штаба по разведке старший лейтенант Михаил Корнеевич Селезнев. На вопрос Елина, что произошло, он невнятно, скороговоркой бросил:

— Противник просочился к НП полка.

— Чепуха какая-то. Как это немец мог пройти через боевые порядки и очутиться в районе НП? — недоумевал Елин.

Мы прибавили шаг. Из-за леса донесся артиллерийский гул, и над головами зашелестели снаряды. На нейтральной полосе запрыгали шапки разрывов. Вдруг из-за дымового облака выскочила танкетка и на полном ходу устремилась в глубину расположения полка. Но что это? Наши стрелки и артиллеристы прекратили огонь, зато гитлеровцы неистовствовали, пытаясь уничтожить танкетку. В районе первой роты рвались снаряды и мины. Танкетка ловко перепрыгнула через бруствер траншеи и скрылась в овражке на стыке рот. Мы с Елиным поспешили туда. Каково же было наше удивление, когда из забрызганной грязью немецкой машины стали один за другим выпрыгивать наши бойцы.

— Чугунов! — что есть мочи закричал Елин. — Да это ж лейтенант Чугунов со своими орлами!

Так возвратились в тот день с боевого задания разведчики полка. Их было пятеро.

Пока мы бежали к месту происшествия, разведчики выволокли из танкетки немецкого офицера.

— Поймали волка, — шутил Чугунов, подмигивая собравшимся.

Казалось странным, что артиллеристы противника не смогли поразить танкетку, хотя снаряды и рвались вокруг нее. Не подорвалась она и на минах, которыми была усеяна нейтральная полоса.

— А чему тут удивляться, — ответил на мои вопросы сапер Ивлев. — Немцы часто маху дают. А что до нейтральной полосы, то это, не сочтите за нескромность, моя работа: свои и немецкие мины выкорчевал за одну ночь, когда готовили разведгруппу в тыл противника. Ориентиры запомнил лейтенант. Это ему и помогло.

Разгоряченный, вытирая рукавом гимнастерки со впалых щек крупные капли пота, снова появился Селезнев.

— Чугунова и всех разведчиков командир полка ждет с пленным на НП.

— А как же с немцами, просочившимися к наблюдательному пункту полка? — спросил Елин.

Но Селезнев в сердцах махнул рукой и вместе с разведчиками направился на НП. Отойдя шагов пятьдесят, он резко обернулся и крикнул: «Непостижимо, да и только».

А к вечеру в полку говорили не только о подвиге разведчиков, но и о том, как помощник начальника штаба по разведке «освободил» НП от гитлеровцев. Случай, что и говорить, курьезный. А дело было так. Селезнев, организуя захват «языка», был крайне переутомлен, не спал трое суток. Начальник штаба полка выделил ему в помощь прибывшего из училища лейтенанта. Михаил Корнеевич был рад этому и, не уточнив фамилии, тут же направил молодого офицера на передовую с задачей наблюдать за поведением противника. Лейтенант первым обнаружил танкетку, о чем сразу же решил доложить Селезневу по телефону. Тот, как на грех, к тому времени крепко заснул. Селезнев спросонья взял трубку и стал допытываться, кто же с ним говорит.

— Да это же я, Немец! — доносилось с другого конца провода.

Михаилу Корнеевичу было невдомек, что говорил с ним Леня Немец, наш лейтенант, которого вскоре назначили командиром взвода минометной батареи. Кстати замечу, лейтенант быстро вошел во фронтовую семью, умел с предельной точностью положить мину в цель. Его любили и за то, что знал наизусть «Евгения Онегина», «Бориса Годунова» и с самозабвением читал лермонтовские строфы из «Мцыри», рассказывал о царице Тамаре, несчастной судьбе Нины и Арбенина из «Маскарада». Но все это было позже. Теперь же доклад лейтенанта произвел переполох: Селезнев вызвал взвод автоматчиков и бросился вместе с ним на выручку НП.

Пожурил за тот случай офицера командир полка. Селезнев не оправдывался, а только пожимал плечами и говорил: «Непостижимо, да и только…»

* * *

С капитаном Елиным мы пришли на НП командира полка.

На допросе пленный вел себя нагло. Он всячески подчеркивал пренебрежение к присутствующим и на все вопросы твердил одно и то же:

— Я солдат армии фюрера, и мой долг — всегда помнить фюрера. Я не буду отвечать.

Но когда Чугунов выложил на стол записную книжку, серьги, несколько браслетов и золотое кольцо, пленный сразу изменился в лице.

— Мародер! — глухо прозвучал голос лейтенанта.

По профессиональной привычке разведчика Чугунов тщательно осмотрел вещи. Записная книжка была исписана мелким почерком. Помимо каких-то несложных расчетов пленный вел в ней дневник. Из книжки выпало несколько фотографий. Чугунов поднял их и передал подполковнику. На карточках стояли тисненные золотом фирменные штемпеля фотографов Парижа, Берлина… С каждой карточки смотрели полуголые девицы. На обороте одной из них была надпись: «Помни везде и всюду твою Фридерику. 22.06.41 г.».

— Жена? Фрау? — строго спросил Додогорский пленного.

Тот промолчал.

Но вот в руках у командира оказалась простенькая любительская фотография. После размалеванных лиц и вульгарных поз от девушки с ромашкой, приколотой к кофточке, повеяло родным, русским.

Карточка пошла по рукам. Она дошла до двух бойцов, стоявших у дверей. Как я узнал потом, это были закадычные друзья — комсомолец Федор Аниканов и член батальонного комсомольского бюро Степан Головко. Они были вызваны сюда, чтобы сопроводить пленного в штаб дивизии. Федор, увидев карточку, пошатнулся, чуть не выронил автомат и с болью в голосе крикнул:

— Она! Товарищ подполковник, это же она — Надя!!!

Командир сурово взглянул на бойца, но тотчас на его лице появилось недоумение.

— В чем дело? — спросил подполковник.

Дрожащими руками боец расстегнул ворот гимнастерки, достал завернутый в платок бумажник. Воцарилась мертвая тишина. Мы с волнением следили, что будет дальше. Аниканов пробовал что-то сказать, но не мог и молча передал Додогорскому фотокарточку, которую пронес через испытания войны, берег как талисман, часто вспоминая родные черты Надиного лица, прощание с ней, скупую слезинку, что скатилась ему на щеку в день отправки в армию.

— Странно! — проговорил подполковник, — совершенно одинаковые. Откуда это?

— Так это же жена моя, товарищ подполковник!

— Жена? — вырвалось сразу у всех, кто был на наблюдательном пункте. И фотокарточки снова пошли по рукам.

Командир полка тяжело опустился на стул. Тягостное молчание прервал Головко.

— Да что же это такое, товарищи?! — раздался его резкий голос, от которого пленного передернуло. Он не знал русского языка, но, несомненно, догадывался о чем ведут речь советские воины.

— Будете говорить? — властно обратился к нему командир.

Пленный продолжал молчать, но уже не бравировал, как это делал в начале допроса, а как-то сжался, втянул голову в плечи. Атмосфера на наблюдательном пункте накалилась до предела. Казалось, нашему терпению приходит конец. Подполковник с силой надавил карандаш. Бумага порвалась, грифель отскочил в сторону. Потянувшись за другим карандашом, он нечаянно столкнул со стола золотое кольцо. Колечко подпрыгнуло и покатилось по полу к ногам лейтенанта Чугунова. Лейтенант поднял его, повертел в руках. Обнаружив на внутреннем ободке буквы, прочитал по слогам: «На-деж-да».

Аниканов не стерпел. Вскинув автомат, он готов был выпустить всю обойму в стоявшего перед ним врага, но Чугунов успел схватить его за руку, не дав коснуться спускового крючка.

— Крепись, брат!

Слова офицера подействовали на солдата отрезвляюще. Федор взял из рук кольцо. Вспомнил, как незадолго до войны ездил в город Ярцево и купил там это колечко, там же попросил выгравировать на нем дорогое имя — «Надежда», а возвратившись домой, подарил его жене.

Все молчали. Лейтенант Чугунов, хорошо знавший немецкий, просматривал записную книжку пленного.

— Ого, да он был командиром роты, гауптман — по-нашему капитан.

Далее Чугунов установил, что рота из-за больших потерь была выведена во второй эшелон и ее остатки расположились в деревне — в той, где до войны жил Аниканов…

Чугунов отдал записную книжку Додогорскому, и тот властно повторил свой вопрос:

— Будете отвечать?

Срывающимся голосом пленный прохрипел:

— Я расскажу… Все расскажу…

Низко опустив голову, обдумывая каждое слово, он начал говорить. Переводчиком был Чугунов.

Трудно представить более мерзкий и циничный рассказ, чем тот, который нам пришлось тогда выслушать… Пьяные фашистские офицеры решили разыграть право обладания молодой русской женщиной, которая перед тем была схвачена и спрятана в сарае.

Но их замысел сорвали наши разведчики.

— На нас напали, — бормотал пленный. — И вот я здесь…

Пока допрашивали пленного, разведчик Михаил Чубенко рассказал товарищам, как была захвачена немецкая танкетка. Оказывается, лейтенант Чугунов принял решение переходить через линию фронта только следующей ночью. Разведчики укрылись на день в лесу близ какого-то домика. В полдень к домику подошла танкетка. Из нее вышли фельдфебель и два солдата. Оставив мотор работающим, они обошли вокруг домика, потом зашли в него. Разведчики метнули в окно и коридор по гранате, втащили пленного в танкетку — и были таковы.

— Похоже, — заключил Михаил, — фашисты искали в том домике нас и своего офицера, да им не повезло.

С наблюдательного пункта мы с капитаном Елиным отправились на передний край и провели там вечер и всю ночь. Перебираясь из блиндажа в блиндаж, с одной огневой позиции на другую, мы рассказывали бойцам и сержантам о геройском подвиге разведчиков под командованием Чугунова, о захваченном пленном, о страшном горе Федора Аниканова, которого многие знали как бесстрашного бойца и хорошего товарища. Люди принимали все это близко к сердцу, с гневом говорили о зверствах гитлеровцев на нашей земле, приводя все новые и новые факты, содержавшиеся в письмах, полученных от родных и знакомых с освобожденной от фашистов территории. Всюду нас спрашивали о судьбе Нади, жены Аниканова, но ответить на эти вопросы мы не могли, так как сами ничего не знали.

Пока обходили подразделения, капитан Елин представил меня чуть ли не всему партийному и комсомольскому активу полка, познакомил со многими комсомольцами. Передо мной прошли десятки лиц офицеров, сержантов и рядовых, с которыми предстояло теперь делить радости и горести фронтовой жизни. Многие из них запомнились навсегда. Приятное впечатление произвели комсорги батальонов Мурат Экажев, Анатолий Горецкий, Армаис Каграманов. В полку оказалось много комсомольцев-офицеров. Это командир взвода лейтенант Василий Островский, командир взвода полковой разведки Александр Чугунов, командир роты старший лейтенант Михаил Сахно, командир батареи 45-миллиметровых пушек старший лейтенант Владимир Ерохин, командир роты связи лейтенант Иван Коньков. Любопытно, что комсорга одной из батарей, молоденького паренька Василия Гречишникова, наводчика по специальности, полушутя-полусерьезно называют «комиссаром» расчета, которым командует Иван Фролов, тоже комсомолец. Впрочем, перечислить всех, с кем познакомился этой ночью, просто невозможно.

Под утро мы возвратились на НП полка. Доложили майору Буланову о положении дел в подразделениях. Встретили и подполковника Додогорского. По воспаленным глазам, осунувшемуся лицу было видно, что он не спал эту ночь. Петр Викторович сидел на табуретке и, склонив голову, внимательно рассматривал схему минирования нейтральной полосы.

— Как настроение бойцов? — спросил он.

— Настроение боевое, — доложил Елин. — Об одном бойцы спрашивают: когда же вперед пойдем?

— За больное задеваешь, капитан. Ты-то хоть не мути душу. Говори бойцам: придет время — начнем.

Мы уже собрались уходить, как в блиндаж вошел майор Комиссаров. Он доложил, что звонили из штаба дивизии. И, резюмируя свой разговор со штабом, сообщил:

— Хорошего «языка» Чугунов взял. Если верить показаниям пленного, немцы поспешно снимают с нашего участка отборные части 253-й пехотной дивизии для отправки под Орел. Гитлеровцы там что-то замышляют.

— Но и нам надо утроить бдительность, — заметил командир полка.

Школа жизни

Всюду были товарищи,

Всюду были друзья…

М. Исаковский

К тому времени, когда я прибыл в полк, в батальоны уже были назначены освобожденные комсомольские работники[1]. Меня одолевали сомнения: далеко ли я ушел от комсоргов батальонов, смогу ли быть для них советчиком? Но я твердо усвоил одно: чем ближе буду к активу, к комсоргам батальонов, батарей, рот, тем сплоченнее станет весь комсомольский коллектив полка. Понял, что это и есть одно из условий моей успешной работы. Еще в 1942 году, в бытность отсекром бюро ВЛКСМ отдельного стрелкового батальона на Северо-Западном фронте, я приобрел некоторый опыт комсомольской работы в боевой обстановке. Тогда мне очень помог мой первый учитель и наставник комиссар батальона Иван Михайлович Стихарев. Теперь же предстояло возглавить комсомольское бюро полка. Хватит ли для этого сил, опыта? Откровенно признаюсь: полной уверенности не было. И вот по прошествии многих лет я с большой благодарностью вспоминаю заместителя командира полка по политической части майора Василия Федоровича Буланова, парторга полка капитана Владимира Григорьевича Елина, которые часто беседовали со мной о содержании и методах работы, указывали на недостатки, давали советы. Они были для меня не только близкими товарищами, с которыми я делился самыми сокровенными мыслями, чувствами, тревогами, но и наставниками. Многое я почерпнул из их жизненного опыта.

И все же доверие коллектива надо было завоевать самому. Но как сложны и трудны тропы к доверию! Чувствовал, что нелегко и моим сверстникам — комсоргам батальонов. Ведь все мы, в общем-то, были очень еще молоды.

Впрочем, комсорг первого батальона Мурат Экажев слыл бывалым фронтовиком. До этого он работал заместителем командира роты по политической части. В моем представлении это был знаток партийно-политической работы в боевой обстановке, и, честно говоря, порой казалось, что он подомнет меня своим авторитетом. Но фронтовое товарищество было превыше всего: Мурат не кичился прежним положением, щедро делился своим опытом. Мы понимали друг друга с полуслова.

А вот комсоргам второго батальона не везло… Младший лейтенант Анатолий Горецкий, поработав некоторое время, был ранен.

— Постараюсь непременно возвратиться в полк, — сказал он, когда его направили в санбат. Но лечение затянулось.

Всего несколько дней после Анатолия комсомольскую организацию возглавлял сержант Павел Белых. Он погиб в стычке с разведкой противника. Погиб и его преемник москвич сержант Николай Калинин…

Комсоргом третьего батальона был старший лейтенант Армаис Каграманов. И хотя в полку встретились мы с ним впервые, фронтовые дороги у нас были общими: в 1942 году воевали на Северо-Западном фронте. Он служил в 11-й армии, я — в 1-й Ударной. Он — рядовой, я — рядовой. Затем стали сержантами. В октябре я выбыл по ранению, а он уехал на курсы заместителей командиров рот по политической части. На курсах Армаис проявил незаурядные способности и по окончании учебы был назначен командиром роты. Участвовал в боях. Награжден орденом Красной Звезды. В период переформирования части ему предложили должность комсорга батальона. Так он оказался в нашем полку.

Комсорги батальонов стали моей опорой. Мы часто встречались, ободряли друг друга, обменивались взаимной информацией. И конечно, находились в курсе дел комсомольцев второго батальона, того самого, где у нас были тяжелые потери в комсомольских вожаках…

И тем не менее в работе полкового бюро, особенно на первых порах, допускались ошибки. Как-то меня пригласил командир полка Додогорский. Выслушав мои первые впечатления о состоянии комсомольской работы и о том, чем занимается полковое бюро и актив подразделений, он поинтересовался, где я был в тот день и что делал.

— Был в роте у Сахно.

— Как идут дела у пулеметчиков?

— Ничего… Народ боевой.

— В блиндаж второго взвода заходили?

— Да.

— Как там живут?

— Хорошо.

Я чувствовал, что мои односложные ответы явно не удовлетворяли командира.

— Многое вы не видели, хотя и были в роте, — с горечью сказал он. — Грязь непролазную в ячейках у пулеметчиков и ту не заметили. Я уж не говорю о том, что у них амбразуры травой заросли.

Додогорский встал и, сутулясь, прошелся по блиндажу.

— По-вашему, бойцы второго взвода живут хорошо, а по-моему — отвратительно. Хотел бы я посмотреть, как вы чувствовали бы себя после сна на нарах, покрытых перетертой соломой. Ведь это же черт знает что! Я понимаю, людям надоело сидеть в обороне, они ждут не дождутся приказа о наступлении. Но наступать, видимо, рано, и мы должны заботиться, чтобы в условиях обороны бойцы жили как следует, воспитывать их, если хотите, прививать им культуру окопной жизни. Понимаете? И для комсомола тут непочатый край работы.

Подполковник вплотную подошел ко мне и спросил:

— Видели винтовку у ефрейтора Кольцова? Нет? Да из нее стрелять нельзя!

— Так он же, кажется, не комсомолец, — попытался я оправдаться.

— Вот как! — изумился командир. — Коль боец не комсомолец, значит, его отношение к службе вас не беспокоит? Нет, так дело не пойдет. Вы обязаны, понимаете — обязаны оказывать свое комсомольское влияние на всех. Почему никто из комсомольцев не повлиял на Кольцова, почему не продернули его в боевом листке? Учтите это. С командиром роты беседовали?

— Нет. Не успел…

— Это как же так? Был в роте, а командира обошел!

Долго продолжалась наша беседа. Уйдя от командира полка, я о многом думал и отчетливее увидел свои промахи и ошибки. Особенно запомнились его последние слова: «Вы — полковой руководитель комсомола, а коль так, надо ко всему присматриваться зорче и не только видеть недостатки, но и поднимать комсомольцев на устранение их».

Вечером ко мне пришел комсорг батальона Мурат Экажев. Поговорив о делах, которые его волновали, я рассказал ему о замечаниях и указаниях командира полка.

— Завтра поставим эти вопросы на собрании комсомольского актива, посвященном подготовке к приему нового пополнения, — сказал Мурат.

— А командир батальона и замполит знают об этом собрании?

— Еще не докладывал, — ответил он.

— Значит, решил действовать самостоятельно? Соберешь актив, а командир уверен, что люди находятся на своих местах. Как же так? Что будет, если гитлеровцы в это время сделают вылазку? И потом, разве можно проводить какое-то мероприятие без участия командира? У него наверняка есть полезные мысли, соображения, советы.

Экажев признал, что допустил оплошность, и обещал немедленно ее исправить. Но как работают руководители других комсомольских организаций, связаны ли они с командирами, советуются ли с ними?

Я побывал на комсомольских собраниях в роте автоматчиков, у артиллеристов. Разговаривая с комсомольскими активистами, старался выяснить, где они жили и работали до войны, давно ли на фронте, где воевали, полагая, что этого достаточно для изучения людей. Но изучение людей, как я в том скоро убедился, — задача куда более сложная. Однажды Василий Федорович Буланов спросил мое мнение о члене комсомольского бюро батальона Степане Головко. Я обратил на него внимание еще в первый день пребывания в полку на НП во время допроса гитлеровского офицера. Потом мы встречались еще несколько раз, беседовали по выработавшемуся у меня шаблону: где жил до службы в армии, давно ли на фронте. Кроме этих данных знал еще, что Степан хорошо играет на гармошке. А майора интересовало другое: можно ли назначить Головко командиром отделения?

— Право, не знаю. Сразу трудно сказать, — ответил я.

— А знаете, за что он награжден медалью «За отвагу»? — допытывался майор.

— К сожалению, не знаю, упустил эту деталь.

— Деталь! Нет, это не деталь. Это, если хотите, боевая характеристика военного человека, оценка его заслуг перед Родиной, символ героизма.

Что я мог ответить на это? Конечно, майор был тысячу раз прав — людей надо изучать более обстоятельно, интересоваться не только тем, где они родились и выросли, давно ли воюют. Надо сходиться с ними ближе, узнавать, как они воюют, что думают, как ведут себя среди товарищей.

— Ну, если плохо знаете Головко, то кого могли бы порекомендовать из этой роты на должность командира отделения?

Я начал перебирать в памяти бойцов, с которыми успел познакомиться, но выходило, что я не знал о них ничего, кроме самых общих сведений. Это было еще одним уроком.

Потом Василий Федорович поинтересовался, как я строю свою работу. Ему не понравилось, что у меня нет планов ни на неделю, ни на день, и поделился опытом своей работы, показал личные планы на каждый день. Записи были сделаны в ученической тетради, а то и на отдельных листках, но они показывали, как ценил майор свое время, с какой энергией и настойчивостью добивался всего, что намечал. Если его волновало положение в одной из рот, он занимался ею и день и два, а иногда и целую неделю. Привлекли мое внимание и записи его бесед с командирами взводов, рот и батальонов, парторгами и комсоргами, агитаторами, редакторами боевых листков. Не упускал он из поля зрения бойцов и офицеров тыловых подразделений. В одном из планов я прочитал: «Кто у нас повара? Имеют ли квалификацию? Побеседовать».

— Планы дисциплинируют, предостерегают от увлечения второстепенными делами в ущерб главному, — заметил Буланов. — Когда есть план на каждый день, не ляжешь спать, не выполнив всего, что наметил. Советую и вам планировать свою работу. Выделите дня два-три на каждую роту, поставьте перед собой какую-то определенную цель и боритесь за ее достижение. Командир полка говорил вам о воспитании у бойцов и сержантов непримиримости к недостаткам, в том числе и в нашем окопном быту. Займитесь этим, добейтесь положительных результатов. В ходе этой работы и людей узнаете, и удовлетворенность почувствуете, уверенность обретете.

Хороший это был совет. Впоследствии я именно так и стал поступать. Планирование работы на каждый день помогало более целеустремленно руководить комсомольскими организациями, а постоянное общение с комсомольцами позволило лучше узнать их деловые качества, мысли и настроения, своевременно решать назревшие задачи.

* * *

На зеленой лужайке, примыкавшей к блиндажу командира полка, собрались командиры и политработники батальонов, офицеры штаба. Подполковник Додогорский предложил обменяться мнениями о мерах по развитию снайперского движения. Этот вопрос волновал тогда многих. Я рассказал о соображениях, которые возникли в результате разговоров с комсоргами подразделений и комсомольцами. Многие из них высказывали пожелание создать в полку школу снайперов.

— Может быть, университет? — послышалась чья-то реплика.

— Я тоже в курсе этих предложений, — заявил майор Буланов. — Университет не университет, а школу или курсы снайперов действительно нужно и можно создать.

— Посмотрите, какие замечательные люди есть среди снайперов, — доказывал я. — Среди них найдутся хорошие учителя. Я первым пойду к ним на выучку.

— Конечно, идея неплохая, — сказал командир полка. — Надо подумать.

— Предложения актива, — продолжал я, — сводятся к тому, чтобы выявить в подразделениях лучших стрелков и создать из них специальную группу.

Обучение их можно было бы поручить нашим снайперам. В частности, большим опытом снайперской «охоты» обладал старший лейтенант Григорий Васильевич Головачев, на счету которого значилось свыше пятидесяти уничтоженных гитлеровцев. И я доложил о том, что комсомольцы высказывают пожелание, чтобы старший лейтенант возглавил школу снайперов.

Это предложение горячо поддержал капитан Елин, с которым мы не раз разговаривали о подготовке новых снайперов.

— Пусть на первое время у нас будет хотя бы десять — двенадцать отличных стрелков, — сказал Владимир Григорьевич. — Они станут тем костяком, на который мы можем опереться. Дальше — как в арифметической прогрессии: каждый вновь обученный снайпер, возвратившись в роту, обучит меткой стрельбе еще двух-трех товарищей. Это уже три-четыре метких стрелка в роте. Они в свою очередь будут готовить новых мастеров меткой стрельбы.

— Этак весь полк будет снайперский, — не то в шутку, не то всерьез заметил начальник штаба майор Комиссаров. Он только что вернулся с передовой, где проверял надежность управления подразделениями, взаимодействие сил и средств. Это о нем командир полка как-то отозвался: «Пока не проверит лично — не доложит обстановку». И не потому, что Андрей Федорович не доверял своим помощникам, наоборот, он их ценил, прислушивался к их голосу. Но ему хотелось самому вникнуть во все детали обороны, чтобы иметь свое мнение. Начальник штаба всегда поддерживал комсомольские начинания. Вот и сейчас он высказался за создание курсов снайперов.

— Снайперским целиком полк не сделаем, но увеличить количество снайперов в наших силах. И тогда действенность огня возрастет, — подвел итог обсуждению командир полка. — Курсы по подготовке снайперов создадим. Это решено. Командиром назначаю старшего лейтенанта Головачева. Надо выявить и откомандировать на курсы лучших стрелков. В создании этих курсов очень рассчитываю на помощь партийного и комсомольского актива. Вообще нам всем надо очень серьезно думать о повышении эффективности огня. В этом отношении заслуживает внимания опыт роты старшего лейтенанта Сахно. Вчера во время вылазки противника бойцы роты стреляли залпами. Получилось здорово — за несколько минут уничтожили больше взвода гитлеровцев. Завтра соберем командиров рот и взводов. Пусть послушают Сахно, а там вплотную возьмемся за отработку залпового огня. Начнем с отделения. И снайперов начнем готовить без промедления.

Слушая командира, я все больше восхищался его умением быстро улавливать то новое, что рождала жизнь, придавать любому хорошему начинанию должное значение и оперативно внедрять это новое в практику. Он высоко ценил инициативу офицеров, требовал, чтобы каждый из них не только хорошо командовал своим подразделением, но и анализировал свои действия. «Разумная инициатива, — часто говорил он, — как и дисциплина, ведет к победе. Задача штаба, партполитаппарата — вовремя подметить ее, развить и добиться применения на практике».

Не забыл Петр Викторович и разговора на минометной батарее, свидетелем которого я был в первый день прибытия в полк. Вопрос о сочетании минометного и снайперского огня был детально изучен штабом, разработан подробный план взаимодействия. Впоследствии представители разных подразделений так хорошо сработались, что каждый день добивались боевых успехов.

Хотелось как можно скорее разъяснить комсомольскому активу задачи, поставленные командиром. Я направился на передовые позиции. В расположении второй роты встретился с Муратом Экажевым, Он только что вернулся из минометной батареи, где знакомился с работой комсорга Нурманова. Вместе с Муратом находились сержант Головко, недавно назначенный командиром отделения, и ефрейтор Кольцов, о винтовке которого говорил на днях командир полка. Они о чем-то оживленно беседовали.

Присматриваюсь к Степану Головко. С первого взгляда в этом юноше трудно уловить черты воина, закаленного в походах и боях. Между тем он старый вояка: сражался под Москвой, Ржевом, был дважды ранен. Теперь я уже знал, что там, где находится Степан, всегда царит дух бодрости и веселья. К каждому бойцу он умел найти подход, повлиять на нерадивого, придать силы уставшему, подбодрить взгрустнувшего. Друзей у него было много, но особенно он подружился с Кольцовым. Произошло это, должно быть, потому, что оба они любили музыку. Головко играл на гармони, а Кольцов — на балалайке. В свободное время они задушевно исполняли полюбившиеся с детства народные песни. Послушать их приходили бойцы из других отделений.

Но дружба между ними началась не сразу.

— Иван Кольцов — сын собственных родителей, — небрежно отрекомендовался прибывший в отделение молодой воин.

Головко был тогда еще рядовым, но ему не понравился развязный тон новичка, ухарски сбитая на затылок пилотка. На замечание, сделанное Степаном, Кольцов обиделся. Парень почувствовал, что не смог войти в боевую семью так, как ему хотелось — лихо, с шиком, и замкнулся, стал проявлять высокомерие. Бывали у него и упущения по службе.

— И долго ты думаешь жить единоличником? — как-то спросил его Головко. — Ведь отделение подводишь.

В тот день, когда командир полка обнаружил ржавчину на затворе и в канале ствола винтовки Кольцова, между друзьями произошел первый серьезный разговор. Выяснилось, что до службы в армии оба жили в Казахстане, километрах в ста друг от друга, и об отношении к службе они беседовали уже как земляки.

Шли дни. Головко сумел сблизиться с Иваном. Ошибется в чем-нибудь Кольцов, Степан отзовет его в сторону, чтобы не слышали другие, и скажет: «Что ж подводишь? А еще земляк…» Но особенно их дружба окрепла после совместной разведки боем. К траншеям противника они бежали рядом. Когда был захвачен пленный и подана команда отходить, осколком мины Кольцова ранило в ногу. Он упал. Головко взвалил его себе на спину и вынес с нейтральной полосы.

За разговором мы не заметили, как подошла Катя Гусева. В косынке защитного цвета, с неизменной санитарной сумкой, в поношенных кирзовых сапожках, она, словно кузнечик, бойко запрыгала, приплясывая. Я удивленно смотрел на нее, стараясь понять, чем вызвано столь бурное проявление ее характера. Как-то Вера Лидванская сказала мне, что в детстве любимым героем Кати был Гаврош и она во всем старалась походить на этого маленького парижанина. Обычно насмешливая, Катя заботливо относилась к раненым солдатам. В бою вела себя бесстрашно, шла в огонь и в воду, чтобы выручить человека, попавшего в беду. Никто, кроме Веры, не знал о том, что Катя очень страдает от ран. Особенно беспокоила ее плохо заживавшая рана на бедре, и, когда оставалась одна, она грустила, но стоило ей появиться среди бойцов, как расцветала весенним полевым цветком, становилась веселой, задиристой.

— Опять, значит, заседать вздумали, — с лукавой усмешкой проговорила она, услышав наш разговор о предстоящем заседании бюро. Встав в позу оратора и озорно жестикулируя, спросила: — Какие мировые проблемы вы решаете на своих бюро? Сидите блиндаж коптите, да и только.

Мы с Муратом переглянулись, не зная, что ответить.

— Критику умеешь наводить, — незлобиво сказал Экажев.

— И это уметь надо, — парировала Гусева.

Да, эта шустрая дивчина за словом в карман не полезет.

— Катя, а почему ты не вступаешь в комсомол? — спросил я.

— Собраний, что ль, не видела?

— Да разве комсомол — только собрания?

— Поживем — увидим.

Она улыбнулась, распрямилась, притопнула ногой, как бы пускаясь в пляс.

— Потанцевать охота.

— Но тут же фронт, — снова загорячился Мурат.

— А что же, на фронте и жизнь кончается? Эх, показала бы я вам, как надо танцевать… Впрочем, вы же заседатели, серьезные люди. Ру-ко-во-ди-те-ли молодежи, — пропела она, а удаляясь, крикнула: — Вот соберу девчат санроты да автоматчиков, и такой концерт устроим — ахнете… Будьте здоровы, заседатели…

— Чуднáя! — бросил ей вслед Экажев.

— Не чуднáя, а чýдная, Мурат… А насчет самодеятельности она, пожалуй, права.

— Права? Да как же создашь в таких условиях самодеятельность?

— А ты не думай, что самодеятельность — это обязательно большой хор, массовые танцы… Нет. Есть во взводах чтецы, певцы, музыканты? Есть. Взять хотя бы Головко и Кольцова. А вчера я был у артиллеристов. Там настоящий струнный оркестр можно создать. Почему бы действительно не создать в каждой роте хотя бы небольшие коллективы самодеятельности? Ведь можно, Мурат?

— Пожалуй, можно, — согласился он и тут же предложил: — А как создадим — будем обмениваться концертами. Сегодня, скажем, второй батальон выступит у нас, завтра — мы у них. Давайте обсудим на бюро и этот вопрос.

* * *

…Заседание комсомольского бюро полка проходило на лужайке возле блиндажа парторга Елина. Я предложил обсудить сразу шесть вопросов, но Владимир Григорьевич посоветовал ограничить повестку дня двумя вопросами: об участии комсомольских организаций в снайперском движении и о создании журнала «Комсомольцы полка в боях за Родину». Остальные вопросы, в том числе и о создании самодеятельности, Елин предложил перенести на следующее заседание.

На заседании присутствовал старший лейтенант Головачев, которому Додогорский поручил возглавить курсы снайперов. Он выступил первым и рассказал, как думает начать обучение стрелков. Командир взвода лейтенант Островский предложил завести на каждого снайпера боевой формуляр. Это будет, по его мнению, способствовать развертыванию соревнования за большее количество истребленных гитлеровцев.

— Как бы нам не обюрократить хорошее дело, — заметил Елин, — а впрочем, мысль интересная. Попробуем.

— У нас уже налажен учет, сколько уничтожил фашистских захватчиков каждый снайпер, — заявил комсорг третьего батальона Армаис Каграманов. — Так что кой-какой опыт есть.

Бюро приняло решение: сегодня же во всех ротах побеседовать с комсомольским активом, помочь командирам отобрать лучших стрелков.

Второй пункт решения обязывал Степана Рудя вместе с другими комсомольцами подготовить наглядную агитацию там, где будут проходить занятия снайперов.

Быстро договорились и о создании полкового журнала, избрали редколлегию. Постановили, что материал о подвигах комсомольцев будут представлять ротные организации с ведома командиров рот, после чего содержание каждого номера журнала еще до выпуска в свет станем обсуждать на заседаниях бюро.

Когда повестка дня была исчерпана, лейтенант Островский попросил слова.

— Считаю своим долгом доложить о непорядках, — сказал он. — Скажите, для кого предназначен журнал «Красноармеец»?

— Я что-то не понимаю вас, — пожал плечами Елин. — Объясните толком.

— А чего тут не понимать — не видят бойцы этого журнала: в штабе полка да у хозяйственников он застревает.

— Правильно, — подтвердил Мурат. — Передоверили все почтальону. Я так понимаю, что распределение и продвижение до бойцов журнала не техническое, а политическое дело. Наказать надо почтальона.

— Ну вот, опять ты за свое. Уж если кого надо наказать, так это меня и комсорга, — возразил Владимир Григорьевич. — Мы проглядели. Сейчас же проверю, в чем дело.

Островский продолжал:

— Неплохо бы в каждой роте завести подшивки журналов и газет. Выделить из числа комсомольцев ответственных за их хранение. Ведь делали же так, когда стояли в обороне на Волге, у Ржева.

— Стоящее дело, — одобрил парторг. — Мы позаботимся, чтобы газеты и журналы доставлялись на передовую. Но давайте условимся: все наиболее яркие и интересные статьи, очерки и рассказы должны быть прочитаны бойцами.

Подняла руку Вера Лидванская. Я спросил: — Что-нибудь важное?

— Неладное творится у комсорга Нурманова, — бойко начала Вера. — Прихожу я с девчатами на батарею проверить санитарное состояние. Вижу, Нурманов сидит и что-то пишет. Поинтересовалась. Переписываю, говорит, протокол комсомольского собрания, назвал даже повестку дня. Дай, думаю, спрошу у комсомольцев, как прошло собрание. Разговариваю между делом с одним — не помнит такого собрания, другой — тоже. А потом Рябоконь — есть там у них такой парень — и говорит, что последнее собрание на батарее проходило месяца два тому назад.

— Как же это так? — забеспокоился Экажев. — Не может быть! Ты что-то, Вера, путаешь. Я только вчера там был, проверял комсомольское хозяйство. Все в ажуре — каждый месяц по одному-два протокола.

— Вот в том-то и беда, что дальше бумаг ты не пошел, — упрекнула Вера. — По бумагам все в порядке, не придерешься, а на деле — одна видимость.

— Значит, Нурманов обманом занимается? — вмешался в разговор Каграманов.

Слушая членов бюро, я подумал: «Тут есть и моя вина. Уж кому-кому, а мне-то следовало бы поглубже поинтересоваться делами в этой организации. Надо сегодня же побывать на батарее».

— А как же все-таки насчет самодеятельности? — вспомнив разговор с Гусевой, спросил Экажев.

— Вот ты и начни, Мурат. Потом обсудим и распространим опыт вашего батальона.

— Хорошо, попробую.

Со стороны противника донесся артиллерийский гул. Гитлеровцы начали огневой налет, за которым, видимо, будет очередная атака. Как только стрельба прекратилась, члены бюро тотчас разошлись по своим подразделениям.

Наука побеждать

И что положено кому —

Пусть каждый совершит.

М. Исаковский

В полк начало прибывать пополнение. Как всегда в таких случаях, всему офицерскому составу, а также партийному и комсомольскому активу предстояло многое сделать, чтобы быстрее ввести молодых бойцов в строй. Дело осложнялось тем, что среди новичков много было солдат, плохо владевших русским языком. Выяснилось, в частности, что в третьем батальоне, куда направлялось большинство вновь прибывших казахов, из всех офицеров лишь комсорг Каграманов мог говорить на их родном языке.

Заместитель командира батальона по политической части капитан Яков Исакович Коган поставил перед ним нелегкую задачу.

— Придется тебе, Армаис, быть не только комсоргом, но и переводчиком.

И Каграманов многое сделал для того, чтобы разъяснить молодым бойцам обстановку на фронте, их обязанности. Нужно было видеть и слышать, с каким вдохновением рассказывал он бойцам-казахам о самоотверженной борьбе народов Советского Союза против угрозы фашистского рабства, о крепнущей братской дружбе советских воинов всех национальностей. Однажды мне довелось присутствовать на его беседе, во время которой он переводил письмо казахского народа фронтовикам-казахам, опубликованное в «Правде».

«Каждый раз, — говорилось в этом обращении, — когда подымается солнце над полями сражений, взгляните на него и вспомните свою страну. Вспомните ее высокое и чистое небо, привольные каркаралинские и приишимские степи, прозрачные струи Иртыша, альпийские луга Алтая, яблоневые сады Алма-Аты. Вспомните дым своих очагов, могилы предков, зарево огней над нашими богатыми городами и поклянитесь победить, победить во что бы то ни стало!»[2]

И воины-казахи клялись быть достойными сынами Казахстана.

Вдохновенно рассказывал Армаис им о совместной борьбе русского и казахского народов с угнетателями, о дружбе с русскими великих сынов казахского народа: ученого, путешественника и исследователя Чокана Валиханова, акына Джамбула, батыра Амангельды; напомнил о подвиге 28 гвардейцев-панфиловцев, среди которых были казахи Аликбай Касаев, Нарсутбай Есибулатов, Алиаскар Кожебергенов, Мусабек Сенгирбаев. Потом он сказал, что в броне танков, в артиллерийских стволах содержится металл, добытый в Казахстане. Указывая на пролетавшие бомбардировщики, Армаис объяснял, что в их моторах — лучшие сорта бензина и смазочных масел эмбинской нефти, что в патронах — свинец Кара-Тау, в гимнастерках — хлопок Чимкента, а в хлебе — труд колхозников Актюбы.

Бойцам-казахам нравились такие беседы комсорга. Но один Армаис был не в состоянии вести с ними всю воспитательную работу.

Что можно предпринять? Замполит объяснялся с бойцами-казахами лишь с помощью жестов.

— Украинский и еврейский знаю еще с детства, изучил белорусский, немецкий, а вот в Казахстане бывать не приходилось… — сокрушался Яков Исакович.

Найти бы бойцов и сержантов, владеющих хотя бы мало-мальски казахским языком! Об этом думал и начальник штаба Комиссаров. Как-то мы повстречались с Андреем Федоровичем у разведчиков. Он был со своим ординарцем Ильей Лужновым — старожилом полка, награжденным медалью «За отвагу» еще за бои под Ржевом.

— Разведчикам бы поручить поиски таких людей, — обмолвился Лужнов.

Комиссарову понравилась его идея.

Ведь в разведвзвод отбирали не только храбрых, но и находчивых, любознательных бойцов из всех подразделений полка. Кому, как не им, знать, кто на что способен. Обращаясь ко мне, начштаба советовал:

— Мобилизуй комсомол разведки. Пусть во всех ротах, взводах, отделениях ищут нужных людей.

И люди были найдены. Приказом по полку они были переведены в третий батальон. Сержанты-казахи назначались командирами отделений.

Майор Буланов обращался в политотдел дивизии с просьбой прислать литературу и памятки на казахском языке, но таких материалов там не оказалось, и их только теперь запросили в политотделе армии.

— Когда они поступят — неизвестно, — сказал Буланов. — Ждать мы их не можем, надо самим проявлять инициативу. Большие надежды в этом деле возлагаю на комсомол.

По совету Василия Федоровича члены комсомольского бюро полка собирали статьи из газет, журналов о трудовых успехах рабочих и колхозников Казахстана, о подвигах воинов этой республики на фронтах. Все эти материалы передавались Армаису Каграманову и сержантам-казахам.

Стараниями Каграманова в батальоне появились плакаты, помогающие воинам изучать русский язык. На каждую букву русского алфавита сделали соответствующие рисунки. Например, на букву «а» — автомат, на «б» — бруствер, на «в» — винтовка и так далее. Эти плакаты пользовались большой популярностью. Проводя беседы у плакатов, командиры отделений одновременно объясняли бойцам устройство оружия, разъясняли требования уставов и наставлений. Комсорги рот организовывали выпуск боевых листков на казахском языке.

В своей работе я опирался на комсомольцев штаба полка. Это были молодые офицеры, но уже приобретшие боевой опыт. Им было нелегко. Наряду с чисто штабной работой — разработкой плана боя, всякого рода расчетов, сбором оперативной информации, организацией разведки, взаимодействия и т. д. — они часто бывали в батальонах, ротах и батареях, добиваясь четкого выполнения решений командира. Штабной офицер, как известно, анализирует боевые действия, обобщает боевой опыт, выступает в роли и воспитателя, и организатора. Все это было характерно и для комсомольцев-штабистов нашего полка.

Вспоминаются молодые офицеры штаба капитан Аверкин и старший лейтенант Чуркин, которые сутками, не отдыхая, выполняли боевые задания, старший лейтенант Погорелов, умевший в любой обстановке обеспечить штаб шифровальной связью, старший лейтенант Селезнев — главный разведчик полка. Помимо всего они вели большую политико-воспитательную работу, выступали перед личным составом с докладами и беседами. По их почину были созданы стенды, посвященные истории полка, организовывались встречи комсомольцев стрелковых рот с саперами, артиллеристов с разведчиками, связистов с минометчиками. Каждая такая встреча еще больше укрепляла боевую дружбу, помогала воспитывать бойцов на боевых традициях полка. По инициативе офицеров-комсомольцев штаба была учреждена «Книга ненависти», куда заносились материалы о злодеяниях гитлеровцев, совершенных в городах и деревнях, которые освобождал полк.

Вспоминается капитан Виктор Носухин — помощник начальника штаба полка по оперативной работе. Он во всем отличался аккуратностью, предельной точностью и творческим задором. С Виктором у меня сложилась крепкая фронтовая дружба. Я встречался с ним не только в штабе, но и на огневых позициях, в траншеях среди бойцов. В одну из встреч мы разговорились о командирском авторитете, взаимоотношениях, которые складываются между начальником и подчиненными. И я спросил Виктора, что он знает о нашем командире полка, его биографии.

— Кроме общих анкетных данных, ничего, — признался капитан.

Немного подумав, Виктор уже настаивал:

— Попроси командира рассказать о себе офицерам штаба. Я бы сам попросил, да мне неудобно, а ты комсорг…

Не скрою, сделать это было нелегко. Ведь в мои лейтенантские годы командир полка казался мне самым главным начальником. Я обычно имел дело с замполитом, чаще с парторгом — прежде всего он был моим старшим товарищем и советчиком. Может быть, потому, что мы жили в одном блиндаже. Вот и на этот раз я поделился с Владимиром Григорьевичем своим раздумьями.

— А ведь идея-то стоящая, — заметил Елин. И он, накинув плащ-палатку, вышел из блиндажа, предупредив, чтобы я никуда не уходил, отдыхал.

Парторг вернулся лишь к утру. Желая помочь товарищу, он забывал о сне.

Позже комсорги рот мне рассказали, что Елин интересовался, знают ли они биографии своих командиров рот, взводов, отделений. Потом он побывал у командира полка. Не знаю, чем закончилась их беседа, но только на состоявшемся вскоре собраний комсомольского актива полка подполковник Додогорский, кивая головой в сторону, где на ящиках из-под патрон сидели парторг и я, в конце своей речи заметил:

— Тут некоторые товарищи моей фамилией и родословной интересуются. Что ж, расскажу. Предок мой был вывезен графиней Паниной из грузинского местечка Дудогори. От деда я это слышал. Нашу крепостную родословную никто не составлял и ни в какие книги не записывал. Поди проверь теперь. Деда в Яропольце, что под Волоколамском, все звали Дудогором, а отсюда и Додогор ские пошли. Знаю только одно: от Паниной попал наш предок в Ярополец — в имение графа Чернышева. То ли подарен был, то ли продан — об этом документа нет. Но вот что примечательно: генерал-фельдмаршал Захар Григорьевич Чернышев со своим корпусом в 1760 году, во время Семилетней войны, Берлин взял и был его комендантом. Тогда в Ярополец и ключи от Берлина привезли. Так что наше село уже «шефствовало» над Берлином.

Петр Викторович снял фуражку, разгладил ладонью волосы и продолжал:

— Придем в Берлин — и снова кто-то из соотечественников станет комендантом. Как знать, быть может, наш Ярополец продолжит традицию по части комендантского обеспечения… Так и передайте бойцам: кто дойдет до Берлина, пусть меня там разыскивает…

Сказано это вроде бы в шутку. Но слова Петра Викторовича и в самом деле оказались пророческими. В сорок пятом он был назначен начальником комендантского управления земли Тюрингия, потом — комендантом Магдебурга, а в сорок шестом — заместителем коменданта Берлина.

…Я вошел в блиндаж командира. Топилась печурка, на бревенчатых нарах расстелена плащ-палатка, у изголовья — набитая сеном подушка.

— Садись чай пить, — сказал Петр Викторович, — настоящий грузинский заварен.

Мы пили чай с ржаными сухарями, беседуя о снайперах, пропаганде боевого опыта, повышении роли сержантов… А потом снова заговорили о далеком прошлом, о походе русских войск на Запад в Семилетнюю войну, о Яропольце, жизни этого города в годы Советской власти.

— Будешь в моих родных краях, — сказал Додогорский, — непременно загляни в Волоколамский музей. Старичок, директор музея, многое порасскажет о Яропольце. О том, как приезжал туда Владимир Ильич Ленин с Надеждой Константиновной Крупской, как зажигались первые электрические лампочки. Походи, походи по земле Ярополецкой, по ламским берегам, посмотришь, какие электростанции в то время строились.

* * *

Мы, конечно, понимали, что противник по-прежнему был сильным и коварным. На какие только ухищрения он ни шел! Совершал обманные передвижения, выставлял минные поля, засады… При отступлении подбрасывал всякого рода «сюрпризы», замаскированные дерном с белорозовой брусникой. Малейшая неосторожность — и дело оборачивалось самым ужасным образом. Внимательность, чутье у наших бойцов развивалось с первого дня пребывания на передовой. Но вот стоило подразделению выйти в тыл дивизии на отдых или на переформирование, как бдительность притуплялась. Да и на передовой случалось, что человека, незнакомого по роте, но одетого в военную форму, пропускали от ячейки к ячейке, не спрашивая пароля.

Мурат Экажев пробирался на левый фланг своего батальона, который взаимодействовал с батальоном соседней дивизии. Его внимание привлек недовольный голос, доносившийся из-за уступа траншеи. Подойдя поближе и посветив фонариком, Экажев спросил бойцов:

— Что случилось?

Один из них, стрелок (Мурат знал этого добросовестного воина-казаха), ответил:

— Вот ходят тут какие-то, своими вопросами отвлекают от наблюдения за местностью.

Стрелок-казах отошел вправо, продолжая наблюдение, а комсорг решил выяснить, почему двое военных оказались здесь, а не на постах.

— Связь восстанавливали да заблудились в темноте, — ответили те, вытянувшись по стойке «смирно». Они даже назвали фамилии командира роты и батальона, в которых якобы проходили службу.

Но вот из-за облака выглянул край луны. Переливистые блики заиграли на штыках винтовок «связистов». Но почему эти люди, будучи в траншее, ходят с примкнутым к винтовке штыком? Ведь бойцы батальона, да и полка, носили штык на поясе и пользовались им только тогда, когда шли в атаку. Это насторожило Мурата. Вызвало недоумение и то, что военнослужащие были при противогазах. Ими обычно пренебрегали, тем более их не надевали разведчики, саперы или связисты, выходившие на выполнение заданий. А вот катушек с телефонным проводом или подсумка для инструментов у «связистов» не оказалось.

Мурат вынул из кобуры наган и властно предложил отдать винтовки. Задержанные сделали резкий рывок вперед, но на их пути с автоматом на изготовку встал воин-казах.

— Отдай винтовка… Тебе лейтенант говорит…

«Заблудившихся» доставили в блиндаж командира взвода. При свете коптилки проверили документы: красноармейские книжки, временные наградные удостоверения к медалям «За боевые заслуги». Казалось бы, все в порядке…

— Когда получили медаль? — спросил Мурат.

— Недавно.

— Покажи!

Тот, что повыше ростом, распахнул шинель. Действительно, на груди блестела медаль.

— Вместе с товарищем получали… Командир полка вручал…

Номер медали с документом сходится, — заметил Мурат, — да только номер-то этот довоенный. Сейчас уже многозначные номера — после каждого боя происходят награждения. У нас в полку только за три месяца тридцать человек награждено. А сколько таких полков, как наш! Нет, тут что-то не так.

В особом отделе установили: задержанные — вражеские лазутчики.

* * *

Чувствовалось, что не за горами время, когда начнутся крупные наступательные действия наших войск. В ротах стали более интенсивно проводиться занятия, в ходе которых отрабатывались приемы ведения наступательного боя в условиях сильно пересеченной местности. Люди занимались старательно.

Как-то ко мне обратились молодые воины с просьбой организовать встречу с однополчанами, которые хорошо дрались в минувших наступательных боях. Посоветовался с Булановым. Он порекомендовал пригласить бойцов и сержантов, участвовавших в сражении под Москвой. Вначале я хотел устроить встречу молодых воинов со всеми ветеранами полка, но майор отнесся к этому отрицательно.

— Конечно, — сказал он, — и от такой встречи польза будет, но лучше, если мы соберем отдельно стрелков, пулеметчиков, минометчиков, артиллеристов. Тогда разговор пойдет не вообще, а конкретно, с учетом особенностей действий в наступлении каждого подразделения.

Такого же мнения придерживался и командир полка.

…Вокруг сержанта Степана Головко собралась группа новичков. Среди них — казахи, русские, украинцы, армяне, белорусы. Свернув цигарку и глубоко затянувшись, он начал рассказ:

— Я так думаю: когда идешь в наступление, главное — выбить фашистов из первой траншеи. А потом догоняй их и бей, не давай уходить. Бей штыком, гранатой, прикладом — чем угодно. Кто врага бьет, тому погибать некогда. Помню, как рядовой Беляев преследовал противника в одном из боев. Бежит, глаз с гитлеровцев не спускает, стреляет на ходу. К его боевому счету тогда с пяток убитых фашистов прибавилось. После боя медалью наградили. А у бойца Туримбекова — был у нас такой стрелок — получилось иначе. Забыл он в бою про свою основную обязанность — фашистов из автомата бить. Бежал вперед, а огня не вел. Ну, фашист пулей его и снял. Так что запомните: на поле боя все должны стрелять, но стрелять, конечно, с толком. Когда все поливают неприятеля каленым свинцом, тогда враг побежит без оглядки. А нам только это и нужно. В такой момент самый раз вперед продвигаться. Головы в бою не теряй, команду выполняй точно, продвигайся вперед, от товарищей не отставай. Тогда фашисту не устоять против нас.

Бойцы внимательно слушали Степана.

— Все это хорошо! Спасибо за науку, — сказал один из молодых воинов с энергичным лицом. — А вот по-моему, труднее всего приходится в разведке. Хотел бы я стать разведчиком.

— Бывал я в разведке, — сказал Головко, — да только об этом лучше всего может рассказать сержант Михаил Чубенко. Много «языков» он взял. Все тонкости разведки знает.

Бойцы попросили Чубенко рассказать о себе.

— Ну, что же, попробую, — начал Михаил. — Вот с кем ни поговоришь из вас, каждый стремится отличиться, совершить какой-то подвиг. Это хорошо, просто здорово. Но подвиги, я думаю, совершаются не ради подвигов. Вы все слышали, конечно, о том, что над Москвой летчик-истребитель комсомолец Талалихин таранил вражеский самолет. Что руководило им, когда он направлял свою машину на фашиста? Слава? Нет! Желание победить, не допустить стервятника к Москве. Или вот подвиг Александра Матросова, закрывшего своим телом амбразуру фашистского дзота. Почему он пожертвовал собой? Для того, чтобы другие жили, чтобы товарищи победили. Вот если потребуется, могли бы вы поступить так, как Матросов, готовы ли совершить такой подвиг?

По сосредоточенным лицам бойцов было видно, что они близко к сердцу приняли слова сержанта. Наступила тишина. Чубенко ждал ответа.

— Ну так это если нужно… А вот вы могли бы? — неожиданно спросил боец с бесцветным пушком на широких скулах.

Чубенко хотел что-то сказать, но его опередил Головко:

— А как же иначе? На месте Матросова я поступил бы так же.

Все присутствующие повернулись в его сторону, а он как ни в чем не бывало спокойно докуривал цигарку.

— Это все на словах, — усомнился молодой боец. — А я вот еще не знаю, как бы поступил. Страшно все-таки…

— А думаете, в разведке не страшно? Еще как! — сказал Чубенко. — Идешь и не знаешь, что тебя за каждым кустом поджидает, какая мина подстерегает. Да только об этом не думаешь. Главное — приказ выполнить: «языка» взять, разузнать где что…

…Противник все чаще и чаще стал обстреливать лес, где располагался третий батальон. Появились раненые: блиндажи для этого батальона, недавно переведенного из резерва, строили наспех. Командир полка приказал сделать на каждый блиндаж еще по одному накату бревен. Среди молодых солдат появились нездоровые настроения. «Готовимся к наступлению, — рассуждал кое-кто из них, — а заставляют строить крепости».

— Да, мы готовимся к наступлению, — разъяснял им Каграманов, — но никто не знает, сколько еще дней будем находиться в обороне. Если каждый блиндаж будет иметь перекрытия в четыре наката, в наступление пойдет весь батальон, если в два наката — только полбатальона, а если не укрепим блиндажи сегодня же, большинство из нас останется здесь навечно.

Всю ночь бойцы работали с большим напряжением. И хотя на следующий день обстрел наших позиций продолжался, потерь не было и в третьем батальоне.

Подготовка к наступлению шла полным ходом. Бойцы снова и снова проверяли исправность автоматов, винтовок, пулеметов и минометов, набивали вещмешки патронами. И хотя все стремились к активным схваткам с врагом, все же обнаруживались случаи несерьезного отношения к подготовке снаряжения. На одном из построений третьего батальона комбат заметил, что некоторые солдаты встали в строй без лопат. Предполагая, что лопатами обеспечен еще не весь личный состав, он потребовал у ротных командиров объяснения, почему его распоряжение не выполнено своевременно.

— Лопаты выданы всем, — доложили ему офицеры.

Комбат подошел к рослому худощавому бойцу:

— Где лопата?

— Я ее в блиндаже оставил. Мешает. Идешь, а она бьет по бедру.

— Значит, и в бой пойдете без лопаты?

Боец замялся, не зная что ответить.

Об этом случае стало известно командиру полка. В тот же день по указанию подполковника Додогорского и майора Буланова комсомольские активисты проводили в подразделениях беседы с молодыми воинами. Во втором батальоне мне довелось услышать разговор комсорга Анатолия Горецкого с бойцами. Он сдержал свое слово. После ранения, немного подлечившись в медсанбате, вернулся в полк. Его вновь назначили комсоргом батальона.

— Лопата может сделать нас неуязвимыми, а значит, и более страшными для врага, — говорил Анатолий. — Установлено, что вероятность поражения лежащего бойца по сравнению со стоящим в пять раз меньше, а окопавшегося — в двадцать пять раз. Об этом надо помнить.

На следующий день я вместе с парторгом отправился в тыл полка, где обучалось молодое пополнение. Еще накануне мы помогли агитаторам подготовить на русском и казахском языках боевые листки, посвященные предстоящему учению, на котором должны были отрабатываться задачи штурма оборонительных укреплений противника. Партийные и комсомольские активисты, принимавшие участие в учении, имели задание еще раз напомнить молодежи о лопате, передать свой опыт самоокапывания. Пригласили на занятие в поле самых бывалых воинов — участников первой мировой войны: повара Ивана Софроновича Бурмистрова и телефониста из роты связи Леонида Зиновьевича Суслова. Они уже в годах, но силе и сноровке старых солдат можно было позавидовать. Софроныч и Зиновьич, как их любовно называли бойцы, — неразлучные друзья. Объединяли их не только прожитые годы, но думы о семье, доме. Оба вот уже более полугода не получали писем от сыновей с фронта, хотя и сами находились в действующей армии. Не за себя, за сыновей тревожились. При встрече один любопытствовал у другого: «Есть весточка, Софроныч?» — «Пока нет, Зиновьич». И, уединившись где-либо в укромном месте, молча раскуривали самокрутки. Выкурят, разойдутся молча, и так до следующего раза.

Перед началом учения комсорг роты Татевосян на фанерном листе написал:

«Как нельзя научиться метко стрелять, если не упражняться в стрельбе, так нельзя научиться и окапываться под огнем противника, если постоянно не тренироваться в этом».

У лозунга толпились бойцы. Разгладив усы, Софроныч начал беседу:

— Помню, в первую мировую войну заняли мы один рубеж. Я окопался. Добротный вырыл окоп — глубокий, удобный, с хорошим бруствером. Рядом со мной лежал товарищ. Чуть-чуть поцарапал землю и на этом успокоился. «Рыть надо глубже», — говорю ему. «И так хорошо», — отвечает. Лежим. Я бью по неприятелю. Сосед тоже стреляет. Вдруг он смолк. Оглянулся я, а парень лежит, раскинув руки. Убит. Из-за чего, спрашивается, человек жизни лишился? Из-за своей лени. Лишний раз лопатой копнуть не захотел. А ведь давно известно, что, когда зароешься в землю глубоко, ни танк, ни мина, ни пуля тебя не возьмет. Не верите?! А ну-ка, Зиновьич, расскажи, что на этот счет Климент Ефремович говорил.

Зиновьич — участник встречи с Маршалом Советского Союза К. Е. Ворошиловым, посетившим 15 июля 1942 года нашу дивизию во время ее тактических учений.

— Что ж, рассказать можно, — с достоинством начал он. — Слушайте и запоминайте совет товарища маршала. Выступил тогда Климент Ефремович на красноармейском митинге. От Центрального Комитета партии и нашего правительства привет всем бойцам и командирам передал, пожелал нам хороших боевых успехов. Высоко оценил он знание бойцами техники. Но не только хвалил нас, а и критиковал. «Плохо вы, товарищи бойцы, — говорил он, — научились еще маскироваться. Нет еще четкости и быстроты в выполнении приказаний командиров. Слабо, без напряжения делаете перебежки». Укорял нас за то, что не пользуемся лопатами. «А кто из вас раньше времени хочет идти до прабабушки? — спрашивал Климент Ефремович. Мы хором отвечали: «Никто!» «А коль так, — говорил товарищ Ворошилов, — то нельзя пренебрегать лопатой. Она такое же оружие, как винтовка: от пули спасет и в рукопашной поможет».[3]

По сосредоточенным лицам бойцов было видно, что выступления Софроныча и Зиновьича сильно подействовали на них. Некоторые тут же развязывали вещевые мешки и, извлекая из них лопаты, прикрепляли к поясным ремням. Софроныч, видя это, прищуривал глаза и говорил:

— Добре, добре, сынки… Так-то будет лучше.

По пути с полевых занятий я заглянул к комсоргу батареи 76-миллиметровых пушек Василию Гречишникову. Когда договорились о рассмотрении на бюро заявлений вновь вступающих в комсомол, он сказал:

— Знаете, у нас среди комсомольцев идут разговоры о соревновании между расчетами за то, чтобы при наступлении не отставать от боевых порядков стрелковых подразделений.

Соревнование в бою? Это было еще одним почином комсомольцев. Не зная еще, как отнесется к нему командование, я сказал Гречишникову, что дело стоящее.

…Шла напряженная учеба и у снайперов. Расположившись в тылу полка, они изучали винтовку с оптическим прицелом, совершенствовали меткость стрельбы, обучались правилам маскировки, умению быстро ориентироваться в обстановке. Трудным было научиться выдержке, чтобы, когда потребуется, часами лежать не шелохнувшись.

Занятия по теории сочетались с практикой. Снайперы, чередуясь между собой, через день ходили на «охоту». Удача сопутствовала им не всегда, первое время они часто делали промахи из-за спешки, невнимательности, неумения быстро определить силу ветра, дистанцию до цели.

Головачев каждый раз устраивал обстоятельные разборы действий снайперов на позициях, давал бойцам советы.

— Как определить силу ветра? — спрашивал офицер.

Новички отвечали невпопад, а некоторые даже удивлялись: чего, мол, тут сложного, стоишь — чувствуешь на себе, какой ветер.

На это Головачев отвечал:

— На позиции не встанешь, не поднимешь руку, если не хочешь попасть на мушку вражеского снайпера. Видите, листья деревьев еле шевелятся. Значит, слабый ветер, а если тонкие ветви покачиваются, — умеренный…

Советы офицера и опытных снайперов не пропадали даром. Бойцы с каждым днем становились все более проницательными наблюдателями, лучше изучали окружающую местность, более умело применялись к ней.

Новички делали первые успехи. Это радовало всех. Однажды рядовой Алексей Жижин, неказистый, худощавый паренек с впалыми щеками и юношеским пушком на подбородке, которого не касалась еще бритва, придя «домой», коротко, но многозначительно сказал: «Есть один». Товарищи от души поздравили его и выпустили боевой листок, посвященный удачному началу «охоты» молодого снайпера за гитлеровцами. Через несколько дней Алеша довел свой счет до десяти уничтоженных врагов. Пока из новичков ему не было равных в полку. Особенно Алеша полюбился Софронычу.

— Отменно работает, — говорил он бойцам. — Снимаю шапку при встрече с Алексеем Михайловичем, хотя ему всего лишь девятнадцатый годок пошел.

Так с легкой руки Софроныча Алешу Жижина стали величать в полку по имени и отчеству.

Дела у снайперов шли на лад, но были и неудачи, потери. Как-то Алеша ушел в засаду вместе с рядовым Колеровым, таким же молодым снайпером, как и он. Этот день оказался роковым для Колерова. Когда Жижин выследил гитлеровца и послал в него пулю, Колеров на какое-то мгновение чуть-чуть приподнялся, приветливо махнул товарищу рукой. Это была непростительная недисциплинированность. Жижин тотчас увидел, как его друг рухнул на землю, роняя винтовку.

Жижин каждое утро занимал позицию то в разбитом немецком танке, то в воронках от бомб. Он зорко подстерегал врага, делал несколько выстрелов. Возвращаясь вечером в блиндаж, обычно коротко и скромно говорил: «Двух снял», «Тремя гадами стало меньше». Когда убивал только одного фашиста, был неразговорчив.

Однажды в блиндаже собралось почти все отделение. Разговор зашел о Жижине, находившемся еще на «охоте».

— Для чего он хранит гильзы от патронов? — спросил товарищей Степан Рудь. — Как придет с «охоты», скажет: сегодня столько-то — и стреляные гильзы в платочек заворачивает.

Кто-то из-под перекладины наката блиндажа достал сверточек. Когда его развернули, то увидели 12 гильз.

— Что бы это могло значить? — гадали боевые друзья.

Прошло несколько дней. Во время очередных занятий в поле снайперы оказались недалеко от могилы Колерова. На ней из песка и глины был аккуратно выложен орден Славы, а края лучей звезды обложены винтовочными гильзами, на. которых поблескивали на солнце неровно выцарапанные ножом цифры от единицы до сорока. Чувствуя на себе пристальный взгляд товарищей, Жижин сказал:

— Это в память о друге. Я дал себе слово бить фашистов и за него, и за себя.

…В полк стали прибывать боеприпасы. За тылами полка было установлено несколько тяжелых артиллерийских батарей. В штаб все чаще и чаще наведывались командиры взаимодействующих частей. Надвигались большие события.

На подступах к Ярцеву

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте

У незнакомого поселка

На безымянной высоте.

М. Матусовский

Мы с нетерпением ждали наступления. Ближайшим крупным населенным пунктом, занятым врагом, было Ярцево — районный город Смоленской области, расположенный на реке Вопь, вдоль шоссе Москва — Минск.

Еще в марте 1943 года наши войска, наступая из-под Ржева и пройдя с боями более ста пятидесяти километров, заняли здесь оборону. Тогда, в марте, все попытки 961-го стрелкового полка форсировать разлившуюся в половодье реку Бараненка при ее впадении в Вопь не имели успеха. Чтобы продвинуться вперед, к Ярцеву, надо было овладеть Безымянной высотой. Гитлеровцы визуально просматривали наши боевые порядки в глубину на несколько километров.

Бои за Безымянную и прилегающие к ней пойменные луга шли и в мае, и в июне… Здесь не раз водили своих бойцов в атаки старшие лейтенанты Кирилл Чернышев и Василий Косянчук. Но противник, неся большие потери в людях и технике, не сдавался. Опоясанная многочисленными траншеями, колючей проволокой, минными полями, Безымянная высота казалась неприступной.

Теперь перед участком фронта, где держал оборону наш полк, действовала 113-я пехотная дивизия противника, недавно прибывшая из Франции.

Командование нашей 31-й армии, учитывая, что противник имеет полную штатную численность солдат и офицеров, хорошо вооружен и занимает широко разветвленную сеть оборонительных сооружений, большое внимание уделяло подготовке штурмовых групп.

…Я только что возвратился с передовой, где проходило заседание комсомольского бюро. На нем мы заслушали сообщение комсорга второго батальона младшего лейтенанта Анатолия Горецкого о работе по подготовке к наступлению.

Комсомольская организация подразделения работала целеустремленно, настойчиво. Горецкий и комсорги рот, опираясь на актив, немало сделали для воспитания у молодежи наступательного порыва. Командиры подразделений отмечали умелые действия и старательность многих комсомольцев при преодолении оборонительных сооружений. В блиндажах и траншеях в последнее время чаще, чем раньше, проводились беседы о том, с каким огромным нетерпением ждут советские люди разгрома и изгнания врага из пределов нашей Родины, о героях наступательных боев. Очень хорошо, что у воинов батальона, как, впрочем, и всего полка, нет шапкозакидательских настроений. Все знают: враг еще силен и предстоящие бои будут тяжелыми. Но нет и пессимизма. До заседания бюро я три дня провел в батальоне, беседовал с активом, с комсомольцами. Все верят — враг будет разбит, победа будет за нами. В общем, накал хороший, настроение боевое.

Размышляя об этом, я не заметил, как распахнулась плащ-палатка, закрывавшая вход в землянку.

— Вас вызывает командир полка, — доложил связной.

В тесном, пахнущем сыростью блиндаже находились командиры батальонов, офицеры штаба. Подполковник Додогорский заметно волновался. Первые его слова: «Товарищи, завтра начинаем» — были встречены оживлением, радостными возгласами.

Петр Викторович подошел к карте.

— Два года укрепляли фашисты подступы к Ярцеву. Как видите, они оборудовали три крупных узла сопротивления, — водя указкой, говорил Додогорский. — Между этими узлами и городом — пять рядов проволочных заграждений, прикрытых минными полями. Противник вынес передний край своей обороны на пятнадцать километров к востоку от Ярцева, превратил деревни в опорные пункты, поддерживающие между собой огневую связь.

После ознакомления офицеров с обстановкой командир полка отдал предварительные распоряжения о наступлении. Далее он указал, что в оставшиеся до наступления часы надо напомнить всем воинам об их ответственности перед Родиной и народом за разгром врага, призвать к подвигам во имя Отечества.

— Мы стоим на рубежах, преграждающих врагу путь к сердцу нашей страны. За нами — Москва. Впереди — Смоленщина и Белоруссия. Ни одного шага назад! Только вперед, только на запад! — Додогорский, сосредоточенно оглядев присутствующих, в заключение сказал: — Стремление уничтожить врага и успешно выполнить задачу должно быть девизом во всех ваших действиях. Уверен, что каждый из вас будет действовать смело, инициативно и решительно, использует все силы и возможности для выполнения своего долга. По местам, товарищи!

В тот день я пообещал Вере Лидванской присутствовать на комсомольском собрании санитарной роты, но после совещания у командира полка хотелось отправиться в первый батальон, который должен был прорывать оборону гитлеровцев. Однако Василий Федорович, которому я сказал о своем намерении, решил по-иному.

— Вот и хорошо, что обещал быть в санроте. Я собирался именно туда тебя и направить. В батальоны пойдем мы с парторгом. А ты действуй по своему плану. Выступи на собрании, расскажи о предстоящих событиях, посмотри, все ли там готово к наступлению.

* * *

У входа в дом, где располагалась санитарная рота, висела немецкая каска, а рядом с ней, на одной из перекладин забора, торчал небольшой железный прут. И прежде чем переступить порог дома, каждый пришедший из «мужского сословия» должен был дать сигнал — оповестить хозяек дома о своем визите. Таков уж неписаный закон, который строго соблюдался всеми — от бойца до командира полка. Я трижды ударил прутом о каску, но на мой сигнал никто не выходил.

— Никого там нет, зря стучишься, — послышался за спиной голос. Я оглянулся. В пяти шагах стояла, согнувшись под тяжелой ношей свежего камыша, Тося Михайловская, «полковой доктор», как называли ее бойцы.

— Ну что стоишь как вкопанный, помоги… Нелегкая это работа — из болота тащить бегемота, а вот мы, как видишь, тащим, да не откуда-нибудь, а от ручья. А до него, поди, добрых три версты.

— Зачем вам камыш?

— Ранен, что ль, не был? Полежи-ка на голой земле, пока очередь до операции дойдет или до отправки в тыл… А на камышовых матах и теплее, и гигиеничнее…

Из-за пригорка с вязанками камыша показались санинструкторы Лиза Волкова, Лилия Справчикова, Тамара Пирогова, фельдшеры Аня Воробьева, Клава Данилова.

— Уф! — сбросила свою поклажу самая маленькая среди девчат, Лиза, и тут же присела на камыш. — Еще сто метров, упала бы и не встала…

— А где же Вера Лидванская? — поинтересовался я.

— В медсанбате. За медикаментами туда уехала на Вороном, — ответила Клава, вытирая платком раскрасневшееся лицо.

— На каком таком Вороном?

— На том самом, который начштаба возит…

В искорках глаз девушки я уловил что-то интригующее.

— Повозки заняты. Снаряды да мины подвозят, — пояснила Клава. — Вот Андрей Федорович и дал ей свою верховую лошадь. Только не понимаю: зачем она ее взяла? Ведь ни разу верхом не ездила.

— Что вы, девчата! — возразила Лилия Справчикова. — Видели бы, как Вера Вороного обхаживала. Чувствую, боится, бьет ее, как в ознобе, а виду не подает. Подсадила я ее в седло, а сама думаю: «Ну, Верочка, ни за что пропадешь. Лучше бы уж пешком шла». Понукает она коня: «Пошел, милый». А он стоит. Подала я ей поводья, натянула она их, и лошаденка прямехонько к блиндажу начштаба направилась. Обошла блиндаж раз, другой, третий, фыркнула то ли с горя, то ли со злости, что хозяин не выходит, и зашагала по знакомой ей тропинке. А тропка-то эта в штаб дивизии ведет. Помахала мне Вера рукой: дескать, все в порядке.

Темнело. Вере давно пора было вернуться. Ее подруги не на шутку беспокоились: не случилось ли что? Позвонили в медсанбат. Дежурный ответил, что «вашему представителю все выдано по разнарядке» и что «три часа тому назад представитель на лихом коне убыл в полк».

От медсанбата до санроты полка около пяти километров. Не три же часа ехать, да еще на коне? Что-то с Верой неладно.

Между тем к палатке, где должно было состояться комсомольское собрание, уже подходили комсомольцы. Пришла и Катя Гусева — на собрании будет рассматриваться ее заявление о приеме в члены ВЛКСМ. Недавно Гусевой командир дивизии вручил орден Красного Знамени: в прошедших боях она вынесла вместе с оружием более ста двадцати раненых.

Открытие собрания задерживалось. Комсомольцы решили просить командира роты организовать розыски Лидванской. Он выделил пять человек во главе с Тосей Михайловской. Девчата взяли на всякий случай бинты, йод и пошли по тропинке, ведущей к штабу дивизии.

Что произошло с Верой Лидванской, я узнал от связиста сержанта Николая Столярова. Без пилотки, с головы до ног в глине, в порванной гимнастерке, он, как бы извиняясь за столь необычный внешний вид, сказал: «Связь тут недалече проверял… Вижу: барахтается кто-то в воронке от бомбы вместе с конем… Да вы не беспокойтесь. Вытащил я вашу аптекаршу… В роте она. Доставил как полагается… Пить коняга захотела. Подошла к воронке, поскользнулась и вместе с грузом — вниз… в самую глубину скатилась. Вытащил… А насчет медикаментов не сомневайтесь. Все как есть налицо.

* * *

Лидванская зачитала заявление Кати Гусевой о вступлении в комсомол.

Отважная санитарка чувствовала себя на собрании, как на большом празднике. На ее щеках играл румянец, глаза горели. По просьбе комсомольцев Катя рассказала о себе. Казалось бы, какая у девчонки биография. Но когда Гусева рассказала, что она дочь прокурора и что ушла из дому на фронт без ведома отца, оставив в почтовом ящике записку: «Папа, жди с победой. Твоя Катя», — Тамара Пирогова воскликнула: «Отчаянная у тебя голова, подружка!»

Кате задали несколько вопросов. Вспомнив разговор у Елина в первый день пребывания в полку, я попросил рассказать, как она взяла в плен гитлеровца.

— А чего тут такого? — небрежно отозвалась она, как будто речь шла о самом обыкновенном, не стоящем внимания деле. — Шла ночью одна на передовую — надо было сделать перевязку бойцу. Вдруг вижу, кто-то идет по брустверу. Думаю: «Храбрец какой. Дай попугаю». Дала очередь из автомата и слышу в ответ немецкую речь. Тут уж я сама испугалась: то ли кто-то решил попугать меня, то ли взаправду передо мной фашист. Успела подумать: шутить так шутить. Выскочила на бруствер и что есть мочи крикнула: «Хальт» — и для пущей важности еще раз автоматную очередь дала. Гляжу, брякнулся детина на землю. За спиной — термос. Пригляделась — не наш термос, не нашего покроя шинель. Выходит, дело нешуточное! Что делать? Командую ему «встать» и «хенде хох», а сама автомат наготове держу. Поднялся гитлеровец, руки вверх держит. Так и привела его в стрелковую роту. В термосе оказался кофе. Перевязала раненого, попила немецкого кофейку с ребятами и возвратилась в санроту.

— А как же гитлеровец в наши траншеи забрел?

— Потом уже мне рассказали, что шел к своему передовому охранению, да заблудился.

Слово взяла Тамара Пирогова. Она говорила о Кате как о пламенной патриотке и внесла предложение принять ее в ряды Ленинского комсомола.

Потом вдруг завела речь о недостатках.

— Это почему же, комсорг, бойцы индивидуальные пакеты на ветошь используют? — обратилась она ко мне. — Не знаете, да? Была я сегодня в первом батальоне, а там винтовки да автоматы бинтами чистят. Спрашиваю у Кольцова: «А если тебя ранят, чем перевязку делать будешь?» А он только посмеивается. «Эх, — говорит, — сестричка, бинт-то стерильный, а винтовка тоже чистоту любит. А насчет того, ранят или нет, — видно будет». Ведь это же безобразие! — воскликнула в заключение Тамара и выжидательно посмотрела на собравшихся.

Я пообещал принять меры, но в душе порадовался за Кольцова. Давно ли командир полка ему за грязную винтовку взбучку давал. Перемена произошла с человеком. Он еще не стал дисциплинированным — индивидуальный пакет использовал не по назначению, но о винтовке заботится. Это уже хорошо.

Между тем вопрос о приеме Гусевой в комсомол перешел в большой разговор о готовности комсомольцев к наступлению. Раздавались голоса о том, что санроте нужно несколько дополнительных повозок для быстрой доставки раненых в медсанбат, о подготовке травяных матов, на которых перевязки лучше делать, чем на земле. Говорили об устройстве навесов над перевязочными пунктами. Поступало еще много хороших предложений. Все они были проникнуты заботой о раненых бойцах, об оказании им своевременной медицинской помощи. Можно лишь пожалеть, что комсомольцы заговорили об этом только после того, как стало известно о предстоящем наступлении. Правда, командир роты заявил, что некоторые недочеты будут устранены еще до начала атаки, а остальные предложения он учтет в своей дальнейшей работе.

Катя Гусева была принята в комсомол единогласно.

* * *

К полуночи в штабе собрались комсорги батальонов. Об этой встрече мы условились сразу, как только стало известно о предстоящем наступлении. Вскоре пришла Вера Лидванская и остальные члены комсомольского бюро полка. Разговор зашел о примерности комсомольцев в предстоящих боях, о налаживании информации, о героических подвигах. Потом встал вопрос о месте комсорга батальона во время наступательного боя, как лучше держать связь с комсоргами рот.

— Конечно, наше место там, где будут решаться наиболее трудные задачи, — заявил Анатолий Горецкий.

— А как быть, если они будут решаться не в одном месте? — спросил Каграманов. — Во всех ротах сразу не побываешь.

— Тогда там, где заминка с наступлением, — уточнил Анатолий.

В нашем разговоре участвовал Владимир Григорьевич Елин. Он внимательно выслушал всех и, как бы подводя итог, сказал:

— Ждать указаний на все случаи жизни — значит работать по принципу: «как прикажете» или «жду ваших распоряжений». А это принесет большой вред делу. Главное — инициатива, а где необходимо комсоргу находиться в ходе боя — подскажет обстановка. Метаться, конечно, не надо. Держите связь с командирами подразделений, тогда будет ясно, где надо вам быть.

Елин напомнил о том, чтобы в ходе боев мы не забывали об инструктировании комсоргов рот, агитаторов, редакторов боевых листков. Он указал также на необходимость установить между собой тесную связь, информировать друг друга об опыте работы, используя для этого все доступные средства.

Вместе с Муратом Экажевым мы отправились в первый батальон. Надо было посмотреть, как расставлен актив, поговорить перед боем с комсомольцами. К тому же командир полка поручил поинтересоваться, как подготовлен личный состав к действиям ночью. (Приказ об обучении бойцов и сержантов ориентироваться по азимуту был отдан заблаговременно.)

Настроение у людей было хорошее, боевое. К наступлению готовились, как к празднику. Весь актив находился на Местах и помогал командному составу довести боевую задачу до каждого воина.

Комсорга одной из рот я застал за беседой с бойцами. Он уточнял направление движения отделений, пулеметных расчетов, напоминал значение сигналов.

Зашел в блиндаж командира батальона Морозова, чтобы договориться с ним о взаимной информации, посоветоваться, какая помощь потребуется от комсомольского бюро полка в период прорыва обороны противника. При свете коптилки комбат внимательно рассматривал карту. Здесь же находились командиры рот.

— Обратите внимание, — говорил им Морозов, — вот здесь противник расставил много противопехотных и противотанковых мин. Чтобы избежать потерь, строго держитесь проходов, которые проделают саперы. Вслед за нами пойдут артиллеристы. Но я опасаюсь, как бы они не задержались на этом проклятом месте, не отстали бы от нас.

В это время в блиндаж вошел командир батареи 45-миллиметровых пушек старший лейтенант Владимир Ерохин. На его лице светилась улыбка. Вынув изо рта трубку, он поздоровался, поздравил с предстоящим наступлением.

Увидев на столе карту, пробасил:

— Дайте-ка. Я свою напоследок сверю.

Когда он закончил уточнение маршрутов, комбат спросил:

— Не подведешь нас с сопровождением?

— Будьте спокойны. На батарее каждый расчет соревнуется.

— Как это — соревнуется?

— Комсомол подал идею. Полмесяца работали. Своих саперов подготовили, мостики сделали для преодоления траншей, а главное — людей так всколыхнули, что у всех одно настроение: не только не отстать от пехоты, но и первыми выйти на заданный рубеж.

Было отрадно слышать оценку, данную командиром батареи комсомольской организации. А ведь все это было сделано по почину Гречишникова — комсорга соседней батареи. «Хорошо, — подумал я, — что инициатива одной комсомольской организации быстро подхвачена всеми артиллеристами. Значит, не зря мы обсуждали на заседании бюро почин Гречишникова».

* * *

7 августа 1943 года перед рассветом артиллеристы совершили десятиминутный огневой налет по переднему краю обороны противника. Это для того, чтобы ввести гитлеровцев в заблуждение. Разведчики не раз подмечали: фашисты, укрываясь от нашего артиллерийского огня, переходили во вторые и третьи линии траншей, оставляя, в первой лишь небольшое число солдат, а потом, по окончании артиллерийского огня, стремительным броском снова занимали прежнее положение. Так противник поступил и на этот раз. Впоследствии пленные подтвердили, что, посчитав огневой налет за окончание артподготовки, их командование поспешило перебросить пехоту в первые траншеи. Собственно, этого мы и добивались. И когда началась основательная, часовая, из всех артиллерийских и минометных средств огневая подготовка, гитлеровцы, как говорится, попали в самое пекло. Свое слово сказали и «катюши»: их удар был ошеломляющим.

И вот разнеслась команда «Вперед!». Неудержимой лавиной устремились бойцы на врага. К исходу дня первая полоса обороны гитлеровцев была в основном прорвана. Полк достиг реки Водоса и закрепился на этом рубеже.

Противник усилил налеты авиации, применил против пехоты крупнокалиберные пулеметы с трассирующими и разрывными пулями.

Перед нами была все та же Безымянная высота, которая и раньше доставляла много неприятностей. За нее вновь развернулись ожесточенные бои. Враг подтянул резервы: пехоту, танки, самоходные установки.

В бою за высоту отличились многие подразделения дивизии, в том числе роты капитанов Кирилла Чернышева и Константина Постникова, батарея 120-миллиметровых минометов под командованием капитана Ивана Анищенко, расчет 45-миллиметровой пушки старшины Петра Панферова.

* * *

Я находился в районе Безымянной высоты, когда мне сообщили: «В четвертой роте вас ждет представитель политотдела дивизии».

Рота находилась на склоне холма, поросшего кустарником. Там я встретился с Петром Лаврентьевичем Николайчуком, недавно назначенным помощником начальника политотдела дивизии по комсомольской работе. Свое знакомство с комсомолией полка, его активом старший лейтенант, видимо, начал с рот.

— Был я у комсорга девятьсот шестьдесят пятого полка Косачева, попутно зашел и к вам, — протягивая руку, сказал он. А потом — как бы в упрек: — Полки воюют бок о бок, а комсорги друг о друге ничего не знают. Знаком ли с опытом работы Косачева или Захарьина из артполка?

Я ничего не знал ни о Косачеве, ни о Захарьине, как и о комсоргах других частей, входивших в дивизию. В самом деле, командиры полков, их заместители часто встречались на совещаниях, их неоднократно приглашал командир дивизии В. П. Шульга, начальник штаба С. М. Вейцман, начальник политотдела Г. М. Поршаков. С парторгами, агитаторами полков каждый месяц проводились семинары. И только комсорги полков оставались без внимания. Об этом я сказал Николайчуку.

— Поправим, — ответил он. — Сам вижу, что плохо. Доложу начальнику политотдела.

На фронте люди быстро находят общее. Много общего было и у нас с Николайчуком. Оказалось, мы одногодки. Я рассказывал о себе, а Петр, вспоминая о своем житье-бытье, приговаривал: «И я тоже, и у меня также». Почти одновременно мы пришли в армию, вступили в Коммунистическую партию, получили первые офицерские звания. Забегая вперед, скажу, что и после войны наши пути сошлись в стенах Военно-политической академии имени В. И. Ленина, а затем на Краснознаменном Северном флоте.

Рота Чернышева, преодолев упорное сопротивление гитлеровцев, зацепилась за Безымянную высоту. Противник обрушил на смельчаков шквал артиллерийского огня, а затем силою до двух рот при поддержке танков и самоходных установок предпринял яростную контратаку. Она была отбита. И еще семь контратак отбили бойцы, возглавляемые Чернышевым. В этих боях особенно отличились командир взвода младший лейтенант Ильин, коммунисты лейтенант Игреев, сержант Тетеркин, снайпер Петр Самуилов, уроженец Ржева.

Осколком снаряда капитану Чернышеву оторвало левую руку у предплечья. В горячке, еще не осознавая свершившегося, он успел крикнуть: «Товарищи, высота будет нашей!» И она стала вечным памятником его доблести и геройству.

Вместе с ротой Чернышева бой за высоту вела и рота Постникова, поддержанная минометным огнем батареи Анищенко.

Теперь стрелки двух рот поднялись в атаку. Командир батареи Анищенко был в боевом азарте. Его большой казацкий чуб выбился из-под пилотки. По щеке стекала кровь. Ранение оказалось не опасным, и он не обращал на это внимания, радуясь тому, что пехотинцы все-таки взяли высоту. Анищенко перенес огонь батареи. 120-миллиметровые мины теперь ложились в тылах гитлеровцев.

К утру рота капитана Постникова освободила деревню Постники. В дивизии говорили: «Вот здорово! Наш Костя Постников выгнал фашистов из Постников».

Овладев Безымянной высотой, подразделения дивизии нанесли значительный урон 260-му и 211-му пехотным полкам 113-й пехотной дивизии противника. Вскоре против нас начала действовать 18-я немецкая пехотная дивизия, спешно переброшенная из-под Смоленска. Подразделения нашего полка отбивали многочисленные контратаки вражеской пехоты, которую поддерживала авиация, танки, самоходные орудия.

11 августа нам удалось продвинуться вперед до двух километров и закрепиться в районе деревень Бибино, Кухарево. Были взяты трофеи: пушек разных — 18, минометов — 15, пулеметов — 12, винтовок и автоматов — свыше 500.

Командиру роты Косянчуку комбат поставил задачу: стремительным рывком овладеть деревней Ляды. Пять минут продолжался артиллерийский налет, но этого было достаточно, чтобы бойцы роты достигли вражеских траншей, опоясывающих деревню. Все, казалось, шло так, как было задумано. Совершенно неожиданно огонь открыли три дзота, которые оказались не уничтожены артиллерией. Два фланговых удалось забросать гранатами. А вот к третьему не подойдешь: почти открытая местность. Не один смельчак, пытавшийся перебежками приблизиться на расстояние, удобное для броска гранаты, падал, сраженный насмерть. Бойцы залегли. Косянчук ловил на себе их взгляды: «Что делать, старший лейтенант?»

Как командир, он мог послать к дзоту бойцов. Ротный имел на это право. Но кроме прав есть еще нечто большее, из чего складываются взаимоотношения между командиром и подчиненными, что ведет в бой, — личный пример командира. И Косянчук решился. Он сделал резкий рывок. На какие-то секунды притаился в воронке от снаряда. По ее гребню прошлась пулеметная очередь. Еще рывок. Перебежками офицер достиг одиноко стоящего дерева. От него полсотни метров до дзота. Василий прицелился, выпустил автоматный диск по амбразуре. Пулемет врага замолчал.

— Вперед! — раздался звонкий голос старшего лейтенанта. Увлекаемые командиром, его бойцы на плечах врага ворвались в деревню Ляда. Вечером гитлеровцы попытались вернуть деревню. Снова разгорелся жаркий бой. В ходе боя появились раненые. Санинструктор Лилия Справчикова и военфельдшер Тося Михайловская, позабыв об усталости, стремились делать все, чтобы облегчить их страдания, приободрить добрым словом.

Тяжелое ранение получил и Василий Косянчук. Увидев это, Михайловская крикнула Лиле.

— Спасай командира.

А сама, сняв автомат с плеча раненого, бросилась в атаку.

— На фашистов! За мной!

— Куда вы? — пытался остановить ее боец. — И без вас люди найдутся…

— А разве я не офицер пехоты?! — отозвалась Тося и, увлекая бойцов, кинулась в гущу боя. Контратака врага была отбита.

За этот подвиг Антонина Михайловская была награждена орденом Отечественной войны I степени. В полку узнали и о том, что «полковой доктор» в свое время окончила Киевское пехотное училище.

В тот день мы узнали и о подвиге Ани Воробьевой. Она спасла жизнь семнадцати бойцам. А когда на минном поле оказался раненный в голову сержант из саперного взвода, Аня, ни на минуту не задумываясь, поползла к нему. Осторожная и осмотрительная, она на этот раз не разглядела искусно замаскированной мины, от взрыва которой получила тяжелое ранение в обе ноги.

На подступах к Ярцеву ни днем, ни ночью не смолкал грохот канонады. Лишь изредка выпадали минуты затишья. И тогда комсомольские вожаки батальонов, рот стремились повидаться друг с другом, обменяться опытом.

В траншее, отбитой у врага, я встретил лейтенанта Экажева. Было видно, что он очень устал. И только глаза светились прежним задором. В измазанной глиной плащ-палатке, с трофейным автоматом наперевес, он уже распорядился о созыве в траншеях четвертой роты собрания комсомольского актива. С ним находился комсорг роты Юрген Азаметов. Недавно Юрген был ранен, но в медсанбат не пошел.

— Металла в мягких тканях нет: выскочил! Царапина и так заживет, — отшучивался он. А на марле, опоясывающей голову Азаметова, проступило кровяное пятно.

— Надо тебе, Юрген, в санроту идти, — сочувственно заметил Мурат.

— Возьмем Ярцево, а там всем легче станет, — уклончиво ответил ротный комсорг.

К НП командира четвертой роты, где должно было состояться собрание комсомольского актива, подходили делегаты от подразделений: комсорги стрелковых, пулеметных, минометных рот, артбатарей, агитаторы, редакторы боевых листков. В качестве делегатов на собрание пришли Илья Лужнов — от комсомольской организации штаба полка, Вера Лидванская — от санроты, Степан Рудь — от снайперов. Пришли на собрание парторг Елин и прибывший в этот день новый агитатор полка старший лейтенант Владимир Владимирович Залесский.

О собрании комсомольского актива майор Буланов доложил командиру полка. Петр Викторович, не колеблясь, сказал:

— Сам бы пришел, но ни на секунду не могу покинуть НП. В случае если противник пойдет в атаку, организуй, майор, комсомольский актив как боевую единицу, а мы вас огоньком поддержим.

Собрание началось. Первым взял слово Илья Лужнов.

— Командир полка, — сообщил он, — дал мне вот это письмо. Предлагаю зачитать его вместо доклада.

Илья снял пилотку, достал из-под подкладки листок бумаги и, чеканя каждое слово, прочитал: «Товарищи! Бой за Ярцево будет тяжелым. Говорю вам откровенно: тяжелее, чем те, из которых мы вышли победителями. Успех полка зависит от каждого бойца, от каждого меткого артиллерийского выстрела, от каждой точно направленной в цель пули. Скажите в ротах, батареях, взводах, отделениях, расчетах о том, что наш полк никогда не отступал перед врагом, что слава полка — это ваша слава, слава достойных сынов нашей великой Родины. Только вперед! Победа за нами! Будьте готовы к бою за город!»

— Артиллеристы готовы! — доложил Гречишников.

— У минометчиков все в порядке, — донеслось из-за выступа траншеи.

— Автоматчики — хоть сейчас в бой. У каждого по два-три запасных диска.

— Петеэровцы не подведут…

В этих предельно коротких, но весомых словах был рапорт о боевой готовности комсомольцев, всего личного состава полка.

Затем взял слово командир роты Михаил Сахно. Он рассказал о том, какая задача в предстоящем наступлении отводится бойцам роты.

Протокол вел член комсомольского бюро батальона младший сержант Дученко. Он записал:

«Выступили: Сержант Рудь. Заявляю собранию: драться буду, не щадя жизни. Не опозорю чести комсомольца.

Сержант Чубенко. Если ранят в правую руку, левой стрелять буду, а если и в левую — зубами грызть стану фашистов, но не отступлю.

Старший сержант Копнев. «Максим» в порядке. Спуску не дам — отомщу за все свои четыре ранения.

Рядовой Аниканов. Вон за той высоткой моя родная деревня. Там жена, мать, братишка. Ждут меня два года. Я приду к ним.

Постановили: Ни шагу назад! Смерть фашистским оккупантам!»

На этом собрании, состоявшемся в столь сложной и напряженной обстановке, комсомольский актив еще сильнее ощутил боевое товарищество, чувство локтя друга по оружию, осознал необходимость до конца выполнить свой воинский долг. Едва собрание закончилось, как все его участники разошлись по своим местам. Они рассказали молодежи о задаче, поставленной командиром, и о принятом решении.

Бойцы готовились к новой схватке с врагом, чистили оружие, пополняли запасы патронов, писали письма домой. К Степану Рудю, старательно счищавшему пыль с оптического прицела, подошел один из стрелков.

— Как думаете, товарищ сержант, могу ли я из Смоленска отправить домой письмо?

— Почему из Смоленска? — ответил он вопросом на вопрос, не понимая еще, о чем идет речь.

— Да потому, что полевая почта отстала. А Смоленск — город областной…

— Так ведь прежде чем отправить из Смоленска, Ярцево надо взять.

— И возьмем! — утвердительно заявил боец.

Степан перед началом наступления получил от матери письмо, но не успел прочитать. Теперь он достал из кармана гимнастерки помятый конверт, распечатал его. Обращаясь ко мне, сказал:

— Хотите послушать, что из дома пишут? Это от матери. Замечательный она у меня человек.

— Читай, Степа, читай…

Мать писала, что прочитала сообщение Информбюро, в котором говорилось об успехах Степана, и что к ней приходили знакомые и незнакомые люди, просили поблагодарить сына от их имени за его ратный труд. Мать, как всегда, умоляла чаще писать, беречься от простуды, из-за которой он в детстве часто болел ангиной. Степан улыбался: «Надо же, о чем вспомнила в такое время». Сняв каску и положив ее на колени, вынул из планшета карандаш, листок бумаги. Степан писал матери о наступательных боях, товарищах, которых обучает снайперскому делу, о том, что было пережито за последние дни. Хотел сообщить, что следующее письмо пошлет из Смоленска, как вдруг пронзительно завыли сирены. «Юнкерсы»! Он торопливо закончил: «До свидания, мама. Началась бомбежка. Надо надеть каску, а я на ней тебе пишу ответ».

От взрывов задрожала земля. Показались гитлеровцы. Стреляя на ходу, они бежали к траншеям, уверенные, что после бомбардировки наше сопротивление сломлено. Их натиск был встречен дружными залпами стрелков. Старший сержант Копнев открыл прицельный огонь из станкового пулемета. Противник залег. Но вот из лесу появилось подкрепление, и гитлеровцы снова поднялись в атаку.

Опершись о бруствер окопчика, старший лейтенант Сахно наблюдал за полем боя. Он приказал перенести пулеметный огонь на левый фланг, где скопилась большая группа противника, и указал ракетой направление огня. Пулеметчики скорректировали огонь. Зазвучал зуммер телефона. Телефонист передал командиру трубку.

— Да. Я — «Волга». Выдержим. Дайте огоньку по опушке леса. Там большое скопление противника.

Командир роты посмотрел в бинокль и увидел, как на опушке встала стена разрывов.

— Молодцы артиллеристы! Впе-ре-ед!

— Вперед, вперед! — подхватило множество голосов. — Ура-а-а!

Из окопа выскочил командир взвода Островский, сделал шаг, но тут же покачнулся, упал ничком на выжженную землю, крепко сжимая в руках автомат. К раненому подбежал Экажев, приподнял его голову. Взводный слабеющим голосом прошептал:

— Веди взвод, Мурат. Вперед, только вперед.

— Вперед! За Родину! — гремел голос комсорга.

В неудержимом порыве бежали бойцы навстречу гитлеровцам. Рядом с Экажевым — Федор Аниканов, Миша Чубенко… И вот уже сошлись врукопашную.

Младший сержант Дученко, раненный в плечо, отбивался от наседавших врагов. На помощь ему поспешил Чубенко. Короткими автоматными очередями он уничтожил гитлеровцев.

— Бей их! Бей! — кричал Экажев.

В том бою Мурат был тяжело ранен. Когда бойцы заняли вражеские траншеи, я вновь повстречался с комроты Сахно. Он рассказал, как санитарка Катя Гусева, наложив повязку, помогла Мурату отползти в воронку от бомбы.

Многих раненых с их оружием вынесла она тогда с поля боя. Но сама не убереглась. Раненная в шестой раз, Катя была эвакуирована в глубокий тыл.

Началось стремительное преследование противника, отходящего в направлении автомагистрали. Вскоре были освобождены населенные пункты Ново-Александровское, Кожухово, Яковлево, Городок Лаги. В 6 часов утра 16 сентября наша дивизия первой форсировала реку Вопь, а к 10 часам общими усилиями частей и соединений 31-й армии город Ярцево был полностью освобожден от гитлеровских захватчиков.

* * *

…Утро. В освобожденном от фашистов городе стелется по земле дым пожаров. Кое-где раздаются взрывы мин. Бойцы идут по улицам города. Федор Аниканов рассказывает: здесь была фабрика-кухня, там — детский сад, а ближе к центральной площади — школа, кинотеатр, библиотека… Обгорелые здания, груды щебня, пепел — все, что осталось от них. У пепелища родного дома — 63-летний Яков Петрович Тужилов, табельщик прядильной фабрики. Рядом, с остатками домашней утвари, копошится его жена Ефросинья Матвеевна.

— Как жить-то будем теперь? — сокрушается он. — Тридцать пять лет работал на прядильной фабрике. В доме всего было вдоволь, а теперь ничего не осталось.

Гитлеровские захватчики за два года хозяйничания превратили Ярцево в груды развалин. Почти полностью были разрушены многоэтажный прядильный и ткацкий корпуса хлопчатобумажной фабрики, механический завод, взорвана плотина на реке Вопь, выведено из строя водопроводное хозяйство. После освобождения в городе оставалось не более трех тысяч квадратных метров жилой площади. Впоследствии в полку узнали, что, по далеко не полным подсчетам Государственной комиссии, ущерб, причиненный только хлопчатобумажной фабрике, составил 170 миллионов рублей.

Ко дню освобождения Ярцева из 40-тысячного довоенного населения в городе оставалось немногим более ста человек. Многие женщины и дети скрывались в окрестных деревнях, прятались в лесах. Свыше шести тысяч жителей города гитлеровцы угнали в Германию, расстреляли. Однако город жил, боролся. Многие ярцевчане сражались с врагом в партизанском отряде «За Родину». Секретарь подпольного горкома партии И. И. Фомченков был комиссаром этого отряда, а начальник ткацкого цеха хлопчатобумажного комбината К. Н. Медведев — секретарем партийного бюро отряда.

…Еще рвались снаряды и мины, еще гремели выстрелы, а автоматчики, среди которых находился Федор Аниканов, уже были на околице его родной деревни. Вот и пруд. Горит колхозный сарай, пылают ближайшие дома. Окутанный дымом, стоит подбитый танк. Со скрежетом рушатся балки крыш. Летят ввысь снопы искр.

Вместе с Федором мы подошли к его дому. Глубокими проломами, словно ранами, зияли стены. Выбиты рамы, сломано крыльцо. Неподалеку блиндаж. Вокруг — следы поспешного бегства врагов: брошенные каски, противогазные коробки, пулеметные ленты, патроны…

— Родные мои, где же вы?! — надрывно произнес Федор.

Лишь ветер гулял в раскрытых настежь дверях дома да из-под сорванных ворот доносился жалобный визг. У стены дома зашевелился черно-рыжий клубок.

— Шарик, дорогой мой!..

Пес, увидев человека с автоматом, еще сильнее заскулил, забился в нервной дрожи.

— Дурной ты, Шарик. Это же я… Ну, иди, иди ко мне…

В кармане брюк боец нащупал кусок сахару, завернутый в тряпочку.

— Держи, на…

Недоверчиво покосившись, Шарик сел. Вот он, кажется, узнал хозяина, тявкнул и, как прежде, повиливая хвостом, пополз к Федору. Солдат схватил собаку, прижал к груди, стал целовать в мокрый нос.

— Что же ты молчишь, Шарик? Говори-и-и…

Хлопнул выстрел. Обмякшее тело собаки выскользнуло из рук. Схватив автомат, боец дал очередь в пролом стены. Оттуда выпала винтовка, воткнувшись штыком в полусгнившее бревно, а вслед за ней рухнул на землю убитый гитлеровец. Перешагнув через труп, Федор вошел в избу. Вошли и мы со Степаном Головко. От разломанной печи тянуло гарью, кирпичная пыль толстым слоем покрыла провалившийся пол, стены. В углу, на полу — разбитое зеркало. Ни кровати, ни стола, ни стульев. Около двери валялся изуродованный чайник. Федор поднял его.

— Покупал с Надей в сельпо, — прошептал он.

У соседнего дома Аниканов встретил деда Ерофея — колхозного конюха. Обхватив седую голову, он сидел на обугленном бревне и плакал. Федор узнал его по неизменной суковатой палке, зажатой между колен.

— Ерофеич, где мои?

Старик посмотрел на Федора и, узнав его, махнул рукой на запад, прошамкав беззубым ртом:

— Иди, догоняй… Многих увели еще третьего дня. Сказывали, в Смоленск… А матка и братишка здесь…

— Где? Где они?

Федор взял старика за плечи, поднял и увлек за собой.

— Да не туда тянешь… Не там они…

— Где же, где?

— Пойдем, покажу.

Опираясь на палку, дед шел медленно, едва переставляя больные ноги. Федор спешил, он то забегал вперед, то останавливался, поджидая старика. Мы шли за ними. Обогнули сарай. Около старой яблони показался холмик, поросший травой.

— Вот тут, — снимая шапку, сказал Ерофей. Федор упал на землю и зарыдал.

Подошел Буланов в сопровождении группы бойцов. Все сняли пилотки. Стояли молча. Потом майор спросил, кто здесь похоронен. Когда старик ответил, майор скомандовал:

— Автоматы!

— За мать солдата! Огонь!

— За брата солдата! Огонь!

В воздухе прогремело два залпа.

…Мы шли по деревенской улице.

— Родненькие, заждались вас. — Плача и смеясь от радости, навстречу бойцам бежала женщина. Она целовала каждого встречного, крепко прижала к груди Чугунова. На лице женщины залегли глубокие морщины, седые пряди волос торчали из-под ситцевого платка.

— Зачем же плакать, мать! Радоваться надо.

— От счастья это, милый, от счастья…

Она вытерла концом платка слезы.

— Федор?! Да никак ты…

— Тетка Марфа?

— Я, милый, я…

Женщина обхватила Федора и, рыдая, целовала его в щеки.

— Да будет, тетка Марфа! Успокойтесь…

— Ох, и натерпелись мы, милый.

— Не видели ли Надю?

— Как же, как же. Видела… Всех молодых сгоняли в клуб. Потом погрузили на машины и увезли…

— И Надю?

— И Надю тоже.

* * *

…Из погреба показалась кудрявая головка девочки. Увидев звездочки на пилотках бойцов, она, радостно всплеснув руками, закричала:

— Ребята, наши пришли!

Выскочив из погреба, путаясь в длинной юбке, падая, она устремилась к бойцам. За ней, жмурясь от дневного света и протирая опухшие глаза, бежали несколько мальчиков и девочек. Ребята окружили бойцов.

— Где твоя мама? — спросил Чугунов у мальчика в дырявых штанишках, из которых торчали острые коленки.

— Мамы нет, ее угнали немцы. Они ходили по избам и кричали: «Матка, ком!» Когда мама уходила, бабка Агриппина говорила ей: «Возьми узел, пропадешь в дороге». А она не взяла, уехала в одном платье. Она сказала: «Не надо мне ничего — я все равно убегу». А сама не убежала… Найдите ее.

Александр взял мальчика на руки и крепко поцеловал:

— Найдем, обязательно найдем!

И все присутствующие бойцы, словно клятву, повторили слова Чугунова: «Найдем!..»

По старой Смоленской дороге

Ведет Смоленская дорога

К местам знакомым и святым…

Смоленск! Как бесконечно много

Связалось с именем твоим.

В. Лебедев-Кумач

Вечером 19 сентября Додогорский послал в батальоны связных с радостным известием: приказом Верховного Главнокомандующего дивизии присвоено почетное наименование Ярцевской, и в 21 час в честь успешного наступления советских войск столица нашей Родины будет салютовать 12 артиллерийскими залпами из 124 орудий. Одновременно командирам подразделений направлялась копия телеграммы Военного совета 31-й армии. В ней Военный совет объявлял всему личному составу дивизии благодарность за мужество и отвагу, проявленные в боях за Ярцево.

…Второй батальон под командованием капитана Ефима Ивановича Каширина, выйдя к высотам, встретил упорное сопротивление противника. Наступление на этом участке фронта приостановилось. Комбат принял решение одновременным ударом всех трех рот атаковать гитлеровцев с флангов в направлении Мальцово — Китки. Новая атака намечалась на 21 час. Комсорг батальона Анатолий Горецкий решил тотчас информировать комсомольцев о предстоящей атаке. Устроившись в воронке, жирным черным карандашом торопливо писал на листках из ученической тетради:

«Прочти и передай товарищу! В 21 час атака. В это же время нам будет салютовать Москва. Оправдаем доверие Родины! Ярцевчане, утроим натиск!»

Под листовками не было никакой подписи: в батальоне уже все по предыдущим боям знали, что пишет комсорг. Горецкий разбросал листовки по ближайшим ячейкам. Не прошло и двадцати минут, как весь личный состав узнал радостную весть о салюте и о предстоящей атаке.

Взвились красная и белая ракеты. На гребне высот вспыхнули разрывы снарядов и мин, застрочили пулеметы и автоматы. Сигнал, поданный комбатом, поднял воинов в атаку. Над полем разнеслось многоголосое «ура». А в это же время в вечернем небе Москвы разноцветными огнями сверкали залпы салюта в честь тех, кто вел бой.

Взломав сильно укрепленную оборонительную полосу гитлеровцев, запирающую так называемые «Смоленские ворота», преодолевая сопротивление врага, 31-я армия, в состав которой входила наша дивизия, уверенно продвигалась вперед, взаимодействуя с другими армиями фронта.

Три дня и три ночи полк вел ожесточенные бои. А когда выдалась тактическая пауза, к передовой подтягивались тыловые подразделения. Бойцы приводили в порядок обмундирование, пополняли запасы патронов, гранат.

Комсомольские бюро батальонов приняли новых товарищей в члены ВЛКСМ, дали рекомендации в партию наиболее активным комсомольцам, отличившимся в боях. Мы решили, разумеется с согласия командира полка, собрать молодых офицеров, среди которых преобладали комсомольцы.

В назначенный час пришли командиры взводов, рот, офицеры штаба, комсорги подразделений. Естественно, разговор пошел о поведении комсомольцев в боях. Мнение было единодушным: комсомольцы дерутся мужественно, с азартом. Назывались фамилии многих. Каждое выступление было проникнуто заботой о дальнейшем повышении наступательного порыва.

В работе совещания участвовал помощник начальника политотдела армии по комсомольской работе майор В. П. Цыганков, который в те дни знакомился с работой комсомольских организаций полка. Владимир Петрович чуть ли не стенографировал выступления ораторов. Время от времени он уточнял у меня факты, интересовался боевыми биографиями офицеров. К концу этой встречи он попросил слово. Майор рассказал о состоявшемся в Москве Всеармейском совещании комсомольских работников, о выступлении на нем Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина, рекомендовавшего молодым офицерам глубоко изучать тактику боев, искусство работы с людьми, всегда быть политически подкованными.

— Академий мы не проходили, а учиться — ой как надо, — отозвался Иван Коньков, командир роты связи. — Армия-то наша и в тактике, и в стратегии вперед идет.

Впервые проведенное в полку совещание молодых офицеров оставило большой след. И как-то так получилось, что с легкой руки майора Цыганкова подобные совещания (впоследствии мы их называли собраниями молодых офицеров) стали составной частью нашей работы. На них не раз присутствовали командир, начальник штаба и начальник политотдела дивизии. Каждая такая встреча обогащала офицеров боевым опытом, сплачивала их в единую фронтовую семью.

Майор Цыганков пробыл у нас два-три дня. Вместе с Петром Николайчуком мы хотели проводить его до политотдела дивизии, но он наотрез отказался и, пожимая на прощание руку, сказал Петру: «Занимайтесь своим делом, изучайте обстановку, знакомьтесь с людьми». И Петр Лаврентьевич задержался в полку на неделю. Он побыл во всех ротах, побеседовал со всеми комсоргами, членами бюро батальонов.

Одна из задач, которую поставил перед нами командир полка в наступлении, — пропагандировать подвиги комсомольцев. С этой целью мы хотели продолжить выпуск рукописного журнала. Но от осуществления этого намерения пока пришлось отказаться. Для выпуска журнала требовалось время, а его у нас не было. Комсомольский актив участвовал в атаках с оружием в руках. Да и обстановка на поле боя не позволяла ни писать, ни читать. Бой порой не прекращался днем и ночью, сутками никто не смыкал глаз. В таких условиях надо было искать другие методы пропаганды боевых подвигов.

Отказавшись временно от журнала, комсомольские активисты стали информировать личный состав о подвигах с помощью самодельных мегафонов, а то и просто голосом. Допустим, уничтожен дзот или пулеметное гнездо. Комсорги, члены бюро, находившиеся поблизости, сообщали, кто это сделал. Некоторые комсорги давали членам ВЛКСМ поручения: услышишь об отличившемся солдате или сержанте — прокричи и ты об этом. Так имена наиболее отважных воинов, героев дня, становились известны в ротах и батареях. Это мобилизовывало бойцов на новые ратные подвиги.

Вошли в практику и комсомольские собрания перед боем «накоротке». На этих собраниях-летучках комсомольцы договаривались не только о том, как они должны действовать в атаке, но и как обеспечить, чтобы добрый пример одних мгновенно становился достоянием всей роты, батальона, полка.

Мы учитывали также, что в полку было немало людей, которые впервые в своей жизни оказались на смоленской земле, рассказывали бойцам об этом крае, о тех местах, где кипели жаркие бои.

Когда подразделения ворвались в небольшую деревеньку, Армаис Каграманов на бревнах дома написал: «Этой дорогой фельдмаршал Кутузов гнал из России надменных французов», а немного ниже и крупнее: «Еще один бросок — и Смоленск наш!»

Бойцы третьего батальона, наступавшего во втором эшелоне полка, по приказу комбата сделали небольшой привал, чтобы пополнить запасы патронов, получить сухари и консервы. Каграманов воспользовался этим. Подойдя к группе бойцов, он заговорил об истории Смоленска. Бойцов заинтересовала беседа.

— С древних времен, — говорил Армаис, — не переставали скрещиваться мечи под стенами этого города. Много разных врагов рвалось к Москве, но Смоленск сдерживал их, давал Москве время изготовиться к обороне.

Далее Армаис напомнил, что еще в 1242 году Смоленск отбил наступление монголо-татарских полчищ, что во время польской и шведской интервенции в начале XVII века смоляне в течение двадцати месяцев героически отражали осаду войск польского короля Сигизмунда III. Надолго запомнил и самоуверенный Наполеон штыки русских гренадеров, вписавших здесь яркие страницы доблести и славы в историю Родины. В первую мировую войну к Смоленску настойчиво рвались войска кайзера, но так и не увидели его древних крепостных стен, построенных в 1596–1602 годах под руководством русского зодчего Федора Конь.

В группе бойцов, слушавших эту беседу, были комсорги рот и несколько агитаторов. В заключение Армаис попросил их рассказать бойцам о наиболее значительных военных событиях, происшедших на земле смоленской, об истории замечательного русского города.

Впоследствии, делясь со мной впечатлениями об этой беседе, Каграманов высказал мысль о необходимости заранее готовить справки о крупных населенных пунктах и городах, которые предстоит освобождать полку, и своевременно рассказывать бойцам об их истории, об успехах трудящихся в годы предвоенных пятилеток. Это предложение было поддержано командованием полка, и с помощью офицеров штаба мы стали регулярно выпускать бюллетени о тех местах, где полку предстояло вести бои.

Не забывали мы и бойцов — уроженцев Смоленской области. За подписью командования им вручали короткие письма-поздравления с освобождением родных мест.

В работе среди воинов широко использовались и другие материалы. Вера Лидванская, Тамара Пирогова, Лиза Волкова передавали активу письма выбывших из строя бойцов и сержантов, адресованные товарищам и друзьям. В этих письмах обычно содержался наказ: бить гитлеровцев до полного их изгнания с нашей земли. Особенно брали за сердце наказы белорусов, украинцев к бойцам-смолянам.

«На земле, где ты родился, я пролил кровь. Я помог тебе освободить твою родину, помоги и ты изгнать врага из моей Белоруссии. До нее не так уж далеко. Не останавливайся, не давай немцам закрепиться, гони врага!»

— писал своему другу по роте раненый боец Николай Бажан.

Товарищей, находившихся на излечении в медсанбате, тоже надо было поддержать. Но с кем отправить ответные письма? И хотя медсанбат располагался в нескольких километрах, нарочного с передовой не пошлешь: тут каждый боец на учете.

Как-то в тылах полка я повстречал сержанта соседней части Александра Шибаршина. Разговорились. Оказалось, он относил письма раненым бойцам, но до медсанбата не дошел: письма передал, как он сказал, согласно приказанию замполита Чижику, а Чижик уж обязательно доставит их по назначению.

— Что это еще за Чижик? — полюбопытствовал я.

— Да вы что, товарищ лейтенант, словно не из нашей дивизии! Чижика знают все! Это же Зина Галкина. Она всегда нам помогает…

Я знал о подвиге бойца Зинаиды Галкиной, проходившей службу в оперативном отделении штаба дивизии. В одном из боев Галкина спасла от гибели офицера. Но при чем тут Чижик? Ах да, это к Зинаиде Галкиной обращался седой майор, когда я однажды проходил мимо штабного блиндажа:

— Чижик, оперсводка готова?

— Так точно, товарищ майор. Отпечатана, — ответила девушка.

Зинаида Михайловна, или просто Чижик, стала связующим звеном и нашего полка с бойцами и командирами, находившимися на излечении в медсанбате.

Но почему же она получила второе имя?

— Знаешь, — сказал как-то Петр Николайчук, — непоседа она. И все-то ей хочется сделать по-особенному: и на машинке документ быстро отпечатать, и позаботиться о питании офицеров штаба, и сделать тщательную перевязку раненым… Но Чижиком нарекли ее потому, что всякий раз при вражеской бомбежке или артиллерийском обстреле выходила она из блиндажа в траншею и во весь голос пела: «На позицию девушка провожала бойца…»

* * *

На Смоленск! Эти слова стали боевым девизом воинов 31-й и 5-й армий. Но отступающий враг цеплялся за каждую балку, высотку, создавал промежуточные рубежи обороны, выставлял заслоны, стягивал на отдельных участках крупные артиллерийские средства и много пехоты.

Продвигаясь вперед, наш полк преодолевал неимоверные трудности. Выбивались из сил лошади. Колеса пушек вязли в болотах, скользили по раскисшей глине на подъемах. Бойцы шли под проливным дождем. И как всегда, впереди саперы. Не одну сотню мин извлекли они из разбухшей земли. Минами были усеяны дороги и тропы, лесные опушки, подходы к деревням. Неосторожный шаг порой стоил жизни. Но бойцы, командиры и политработники шли в неудержимом порыве, шли знаменитой дорогой Кутузова, готовя Гитлеру новую Березину.

После упорных и тяжелых боев передовые подразделения нашего полка рано утром 25 сентября ворвались на аэродром. Взлетные полосы изрыты глубокими рвами.

В них — авиабомбы. Все подготовлено к взрыву, но произвести его фашисты не успели.

Почти всю ночь шел бой на улицах города. Гитлеровцы, засевшие в подвалах домов, яростно сопротивлялись. Штурмовая группа во главе с командиром взвода автоматчиков лейтенантом Владимиром Пащенко неоднократно пыталась подойти к полуразрушенному зданию, откуда фашисты вели особенно сильный огонь. Пащенко — опытный командир. В минувших боях был шесть раз ранен. Дважды совершал «побег» из госпиталя, долечивался в «родных стенах» части. Он говорил: «Лучшее лекарство для меня — это товарищи по полку. С ними никакая рана не страшна. Дружба быстрее рубцует раны, чем пилюли».

Штурмовой группе было придано 76-миллиметровое орудие сержанта Ивана Фролова. Здесь же находился и командир батареи — никогда не унывающий, спокойный и рассудительный старший лейтенант Владимир Ерохин. Я слышал их разговор.

— Давай, Пащенко, сделаем так, — говорил Ерохин. — Орудие Фролова поставим на прямую наводку. Ты делишь своих «штурмовиков» на две группы. С одной группой пойдешь сам, с другой — я. В темноте проникнем поближе к зданию.

— А почему ты? — возразил Пащенко. — Тебе батареей надо командовать.

— А я и буду командовать. Связиста с собой возьму, чтобы огонь корректировать. А ты со своей группой подберешься к самым развалинам. Я же с группой засяду правее и карманными фонариками отвлеку от вас внимание фашистов. По опыту знаю: клюнут они на это. А как начнут по нас бить, Фролов прямой наводкой по вспышкам из орудия ударит. Да и мне засечь огневые позиции противника необходимо.

— Рискованно задумал, Володя! — сказал Пащенко.

— Риск оправдан, Володя, — ответил Ерохин.

Смелый замысел Ерохина удался. Его группа, достигнув намеченного рубежа и укрывшись за грудой битого кирпича, стала подавать сигналы фонариками. Гитлеровцы сосредоточили на этом направлении весь огонь. Ерохин засек семь пулеметных гнезд. Он приказал Фролову накрыть неистово работающие пулеметы. И Фролов подавил их. Тем временем группа Пащенко стремительным броском ворвалась в здание. Гранатами, короткими автоматными очередями, штыками прокладывали бойцы путь от этажа к этажу. И вот взвились одна за другой белые ракеты. Это был сигнал: прекратить артиллерийский огонь. Здание наше.

В дождливой пелене лишь забрезжил рассвет, а подразделения полка уже вышли на Советскую улицу.

Раньше на углу Советской и Башенной стоял красивый двухэтажный дом. Сейчас он наполовину был разрушен. В его подвалах и на первом этаже засели фашисты. Короткими перебежками наши бойцы стремились проникнуть к дому, но падали, сраженные пулеметным огнем противника. Ближе к дому оказался разведчик рядовой Александр Шатров из третьего дивизиона артполка, поддерживавшего нас огнем.

— Гранату кидай, не медли же! — крикнул кто-то из укрытия. Но Шатров не бросил гранату: на подоконнике находилась семи-восъмилетняя девочка. Она молча глядела на бойца. Неожиданно за спиной девочки показался гитлеровец. Обхватив левой рукой ребенка, он в правой держал наизготовке автомат. Раздался треск, и над головой Шатрова просвистели пули. Девочка закричала, забилась в судорогах.

— Бросай гранату, чего медлишь?! — снова донеслось из укрытия.

Товарищи Шатрова, находясь в укрытии, не могли видеть, что происходило у окна. Они не знали всей сложности ситуации, в которой оказался разведчик. Бросить гранату — значит погубить ребенка. Однако и медлить опасно. Трудно сказать, чем бы закончился этот поединок. Но вот из глубины квартиры к окну приблизилась женщина. В ее руке торчал лом. За спиной фашиста она сделала взмах, да так, словно пыталась расколоть бревно.

— Сюда, товарищи! — услышал Александр голос женщины и изо всех сил рванулся вперед. Прыгнул прямо в окно. Он увидел лежащего навзничь с проломленной головой гитлеровца. Женщина все еще держала в руках лом, а в углу, прижавшись к кровати, стояла перепуганная, но невредимая девочка.

Догорало здание вокзала. Враг еще сопротивлялся, но над высоким зданием льнозавода уже развевалось на ветру Красное знамя.

— Сдаются! — крикнул наводчик Василий Гречишников. — Наш Смоленск!

В 1941 году Геббельс писал: «Смоленск — это взломанная дверь. Германская армия открыла себе путь и глубь России. Исход войны предрешен». А спустя два года он же, изворачиваясь, врал по радио и в газетах: «Мы сами эвакуировали Смоленск».

Смоленск!

Отсюда Гитлер грозил Москве. А сейчас фашисты, дрожа за свою шкуру, бегут, бросая технику, раненых, обозы. Парки и сады вырублены. На развороченных мостовых — трупы гитлеровцев, исковерканные танки с желтой свастикой на бортах.

Спустя несколько часов стали появляться горожане. Старики, женщины и дети возвращались на пепелища из окрестных лесов, выходили из подвалов.

На одной из улиц повар Софроныч остановился со своей кухней. Около него сразу собрались детишки. Впалыми глазенками смотрели они на него, на буханки пышного хлеба, жадно вдыхали вкусный запах солдатских щей.

— Дяденька, дай поесть, — взмолилась девочка в рваном отцовском ватнике. — Ничего не ели какой уж день…

За девочкой потянулись другие дети, и вскоре образовалась большая очередь. Стали подходить и взрослые. Воины полка тоже не ели со вчерашнего дня.

Косой сажени в плечах артиллерист, подойдя к Софронычу, протянул два котелка.

— Куда тебе столько? — проворчал повар.

— Давай, давай, не жадничай.

Артиллерист, прихватив под мышки две буханки хлеба, направился к развалинам дома, у которого стояла группа детей. Они боязливо жались к женщине в темной шали. Донесся голос артиллериста:

— Кушайте. Это вам от всего нашего расчета.

Детишки набросились на пищу. Тяжело было смотреть на этих изголодавшихся оборвышей. Бойцы стали расходиться.

— Корми их, Софроныч, досыта, а мы потерпим. Софроныч подошел к артиллеристу, пожал ему руку.

— Бабо, ешь, — угощала девочка старуху, в изнеможении присевшую на тротуар. — Хватит нам, да и Груне еще останется, — лепетала она простуженным голоском.

— Кушайте, мать, кушайте, — сказал Софроныч, а сам взял девочку на руки, заглянул в ее загноившиеся глаза, крепко прижал к груди, поцеловал.

— Дядечка, папку моего не встречали? Он у меня тоже фашистов бьет.

Хотел сказать Софроныч, что видел ее отца, что он обязательно вернется к ней, но не мог проронить ни слова. Горький ком подступил к горлу. Промолчал. Потом бережно опустил девочку, подошел к повозке, достал буханку хлеба и несколько кусочков сахару:

— И это тебе.

Девочка стояла в нерешительности.

— Возьми, возьми, — сказал Софроныч.

Отдав бабушке хлеб, она вцепилась в сахар обеими ручонками, лизнула его и рассмеялась.

— Сладко! Вот Груня будет рада! — и, как бы оправдываясь, добавила: — Болеет наша Груня, все лежит да лежит… Горячая такая… Спасибо, дядечка… Я кипяточку ей с сахаром дам. Может, полегчает.

— А где она?

— Там… в подвале…

Подошли майор Буланов и лейтенант Лидванская.

— Надо помочь, Вера, — сказал майор. — Осмотрите Груню.

Вера взяла девочку за руку:

— Пойдем к твоей сестренке.

— Ой, тетенька, вы врач? Пойдемте, пойдемте.

И они ушли, а Буланов подсел к старухе.

— Здравствуй, бабушка.

Она поглядела на него, горько улыбнулась, провела рукой по щекам, словно пытаясь расправить глубокие морщины.

— Бабушка… Только внуков у меня нет, да и быть не может — года не те… Нет еще и сорока. Но бабушка уже: последние два года двадцати лет стоили.

Женщину окружили бойцы. Сюда же пришли Додогорский с автоматчиками, замполит первого батальона Згоржельский с группой воинов. Сдерживая лошадей, остановились расчеты 76-миллиметровок батареи Власова. Детишки обступили орудия, рассматривали и трогали затворы, щепами счищали грязь с колес. Заиграла гармошка. Ее переливчатые трели разнеслись над толпой.

— Тише там! — крикнул высокий ездовой. — Музыка, обожди!

Женщина вытерла платком сухие, давно выплаканные глаза.

— Летом, — рассказывала она, — еще как-то обходились. В деревни ходили, последнюю одежонку на картошку меняли. А вот с полгода приказ фашисты издали: кто из города выйдет — расстрел, кто в город войдет — тоже расстрел. Партизан ох как боялись! Сказывали, что ловят немца-коммуниста Фрица Шменкеля и партизана из Ярцево Мокурова Вячеслава Филипповича. Большие деньги обещали, кто донесет на них.

Мы слушали рассказ женщины затаив дыхание. Смахнув выкатившуюся слезу, она продолжала:

— А с городом-то что стало: все железные заборы, рельсы трамвайные, крыши поснимали. Металл, говорят, металл нужен… Перед вашим приходом на вокзал все свозили. Добро наше в Германию отправили.

— Ничего, ничего, успокойтесь, — говорил ей Буланов. — Еще не все пропало. Наберетесь сил, поправитесь. А там, глядишь, и внуков дождетесь.

Над притихшей толпой раздался голос полковника Додогорского:

— Запоминайте, товарищи, все: и разрушенный город, и эту женщину, состарившуюся раньше времени от неносильного горя, и этих оборванных и голодных детишек. Мы освободили Смоленск, но еще много городов ждут своего освобождения!

Командир полка вовсе не собирался проводить в этот час митинг, но так получилось, что вслед за ним загудели десятки, сотни голосов, послышались возгласы «ура». И вот уже на лафет пушки вскочил молодой солдат.

— Товарищи, други! — выкрикнул он с сильным украинским акцентом. — Я из-под Киева, а освобождению Смоленска рад, как если бы мы освободили мой родной город и я сейчас стоял бы на Крещатике. Я знаю: хлопцы из Смоленска сейчас бьются за Киев. И они победят! Вперед на запад! Ура!..

И снова звучит «ура», а на лафете орудия стоит другой боец.

Немного еще городов, сел и деревень мы освободили. У нас нет еще опыта работы в первые часы после вступления на землю, на которой зверствовал враг. В Смоленске мы убедились, что сердца людей бывают переполнены в этот момент радостью и она рвется наружу. И надо сделать так, чтобы у них была возможность высказать эту радость и свою решимость бить ненавистного врага.

* * *

Еще перед наступлением на Смоленск Петру Викторовичу Додогорскому присвоили звание полковника. И теперь, с наступлением холодов, он сменил видавшую виды фуражку на папаху. Казалось бы, незначительная деталь, но однополчане восприняли это как знак внимания к полку. «Командира повысили в звании, — рассуждали бойцы, — значит, и нам оказана честь».

Командир полка был взыскателей и строг. Упущений по службе не терпел, но все хорошее замечал, ценил людей, их инициативу, усердие. О подчиненных заботился по-отечески. И люди тянулись к нему.

Агитатор полка старший лейтенант Владимир Владимирович Залесский проводил семинар с агитаторами взводов и батарей. Узнав об этом, Додогорский внес коррективы в свой рабочий план, отложил до вечера совещание с хозяйственниками. Он внимательно слушал агитаторов, делившихся опытом работы среди бойцов (речь шла о воспитании у личного состава ненависти к врагу), затем рассказал о зверствах гитлеровцев.

— После освобождения Ржева, — начал Петр Викторович, — был я в составе Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. В Вязьме, Гжатске, Ржеве и Сычевке по приказам командующего четвертой немецкой армией генерал-полковника Хейнрица и командующего девятой армией генерал-полковника Моделя погибли тысячи ни в чем не повинных советских людей. Это по приказу командира двадцать седьмого армейского корпуса генерал-майора Вейса комендант Ржева майор Куртфельд установил на центральной площади виселицы. Здесь были повешены десятки мирных жителей. Несколько тысяч человек были расстреляны только за то, что они советские люди.

Додогорский вынул из полевой сумки исписанные чернилами листы бумаги:

— У меня сохранились записи злодеяний, совершенных гитлеровцами в Ржеве. Слушайте, запомните и бойцам об этом расскажите!

И он с каким-то особым волнением, присущим человеку, который глубоко прочувствовал сам, начал читать:

«20 марта 1943 года в доме номер сорок семь по улице Воровского были обнаружены убитые фашистами три женщины и трое детей. В соседнем доме обнаружена замученная гитлеровцами семья Садова. Садов и его жена расстреляны. Дочь Рая — двенадцати лет — заколота штыком, сын Валентин убит выстрелом в правый глаз, восемнадцатилетняя дочь Зинаида изнасилована и задушена, пятимесячная дочка Катя убита выстрелом в висок.

А что они сделали с городом? Из пяти тысяч четыреста сорока трех зданий более или менее сохранилось только четыреста девяносто пять. Фашисты разрушили и сожгли драматический театр, кинотеатры, краеведческий музей, дворец пионеров, центральную библиотеку, три клуба, двадцать две начальные и средние школы, двадцать один детсад, учительский институт, планово-экономический и сельскохозяйственный техникумы, фельдшерско-акушерскую школу, больничный городок, электростанцию и многое другое. Приведено в негодность железнодорожное хозяйство и подвижной состав. Оборудование промышленных предприятий вывезено в Германию. Фашисты взорвали железнодорожный мост через Волгу и пять мостов через реку Холынка.

Перед отступлением фашисты согнали в Покровскую церковь более двухсот мирных жителей, наглухо закрыли двери и пытались взорвать церковь и людей. Только стремительное наше наступление помешало им осуществить свое черное дело»[4].

— Товарищи! — воскликнул Додогорский. — Руины Ржева, Смоленска зовут нас вперед. Придет время — предъявим Гитлеру счет и за другие города.

…В течение последующих двух дней в результате ожесточенных боев полк занял деревни Ольша, Борок, Пронино, Ракитня, Терпилово. Затем мы вышли на реку Березину, с ходу форсировали ее и на западном берегу овладели деревней Комиссарово.

Утром 28 сентября 1943 года, перерезав автомагистраль Москва — Минск, полк остановился в небольшом леске. Бойцы получили возможность немного отдохнуть, а главное — обогреться у костров, посушить шинели, переобуться.

Мы с заместителем комбата по политчасти капитаном Петром Кузьмичом Згоржельским разместились под развесистой елью. Рядовой Алеша Васюков пытался разжечь костер. Подошли саперы. Среди них инженер полка старший лейтенант Михаил Сорокин, его помощник — старший лейтенант Лукин. Здесь же оказался и автоматчик Степан Головко. Свалив с плеч тяжелый вещмешок, он объявил:

— В мешке картошка.

— Вот будет пир! — воскликнул Васюков и, накинув на себя плащ-палатку, принялся высекать из кремня искру. Задымил фитиль. Раздувая его, Алеша достал из кармана гимнастерки припасенный кусочек сухого мха. Вскоре заиграл светлячком огонек, и пламя жадно охватило смоляные сучья. Вокруг костра мы уселись тесной стайкой. Никто из нас уже трое суток не ел горячего, и теперь мы предвкушали аромат печеной картошки.

Алеша принес еще охапку валежника и только хотел подбросить в костер, как раздалась команда:

— По щелям!

Сделав рывок, я устремился за Згоржельским и тут же упал плашмя на него в полуразвалившейся траншее. На меня всем телом навалился Алеша. Взрывная волна больно отозвалась в висках.

— Вы живы, товарищ лейтенант? — спросил Алеша.

Прихрамывая, я встал из траншеи. Поднялся и Петр Кузьмич. Перед нами предстала жуткая картина. На том месте, где только что потрескивал костер, зияла воронка. У срезанной осколком ели, истекая кровью, лежал Сорокин. Рядом с ним — два сапера.

Никто не мог предположить, что вражеский самолет-пикировщик точно угодит бомбой в костер. Мы потеряли трех товарищей, шестеро ранено. А что же с Алешей?

Спинка его шинели, прошитая осколками, представляла собой мелкие лохмотья. Вещмешок, словно срезанный бритвой и отброшенный силой взрыва, мерно покачивался на кустах ивняка. На теле же бойца ни одной царапины. Счастье? Может быть.

Надо ли говорить, что мы с капитаном Згоржельским испытывали чувство искренней признательности к Алеше Васюкову: так или иначе, он прикрыл нас от смертельной опасности. В момент, когда послышалось завывание авиабомбы, ближе к Васюкову была другая, более глубокая траншея, но он почему-то прыгнул не в нее, а в нашу. Будто предвидел, что окажется нам полезным. Мы размышляли, как оценить его поступок. И неожиданно получили ответ из уст рядового Садыкова, который оказался раненным осколком в левую руку: «Сам погибай, а товарища выручай!» — сказал он. В этих золотых суворовских словах был весь Алеша.

* * *

Мы вышли к деревне Ермаки. Несколько попыток взять ее с ходу не увенчались успехом. Оседлав дорогу Белей — Ермаки и отбив очередную контратаку, подразделения закрепились на исходных рубежах.

Крепким орешком оказалась оборона противника, но ее нужно было во что бы то ни стало сломить. На подступах к деревне гитлеровцы построили дзоты, укрепили каждый дом, установив в подвалах, связанных ходами сообщения, пулеметы. Под губительным огнем противника рота старшего лейтенанта Сахно залегла почти на открытой местности. Вот где пригодились лопаты, к которым в период обороны кое-кто относился как к лишней обузе, и навыки самоокапывания. Сахно расположился в небольшом овраге. Почти у его ног журчал ручей. Только тут он почувствовал, как хочет пить, но фляга оказалась пустой. Ординарец взял ее из рук офицера и, припадая к земле, спустился к ручью, но в тот же миг раздался оглушительный взрыв. Воздушная волна отбросила Сахно в сторону. Поднимаясь, он увидел бежавших к нему бойцов.

— Ложись! — властно крикнул он. — Мины…

Бойцы залегли. Полагая, что с ротным произошло несчастье, я осторожно подполз к нему.

— А, комсорг! — проговорил он. — Ничего, только тряхнуло.

Вместе со мной приполз сюда ординарец комбата и передал ротному записку. В записке — приказание командира полка: «Ни шагу назад, дождаться темноты и использовать ее для подготовки наступления».

…Член комсомольского бюро батальона сержант Степан Головко и рядовой Иван Кольцов лежали в свежевырытом окопчике. Осенний ветер яростно хлестал им в лицо. Командир роты распорядился разведать огневую систему врага. От выполнения задания зависела жизнь многих бойцов, освобождение еще одной деревни.

Под прикрытием темноты Головко и Кольцов, плотно прижимаясь к земле, поползли к окраине деревни. Гитлеровцы ничем не обнаруживали себя. Казалось, они ушли отсюда. Так и хотелось встать и крикнуть своим: «Противника в деревне нет!» Но Степан знал коварные повадки врага.

— Вот что, Ваня, — прошептал он Кольцову, — ты ползи вон к тому дереву на бугорке, а я останусь здесь и попугаю фашистов из автомата.

— Зачем это, Степа?

— Так нужно.

— Они же на тебя весь огонь обрушат!

— Этого-то нам и надо. Ты смотри и запоминай, где что.

Бойцы крепко пожали друг другу руки, и Кольцов пополз. Выждав некоторое время, Головко дал длинную очередь по ближайшему зданию, затем по второму, третьему. Прислушался. Было тихо. Прошив автоматным огнем еще раз постройки, вынул из подсумка три гранаты и швырнул их одну за другой.

Гитлеровцы не выдержали, ответили беспорядочным огнем. Укрывшись в воронке, Кольцов по вспышкам выстрелов засекал огневые точки врага. Вдруг всю местность осветило множество ракет. Головко начал отходить. Кольцов должен был присоединиться к нему в условленном месте. Степан около десяти минут ждал товарища, но тот не появлялся. Что с ним? Сержант подполз к дереву на бугре и увидел друга, лежащего ничком.

— Ваня, ты жив?

— Иди, Степа, один. Доложи: крупнокалиберные пулеметы — за углом и на чердаке крайнего дома, близ следующего дома — несколько минометов. На улице — пушка…

Солдат назвал около десяти различных огневых точек. Теряя остатки сил, он тихо проговорил:

— Мне плохо. Иди…

Степан вынес безжизненное тело товарища, доложил командиру роты о результатах разведки. И чуть только забрезжил рассвет, шквал артиллерийского огня обрушился на огневые точки противника, выявленные разведчиками.

Враг яростно сопротивлялся. Наши бойцы хорошо окопались, и потерь пока не было.

При возобновлении боя подтвердилась правильность данных, которые добыли разведчики. Выходит, старший лейтенант Сахно не напрасно еще ночью хотел поблагодарить Головко за выполнение задания, но не смог этого сделать. Теперь, когда рота готовилась к атаке, я напомнил Сахно о его намерении сказать сержанту доброе слово.

— Не время сейчас. Видишь что творится, — недовольно сказал ротный командир, но тут же, переменив тон, проговорил: — Дай карандаш.

Через минуту в моих руках был бланк письма-открытки. На обороте ее было написано: «Сержанту Головко Ст. Влад. За проявленный героизм и умение в ночной разведке благодарю. Обнимаю. Сахно».

Завернув в носовой платок открытку и небольшой камень, я бросил сверток ближайшему бойцу и крикнул: «Сержанту Головко — от командира роты». Солдат перебросил его своему соседу. И так, мелькая в воздухе, эта необычная эстафета дошла до отважного сержанта. Спустя несколько минут сквозь свист снарядов и разрывы мин пришел ответ, переданный голосом по цепи: «Командиру роты — от сержанта Головко: «Служу Советскому Союзу!»

Ответ сержанта был очень кстати. Его слышали едва ли не все бойцы и сержанты роты, готовившиеся к атаке. И каждый наверняка подумал, что, несмотря на вражеский обстрел, жизнь в подразделении идет своим чередом: сержант чем-то отличился, получил благодарность от командира и отвечает ему по-уставному.

Наконец огневые точки, расположенные в деревне, были подавлены. Рота поднялась в атаку.

Когда до деревни оставался лишь один бросок, из-за заросшего бурьяном бугра неожиданно ударил пулемет. На пути подразделения оказался дзот.

Что делать? Наступление, к которому готовились всю ночь, могло опять захлебнуться. Старший лейтенант Сахно попытался связаться с комбатом по телефону, чтобы вызвать артиллерийский огонь для подавления дзота, но линия оказалась поврежденной. А дзот извергал пулеметный огонь.

— Перебьет, всех перебьет, — процедил командир.

В этот критический момент недалеко от дзота оказался Степан Головко. Я видел, как он вскочил с земли и, пригнувшись, сделал перебежку. Пулемет застучал, кажется, еще яростнее. Едва он смолк на мгновение, как Степан снова поднялся. Степан, Степан… Давно ли сидели мы рядом на комсомольском собрании, посвященном подвигу рядового Александра Матросова, закрывшего своим телом амбразуру дзота. Помню, как глубоко его взволновали слова Наркома обороны: «Великий подвиг товарища Матросова должен служить примером воинской доблести и героизма для всех воинов Красной Армии».

Выступая на том собрании, Степан сказал: «Никакие преграды не могут остановить того, кто твердо решил победить. Победе не может помешать даже смерть!»

После собрания я видел его опять в кругу новобранцев. На этот раз Степан декламировал стихи поэта-фронтовика, опубликованные в дивизионной газете:

Сильней удар,

Смелей порыв,

Врага проклятого отбросим,

А если смерть придет — умри,

Как умер Александр Матросов!

Поединок с дзотом продолжался. Степан то вскакивал и делал перебежки, то полз по-пластунски. Кто победит? Головко уже не раз выходил победителем из очень тяжелых поединков. На подступах к Ярцеву он заменил выбывшего из строя помощника командира взвода и повел автоматчиков в тыл батареи противника. Автоматчики перебили всю прислугу и захватили два орудия.

И вот Головко один на один с дзотом, 30… 20… 15 метров… Выдернув кольцо гранаты, замахнулся и метнул ее. В этот момент вражеские пули впились в его тело. Только и видели бойцы, как за разрывом гранаты Степан ринулся вперед и, широко распластав руки, закрыл своим телом амбразуру дзота.

Ценой своей жизни проложил он роте путь вперед. Словно команду подал Головко: наступательный порыв был так высок, что никакая сила не могла остановить бойцов.

После боя бережно извлек я из кармана гимнастерки Головко пробитый пулей комсомольский билет с четко очерченным профилем родного Ильича. «Маленькая книжечка стального цвета, хранившаяся у сердца, — думал я, — могла бы много поведать о думах простого парня из села Черноводск, затерявшегося в бескрайних степях Казахстана». С фотографии, порыжевшей от запекшейся крови, смотрел юноша с немного задумчивыми глазами. Ему шел двадцать первый год. В графе, помеченной январем 1942 года, стояла первая отметка об уплате членских комсомольских взносов, а последняя обрывалась октябрем 1943 года.

Я знал — жизнь Степана была нелегкой. Окончив четыре класса школы, он работал в колхозе, а затем поступил на Манкентский ремонтный завод учеником слесаря. Вскоре его поставили на самостоятельную работу. За перевыполнение плана неоднократно премировали. А когда разразилась война, Головко вместе с другими заводскими ребятами ушел на фронт. За проявленную храбрость в боях он был награжден медалью «За отвагу», а незадолго до геройского подвига — орденом Отечественной войны II степени.

На следующий день вместе с представлением к высокой правительственной награде Степана Головко был отослан в политотдел дивизии комсомольский билет за № 15151236. А спустя некоторое время полк узнал, что отважный комсомолец посмертно награжден орденом Ленина.

Светлый образ Степана Головко навсегда остался в сердцах однополчан. Имя отважного воина-комсомольца часто упоминалось на собраниях, ветераны полка рассказывали о его подвиге всем, кто вливался в наши ряды. Иногда даже казалось, что вовсе и не умер он, этот славный простой парень, а шагает вместе с нами все дальше и дальше на запад.

Бросок за Лучессу

Человек склонился над водой

И увидел вдруг, что он седой.

Человеку было двадцать лет.

А. Сурков

В прошедших сражениях многие офицеры полка выбыли из строя. В октябре, в бою за деревню Жваненки, был ранен командир первого батальона капитан Морозов. Вместо него из соседнего 963-го стрелкового полка прибыл капитан Василий Ильич Кряжев. Выбыл и майор Буланов. Еще в ходе наступления у него часто опухали ноги, но о болезни он никому не говорил. В ненастную осеннюю погоду майор сильно занемог и по настоянию врачей лег в госпиталь. Заместителем командира полка по политической части назначили майора Александра Ивановича Ведерникова — всесторонне подготовленного офицера. В армии Ведерников служил с 1930 года — сначала рядовым, затем окончил училище, командовал взводом, работал политруком роты, секретарем партийного бюро части. Войну начал с границы. В наш полк он прибыл после курсов политработников при Главном политическом управлении. Спустя некоторое время мы тепло простились и с капитаном Елиным. Владимир Григорьевич ушел от нас в другую часть. Парторгом полка стал капитан В. Г. Бушмилев, опытный политработник, познавший и горечь неудач, и радость наших первых побед под Ельней и Москвой. Но Василию Георгиевичу не повезло. В одной из вражеских бомбежек его тяжело ранило. Партийное бюро возглавил капитан П. К. Згоржельский. «Свой, доморощенный», — говорили о нем в полку. Петр Кузьмич был на редкость удачливым: из самых сложных, казалось бы, ситуаций выходил невредимым.

Однажды после боя он пришел в блиндаж прихрамывая. «Ранен?» — спросил комбат. «Да нет! Каблук оторвало, а фуражку взрывом отбросило. Искал — не нашел. А жаль: фуражка-то была ладная…» — сказал он так, словно опасности для жизни и не было вовсе.

Большие изменения произошли и среди командиров рот, особенно взводов.

Чтобы познакомить вновь прибывших офицеров с итогами боев, полковник Додогорский собрал их на командном пункте. Отметив боевые успехи подразделений, удачные формы партийной и комсомольской работы, он сосредоточил внимание на недостатках и на не решенных еще задачах. В частности, командир полка указал, что в период наступления были случаи, когда разведчики действовали недостаточно активно, брали контрольных пленных реже, чем требовалось. «Так воевать нельзя!» — заявил он и потребовал решительно улучшить организацию разведки. Додогорский отметил недостаточную маневренность подразделений при преследовании противника, неумение некоторых командиров использовать мелкие группы для дезорганизации вражеских тылов…

За время боев значительно обновился и комсомольский актив. Давно уже находился в госпитале Мурат Экажев. Его заменил такой же энергичный комсомольский работник Василий Ющенко. Почти полностью сменился состав ротных комсоргов. Одни выбыли из строя по ранению, другие стали парторгами или были выдвинуты на командные должности.

Новых комсоргов надо было учить практике работы. Семинары в условиях непрерывных боев и маршей мы, естественно, проводить не могли. Поэтому основное внимание уделялось непосредственному инструктированию. Члены комсомольского бюро полка, заместители командиров по политчасти, парторги батальонов в редкие часы затишья между боями помогали комсоргам организовывать беседы, выпускать боевые листки, советовали, как распределить среди комсомольцев поручения. Существенную помощь оказала и «Памятка комсоргу», изданная политотделом армии.

Быстрая смена обстановки требовала оперативных форм работы, личного примера комсорга. Все, что возникало в той или иной роте по почину комсоргов или актива, мы старались сделать достоянием других рот.

Большую помощь комсоргам рот оказывали коммунисты. Комбат Кряжев перед началом войны работал инструктором райкома партии. Он ценил партийно-политическую работу, занимался ею сам, давал парторгам и комсоргам практические советы. Отдавая командирам подразделений боевые приказы, Василий Ильич, как правило, приглашал парторгов и комсоргов. Поэтому актив здесь всегда был в курсе событий. Все это, вместе взятое, позволяло комсомольскому активу учиться организаторской и воспитательной работе в ходе боев.

Помнится, в одном из ночных боев из строя выбыли комсорги трех рот — Сергей Горелов, Георгий Зинин и Петр Татаринов. Кем их заменить? Грамотных, отличившихся в боях комсомольцев много, но организатором мог быть не каждый. Я посоветовался с Ющенко и Каграмановым. Свой актив они знали превосходно, но мой вопрос заставил и их задуматься.

— У командира полка, у батальонных и ротных командиров приказом предусмотрены заместители. А почему у партийных и комсомольских работников их нет? — заметил член комсомольского бюро батальона Алеша Васюков.

Это была идея! И мы тут же набросали перспективный план подготовки заместителей комсоргов рот и батарей. План этот, одобренный Ведерниковым и Згоржельским, был утвержден на заседании комсомольского бюро полка. Из каждой роты по согласованию с командирами мы отобрали по два-три лучших активиста. С ними были организованы занятия. Изучались Устав ВЛКСМ, требования директив Главного политического управления, порядок оформления дел по приему в комсомол. Мы стремились научить молодых активистов подготавливать и проводить комсомольские собрания, рассказывали о роли комсорга во всех видах боя.

С планом наших занятий познакомился начальник штаба полка.

— Хорошее дело задумали, — одобрительно сказал Андрей Федорович Комиссаров. — Только решаете эту задачу однобоко. Комсорг роты — это не протоколист. Надо, чтобы он знал и требования боевых уставов, а в нужный момент мог бы решить и тактическую задачу за командира взвода.

Так в нашей программе подготовки заместителей комсоргов рот появились новые темы: «Стрелковый взвод в наступлении», «Оборудование огневых позиций роты», «Организация огневого сопровождения пехоты»… Занятия проводили офицеры штаба. И хотя беседы носили обзорный характер, польза от них была большая.

О наших курсах стало известно политотделу дивизии. Капитан Николайчук, не раз присутствовавший на занятиях, дал им положительную оценку. Вскоре мы узнали, что политотдел, обобщив наш опыт, посоветовал организовать подобные курсы и в других полках дивизии.

В двадцатых числах октября 1943 года, когда на оршанском направлении снова развернулись ожесточенные бои, нас, комсоргов полков, неожиданно вызвали в политотдел 36-го стрелкового корпуса. Начальник политотдела корпуса полковник Иван Ионович Новожилов говорил о том, как отметить 25-летие Ленинского комсомола, что сделать, чтобы еще выше поднять уровень воспитательной работы с молодежью. Было сказано, что комсомольцы и молодежь страны готовят письмо Центральному Комитету партии. Нас ознакомили с проектом письма. Это был ратный и трудовой рапорт, клятва юношества на верность Советской Родине.

Письмо обсуждалось в окопах, на огневых позициях, в боевых охранениях. Каждый молодой воин ставил под ним свою подпись. Мнение единое: клянемся народу, Центральному Комитету партии, что комсомольцы и молодежь полка не пожалеют сил и самой жизни, чтобы приблизить день окончательной победы над фашизмом. Агитаторы проводили беседы о славном пути комсомола, боевых делах комсомольцев полка и дивизии. Командиры частей в своих приказах отметили лучших из лучших бойцов и командиров.

В те дни многие молодые воины подавали заявления о вступлении в комсомол. Мы и раньше заботились о пополнении рядов ВЛКСМ, это помогало нам успешно решать задачу создания полнокровных ротных комсомольских организаций. Теперь же приток заявлений особенно усилился. Даже возникла проблема, как вовремя обеспечить вручение комсомольских билетов.

Как-то мы разговорились с командиром дивизии генерал-майором В. П. Шульгой. Он часто бывал в нашем полку и при встречах непременно интересовался комсомольской работой. Сейчас он спросил, сколько бойцов и командиров вновь принято в члены ВЛКСМ. Зашла речь и о вручении билетов.

— Со дня на день ждем капитана Николайчука, — сказал я.

— А почему только он вручает билеты? — спросил командир дивизии.

Я не знал, что ответить. Так уж было принято, что комсомольские билеты вступившим в ВЛКСМ вручал помощник начальника политотдела по комсомольской работе, изредка — начальник политотдела.

— Непременно буду у вас завтра, — сказал генерал, — лично вручу товарищам билеты.

Командир дивизии будет вручать комсомольские билеты?! Это что-то новое. Такого я еще не видел.

Надо ли говорить, какое чувство испытывали бойцы, получая комсомольские билеты из рук заслуженного военачальника. В. П. Шульга стал военным еще в 1922 году. В тридцатых годах, когда мои сверстники десятки раз смотрели кинокартину «Чапаев», Василий Павлович служил в 25-й Чапаевской дивизии — командовал взводом, ротой, а затем был начальником штаба батальона. Будущий комдив уже был награжден орденом, а мы делали только первые шаги в завоевании значков «Ворошиловский стрелок», ГТО и ГСО. И вот теперь он ведет нас в бой, напутствует воинов, вступающих в ряды Ленинского комсомола.

Комсомольские билеты вручали также майор Максим Григорьевич Пташкин, член партии с 1918 года, Лука Иванович Лукин (наш почтальон Лукич), коммунист с 1920 года. Оба они — участники гражданской войны, награждены орденами и медалями. Вручали комсомольские билеты и коммунисты, вступившие в партию в самые тяжелые для Родины дни 1941 года. Почтенные и уважаемые люди. Получить из их рук комсомольский билет с отцовским напутствием — это большая честь.

* * *

Из показаний пленных было ясно, что противник хорошо укрепил свои позиции. Передний край своей обороны гитлеровцы назвали так: «Первая восточная неприступная линия «Пантера».

Командир полка требовал от командиров и политработников серьезно готовиться к предстоящим наступательным действиям. Он постоянно напоминал: «Рассказывайте людям об укреплениях врага. По всему видно: впереди — тяжелые бои. Запугивать, конечно, не надо, но пусть каждый боец знает: враг еще силен, драться будет отчаянно».

Эти указания определяли теперь всю нашу агитационно-массовую работу. Бывая в подразделениях, офицеры штаба знакомили солдат и сержантов с обстановкой на фронте, с системой оборонительных сооружений врага, говорили о важности нашего участка фронта. Люди хорошо понимали неизбежные трудности войны и настойчиво готовились к новым боям. «Наш путь домой, — часто можно было услышать в подразделениях, — лежит через Берлин».

В некоторых ротах комсомольцы сделали миниатюрные макеты местности, по которой предстояло наступать. На них были обозначены деревни, дороги, вражеские артиллерийские батареи, пулеметные и минометные огневые точки. Бойцы часто собирались у макетов и вели разговоры о том, как лучше и безопаснее действовать на том или ином направлении.

Наступление возобновилось после двухчасовой артиллерийской подготовки. С переносом артиллерийского огня в глубину обороны противника наш полк на своем участке овладел первой, а затем и второй линией траншей.

Ночью гитлеровцы несколько раз контратаковали боевые порядки полка. Врываясь в расположение наших войск, отдельные танки и самоходные установки иногда прорывались на расстояние 150 метров до НП полковника Додогорского.

Жестокий бой длился всю ночь. Его особенность состояла в том, что противник бросил против нас большое количество танков. Бойцы часто пускали в ход и противотанковые гранаты, и бутылки с горючей жидкостью. Но особенно большая нагрузка выпала на долю полковых артиллеристов. Только расчет сержанта Фролова за ночь подбил три вражеских танка. Очень хорошо действовал в этом расчете комсорг батареи Василий Гречишников. Никогда не унывающий, он не только обеспечивал точную наводку орудия, но и служил для товарищей примером бесстрашия, выносливости, боевой отваги.

Когда гитлеровцы несколько ослабили огневое воздействие, а их танки ретировались, наш полк стремительным броском продвинулся еще дальше вперед. Противник был отброшен на рубеж Новое Село, Пущаи, Киреевка, который назывался «Вторая восточная линия «Пантера».

Поступил приказ перейти к обороне. Спешно отрывались траншеи, ходы сообщений, оборудовались огневые позиции для всех видов стрелкового оружия, строились блиндажи.

Но недолго нам пришлось пробыть здесь: полк, как и дивизия, передислоцировался на другой участок фронта. Мы были выведены в район деревень Кисели, Сентюри, Трохименки, что в 10–15 километрах от передовой.

Стоял тридцатиградусный мороз. Крепкий, порывистый ветер норовил забраться в прожженные дыры ватных брюк, закостенелые воротники. На окраине деревни полк был выстроен для встречи командующего 33-й армией генерал-полковника В. Н. Гордова, в подчинение которого переходила наша дивизия.

Телефонисты сообщили, что командарм полчаса тому назад закончил строевой смотр соседнего 965-го стрелкового полка и выехал к нам. По всем подсчетам он давно уже должен быть у нас, но время шло, а генерал не появлялся. Навстречу был выслан отряд автоматчиков (мало ли что могло произойти в пути). Но только они скрылись за гребнем оврага, как наблюдатели доложили: «Едут!» Оказалось, что машина командарма застряла в сугробах снега. Автоматчики помогли вытолкнуть ее на дорогу.

Командарм принял рапорт Додогорского и, опираясь на трость, прошелся вдоль строя полка, с пристрастием вглядываясь в наши лица. Какое впечатление произвели мы на него и сопровождавших его офицеров, определить было трудно. Но последовавшая команда — развести костры и обогреться — как бы говорила: «До чего же вы, братцы, прозябли. Заросшие бороды, осунувшиеся глаза, клинками торчащие полы шинелей… До строевого ли смотра тут… Отоспаться бы вам после прорыва линии «Пантера», но обстановка не позволяет».

Поначалу мне казалось, что переход в состав новой армии равносилен смене положения винтовки: с одного плеча ее переложили на другое. Но, отдохнув и вкусив по доброму котелку горохового супа, выкурив по цигарке моршанской махорки, люди, казалось, преобразились, вновь приобрели силу, тепло и добродушие. Повсюду слышались одни и те же вопросы: «Что это за тридцать третья? Где она воевала, а может быть, и не воевала? Какие еще дивизии входят в состав армии, что за народ в них, чем славен?»

Мы, политработники, и сами толком не знали, откуда начала свой боевой путь 33-я армия, какие города она освобождала. Конечно, цель всякого переподчинения соединений и частей составляет военную тайну. Но знание личным составом боевой истории, славных традиций объединения, подвигов его бойцов и командиров имело важное значение.

О том, что в полку мало кто знает о боевом пути армии, Згоржельский сказал генерал-полковнику, когда он знакомился с офицерами полка.

— Это непорядок, — ответил генерал. — Не гостями должны чувствовать себя солдаты и офицеры вашего полка в новом для них семействе частей армии, а хозяевами и по-хозяйски рассуждать, что в этом семействе хорошо, а что могло бы быть лучше.

Обращаясь к подполковнику с забинтованной рукой, командарм сказал:

— Останетесь на сутки в полку. Расскажите о боевом пути армии. Вам, оперативному офицеру штаба, как говорится, и карты в руки.

Рассказ подполковника о боевом пути армии, мужестве и героизме ее доблестных полков слушали с большим вниманием политработники, парторги и комсорги. А потом мы разошлись по ротам, батареям и взводам — донесли услышанное до каждого бойца. Вскоре к нам поступила листовка с описанием боевого пути армии. Об этом позаботился политотдел.

* * *

Заняв оборону в нескольких километрах от линии железной дороги Орша — Витебск, наш полк опять готовился к наступательным боям. Поступало новое пополнение, и в полковом тылу шло формирование подразделений. Ежедневно проводились полевые занятия, на которых отрабатывались задачи стрелковых рот по прорыву сильно укрепленной полосы противника. Обстановка занятий была максимально приближена к боевой: имелись две линии траншей, укрепленных колючей проволокой и противотанковым рвом.

23 декабря части дивизии с рубежа Хотемля, Аргуны прорвали оборону противника и освободили деревни Хотемля, Брайково, Мятли, Иванькино, Коопти, Маклаки, Зазыбы, Мяклово, железнодорожную станцию Крынки:

Перед первым батальоном была поставлена трудная задача: выбить фашистов из рощи Круглая и выйти к речке Лучесса, очень удобной для превращения ее в передний край обороны. Более дальним прицелом командования был захват плацдарма на западном берегу.

Бой длился весь день, но батальон продвинулся лишь на несколько десятков метров. Однако к вечеру сопротивление противника ослабло и бойцы ворвались в лес, тянувшийся километра на полтора.

В глубь леса направилась разведка. Возвратившись, лейтенант Чугунов доложил: противника в лесу нет, но на тропах разбросано много мин, сделаны завалы, подходы к которым также заминированы.

Пока минеры расчищали рощу от мин, капитан Кряжев собрал командиров рот. Он предупредил их о подгонке каждым бойцом снаряжения, о строжайшем соблюдении дисциплины на марше.

Повзводно батальон втягивался в лес. Шли молча. За стрелками артиллеристы подталкивали «сорокапятки». Бойцы напряженно вглядывались в темноту. Вот и западная опушка. Дальше начиналось поле, примыкавшее к реке. Противника не было и тут. Очевидно, гитлеровцы не решились обороняться, имея за спиной реку.

Первая часть задачи, поставленной перед батальоном, была выполнена успешно. Кряжев ждал распоряжений из штаба полка, но держал батальон в походном порядке, приказал саперам заготовлять бревна для плотов: предстояла переправа через Лучессу, а лед на реке тонкий, с полыньями.

В это время полковник Додогорский решал нелегкую задачу: довольствоваться ли выходом к реке или форсировать ее? Он держал совет с офицерами штаба и начальниками служб. Майор Отводчиков и капитан Владимиров считали, что водный рубеж надо форсировать с ходу. Но начштаба майор Комиссаров был другого мнения: «Без тщательной разведки форсировать реку нельзя». Подошел Селезнев, помощник начальника штаба по разведке, и доложил, что противника на том берегу нет. Но эти данные, как тут же выяснилось, двухчасовой давности.

— Два часа-а! — протяжно проговорил Комиссаров. — Да за это время противник мог дивизию подтянуть.

Разговор подытожил командир.

— Надо вновь разведать. За разведкой — батальону Кряжева начать форсирование реки в районе Букштаны и продвигаться в направлении деревень Сосновка, Жуки, Волосово.

Майор Ведерников хотел взять меня с собой во второй батальон. Но я сказал, что надо посмотреть, как будет работать в бою новый комсорг первого батальона, и майор согласился с моим намерением. Я отправился к кряжевцам.

Наступление началось не так организованно, как обычно.

Переправа через реку оказалась на редкость тяжелой и опасной. Лед, прогибаясь, трещал, особенно под тяжестью «сорокапяток». Под одним из орудий он не выдержал. Пушку каким-то чудом удалось спасти. Но хлынувшая вода заливала лед. Комбат был встревожен: река могла вскрыться и тогда подразделение на какое-то время окажется отрезанным от полка.

Мы уже были на западном берегу Лучессы, когда в батальон прибыл старший лейтенант Селезнев. Он передал приказание командира полка вернуться на исходный рубеж.

— Что, снова на восточный берег?! — переспросил Кряжев.

Выяснилось, что за последний час-два противник перегруппировал силы, успел подтянуть танки и самоходные установки, о чем стало известно штабу дивизии. Командир дивизии тут же связался по телефону с командиром полка, распорядился приостановить движение первого батальона. Но пока приказ дошел до батальона, было уже поздно. Быстрое течение реки, вырвавшись из промоин, рушило и крошило лед, порвало только что протянутые провода телефонной связи. Теперь об отходе нечего было и думать.

Плацдарм любой ценой надо удержать. Кряжев достал из планшета блокнот. Написав несколько фраз и вырвав листок, передал его ординарцу Василию Баркову:

— Срочно к командиру полка!

Сержант снял шинель, чтобы было легче плыть.

— Где ракетница? — спросил его комбат.

— У меня.

— Оставь ее.

Барков поспешно достал из кармана шинели ракетницу, но поскользнулся и, падая, нечаянно нажал на спусковой крючок. Темноту ночи прорезала яркая вспышка ослепительного света. Василий стоял ни жив ни мертв: его оплошность могла привести к тяжелым последствиям, во всяком случае, о внезапности действий батальона теперь не могло быть и речи. Но, как говорят, нет худа без добра. Пока ракета висела в воздухе, Селезнев вскарабкался на гребень берега. В мерцающем свете он увидел метрах в пятидесяти — семидесяти цепь гитлеровцев. Полусогнувшись, с автоматами наготове, фашисты шли в атаку. Селезнев кубарем скатился к ногам Кряжева:

— Фашисты атакуют!

Кряжев выхватил из рук все еще бывшего в оцепенении Баркова ракетницу, зарядил ее и поспешно выстрелил. Гитлеровцы заметались. В морозном воздухе резко пронеслась команда: «Шнеллер! Форвертс!» — и цепь устремилась вперед. С нашей стороны раздались одиночные выстрелы, справа затарахтел пулемет.

— Чего стоишь? На тот берег — в штаб! — крикнул Кряжев Баркову. Сержант с разбегу бросился в ледяную воду и, борясь с течением и льдинами, поплыл. Переправившись на противоположный берег, он сбросил набухшие валенки, обвязал ноги влажными портянками и побежал в штаб.

Комбат распоряжался спокойно и деловито, его приказания немедленно передавались по цепи. Батальон быстро ответил залпами из винтовок и пулеметными очередями.

…В течение всего вечера, начиная с марша, комсорг батальона Ющенко появлялся то в одном, то в другом месте, действуя плечом к плечу с бойцами. Вместе с ними он перетаскивал пушки через реку, поднимал их на скользкий, обледеневший берег, долбил ломом мерзлую землю.

За несколько часов, прошедших с начала форсирования реки, Ющенко успел побывать во всех ротах, повидался со многими активистами. Где шуткой, где острым словом, а главное — своей неутомимостью и задором комсомольский вожак зажигал сердца молодых воинов, вдохновлял тех, кому было трудно. Главное, что требуется от комсомольского руководителя в бою, — это его личный пример, умение найти себя в сложной боевой обстановке, направить усилия молодежи на выполнение приказа командира.

Бойцам, сержантам и офицерам, ведущим бой, некогда думать, кто ты, комсомольский работник — помощник начальника политотдела, полковой или батальонный комсорг. Если они видят, что ты только наблюдаешь за их действиями, можешь заслужить презрительную усмешку. Если же ты делаешь одно общее с бойцами дело, иногда кто-нибудь из них скажет: «Огонь парень». И эти два слова западают в сердце на всю жизнь, как самая высокая награда.

Василий Ющенко нашел свое место в бою. Вот и теперь, когда гитлеровцы атаковали батальон, он лежал в общей цели и вел огонь по врагу. Нервы у всех были напряжены до предела. А гитлеровцы все ближе и ближе. Василий во всю силу легких закричал «ура».

— Зачем это? — недоумевающе спросил Кряжев.

Но Ющенко, обычно вежливый и исполнительный, на этот раз даже не оглянулся в сторону комбата. Его боевой клич подхватили бойцы, и, не трогаясь с места, они стреляли и кричали, кричали и стреляли. Теперь и командир кричал «ура», по достоинству оценив действия комсорга.

— Молодец-то какой! — проговорил парторг полка Згоржельский, стрелявший из автомата неподалеку от меня. — Когда кричишь и слышишь голоса друзей, не так страшно.

Совсем рядом с нами разорвался снаряд. Парторг вскрикнул и закрыл руками лицо. Подбежав к нему, я увидел, как сквозь пальцы сочилась кровь.

— Глаза… Ничего не вижу.

Подполз Ющенко. Мы хотели вынести парторга к урезу воды, прикрываемому крутым берегом, но Згоржельский воспротивился этому и остался на поле боя. А ранение было серьезное: под левым глазом торчал осколок. Василий ловко вытащил из щеки кусочек металла, затем принес в каске воды, смыл кровь. Несколько мелких осколков извлечь не удалось.

— Не до этого сейчас, — махнул рукой парторг и, забинтовав щеку, продолжал стрелять.

— Ющенко! — крикнул комбат. — Идите во второй взвод третьей роты! Там выбыли из строя командир и его помощник. Принимайте командование, готовьтесь к броску.

Действительно, в ходе боя произошла перемена. Когда наши бойцы по примеру Ющенко закричали «ура», гитлеровцы залегли, потом начали отползать назад. Кряжев понимал, что наступил благоприятный момент для контратаки. Если не использовать его, противник рано или поздно вновь предпримет попытку сбросить батальон в реку. По сигналу комбата — красная и белая ракеты — бойцы поднялись в атаку. На плечах противника мы ворвались в траншею, опоясывающую деревню. Снопами искр взметнулись разрывы снарядов на ее западной окраине.

— Наши! Дошел-таки Барков! — с каким-то упоением кричал Кряжев. — Есчь поддержка.

Но не дремал и враг. Чувствуя, что затея устроить нам ловушку на западном берегу Лучессы провалилась, а их атака не удалась, гитлеровцы обрушили на нас всю свою огневую мощь.

Продвижению к деревне особенно мешал отсекающий огонь с флангов. Пулеметные трассы, перекрещиваясь, расходились веером. Из глубины вражеской обороны посыпался град снарядов. Послышался грохот и лязг танков, спешивших из-за деревни. Но многие бойцы уже закрепились в крайних домах и вели перестрелку с засевшим в подвалах противником.

В разгар боя командир роты связи Коньков доложил Кряжеву, что связь восстановлена. Соединившись с полковником Додогорским, комбат сообщил обстановку и получил приказ во что бы то ни стало удержать захваченный плацдарм.

Казалось, ночи не будет конца. Но бойцы батальона выдержали и ночь, и день, стойко защищая завоеванный плацдарм. Нас хорошо поддержали огнем артиллеристы. На вторую ночь реку форсировал на заранее сбитых плотах второй батальон, понесший, однако, значительные потери. На плацдарм прибыл командир и штаб полка. Мы начали сооружать незатейливые блиндажи. В качестве строительного материала использовали бревна разбитых плотов. Теперь стало веселее: людей прибавилось, да и полковое командование с нами.

Вскоре радость была омрачена. Фугасный снаряд противника угодил в блиндаж, в котором находились штабные офицеры. Начальника штаба Комиссарова, находившегося у входа в блиндаж, взрывной волной отбросило к реке. «Когда я пришел в себя, — рассказывал Андрей Федорович, — то увидел: бойцы растаскивали вздыбившиеся бревна. Из-под обломков извлекли тяжелораненых капитана Носухина, лейтенанта Погорелова, майора Отводчикова. Невредимым, если не считать легкой контузии, оказался лишь сержант Лужнов — комсорг штаба полка».

Чудом уцелела полковая радиостанция. Передавались позывные штаба дивизии. Андрей Федорович не мог их разобрать: заложило уши. Он жестом указал на работающую рацию. Радиограмму приняли, но как ее расшифровать? К тому времени лейтенанту Погорелову уже была оказана помощь: кто-то из товарищей обдал его лицо холодной водой из Лучессы, поднес к губам флягу со спиртом. Лейтенант открыл глаза. Поняв, чего от него ждут, он приподнялся, но, не рассчитав силы, упал. Не без помощи начальника штаба Погорелов дополз до рации, расшифровал радиограмму и тут же снова потерял сознание. Не мог знать тогда Иван Степанович Погорелов, какую великую службу сослужил он полку: в радиограмме было предупреждение о том, что гитлеровцы вот-вот бросят против нас танки.

…Бойцы насчитали двадцать танков и самоходных установок. Стреляя на ходу, они приближались к нашим боевым порядкам. Из-за облаков неожиданно вывалились «юнкерсы». Пикируя друг за другом, они сбрасывали на клочок и без того истерзанной земли свой смертоносный груз. Через наши головы проносились снаряды реактивных установок.

Наступил, пожалуй, самый критический момент боя. Не скрою: кое-кто из бойцов растерялся, дрогнул. Но это была минутная заминка. Как потом выяснилось, малодушных не было ни среди коммунистов, ни среди комсомольцев.

На моих глазах бойцы взвода первой роты стойко сражались с тремя танками. Когда вражеские машины приблизились,  в них полетели противотанковые гранаты. Один танк вспыхнул. Трудно сказать, как я поступил бы со своей последней гранатой, но, когда выскочил из окопа, две другие машины повернули назад. В это время с новой силой налетел шквал артиллерийского огня. Один из снарядов разорвался совсем близко, и взрывная волна швырнула меня на мерзлую землю…

Когда я очнулся, увидел на горизонте бледный диск восходящего солнца. Кое-как разобравшись в обстановке, я с трудом дополз к командному пункту батальона.

Среди тех, кого увидел первыми, оказался комсомолец Вася Барков. Дорого стоила парню та кошмарная ночь. Нечаянный выстрел ракетой, ледяная вода Лучессы, доставка депеши командиру полка… На моложавом, почти юношеском лице Василия появились морщины, нос стал острее, щеки впали, а каштановые волосы на висках словно покрылись инеем: он поседел.

Из рассказа Кряжева я узнал, что заминка в рядах батальона, возникшая при появлении танков, прошла довольно быстро. Этому немало способствовал прибывший в батальон заместитель командира полка по политчасти майор А. И. Ведерников. В критический момент майор поднялся в полный рост и остановил тех, кто дрогнул и начал отходить назад. В конце боя Александра Ивановича, этого замечательного коммуниста и человека, не стало.

* * *

Плацдарм, который занимали теперь два наших батальона, представлял собой клин, вбитый в оборону гитлеровцев. Слева и справа виднелись немецкие траншеи, а позади, в трехстах метрах — река. Противник вел плотный огонь не только по боевым порядкам подразделений, но и по переправе. Очень трудно было с доставкой боеприпасов и продовольствия. Зато восточный берег по-прежнему поддерживал нас огнем. Стрелки, укрываясь в наскоро отрытых в мерзлой земле окопах, были благодарны артиллеристам 150-го истребительного противотанкового дивизиона. Мы знали, что из этого дивизиона орудие старшины Петра Ивановича Панферова сумело переправиться через Лучессу. Правда, расчет орудия в первую же ночь подвергся нападению противника. Гитлеровцев было до взвода. Их удалось обнаружить буквально в десятках метров от орудия.

— Гранаты к бою! — скомандовал старшина Панферов.

В сторону врага полетели лимонки. А потом, когда враг начал отступать, расчет открыл огонь прямой наводкой. На рассвете из стрелковой роты сообщили: на месте, где сражался расчет, обнаружено до десятка трупов фашистов.

Мы ощущали активную поддержку и 814-го артиллерийского полка. К нам на плацдарм не раз переправлялся для организации взаимодействия командир этого полка Борис Моисеевич Котлярский, офицеры Николай Александрович Архипов, Иван Илларионович Фоминых. Они бывали в штабе и стрелковых ротах, интересовались мнением пехотинцев по части обеспечения их огневым «довольствием». Вообще артиллеристы — молодцы! В любое время суток, как только было необходимо, они незамедлительно выручали нас.

Артполк находился на противоположном берегу Лучессы и, как говорили пехотинцы, в «тылах» дивизии. Если пехоту отделяло от противника каких-нибудь пятьдесят — сто метров, то артиллеристов — до полутора километра. Но те «тылы», пожалуй, подвергались артобстрелу противника больше, чем передовая. И после каждого массированного налета люди на передовой говорили: «Нам нелегко, а им — еще труднее!»

Между нами и артиллеристами надежную связь обеспечивал сержант Иван Ларин. Четко работал артиллерист-наблюдатель капитан Гавриил Савельевич Белов, постоянно находившийся на плацдарме. Практически мы считали его офицером нашего штаба. Впоследствии Гавриил Савельевич был назначен начальником штаба 814-го артполка.

Но особенно запомнились встречи с заместителем командира артполка по политической части майором Дмитрием Михайловичем Олейнером и комсоргом этого полка младшим лейтенантом Евгением Захарьиным.

Они переправлялись на западный берег Лучессы не только для того, чтобы поговорить со связистами и разведчиками-наблюдателями, но и заглянуть к командирам и политработникам подразделений нашего полка, обменяться опытом работы.

Несмотря на многочисленные ожесточенные атаки противника, наши батальоны прочно обосновались на западном берегу Лучессы. Реку форсировали все новые и новые подразделения. Вскоре на участке земли, составлявшем каких-нибудь 400 метров по фронту и 100–300 метров в глубину, сосредоточились основные силы нашей дивизии.

* * *

Ночь я провел в пулеметной роте. А перед рассветом сюда прибыл разведчик Илья Лужнов — он разыскал меня по указанию замполита.

— Вам надо быть во второй стрелковой роте, — доложил он. — Там ждут вас из дивизии.

Кто бы мог ждать из дивизии? Скорее всего, Николайчук, комсомольский работник политотдела. Спешу. Надо успеть проскочить во вторую роту до рассвета, иначе путь перекроют вражеские снайперы.

Во второй роте и впрямь ждал Петр Лаврентьевич. И не один.

— Дубровский Николай Васильевич, — отрекомендовался старший лейтенант, крепко пожимая мою руку.

Оказалось, что в соседнем 965-м стрелковом полку выбыл по ранению комсорг Косачев. Его-то и должен был заменить Дубровский.

Войти в курс комсомольских дел новому комсоргу не так-то просто, тем более в условиях развернувшихся тяжелых боев. Конечно, помощник начальника политотдела и сам мог бы его проинструктировать и наверняка уже о многом с ним переговорил. И все же Николайчук счел нужным познакомить Дубровского с живым опытом полкового комсорга.

— Расскажите товарищу, с чего вы начинали свою работу, — обращаясь ко мне, сказал Петр Лаврентьевич.

Мне вспомнилось, что на участке нашего полка вчера находился комсорг 814-го артполка. Приняли меры к его розыску. Евгений Захарьин, как выяснилось, заночевал в воронке от тяжелого снаряда, укрывшись плащ-палаткой.

Мы по-дружески беседовали, делились положительным опытом, предостерегали от ошибок и промахов, которые были в нашей работе. Чувствовалось, что Дубровский с большим желанием брался за дело. Я еще раз окинул взглядом своего собрата и только сейчас заметил шрам через переносицу, седые волосы на висках.

Выходит, бывал он в переделках. Да и не такой уж он «молодой» комсомольский работник.

Николай Дубровский боевое крещение получил в 1942 году на Дону. Был командиром взвода. Под Кантимировкой его ранило. После окончания Горьковского военно-политического училища служил в воздушно-десантных войсках. И вот теперь наши пути сошлись в дивизии, на лучесском плацдарме.

* * *

Враг не давал покоя. В полдень снова появились его танки. Один из них, поднимая бруствер, «утюжил» нашу траншею. Когда машина проползла над нашими головами, Василий Ющенко приподнялся и метнул под гусеницу связку гранат.

Танк осел и остановился, но продолжал вести огонь. Подбежал Федор Аниканов. Он метнул еще одну гранату, и машина загорелась. Из нее выскочили с поднятыми руками два гитлеровца.

Наступление темноты застало нас во взводе лейтенанта Василия Суворова. Это подразделение очень хорошо дралось и ночью, и сегодня при отражении контратак. Перестрелка заметно стихла.

Здесь, как и в других подразделениях, мы переговорили не только с командиром взвода и комсоргом, но и со многими бойцами. Настроение у всех боевое, но чувствовалось, что кое-кто из молодых воинов побаивается танков противника. «Болезнь известная», — подумал я и упрекнул себя за недостаточное внимание к этому вопросу. Конечно, давно надо было организовать во взводах и отделениях беседы опытных фронтовиков, рассказать, как они действуют, встречаясь с железными чудовищами, но все как-то руки не доходили. Этот пробел пришлось восполнять теперь под огнем противника.

Рассказывали о поединках с танками наших однополчан, вспоминали корреспонденции на эту тему, встречавшиеся в газетах. Перед тем как уйти из взвода, поручили комсомольцу Петру Ивлеву провести с молодыми бойцами беседу о том, как он ночью подбил вражеский танк.

Сюда же пришел парторг Згоржельский, исполняющий теперь обязанности замполита полка. Он еще утром побывал во многих взводах батальонов, день провел на НП полковника Додогорского и, сделав перевязку раны на лице, на ночь снова прибыл в батальон Кряжева.

— Ну, как тут, хлопцы, трудно? — спросил он, обращаясь к присутствующим, и сам же ответил: — Страшно трудно. Но победа будет за нами!

— «Трудно» — не то слово, товарищ капитан, — ответил сержант Сулейманов. — Не раз бывали в переделках, но такого «сабантуя» я что-то не припомню. Сидим как в клетке у зверя.

— Насчет трудностей вы, конечно, правы, — проговорил Петр Кузьмич. — Ну, а о клетке вы говорите зря, это выражение не точное: зверь-то нас боится. Хотя наш пятачок и невелик, но гитлеровцы знают, что отсюда мы пойдем на Витебск. На этой земле надо стоять насмерть. Не одну еще контратаку отбить придется. Противник будет закидывать нас снарядами, минами, бить по переправе, мешать доставке с того берега боеприпасов, продовольствия, но мы должны все выдержать. И не только выдержать, но и бить врага.

— А что, махорочка будет сегодня? — спросил один из бойцов, разглаживая каштановые усы.

— Да и сухариков не мешало бы, — донеслось из-за спины Згоржельского.

Над нашими головами опять зашелестели снаряды. Через несколько секунд артиллерийский шквал обрушился на противоположный берег Лучессы.

— Бьют по нашему тылу, — сказал Згоржельский. — Знаю, что нужны и сухари и махорка. Только как их доставить? Но думаю, что часа через два-три все у вас будет. Командир полка сказал мне, что этим сейчас занимается не только начпрод капитан Прупес, но и командир дивизии.

— Коли так, верим вам, потерпим, — послышалось в ответ.

— Знаете, есть куча новостей, — словно спохватившись, сказал Петр Кузьмич, чтобы переключить разговор на другую тему. — Первая из них: войска Ленинградского фронта, перейдя в наступление из районов Пулково и южнее Ораниенбаума, прорвали сильно укрепленную, глубоко эшелонированную, долговременную оборону немцев. За пять дней напряженных боев наши доблестные защитники Ленинграда продвинулись вперед на каждом направлении от двенадцати до двадцати километров и расширили прорыв на каждом участке наступления до тридцати пяти — сорока километров по фронту.

Бойцы повеселели, стали вспоминать перипетии минувшей ночи. Кто-то из новичков признался, что бой был как бой, только танки страшны.

— Не так уж страшен «тигр», как его малюют, — улыбаясь заметил Згоржельский. — Наши комсорги это доказали на деле. Да и Ивлев может сказать то же самое.

— Видели, товарищ капитан. Знаем. Молодцы. Только не у всех на это хватает духу. Прет этот дьявол, «тигра», того и гляди всех подавит, — пытался оправдаться небольшого роста боец.

— Правильно, может подавить, если не сопротивляться, — сказал Згоржельский и спросил бойца: — Вот вы что делали, когда «тигр» на траншею наехал?

— А что я?.. Я, как и все… залег.

Дружный смех огласил ночную тишину. Со стороны врага раздалась пулеметная очередь трассирующих пуль.

— Нервничают… Не переносят нашего смеха. Правду говорят, что русскому здорово, то фашисту — гроб, — заметил, улыбаясь, Петр Кузьмич и после небольшой паузы продолжал: — Залечь — дело не хитрое. Иной раз необходимо и это. Но не для того мы здесь, чтобы отлеживаться.

— Так ведь какая махина, — оправдывался все тот же боец, — что с ней поделаешь?

— Как что? Другие справляются.

— Разрешите, товарищ капитан, — подал свой голос Ивлев, известный в батальоне храбростью и веселым характером. — Махина страшная. По правде говоря, и я чувствовал себя неважно, когда «тигр» шел на нас, хотя этих самых «тигров» не раз видел и живых и мертвых. Тому, кто боится этого «зверя», надо лечиться.

Все насторожились, ожидая, что скажет этот никогда не унывающий человек.

— Лечиться? — переспросил Ющенко.

— Ну да, лечиться, — невозмутимо ответил Ивлев. — «Тигробоязнь» — это болезнь. Как боязнь воды для тех, кто не умеет плавать, как боязнь высоты… Помню, года три назад пошел я со своей Машей в парк — тогда я был еще кандидатом в ее мужья. Проходим мимо парашютной вышки. Она и говорит: «Прыгни, Петя». — «Что ты, — говорю, — Машенька, я же ни разу не прыгал». А она свое: «Прыгни, не трусь». Раз дело дошло до подозрения в трусости, делать нечего, купил билет, забрался на вышку. Посмотрел вниз — голова закружилась, коленки, чувствую, дрожат. Прикрепили ко мне лямки, кричат: «Давай сигай». А я, вместо того чтобы «сигать», пячусь назад. Тут ветер ка-а-к рванет, я не удержался и — вниз головой. Не помню, как приземлился. Слышу голос Маши: «Петенька, милый, жив ли?» А я и сам не знаю, жив я или мертв. Взяла меня под руку, склонилась, шепчет на ухо: «Верю, любишь… Только уж лучше больше не прыгай». А я решил побороть высотобоязнь. В следующий выходной снова пошел в парк. Теперь уже один. И опять — на вышку. Надел ремни, зажмурился и… бултых. Ничего. Я второй, третий раз. Даже интересно стало. Так прыгал, пока деньги были.

Почти каждая фраза Петра сопровождалась хохотом.

— Да, братцы, — продолжал Ивлев, — так я и поборол эту проклятую высотную болезнь. В первые дни войны попросился в десантники. С самолета прыгал. Да вот ранили во время одной высадки, и сюда попал. К чему я все это говорю? А к тому, что и с тигробоязнью можно и нужно справиться.

— Правильно, — поддержал его Згоржельский. — Если не струсишь, с танком можно бороться. Есть у тебя автомат — бей по смотровым приборам и щелям; противотанковое ружье под руками или граната — бей по бортам, башне, бензобаку, двигателю, по гусеницам, бросай бутылку с горючей жидкостью по щелям и жалюзи моторного отделения. Ты невредим, а танк, глядишь, подбит, пылает. Правильно я говорю, Ющенко? Расскажи, как ты подбил сегодня танк.

— Рассказать-то, конечно, можно, — потирая лоб, начал Василий, — но я и сам еще плохо знаю уязвимые места танков. До сих пор бросал гранаты как все — куда попадет. Сегодня угодил связкой под гусеницу. Я так думаю: надо нам обследовать подбитые танки, выяснить уязвимые места «тигров» и «фердинандов», начертить схемы. Эти дьявольские машины должен знать каждый боец и сержант.

— Мысль хорошая, — одобрил Петр Кузьмич. — Беритесь за дело. А я попрошу начальника политотдела, чтобы в дивизионной газете опубликовали схемы немецких танков с указанием уязвимых мест.

Згоржельский ушел в другое подразделение. Мы с Ющенко отправились к подбитому им танку. Проходи по траншее, переговорили с некоторыми членами комсомольского бюро батальона, с комсоргами рот и взводов об изготовлении своеобразных наглядных пособий. Пока мы осматривали обгоревшего «тигра», комсорги рот выяснили, кто из бойцов и сержантов знает уязвимые места немецких танков, и попросили этих бывалых воинов нацарапать на цинковых дощечках, вырезанных из патронных ящиков, контуры машин. Вскоре мы уже видели в руках бойцов такие дощечки с изображением штурмового орудия «фердинанд», танков Т-V («пантера») и Т-VI («тигр»). Их уязвимые места были обозначены проколами пластинок или крестом. Эти дощечки прозвали «букварем». Агитаторы проводили беседы, рассказывали об опыте истребления танков, о том, как следует выбрать позицию, с какого расстояния лучше всего бить из ПТР, бросать гранаты.

В полночь на передовую прибыла команда хозяйственников, в составе которой находились капитан Георгий Васильевич Григорьев — помощник командира полка по тылу и повар Софроныч.

Плот, на котором они доставили пищу, оригинальной конструкции: термосы наполовину располагались в воде. Это для того, чтобы сохранить пищу от попадания осколков и пуль. На этот раз, однако, сооружение пошло ко дну от разорвавшегося рядом снаряда. Капитан Григорьев, чьими усилиями был создан плот, оказался раненным в ногу. Выплыть ему помог Софроныч. Термосы затонули, но один из них, зацепившийся за корягу, удалось извлечь на берег. В траншее запахло рыбным супом. Проголодавшиеся бойцы готовили котелки. Но поужинать не удалось. Противник обрушил на наши позиции артиллерийский огонь.

Вся Россия с нами

Без громких слов и просветленных слез,

В своих переживаньях неречисты,

Платить свой первый и свой кровный взнос

Уходят молодые коммунисты.

С. Наровчатов

Заснеженное поле на восточном берегу Лучессы пересекала рваная грязная полоса, перепаханная немецкими снарядами. Противник бил по этой местности непрерывно, методично, пытаясь отсечь наш плацдарм от второго эшелона и тыла полка. С флангов, со стороны немецких траншей, то и дело раздавались пулеметные очереди, вражеские снайперы подстерегали здесь наших людей днем и ночью.

Но оборона плацдарма с каждым днем становилась все прочнее и прочнее. Совершенствовалось взаимодействие с артиллеристами, минометчиками, находившимися на огневых позициях в полутора-двух километрах за рекой.

Перед траншеями подразделений саперы установили мины. Сообщение с противоположным берегом по-прежнему осуществлялось только ночью. На утлых плотах переправляли сюда боеприпасы и продукты, а обратно — раненых.

Противник продолжал упорные танковые атаки, но все они не достигали цели. В поединках с танками наши бойцы стали действовать хладнокровнее, били не куда попало, а расчетливо, наверняка.

Все ждали приказа о возобновлении наступления. В эти трудные дни лучшим свидетельством высоких боевых и моральных качеств бойцов и командиров было их стремление связать свою судьбу с партией. В нашем полку с мая 1942 года по январь 1944 года было принято в кандидаты и члены партии 958 бойцов и командиров, а в дивизии — 2909 человек[5].

Принимались достойные из достойных, в бою доказавшие свою преданность партии. Для рассмотрения заявлений почти еженедельно проводилось заседание партбюро полка. В его работе нередко принимал участие секретарь партийной комиссии при политотделе дивизии майор Александр Власович Иванов.

Большинство вступавших в партию — комсомольцы. Их заявления с просьбами дать рекомендации мы рассматривали оперативно.

Каждый из вступавших с волнением ожидал того момента, когда ему скажут, что он принят в ленинскую партию. Это в равной мере относилось как к рядовым бойцам, так и к офицерам.

Как-то мы сидели с Згоржельским на берегу реки под навесом из нескольких плащ-палаток и при тусклом свете коптилки, сделанной из гильзы петеэровского патрона, просматривали поступившие заявления. Около навеса появился лейтенант Чугунов. В полку он имел репутацию безгранично храброго разведчика. На этот раз Александр был неузнаваем. Робко откашлялся, чтобы обратить на себя внимание, а войдя под навес, извинился за беспокойство, потом зачем-то снял шапку.

— Важное дело, Петр Кузьмич. Видите ли, в разведку скоро идем…

— Понимаю. Давно ждал твоего прихода, Александр, — пожимая ему руку, сказал Згоржельский.

— Да ведь и я давно хотел вступить в партию, но все не решался. А сегодня, как только получил приказ идти в разведку… Чувствую, задание очень трудное. В общем, если не вернусь, прошу считать меня коммунистом.

— Вернуться вы обязательно должны. И не только вернуться, а и задание выполнить как полагается.

— Вот за это спасибо. А насчет моей биографии не сомневайтесь. Родился в двадцать первом, учился в школе, затем в Ташкентском пехотном училище. В полку разведчиком стал. Ну, а как воюю — вам виднее.

— Неплохо воюешь, Александр Николаевич, — отозвался подошедший к нам член партбюро заместитель командира полка по строевой части майор Максим Григорьевич Пташкин. — За тебя каждый может поручиться.

Окрыленный словами Пташкина и парторга Згоржельского, Чугунов поспешил в свое подразделение. Я тоже пошел к разведчикам — надо было перед выходом в тыл врага с ними побеседовать, принять на временное хранение их комсомольские билеты.

* * *

В траншее первой роты случайно встретился со снайпером Степаном Рудем. Здороваясь, он бережно снял с правой руки новую шерстяную перчатку.

— Как, уже готовы? — удивился я.

— Готовы. Вчера обновил — на левом фланге одного гитлеровца срезал, — с радостью сообщил Степан.

Речь шла о перчатках, появившихся у него не совсем обычным образом.

В начале зимы было несколько случаев, когда наши снайперы упускали верную возможность увеличить свой боевой счет из-за… рукавиц. Они мешали стрелять. Цели появляются, как правило, только на мгновение, которого едва хватает на прицеливание и выстрел. Если же снайпер лежит на позиции в рукавицах, то, пока он их снимет, цель скроется и день пропадет напрасно. Поэтому Степан Рудь, как и некоторые другие снайперы, снимал рукавицы сразу же, как только начинал подстерегать гитлеровцев. Однажды в очень морозный день он долго держал палец на спусковом крючке винтовки и чуть не обморозил. Узнала об этом Клава Данилова и пообещала ему связать теплые перчатки.

О почине Клавы мне рассказали снайперы дней десять назад. Новый заместитель командира полка по политчасти майор Павел Иванович Соловьев похвалил комсомолку и поручил мне побывать в санроте, попросить девушек последовать примеру Даниловой. Ночью, переправившись на плоту через Лучессу, по дорожным знакам-указателям нашел санроту, которая передислоцировалась поближе к реке. Разыскал Веру Лидванскую и вместе с ней зашел к командиру роты. Решили собрать девчат, чтобы посоветоваться, смогут ли они помочь снайперам. Одной из первых прибыла к командиру Клава. Когда она услышала о причине сбора, разрумянилась и, пожимая плечами, сказала:

— Выдумали тоже… Инициатива! Просто пожалела парня.

Передал девушкам просьбу командования. Большинство из них сразу выразили желание помочь снайперам. Только Тамара Пирогова с ехидцей спросила:

— А кто не умеет вязать, как быть?

— Надо научиться, — заметила Вера Лидванская и добавила: — Пригодится. Когда станешь бабушкой, будешь вязать внукам варежки, шарфики, свитерочки.

Шутка Веры всем понравилась. Девушки весело смеялись, представляя друг друга бабушками. Наконец Ольга Гохман заявила:

— Нас не надо агитировать. Раз надо — сделаем. И вот первые перчатки готовы.

* * *

А вот и траншея разведчиков. Чугунов был уже здесь — инструктировал бойцов перед выходом на задание. Пришли и разведчики дивизии. Обеим группам разведки — полковой и дивизионной — предстояло действовать в тылу врага совместно.

Среди дивизионных разведчиков была девушка, которую по одежде трудно было отличить от парня. Выдавали лишь пышные волосы, выступавшие из-под шапки.

— Это Тося Левадняя, — сказал мне сержант Меньшиков. — Она уже трижды с нами переплывала… Куда мы — туда и она. Прошлый раз пленного захватила, а заодно и карты минных полей, оказавшиеся в офицерском блиндаже.

Среди разведчиков были саперы. В их задачу входило разминирование проходов на нейтральной полосе.

— За нас не беспокойтесь, — говорил Ивлев, — проходы сделаем, что вам тротуары в Москве — без зазоринки. А вот вы будьте там повнимательней. Гитлеровцы идут на всякие ухищрения. Мин разных понаставили — тьма-тьмущая. Мина штука несложная, но подход к ней надо иметь правильный. Придерживайтесь нашего саперного правила: ни к чему не прикасайтесь, пока не разберетесь что к чему. Так-то, глядите в оба.

— Спасибо за добрые советы, — поблагодарил Ивлева Михаил Чубенко.

Вскоре сюда пришел Вася Барков. Он только что переправился с восточного берега. Показывая Чугунову треугольник письма, крикнул:

— Вам танцевать, товарищ лейтенант!

Уж так повелось у разведчиков, что все весточки от родных и знакомых читали сообща, радость и горе одного волновали всех. Не раз знакомились бойцы и с письмами жены лейтенанта. От них всегда веяло домашним теплом, чем-то очень родным и близким. Ребята сожалели, что их командир в последнее время получал письма от жены все реже и реже, а недели три-четыре их не было совсем. Впрочем, большого значения этому никто не придал: знали, что у людей, живущих в глубоком тылу, тоже немало трудностей. Но Александра Николаевича волновало молчание Клавы.

И вот наконец это долгожданное, пусть хоть и тоненькое, забрызганное чернилами письмо. Чугунов разорвал конверт. На четвертушке бумаги прочитал первые слова: «Здравствуй, Саша!»

Нет, раньше Клава не так начинала свои письма. Обычно перед именем обязательно стояло какое-нибудь ласковое прилагательное, вроде «дорогой», «любимый», «милый»…

Чугунов, не дочитав письма, скомкал его, бросил на землю и придавил валенком. Прошелся по траншее и ушел в сторону НП первого батальона. Поведение командира встревожило разведчиков. Михаил Чубенко поднял смятый листок, развернул его и начал читать. Не прошло и минуты, как он с гневом проговорил:

— Хлопцы, что это такое? Послушайте, что она пишет: «Хочу сообщить тебе, что я вышла замуж. Это мое последнее к тебе письмо. Не беспокой себя и меня. Чувствую, что поймешь меня и простишь…» Ничего себе, «поймешь и простишь».

В траншее наступило тягостное молчание. Наконец кто-то вздохнул:

— Что поделаешь — сердцу не прикажешь.

— Не прикажешь, говоришь? — возмутился Михаил Чубенко. — Неумный человек эту поговорку придумал. А для чего? Для того, чтобы оправдать свои и чужие нечестные поступки.

В тот вечерний час в траншее, через которую то и дело пролетали снаряды, люди говорили о большой дружбе, вспоминали своих жен, невест. Кто-то из солдат рассказал, что его мать еще и сейчас не верит в гибель мужа, пропавшего без вести в годы первой мировой войны. Провожая сына на фронт, она говорила: «Будешь в Германии, поищи там отца. Может, держат его, ироды, в неволе». А один из молодых разведчиков очень выразительно прочел стихи Константина Симонова «Жди меня».

Нет, не очерствели молодые сердца на войне. В окопах, под огнем противника люди мечтают о встречах с любимыми, о счастье семейной жизни.

Участвуя в разговоре солдат, я все время думал об Александре Чугунове, о его горе. Зря он, наверно, ушел от товарищей. Впрочем, будь он здесь, солдаты стали бы выражать сочувствие, успокаивать…

Лейтенант появился в траншее так же неожиданно, как и исчез. О его переживании можно было догадываться по твердому взгляду да по плотно сжатым губам.

— Саперы, марш! Действовать, как договорились, — деловито распорядился Чугунов.

Пока саперы выбирались из траншеи, я сказал:

— Саша, может, не пойдешь сегодня?

— Куда? — растерянно спросил Чугунов, поглощенный заботами о предстоящей разведке, а когда понял мой намек, не на шутку рассердился: — За кого ты меня принимаешь?! Что я — кисейная барышня? Ну, бросила… Жаль, что раньше не разглядел…

Я извинился за бестактный вопрос, и мы крепко обнялись.

Подошел Миша Чубенко и, обращаясь к Чугунову, сообщил, что разведчики решили написать коллективное письмо его бывшей жене, заклеймить позором ее поступок.

— Для чего? Впрочем, если хотите меня обидеть — пишите.

— А не лучше ли написать в радиокомитет? — предложил я. — Только не об этом случае, нет, а о нашей службе, о разведке. Адресуем мы наше письмо девушкам Москвы, тем более что многие из нас москвичи.

Разведчикам понравилось это предложение, и вскоре Чубенко старательно выводил карандашом на бланке донесения:

«Здравствуйте, девушки-москвички! Пишут вам это письмо разведчики Н-ской части. Через несколько минут мы уходим на выполнение задания. Наши собратья по оружию — саперы уже разминируют проходы на нейтральной полосе. До гитлеровцев — рукой подать».

Чубенко задумался и стал обкусывать карандаш.

— Ну, что остановился? — торопил его рядовой Сметанин, недавно переведенный во взвод пешей разведки из стрелковой роты. — Пиши, что многие из нас — москвичи, что высоко держим честь родного города и выполним задание командования…

— Слишком высокопарно, — заметил кто-то. — Надо попроще.

— А что тут такого… По-моему, Сметанин прав, — сказал Чубенко.

— Пиши! Пиши! — настаивал Сметании. — А еще напиши: мы хотели бы получить от вас, москвички, весточки о новостях нашего родного города, о том, как вы живете и трудитесь.

Строчка за строчкой ложились на бумагу теплые, идущие от самого сердца слова. Каждый хотел сказать что-то от себя, и, быть может, длинным получилось бы письмо, если бы не сигнал идти на задание, поданный с НП батальона.

Чубенко торопливо закончил последние слова привета и отдал письмо Чугунову:

— Подпишите.

Вслед за командиром поставили свои подписи все разведчики. Я взял письмо, положил в карман гимнастерки:

— Сегодня же отошлю.

Поправляя на ходу автоматы, разведчики, помогая друг другу, перелезли через бруствер и вскоре скрылись в темноте.

Стояла непривычная тишина. Я остался один среди этого безмолвия. Но вот где-то в стороне, среди звезд, мерцающих в прогалинах темных облаков, донесся мерный рокот У-2, и цепочки трассирующих пуль веером рассыпались по небу. Затем раздался приглушенный взрыв.

Я чувствовал за собой какую-то вину и не мог понять, что же меня гнетет. Письмо? Да, письмо жены Чугунова легло тяжелым камнем на сердце. А каково Чугунову? Нет, не стоило идти ему сегодня в разведку. Почему я вовремя не доложил о случившемся Соловьеву? Майор разобрался бы что к чему, и вместо Чугунова мог пойти в разведку другой офицер.

…Командир полка в эту ночь не сомкнул глаз. Все было готово к атаке. Не хватало только данных, которые должна раздобыть разведгруппа Чугунова. Полковник Додогорский несколько раз звонил в батальон, спрашивал, как ведет себя противник. За нейтральной было тихо. Это означало, что разведка идет успешно.

В полночь повалил снег. Справа от позиций нашего полка одна за другой взлетели в небо красные ракеты. Видимо, там тоже кто-то из советских разведчиков прощупывал оборону противника.

Между тем разведка шла своим чередом. В то время как на правом фланге взвился фейерверк ракет, группа захвата ворвалась во вражескую траншею. Пробежав по ней несколько метров, Чубенко и Сметанин наткнулись на вход в блиндаж. В нем никого не оказалось; на полу в беспорядке валялись какие-то документы, карта, хлеб, котелки. Взяв карту и документы, разведчики пошли по траншее. Обнаружили телефонный провод, перерезали его и устроили засаду. Не прошло и десяти минут, как послышались шаги. Это шли вражеские связисты, отыскивая обрыв линии. Когда они поравнялись с засадой, Чугунов с двумя разведчиками выскочил из траншеи и отрезал гитлеровцам путь отхода. Одновременно Чубенко навалился всей тяжестью на коренастого связиста. Сметанин несколько замешкался, и второй фашист успел выпустить очередь из автомата. Чугунов, раненный, упал на снег. Сметанин кошкой прыгнул на плечи стрелявшего и с силой вонзил под лопатку нож.

В траншеях противника начался переполох. «Язык» был взят. Разведчики стали отходить. Двое из них бережно несли на шинели своего командира.

Пленный показал на карте расположение пулеметов и минометов, рассказал, где находятся минные поля, дал сведения о численности и расположении подразделений. Гитлеровцы стали словоохотливее.

И вот заговорил «бог войны». Наша артиллерия била по огневым точкам противника. Подразделения полка пошли в атаку. Натиск был настолько стремителен, что за полчаса гарнизон гитлеровцев, находившийся в деревне Волосово, был разгромлен наголову. Наш плацдарм на Лучессе стал шире и глубже. Полк поспешно зарывался в мерзлую землю, чтобы подготовиться и выждать время для нового рывка вперед, на запад.

…В полку никто не слышал, когда передавали по радио наше письмо девушкам-москвичкам. О том, что его читали по радио, мы догадались по потоку писем, хлынувшему в полк. Нам писали не только из Москвы, но и с Урала, из Сибири, Казахстана и даже с Дальнего Востока. Были и коллективные послания — от заводских и фабричных девчат, ремесленников, школьников. Все они желали бойцам богатырского здоровья, удачи. Девушки сообщали о своей жизни, работе, просили писать. Разведчики ответили на первые письма, но, когда полковой почтальон Лукич принес сразу больше ста писем, стали в тупик. На другой день Лукич принес еще две полные сумки и, скидывая их с натруженных плеч, как бы невзначай проронил:

— Тяжела ноша, но приятна. Вся Россия с нами.

Золотые слова сказал Лукич. Их подхватили комсомольские активисты, парторги, командиры и политработники подразделений:

«Вся Россия с нами!» — это ли не тема для большого разговора с людьми. И такие беседы вскоре состоялись во всех подразделениях.

Мы решили раздать письма бойцам других подразделений, чтобы они ответили нашим корреспонденткам. Кроме того, послали еще одно коллективное письмо на радио, в котором сообщили о последних наступательных боях и выразили благодарность девушкам, приславшим письма.

В письме, доставшемся Мише Чубенко, оказался небольшой синий платочек, а на нем голубыми нитками было вышито: «Храни до встречи». Обратный адрес письма напомнил ему родную Мытную улицу в Москве. Нет, девушку он не знал, но дом, где она жила, помнил. В этот же день он написал ей ответ, а через неделю получил от незнакомки второе письмо. Так началась их переписка. Чубенко все больше и больше проникался уважением к девушке и, если долго не было писем, беспокоился, справлялся у почтальона, не затерял ли он их. «Это исключено», — отвечал почтальон. Когда же в его руках была весточка для Чубенко, говорил: «Вот, получай. От твоей Людмилы. Читай, да не забудь ответить». Напоминание было излишним.

Как-то пришло письмо и от Чугунова, находившегося на лечении в госпитале. Он сообщал, что здоровье идет на поправку. Врачи рекомендуют съездить домой — отдохнуть, но он заявил им, что дом для него сейчас — это родной полк.

В полку только девушки оставались без внимания: в их адрес письма от сверстников и сверстниц не поступали. Между тем наши девушки совершали такие же подвиги, как и юноши. А переносить невзгоды фронтовой жизни им было значительно труднее. Чем бы их порадовать? Как согреть их сердца? Об этом все чаще приходилось задумываться. Мы проводили с ними беседы, писали о них в дивизионке. Но нужно было сделать что-то необычное.

Помог случай. В нашей почте мы обнаружили как-то письмо учениц одной из средних школ Омска. В письме сообщалось, что все пятнадцать выпускниц класса решили добровольно пойти на фронт. Школьницы спрашивали совета, какими боевыми качествами должна обладать девушка-воин, как воспитать в себе «бесстрашие под фашистскими снарядами и пулями, какие виды спорта больше всего способствуют выработке волевых качеств».

Ответ девчата санроты писали сообща. А Ольга Гохман вложила в письмо стихи о Кате Гусевой, опубликованные в дивизионке.

Переписка окрылила девчат.

И уж совсем повеселели в санроте, когда на комсомольском собрании председательствующий торжественно объявил: командир минометного взвода Василий Дунаев сделал предложение Лизе Волковой, которая ответила на это согласием. С разрешения командования полка на днях состоится комсомольская свадьба.

— Поз-драв-ля-ем! Поз-драв-ля-ем! — скандировали подруги.

Говорят, что в мире нет более прочной дружбы, чем дружба, испытанная в боях. А что можно сказать о любви, зародившейся на фронте? Ее ведь ничем, пожалуй, не измеришь. В полку многие симпатизировали девушкам. Конечно, обстановка не располагала к тому, чтобы решать сердечные дела. Люди думали прежде всего о предстоящих сражениях, о том, как приблизить час победы над врагом. Но разве такое чувство, как любовь, спрячешь, когда оно овладело твоим сердцем?

Свадьба Волковой и Дунаева была весьма скромной. Обыкновенный ужин. Но обстановка теплоты и сердечности трогала до глубины души.

В боях по-разному складывались судьбы людей. Кто мог подумать, что через несколько дней после свадьбы Лиза похоронит своего Васю Дунаева, павшего на поле брани смертью героя. Не повезло и командиру батареи Власову: его молодая жена — «докторша» Тося Михайловская — была сражена осколком мины.

Но многие однополчане, подружившись и полюбив друг друга на фронте, уже справили теперь серебряные свадьбы. В кругу однополчан отметили серебряный юбилей и Андрей Федорович Комиссаров с Верой Николаевной Лидванской.

— Любовь друг к другу, — говорила Вера Николаевна, — мы пронесли сквозь разрывы снарядов и бомбежки. Такая любовь нерасторжима.

* * *

Зима отступала. Нет-нет да появится в разрывах облаков ласковое мартовское солнце. Его теплые лучи все чаще пригревали бойцов, словно вознаграждая их за мужество и доблесть, проявленные в зимнюю стужу в боях по превращению плацдарма на западном берегу Лучессы в неприступную крепость.

В один из погожих весенних дней в полк прибыли командир дивизии генерал-майор Василий Павлович Шульга и несколько офицеров его штаба. Не заходя на командный пункт, генерал отправился в сопровождении полковника Додогорского в подразделения.

Пока генерал находился в траншеях и беседовал с бойцами и командирами, в укромном местечке близ командного пункта шла подготовка к вручению орденов и медалей воинам, награжденным за героизм, мужество и отвагу. В полдень здесь собралась большая группа бойцов, сержантов и офицеров.

Прислушиваясь к разговорам товарищей, всматриваясь в их лица, я подумал о том неизъяснимом, трепетном чувстве, которое наполняет человека перед вручением ему правительственной награды, сопоставлял здешнюю обстановку с той величавой и торжественной, которая царила год назад в Свердловском зале Кремля, когда я получил из рук М. И. Калинина медаль «За отвагу». Нет здесь ни блестящего паркета, ни богатых люстр, но люди переговариваются тоже вполголоса, чисто выбриты, подтянуты, обмундирование почищено.

Начальник штаба дивизии полковник М. С. Вейцман зачитал приказ командующего войсками фронта. Один за другим к генералу подходили воины, чье мужество, стойкость и боевое мастерство решили исход борьбы за лучесский плацдарм. Они бережно принимали бесконечно дорогие знаки воинской доблести — символы признания Родиной боевых заслуг.

Меня радует не только личная награда — орден Отечественной войны II степени. Я радуюсь за своих друзей и товарищей — комсомольских работников и рядовых комсомольцев полка. Вот к генералу подходит комсорг первого батальона лейтенант Василий Ющенко. Он показал себя в боях не только энергичным вожаком молодежи, но и храбрым бойцом. Воюет Ющенко самозабвенно, с азартом. Именно поэтому сослуживцы горячо аплодировали при вручении ему ордена Отечественной войны I степени. Комсоргу третьего батальона лейтенанту Армаису Каграманову генерал вручил орден Отечественной войны II степени, а лейтенанту Анатолию Горецкому, комсоргу второго батальона, — орден Красной Звезды. Высокие правительственные награды также получили командир взвода разведки лейтенант Александр Чугунов, недавно возвратившийся из госпиталя, Михаил Чубенко, Федор Аниканов и многие другие бойцы.

Генерал тепло поздравил награжденных и пожелал им новых боевых успехов, скорейшего изгнания врага из пределов нашей Родины. Василий Ющенко, Федор Аниканов и другие сердечно поблагодарили Коммунистическую партию и Советское правительство за награды и заявили, что они будут сражаться с фашистами с удвоенной силой.

Когда радостные, взволнованные бойцы и командиры расходились по подразделениям, комдив сказал полковнику Додогорскому:

— А теперь, Петр Викторович, поедем к командующему армией.

С думой о Родине

Мы в сраженьях тишины не ищем

И не просим отдыха на марше.

Это ничего, что мы, дружище,

За войну немного стали старше.

К. Симонов

Командир полка возвратился из штаба армии поздно вечером и сразу же приказал собрать на КП офицеров штаба, командиров и политработников подразделений. Полковник Додогорский сообщил, что есть приказ сняться с позиций, и представил офицеров сменявшего нас стрелкового полка, которых надо было этой же ночью ознакомить с системой обороны.

Когда командиры подразделения разошлись, майор Соловьев проинструктировал политработников. Наша главная задача состояла в том, чтобы предупредить бойцов о необходимости усилить бдительность при смене подразделений, произвести ее скрытно от противника. Весь следующий день прошел в обычной перестрелке, а ночью без малейшего шума полк снялся с позиций. Вскоре подразделения прибыли на железнодорожную станцию Рудня. Бойцы разместились в теплушках.

Перед посадкой в каждом вагоне были назначены парторги и комсорги, редакторы боевых листков. Агитатор полка Залесский роздал активу скомплектованные библиотечки-передвижки, шахматы, шашки, домино.

На одной из станций в вагоне, где разместился штаб, началось партийное собрание. Доклад сделал командир полка. Он рассказал об итогах боев на лучесском плацдарме и поставил задачи на период передислокации.

Почти все выступавшие в прениях отмечали положительное значение перестройки партийных и комсомольских организаций, проведенной около года тому назад. Первичные партийные и комсомольские организации батальонов стали оперативнее решать вопросы внутрипартийной и внутрикомсомольской жизни, улучшили руководство ротными организациями.

После собрания майор Соловьев внес поправки в план партийно-политической работы на период передислокации. В пути с молодыми коммунистами проводились занятия по изучению Устава партии. Состоялись политические занятия, семинар комсоргов рот и батарей.

Эшелон редко останавливался на станциях, но по их названиям мы знали, что движемся на юг. Промелькнул Смоленск, за который мы недавно вели бой, вслед за ним — Рославль, Кричев, Унеча, Гомель, Калинковичи, Мозырь, Сарны. К Ровно ехали «гусиным шагом»: «Не иначе как где-то здесь остановимся», — прикидывали мы. Из раскрытых настежь дверей теплушек виднелись следы недавних боев: брошенная врагом техника, разбитые станционные здания, сожженные хутора и деревни.

Паровоз застопорил ход на безлюдной станции. «Переспа», — читали бойцы на трафаретке, пробитой осколками и подвязанной ржавой проволокой к тополю.

Разгрузка заняла не более часа. И мы на марше. Отшагали километров двадцать. Но вот Кряжев, поравнявшись со второй ротой своего батальона, объявил:

— Вот здесь пока и стоять будем. Деревня — Кроватка. Хоть ее название убаюкивающее, но спать не придется. Службу нести, как на Лучессе.

— В дороге отоспались! Понимаем, зачем сюда прибыли, — отозвались бойцы.

На станцию Переспа прибыли и другие части дивизии. Они расположились в деревнях Любча, Тихотин, Марьянувка. Отныне наша дивизия входила в состав 61-го стрелкового корпуса 69-й армии 1-го Белорусского фронта.

Началась обычная прифронтовая жизнь, полная учений, подготовки к новым боям. Через несколько дней мы встречали пополнение, состоявшее в основном из жителей Пинской области, недавно освобожденной от гитлеровцев.

Для встречи пополнения выезжали политработники. Они рассказали юношам о подвигах бойцов и офицеров полка, о его боевых традициях. А когда с бодрой строевой песней молодое пополнение прибыло в полк, Додогорский поздравил бойцов с вступлением в боевую семью. Состоялся митинг, после которого члены комсомольского бюро полка совместно с комсоргами рот взяли на учет вновь прибывших комсомольцев, выявили знание ими оружия.

Работа с молодым пополнением стала опять главной задачей штаба, офицеров батальонов, партполитаппарата, партийных и комсомольских организаций. Майор Соловьев обязал парторгов и комсоргов батальонов организовать встречи бывалых солдат с молодежью.

Эту работу пришлось вести с учетом ряда особенностей. Дело в том, что многие из молодых бойцов нагляделись на зверства фашистов и сейчас с нетерпением рвались в бой, не обладая еще должной подготовкой. С такими надо было «возиться» особенно много: учить военному делу, воспитывать у них выдержку, осмотрительность. Но были и бойцы, которые сражались в партизанских отрядах.

По правде сказать, кое-кто представлял партизан разухабистыми, своевольными хлопцами, которые принесут в полк дурные привычки. Однако наши опасения оказались напрасными. Среди партизан, зачисленных в полк, не было и пяти человек, которые нуждались в особом внимании. В большинстве же своем это были славные парни, имевшие большой боевой опыт. Многие из них имели правительственные награды — ордена и медали. Они сразу же включились в активную комсомольскую работу.

Поскольку полку предстояло действовать в условиях болотисто-лесистой местности, бывшие партизаны привлекались нами для бесед с воинами о том, как лучше преодолевать болота. По этим вопросам советовались с ними и командиры взводов, рот, батальонов.

Пинчане, как мы называли молодых бойцов, часто рассказывали о тяжких днях, проведенных в оккупации. Их высказывания отличались особой взволнованностью, неукротимой злостью к врагу.

Рядовой Михаил Валуевич, партизанивший на востоке Пинской области, получил наконец письмо из своей деревни Раздяловичи. Вокруг новичка собралась группа бойцов. Михаил, волнуясь, вскрыл и зачитал письмо матери. В нем страшная весть.

«Фашисты ограбили всю деревню, забрали все дочиста: скот, хлеб, одежду. Затем, напившись пьяными, стали насиловать женщин и девушек. Твою сестру Иру немец-палач застрелил, когда она не поддалась насилию. Братишку твоего, Шурку, забрали и хотели отправить в неметчину, но он сумел вырваться из их лап и ушел в партизанский отряд. Сыно! Крепче бей проклятого фашиста. Отомсти за наше горе и слезы, за кровь сестры Иры. Иди в бой смело, не оглядывайся назад».

Такие же недобрые вести получил из дому Адам Городецкий. Он, как и Михаил Валуевич, стал агитатором, помогая командованию и партийной организации воспитывать воинов в наступательном духе.

Молодые бойцы проявляли большой интерес к подвигам воинов полка. Теперь, как никогда раньше, пригодился наш рукописный журнал, который мы начали вести еще под Ярцевом. В нем рассказывалось о многих комсомольцах, проявивших мужество и героизм в боях с гитлеровцами: о подвиге Степана Головко, о снайперском выстреле по вражескому самолету Каибова, о дерзкой вылазке наших разведчиков, об отваге Кати Гусевой и Василия Баркова, о схватке с танками орудийного расчета Ивана Фролова. Затрепанные странички рукописи переходили из рук в руки. При этом часто возникали беседы, в которых участвовали те, о ком говорилось в журнале.

В кругу молодых бойцов оказался и лихой ординарец комбата Вася Барков. Он с юмором рассказывал о том, как испугался, когда нечаянно выстрелил из ракетницы, как переплывал Лучессу, лавируя между льдинами, как бежал почти босиком по снегу.

— Слушать об этом, может быть, и интересно, но пользы немного, — говорил он. — А вот, обратите внимание, перед вами пулемет «максим». Из него старшина Копнев в одном бою истребил больше семидесяти гитлеровцев. Это помогло батальону удержать важный рубеж, отбить шесть контратак противника. А что обеспечило успех Копневу? Хорошее знание «максима», любовь к нему, умение обращаться с оружием, вера в это оружие. У вас в руках винтовки. Они ведь тоже большую силу имеют. Знаете, сколько сосновых досок, которыми обшита вот эта траншея, может пробить пуля?

— Ну, штук десять, пожалуй, пробьет, — ответил Адам Городецкий.

— Э-ка, хватил! Десять… — заметил Барков. — Тридцать пять! Если, конечно, стрелять с небольшого расстояния и поставить доски сантиметров на двадцать — двадцать пять одна от другой. А землю пуля пробивает толщиной в метр, деревянную стенку и мешки с песком — толщиной в семьдесят сантиметров. Вот что может пробить пуля. Так что оружие у вас, прямо скажу, отменное. Берегите его, ухаживайте за ним, и оно вас не подведет.

Занятия с новобранцами по изучению военного дела проводились днем и ночью. Противник на нашем участке фронта имел много танков, поэтому штаб полка, командиры батальонов большое внимание уделяли подготовке истребителей танков. В подразделениях опять появились «азбуки» — небольшие металлические пластинки со схемами вражеских машин. При этом оказалось, что кое-кто из бойцов привез их на новый фронт с плацдарма на Лучессе.

Комсорги рот в свободное от занятий время беседовали с воинами о том, что Родина награждает героев за каждый подбитый или сожженный танк, что противотанковое ружье в руках смелого солдата — гроза для танка, что связкой гранат и даже бутылкой с горючей смесью можно уничтожить любую вражескую машину.

В борьбе с врагом, в том числе с его танками, подразделения накопили большой опыт. Важно было вооружить опытом молодых воинов. Тут у нас были, можно сказать, неисчерпаемые возможности. Как-то мы с Згоржельским подсчитали; людям полка было вручено в общей сложности 1229 орденов и медалей[6]. А ведь за каждой наградой стоял героический подвиг. За два года в полку совершено 1229 подвигов!

— Расскажите молодым, за что вас наградили орденом или медалью, — обратились мы к бывалым воинам. И люди охотно делились своими знаниями и опытом.

Запомнилось выступление разведчика сержанта Николая Меньшикова — сына бывалого воина Ивана Николаевича Меньшикова. Сын гордился отцом. Боевая слава отца уходила в далекое прошлое. За отвагу и мужество, проявленные еще в первую мировую войну, он был награжден Георгиевским крестом. Иван Николаевич — участник гражданской войны. Под Псковом он пять раз ходил в штыки на немецких захватчиков.

А у сына на груди ордена Красного Знамени, Отечественной войны II степени (к концу войны он стал полным кавалером ордена Славы). «Весь в отца пошел», — говорили о Николае в полку. Поначалу он был сапером, до сорока раз вместе с товарищами ходил в разведку, под вражеским огнем делая проходы в минных полях и проволочных заграждениях.

Особенно отличился Николай в одной из дневных разведок боем. Он обезвредил свыше пятидесяти мин. В проход, проложенный сапером, устремилась группа захвата. В коротком, жарком бою бойцы уничтожили более двадцати гитлеровцев, взяли пленных.

Однажды, возвратившись с очередного задания, Меньшиков обратился к командиру разведроты с просьбой зачислить его в группу захвата. «Хочу сам, собственными руками взять живым фрица», — писал он в рапорте. Прошло три месяца, и на счету Николая уже значилось восемь «языков», три рейда по ближним тылам противника[7].

Вот об этом-то и рассказал Николай собравшимся бойцам. На беседе присутствовал комсорг батальона Василий Ющенко. Выждав, когда разведчик ответит на вопросы бойцов, он сообщил:

— Сегодня я получил письмо от матери Николая. Послушайте, что она пишет.

Мать гордилась сыном, удостоенным высоких правительственных наград, тепло вспоминала о нем, благодарила комсорга за радостную весточку.

«Я буду еще больше работать на заводе, — заканчивалось письмо, — еще больше помогать вам, дорогие сыночки, чтобы скорее разгромить фашистских захватчиков. Бейте их, как бьет их мой сынок Коля…»

Для бесед с молодым пополнением приглашались и знатные люди соседних полков. Глубокое впечатление оставила встреча с сержантом Павлом Федоровичем Потехиным, пулеметчиком, участником первой мировой войны.

— Товарищ сержант, скажите, за что вы получили три Георгиевских креста? — спросил молодой боец Марченко.

Потехин говорил чуть заикаясь, но просто, душевно. Его рассказ, записанный мною, воспроизвожу почти дословно.

— Наперво скажу, что каждый крест достался в бою, — начал, откашлявшись, Павел Федорович. — Нас тогда называли георгиевскими кавалерами. Это не те кавалеры, что даму к танцу приглашают. В понятие «кавалер» вкладывались все достоинства воина, а главное — его храбрость. Вот и сейчас Степана Рудя можно называть кавалером ордена Славы.

Ну, а за что меня наградили? Под местечком Козьяны это было. Трое суток шел жаркий бой, а потом приказ вышел: отойти на другие позиции. Тут вызывает меня ротный и говорит: «Будешь, Потехин, врага держать, пока мы новые рубежи занимаем. До ночи продержаться надо. Умри, но продержись. Понимаешь?». «Понятно, — отвечаю ротному, — только патронов поболее оставьте». И верно, боезапасу дали много. Лежу. Как на грех, дождь пошел. Промок до ниточки, а лежу — надо. Наблюдаю. Вижу — немцы лезут. Много их лезет, да мне не до счета. Подпустил их поближе, да и полоснул из своего «максима». Как снопы, падали они. Пулемет работал, словно часики. У немцев паника. Забегали по полю, как мыши, а я бью по ним. Откатились немцы назад. Потом снова пошли. Молчу, а когда подошли близко — ударил наверняка. Продержался я так до вечера. В сумерки пришел от командира приказ: вернуться мне в роту. За этот бой мне и дали первый Георгиевский крест…

Ходил я и в разведку. Вместе с товарищем больше десятка немцев перебили, а одного взяли в плен. Вскоре за это меня наградили вторым Георгиевским крестом…

Пошли мы как-то в наступление. Много верст гнали немцев. В этих боях до полсотни врагов отправил на тот свет. И наградили меня в третий раз Георгиевским крестом.

Бывалый солдат на минуту замолчал, глубоко затянулся самокруткой и, подмигнув сидящему поблизости бойцу, продолжал:

— Все это было давно. Однако мне довелось и теперь встретиться с немцами. С первого дня воюю. Как и прежде, пулеметчик. Но ныне сражаюсь за Родину вместе с сыновьями — Александром и Михаилом. Защищал Москву. Был трижды ранен и только один раз оставил поле боя — направили в госпиталь. Подлечился — и вот снова в строю. За эту войну фашистов перебил немало. Правда, я не считал, другие считали. За это орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги» удостоен.

Бойцы с уважением оглядывали ветерана двух войн, задавали ему вопросы. Чувствовалось, что молодежь стремится к воинской славе.

А день спустя комсорг штаба Илюша Лужнов резонно заметил, что мы еще плохо разъясняем бойцам, за какие подвиги награждают орденами и медалями. В полку восемнадцать кавалеров ордена Славы. Но ни одного из них мы не поздравили на комсомольском собрании.

— Разве так можно? — убежденно доказывал Лужнов. — Ведь орден-то Славы наш, солдатский. Я думаю такую нам линию в работе с комсомольцами держать: не имеешь медали — завоюй ее смелостью в бою и примерностью в дисциплине, а заслужил медаль — заслужи и орден.

В эти дни состоялось полковое собрание комсомольского актива. Время, на мой взгляд, самое благоприятное: полк еще не включился в боевые действия. На повестке дня стоял один вопрос — об авангардной роли комсомольцев в овладении боевой техникой и в соблюдении воинской дисциплины. По существу это было подведение итогов работы комсомольской организации полка за время боевой учебы.

С докладом на собрании выступил Павел Иванович Соловьев. Он дал высокую оценку усилиям актива по оказанию помощи командирам в подготовке истребителей танков, развитию снайперского движения. Докладчик обратил внимание участников собрания на почин комсомольцев минометной батареи, где развернулась борьба за взаимозаменяемость бойцов, входящих в расчеты. Вместе с тем майор отметил и существенные упущения в работе полкового бюро и комсомольских организаций подразделений.

Собрание актива проходило бурно. Выступавшие в прениях говорили немного, но страстно и убедительно, приводили порой такие факты, о которых члены бюро ничего не знали.

— Не далее как час назад, — заявил комсорг второго батальона Анатолий Горецкий, — два молодых бойца обстреляли из петеэр наш самолет. Это, скорей всего, не вина их, а беда: хлопцы еще не умеют отличать свой самолет от вражеского.

И Анатолий внес предложение самым серьезным образом изучать противника — воздушного и сухопутного, его оружие, тактические приемы и повадки.

Затем Горецкий говорил о примерности каждого члена ВЛКСМ.

— Недисциплинированных у нас единицы, и мы не позволим им чернить добрую славу полка, — закончил он речь под дружные аплодисменты.

Но тут раздался бас ефрейтора Бондаря:

— Погодите лозунги бросать. Единицы… Может быть, и не так.

Комсомольцы, сидевшие на передних рядах, повернулись к Бондарю.

— Меня нечего рассматривать, — снова пробасил Бондарь. — На Гречишникова лучше посмотрите, пусть объяснит, почему у них на батарее «зеленый змий» объявился.

Василий Гречишников сидел в окружении своих друзей и о чем-то оживленно переговаривался. Он, кажется, не слышал, по какому поводу загорелся сыр-бор, и при упоминании его фамилии встал. Раздались голоса:

— Шагай, артиллерия, к президиуму, оттуда видней…

Обычно живой и подвижный, Гречишников пробирался к столу не спеша, собираясь с мыслями.

— Правду говорят насчет «змия»-то? — спросил его майор Соловьев.

Не из робкого десятка этот паренек, а сейчас стоит, разглядывает носки начищенных сапог. Нелегко ему держать ответ перед товарищами. Давно ли, кажется, ходил он с гордо поднятой головой — лучший и бесстрашный наводчик.

Гречишников молчал. Соловьев повторил свой вопрос.

— Да, правильно, — еле слышно ответил Василий. — Мархай надоумил. Есть у нас такой боец из молодых. Он и «аппарат» сделал.

— А ты, как комсорг, возглавил? — не унимался Бондарь.

— Возглавил, возглавил… Ничего я не возглавлял. Просто умолчал. За это и наказывайте. А то — «возглавил». Силен ты, Бондарь, ярлыки приклеивать…

Собрание продолжалось уже около двух часов, выступил двадцать один человек. Были вскрыты серьезные недочеты в работе отдельных активистов и бюро в целом, внесено немало дельных предложений.

Последним выступил полковник Додогорский, внимательно слушавший комсомольцев.

— Разговор, по-моему, получился хороший — острый, принципиальный, содержательный, — сказал Петр Викторович. — Есть над чем подумать не только вам, но и мне, и другим товарищам, присутствующим здесь. Мы с боями прошли не одну сотню километров. Но нас ждут советские люди, еще томящиеся в неволе по ту сторону фронта. Впереди — длительные переходы, большие, тяжелые бои. Чтобы выйти из них победителями, нам нужны высокая организованность и самая строгая дисциплина. Мы не позволим кому бы то ни было тянуть полк назад, ставить под угрозу наши будущие победы. Не позволим позорить память павших в боях! Чтобы выиграть бой, нужно мастерство не одиночек, а всего личного состава!

Одобрив борьбу комсомольцев-минометчиков за полную взаимозаменяемость, полковник вместе с тем указал, что некоторые комсорги рот мало советуются с командирами. Это одна из причин того, что они ведут свою работу в отрыве от основных задач, решаемых подразделениями, не оказывают должной помощи офицерам в воспитании бойцов.

Слушая командира, я припомнил один из первых разговоров с Петром Викторовичем, когда он дал мне хороший урок насчет связи с командным составом. С тех пор прошло около года. Сам я сделал необходимые выводы. В штабе и на командном пункте бывал каждый день, с командирами батальонов и рот советовался всякий раз, когда встречался с ними в подразделениях. Все это прочно вошло в стиль работы и комсоргов батальонов. А вот актив ротного звена, оказывается, не усвоил той простой истины, что в отрыве от командиров работать нельзя. Об этом надо в ближайшие дни поговорить с комсоргами рот.

Собрание явилось для комсомольского актива хорошей зарядкой. Примеры положительного опыта, имевшиеся в подразделениях, стали общим достоянием. Важно и то, что участники собрания вскрыли существенные недочеты в своей работе, наметили пути их устранения.

За словом последовало дело. Уже на следующий день в орудийных расчетах началась отработка взаимозаменяемости. Наводчики учились командовать расчетами, заряжающие приобретали знания и опыт наводки орудий, а подносчики готовились стать заряжающими я наводчиками. Даже ездовые по ночам осваивали правила меткой стрельбы.

Во всех подразделениях проводились занятия по опознаванию самолетов. Комсомольцы и в этом деле принимали активное участие. Они разыскали в газетах и журналах снимки различных советских и немецких самолетов, сделали вырезки, наклеили их на листки картона. В итоге получились неплохие наглядные пособия.

Ни на минуту не забывали мы и об оказании помощи командирам в укреплении воинской дисциплины. Мне пришлось присутствовать на комсомольских собраниях, на которых рассматривались проступки отдельных членов ВЛКСМ. В одной из рот второго батальона, например, критиковали молодого бойца, комсомольца, за халатное отношение к оружию — он потерял диск. «Как же так получается, дорогой товарищ, — говорили ему. — Наш народ трудится не покладая рук, а ты не дорожишь тем, что он дает нам для разгрома врага. Скоро, наверно, пойдем в наступление. Как же ты будешь стрелять из автомата без диска?» В тот же день в роте вывесили боевой листок с остроумной карикатурой: догнав гитлеровца, незадачливый боец молотком заколачивал в него патрон. Парень сгорал от стыда.

День ото дня улучшалось идейно-политическое воспитание молодежи. Члены бюро организовали чтение речи Владимира Ильича Ленина на III съезде комсомола. А однажды в блиндаже вдруг зазвучал голос родного Ильича, записанный на граммофонную пластинку. Ленин говорил о жизни трудящихся после свержения власти капиталистов и помещиков, о необходимости соблюдения в армии самой строгой дисциплины. Особое внимание бойцы обратили на слова Ленина о том, что «Красная Армия создала невиданно твердую дисциплину не из-под палки, а на основе сознательности, преданности, самоотвержения самих рабочих и крестьян»[8].

Как выяснилось, пластинку с речью Ленина привез в полк комсомолец капитан Трофимов Михаил Васильевич, прибывший к нам на должность командира роты. Любопытна история этой пластинки.

Перед отправкой на фронт после лечения в госпитале Трофимов побывал в клубе одного крупного предприятия на комсомольско-молодежном вечере, посвященном встрече молодых рабочих с воинами-фронтовиками. Осматривая клуб, он зашел в помещение радиоузла и узнал, что в фонотеке хранится много пластинок с записями опер Чайковского, Римского-Корсакова, симфонических произведений Шостаковича, песен и других музыкальных произведений.

— Вот это богатство! — удивился капитан.

— У нас есть вещи уникальные, — сказал секретарь комитета комсомола и, взяв с полки один из альбомов, пояснил: — Здесь самая дорогая для нас пластинка. На ней записана речь Владимира Ильича.

— Все уже слушали? — поинтересовался Трофимов.

— Конечно.

— Не могли бы вы послать эту пластинку на фронт? Представляете: фронт, и где-нибудь в блиндаже солдаты слушают голос Ленина…

— Один я этого не могу решить, — сказал комсомольский работник, — надо посоветоваться с товарищами.

И за несколько минут до отхода поезда, на котором уезжал Трофимов, на перроне вокзала появилась группа молодежи. С ними был старик, опиравшийся на трость. Секретарь комитета вручил Михаилу пластинку, а его спутник — старый большевик попросил капитана передать фронтовикам:

— Скорее освобождайте нашу землю от врага. Пусть имя Ленина всегда будет в ваших сердцах, всегда помните заветы Ильича.

Комсомольцы полка хранили эту пластинку пуще глаза. Она обошла все подразделения, речь вождя и учителя трудящихся слушали бойцы всех отделений.

Во взводах и отделениях каждый день устраивались громкие читки газет. Конечно, все в первую очередь интересовались событиями на фронтах, героическими подвигами воинов. Глубокий интерес проявляли воины и к жизни тыла, подолгу беседовали о трудовых делах рабочих и колхозников. Все это вселяло в бойцов чувство гордости за нашу Родину, мобилизовывало на упорную учебу, совершенствование боевого мастерства.

Однако влияние бесед во многом зависело от того, как их проводили. Комсоргом одной из рот был бывший студент исторического факультета пединститута. Он помнил сотни событий из истории всех времен и народов, знал тысячи исторических дат, мог даже назвать любимые кушанья Людовика XVIII, рассказать о настроении Петра I перед Полтавской битвой. В беседах с воинами этот комсорг без устали, чаще всего совершенно некстати, приводил исторические факты, делал немыслимые сравнения. Как-то мне довелось присутствовать на одной из таких бесед. Не помню уж по какому поводу, но он вдруг начал во всех подробностях рассказывать о том, как был убит царь Петр Федорович. «К чему это?» — подумал я, но не стал вмешиваться, полагая, что парень сообразит, что несет околесицу и вернется к существу вопроса. Но он не переставал смаковать все перипетии придворной борьбы. Вначале бойцы слушали его с вниманием, но постепенно стали расходиться, то под предлогом подмены напарника, то по другим причинам. Наконец один из бойцов, улучив момент, задал вопрос:

— Скажи, пожалуйста, комсорг, где бы сапоги починить?

— Какие сапоги? — спросил он. — При чем тут сапоги?

— Как при чем? — нажимал боец. — В чем же я фрицев бить буду? Не босиком же.

— Об этом поговорим потом.

— Зачем потом? Сейчас говори.

— Ниток бы не мешало в роту дать, — заметил другой боец. — Иголки у каждого есть, а вот ниток надо бы подбросить. Пуговицу и ту нечем пришить.

Так и закончилась эта беседа. Мы отправились с комсоргом в четвертую роту второго батальона и осмотрели хозяйственный уголок, который создал комсомолец старшина Чипигин. В этой роте не было человека в рваной обуви. А если бойцу нужно подворотничок пришить или пуговицу — пожалуйста, в хозуголке есть все необходим мое. Нужно обувь смазать — бери мазь.

— Да, все это можно и нужно сделать и в нашей роте, — согласился комсорг-говорун и заспешил в свое подразделение.

Комсомольский актив полка нашел время и для создания самодеятельности. В каждой роте появились свои певцы, музыканты, рассказчики. По вечерам, после напряженных занятий по изучению оружия и отработки в ближайшем лесу наступательных действий, в землянках, а то и прямо в траншеях звучала раздольная русская песня, декламировались стихи, вслух читались публицистические статьи М. А. Шолохова, А. Н. Толстого, А. А. Фадеева, И. Г. Эренбурга, слаженно пели гармоники. Состоялось уже несколько концертов. Проводились шахматные турниры. Это не мешало боевой готовности. Поступи в любой момент приказ идти в бой, и певцы, музыканты, чтецы моментально окажутся в строю с оружием в руках.

На одном из таких концертов самодеятельности присутствовали Павел Иванович Соловьев, начштаба Андрей Федорович Комиссаров, Петр Кузьмич Згоржельский. Когда сержант Башкатов, заводила и балагур роты, объявил, что исполнит в честь дня рождения сержанта Федора Аниканова его любимую песенку «Огонек», среди присутствующих раздались возгласы одобрения и аплодисменты.

Слова конферансье понравились не только Федору, который просто забыл, что у него сегодня день рождения, но и всем, кто здесь присутствовал. Они напомнили людям о том, что в такие дни где-то в Сибири или под Москвой мать в который уж раз рассматривает фотокарточку сына, мысленно шлет ему добрые пожелания.

А Башкатов уже пел о знакомой улице, которую не мог позабыть паренек, о милой девушке, ожидавшей бойца. И когда замолк последний аккорд гармоники, на поляне лесной опушки какое-то время стояла полная тишина. Боец, сидевший рядом с майором Соловьевым, глубоко вздохнул, послышались возгласы одобрения, наконец вспыхнул шквал аплодисментов. Башкатов подошел к Аниканову, обнял его и проговорил:

— Поздравляю, Федя, с днем рождения. Если понравилась моя песня — бери ее. Другого подарка у меня нет. От души желаю тебе боевых успехов!

— Спасибо, друг, — взволнованно проговорил Федор.

К нему уже со всех сторон шли знакомые и незнакомые бойцы, обнимали, крепко жали руку, а майор Соловьев по-отечески расцеловал Аниканова.

Бурное и сердечное поздравление воина с днем рождения взволновало всех, а нас, политработников, заставило крепко призадуматься. В самом деле, идет тяжелая война, каждый день чреват большими опасностями. Но сердце солдата при всех условиях остается сердцем человеческим. От сухости, невнимания, а тем более грубости оно может зачерстветь. Обогрей, приласкай его, и оно отзовется глубоким чувством благодарности, поведет человека в огонь и в воду.

К счастью, в полку установилась атмосфера дружбы и товарищества между людьми разных возрастов, разных национальностей. Разве не о такой трогательной дружбе свидетельствовало изготовление девушками санроты перчаток для снайперов? А сегодняшний случай — поздравление Аниканова? Какой молодец этот комсомолец Башкатов! Узнал, что у товарища день рождения, и поздравил его с этим событием — сердечно, тепло. И как хорошо он сказал: «Дарю тебе песню — другого подарка у меня нет». Ни у кого из нас не было в то время для друга таких подарков, какие мы дарим родным и друзьям в мирное время. Но был у нас единственный и бесценный подарок другу на фронте — доброе слово. А поцелуй — это уже награда побратиму за его верность товарищескому долгу, за поддержку в бою, чаще всего за спасение жизни в минуту смертельной опасности.

Обо всем этом мы говорили после концерта. Поздравление Федора Аниканова навело нас на размышления о том, что надо сделать, чтобы отношения между людьми полка стали еще более сердечными. Майор Соловьев высказал, в частности, мысль о том, что народная традиция поздравлять близких людей с днем рождения может стать одной из полковых традиций.

— Понимаете, — убеждал он скорее себя, чем нас, — как хорошо это может получиться! Каждый почувствует себя в день своего рождения как дома, в кругу семьи.

Разумеется, все мы были за такую традицию, а Павел Иванович продолжал мечтательно:

— Это не сентиментальность, нет. Как из маленьких ручейков выходят на простор полноводные реки, так и из внимания к человеку, окрыленному заботой, вырастает достоинство солдата, вера в свои силы и способности, развивается его инициатива, повышается ответственность не только за свой пост, автомат, винтовку, но и за отделение, роту, за нашу победу.

В этот же день Павел Иванович беседовал на взволновавшую его тему с командирами и политработниками. Когда он спросил командира одного взвода, принято ли в подразделении поздравлять бойцов и сержантов с днем рождения, тот удивился.

— Поздравлять подчиненных с днем рождения?! Мне и в голову не приходила такая мысль.

Из дальнейших разговоров с этим офицером выяснилось, что в лучшем случае он знает имя и отчество подчиненных да где они работали. На беседы же о том, как они жили до войны, о чем думали и думают теперь, у взводного не хватало времени. На эту же тему майор заговорил в блиндаже комбата Кряжева, где присутствовало несколько офицеров.

— Кто из вас на этой неделе беседовал с бойцами попросту, как говорится, по душам? — спросил Соловьев. Все молчали.

— Знаете ли, когда день рождения у командиров взводов?

Опять молчание.

— Кто из вас послал хотя бы одно письмо на родину особо отличившихся воинов? Значит, и этого не делаете. А вы, товарищ лейтенант, знаете, что отцу младшего сержанта Галанова присвоено звание Героя Советского Союза?

— Нет, не знаю. Впервые слышу.

— Не думайте, товарищи, — сказал Павел Иванович, — что я упрекаю кого-либо из вас, нет. Причина такого положения, в общем-то, понятна. Нам всем памятны тяжелейшие бои в первый период войны… Неудачи, отступления. Теперь другое дело. Бои тяжелые, но планируем их мы, наше командование. Как видите, нам дают нормальный отдых. На душе у всех светлее, радостнее. А мы ведем себя по-старому. Давайте-ка перестраивать свои отношения с подчиненными. Оглянитесь вокруг, и вы полнее ощутите близость, сердечность своих подчиненных. Знать солдат в лицо, помнить их фамилии — это еще не все. Вызовы их к себе по делу, чаще всего для указания на недостатки, — это еще не беседы. Идите-ка в блиндажи, и перед вами откроется чудесный мир разнообразных человеческих судеб… Командиру дана власть над людьми, но эта власть механически не дает права на авторитет. Его надо завоевать. Не заискиванием, а справедливой требовательностью, заботой о людях, знанием их.

Беседа майора Соловьева с ротными командирами длилась долго. Выслушав его, они заговорили сами об очень многом, в том числе и о недостаточном внимании к ним со стороны старших начальников.

Вскоре все мы убедились, что эти разговоры в офицерской семье, затеянные политработником полка, не были напрасными. Командиры всех степеней стали чаще бывать среди личного состава. Этому во многом способствовал командир полка Додогорский, который показал пример личного участия в агитационно-пропагандистской работе. Его выступления перед бойцами и офицерами отличались глубоким содержанием, партийной страстностью и доходчивостью.

Как-то к майору Соловьеву обратился командир четвертой роты и попросил совета: как бы отметить ефрейтора Муманалиева за хорошую огневую подготовку бойцов его отделения.

Павел Иванович знал Муманалиева как отличного воина, недавно награжденного орденом Славы и медалью «За боевые заслуги». Он встал в строй на смену своему старшему брату, погибшему в боях на подступах к Ярцеву. В рапорте на имя члена Военного совета армии и начальника политотдела армии Муманалиев-младший писал: «Брат мой сражался за город Ярцево на Смоленщине. Какой это город — не знаю. Смотрел-смотрел географическую карту из учебника — не нашел Ярцева. Плохая карта. На ней весь мир, а Ярцева нет. Там погиб мой брат. Дайте мне его автомат. Хочу встать на место брата. Он был учителем в школе нашего села. Учил не только математике, но и верности в жизни. Хочу быть как он. Хочу бить врага за него, за весь Советский Союз».

Павел Иванович, как бы проверяя себя в знании людей, спросил у командира роты:

— А общественную работу он ведет?

— Как же! Требовательный и заботливый младший командир, хороший агитатор. Своих товарищей обучает русскому языку. Недавно письмо получил. Отец пишет, что весь колхоз шлет ему привет и помнит его как одного из лучших комбайнеров.

Соловьев улыбнулся. На душе стало тепло и радостно.

А ведь совсем недавно этот же командир вряд ли мог рассказать такие подробности о человеке.

— Я так думаю, — сказал майор, — что неплохо было бы написать в его родной колхоз о том, как он воюет, рассказать, за что награжден орденом.

— Я уже это сделал, — ответил ротный. — Вот оно, письмо.

Соловьев прочитал.

— Хорошее письмо. Зачитайте всему личному составу и отправляйте.

Вот она, граница

Нет героев от рожденья —

Они рождаются в боях.

А. Твардовский

С каждым днем становилось все жарче. Отцветала черешня. Белые лепестки, кружась в безветрии, медленно оседали на буйную траву. На берегу ручья, змейкой бежавшего вдоль хутора, важно расхаживали лоснящиеся от солнца грачи. Стремительные ласточки кружились над лугом. Бархатистые пчелы, перелетая с цветка на цветок, наполняли воздух мерным жужжанием и ароматом благоухающего цветения.

В один из таких ясных солнечных дней, когда хотелось снять сапоги и пройтись налегке по мягкой мураве, полежать в тени, помечтать, а то и просто забыться, отдохнуть, поступил приказ: занять передний край обороны. Небольшой переход, и вот батальоны уже сменяют подразделения стрелкового полка, который оборонял этот участок. Мы снова лицом к лицу с врагом. Отсюда отчетливо видны брустверы вражеских траншей.

Первая ночь прошла на передовой спокойно, но с восходом солнца противник предпринял вылазку. Если для старослужащих этот бой не представлял ничего особенного, то для молодых воинов, недавно влившихся в полк, он был серьезным экзаменом. И к чести их надо сказать, что большинство новичков держалось в бою хорошо.

Мне довелось видеть в этом бою Адама Городецкого, Михаила Валуевича и некоторых других молодых бойцов. Действовали они смело и сноровисто.

По приказу командира взвода Городецкий наблюдал за передовыми позициями противника. Не обращая внимания на свист осколков и пуль, он зорко всматривался и первым заметил, как гитлеровцы стали выползать из своих траншей.

— Товарищ командир, у ориентира номер два сосредоточивается противник.

— По фашистам — огонь! — последовала команда.

Заработали пулеметы, защелкали винтовочные выстрелы, дробью застучали автоматные очереди. Пробежав несколько метров от своих траншей, гитлеровцы залегли. Валуевич действовал не хуже видавших виды бойцов. Когда фашисты начали атаку, он стрелял хладнокровно, расчетливо. Потом заметил фашистского офицера, который размахивал пистолетом, пытаясь поднять своих солдат в атаку. Наконец офицеру это удалось. Пригибаясь к земле, фашисты опять побежали к нашим траншеям. Валуевич тщательно прицелился, нажал на спусковой крючок винтовки. Раздался выстрел. Офицер, выронив пистолет, ничком упал на землю.

Фашисты не выдержали меткого огня воинов полка и откатились в свои траншеи, оставив на нейтральной полосе десятки трупов. Попытка гитлеровцев вклиниться в нашу оборону провалилась.

В бою многие молодые бойцы открыли свой боевой счет. Кто-то назвал этот бой генеральной репетицией к предстоящим событиям. И это было так.

* * *

Наступательные бои начались 18 июля. Об этих боях военные историки потом напишут: «47-я, 8-я гвардейская и 69-я армии при поддержке 6-й воздушной армии в течение двух дней прорвали вражескую оборону западнее Ковеля, форсировали Западный Буг и вступили в пределы Польши…» Но тогда, в разгар лета 1944 года, я толком и не знал, какие армии и дивизии взламывали вражескую оборону. Войск было много — это все мы хорошо понимали, и уже одно это окрыляло бойцов и командиров.

Наш полк находился на левом фланге мощной группировки войск, он должен был на своем участке прорвать сильную, глубоко эшелонированную оборону противника. По данным разведки, она состояла из пяти линий траншей полного профиля, развитой системы инженерно-противотанковых и противопехотных препятствий. Передний край врага был усилен проволочным забором — спиралью Бруно в два кола, минами.

Наступление осложнялось и сильно заболоченной поймой реки Турья. Полку предстоял поединок с 1-й лыжно-егерскои бригадой в составе двух полков.

Командиры и политработники разъясняли личному составу конкретные задачи в наступлении, при этом не скрывали трудностей, знакомили бойцов и сержантов с характером оборонительных сооружений. Проводились доклады и беседы, направленные к тому, чтобы еще сильнее разжечь у людей священное чувство ненависти к врагу, оскверняющему советскую землю. Большое значение придавалось романтике подвига, личной примерности коммунистов и комсомольцев в выполнении боевых заданий.

Во всех подразделениях были проведены беседы о верности воинов Коммунистической партии, Советскому правительству, боевому Знамени, нерасторжимой воинской дружбе и товариществу. Проводили эти беседы, как правило, ветераны полка.

Анатолий Горецкий внес предложение о том, чтобы в ходе наступления водружать на отбитых у противника высотах небольшие красные флаги. По его мнению, это будет развивать дух соревнования между подразделениями, стремление воинов первыми захватить наиболее важные участки в системе обороны противника.

Члены бюро единодушно одобрили предложение Горецкого. Ему было поручено разыскать красный материал, но в тыловом хозяйстве полка материала не оказалось. Выручили комсомолки санроты, покрасившие белую ткань в растворе красного стрептоцида.

Когда майор Соловьев доложил о красных флажках командиру полка, Петр Викторович вызвал меня и Горецкого на КП.

— Это же прекрасная идея, — сказал полковник. — При вручении бойцам флажков надо обязательно подчеркивать, что под Красным знаменем рабочий класс страны сражался на баррикадах в тысяча девятьсот пятом и тысяча девятьсот семнадцатом годах, шел в бой за власть Советов. И еще вот что. Советую вам сделать так, чтобы водружение флагов на отбитой у врага советской земле комсомольцы считали самым важным поручением не только комсомольской организации, но и поручением нашей партии, Советской Родины.

* * *

Мы не испытывали недостатка в вооружении, но оно продолжало поступать. В частности, было доставлено несколько новых пушек, одну из которых командир вручил комсомольскому расчету Ивана Фролова.

Надо было поговорить с комсомольцами, чтобы они не подкачали в бою, и накануне наступления я отправился в «хозяйство Ерохина», как называли у нас батарею 76-миллиметровых пушек. «Хозяин» — командир подразделения — старший лейтенант Владимир Ерохин был назначен на эту должность недавно. До этого он командовал батареей 45-миллиметровых орудий. Ерохин не только воевал, но и учился. Мечтая поступить после войны в артиллерийскую академию, он не расставался с учебниками по алгебре, геометрии и физике.

Когда я пришел на батарею, Ерохин, Фролов, Гречишников и несколько молодых бойцов готовили орудие к бою, осматривали его механизмы.

— Пушечка что надо, — сказал Фролов. — Но и со старым орудием расставаться жаль: немало фашистов полегло от его огня.

— Ничего, Фролов, — успокаивал его командир батареи, — в ваших руках и это орудие будет иметь боевую славу.

Между прочим, эти слова Владимира Ерохина оказались пророческими. В апреле 1945 года орудие Фролова вместе с описанием подвигов расчета было отправлено в Ленинград в артиллерийский музей.

Любопытна такая деталь: при подготовке орудия к первому бою комсорг батареи Василий Гречишников предложил завести лицевой счет. Фролов на обложке ученической тетради сделал надпись: «Боевые дела расчета 76-мм орудия № 105» — и почти до конца войны заносил в нее количество уничтоженных гитлеровцев, вражеских дзотов, танков и огневых точек.

…Ночью, в канун прорыва обороны противника, на западный берег Турьи были переправлены две роты, усиленные минометами и орудиями. Переправа происходила под сильным артиллерийским огнем противника, предпринимавшего отчаянные усилия сорвать форсирование. Начались яростные контратаки гитлеровцев. Здесь-то и показал себя расчет Фролова. Ведя огонь прямой наводкой, артиллеристы разгромили несколько пулеметных гнезд, мешавших продвижению пехоты, уничтожили до сотни солдат и офицеров.

— Давай, давай, «бог войны»! — одобрительно кричали пехотинцы.

— За нами дело не станет! — отвечал им Фролов.

В самый разгар боя на плацдарм прибыли комбат Кряжев, офицеры штаба полка и комсорг Ющенко. Увидев комсорга, заместитель командира батальона старший лейтенант Иван Дмитриевич Кирдан, высадившийся еще ночью, спросил:

— Флаги принес?

— Четыре, — доложил Ющенко и достал из полевой сумки аккуратно сложенные полотнища.

…Бойцы поднялись в атаку. Следуя неотступно за огневым валом, шли пинчане Высоцкий, Валуевич, Городецкий. Противник беспорядочно бросал тяжелые мины, бил по площадям снарядами. Осколком ранило Валуевича. Превозмогая боль, воин продолжал разить гитлеровцев из автомата. Он хорошо помнил слова бывалых воинов: исход боя зависит от смелости, решительности каждого бойца.

…Враг яростно цеплялся за высоту. На левом фланге полка наша первая атака не увенчалась успехом. Бойцы залегли. И когда над высоткой бреющим полетом прошли краснозвездные «илы», пехотинцы вновь устремились вперед.

В руках у Адама Городецкого — красный флажок. Ему первому выпала честь водрузить его на высоте. И чем ближе он подбирался к гребню, тем неистовее был пулеметный огонь. Вдруг Городецкий пошатнулся.

— Что с тобой? — крикнул Высоцкий и поспешил к товарищу.

— Я жив…

Городецкий, крепко обхватив древко рукой, высоко поднял над головой флажок. Чуть выше ремня рыжим пятном крови окрасилась гимнастерка. Флажок в нескольких местах был пробит пулями.

Городецкий бежал, но силы оставляли его. Падая, он успел крикнуть: «Возьмите!» И не дав флажку коснуться земли, Высоцкий подхватил его из рук раненого товарища. За ним с криком «ура» неотступно бежали пехотинцы. Цель близка. Вот он, гребень. Не выдержав натиска, враг повернул вспять, а Высоцкий воткнул древко флага в землю.

В ходе боя за Станиславув Кряжев доложил Додогорскому, что противник прорвался в расположение НП батальона и что все, кто находится с ним, ведут бой.

— Связь временно прекращаю, — сообщил в полк телефонист Бершадский. — Вступаю в бой.

На выручку прибыло орудие Фролова, подошли автоматчики полка. Гитлеровцы, не выдержав натиска и понеся большие потери, отошли.

Раненный в руку, Бершадский, разрывая зубами бинт, снял трубку телефона:

— Контратака отбита. Я на месте, — сообщил он связистам полка.

Утром следующего дня, раздавая бойцам завтрак, повар Софроныч заметил, что из первого взвода третьей роты никто не пришел за пищей. Выяснилось, что бойцы этого взвода закрепились на отвоеванной высоте. Пробраться туда можно было только ночью. Но до ночи ждать долго, а бойцы голодны.

Поручив своему помощнику готовить обед, Софроныч взвалил на спину вещмешок с сухим пайком и пополз. Долго полз, скрываясь за каждым выступом земли. По нему стреляли из пулеметов, били из минометов, но ничто не остановило отважного патриота. С волнением следили за ним бойцы. Еще одно усилие — и он у цели. Раздавая продукты, Софроныч слышал от обычно сдержанных на похвалу бойцов:

— Вот это да! А мы-то думали, что ты только суп варить мастер…

Шаг за шагом продвигались мы на запад, к государственной границе с Польшей. В упорных боях части нашей дивизии освободили населенные пункты Руда, Лиски, Мунтуска, Чеславув, Ясенувка. По совету командира полка комсомольский актив каждый день сообщал воинам количество километров, отделявших нас от Западного Буга. Изгнание врага из пределов нашей Родины было заветной мечтой каждого советского человека, и поэтому теперь, когда до границы оставались считанные километры, люди воевали с особым вдохновением.

* * *

Между тем сопротивление фашистских войск возрастало с каждым днем. Полк встретился со свежими резервами противника, срочно переброшенными сюда с другого участка фронта. Вслед за сильным артиллерийским налетом гитлеровцы перешли в контратаку. Жаркий, кровопролитный бой длился весь день. А когда стемнело, полковник Додогорский приказал автоматчикам решительным натиском выйти в ближайший тыл врага и уничтожить его артиллерийские позиции. Задача была не из легких. Но рывок автоматчиков был настолько стремительным и неожиданным для гитлеровцев, что в течение какого-то получаса, миновав две линии траншей, наши бойцы заняли один из населенных пунктов. Используя наметившийся успех, командир полка ввел в прорыв и другие подразделения.

* * *

Противник открыл фланговый огонь по батальону капитана Кряжева, который тем временем продвигался вперед походной колонной, втягиваясь в лесное дефиле у деревни Градо-Масурска. Роты, не медля ни минуты, перестроились в боевой порядок. До 400 солдат и офицеров противника яростно атаковали наших бойцов, но все атаки разбивались о мужество и стойкость кряжевцев. Наши ребята неоднократно переходили в рукопашную. Командир полка выслал на помощь батальону группу автоматчиков. Гитлеровцы вынуждены были отойти, понеся при этом значительные потери. Но они укрылись в траншеях. Выбить их оттуда было нелегко. Комбат Кряжев решил сосредоточить удары на флангах. Левофланговый взвод возглавил младший лейтенант Степан Рудь (к тому времени знатный снайпер окончил офицерские курсы). Его бойцы вплотную подползли к вражеским траншеям.

— Гранаты к бою! — скомандовал комвзвода.

Не успела осесть пелена разрывов, а Степан уже поднял бойцов в атаку. Правее, метрах в ста, в атаку на врага поднялись бойцы, возглавляемые заместителем командира батальона по политической части капитаном Кирданом.

В этом бою геройски погиб Степан Рудь. Он не дошел всего лишь восемь километров до Западного Буга. А как он мечтал увидеть пограничную реку, ощутить радость освобождения Родины! Теперь он лежал на траве, а в его руке торчал с корнем вырванный куст ромашки.

…В 4.30 утра 20 июля подразделения полка, подавив очаги сопротивления противника, вышли в район местечка Кладнев на восточный берег Западного Буга. Наше наступление было настолько стремительным, что противник не успел взорвать красавец мост. Тут немалую роль сыграли наши автоматчики, которых возглавил начальник штаба Комиссаров. Они вовремя подоспели к переправо. Теперь самая пора углубиться на территорию народной Польши. Но как скоро подтянутся другие наши части? Андрей Федорович уже заготовил донесение, намереваясь послать гонца к командиру полка. Но донесение так и осталось в его руках: на восточный берег Буга прибыл полковник Додогорский. Он был в курсе обстановки, сообщил, что полки дивизии вот-вот подойдут. По взводам, ротам и батареям разнеслась команда:

— За границу, вперед!

Первыми форсировали Западный Буг бойцы роты старшего лейтенанта Георгия Садырина. В роте — воины тринадцати национальностей: русские, украинцы, белоруссы, узбеки, башкиры, калмыки, таджики, киргизы, туркмены, армяне, азербайджанцы, грузины, якуты. Все они испытывали теперь особую радость: изгнав врага с советской территории, войска приступили к освобождению братской Польши.

Вскоре в бой вступили еще две роты под командованием старших лейтенантов Зубаира Аминова и Степана Крупы. К 10 часам были захвачены три вражеские траншеи северо-западнее Скригичин. Плацдарм увеличился до 3 километров по фронту и 2,5 километра в глубину.

Противник отчаянно сопротивлялся, бросая пехоту, поддержанную авиацией и танками, в контратаки. Но наши бойцы и командиры не отступили ни на шаг.

Особенно запомнился мне и всем однополчанам подвиг начальника штаба второго батальона лейтенанта Василия Павловича Суворова. Он находился на правом фланге, управляя подразделениями. Пользуясь темнотой, гитлеровцы начали очередную контратаку. Пытаясь сбить нас с толку, они горланили русское «ура». На какое-то мгновение бойцы приняли их за наших соседей и ослабили огонь. Противник не замедлил воспользоваться этим. Острие их атаки оказалось там, где был с группой бойцов лейтенант Суворов. От губительного автоматного огня многие бойцы и сержанты выбыли из строя, замолчал станковый пулемет. Тогда Суворов сам лег к пулемету и стал почти в упор расстреливать наседавших врагов. Ствол «максима» настолько накалился, что вода в кожухе закипела и паром выбило пробку. Гитлеровцы окружили отважного офицера-коммуниста. «Рус, сдавайся!» — кричали они. «Русские не сдаются!» — ответил им Суворов и, подпустив фашистов вплотную, бросил под себя гранату.

Спустя почти тридцать лет мне довелось встретить в городе Владимир-Волынском сестру Суворова — Александру Павловну. Она приехала сюда, чтобы разыскать могилу своего брата. Я рассказал ей все, что знал о подвиге Василия. Александра Павловна тепло говорила о брате, который ушел из жизни, когда ему было всего лишь двадцать три года. До войны он окончил Уфимский железнодорожный техникум, работал в Омске. В июне 1943 года Василий закончил годичный курс Асинского военного училища и был послан на фронт. Участвовал в боях на Смоленщине, в Белоруссии.

Александра Павловна развернула сверток с письмами Василия. Сколько в них душевного тепла, оптимизма! «Я очень рад, — писал он своей матери Матрене Даниловне и сестре, — что мне довелось грудью встать на защиту нашей великой Родины… Я был бы крайне не доволен собой, если бы не был на фронте…»

«Хочется быстрее добить гитлеровцев, приехать к вам… Я помню всегда, что за моей спиной Родина и вы».

«Мы часто поем русские и украинские песни. Бас сержанта, что живет со мной в блиндаже, мой тенор, да хлопцы зайдут, поддержат — получается толково».

Да, таким общительным, жизнерадостным мы и знали Василия, члена полкового партийного бюро.

* * *

Снова отличился расчет Ивана Фролова. Переправившись через Западный Буг южнее Казимежа, артиллеристы в течение двух дней отбили шесть контратак, уничтожили до роты гитлеровцев и тем самым способствовали общему успеху наступательных действий наших войск. За героизм, мужество и отвагу комсорг батареи сержант Гречишников награжден орденом Славы III степени, а замковый младший сержант Медведев и заряжающий рядовой Урицкий — медалью «За отвагу».

Бойцы крепко вцепились в освобожденную землю и удерживали рубежи до подхода других полков дивизии.

В первый почетный караул у границы с развевающимся на ветру Знаменем полка встал старшина Иван Иванович Купташкин. Пришли пограничники. Передавая пост, он сказал:

— Крепко держите на замке этот рубеж, чтобы никогда больше враг не смог перейти его.

…На нашем берегу, неподалеку от моста через Западный Буг, на холме, с которого далеко-далеко просматривалась синева родных полей, похоронили мы погибших однополчан. Здесь в братской могиле остался лежать и Степан Рудь. Прогремел троекратный салют в честь героев, отдавших свои жизни в боях за освобождение Родины. Вместе с тем салют звал живых в дальнюю, тревожную дорогу.

Вскоре советскими войсками был освобожден первый польский город Холм (Хелм). В ознаменование одержанной победы многие соединения и части 61-го стрелкового корпуса были награждены орденами. В числе награжденных был и наш полк. Через несколько дней нам вручили орден Красного Знамени. Этой высокой награды полк был удостоен за образцовое выполнение задания командования в боях против гитлеровских захватчиков, за участие в прорыве вражеской обороны южнее Ковеля, в освобождении города Холм, за проявленные при этом героизм и мужество воинов.

* * *

В торжественном безмолвии замер строй. Додогорский поцеловал край Знамени, передал его Купташкину и подал команду:

— Под Знамя, смирно!

Развеваясь на ветру, шелестело алое полотнище с боевым орденом.

«Перешагнем и Вислу!»

Наше мужество и труд

Люди добрым словом помянут.

А. Фатьянов

Теперь, когда позади нас сотни отвоеванных километров, никому не сосчитать бомб, снарядов и мин, которые обрушил враг на полк. А разве сосчитать, сколько ночей не спали бойцы, сколько дождей поливало их, сколько ветров — холодных и горячих — било им в лицо? Не сосчитать и высот, болот, лесов, полей, через которые прошел полк. Но у бойцов было одно мерило пройденного пути — реки: Волга, Днепр, Вопь, Лучесса, Турья, Западный Буг. Это были важные рубежи сопротивления врага, рубежи нашего наступления. И вот впереди — широкая Висла.

Три недели назад пленные гитлеровцы заявляли: «До Буга вам не дойти». Затем: «За Буг вам не перебраться». И уже совсем невероятным казалось им, что советские воины смогут не только дойти до Вислы, но и преодолеют ее.

Противник имел все основания так думать. Его оборона была прочной. Но части и соединения 1-го Белорусского фронта сокрушали оборонительные сооружения одно за другим. От Западного Буга до Вислы наш полк с боями прошел 260 километров, во взаимодействии с другими частями, при поддержке танков, артиллерии и авиации провел 18 ожесточенных боев, освободил 79 населенных пунктов, захватил большие трофеи — оружие, технику, боеприпасы.

Взламывание рубежей, за которые цеплялся враг, чередовалось со стремительным преследованием фашистских частей. В таких случаях полк, как и другие части, шел по 20–30 километров в сутки. Ездовые ничего не могли поделать с обессилевшими лошадьми, и повозки, груженные минами и цинковыми ящиками с патронами, одна за другой отставали от батальонов. На складках гимнастерок бойцов белыми пятнами проступала соль.

После трудного марш-броска, подложив под голову вещмешок, я крепко заснул. Не знаю, сколько длился сон — час или несколько минут, но когда пришел ординарец командира полка, он долго не мог меня разбудить.

Петр Викторович встретил меня насмешливым возгласом:

— Виданное ли дело: комсомолия нос повесила? — и серьезно добавил: — Комсомольцы полка с врагом зло бьются — хорошо, доволен, честь им и слава. Но как же так получилось, что сегодня, когда идти было дьявольски трудно, никто не запел?

Потом он сказал, что впереди будет много переходов, которые потребуют максимального напряжения всех физических сил бойцов.

— Так что без песен нам никак нельзя. Мы с замполитом посоветовались и решили: за «песенное довольствие» полка будете отвечать вы и комсорги батальонов. Передайте им: это — боевое задание. Подберите запевал, найдите или вспомните хорошие строевые и революционные песни, — напутствовал меня командир.

…Головным шел батальон Каширина. Комбат хорошо понимал, что бойцам нужен хотя бы часовой отдых, однако необходимо пройти еще около пяти километров. Тогда можно будет сделать привал. Но как длинны эти километры для не спавших много суток, смертельно уставших бойцов! И разве можно винить людей (их, правда, единицы), вышедших из колонны и в изнеможении свалившихся на выжженную солнцем землю? Но вот раздались звуки гармошки, а звонкий голос сержанта Башкатова всколыхнул, приподнял настроение воинов, и на их лицах появились улыбки. Несколько голосов подхватили величественный припев:

Несокрушимая и легендарная,

В боях познавшая радость побед,

Тебе, любимая, родная армия,

Шлет наша Родина песню-привет…

Волной перекатилась песня от головы колонны до санитарных повозок. Тверже стал шаг бойцов, выше держат они голову, забыв об усталости. За первой песней последовала вторая, напомнившая о том, как «по долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…».

Задача марша выполнена, бойцы получили заслуженный отдых. В этом немалая заслуга запевал.

* * *

Мы шли по дорогам Польши, неся освобождение братскому народу, испытавшему на себе многолетнюю оккупацию. Уже первые встречи с населением, рассказы поляков о пережитом давали представление о тех злодеяниях, которые совершали здесь гитлеровцы.

В деревне Гробелки на одном из домов висело объявление с фашистской свастикой, подписанное комендантом района. На польском языке сообщалось:

«31 марта 1944 года между железнодорожными станциями Тупаки и Рутковицы — повята[9] Хрубешувского произведена железнодорожная катастрофа. Этот акт, совершенный несмотря на публичное предупреждение и угрозы, а также на мое объявление от 6 января 1944 года, лишил 20 заложников права на помилование… 6 апреля 1944 года все они расстреляны за причиненный ущерб немецкому командованию».

В объявлении были перечислены населенные пункты, из которых расстреляны заложники, в том числе: Седлище, Дубенка, Костановка, Станиславув, Галендер.

Капитан Згоржельский зачитал бойцам этот зловещий документ. Подошли местные жители. Поляки делились своим горем, рассказывали о погибших близких, о страшных днях, проведенных в фашистской оккупации.

Освободительный поход, в котором мы теперь участвовали, повседневные встречи с поляками, укрепление дружбы и сотрудничества с ними — все это внесло много нового в содержание партийно-политической работы. Еще 21 июля, перед нашим наступлением с плацдарма на Западном Буге, комсомольское бюро полка обсудило задачи комсомольцев в связи с переходом советско-польской государственной границы. Надо было помочь командованию и партийной организации разъяснить воинам, что мы вступили на территорию Польши согласно советско-польскому договору, что народная Польша является дружественным государством, нашим союзником в борьбе с общим врагом — гитлеровской Германией. Комсорги и агитаторы подразделений вместе с партийным активом сразу после заседания бюро стали разъяснять воинам историческую миссию Красной Армии в освобождении польского государства от фашизма, призывали к бдительности, давали советы, как надо относиться к местному населению, проявляющему к нам горячие симпатии.

Очередное заседание полкового бюро я собрал по совету майора Соловьева.

— Сегодня в колонне первого батальона, — сказал он, — один пожилой солдат обронил такую фразу: «Перешагнули Буг — перешагнем и Вислу!» Готовый лозунг на ближайшее время. Надо сделать так, чтобы он дошел до сердца каждого воина.

Открывая заседание бюро, я так и объявил:

— На повестке дня один вопрос: «Перешагнули Западный Буг — перешагнем и Вислу!»

Информация об итогах работы за последние дни была короткой. Члены бюро и комсорги сообщили, что комсомольцы, воодушевленные успехами на всех фронтах, сражаются героически. Среди воинов полка, представленных к правительственным наградам за героизм, мужество и отвагу во время боев на Западном Буге, было 72 комсомольца.

Члены бюро и комсорги батальонов отметили, что, несмотря на тяжелые бои и марши, комсомольская работа ведется непрерывно, причем актив проявляет все больше инициативы и активности. Анатолий Горецкий рассказал, в частности, об оригинальном способе сообщения личному составу сводок Совинформбюро. В дни, когда по радио поступало сообщение об освобождении того или иного города, на коробках с патронами, на ящиках с минами и снарядами, направляемых в роты, делались надписи: «Рава-Русская — наша!», «Владимир-Волынский — наш!», «Холм освобожден сегодня» и т. д. Так вместе с боеприпасами доходили до передовых позиций добрые вести об успехах советских войск.

Бои на Западном Буге были настолько тяжелыми, что при форсировании реки и защите плацдарма выбыли из строя многие комсомольцы и комсорги девяти рот. Светлую память погибших боевых товарищей, в том числе сержантов Азаметова, Габелия, Садыкова, мы почтили минутой скорбного молчания.

Разговор о наших задачах на ближайшее время закончился принятием решения провести в ротах комсомольские собрания с повесткой дня: «Перешагнули Западный Буг — перешагнем и Вислу!» Бюро обязало комсоргов батальонов использовать эти собрания для мобилизации воинов на новые ратные подвиги.

…Еще не взошло солнце, как бойцы снова были на ногах. Их внимание привлек лозунг, написанный на фанерных листах, прикрепленных к тополям, на стенах домов: «Перешагнули Буг — перешагнем и Вислу!» Это — дело рук членов бюро и комсоргов батальонов. Расходясь с заседания бюро, они во многих местах написали мелом или углем эту фразу, и она стала крылатой. Проходя мимо группы бойцов, складывающих в вещмешки котелки, я услышал голос агитатора сапера комсомольца Ивлева:

— Перешагнем эту Вислу, обязательно перешагнем. А там и до Одера недалече. Ну а от него до Берлина — рукой подать.

В тот же день в полк прибыл начальник политотдела дивизии подполковник Александр Тимофеевич Петров.

— Кто у вас первым сказал: «Перешагнули Буг — перешагнем и Вислу»? — допытывался он у замполита полка. И похвалив за то, что подхватили столь меткие слова, провели даже заседание комсомольского бюро, начальник политотдела вместе с тем заметил Соловьеву, почему тот не доложил в политотдел дивизии.

— Это же готовый лозунг действия. И он нужен не только для полка, но и для дивизии в целом.

Начальник политотдела поручил Соловьеву и Николайчуку подготовить листовку. За какие-то полчаса она уже была написана. Ее отпечатали в типографии и распространили в подразделениях.

* * *

Западный берег Вислы таил немало опасностей и неожиданностей. Какие «сюрпризы» приготовил нам противник, какова численность его войск, как построена система обороны? Все это предстояло уточнить разведчикам.

Лодка с разведчиками отчалила от берега. Командир разведгруппы сержант Николай Меньшиков занял место впередсмотрящего. За рулем был сержант Николай Новиков, тоже бывалый воин: за годы войны он обезвредил тысячи вражеских мин, проделал сотни проходов в минных полях и проволочных заграждениях. Рядовые Соловьев и Селиверстов сели за весла. В корме лодки, держа наготове автоматы, устроились рядовые Шепилов и Астапенко.

Разведчики благополучно добрались до западного берега и, спрыгнув на мокрый песок, укрылись под обрывом. Сержант Новиков тщательно проверил дно у берега. Мин не оказалось. Зато на берегу их было полным-полно. Обезвреживая одну за другой, Новиков проделал коридор, по которому разведчики продвинулись на несколько десятков метров. Минные поля тянулись не только вдоль берега, но и далеко вглубь от него — к дамбам.

Меньшиков послал на наш берег рядового Селиверстова, перворазрядника по плаванию. Тот удачно преодолел реку и доложил командиру полка о добытых разведчиками сведениях.

Группа Меньшикова осталась на западном берегу, готовая в любой момент вступить в бой. Она продолжала вести разведку.

Начальник штаба полка предложил разведать еще один участок: он находился в километре от основного, уже разведанного группой Меньшикова, и мог стать резервным при форсировании реки. Командир полка согласился, и разведчики под командованием Александра Чугунова вышли на задание.

Чугунову удалрсь встретить местных жителей. Через них он узнал, где и как переправлялись на западный берег арьергардные части противника. Нашелся человек — его звали Зигмундом, — который по приказу гитлеровцев в принудительном порядке участвовал в строительстве оборонительных сооружений на западном берегу реки, но сумел сбежать оттуда. К сожалению, по его рассказу нельзя было составить полного представления о системе обороны, и Чугунов решил перебраться на утлой рыбацкой лодчонке.

Когда разведчики были уже на середине реки, вода вспенилась десятками гейзеров от снарядов и мин. Один из осколков угодил в борт лодки, она стала быстро наполняться водой, затем накренилась и перевернулась. Чугунов едва успел крикнуть подчиненным, чтобы они плыли к нашему берегу, и скрылся под водой.

Миша Чубенко чувствовал, что намокшее обмундирование тянет вниз; мешал плыть и автомат. Неподалеку в воде барахтался, захлебываясь, ефрейтор Муманалиев. Михаил, напрягая последние силы, поспешил к нему и крепко схватил друга за гимнастерку.

— Где командир? — окликнул он Аниканова, державшегося за борт опрокинутой лодки…

— Не вижу, — ответил Федор.

Поддерживая Муманалиева, они поплыли по течению в надежде найти лейтенанта Чугунова.

Тем временем с восточного берега отвалили две лодки. Люди, сидевшие в них, усиленно работали веслами. Одна из лодок повернула к разведчикам, находившимся на плаву, а другая спускалась по течению.

— Прошу, пане! — донесся до разведчиков голос одного из гребцов.

— Поляки! — радостно воскликнул Аниканов. — Крепись, Миша!

Лодка с подобранными разведчиками пристала к берегу. Аниканов горячо пожал поляку руку. Тот заморгал глазами и, вытирая лицо рукавом пиджака, сказал:

— Брат брату должен помогать.

Немного поодаль пристала к берегу и вторая лодка. Аниканов и Чубенко подбежали к ней. На ее дне лежал Чугунов. Он тяжело дышал. Сквозь гимнастерку сочилась кровь. Поляк, спасший Чугунова, попытался ступить на прибрежный песок, но неуклюже пошатнулся и упал навзничь. Он тут же скончался.

— Кто он? — спросил Аниканов. — Коммунист?

— Нет, поляк… Хороший поляк.

— Спасибо, товарищ…

К полудню 28 июля к Висле подошел батальон майора Ефима Каширина, расположившийся в районе Мохув, Чупель, Майданы. К тому времени батальон Кряжева сосредоточился в фольварке Бзовой… Неподалеку, в районе Кемпа — Хотецка, закрепился второй батальон 965-го стрелкового полка, возглавляемый майором Михаилом Беловым. Нас огорчала неудачная попытка группы Чугунова переправиться на тот берег реки. Офицеры штаба продолжали собирать дополнительные сведения об укреплениях противника, а полковник Додогорский уже распоряжался работами по подготовке к форсированию реки. Жители соседних деревень помогали сгонять лодки, подвозить лес, тес.

На восточном берегу устанавливались станковые пулеметы и орудия, которые должны были прикрыть своим огнем переправу. Противник молчал, и это настораживало.

Замполит полка поставил перед комсоргами батальонов боевую задачу: помочь командирам отобрать в первый десант самых храбрых комсомольцев, способных хорошо плавать. Признаться, мы, комсомольские работники, да и командиры подразделений, до этого как-то не задумывались над тем, чтобы обучать молодых парней плаванию. Когда же спросили бойцов, то оказалось, что далеко не все могут держаться на воде. Результаты опроса были доложены командиру полка, и он принял решение: для первого броска отобрать спортсменов, а также тех бойцов, которые выросли на берегах рек, озер, морей. Этим людям, рассуждал командир, неведом страх перед водой. Ну, а если лодка разобьется, то оставшиеся в живых сумеют вплавь достигнуть вражеского берега, вцепиться в него и вместе с группой сержанта Меньшикова продержаться до подхода товарищей.

Вечером у командира дивизии собрались командиры полков, начальники штабов, а также некоторые командиры батальонов, чтобы получить последние указания перед решающим боем. Совещание проходило в деревне Майданы, в саду добротного дома, который чудом уцелел и выглядел красавцем на фоне других домов с зияющими проломами стен и исковерканными крышами.

Я пришел в Майданы вместе с командиром полка, надеясь встретиться и переговорить с Петром Николайчуком, помощником начальника политотдела. Но тот находился в одном из полков. Я уже собирался в полк, но командир дивизии разрешил остаться на совещании.

Я огляделся. Среди офицеров был подполковник Котлярский, командир 814-го артиллерийского полка. На гимнастерке Бориса Моисеевича блестели ордена Красного Знамени и Богдана Хмельницкого. Доклад подполковника звучал громко и, я бы сказал, солидно: «Дивизионы готовы…», «Огонь спланирован». Рядом с ним стоял высокого роста капитан. Это — Николай Архипович Киреев, командир истребительной противотанковой батареи. С ним мы взаимодействовали в боях еще на смоленской земле.

Узнал я и майора Петрова. Михаил Тимофеевич, как это было ясно по его докладу, временно заменял командира 965-го стрелкового полка подполковника Романа Иосифовича Бортника, раненного при форсировании Западного Буга и находящегося на лечении.

В. П. Шульга внимательно слушал доклады и, отдав приказ на форсирование Вислы, сказал:

— Сегодня мы должны перейти на тот берег. И не только перейти, закрепиться, но и пойти дальше. Очень важно, чтобы каждая рота, каждый взвод, отделение, каждый боец стремился первым достичь противоположного берега. Нелегок будет бой, но мы с вами коммунисты!

* * *

Перед боем начальник политотдела дивизии подполковник А. Т. Петров вручал партбилеты принятым в партию.

— Младший сержант Дученко!

— Здесь!

Начальник политотдела крепко пожал руку молодому коммунисту, поздравил его с большим событием в жизни.

— Доверие оправдаю, — ответил Дученко. — Перейдем Вислу и, пока я жив и живы товарищи по отделению, будем держаться за тот берег. А на этом берегу нам теперь делать нечего.

К столу подошел рядовой Аниканов. Получая кандидатскую карточку, он поблагодарил партийную организацию за оказанное доверие. И, как клятва, прозвучали его слова:

— С того берега не сойду…

Один за другим к столу подходили коммунисты сорок четвертого…

Церемония вручения партбилетов перед форсированием Вислы ярко запечатлелась в памяти. Вспоминаются и стихи, которые звучат как эпиграф к тому времени:

Пусть самой смертью подожжен пожар…

Но посреди обугленной планеты

Вручает смертным людям комиссар,

Как право на бессмертье, партбилеты.

В ночь на 29 июля 1944 года бойцы батальонов Каширина и Белова на ветхих баркасах и нескольких плотах, борясь с течением, направились к противоположному берегу. Лица бойцов и командиров сосредоточенны, оружие — наготове.

Гитлеровцы, очевидно, не ожидали такой дерзкой вылазки, и баркасы благополучно переправились через реку. Бойцы, спрыгнув в воду, устремились на песчаный берег. А плоты с орудиями и пулеметами находились еще на полпути к цели. Вдруг тишину ночи, словно молния, прорезала длинная пулеметная очередь. Тут и там послышались глухие разрывы мин, а вскоре противник начал артиллерийский обстрел реки.

Первый бросок удался: наши бойцы закрепились на берегу. Комбат Каширин, уточнив положение своих подразделений, доложил по радио командиру полка об обстановке. Напрашивался вывод: противник был в растерянности. Этим надо было незамедлительно воспользоваться. Полковник Додогорский приказал: «Не дожидаясь прибытия других подразделений, немедленно атаковать гитлеровцев в направлении деревни Гурна». Это решение обосновывалось тем, что с захватом Гурны вбивался глубокий клин в оборонительный рубеж противника, лишавший его важного узла грунтовых дорог.

Батальон Каширина, имея в своем составе 80 бойцов, шесть ручных, два станковых пулемета, два 82-миллиметровых миномета, поддержанный подразделениями Белова, начал атаку. Узость участка, вытянувшаяся подковой дамба крайне усложняли действия бойцов. Вскоре дамба была взята. Однако противник, перегруппировав силы, бросил в контратаку до двух батальонов пехоты, поддержанных шестью самоходными установками. Он стремился приковать наше внимание к самоходным установкам, а тем временем пехотой взять в клещи наши подразделения.

Додогорский принял решение немедленно переправить на западный берег Вислы батальон Кряжева.

Погрузив на плот орудие, начал переправу и расчет сержанта Ивана Акимовича Фролова. Его подчиненные, кто лопатами, кто фуражками, а кто и просто руками, отталкиваясь от воды, ускоряя движение плота. Вблизи разорвался вражеский снаряд. Плот накренился. Орудие скатилось и плотно село в речной ил. Заряжающий Ашербеков и наводчик Гречишников бросились в воду. Подплыв к плоту, они старались выровнять его. К счастью, глубина не превышала метра, да и никто из расчета не был ранен.

Но тут случилась еще одна беда: Гречишников, в руках которого находился прицел-панорама, оступился, изрядно глотнул висленской воды и… прицел выпал. А без него орудие — что снайпер без оптики. Пришлось нырять и отыскивать потерю на дне. Наконец и прицел был найден, и орудие вытащено из воды.

Едва бойцы установили на берегу орудие, как показались гитлеровцы. Они что-то кричали, вели на ходу огонь из автоматов. Недалеко от орудия разорвался снаряд. Замковый рядовой Панченко вскрикнул и упал на землю. Разъяренные фашисты, подгоняемые окриками офицеров, приближались. Напряжение боя нарастало. Ашербеков привычными движениями подавал снаряды. Их становилось все меньше и меньше. Вдруг Ашербеков покачнулся… Ранило и Гречишникова. У орудия остался один Фролов. Теперь он сам наводил, заряжал и стрелял.

В этом бою расчет орудия уничтожил около двухсот немецких солдат и офицеров, два пулемета и противотанковое орудие. Когда Фролов израсходовал последний снаряд, то крикнул раненым друзьям:

— Кто может — расходуй гранаты! Теперь — или никогда!

И в гитлеровцев полетели гранаты. Когда и их не осталось, Фролов поднялся во весь рост и закричал:

— За мной! Бей фашистов!

Все, кто залег на западном берегу Вислы, бросились вперед. Завязалась жаркая рукопашная схватка.

На рассвете яростные контратаки противника возобновились, но все они были отбиты. Мы укрепились восточнее дамбы. На ее противоположной стороне, в каких-то пятнадцати метрах, находился враг. От берега Вислы нас отделяло не более ста метров.

Положение сложилось критическое. Чтобы уточнить силы противника, полковник Додогорский организовал дерзкую вылазку. По его приказанию из роты автоматчиков выделили двенадцать бойцов, которые были расставлены вдоль дамбы неподалеку друг от друга. По сигналу красной ракеты эти люди должны были одновременно выскочить на гребень дамбы, открыть огонь из автоматов, осмотреться и возвратиться на исходные позиции. Однако боевой порыв был так велик, что за автоматчиками последовали все, кто находился на подступах к дамбе. С криком «ура» они устремились вперед.

Тем временем рота Кузнецова, находившаяся на правом фланге полка, вышла ко второй дамбе. Гитлеровцы предприняли попытку сбить смельчаков с выгодных позиций. Завязалась рукопашная схватка. Раненный в обе ноги, прикрываемый автоматчиками, Кузнецов отстреливался из пистолета. Но силы оставляли его. На выручку подошла рота Павлова. Она ворвалась в деревню Дольня и там завязала бой.

Пытаясь восстановить положение, противник без артиллерийской подготовки предпринял контратаку, нанося главный удар в стык батальонов. Но на помощь нашим пехотинцам поспешили артиллеристы и прямой наводкой расстреливали наседавших врагов.

Взятые в бою пленные, в том числе старший ефрейтор Фердинанд Мантлер, самокатчик штабной роты 367-го пехотного полка 214-й пехотной дивизии, показали, что противник стягивает в район плацдарма большие силы. Оказалось, что дивизию недавно перебросили сюда из Норвегии.

* * *

После схватки с гитлеровцами наше положение на плацдарме значительно улучшилось. Вслед за нашим полком сюда прибыли другие подразделения дивизии.

— Что с боя взято, то свято, — с удовлетворением говорили бойцы.

Когда бой кипел километрах в трех-четырех от Вислы, связной из штаба дивизии доставил пакет. В нем находилась проникнутая вниманием и добрыми пожеланиями телеграмма командующего 69-й армией и члена Военного совета. В ней говорилось:

«Поздравляем бойцов, сержантов и офицеров полка и поддерживающих частей с успешным форсированием реки Вислы и ведущих ожесточенные бои по закреплению и расширению плацдарма на западном берегу. За отличные действия всему личному составу объявляем благодарность. Уверены в дальнейших успехах. Всех отличившихся представить к наградам. Настоящую телеграмму довести до бойцов.

Колпакчи. Щелаковский. № 116, 30 июля 1944 года».

Телеграмма Военного совета была тотчас размножена. Политработники полка зачитывали ее во всех подразделениях. Бойцы, слушая теплые слова приветствия, еще больше проникались чувством гордости за свой полк.

Стремление наших бойцов и офицеров прочно закрепиться на плацдарме порождало замечательные образцы боевой отваги и инициативы.

Сержант Нурманов, назначенный командиром расчета минометной роты, предложил «втереть фрицам очки». Смысл его предложения сводился к тому, чтобы в ночное время один из расчетов вел «кочующий образ жизни», а остальные минометчики могли отдыхать. Замысел сержанта был одобрен, и командир роты приказал Нурманову приготовиться к уничтожению огневых точек противника. Минометчики выбрали несколько удобных позиций. Отрыв окопы, приготовили в них по пять — семь мин.

С наступлением темноты расчет Нурманова выдвинулся вперед. Вскоре забарабанил вражеский пулемет. Выпустив три мины, минометный расчет подавил огневую точку противника, а сам переместился на другую позицию. Но гитлеровцы тотчас открыли огонь еще из одного крупнокалиберного пулемета. По полету трассирующих нуль Нурманов определил, что фашисты стреляли по первой позиции, но там наших бойцов уже не было.

Так в течение ночи расчет сержанта Нурманова, перемещаясь из окопа в окоп, подавил огонь трех пулеметов. Вместе с тем были выявлены и другие огневые точки врага. На следующую ночь таким же порядком стали действовать и другие минометные расчеты, а также пулеметчики. Это вводило противника в заблуждение, создавало у него ложное представление о наличии на плацдарме огневых средств.

Отбивая атаки противника, бойцы зарывались в землю: углубляли окопы, отрывали огневые позиции для пулеметов, ячейки для стрелков. Комбат Каширин, проверяя ход инженерных работ, был удовлетворен добротными укрытиями, обшивкой песчаных стен траншей, сделанной из прутьев ивняка. Комсомольские активисты во главе с Горецким позаботились о наглядной агитации. На обшивке траншей висели лозунги, призывающие бдительно нести службу и быть готовым в любой момент к атаке.

Проходя как-то по траншеям, я встретил Анатолия Горецкого, беседующего с воинами.

— Оборона — явление временное, — говорил он. — Все мы хотим быстрее закончить войну, а потому и думать должны, как приблизить этот час.

— Да разве кто против этого? — проговорил один из бойцов.

— А коли так, — продолжал Горецкий, — значит, творчески надо подходить к делу. Вот вы, — обратился он к бойцу в длинной, почти до пят, шинели, — как будете на бруствер вылезать, если последует команда «Вперед»? Из этой траншеи, брат, и хорошему спортсмену не выпрыгнуть.

— Так мы ж перед наступлением лазы сделаем. Но впервой ведь! Каждый раз так делали.

— А что из этого получалось? — горячо говорил Анатолий. — Гусиная цепочка. Передние уже у траншей врага, а задние только вылезают на бруствер. От этого мощь огня теряется, да и гитлеровцам сподручнее выбирать цели. А вот когда выскочат все, как один, да дружно ударят из винтовок и автоматов, тут иное дело. Лазы лазами, но нам надо заблаговременно подумать, как будем выбираться из траншей.

— Что тут придумаешь? — сокрушался пожилой воин. — Кабы каждому лестницу какую сделать, тогда можно было бы выскочить всем враз…

— Постой, постой, — перебил его Горецкий. — Лестницу, говоришь, каждому сделать? Так кто ж нам мешает? Сделаем, а?

— Надо — сделаем, — ответило ему несколько голосов.

Минут через пять мы были уже у комбата Каширина. Анатолий рассказал ему о своем разговоре с бойцами.

— Хорошо, хорошо придумано, — проговорил комбат. — Сейчас же распоряжусь.

Я в свою очередь информировал об этом почине командира полка. И в ту же ночь от каждого взвода были снаряжены бойцы для рубки леса и сооружения лестниц-трапов. Инженер полка вместе с командирами подразделений обходил траншеи, определял места, где целесообразно установить эти трапы.

Дело спорилось, тем более что противник в эту ночь безмолвствовал. Лишь изредка он вел артиллерийский огонь по противоположному берегу…

Так день за днем мы укрепляли плацдарм за Вислой, завоеванный в дерзком и героическом броске.

С автоматом и книгой

Огня горячее и тверже стали

Отважных бойцов сердца.

А. Сурков

Поступил неожиданный для нас приказ: занимаемый участок сдать частям 77-й гвардейской дивизии. Наш полк и дивизия были переведены во второй эшелон. Подразделения полка разместились в трех-четырех километрах от передовой. Это внесло резкие изменения в ритм нашей жизни. Отрывались траншеи, строились блиндажи. Началась напряженная боевая подготовка: бойцы и командиры тренировались в меткой стрельбе из всех видов оружия, учились вести разведку, отрабатывали задачи наступательного боя.

Заметно наращивалась огневая мощь подразделений полка. Бойцы вооружались автоматами ППШ и ППС. Батарея 120-миллиметровых минометов была переведена на механическую тягу.

Очень важно было по-хозяйски ухаживать за оружием, беречь его, научиться искусно владеть им в наступательном бою.

…На полянке разместилась группа бойцов. Еще издали я увидел Алешу Жижина, который, прислонившись спиной к стройной сосне, о чем-то убежденно рассказывал. Рядом с ним находился Василий Ющенко. Он только что укрепил на ветках кустарника карту, другие наглядные пособия и перочинным ножиком очищал от коры лозу, предназначенную для указки.

— Проводим семинар агитаторов о силе советского оружия, — сообщил комсорг.

Рассказ Жижина о винтовке, из которой он уничтожил расчет вражеского пулемета, заинтересовал агитаторов. Один из них взял винтовку, открыл затвор и, прищурив глаз, заглянул в канал ствола.

— Ничего не скажешь, порядочек! — восхищенно сказал он, передавая винтовку соседу.

Когда винтовка возвратилась к ее хозяину, Ющенко предоставил слово взводному агитатору Александру Шибаршину. Тот рассказал об одном, в прошлом отличном, пулеметном расчете, не раз отмеченном командованием. Но слава вскружила голову сержанту и его напарнику. Перед боем бойцы роты тщательно проверили свое оружие. И только Кирилл — так звали сержанта — этим пренебрег. «У меня все в порядке», — заявил он. А в бою, когда противник был уже совсем близко, пулемет отказал. Устранять неисправность было поздно…

— Как видите, расчет подвел целый взвод, — закончил Шибаршин. — И все из-за беспечности, зазнайства.

Поучительным было и выступление комсорга батареи 120-миллиметровых минометов сержанта Василия Обыденнова. В полку его хорошо знали. На боевом счету расчета, которым он командовал, числилось 12 уничтоженных артбатарей противника, 4 дзота, 17 пулеметных гнезд. Комсорг рассказал, в частности, историю с подбитым немецким минометом, лежавшим на нейтральной полосе. Как-то ночью ефрейтор Обухов приволок его в траншею. Миномет удалось отремонтировать. Раздобыли немецкие мины. Опробовали. Впоследствии наши ребята послали из него много «подарков» гитлеровцам.

— Выходит, — заключил Обыденнов, — нам надо знать не только свое оружие, но и оружие противника, с тем чтобы при случае повернуть его против фашистов.

Высказанная на семинаре мысль о необходимости изучения оружия противника, умении использовать его в бою была принята бойцами и командирами полка на вооружение. И это пригодилось нам на завершающем этапе войны, когда противник применил фаустпатроны. Но о борьбе с фаустпатронами я еще расскажу. Теперь же хочется отметить, что Ющенко хорошо подготовил семинар агитаторов. Он пригласил на семинар в качестве докладчиков тех, кто мог с учетом опыта рассказать о самых поучительных случаях из боевой практики. Вместо уже набивших оскомину общих тем «Задачи агитаторов», «Задачи комсоргов» Василий выбрал для семинара близкую всем и, как говорится, попал в самую десятку.

— А не провести ли нам полковое собрание о славе советского оружия? — предложил я.

Члены комсомольского бюро полка, с которыми я поделился своими думами, одобрили это предложение. Но когда речь зашла о путях подготовки собрания, то мнения разошлись. Армаис Каграманов настаивал, чтобы докладчиком был командующий артиллерией армии, а то и фронта. Ющенко пошел еще дальше. Он предложил написать письмо в Центральный музей Красной Армии с просьбой выслать, разумеется с гарантийным сроком возвращения, личное оружие прославленных героев боев за Советскую власть.

Не знаю, какое бы мы приняли решение, если бы не раздался вдруг спокойный голос Петра Кузьмича Згоржельского:

— Иждивенцы вы. Никто вам из музея ничего не пришлет. Да и надобности в этом нет. Наоборот, музей ждет от нас фронтовых реликвий. А разве у нас их мало? Автомат Степана Головко, ПТР Каибова, пушка Фролова, миномет Купташкина… Да разве все перечислишь? Если собрать все это оружие — свой полковой музей можно открыть. Да только пока наше оружие не для музея предназначено, а против врага.

От этих слов понурил голову Армаис, притих Ющенко. Ведь как все правильно сказано парторгом! Витаем где-то в облаках, а своего не видим. А ведь воины нашего полка тоже вершат историю. И оружие, которым мы действовали, которое кажется нам обычным и привычным, достойно того, чтобы им гордиться.

И вот с разрешения командира полка к месту, где должно было состояться комсомольское собрание, вместе с их хозяевами прибыли сорокапятки, «максимы», минометы. На небольших фанерках, прикрепленных шпагатом, — описания заслуг расчетов, фамилии тех, кто владел и владеет оружием, какими правительственными наградами отмечены воины.

Что сказать о самом собрании? Любопытны некоторые строчки, сохранившиеся на порыжевших от времени страницах блокнота. Иван Фролов тогда говорил: «Как за подругой, ухаживал за своей пушкой. Выпущена из нее не одна сотня снарядов. Много осколочных царапин и вмятин на ее щите, но пушка жива и действует отлично. Это потому, что сделана из советского металла, на нашем советском заводе, нашими советскими людьми. Это еще и потому, что весь наш расчет в любых условиях ухаживает за ней, чистит, маслицем «подкармливает» детали, от пыли и глины бережет…»

А вот слова одного из стрелков (к сожалению, по записи трудно установить его фамилию): «Много песен простых и задушевных сложено о русской трехлинейке. Полюбил я ее. Хоть и старушка по сравнению с автоматом, но любую цель поражу. Автоматчик бьет по площади, а я и из винтовки своей — точно в цель. Не подводила еще ни разу. Целую ее».

Выступали автоматчики, пулеметчики, минометчики — и все говорили о преимуществах своего оружия. В бою всякое оружие необходимо, для каждого свое предназначение. «Люби свое оружие, береги его, в совершенстве владей им, ибо его тебе вручила Родина и ты должен с честью и достоинством защищать ее» — таков был смысл выступлений и решения комсомольского собрания.

* * *

В период жарких боев за плацдарм в партию и комсомол было принято много бойцов. Сам факт подачи заявлений о приеме в ряды партии и комсомола красноречиво говорил о желании воинов бить врага по-большевистски, еще теснее сплотиться вокруг партии. Вот что писал в своем заявлении рядовой Сенько:

«Я люблю свое оружие. Когда иду в бой, я думаю о Родине. Я люблю жизнь и поэтому иду в бой. И если в бою погибну, то вечно будет жить мой комсомольский билет. А этот билет — мое сердце».

Прочитав это заявление, помощник начальника политотдела капитан Петр Николайчук, прибывший в полк для вручения комсомольских билетов, заметил:

— Хорошо сказано, с большим чувством!

— Дело не в том, как сказано, — заметил заместитель комбата по политчасти Иван Дмитриевич Кирдан. — Душа у Сенько чистая, вера в нашу победу неугасимая.

Переходя из одной ячейки в другую, капитан Николайчук вручал комсомольские билеты, беседовал с бойцами, рассказывал об отличившихся воинах других частей дивизии.

В полку Николайчук бывал часто и каждый раз делился чем-то новым, поучительным. Вот и сейчас он как бы между прочим сообщил, что в соседнем полку неплохо оборудован блиндаж для отдыха бойцов. Мы с Каграмановым заинтересовались этим, разузнали, что и как сделано. Не прошло и пяти дней, как и в нашем полку было оборудовано помещение для отдыха, которое получило громкое название «фронтовой клуб».

У входа в «клуб» были сделаны вешалки для одежды, пирамиды для оружия. В блиндаже к услугам бойцов — парикмахер. В ожидании своей очереди воины могли прочитать свежие газеты и журналы. Если нужно что-либо заштопать, починить обмундирование, то для этого в хозяйственном ящике имелись иголки, нитки. На стенах блиндажа — плакаты, географическая карта, около которой собирались группы бойцов и горячо обсуждали события на фронтах, за рубежом. Приходили сюда и поиграть в шашки, сделанные комсомольскими активистами, а то и просто посидеть, поговорить, написать домой письмо.

Под вечер с веселым шумом влетал почтальон.

— А ну, налетай, получай! Миша Чубенко, тебе, как всегда, из Москвы. А вот — из Ташкента, Ленинграда…

И словно раздвигались стены блиндажа. В нем становилось еще теплее, уютнее.

Ночью в «клубе» ярко горел фонарь, потрескивали дрова в печурке. Здесь, в кругу друзей, часто читал свои стихи сержант Собачинский. Бойцам нравились его стихи, они навевали воспоминания о недавних боях, о далеких родных местах. Жестикулируя, он читал написанные между боями строки:

Карточки и письма дорогие

Заходили в шуме по рукам…

Милая, далекая Россия,

Ты еще дороже стала нам.

Завтра снова схватки боевые,

Грохот пушек, зарево и дым…

Мы спешим, соскучившись, в Россию,

В отчий дом спешим через Берлин.

Кто-то вполголоса протяжно запел:

— «Темная ночь»…

— Да, далеко мы зашли, — обращаясь ко всем, произнес рядовой Сенько. — И чем дальше идем, тем милее сердцу становится Родина.

— А на Волге, у нас, ребята, э-эх, как хорошо! Выйдешь, бывало, вечером на берег, и далеко-далеко мелькают огоньки пароходов, костры рыбацкие, — задумчиво сказал Ивлев.

Прошло три с лишним года войны. Теперь, когда мы с победными боями шли все дальше и дальше на запад, Родина представала перед нами все более величественной и прекрасной.

Часами рассказывали бойцы друг другу о достопримечательностях своих городов, деревень, до мельчайших подробностей вспоминали каждую улочку, а те, кто оставил подруг, — о том, где впервые встретились, как расстались, что сейчас пишут.

— А я вот не могу похвалиться своим родным городом, — сказал как-то в разговоре рядовой Гусаров. — И название его какое-то невыдающееся: Ржев.

Все, кто были в «клубе», насторожились.

— Не любишь ты его, — заметил Аниканов.

— Почему не люблю? Люблю… Родился там, учился, работал.

— А я так думаю, — продолжал Аниканов, — что каждый уголок земли русской чем-нибудь да примечателен.

В беседу вмешался агитатор полка капитан Залесский. Его заинтересовал этот разговор. «Может быть, Гусаров не знает своего города, его достопримечательностей? Редко, но бывает так: живет человек хорошо, и нет ему никакого дела до истории города или села. Не раз в день пройдет по знакомой улице, и кажется ему, что ничего особенного в ней нет, что все буднично. А узнает человек, что по этой улице его мать провожала отца в бой с врагами молодой Советской республики, что по этой улице прошел первый трактор, направляясь в поле только что организованного колхоза, что здесь встречали героев Хасана и Халхин-Гола, и совсем иными красками заиграет название улицы, ее прошлое, настоящее и более светлое будущее».

Владимир Владимирович Залесский бывал в Ржеве, участвовал в его освобождении. И когда рассказал о тяжелых боях, о погибших товарищах, о тех, кто по сей день сражается в рядах полка, Гусаров оживился.

Вообще наш агитатор полка умел обратить внимание бойцов на самое главное, беседовать просто и непринужденно. Каждый, кто с ним разговаривал, получал большое удовлетворение. Всем было известно, что агитатор ответит на любой вопрос, даст дельный совет, поможет в беде, рассеет сомнения. Бывалые воины единодушно сходились на том, что Владимир Владимирович — человек опытный.

Бойцы из нового пополнения звали его почему-то не агитатором, а учителем; старательный Гречишников говорил, что капитан Залесский заботлив, а те, кто с прохладцей относились к службе, не без основания считали его черечур жестким.

— Далеко на севере нашей страны затерялись Холмогоры, — говорил Владимир Владимирович. — Как будто обычный район. А все-таки знают о нем во всем мире — это родина великого русского ученого Михаилы Ломоносова. А возьмите Калугу. Знают о ней и в Европе, и в Америке. Назови этот город любому мало-мальски образованному человеку, и он скажет: «Там жил и творил Циолковский». Людьми прославлена наша Родина, их доблестью в труде и в бою. Кажется, невелик город Севастополь, а произнесешь его название, и перед тобой встанут чудо-богатыри времен Нахимова, славу которых приумножили в этой войне такие же советские парни, как вы. А разве не знают сейчас люди Ржев? Знают, да еще как! Знают его как город, вставший стеной на пути гитлеровцев, знают его по кровопролитным боям, где фашисты получили сокрушительный удар в марте сорок третьего, знают его жителей, не преклонивших головы перед врагом. Вот что такое Ржев! Впереди еще много городов, которые нам придется брать с бою. Идя в бой, мы должны помнить о своих родных местах, о славных делах своих великих земляков. Брать с них пример служения народу, чтобы вновь и вновь прославлять свою родину, свой родной край.

— Не подведем земляков! — проговорил Федор Аниканов.

— Я оршанец! — сказал боец с едва заметно пробивающимися усиками.

— А мы с братом из Чугуева, — с гордостью произнес седовласый сержант.

— А я из деревни, которой нет ни на одной, наверно, карте, и никто из односельчан не прославился, — сказал Сенько. — Но я думаю так: пусть для каждого из нас слова «я — ржеветянин», «я — оршанец», «я — чугуевец» звучат так же гордо, как «мы — ярцевчане», «мы — из Севастополя», «мы — из Кронштадта».

— Советские люди, — продолжал Залесский, — уважают национальные черты характера и обычаи трудящихся других стран, высоко ценят достижения зарубежной науки, техники и культуры, но больше всего ценят свою Родину. Вот послушайте, как писал об этом выдающийся русский писатель Салтыков-Щедрин: «Перенесите меня в Швейцарию, в Индию, в Бразилию, окружите какою хотите роскошною природой, накиньте на эту природу какое угодно прозрачное и синее небо, я все-таки везде найду милые мне серенькие тоны моей родины, потому что я всюду и всегда ношу их в моем сердце, потому что душа моя хранит их как лучшее свое достояние».

— Хорошо сказано, — заключил Сенько. — Прямо в точку.

«Клуб» охотно посещали не только бойцы, но и офицеры. Командир взвода минометной батареи старший лейтенант Кармановский, возвратившийся из госпиталя, написал для клуба портреты полководцев прошлого — Александра Невского, Суворова, Кутузова. Потом он создал несколько портретов бойцов и офицеров, наиболее отличившихся в боях. Получилась своего рода картинная галерея.

В «клубе» время от времени демонстрировались кинофильмы. И тогда в зал собиралось так много людей, что приходилось сидеть вплотную друг к другу и на коленях товарищей. Здесь проводились и офицерские собрания, на которых нередко бывали командир дивизии, начальник политотдела.

И, конечно же, в «клубе» собирались комсорги рот, батарей, сержанты и старшины, чтобы обсудить текущие дела. Запомнился один из сборов младших командиров, на котором присутствовал командир полка. Речь шла о воспитании волевых качеств у сержантов. Желающих выступить было много. Приводились примеры из практики. Спорным оказался вопрос о целесообразности того или иного решения, принятого младшим командиром, и способах его реализации. Одни заявляли, что коли решение принято, то волевой командир не отступит от него, добьется его осуществления. Раздавались возгласы: «А если решение неверное?» Те, к кому относилась эта реплика, отвечали: «Если командир меняет ранее принятое решение, то он безволен». Кто знает, к чему бы привела эта дискуссия, если бы в заключение не выступил Петр Викторович.

— Интересную вы тему подняли, а подходите к ее разрешению односторонне. Не только в суждениях, но и в делах надо иметь гибкость. Если командир принял решение — обязан добиться выполнения. Но жизнь-то не стоит на месте, она все время вносит коррективы. И правильно поступит тот командир, который с учетом изменившейся обстановки подправит свое решение. Вот в этом-то и есть одно из наипервейших волевых качеств. По себе сужу: любой предстоящий бой представляю, но, чтобы отдать приказ батальонам, каждое его положение с начальником штаба и его помощниками оттачиваю. Ведь в решении командира — судьбы человеческие, от него во многом зависит исход сражения. Отдать приказ надо толково, чтобы люди поняли, всем сердцем восприняли поставленную перед ними боевую задачу…

* * *

Почтальон доставил комсоргу Ющенко несколько толстых пакетов. В них оказались книги, присланные из Москвы девушкой, с которой Василий начал переписываться со времен известного уже читателю письма разведчиков в радиокомитет.

— Ну, друзья, теперь живем! — весело сказал товарищам Ющенко. — Смотрите, какое сокровище!

Первая книга, вынутая из пакета, была хорошо известна комсоргу. На титульном листе он прочел: «А. С. Грибоедов «Горе от ума». Затем были извлечены «Кому на Руси жить хорошо?», «Сказание о полку Игореве», «Бедная Лиза»… А на листочке ученической тетрадки была сделана приписка: «Вы писали, что не успели закончить среднего образования. Пусть эти книги напомнят, что, когда окончится война, сразу же продолжите учебу».

Во втором пакете были «Наполеон» академика Е. Тарле, «Дорогами побед» Л. Соболева, «Непокоренные» Б. Горбатова. В третьем — «Война и мир» Л. Н. Толстого.

Владимир Владимирович Залесский, когда Ющенко рассказал ему о полученных пакетах, заметил: «Молодец она у тебя, эта девушка. Каждая бандероль подобрана со смыслом».

Книг, присланных Василию, было немного. Он давал их читать товарищам, но с предупреждением, чтобы обязательно вернули к такому-то дню. Дружба комсомольцев батальона с книгой крепла с каждым днем. И, хотя мы получали немало книг из политотдела, запросы воинов удовлетворялись далеко не полностью.

— А не создать ли нам полковую библиотеку? — предложил заместитель командира по политчасти третьего батальона Иван Спиридонович Родичев. — Чуть ли не у каждого офицера и солдата в вещмешке найдется заветная книга. Соберем все это воедино — вот и библиотека.

Комсомольское бюро полка поддержало это начинание. И к поступившим из политотдела книгам прибавилось немало личных книг, пусть изрядно потрепанных, но весьма ценных, интересных. Было решено скомплектовать библиотеки-передвижки, которые будут кочевать из роты в роту. Однако «центральная библиотека», как в шутку называли ее бойцы, находилась у Василия Ющенко.

Книги берегли пуще глаза, а вот с подшивками газет и журналов, хранившимися в «клубе», порядка не было. Кто-то ножом или бритвой вырезал из них отдельные материалы. И хотя бойцов предупреждали о том, что клубные газеты запрещено расходовать на самокрутки, а в «клубе» было установлено дежурство, случаи «расправы» с подшивками продолжались. Но вот как-то командир одной из рот восторженно сказал мне:

— Молодец-то какой наш Марченко! В роте стенд сделал из карикатур. Хохочут бойцы. Видел бы ты сам эти рисунки. Тут работы и Ефимова, и Кукрыниксов… Полсотни на стенде. Марченко каждый день их обновляет… И ты знаешь, комсорг, чуть свет люди тянутся к стенду, хотят узнать новенькое…

Выяснилось, что создатель стенда и расхититель подшивок — одно и то же лицо. Когда-то Марченко был недостаточно собранным. Под воздействием командиров и комсомольской организации он изменился к лучшему, отличился в бою, за что был удостоен медали «За боевые заслуги». А теперь Марченко создал стенд, доставивший много радости бойцам роты. Но как же быть с ущербом, который он нанес «клубу»? За порчу подшивок комсомольцы «пропесочили» его по всем статьям. Вместе с тем они предъявили претензии и к комсомольскому бюро.

— Думать надо, товарищи, как брать на вооружение юмор и сатиру, — заявил один из выступавших. — Без них не мыслится ратная служба.

* * *

…Мы получили пополнение. С каждым днем росла наша семья. И сейчас, когда остались позади ожесточенные бои за плацдарм, каждый из ветеранов полка отчетливо представил, какой поистине титанический труд совершил он, придя на берега Вислы.

Следовало обобщить, подытожить всю проделанную работу, поделиться опытом, накопленным в боях, рассказать молодому пополнению о героическом пути полка. Мы решили провести собрание комсомольского актива. С докладом выступил командир полка. Он высоко оценил работу комсомольской организации, назвал героев-комсомольцев, рассказал о ближайших задачах.

В разгар собрания в полк прибыл командир дивизии. Он тоже пришел в «клуб». Увидев за столом президиума Додогорского, подошел к нему, крепко пожал руку, попросил у председателя слова.

— Дорогие товарищи! Вчера доблестные войска Третьего Белорусского фронта вступили в Восточную Пруссию! — торжественно проговорил генерал. Вспыхнули аплодисменты, люди вскакивали с мест, кричали «ура», обнимали и целовали друг друга. Когда вновь наступила тишина, генерал продолжил свое выступление:

— Вы форсировали Западный Буг, Вислу, прошли с боями сотни километров, освободили сотни населенных пунктов. Честь вам и слава! Но впереди — новые, еще более тяжелые бои. Уверен, что ваш Краснознаменный полк в грядущих боях так же доблестно и геройски будет громить ненавистных немецко-фашистских оккупантов, как это делают войска Третьего Белорусского.

Блиндаж снова потрясло громкое «ура». Когда воцарилась тишина, генерал подозвал к себе Ивана Фролова.

— Слушай, сынок, слушайте и вы, товарищи комсомольцы. «Указ Президиума Верховного Совета СССР…»

Все, кто находился в блиндаже, встали, как по команде.

— «За образцовое выполнение заданий командования в боях с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество, — торжественно читал генерал, — присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»… командиру орудия девятьсот шестьдесят первого стрелкового полка сержанту Фролову Ивану Акимовичу».

И вновь троекратное «ура» огласило блиндаж.

На дальних подступах к Берлину

Мы для победы ничего не пожалели.

Мы даже сердце, как НЗ, не берегли.

М. Матусовский

Январь 1945 года на Висле выдался холодным, ветреным. Земля, израненная снарядами, покрывалась ночью толстым слоем изморози.

Плацдарм на западном берегу, называвшийся пулавским, расширился, стал прочным. Гитлеровское командование, видимо, потеряло надежду ликвидировать плацдарм и на какое-то время прекратило бесполезные атаки.

Жизнь нашего полка, находившегося во втором эшелоне дивизии, шла сравнительно спокойно, если это слово вообще применимо к обстановке на фронте. После прорыва обороны противника и отражения его яростных контратак артиллерийские обстрелы казались нам вполне нормальным явлением.

На Висле полк пополнился офицерами. Привлек к себе внимание майор Александр Иванович Бидненко, назначенный командиром второго батальона.

Когда комсорг Анатолий Горецкий представился новому комбату, Бидненко шутливо проговорил:

— Что ж, принимайте меня в молодежную семью. Правда, комсомольского билета у меня уже нет, но дух комсомольский не выветрился.

До войны Бидненко работал в Донбассе на шахте «Пролетарка» машинистом врубовой машины. Потом учился в Донецком горном институте, но война помешала закончить образование. Его призвали в армию, направили на учебу в Орджоникидзевское Краснознаменное пехотное училище. В 1941 году он вместе с моряками-черноморцами отстаивал Одессу, потом сражался с врагом под Перекопом, защищал Севастополь. Был дважды ранен, а когда подлечился, участвовал в освобождении Ростова, Северного Кавказа.

Во всем облике комбата было что-то поэтичное. Он часто читал стихи, особенно Лермонтова, и в его нехитром фронтовом багаже всегда имелось несколько томиков стихов любимого поэта. Он мог часами любоваться самым обычным зимним ландшафтом. А однажды в его блиндаже невесть откуда появился голубь с подбитым крылом.

Бидненко отличался исключительным бесстрашием. Всем своим поведением в ходе последующих боев он как бы подчеркивал презрение к смерти. В батальоне знали, что командир высоко ценит в людях мужество и отвагу, крепкую дружбу и войсковое товарищество. Эти качества были присущи Александру Ивановичу, и он прививал их подчиненным.

Во время одной неудачной вылазки разведчиков на нейтральной полосе остался тяжело раненный боец.

— Как вы посмели оставить раненого товарища! — со злостью сказал он сержанту, возглавлявшему разведгруппу. — Это ведь измена товарищескому долгу, воинскому братству!

На глазах изумленных бойцов комбат пополз выручать подчиненного. Не легко было разыскать раненого, но Бидненко все же нашел его и вынес из-под обстрела.

— Вот это командир! С таким не пропадешь, — говорили бойцы.

— Помните, что вы не рядовой боец, а командир батальона, которому вверена не только судьба людей, но и руководство боем, — наставлял его командир полка.

Бидненко, конечно, понимал это, но считал, что офицер должен обладать не только властью над подчиненными, но быть вместе с бойцами в передовых рядах и личным примером воодушевлять их на подвиги.

Примерно такого же склада был характер и у его заместителя по политчасти Кирдана. Он ранее воевал в белорусских лесах и болотах, на полях родной Украины. Придя в полк незадолго перед форсированием Западного Буга, Иван Дмитриевич как-то сразу вошел в нашу дружную семью. Ордена Отечественной войны и Красной Звезды говорили о его боевых делах. Командир и политработник батальона быстро нашли общий язык и за короткое время крепко сдружились. Оба они глубоко вникали в партийную и комсомольскую работу, своевременно давали ей нужное направление.

На одном из собраний партийного актива полка Александр Иванович Бидненко говорил:

— Мы воюем пока на польской земле, но нам надо уже теперь выдвигать перед личным составом лозунг «Даешь Берлин!» Пусть под этим лозунгом люди делают свои каждодневные дела. Надо чаще напоминать, что русские войска хаживали по дороге в Берлин, занимали этот город.

В результате работы, которую провели среди личного состава комбат и политработник, во втором батальоне слова «Даешь Берлин!» стали девизом бойцов. Как-то с капитаном Кирданом мы проходили мимо блиндажа, в котором размещались автоматчики. До нас донесся взволнованный голос Аниканова. Подошли поближе, прислушались. Федор с присущей ему неторопливостью рассказывал исторические факты.

— Русские войска побили Фридриха Второго, заняли Берлин. Теперь и мы должны показать, на что способны, — сказал в заключение Аниканов.

Было видно, что беседа Аниканова сильно заинтересовала бойцов. Встал ефрейтор Сенько. Расправив плечи, проговорил:

— Боевой чести предков не посрамим — ударим как полагается. В общем, даешь Берлин!

Бойцы зашумели. Сенько, повернувшись, заметил капитана и скомандовал:

— Встать!

— Сидите, сидите, — сказал Иван Дмитриевич. — Беседа, на мой взгляд, была очень интересная. Идя к Берлину, полезно знать, что ключи от него хранятся в одном из наших музеев как трофей. Но это не значит, конечно, что Берлин сам по себе раскроет перед нами ворота. Нет, будут еще тяжелые бои.

Со всех сторон послышались просьбы рассказать более подробно о взятии русскими войсками Берлина, о ключах от города. Кирдан уселся на ящике и продолжил рассказ агитатора.

— Давно это было, почти двести лет назад — в 1756 году, — сказал он. — Прусское королевство являлось тогда самым сильным и агрессивным государством. В захватнические планы прусского короля Фридриха Второго входило и порабощение русских земель.

— Вот черти, — в сердцах сказал Сенько. — Лезут и лезут. Сейчас их надо так стукнуть, чтобы навсегда отбить охоту до наших земель.

— Тише ты…

— Сенько правильно говорит, — согласился политработник. — Это наша с вами общая задача.

— Дальше-то, что дальше?..

— И вот, — продолжал Кирдан, — разгорелась тогда так называемая Семилетняя война. Много в этой войне побед одержали русские войска над прусской армией. На третий год войны под деревней Кунерсдорф произошло крупное сражение. В этом сражении русские за несколько часов разбили армию Фридриха, взяли трофеи, в том числе сто семьдесят два орудия, двадцать шесть знамен. В числе трофеев, — сообщил Иван Дмитриевич под дружный хохот солдат, — оказался даже мундир короля. А сам король едва унес ноги от наших казаков. Король писал тогда своему министру в Берлин, что все бегут, что у него нет власти остановить войска: «Пусть Берлин думает о своей безопасности. Последствия битвы будут еще ужаснее самой битвы… Все потеряно».

— Погоди! Теперь еще не так завоет! — сказал Сенько, имея в виду Гитлера.

Политработник напомнил уже известный факт взятия Берлина русскими войсками.

— И мы не подкачаем! Правильно я говорю? — обратился к присутствующим Аниканов.

— Правильно!

— Даешь Берлин!

Кирдан умел своевременно улавливать настроение воинов. Это позволяло ему предметно строить политическую работу, направлять усилия партийной и комсомольской организаций на решение актуальных задач.

* * *

Полк перевели в первый эшелон войск, оборонявших плацдарм.

Между тем обстановка на плацдарме все более накалялась. Это чувствовалось по накоплению в ближних тылах техники, по усиленной разведке с обеих сторон. Пленный унтер-офицер показал, что противник, ожидая нашего наступления, стягивает к переднему краю свежие силы. Второй пленный, связист, сообщил данные, свидетельствовавшие о подготовке гитлеровцев к наступлению. Стало известно, что в районе Радома сосредоточено до трех танковых дивизий, несколько дивизий пехоты, в том числе части «СС».

Участились артиллерийские налеты врага на наши передовые позиции и ближайшие тылы, почти каждую ночь усиленно действовали его разведгруппы.

В полку много думали над тем, как предотвратить проникновение вражеских разведчиков к нашим траншеям. В штаб поступало немало предложений, но для их внедрения требовались крупные материальные затраты. Помог случай. При очередном артиллерийском налете осколками повредило батальонную кухню. В связи с этим бойцам некоторое время выдавали сухой паек. Появилась уйма пустых консервных банок.

— Ай-ай, зачем такая нехозяйственность, — сокрушался комсорг Сулейманов. — Банке — копейка цена, а она во-о-т как нам нужна.

Облазив ближайшие траншеи, Сулейманов собрал гору банок. О своем замысле он доложил командиру роты и получил полную поддержку. Закипела работа. Бойцы прокалывали в банках отверстия, подвешивали внутри банок винтовочные гильзы. Получались своего рода колокольчики. Их нанизывали на старый телефонный шнур. Ночью шнур с колокольчиками установили на колышках вдоль передовой на нейтральной полосе. Густая и высокая трава хорошо маскировала это нехитрое сооружение. И стоило разведчикам противника наткнуться на него, как на нейтральной полосе поднимался такой тарарам, который был слышен не только охране наших позиций, но и бойцам, отдыхавшим в блиндажах. В общем, сооружение явилось хорошим подспорьем в системе обороны.

В эти же дни комсомольцы роты капитана Сахно выступили застрельщиками соревнования за образцовое оборудование, содержание огневых точек и личного оружия.

Докладывая об этом, комсорг Ющенко говорил:

— Нам надо поддержать инициативу комсомольцев, сделать так, чтобы все ячейки были удобными, чистыми, а оружие содержалось бы в идеальном порядке.

Наставником молодых воинов в борьбе за образцовое оборудование позиции стал командир роты Сахно. Он часто напоминал командирам взводов и отделений: «Борьба за порядок и дисциплину — это борьба за победу с меньшей кровью. Твой окоп, — говорил он бойцам, — это твоя крепость. В нем все должно быть на своем месте. Главное, чтобы оружие всегда было исправно и ничто не мешало вести прицельный огонь: ни вещмешок, брошенный куда попало, ни пустые коробки из-под патронов. Создавайте в окопе условия для автоматических действий. Кончились патроны, надо перезарядить диск — протяни руку, не отрывая взгляда от наблюдаемого сектора, достань другой, заряди и снова веди огонь».

Вскоре все комсомольцы роты навели в своих окопах образцовый порядок. Глинистые основания ячеек посыпали чистым песком, брустверы обложили дерном, вещмешки сложили в специальные ниши, патроны протерли и аккуратно уложили в цинковые ящики. Комсомольцы с полным основанием говорили бойцам: «Сделай, как я». И все воины следовали их примеру.

Вера Лидванская, придя как-то в роту проверить санитарное состояние, была приятно удивлена соломенными матами для вытирания ног, постеленными перед входом в блиндажи, чистотой и порядком внутри помещений. Да и внешний вид бойцов стал лучше: обувь вычищена, появились белые подворотнички.

Во всем этом была немалая заслуга комсомольского актива, помогавшего командиру подразделения благоустроить окопный быт. Активисты ставили личному составу в пример бойцов, отлично оборудовавших свое «фронтовое место жительства», выпускали о них боевые листки. Они же, активисты, через каждые два-три дня выпускали сатирический листок, в котором критиковались недостатки. В листке помещались короткие заметки, карикатуры, частушки.

Чтобы распространить опыт оборудования траншей, по распоряжению командира полка в роте Сахно побывали офицеры и младшие командиры других подразделений. Мы в свою очередь пригласили сюда комсоргов. Они ознакомились с оборудованием огневых точек. Это был своеобразный семинар комсомольского актива. Он принес много пользы. Во всех ротах началась борьба за образцовый порядок.

В батальонах шла упорная боевая подготовка. Все отлично сознавали, что наступление не за горами.

В ночь на 13 января полк занял исходное положение для атаки у деревни Игнацув на пулавском плацдарме. Я не знал тогда, что нам предстояло участвовать в знаменитой Висло-Одерской операции. Не знал, что операция эта фактически уже началась: накануне, 12 января, 1-й Украинский фронт перешел в наступление на Бреславль. Войска же 1-го Белорусского фронта своим левым крылом вот-вот должны были выступить в направлении на Познань одновременно с двух плацдармов: магнушевского и пулавского. Важная роль в этом отводилась и нашей 69-й армии. Вместе с 33-й армией и двумя танковыми корпусами ей надлежало наступать с пулавского плацдарма на Лодзь. А 47-я и 1-я польская армии, составлявшие правое крыло фронта, нацеливались на Варшаву. Таким образом, операция ставила далеко идущие цели.

14 января поступил приказ о наступлении. В оставшиеся перед боем часы надо было многое сделать.

В первом часу ночи в траншее, около блиндажа Бидненко, собрались члены комсомольского бюро. Настроение приподнятое, боевое. Каждому хотелось высказать друг другу свои чувства, мысли, но времени в обрез. Быстро договорились о том, чтобы к 6.00 помочь командованию, партийным организациям батальонов довести до личного состава обращение Военного совета фронта. Как это сделать? Решили во всех ротах провести собрания накоротке об авангардной роли комсомольцев в бою; на этих же собраниях распределить среди актива поручения.

От второго батальона на заседании бюро помимо Анатолия Горецкого присутствовал младший лейтенант Василий Титков. Он прибыл к нам из другого полка на должность комсорга батальона, так как Горецкий должен был уйти в другую часть с повышением по службе.

Горецкий уже сдал комсомольское хозяйство своему преемнику, познакомил его с людьми и на следующий день должен был отбыть к новому месту службы. Когда мы остались с ним вдвоем, я поинтересовался его мнением о Титкове. Анатолий, не задумываясь, ответил:

— Парень он хваткий, дело у него пойдет.

У меня сложилось о новом комсорге точно такое же мнение. Было приятно сознавать, что Горецкого сменил достойный товарищ. И действительно, Титков быстро нашел общий язык с бойцами. Комсомольцы почувствовали в нем бывалого воина не только по ордену Славы III степени, красовавшемуся на груди, но и по строгой военной выправке, по умению держать себя во время артиллерийских налетов противника и бомбежек. Василий отлично знал все стрелковое вооружение, имевшееся в батальоне, а это тоже повышало его авторитет как комсомольского работника.

До утра мне надо было побывать в нескольких ротных комсомольских организациях, проверить, как комсорги батальонов расставили актив. Прощаясь с Анатолием, я обнял его и сказал, что он оставляет о себе в полку добрую славу, что мне жаль с ним расставаться, хотя именно я рекомендовал его на должность комсорга полка.

— Погоди прощаться-то. Завтра увидимся, — проговорил он, освобождаясь из моих объятий. — Пойдем-ка лучше к майору Соловьеву — пусть он задержит меня на время наступления. А то неудобно получается: батальон в атаку, а я — в тыл. Да и Титкову надо помочь в наступлении.

Я рад был такой просьбе Анатолия. Майор Соловьев позвонил в политотдел дивизии, и Горецкому разрешили задержаться в полку на несколько дней.

* * *

Полковник Додогорский, ставя задачу перед офицерами штаба, сказал, что замысел командира 61-го стрелкового корпуса сводится к следующему: ударом 274-й и 134-й стрелковых дивизий прорвать сильно укрепленную оборону противника в направлении Паенкув, Флерянув, Пацернова Воля с последующим выходом к дороге Горбатка — Зволень.

…Низкая облачность и утренний густой туман исключали участие, авиации в боевых действиях. Поэтому огромное значение в прорыве обороны противника имело мощное артиллерийское наступление. Оно началось в 8.30. Наши орудия вели уничтожающий огонь по заранее разведанным и пристрелянным целям.

Передовой отряд в составе батальона Бидненко, батареи самоходных артиллерийских установок, пяти танков «ИС» и «Т-34» стремительным рывком захватил первую позицию обороны противника. Предпринятые гитлеровцами контратаки успеха не имели. Наш полк, как и дивизии всего корпуса, продолжал теснить врага, захватывая все новые и новые опорные пункты и уничтожая вводимые им ближайшие тактические резервы. Возникали скоротечные ближние бои. Неподалеку от Радомского шоссе батальон Кряжева столкнулся с немецкой колонной численностью до тысячи человек, прикрываемой десятью танками. В результате часового боя гитлеровцы потеряли только убитыми 150 солдат и офицеров. Было пленено 90 солдат, захвачено 25 автомашин, три самоходки, 6 орудий, 25 парных повозок.

Противник, лишенный возможности организовать оборону на промежуточных рубежах, отходил к городу Радом. За день мы продвинулись на 30 километров. С наступлением темноты бои уже велись на подступах к городу.

Радом являлся важным узлом коммуникаций в общей системе обороны противника. Укрепляя город, гитлеровцы приспособили для обороны каменные здания, на улицах построили ряд бетонных противотанковых препятствий, дотов. Перед городом имелись две линии траншей полного профиля, противотанковые рвы. Судя по всему, можно было ожидать длительных боев за город. Однако события развернулись иначе.

61-й стрелковый корпус двумя стрелковыми дивизиями занял охватывающее положение с севера и востока (с юга наступали части 25-го стрелкового корпуса). Наша 274-я стрелковая дивизия с ходу ворвалась на восточную окраину и завязала уличные бои. 965-й полк под командованием полковника Р. И. Бортника успешно продвигался к центру, инициативно действуя мелкими группами и уничтожая разрозненные подразделения вражеских автоматчиков. Уличные бои продолжались всю ночь. Общими усилиями стрелковых корпусов 69-й армии и 11-го танкового корпуса, активно поддержанных авиацией, сопротивление противника было сломлено. К утру 16 января большой промышленный город вновь обрел свободу. Его удалось сохранить от разрушений, замышлявшихся гитлеровцами. И это благодаря решительным действиям наших войск. Через два дня мы узнали радостную весть: приказом Верховного Главнокомандующего нашему 61-му стрелковому корпусу было присвоено наименование «Радомский», а всему личному составу объявлялась благодарность.

19 января вместе с другими войсками 1-го Белорусского фронта наша дивизия вступила в город Лодзь. Неотступно преследуя врага, за три дня мы отшагали 106 километров, форсировали реку Варта, освободили 186 населенных пунктов[10].

В боях на польской земле я часто вспоминал Владимира Григорьевича Елина, наш разговор при первой встрече под Ярцевом, когда он сказал, что предстоит освобождать много городов и что надо учиться брать их с меньшей кровью. И мы учились, обобщали накопленный в боях опыт, доносили его до бойцов, разъясняли важность освободительной миссии, которая была возложена на войска Красной Армии.

Всякий раз, когда на пути стоял тот или иной город, мы рассказывали воинам о его экономическом и политическом значении, а также о той роли, которую он теперь играет в системе обороны врага.

Впереди — Познань. Это не только крупный промышленный центр Польши, но и важный узел гитлеровской обороны на берлинском направлении. Политработники, парторги и комсорги напоминали бойцам: «Освободим Познань — поможем польскому народу, нашему союзнику по борьбе, приблизим час нашей окончательной победы над врагом».

Между боями бойцы и командиры полка встречались с воинами соседних частей, танкистами, артиллеристами, делились друг с другом опытом. В один из дней по приглашению комсорга Ющенко в батальон заглянули артиллеристы самоходных установок. Наши ребята задали им много вопросов, в том числе о тактике действий самоходок. Для стрелков было важно, чтобы САУ шли с ними вместе, сопровождали огнем. Артиллеристы соглашались, но вместе с тем просили, чтобы в ходе боя стрелки лучше обозначали, целеуказания.

— Самоходные установки ведут огонь с коротких остановок, из-за укрытий, часто маневрируют на поле боя, — пояснял один из артиллеристов. — Поэтому не следует огорчаться, если мы ведем огонь в считанные секунды, а затем отходим назад. Знайте, что через несколько минут появимся в другом месте и снова поможем вам».

Знакомство с тактикой соседей, встречи с людьми, приводящими в движение боевую технику, — все это усиливало чувство локтя, сплачивало воинские коллективы в единый мощный кулак.

Бои принимали все более ожесточенный характер. На подступах к Познани дальнейшему продвижению батальона Бидненко мешало сильное сопротивление фашистов, засевших в полуразрушенном костеле и в окружавших его хозяйственных постройках. Тем временем батальон Кряжева вырвался далеко вперед. Создалась угроза отрыва его от артиллерийских частей непосредственной поддержки. Командир полка приказал Бидненко оставить несколько штурмовых групп для подавления сопротивления противника, а основным силам батальона обойти этот участок и двигаться на соединение с Кряжевым.

Анатолий Горецкий с разрешения Бидненко остался вместе с бойцами штурмовых групп. В одной из воронок от снаряда он нашел ротного командира старшего лейтенанта Савченко, которому было приказано уничтожить опорный пункт врага.

— Ох как мешает костел. Не иначе как под крышей наблюдатели. Смотри, как бьют по нашим, — указывая рукой в сторону уходящих рот, говорил Савченко.

Противник действительно переключил все свое внимание на роты, смещавшиеся туда, где находился батальон Кряжева.

— Хорошо бы воспользоваться этим, — заметил Горецкий. — Момент самый подходящий. Не возражаете, если со мной к костелу пойдут Сенько и Сулейманов?

Вскоре по распоряжению командира роты в воронку приползли Сенько и Сулейманов. Пока Горецкий прикреплял к древку красное полотнище, старший лейтенант Савченко поставил задачу перед командирами штурмовых групп.

В небо взвилась красная ракета. По этому сигналу группы ринулись в атаку. Противник встретил их сильным огнем. Не добежав каких-нибудь ста метров до построек, бойцы залегли. Вперед продолжали двигаться только трое — Горецкий, Сулейманов и Сенько.

Когда до дверей костела осталось метров десять, Сулейманов, держа наготове автомат, вскочил во весь рост и устремился к зданию. Горецкий и Сенько последовали за ним. Справа застрочил крупнокалиберный пулемет, но храбрецы были уже в безопасности.

Вход в костел был завален мешками с песком, лишь в самом верху высокого дверного проема зияла брешь, пробитая снарядом. Бросив в нее противотанковую гранату, Горецкий быстро взобрался на вершину завала и спрыгнул вниз, на каменные плиты. Сулейманов и Сенько ни на шаг не отставали от офицера, в котором они по-прежнему видели комсорга батальона.

В костеле как будто никого не было. Вдруг сверху раздалась автоматная очередь, за ней вторая, третья… Бойцы, прильнув к стене, словно по команде, вскинули свои автоматы.

Посыпалась штукатурка, на пол рухнул гитлеровец. Сенько вставил новый диск и, ведя огонь короткими очередями, стал взбираться по винтовой лестнице наверх. На одной из площадок на него сзади навалился фашистский солдат. Сенько упал, над ним сверкнул штык, но в это время Горецкий сразил фашиста автоматной очередью. Сулейманов стрелял по темным углам костела. Вдруг кто-то из гитлеровцев дико закричал:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

Горецкий, держа наготове гранату, выглянул из-за балки. Подняв руки, на коленях стоял немецкий солдат. Подойдя ближе, Анатолий увидел, что тот был прикован толстой железной цепью к стропилам. Рядом с ним стоял пулемет.

Разломав черепицу, Горецкий вылез на крышу и воткнул древко флага в расщепленную снарядом тесину. Алое полотнище забилось на ветру. Снизу послышались крики «ура» и дружные винтовочные залпы бойцов штурмовых групп. Горецкий оглянулся. Перед ним открывалась грандиозная панорама боя. Впереди, скрываясь в кустарнике, бойцы батальона Бидненко спешили на помощь кряжевцам. Теперь им ничто не мешало продвигаться вперед. Слева за лесом рвались снаряды. В рваных облаках разрывов виднелись наши танки. Они шли, стреляя на ходу.

Раздался оглушительный взрыв. Столб кирпичной пыли, перемешанной с сухой известью, взвился около костела. Когда пыль рассеялась, Горецкий увидел, как, опасаясь нового взрыва, гитлеровцы, стараясь укрыться за прочным забором, бегут по траншеям.

— Гранаты! — крикнул он.

Сулейманов и Сенько, бросив с высоты во двор ближайшей постройки гранаты, взялись за автоматы. Горецкий тоже выдернул чеку лимонки, замахнулся, но в этот момент пулеметная очередь полоснула его по ногам. Он покачнулся и со взведенной гранатой полетел вниз.

— Прощайте! Бейте их! — донесся до Сулейманова и Сенько голос Анатолия, и в ту же минуту в гуще столпившихся фашистов раздался взрыв.

Подвиг боевого вожака комсомольцев второго батальона видели десятки бойцов штурмовых групп. Они с яростью набросились на врага и скоро уничтожили опорный пункт обороны противника.

* * *

Прошло две недели с начала наступления. На протяжении всего этого времени комсомольский актив, находясь в передовых рядах наступавших, личным примером воодушевлял однополчан на ратные подвиги.

Пройден важный участок по пути к победе — от Вислы до Познани. У членов бюро накопилось много впечатлений, которыми полезно обменяться, возникли вопросы, которые надо было решить сообща… Одним словом, поговорить было о чем, и 28 января состоялось очередное заседание бюро. Я вынес на обсуждение отчет комсорга второго батальона Василия Титкова.

Новый комсорг зарекомендовал себя храбрым и мужественным офицером. Комсомольская же работа в батальоне после гибели Горецкого несколько ослабла. Обсуждение отчета было полезным во всех отношениях. Титков мог доложить обо всем, что сумел сделать за две недели, а из выступлений опытных комсоргов Ющенко и Каграманова почерпнуть ценный опыт.

Василий Ющенко прибыл с трофейным автоматом; на поясном ремне висели гранаты. Хриплым от простуды голосом он расспрашивал Каграманова, как идут у него дела. Армаис, в сбившейся на затылок шапке, в длинной, почти до пят, шубе, не по размеру больших валенках, улыбаясь, отвечал, что если дела так же хорошо пойдут и дальше, то в Берлине будем раньше, чем мы думали.

— Что же, пора начинать, — сказал, обращаясь ко мне, Петр Кузьмич Згоржельский.

Чтобы удобнее было вести протокол, Василий Ющенко устроился около толстого пня, заменявшего стол президиума. Остальные члены бюро наломали сосновых веток, расстелили их на земле и уселись вокруг Василия.

Открывая заседание, я предложил присутствующим почтить память геройски погибшего Анатолия Горецкого.

Все встали. Лица сосредоточенны, суровы. Вера Лидванская незаметно смахнула слезу.

Когда члены бюро снова сели, Петр Кузьмич сообщил, что командование полка возбудило ходатайство о посмертном награждении Горецкого орденом Отечественной войны 1 степени.

Предоставляю слово для отчета Василию Титкову. Он начал с сообщения о том, что все бойцы знают о героическом подвиге Горецкого. Мстя врагу за гибель боевого товарища, молодые воины дерутся отважно. Об этом свидетельствует тот факт, что из 78 комсомольцев, состоящих на учете в батальонной организации, 58 представлены к правительственным наградам.

— За время наступательных боев, — говорил Титков, — усилился приток молодых воинов в партию и в комсомол. Так, например, девятнадцать солдат и сержантов подали заявления с просьбой принять их в комсомол. Младший сержант Салиев написал в своем заявлении:

«Я был свидетелем подвига нашего комсорга лейтенанта Горецкого. В боях, которые мы сейчас ведем, буду таким же бесстрашным, до конца жизни преданным Родине. Прошу принять меня в комсомол. Хочу драться с врагом и за него, и за себя».

Титков рассказал об использовании комсомольцами батальона трофейного оружия, в частности немецких фаустпатронов. Гитлеровцы начали применять эти патроны сравнительно недавно, но их боевые свойства были уже известны — при стрельбе с близкого расстояния они обладали значительной разрушительной силой. Особенно много неприятностей «фаусты» доставляли нашим воинам во время подавления блокированных очагов сопротивления фашистов.

После уничтожения дотов, дзотов и других оборонительных сооружений бойцы находили десятки таких патронов. Комсомольцы второго батальона начали применять фаустпатроны против гитлеровцев. Комсорг Титков был одним из зачинателей этого полезного дела.

— Ведь это же просто здорово! — восхищался Каграманов. — Сегодня же приду к тебе учиться стрелять «фаустами», а завтра буду учить этому комсомольцев своего батальона.

— Пожалуйста, учись хоть сейчас, — ответил Титков и положил на «председательский стол» трофей, который он притащил сюда и до заседания бюро прятал в кустах.

— Постойте, постойте, друзья, — сказал Згоржельский. — Это же анархия. Так серьезные вопросы не решаются. Опыт комсомольцев второго батальона хороший, заслуживает широкого распространения, но заниматься этим надо организованно, под руководством командиров. Я предлагаю поступить так: почин одобрить, доложить о нем командованию и поставить вопрос о распространении опыта. Мне кажется, надо добиваться, чтобы в каждой роте два-три человека научились применять «фаусты», а эти люди в свою очередь обучат еще по нескольку человек. Получится так, как это было при развертывании снайперского движения. Только на этот раз никаких курсов создавать не будем — техника-то этих патронов довольно примитивная.

Продолжаем слушать Титкова. Дельные, интересные вещи он говорит. Видно, что парень «врос» в батальон, старается вести работу конкретно, видит людей. По согласованию с командиром батальона и с командирами рот он написал несколько писем родным особо отличившихся бойцов и сержантов. Парторг полка и все мы, члены бюро, одобрили это начинание молодого комсорга и предупредили его, чтобы полученные ответы были доведены до всех воинов. Наиболее яркие письма предполагалось использовать в нашем рукописном журнале.

На заседании выступили Ющенко, Каграманов и другие члены бюро. Как всегда, первое их слово — о мужестве и героизме бойцов и сержантов. Вместе с тем члены бюро самокритично говорили о собственных упущениях и о недостатках в работе Титкова.

Были случаи, когда комсорги батальонов по два-три дня не знали о наиболее ярких событиях в боевой деятельности других батальонов. В этом была прежде всего моя вина: я все еще недостаточно быстро распространял хорошие вести. Практически это получалось так. Попадешь в роту, ознакомишься с положением, найдешь что-то интересное, о чем полезно знать активу других подразделений. А тут, глядишь, начинается атака или, наоборот, гитлеровцы предпринимают контратаку, закипает горячий бой. Разве уйдешь в такой момент из подразделения? Вот и приходится руководить комсомольской работой, днями не выпуская из рук автомата.

Так случилось, в частности, с распространением опыта стрельбы фаустпатронами. Ведь видел же я, как стреляли ими комсомольцы второго батальона, сам выпустил несколько штук.

Майор Соловьев и капитан Згоржельский не раз указывали мне, что следует больше заниматься организаторской работой. Теперь, на заседании бюро, по сути дела, об этом же говорят и члены бюро. Значит, надо перестраиваться.

На заседании бюро мы договорились еще об одном, на мой взгляд, полезном деле. Решили в каждом подразделении оформить карты, показывающие боевой путь полка от Ярцева до Познани, и проводить около них беседы с воинами.

* * *

С тяжелыми боями мы шли на запад по территории Польши.

Западнее Познани батальон Кряжева вступил в сосновый лес. Продвижению мешали завалы, хитро подстроенные ловушки из мин. В зарослях разведчики обнаружили большую группу местных жителей, скрывавшихся от гитлеровцев. Здесь были старики, женщины, дети. Увидев советских воинов, они со слезами на глазах обнимали и целовали своих избавителей, спешили рассказать нам о тех лишениях, которые перенесли за годы оккупации.

В каждом освобожденном населенном пункте к командованию полка являлись делегации местного населения. Они от всей души благодарили советских воинов за мужество и отвагу, проявленные в боях с фашистами, клялись в вечной и нерушимой братской дружбе, рассказывали о зверствах гитлеровцев.

Мне на всю жизнь запомнилась встреча с польскими крестьянами одной из деревень. Едва наш штаб разместился в доме учителя, как сюда начали стекаться местные жители.

— Проходите, проходите, — приглашал их полковник Додогорский. — Усаживайтесь.

— Дзенкую, пан, — ответил за всех поляк с перевязанной платком рукой. Из-под его густых седых бровей смотрели усталые глаза; на широком лбу глубокими складками легли морщины.

— Я солтыс[11] деревни, — представился старик. — Жители поручили мне приветствовать в вашем лице всех советских братьев. Если пан полковник согласен, мы разместим все ваше войско по хатам.

За спиной старосты послышались одобрительные возгласы.

— Спасибо, — поблагодарил Петр Викторович и осведомился, почему рука уважаемого старосты перевязана.

— Сын у него в Войске Польском… Гестаповцы пытали солтыса, — ответила женщина, закутанная в шаль.

Поляки рассказали, что многие жители деревни угнаны на каторгу в Германию, десятки людей погибли в Майданеке. Указав на одну из женщин, староста сказал:

— Вот пани Кшесинская чудом уцелела.

В те дни в нашей печати уже появились первые сообщения о страшной «фабрике смерти», созданной фашистами неподалеку от города Люблин. И вот перед нами — одна из жертв этой «фабрики».

— Вы были в Майданеке? — спросил Залесский, обращаясь к женщине.

Она как-то сразу сжалась, словно боясь удара. Из-под платка серебристой полоской отсвечивали волосы. Сквозь бинт, плотно прилегающий к щекам, проступала кровь. Казалось, она вся горела. Ее худенькие плечи нервно задрожали, на глазах появились слезы.

— Простите, не могу вспомнить без страха… Натерпелась, — проговорила она и разрыдалась.

Соловьев налил в кружку воды, подал ей, но женщина отстранила его руку и, поправив платок, низко опустила голову.

— Не расстраивайтесь, пани, все, что было, теперь прошло. Русские с нами, — успокаивал ее староста и, обращаясь к присутствующим, сказал: — Пани Кшесинская была отправлена в Майданек с полгода назад, когда гестаповцам стало известно, что ее сын Стефан — командир партизанской группы. Недавно каратели схватили несколько партизан и ее сына. Ох, как пытали они Стефана! Но он ничего не сказал, никого не выдал. Тогда из Майданека привезли пани Кшесинскую. Ей сказали: «Если заставишь сына говорить, он будет жить, если будет молчать — и ему и тебе смерть». Но пани не стала принуждать Стефана к измене. Тогда они каленым железом начали жечь ее лицо. Она вынесла и это. На ее глазах фашисты повесили Стефана, а ее бросили в ров вместе с расстрелянными партизанами, думая, что она умерла…

Когда староста закончил свой взволнованный рассказ, полковник Додогорский подошел к женщине, нагнулся и крепко поцеловал ее в лоб. Она пыталась стать перед ним на колени, но Петр Викторович удержал ее и усадил на место.

— Бойцы должны знать о Стефане, о вас, пани Кшесинская, о вашем мужестве. Мы расскажем им, — проговорил майор Соловьев. — Я понимаю, что вам нужен сейчас отдых, покой, но, если можете, расскажите хотя бы коротко о том, что творилось в Майданеке.

— Об этом не расскажешь сразу, — ответила она. — Слишком много людей там погибло. Там были русские, поляки, украинцы, французы, бельгийцы, греки, чехи… Всех, кто попадал в этот лагерь, даже грудных детей, умышленно истощали, заражали болезнями, здоровых людей держали вместе с больными. Кормили нас так, чтоб не все сразу умирали. Обессиленных людей посылали на работу, а тех, кто уставал или задыхался от непосильного труда, пристреливали…

Мы слушали этот рассказ затаив дыхание. Владимир Владимирович Залесский записывал кошмарную повесть польской женщины.

«Я не могла подняться и стоять на ногах. В бараке негде ступить. Люди валялись на полу, умирали, сходили с ума. Нам говорили, что скоро поведут в баню. Я сперва не знала, что это за «баня», но потом стало известноЗ: кто туда попадал, уже не возвращался — их умертвляли газом. День и ночь над лагерем дымили трубы печей, в которых сжигали трупы… Сколько там погибло!.. Я видела, как фашисты подвешивали людей за руки, связанные за спиной, к столбам, я видела трупы, много трупов — рвы с трупами, трупы у печей, у костров — везде смерть, смерть и смерть…»

Женщина закрыла трясущимися руками лицо и упала на пол. Находившаяся здесь Вера Лидванская оказала Кшесинской первую помощь.

…Покидая утром деревню, мы прошли мимо рва, на дне которого лежали расстрелянные гитлеровцами партизаны. Староста деревни, пани Кшесинская и несколько других местных жителей стояли у березы, на которой был повешен польский патриот антифашист Стефан Кшесинский.

Поляки, обнажив головы, кланялись советским воинам.

* * *

…Разве можно забыть морозное утро 28 января? Сорок три месяца мы шли сюда, чтобы навсегда покончить с фашизмом.

Вот она — гитлеровская Германия. С ходу форсировав полноводную, заболоченную Обру в районе города Тирштигель, мы вступили на землю Бранденбургской провинции.

Сквозь густые ветви хвойного леса виднелось широкое, необозримое поле. Впереди стройными рядами протянулись улочки деревни. На перекрестке дорог стоял указатель. Бойцы читали: «Kunersdorf». Еще свежи в их памяти беседы политработников о битве при Кунерсдорфе в Семилетнюю войну, о победе здесь русского оружия. Вновь, как и сто восемьдесят шесть лет назад, пришли сюда русские воины.

Рота Сахно пробиралась к деревне через заросли молодого леса. Перейдя гладкую ленту асфальтированного шоссе, бойцы снова вступили в лес. Здесь на их пути встал высокий забор, оплетенный колючей проволокой. По углам огороженной территории возвышались сторожевые вышки.

Разрезав ножницами проволоку, группа бойцов во главе с капитаном Кирданом оказалась у одного из бараков с железными решетками на окнах. Войдя в помещение, они увидели трехъярусные нары, кучи стреляных гильз. Между нарами нашли лежащего навзничь в грязных лохмотьях истощенного человека. Он был мертв. Кирдан обратил внимание на ремень с пятиконечной звездой на бляхе.

Сержант Константинов пристально разглядывал какую-то карандашную надпись на одной из досок нар.

— Товарищ капитан, — позвал он Кирдана, — смотрите, адреса советских людей.

Смахнув с досок пыль, Кирдан прочитал:

«Зубков Егор Сергеевич, уроженец Чкаловской области, Грайчуковского района, села Старо-Яшкино. Попал в плен в 1941 году. Находился здесь с 15 января 1943 по 17 февраля 1944 года». «Счетчиков Алексей Иванович из г. Баку. Находился здесь с 24 ноября 1943 года по 3 августа 1944 года».

Сомнений не было: здесь размещался лагерь для советских военнопленных. Что стало с людьми, какова их судьба? Ответ на эти вопросы дала еще одна надпись, найденная сержантом Константиновым. На стойке нар гвоздем было нацарапано: «Сзади барака лежат 352 наших товарища. Прощайте, друзья, отомстите за нас».

Бойцы сняли шапки. В безмолвной тишине слышалось лишь тяжелое дыхание.

Тем временем закипел бой за Кунерсдорф. С чердаков и подвалов домов хлестали струи раскаленного свинца. Ощетинилась и траншея, опоясывавшая деревню.

Разведчики полка — их было десять человек — во главе с капитаном Селезневым проникли на окраину Кунерсдорфа и захватили двухэтажный дом. Фашисты окружили смельчаков. Разведчики держались стойко, отстреливались до последнего патрона. Бой переместился на второй этаж. Гитлеровцы взломали дверь, за которой укрылись селезневцы. Тогда наши ребята бросились на них с ножами. Раздался взрыв. Это оставшиеся в живых разведчики подорвали себя гранатами. Погибли Михаил Корнеевич Селезнев и его боевые друзья члены ВЛКСМ сержанты Бабаджанов, Казимиров, Елисеев, Якунин, Красноперов, Ерунин и рядовой Глухов (фамилии двух разведчиков, к сожалению, не сохранились в моих записях). За их смерть противник заплатил дорого: около дома и внутри его мы потом насчитали до сорока трупов гитлеровцев.

Бой продолжался. Бойцы, встретив сопротивление противника, залегли. Комбат Бидненко, находясь на своем НП, сорвал с дуба прошлогодний лист, повертел его в руках, затем не спеша достал из кобуры «ТТ» и уверенной походкой направился к передовой цепи. Кругом свистели пули. Одна из них задела полу шинели. Бидненко понимал: в ходе боя наступил такой момент, когда только его личный пример может поднять подчиненных в атаку. Отстал ординарец, раненный в ногу, а комбат все шел и шел. Поравнявшись с окопавшимися бойцами, во всю силу легких запел:

Это есть наш последний

И решительный бой…

В едином порыве встали бойцы, подхватили слова гимна, зовущего к борьбе. И гитлеровцы дрогнули.

По пятам врага рванулись наши воины. Сулейманов первым вскочил в крайний дом Кунерсдорфа. На помощь ему поспешили товарищи. Вскоре сюда пробрался и Кирдан. Комбат Бидненко расположился на крыше часовни, откуда хорошо просматривались не только дома и улицы, но и окраины деревни.

К Бидненко прибежал с запиской связной командира полка. Прочитав записку, комбат вызвал капитана Кирдана, а находившемуся рядом ротному Савченко отдал распоряжение выделить взвод лейтенанта Леонтьева для выполнения задания командира полка.

Оказывается, в двух километрах северо-западнее деревни разведчики обнаружили полевой аэродром. Они доложили командиру полка, что на летном поле находится много самолетов, что гитлеровцы роют ямы и закладывают в них фугасы.

Взвод лейтенанта Леонтьева, в котором находился и капитан Кирдан, нашел в обороне аэродрома брешь и напал на техников и летчиков, занимавшихся подготовкой к уничтожению самолетов. После небольшой перестрелки гитлеровцы сдались. На аэродроме оказалось 25 исправных Ме-109 и один Фокке-Вульф-190. Выяснилось, что самолеты не могли взлететь: у гитлеровцев не было горючего.

* * *

Противник произвел перегруппировку своих сил. После ожесточенной артиллерийской подготовки в контратаку перешли эсэсовцы дивизии «Великая Германия».

Ураганным огнем встретили их воины нашего полка.

Метко стрелял из своего «максима» Дмитрий Сенько. Гитлеровцы попятились назад и залегли. Вновь начался артиллерийский и минометный обстрел. Осколком разорвавшейся мины Сенько был ранен в ногу, но отважный воин продолжал посылать в сторону врага одну за другой пулеметные очереди. Он хорошо помнил рассказ капитана Кирдана о том, как на этом месте почти двести лет назад русские войска, идя на Берлин, разбили прусскую армию. Он помнил и теплые слова Згоржельского при приеме его в партию: коммунист — это человек сильной воли, несгибаемого мужества. Он знал, что если уйдет отсюда, то гитлеровцы возвратятся в Кунерсдорф, и, чтобы снова занять этот населенный пункт, потребуются большие жертвы.

Стреляя, Сенько не заметил, как кончились патроны. Пулемет смолк. Гитлеровцы снова поднялись в атаку. Стиснув зубы, Дмитрий стал отбиваться гранатами. Бросив последнюю лимонку, он потерял сознание и упал на раскаленный ствол пулемета…

Противник все же проник в наше расположение. Но этот временный успех оказался для него роковым. К месту событий подоспели минометчики капитана Анищенко из соседнего 965-го стрелкового полка.

В этом бою отличились командир второй роты нашего полка Александр Смородников и его бойцы. Сашу я хорошо знал, восхищался его храбростью. За годы войны он имел одиннадцать ранений и всякий раз, подлечившись в госпитале, возвращался в родной полк. На его гимнастерке ордена и медали вместе со знаками ранения занимали чуть ли не половину груди. Вот и сейчас… Однако расскажу все по порядку. Дело было на железнодорожной станции Кунерсдорф, на которую наши бойцы ворвались, можно сказать, на плечах гитлеровцев. Из-за горящих вагонов послышался резкий выстрел и тут же показался «тигр». Смородников приказал сержанту Сулейманову укрыться за углом вокзала, а когда танк подойдет ближе, взорвать его противотанковой гранатой. Танк медленно продвигался к вокзалу. За ним шли гитлеровцы. Смородников ждал броска гранаты Сулейманова, чтобы атаковать фашистских солдат.

— Кидай! — крикнул командир роты сержанту. — Кидай…

Взрыв потряс воздух. «Тигра» словно подбросило. Он вздыбился, заскрежетал порванной гусеницей.

Старший лейтенант встал. Крикнул: «За мной!» Бойцы устремились в атаку. Достигнув рельсов, Александр упал, тяжело раненный.

Бой за Кунерсдорф закончился. Через день, разминируя строения, саперы сержанта Ивлева нашли истерзанный труп Дмитрия Сенько. Мы похоронили своего боевого товарища на окраине деревни. На свежем песчаном холме прикрепили лист железа, на котором золотистыми буквами отсвечивали слова:

«Боец! Проходя мимо, отдай честь герою Дмитрию Власовичу Сенько, уроженцу деревни Рог, Домановичекого района, Полесской области, погибшему в неравной схватке с врагом».

Политотдел дивизии издал листовку, посвященную подвигу отважного пулеметчика. В ней рассказывалось также о надругательстве фашистов над трупом героя. Листовка поступила в полк, и, читая ее, бойцы клялись отомстить врагу за своего боевого товарища.

И полк назвали Бранденбургским

Велик почет без геройства не бывает.

По воинам полку честь.

Честь полка — моя честь.

Старая слава новую любит.

Русские пословицы и поговорки.

Захватив небольшой плацдарм на западном берегу Одера, в районе города Лебус, полк в течение нескольких дней отбивал бесчисленные вражеские контратаки. Бои не прекращались ни днем ни ночью. Противник вел ожесточенный артиллерийский обстрел с фронта и особенно слева — с восточного берега реки. Зенитные орудия, установленные на плацдарме, отражали налеты «фокке-вульфов» и «мессершмиттов». Активно действовала и наша авиация.

Мы встретились здесь со сложной системой оборонительных сооружений противника: сплошными траншеями полного профиля, противотанковыми рвами, надолбами, минными полями, ячейками для «фаустников», дотами. Кроме того, гитлеровцы стянули сюда огромное количество артиллерии.

Немецкие офицеры, захваченные нами в плен, сообщили, что от высшего командования поступили строжайшие приказы: «Стоять! Ждать нового секретного оружия! За каждый шаг назад — расстрел!» Самые лучшие, отборные дивизии поставил Гитлер на защиту Берлина. Части эсэсовцев выдвигались на наиболее важные направления.

Бои на плацдармах вообще отличаются огромным упорством противостоящих сил. В этом мы убедились и на Лучессе, и на Западном Буге, и на Висле. На Одере, последнем большом водном рубеже перед Берлином, бои шли с особым ожесточением. Размер захваченной территории был очень мал, и наши боевые порядки нередко подвергались обстрелу прямой наводкой. В окопах сыро, местами вода доходила до колен. Но самой опасной была переправа через реку. Из-за непрерывного обстрела, а также частых налетов авиации затруднялась доставка боеприпасов и продовольствия.

Чтобы удержать переправы, от советских воинов требовалось огромное самообладание, выдержка, необычайное упорство и героизм. Уверенность в скорой победе придавала нам силу.

В один из трудных дней, отразив шестую контратаку гитлеровцев, комсомольцы четвертой роты собрались в траншее. Собрание было коротким. Выступавшие с гордостью говорили о стойкости, мужестве и героизме своих товарищей, давали клятву стоять насмерть, заявляли, что на восточный берег Одера пути нет. Один из пунктов принятого решения гласил:

«Просить командование, чтобы суп и махорку доставляли один раз в двое суток. На сухарях и воде проживем. Вместо продовольствия пусть больше патронов, гранат и снарядов дают. Собрание уверено, что в этом нас поддержат все комсомольцы батальона».

Это решение горячо одобрили воины полка. Тут и там слышались шутки, что в Берлине, мол, вознаградим себя обедами в лучших ресторанах; другие соглашались не есть досыта до возвращения в родные края.

Когда об этих настроениях стало известно командиру полка, Петр Викторович сказал:

— Чем больше воюю со своими подчиненными, тем больше раскрывается их чудесный характер. Молодцы, орлы!

Одновременно с боями по расширению плацдарма наша дивизия, как и все войска фронта, готовилась к наступлению, которому суждено было стать завершающим в Великой Отечественной войне, — к битве за Берлин.

На плацдарм каждую ночь прибывали все новые и новые воинские части — пехота, артиллерия, танки. К рассвету все это зарывалось в землю, маскировалось.

Как-то ночью на плацдарм переправился прожекторный полк.

— Это зачем? — любопытствовали бойцы.

— Для салюта, — в шутку отвечали девушки-прожектористки.

Все дала Родина для решающего удара. Многие из нас за всю войну не видели столько техники, сколько сосредоточилось на этом небольшом клочке немецкой земли.

— Теперь фашистам несдобровать, — говорили молодые бойцы.

— Так-то оно так, да не зазнавайтесь, — отвечали им бывалые воины. — Враг еще силен.

В эти дни, как и на протяжении всей войны, непрерывно поступали заявления о вступлении в партию. «Хочу идти в бой коммунистом» — этими словами заканчивалось почти каждое из них. Начальник политотдела дивизии подполковник Петров часто приезжал на передовую и вручал партийные билеты молодым коммунистам.

Штаб нашего полка размещался в подвале разрушенного дома. Офицеры, анализируя разведывательные данные, уточняли обстановку, в которой придется действовать батальонам. При составлении планов штурма оборонительных сооружений командный состав учитывал богатых! опыт, накопленный в минувших боях.

Члены комсомольского бюро полка инструктировали комсоргов рот, готовили красные флажки для водружения на рубежах, которые предстояло занять, заготовляли бланки боевых листков, давали поручения комсомольским активистам.

К нам на плацдарм прибыли помощник начальника политотдела 69-й армии по работе среди комсомольцев майор М. Г. Соболев и старший инструктор политотдела майор В. И. Комиссаров. С ними мне уже приходилось встречаться на семинарах комсоргов. Оба они с большим фронтовым опытом, энергичные, всегда поддерживали творческую инициативу комсомольских организаций.

— Слышали новость? — спросил у меня Михаил Георгиевич. И, не ожидая ответа, продолжал: — Большой группе офицеров, сержантов и рядовых за форсирование Вислы присвоено звание Героя Советского Союза. В числе награжденных есть и ваши товарищи.

М. Г. Соболев стал перечислять имена новых Героев: майор Бидненко Александр Иванович, рядовой Губанов Николай Герасимович — командир орудия, полковник Додогорский Петр Викторович, майор Кряжев Василий Ильич… Звание Героя Советского Союза присвоено также нашим соседям, с которыми не один год воюем вместе, рука об руку: командиру 814-го артполка подполковнику Котлярскому Борису Моисеевичу, командиру батареи 150-го отдельного истребительного противотанкового дивизиона капитану Кирееву Николаю Архиповичу…

Радостная весть облетела полк, все его подразделения, вызвав новый подъем морального духа бойцов и командиров.

Я не открою секрета, если скажу, что политработник испытывает внутреннюю потребность общения с людьми. Вот и майор Соболев, пока был в полку, использовал любую возможность, чтобы поговорить с бойцами и командирами. Он интересовался их выучкой, бытом, настроением, готовностью к новым наступательным действиям, рассказывал о боевом пути армии, ее традициях.

— За двадцать два дня наступления от Вислы до Одера наша славная шестьдесят девятая прошла с боями пятьсот семьдесят километров, — с гордостью сообщил майор.

— Выходит, каждый день в среднем по двадцать — тридцать километров отмахиваем, — тут же подсчитал Ющенко. — Это ведь здорово! Под Витебском шагами отсчитывали, а тут, поди же, километрами.

— А не скажете, товарищ майор, — обратился к Соболеву один из бойцов, — сколько за это время наша армия освободила польских деревень и городов?

— Две тысячи двести пятьдесят шесть, — сообщил Михаил Георгиевич. — Армия нанесла врагу большой урон. Только в плен захвачено свыше двадцати пяти тысяч солдат и офицеров.

— Вот это мы! — отозвался ефрейтор Владимир Свинцов.

Михаил Георгиевич посоветовал нам опросить бойцов, сержантов и офицеров двух-трех рот о том, какие невзгоды принесла в их дом война. Сделать это было не так трудно. Когда подвели итоги, то оказалось, что у 129 из 198 опрошенных воинов гитлеровцы убили или угнали в Германию самых близких людей — мать, отца, жену, детей или невесту. И как-то само собой получилось, что эти цифры стали предметом большого разговора в ротах.

Майор Соболев в одной из рот знакомился с работой комсорга Антонова. Нас окружили бойцы. Подошел и Алеша Жижин, как всегда со снайперской винтовкой, на ложе которой теперь было 180 зарубок — число уничтоженных гитлеровцев. Алеша, обращаясь к представителю политотдела армии, с волнением говорил:

— Это что же получается, товарищ майор? Выходит, на Руси нет ни одной семьи, которая бы не пострадала от фашистского нашествия. Да как же не уничтожать это зверье… Только бы наступления дождаться. Отомщу, за все отомщу!

Из блиндажа выскочил связист — он был без шапки, в распахнутой шинели — и что было духу крикнул:

— Командиру роты — телефонограмма из штаба!

Лицо связиста сияло радостью.

Командир роты, взяв из его рук бланк, внимательно прочитал, а затем доложил майору Соболеву:

— Командир корпуса генерал-лейтенант Григорьевский[12] поздравляет… — И, обращаясь к бойцам, произнес: — Слушайте, товарищи! За образцовое выполнение задания командования в боях с немецко-фашистскими захватчиками при вступлении в пределы Бранденбургской провинции и проявленную при этом доблесть и мужество приказом Верховного Главнокомандующего девятьсот шестьдесят первому стрелковому Краснознаменному полку присвоено наименование Бранденбургского.

В ответ раздалось дружное солдатское «ура!».

* * *

Перед началом битвы за Берлин в полк поступило обращение Военного совета фронта. В нем перед войсками ставилась задача перейти в наступление и водрузить над столицей гитлеровской Германии Знамя Победы. Надо было довести этот призыв до каждого бойца. Времени до наступления оставалось мало, но почти во всех ротах при чтении обращения Военного совета возникали митинги. Людям хотелось выступить, сказать о своих чувствах, решимости сражаться до полной победы. Бойцы в один голос заявляли: «Фашистский зверь будет добит в его берлоге!»

Многие комсомольцы перед атакой делали записи в комсомольских билетах. В билете они видели своего постоянного боевого спутника, согревающего сердце, зовущего в бой. «Иду в бой с полным сознанием задачи, поставленной партией. Если погибну, то знаю, что отдал жизнь за счастье народа», — написал в своем комсомольском билете снайпер Жижин.

В билете отважного ординарца командира первого батальона Василия Баркова появилась такая запись: «В Берлин хочу войти коммунистом. Заверяю, что буду достойным ВКП(б)».

…Было еще темно, когда в траншеях появились Петр Викторович Додогорский и Павел Иванович Соловьев. Позади них с высоко поднятым, развевающимся на ветру Знаменем полка шли старшина Купташкин и его ассистенты. Бойцы, находясь на огневых позициях, отдавали честь Знамени, овеянному славой и подвигами однополчан.

И вот наступил долгожданный час. Урчащие залпы «катюш» возвестили о начале артподготовки, гигантский огненный смерч обрушился на врага. Грохот усиливался. Скоро не слышно стало голоса соседа. Только по восторженным лицам можно было судить о настроении воинов. Когда артиллерийская обработка переднего края противника подходила к концу, Василий Ющенко написал несколько записок и передал их в роты.

«Товарищи! До атаки осталось несколько минут. Смотрите: по приказу командира я, Аниканов и Башкатов идем направляющими. Поднимаемся по сигналу первыми. Не отставайте от нас. Нужно преследовать противника по пятам. Боевые друзья! Чем больше уничтожим фашистов, тем ближе наша победа. Победа близка, мы ее скоро увидим. Будьте готовы!

Ющенко. 16.4.45 г.»

Артиллерия перенесла огонь в глубину вражеской обороны. Вспыхнули прожекторы, освещая нам путь, ослепляя неприятеля. Теперь стало ясно, о каком «салюте» говорили девушки-прожектористки.

Пехота и танки пошли в атаку. Появились первые пленные. Оглушенные, ослепленные, они не понимали толком, что произошло, и лишь бессмысленно повторяли одно и то же: «Майн готт! Майн готт!»

Отступающий враг цеплялся за каждый рубеж. Штыком, автоматным огнем, гранатами завоевывали наши воины почти каждый метр пути по вспаханной снарядами земле. Теперь можно было сказать: час возмездия наступил!

На щитах орудий, на снарядах, на ящиках с патронами — всюду появлялись лозунги, призывающие к решительному наступлению. Так делали не только мы. На пролетающих над нами самолетах бойцы читали: «Смелее, ребята! Мы с вами!», «Берлин уже видно!».

Ранним утром мы ворвались в один из населенных пунктов. Автоматчики, перебегая от дома к дому, «выкорчевывали» оставшихся гитлеровцев. В подвале большого каменного дома оказалось много стариков, женщин и детей. Прижимаясь друг к другу, они испуганно смотрели на советских солдат. Оснований для опасений у них было больше чем достаточно — у наших парней, в чьих сердцах клокотали ярость и жгучая ненависть к фашистам, пальцы лежали на спусковых крючках. Среди автоматчиков находились Федор Аниканов и с десяток других бойцов, у которых родственники были либо уничтожены, либо угнаны фашистами в рабство. Но в подвале не раздалось ни одного выстрела. Наши парни не пролили ни одной капли крови мирных немецких людей.

Как смогли, они объяснили, что немцы могут выйти на улицу, разойтись по своим квартирам. Постепенно испуг населения сменился любопытством, наконец изумлением. И было от чего! Фашистская пропаганда много лет дурманила немцам головы, изображая большевиков исчадием ада, а перед ними предстали гуманные, сдержанные советские солдаты.

…По бетонированной дороге идут на восток французы, итальянцы, болгары, югославы, русские, украинцы. Над каждой группой — национальные флаги или просто красный клочок материи. Вызволенные из неволи люди крепко пожимали руки советским воинам, целовали, многие плакали от радости. На всех языках и наречиях они славили победителей.

По обочинам медленно тянулись груженные домашним скарбом повозки местных жителей. На повозках — белые флаги. Шли в тыл и колонны пленных, конвоируемые двумя-тремя автоматчиками. Многие пленные немцы, еще недавно мечтавшие о покорении всего мира, стыдливо прятали глаза от взоров своих соотечественников.

Короткий привал. Софроныч раздавал солдатам пищу. Рядом с ним на фанерном листе, прибитом к дереву, красовался плакат, на котором было написано: «До Берлина — 20 километров». Бойцы переобувались, наскоро ели, курили.

Неподалеку остановился фургон с поломанным колесом. Старик немец сошел с этой колымаги и опустился на землю, обхватил руками седую голову. За его спину спряталась белокурая девочка.

Вокруг фургона собралась группа бойцов. Осматривая сломанное колесо, они перебрасывались репликами.

— Да, на таком транспорте далеко не уедешь.

— И поделом!

— Старик ведь. Поди, плачет.

— Жалостливый какой нашелся. Попался бы в их лапы твой отец…

К старику стали подходить женщины-немки. Капитан Чугунов (это звание он получил незадолго до наступления), о бращаясь к ним, спросил на немецком:

— Издалека?

Одна из них ответила:

— Сто километров отсюда.

— Почему убежали?

— Нам говорили, что русские всех расстреляют, сошлют в Сибирь.

Когда Чугунов перевел этот ответ, кто-то из бойцов крикнул:

— Нужны вы там!

— Война проиграна, все пошло прахом, — сокрушался старик. — Скажите, что теперь с нами будет?

Чугунов решительно заявил, что немцы должны честным трудом и содействием в полном искоренении фашизма восстановить доверие к своей нации.

— А насчет Сибири не беспокойтесь — путь туда для вас закрыт, — сказал капитан и, подумав, добавил: — Разве что на экскурсию когда-нибудь приедете.

Девочка большими круглыми глазами жадно глядела на бойца, достающего из вещмешка хлеб и сало.

— Что, есть хочешь? На, бери… Не понимаешь? — спросил он, протягивая ей кусок хлеба с салом.

Дрожащими руками она взяла еду. Разделила хлеб на три части. Одну отдала старику.

Осматривая повозку, Федор Аниканов заглянул за полог. Там сидело несколько женщин. Увидев его, они вскрикнули.

— Да не бойтесь, — ободряюще проговорил он. Женщины переглянулись.

— Тоже, наверное, есть хотят, — проговорил Чугунов. — А ну-ка, Софроныч, дай им русских щей — пусть попробуют!

— Вроде бы не за что, — ворчал повар, но все же наполнил несколько котелков.

Женщины осмелели. Достав из чемоданов ложки, маленькие салфетки, они слезли с фургона. Осторожно начали есть. Опустошив котелки, они вспомнили, что в фургоне осталась больная. Ей помогли спуститься на землю. Тяжело дыша, женщина села на траву.

Конечно, каждая из этих женщин провожала воевать против нашего народа кого-нибудь из своих близких — мужа, брата, сына. Знают ли они, какое несчастье причинили гитлеровцы советским людям, знают ли, как зверствовали фашисты на нашей земле? Многое, очень многое могли бы сказать этим женщинам наши воины. Но нужно ли это говорить? Поймут ли их слова перепуганные женщины?.. Аниканов поправил на груди автомат и отошел в сторону. Отошли и другие бойцы.

…Юго-восточнее Берлина в крепких тисках оказалась большая группировка немецко-фашистских войск. Вот уже несколько суток части нашей армии вели бои по ее уничтожению. Враг дрался упорно, хотя в его рядах едва ли кто-нибудь строил иллюзии относительно исхода войны.

Взятый в плен немецкий солдат Беренбад показал, что воля к сопротивлению у основной массы солдат сломлена, только эсэсовцы, угрожая расстрелом, заставляют удерживать занимаемые рубежи. В найденном дневнике немецкого лейтенанта мы прочитали: «Даже офицеры уже открыто говорят, что лишь чудо может спасти нас от катастрофы. Но разве катастрофа не является уже фактом?» В эти дни нашими разведчиками был перехвачен приказ командиру отдельной немецкой бригады штурмовых орудий. Он гласил: «Если пехота будет отступать, стреляйте по ней осколочными снарядами».

Деморализованный и потерявший всякую надежду вырваться из котла, противник к полудню 29 апреля начал группами сдаваться в плен. Сжимая кольцо окружения, наша дивизия вышла на рубеж Гросс Мюле — Херисдорф, тем самым закончив совместно с другими частями разгром крупной группировки врага. 30 апреля дивизией было взято 106 орудий разных калибров, более полутора тысяч винтовок и автоматов, около десяти тысяч снарядов и мин, свыше тысячи автомашин с военным имуществом, пленено около двух тысяч солдат и офицеров.

Советские войска, сметая на своем пути оборонительные сооружения врага, все туже затягивали петлю вокруг Берлина. Теперь уже все видели — близок конец войны, близка долгожданная победа. Это удесятеряло силы воинов. Все дрались с противником, как никогда, отважно и самозабвенно.

* * *

Наш полк оказался в той группировке войск, которая неудержимо рвалась к берегам Эльбы, сокрушая последние рубежи сопротивления фашистов в их собственной стране. Все понимали: надо спешить, надо быстрее выйти на Эльбу.

В один из этих последних дней войны решался вопрос о представлении к награждению грамотой ЦК ВЛКСМ батальонной комсомольской организации. Замполит и комсорг сказали: «Решай сам вместе с активом».

Нетрудное, кажется, дело, но, чтобы остановить выбор на той или иной организации, пришлось перебрать в памяти массу событий, многие героические подвиги комсомольцев полка.

Первое впечатление было такое, что высокой награды Центрального Комитета комсомола достойны организации всех подразделений: все они справились с воспитанием молодежи в духе безграничной преданности нашей Родине, Коммунистической партии, в духе жгучей ненависти к врагу, посмевшему посягнуть на честь, свободу и независимость нашего Отечества; комсомольцы всех батальонов проявили прекрасные боевые качества — отвагу и мужество; героизм был нормой их поведения в бою.

Но какой организации, кому из комсоргов отдать предпочтение?

Созывать заседание бюро было некогда. Второй и третий батальоны вели бои, и отрывать комсоргов не хотелось. Вопрос о представлении организации к награде пришлось решать в рабочем порядке.

С Василием Титковым мы встретились на марше. Он заявил, что служит в полку недавно, с работой комсомольских организаций других подразделений не знаком и поэтому присоединится к мнению большинства. Армаиса Каграманова я нашел в воронке от снаряда километрах в десяти от Эльбы. Подумав, он сказал:

— Надо представить к награде организацию второго батальона. Конечно, и в первом и в нашем батальоне было немало хороших дел, не я считаю, что Толя Горецкий и воевал, и организацией руководил лучше, чем я или Ющенко. В общем, я — за второй батальон.

Более обстоятельный разговор на эту тему мог произойти с Василием Ющенко: батальон, совершив марш, находился во втором эшелоне. Он тоже считал, что к награде грамотой ЦК комсомола надо представить организацию второго батальона, и мы уже начали было набрасывать текст реляции.

Вдруг мы увидели довольно странную картину: к месту, где расположился батальон, неудержимо мчалась бричка, запряженная парой резвых гнедых лошадей. Кучером и пассажиром в ней был Петр Кузьмич Згоржельский. Еще не остановив лошадей, он радостно закричал:

— Товарищи! Победа!

У меня не хватит слов, чтобы описать все, что произошло в следующее мгновение. Люди вскочили на ноги. Обнимались, целовались, плакали, кричали «ура». Кругом трещали автоматные очереди. В небо взвились ракеты. Сколько времени продолжалось ликование — десять минут или час, не берусь утверждать. Могу лишь смело сказать, что никто из нас никогда не был так счастлив, как в эти первые минуты празднования великой, всемирно-исторической победы над злобным и сильным врагом, имя которому — германский фашизм.

А через несколько дней пришла еще одна радостная весть: за прорыв обороны на Одере полк награжден орденом Суворова II степени.

И вот Краснознаменный ордена Суворова Бранденбургский полк выстроился на пологом берегу Эльбы. Впереди — старшина Купташкин и ассистенты знаменосца с развевающимся Знаменем.

Я смотрел на однополчан и думал: сколько сотен километров отшагали они под огнем врага, сколько пришлось перенести им невзгод, сколько раз каждый из них смотрел смерти в глаза. Это они, мои однополчане, вместе с миллионами мужественных советских людей выстояли, вынесли все тяготы и лишения войны. Это они, воплотив в себе лучшие качества советского народа, размахнулись с такой богатырской силой, что враг едва унес ноги с нашей территории. Это они, преследуя его, пришли сюда, в центр Европы.

Да, мое поколение пережило суровую и героическую пору Великой Отечественной войны. Это время занимает во всемирной истории всего четыре года, но оно вобрало в себя столько усилий, ярости, столько человеческих судеб, встреч, разлук, слез, радости побед, что пережитого вполне хватило бы на столетия для народов всего мира.

Юность моих сверстников мечена пулями, серебром кудрей, преждевременными морщинами. Простые, скромные советские парни в возрасте 18–25 лет, составлявшие основную массу рот, батальонов и полков, вместе с отцами и старшими братьями поразили мир непревзойденными моральными и боевыми качествами. Они не только защитили социалистическое Отечество, но и избавили народы мира от угрозы фашистского порабощения. Благодарное человечество будет вечно помнить об их подвиге, слагать о них легенды.

Через тридцать лет

Нам дороги эти

Позабыть нельзя.

Л. Ошанин

Много лет прошло с тех пор, как отгремели залпы войны. После победы над гитлеровской Германией судьба разбросала однополчан по необъятным просторам Родины. Некоторые из них продолжают служить в рядах армии, другие — демобилизовались и трудятся в народном хозяйстве.

Расставаясь с парторгом Петром Кузьмичем Згоржельским на берегу Эльбы, мы условились писать друг другу. Он служил в Группе советских войск в Германии, меня же перевели на Краснознаменный Балтийский флот. В 1947 году Згоржельский после окончания курсов при Военно-политической академии имени В. И. Ленина тоже был назначен на Балтику, где и работал в береговых частях. В 1959 году он уволился в запас с должности начальника политотдела соединения.

— Может быть, теперь отдохнешь немного? — спросил я у него.

— Отдыхать? Нет, надо жить! — ответил он.

А жить — значит трудиться. И фронтовик-политработник пошел на одну из строек. Был мастером, заведовал мастерской, работал старшим инспектором по кадрам на той же стройке. Коммунисты оказали ему высокое доверие, избрав в состав партийного бюро.

— Тяжело приходится? — спросил как-то я.

— Как ни тяжело, а стройка будет завершена досрочно.

И я вспомнил Лучессу, слова, произнесенные им тогда в беседе с бойцами после боя: «Как ни тяжело, а победа будет наша».

Стройка, все силы которой отдавал однополчанин, действительно была завершена раньше срока. Теперь Петр Кузьмич живет в подмосковном городе Электросталь, возглавляет Дом культуры.

Наши встречи стали все чаще и чаще. Мы подолгу беседовали, вспоминали годы войны, товарищей по оружию, перечитывали сохранившиеся у нас экземпляры дивизионной газеты, скупые записи в блокнотах, рассматривали фронтовые фотографии.

Эти встречи в значительной мере способствовали созданию настоящих записок.

В ходе работы над книгой удалось установить связь со многими другими сослуживцами. Откликнулся из города Клин Московской области мой добрый учитель и наставник, бывший парторг полка Владимир Григорьевич Елин. Он помог восстановить важные детали событий, предшествовавших наступлению под Ярцевом. После войны он много учился и, как подобает фронтовику, проявил настойчивость и упорство в работе. О том свидетельствуют четыре медали Выставки достижений народного хозяйства, которыми Владимир Григорьевич награжден за труды в области техники.

Из Одессы пришла весточка от командира нашей дивизии Героя Советского Союза генерал-майора Василия Павловича Шульги. После войны он командовал стрелковым корпусом, затем работал в штабе одного из военных округов. Сейчас находится в отставке. И, как всегда, общается с людьми, активно участвует в военно-патриотическом воспитании молодежи.

Радуют письма Петра Викторовича Додогорского. Для нас, однополчан, жизнь этого умного, мужественного, глубоко партийного человека всегда была и остается примером служения Родине. Самообладание и выдержка, умение принять в тяжелые минуты боя правильное решение, высокая требовательность к подчиненным и отеческая забота о них — все это ярко проявлялось в его действиях на фронте.

В 1956 году по состоянию здоровья П. В. Додогорский ушел в отставку. Но отставка для него — не покой. Он продолжает оставаться солдатом армии, активистом-общественником. Уже много лет подряд избирается депутатом Выборгского городского Совета, часто выступает перед трудящимися, охотно выезжает в воинские части, где рассказывает молодым воинам о подвигах однополчан, их самоотверженности в годы войны, любви и преданности партии и народу.

— На общественную деятельность у Петра Викторовича уходит двадцать — двадцать пять дней в месяц, то есть столько же, сколько проводит рабочий на производстве, — рассказывает о нем подполковник запаса А. П. Отделенный. — Глядя на него, не усидишь на месте.

Интересно сложилась послевоенная жизнь майора В. И. Кряжева. Уволившись в запас в марте 1947 года, он вернулся в родное село Кировской области и стал директором школы. Потом его выдвинули заведующим районным отделом народного образования, председателем райисполкома. Много лет Кряжев работал первым секретарем Проснинского и Советского райкомов партии, дважды избирался депутатом Верховного Совета РСФСР.

Сельское хозяйство нуждалось в опытных кадрах. И Василий Ильич решил пойти в один из отстающих колхозов. По рекомендации обкома партии члены объединенного колхоза «Родина» Слободского района единогласно избрали его председателем. Хозяйство артели большое, многоотраслевое, земельные угодья составляют свыше 23 тысяч гектаров.

«Хорошие у нас в колхозе люди, — писал Василий Ильич. — А какая горячая молодежь. Каждый юноша и девушка по трудолюбию и упорству напоминает бойцов батальона, с которым я дошел до Эльбы. В ответ на заботу партии и правительства о дальнейшем подъеме сельского хозяйства колхозники прилагают все силы к тому, чтобы дать стране больше хлеба, мяса, молока. Колхоз стал моей передовой позицией борьбы за коммунизм».

Незаметно пролетели годы. И вот уже наступил пенсионный возраст для Кряжева. Но не такая натура у героя-фронтовика, чтобы усидеть дома. По-прежнему он с молодежью, помогает юношам приобретать качества строителя и защитника коммунизма. В одну из наших встреч в 1974 году Василий Ильич сказал, что он снова вернулся к профессии своей юности и работает директором вечерней школы рабочей молодежи.

В Кировской области живет и Виктор Иванович Носухин, в прошлом помощник начальника штаба полка. Теперь он корреспондент-организатор местного радиовещания. Жители Советского района с интересом слушают местные передачи. Виктор Иванович сумел создать вокруг себя актив, именуемый общественной редакцией.

Вернулся в родное село и Василий Гречишников, известный в полку наводчик и комсорг батареи. Его здоровье было далеко не блестящим: время от времени давали о себе знать семь осколков, оставшихся с войны. Но разве можно не работать?! На семейном совете Василий предложил как-то братьям создать комбайный экипаж. «Правление колхоза, — пишет мне Гречишников, — пошло навстречу, и мы создали «экипаж машины трудовой». Потом я закончил художественное педагогическое училище и работаю преподавателем черчения и рисования в средней школе».

Однажды пригласил его к себе директор школы.

— Вот что, Василий Иванович, прошел ты всю войну, награды имеешь, ранен не раз. Не выступишь ли перед молодежью с воспоминаниями?

Василий согласился. В назначенный день и час во вновь отстроенном колхозном клубе яблоку негде было упасть: пришли и молодые и пожилые колхозники. Гречишников рассказал о боевом пути полка, об однополчанах, о том, как они освобождали от врага советскую землю, как сражались на территории Польши и участвовали в окончательном разгроме германского фашизма в центре Европы. Встреча прошла живо и интересно. С тех пор фронтовик стал пропагандистом героического прошлого нашей Родины.

Пришло письмо и от бывшего комсорга четвертой стрелковой роты Василия Антонова. Он трудится в колхозе «Хлебороб» Чувашской АССР. «Хотя мы уже пожилые, но душою всегда с комсомолом, — писал он. — Коммунисты вновь избрали меня секретарем. Дела в колхозе идут хорошо. Взятые соцобязательства выполнили. Зерна государству продали на 208 процентов, больше чем планировали».

Тепло вспоминает Антонов о боевых друзьях-однополчанах. Не могу, в частности, не привести выдержку из его письма. «Помнишь ли Алешу Жижина, нашего снайпера? — спрашивает он. И сообщает о его трагической судьбе: — Умер Алеша на моих руках. Случилось это вскоре после окончания войны, неподалеку от Берлина.

Жижин был смертельно ранен бандитской пулей. У него не было родных, и он в последние минуты жизни просил меня передать однополчанам, чтобы они не забывали и при случае помянули его добрым словом».

Алеша Жижин всегда будет жить в наших сердцах.

Дал о себе знать бывший комсорг первого батальона Мурат Экажев. На фронте мы не догадались обменяться адресами, но я запомнил, что он из Ташкента и жил, кажется, на улице Ш. Руставели. Посылая ему письмо, написал на конверте не совсем обычный адрес: «Ташкент, ул. Ш. Руставели. Экажеву Мурату Богаутдиновичу», а ниже сделал приписку: «Дорогие товарищи работники почты! Убедительно прошу разыскать адресата и вручить ему это письмо от товарища по фронту».

Прошли долгих два месяца. И вот однажды пришел окаймленный красными и голубыми ромбами конверт. Почерк Мурата узнал сразу. Нашелся все-таки друг. Работники почты доставили Мурату мое письмо на улицу Домбрабад, где он получил новую квартиру. А долго Мурат не отвечал потому, что находился в геолого-разведочной экспедиции. Жизнь его проходит, как и на фронте, в походах. В поисках полезных ископаемых он исходил вдоль и поперек песчаные пустыни Кзылкумы, Каракумы, вел исследования в Кара-Калпакии. В 1969 году Экажева назначили начальником передвижной механизированной колонны промышленного и гражданского строительства треста Сырдарьярисстрой.

Но где же знаменосец полка старшина Иван Иванович Купташкин? В архиве Министерства обороны удалось установить его довоенное местожительство: Чувашская АССР, Шемуршинский район, деревня Карабай-Шемурша. На письмо он ответил быстро. Как и многие другие однополчане, старшина запаса трудится в сельском хозяйстве.

Десятилетия мы ничего не знали о судьбе старшего лейтенанта Василия Хрисанфовича Косянчука, командира первой роты. Многие считали, что он умер по пути в госпиталь от тяжелого ранения, полученного в бою под Ярцево в августе 1943 года. И вдруг выяснилось: наш боевой друг жив.

Мы встретились с ним в старинном доме на Зубовском бульваре Москвы.

— Не узнаешь? — спросил его Згоржельский. И, чуть помедлив, сказал: — Принимай ветеранов девятьсот шестьдесят первого полка.

Пришла Надежда Федоровна, жена Василия. Мы познакомились, и вскоре комната наполнилась дыханием фронтовых лет.

…Первое время, находясь в госпитале, Василий не слышал и плохо видел. От старшины роты, тоже раненного, узнал, что рота отбила атаку фашистов. Жизнью своей он обязан медсестре Лиле Справчиковой: это она вытащила его на плащ-палатке из пекла боя. Сама была ранена, но командира не оставила.

Старшему лейтенанту сделали четыре сложные операции. Хотя и медленно, но дело шло на поправку. Выписавшись из госпиталя, Косянчук уже представлял волнующую встречу с однополчанами, как вдруг открылись незажившие раны. Снова госпиталь, а затем медкомиссия вынесла решение: «Ограниченно годен второй степени».

Косянчук не расставался с мыслью вернуться в боевой строй. «Только на фронт, до конца быть участником великой битвы, ощутить радость победы в рядах родной армии», — рассуждал он. И офицер добился своего. Кадровые органы направили его в одну из частей, участвовавшую в освобождении Венгрии, Австрии и Чехословакии. Василий еще раз был ранен. А через год все-таки пришлось уйти в отставку.

Попробовал работать — не получилось: ноги опухали. Девять лет лечения ничего не дали. Однажды главный хирург больницы, заглянув в палату, сказал: «Крепитесь, молодой человек. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Надо ампутировать ногу. Иного выхода нет». А через год Косянчук лишился и второй ноги.

Но как жить дальше? Ничего не давать людям, а только брать от них — об этом Василий не мог и подумать. Правда, все эти годы он не чувствовал себя одиноким. Его окружали вниманием местные органы власти. Ему писали письма друзья. О нем помнили старожилы Холм-Жирковского: Василий Косянчук водрузил красный флаг над зданием райисполкома в час освобождения города от немецких захватчиков. «Трудящиеся Холм-Жирковского, — говорилось в телеграмме райисполкома, — поздравляют вас с Днем Победы, желают здоровья, счастья, долгих лет жизни». Стрелковая рота Косянчука 3 марта 1943 года овладела станцией Ржев-II. «Приезжайте посмотрите, каким красивым стал наш город», — приглашали Василия Хрисанфовича работники отделения железной дороги.

И, наконец, Надя. Он познакомился с ней, когда лежал в Центральном научно-исследовательском институте протезирования. Любовь пришла незаметно. Настоящим бальзамом для его ран были слова: «Крепись, любимый. Нужно жить, как жил до сих пор: с пользой для людей. А я помогу». Надя стала его женой, заботливой, нежной, настоящим другом. Она вселяла в него бодрость и уверенность.

Быть полезным людям! Но как это сделать теперь? Что он умел? За плечами два курса техникума, и только. Василий твердо решил: работать и учиться. Так он стал почтальоном 21-го отделения связи столицы. Приходилось трудно. Но фронтовик приспособил для подвоза почты свою мотоколяску. После работы до глубокой ночи засиживался над учебниками. Закончил 10 классов школы рабочей молодежи, а затем — заочный техникум связи. И снова распрямились плечи, появилась прежняя уверенность в своих силах. Он стал инженером контрольно-справочного пункта Московского почтамта.

…Сбылась и давнишняя мечта Василия побывать на Волге. Путешествие обещало подарить и еще одну радость — встречу с Лилей Петровной Справчиковой. Зная, что Лиля — уроженка города Куйбышева, он написал в местную газету письмо с просьбой установить ее адрес. Ему помогли.

Теплоход подходил к пристани. Василий сразу узнал Лилю. Она стояла в нарядном платье, в окружении дочерей и приветливо махала рукой. Ветер колыхал заметно поседевшие волосы. Косянчук сошел на берег, и они обнялись, как старые добрые друзья. Во взглядах дочерей Лили смешалось удивление и любопытство. Им не верилось, что боевой товарищ мамы, тот бесстрашный, несгибаемый командир роты, о котором она так часто рассказывала, может плакать. А Василий не скрывал слез. Они были красноречивее любых красивых слов. В них выражалась безграничная благодарность и признательность за спасение жизни товарищей, за свою жизнь.

На обгоревшем листе записной книжки я обнаружил наспех сделанную пометку: «Казахстан, Черноводск», а чуть ниже — «С. Г-ко. Ермаки. Комс. билет №…51236». Первые две цифры оказались выжженными. Дело в том, что записная книжка находилась в полевой сумке, которая была пробита трассирующими пулями еще на пулавском плацдарме. Записи тех лет все же сохранились. Они воскресили в памяти бой под деревней Ермаки, подвиг Степана Головко.

Живы ли его родители, знают ли о подвиге Степана односельчане? Я послал письмо в Черноводск. Спустя некоторое время в газете «За социалистическое хлопководство» появилась корреспонденция В. Зайцева. В ней говорилось:

«Среди садов и виноградников раскинулось село Черноводск. На одной из улиц его стоит белый домик, под окнами которого каждый год расцветают розы, спеют красные вишни, а в саду зреет виноград и пахучие яблоки. Есть в этом саду одна раскидистая яблоня, которая была посажена четверть века назад подростком Степой. Часто можно видеть здесь пожилую женщину. Она подолгу стоит у дерева. Это Федосья Ксенофонтовна Головко — мать Степы. В годы, когда на нашу страну напал коварный враг, мать проводила на фронт своего любимого сына. Он часто писал матери, и почти в каждом письме была такая фраза: «Знай, мама, что твой сын не уронит чести советского солдата».

Однажды Федосья Ксенофонтовна получила письмо от незнакомого ей человека, в котором сообщалось об обстоятельствах героической гибели ее сына…»

Я получил письмо от брата Степана — Ивана Владимировича Головко. От имени матери он просил выслать документы, подтверждающие, что Степан был награжден орденами Ленина и Отечественной войны II степени, а также медалью «За отвагу». В Главном управлении кадров Министерства обороны мне выдали такой документ, и вместе с вырезками из фронтовых газет о подвиге Степана я направил его начальнику политотдела военкомата Казахской ССР. Через некоторое время Федосье Ксенофонтовне был передан на хранение орден Отечественной войны II степени, которым был награжден Степан. Мать была тронута до слез. Старая колхозница горячо благодарила за внимание к памяти сына и просила передать советским воинам материнский наказ: всегда быть готовыми к защите Родины, служить Отчизне так, как служил ее сын.

В Черноводске Степану Головко воздвигнут памятник. Его именем названа улица. А трудящиеся Краснинского района Смоленской области в центре Белеевского отделения совхоза «Лонница», что на 440-м километре автомагистрали Москва — Минск, соорудили мемориал в честь подвига Героя. На мраморной плите надпись: «Степан Владимирович Головко. 1923–1943. В боях за деревню Ермаки совершил бессмертный подвиг, закрыв своим телом амбразуру вражеского дзота».

На открытие мемориала приехали Анна Владимировна Головко — сестра героя, Вера Петровна Головко — жена его брата, Елена Емельяновна Волченко — работница завода и следопыты школы имени Серго Орджоникидзе, где учился Степан. Возглавила делегацию завуч школы — первая учительница героя Вера Харитоновна Багметова. Казахстанцы подарили краснинцам макет памятника Степану Головко, установленного на его родине, куст южноказахстанского хлопка, схематичную карту, показывающую, в какие города идет продукция из Черноводска. Члены делегации как дорогую реликвию увезли к себе в Казахстан горсть земли с могилы солдата, а также 25 смоленских елочек, образцы льна, выращенного на Смоленщине.

* * *

Высоковск Московской области… Здесь, в десяти километрах от Клина, начинала боевой путь наша 274-я стрелковая дивизия. В один из весенних дней сюда съехались ее ветераны, участники Великой Отечественной. Петр Викторович Додогорский из Выборга, Василий Ильич Кряжев и Виктор Иванович Носухин из Кировской области, Илья Иванович Лужнов из Новосибирска, Таисия Александровна Левадняя из Приморского края, Петр Лаврентьевич Николайчук из Заполярья, Владимир Васильевич Пащенко из Армавира, Мурат Богаутдинович Экажев из Ташкента, Виктор Иванович Антонов из Чувашии, Александр Петрович Шибаршин из Павлово-на-Оке… Более шестидесяти человек. И опять, как в далекую военную юность, чеканным шагом прошли ветераны по улицам Высоковска, любуясь его новыми постройками.

В школе состоялась встреча представителей двух поколений. Школьники восхищенно рассматривали ордена и медали на груди ветеранов. Много наград — значит много дорог. Ребята это знают. Более сведущие подсказывали девочкам названия орденов. Вся Европа здесь, на этих орденах.

А потом мы переехали в Ржев.

У монумента павшим, что высится на волжском берегу, людское море. Сюда, где под красными, словно кровь, гранитными плитами лежат девяносто две тысячи героев, пришли живые: однополчане, горожане, триста матерей, приехавших в тот день в город, чтобы коснуться губами холодного камня.

Синеглазый, русоволосый мальчишка положил к подножию монумента букет цветов. Затем поднялся на постамент. И так, чтобы слышали все, торжественно-траурно прозвучал его звонкий голос:

— «Помните! Не плачьте! В горле сдержите стоны, горькие стоны. Памяти павших будьте достойны!»

На постамент поднялись ветераны. Они медленно несли гирлянду, перевитую лентой, на которой золотом выделялись слова: «Нашим товарищам по боям от ветеранов 274-й стрелковой дивизии».

Зазвучала песня о Ржеве. Ее начал сводный хор учеников. И все, кто был в тот день у монумента, подхватили ее. Пели ветераны, юноши, девушки. Затем, обращаясь к молодежи, полковник Николайчук сказал:

— Мои ровесники, отдавшие жизнь за ваше счастье, были такими же молодыми. Они, как и вы, тоже хотели жить. Они любили своих матерей, своих подруг. Они так же, как и вы, любовались достопримечательностями города, встречали рассвет с любимыми на набережных Волги. Вы допоете их песни. Вы достроите за них город. Живите и не забывайте их. Вечная слава героям!

— Слава! Слава! Слава! — скандируют люди.

…Мы снова в пути. От Ржева до Холм-Жиркойского автобус шел шесть часов, а в сорок третьем нам потребовалось двенадцать дней. В Холм-Жирковском, как и в Ржеве, радуют приметы времени. Выросли новые здания кинотеатра, универмага, музыкальной школы, современные жилые дома.

Ветераны дивизии и в городе, и в окрестных селах возложили венки на могилах, почтили память Героев, вместе с которыми пройдены длинные фронтовые версты.

На юго-западе от Холма, за еловыми мшистыми лесами, за некогда быстрой речкой Бараненкой, простираются торфяные болота. Здесь, на зыбких равнинах, нам пришлось почти полгода ожесточенно сражаться с врагом, пробиваясь к Ярцеву. И вот 9 мая 1972 года город текстильщиков — чистый, зеленый, звонкий — встретил ветеранов ярцевской дивизии. Нас восторженно принимали рабочие хлопчатобумажного комбината, изо дня в день создающие поэмы из ситца, горячо приветствовали на льнозаводе, где из «голубоглазого красавца», как называют смоляне лен, делают узорчатые скатерти, покрывала, занавеси. Мы побывали на фабрике пианино, литейно-механическом заводе, в совхозе «Капыревщинский», во всех школах города.

Год от года крепнут связи ветеранов с трудящимися, с красными следопытами тех сел и городов, по которым в годы войны проходил боевой путь полка и дивизии. С нашей помощью созданы комнаты и музеи боевой славы в сорока средних школах Калининской, Смоленской и Волынской областей. Фронтовики проводят в школах уроки мужества, рассказывают о героях и подвигах, помогают партийным и комсомольским организациям в военно-патриотическом воспитании молодежи.

* * *

Где бы сейчас ни находились однополчане, каждый из нас нет-нет да и вспомнит огненные годы войны, фронтовых друзей, свой родной прославленный полк. И, конечно же, все мы готовы с оружием в руках защитить Родину, великие завоевания социализма. Думаю, что наши мысли на этот счет очень хорошо выражают слова Петра Викторовича Додогорского, содержащиеся в одном из его писем: «Если потребуется, мы вновь соберемся всем полком».

Примечания

1

В связи с упразднением института заместителей командиров рот по политчасти, а также в целях повышения роли партийных и комсомольских организаций в воспитании личного состава Центральный Комитет партии в мае 1943 года изменил их структуру. Раньше первичные партийные и комсомольские организации были в полках, теперь они были созданы в батальонах.

2

«Правда», 6 февраля 1943 года.

3

Архив МО СССР, ф. 961сп, оп. 80461, л. 4–5; ф. 274 сд, оп. 70080, л. 19–20.

4

Архив МО СССР, ф. 274сд, оп. 400027, д. 2, л. 21–22.

5

Архив МО СССР, ф. 274сд, оп. 52053, д. 6, л. 132–184.

6

Архив МО СССР, ф. 961сп, оп. 80461с., д. 11, л. 63.

7

Архив МО СССР, ф. 274сд, оп. 693600, д. 2, л. 14.

8

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 38, стр. 240.

9

Повят (польск.) — уезд, район.

10

Архив МО СССР, ф. 418, оп. 10753, д. 1461, лл. 6–11.

11

Солтыс (польск.) — староста.

12

Генерал-лейтенант И. Ф. Григорьевский — командир 61-го радомского стрелкового корпуса.

Content

Михаил Шмелев
Фронтовая юность

Снова на передовой

Школа жизни

Наука побеждать

На подступах к Ярцеву

По старой Смоленской дороге

Бросок за Лучессу

Вся Россия с нами

С думой о Родине

Вот она, граница

«Перешагнем и Вислу!»

С автоматом и книгой

На дальних подступах к Берлину

И полк назвали Бранденбургским

Через тридцать лет

Примечания